Левицкая Марина

Краткая история тракторов по-украински

Марина Левицкая

Краткая история тракторов по-украински

Дэйву и Соне

Оригинал: Marina LEWYCKA, “A Short History of Tractors in Ukrainian”,

Перевод: Валерий Нугатов

Аннотация

Горькая и смешная история, которую рассказывает Марина Левицкая, — не просто семейная сага украинских иммигрантов в Англии. Это история Украины и всей Европы, переживших кошмары XX века, история человека и человечества. И конечно же — краткая история тракторов. По-украински. Книга, о которой не только говорят, но и спорят. «Через два года после смерти моей мамы отец влюбился в шикарную украинскую блондинку-разведенку. Ему было восемьдесят четыре, ей — тридцать шесть. Она взорвала нашу жизнь, словно пушистая розовая граната, взболтав мутную воду, вытолкнув на поверхность осевшие на дно воспоминания и наподдав под зад нашим семейным призракам. …Мне казалось, эта история превращается в грубый фарс, но теперь я видела, что она перерастает в дешевую трагедию».

Марина Левицкая

Сначала Марина Левицкая собиралась писать книгу о маме. Но получилась «Краткая история тракторов по-украински» — магический роман, взявший штурмом вершины книжных хит-парадов Европы и Америки, книга, заставляющая одних яростно негодовать, других — хохотать в голос, третьих — стыдливо ежиться. На литературной карте мира после «Оранжевой Украины» появилась новая страна — Украина в эмиграции.

Этот роман о тракторах и семейных тайнах сейчас модно сравнивать с «Полной иллюминацией» Джонатана Сафрана Фоэра и «Невыносимой легкостью бытия» Милана Кундеры. Но для Марины Левицкой, автора нескольких неопубликованных романов и шести практических пособий по уходу за стариками, «Краткая история» — еще и очень личная книга. Как и ее героиня, Марина родилась в самом конце Второй мировой войны в лагере для перемещенных лиц, у нее тоже есть дочь, и она преподает в университете; как и герой романа, ее отец писал свою историю тракторов. Но роман — далеко не автобиография. Он рассказывает не только о «скелетах в шкафах», но и о реальных проблемах иммиграции в мульти-культурном мире, не только смеется над пороками, но и заставляет думать о том, как нам остаться людьми в довольно бесчеловечном мире. Впрочем, решение множества загадок этой книги лучше оставить на долю читателя.

Только вот еще что… Героев книги и их поступки не стоит понимать однозначно. «Краткая история тракторов», конечно, провоцирует экстремальные реакции, — но их всегда провоцировала любая сатира, любые насмешки над косностью и стереотипами, в том числе — стереотипами эпохи «политкорректности». В намерения автора не входило кого-либо оскорблять — Марине Левицкой лишь хотелось сохранить и донести до читателя правду самой жизни. И, признаемся себе, ей это удалось. Читатели всего мира, вне зависимости от национальности, — те, кто почестнее и поумнее, — с легким содроганием узнают в героях книги себя. Им хватает мужества над собой смеяться.

Не стоило бы и судить персонажей этого загадочного романа — ни на кого из них не снисходит мистическое просветление, никто к концу книги не становится «лучше». Только старше — и несколько мудрее. Как и рассказчице «Краткой истории», нам хотелось бы видеть всех героями, а их жизнь — историей мужества и любви. Но мы понимаем, что «в них не было ничего героического. Они просто выживали — вот и все».

Меньше чем за год «Краткая история тракторов по-украински» стала сенсацией в англоговорящей Европе и Америке. Не читать такие книги нельзя — острые, неоднозначные и волшебные, они расширяют горизонты понимания нашей реальности: в самом деле, невозможно даже представить, чтобы такой роман был написан еще несколько лет назад — не говоря уже о том, чтобы он завоевал признание и критиков, и читателей мира. Роман Марины Левицкой — одна из тех немногих пока еще книг, благодаря которым современная мировая литература выходит на новые рубежи, а «человечество, смеясь, расстается со своим прошлым». Книг, о которых не только говорят, но и спорят.

Максим Немцов, координатор серии

Марина Левицкая родилась в конце Второй мировой войны в лагере для перемещенных лиц в Киле, Германия. Вскоре родители-украинцы привезли ее в Великобританию. Марина Левицкая — автор нескольких неопубликованных романов и ряда практических пособий по уходу за стариками. Преподает теорию и практику связей с общественностью в университете Холлэм. Воспитывает дочь. Живет в Шеффилде. Среди ее любимых писателей — Джонатан Коу, Анита Десаи, Джеймс Джойс, Маргарет Этвуд и Зоэ Хеллер.

«Краткая история тракторов по-украински» — первый опубликованный роман Марины Левицкой. За него в 2005 году она удостоена премии Вудхауза за лучшую юмористическую книгу, написанную женщиной. Роман вошел в «короткий список» крупнейшей британской ежегодной награды, присуждаемой за отдельный роман, — «Оранжевой премии» и был номинирован на премию «Букер-2005».

…Уже несколько раз довелось слышать, что книга эта — о жадных и диких украинцах (или украинках), которые ни перед чем не остановятся. Это не так. Западные критики наряду с комическими чертами всех персонажей «Тракторов…» отмечают их человечность. Да и не пора ли прекратить ожидать, что украинцы во всех произведениях искусства будут так же пасторально прекрасны, как Наталка Полтавка?

Столичные новости, Киев

Макабрическая семейная комедия.

ВВС

Можете думать, будто живете в Британии, но если корни ваши — в Восточной Европе, вам не избежать истории или географии… Ее диалоги образованных людей, не способных найти общий язык, — комическое пиршество. Бурно и весело.

The Economist

Это амбициозная книга, в которой кипят непринужденная радость и мудрость. Левицкая — прирожденный писатель, юморист, который легким касанием втягивает читателя в семейную свару, донельзя смешную, I. но проникнутую горестной грустью о последствиях войны и несправедли— \ вости человеческих отношений.

The San Francisco Chronicle

В книге много чего происходит, однако сюжет несет в себе заряд социальной сатиры, хорошие шутки и добрую дозу балагана. Все вместе складывается в умную и трогательную историю.

The Daily Telegraph

…Премией Вудхауза, по-моему, отметили карикатуру на украинцев.

Андрей Курков, Столичная газета

Очаровательный, едко смешной первый роман. В причудливую семейную сагу о лишениях своего семейства Левицкая вплела неспокойную историю Украины.

The Washington Post

Зондирование национального самосознания в романе дает поистине глубинные результаты.

Spike Magazine

С редкой элегантностью Марина Левицкая пишет о 80-летних.

Village Voice

Марина Левицкая создала маленькое литературное чудо.

Газета по-киевски

Неуклюжий, однако притягательный многоязыкий фарс.

The Boston Globe

Книга смешная и трогательная — но к тому же она хорошо написана. Вообще-то она смешная и трогательная именно потому, что написана хорошо.

Three Monkeys Magazine

Лукавый и мучительный роман. История напоминает сумасбродную английскую комедию положений: особенно смешны маниакальные столкновения героев с флегматичной британской бюрократией. К тому же автору в деталях известна жизнь иммигрантов в Англии.

The Houston Chronicle

В своем комическом первом романе… Левицкая украдкой выявляет, как порча минувшего века диктует то, что способна вынести обыкновенная семья.

New Yorker

Ритм и динамика этого романа хорошо выверены, и Левицкой удается создать множество забавных ситуаций.

Andrey Kurkov, The Guardian

Роман Марины Левицкой — это комический взгляд на семейные узы и западный стиль жизни. Рецензии на него в основном положительны.

Reviews of Books

Слова благодарности

При написании этой книги мне помогали многие люди. Я хотела бы поблагодарить прежде всего свою семью и друзей за то, что они терпели меня и снабжали множеством ценных сведений. В особенности благодарю Сару Уайт, Тессу Перкинс и Лесли Глейстер, которые меня поддерживали, а также Крис и Элисон Тилдсли за помощь с историей и грамматикой, — и если бы не Крис и Элисон, моя кошка умерла бы с голоду. Я очень признательна Биллу Хэмилтону за его доброту и разумные советы, а также Ливи Майкл, Джейн Роджерс, Джульет Эннан и Скотту Мойерсу за полезные замечания. Кроме того, спасибо всем в «Вайкинге», «Пенгуине» и агентстве «A.M. Хит» — с ними так великолепно работать. Наконец, благодарю многочисленных и нередко анонимных авторов Интернет-публикаций по истории тракторов и воздухоплавания, в которых я черпала вдохновение. Список тех, кому я особенно признательна, приведен в конце книги.

1

ДВА ЗВОНКА И ОДНИ ПОХОРОНЫ

Через два года после смерти моей мамы отец влюбился в шикарную украинскую блондинку-разведенку. Ему было восемьдесят четыре, ей — тридцать шесть. Она взорвала нашу жизнь, словно пушистая розовая граната, взболтав мутную воду, вытолкнув на поверхность осевшие на дно воспоминания и наподдав под зад нашим семейным призракам.

Все началось с телефонного звонка.

В трубке затрещал дрожащий от волнения голос отца:

— Хороша новость, Надежда! Я женюсь!

Помню, как к голове прилила кровь. Ах если бы это оказалось шуткой! Да он совсем спятил! Старый дурень! Но я этого не сказала.

— Чудесно, папа, — сказала я.

— Да, да, она приезжае из сыном з Украины. З Тернополя.

Украина — он вздохнул, вспоминая запах свежескошенного сена и цветущих вишен. Но я различила явственный синтетический душок Новой России.

Ее зовут Валентина, сказал он мне. Но больше похожа на Венеру.

— На выходяшу з моря Венеру Боттичелли. Золоти волосы. Обворожительни глаза. Превосходни груди. Когда ты ее побачишь, то сама поймешь.

Взрослый человек во мне проявил снисхождение. Как прекрасно это последнее, позднее цветение любви! Но дочь во мне была возмущена. Изменник! Старая похотливая скотина! Ведь еще не прошло и двух лет после смерти мамы. Я рассердилась, и меня обуяло любопытство. Не терпелось увидеть эту женщину, посягавшую на место моей матери.

— Наверно, она видная. Когда с ней можно познакомиться?

— После свадьбы можно.

— Мне кажется, лучше было бы нам вначале познакомиться.

— Ну нашо тебе знакомиться? Не ты ж на ней женишься! — (Он чувствовал, что это не совсем правильно, однако надеялся, что кривая вывезет.)

— Папа, ты хорошо подумал? Это так неожиданно. Я к тому, что она ведь намного моложе тебя.

Я старалась говорить спокойным тоном, стремясь скрыть малейшие нотки раздражения: так умудренные опытом взрослые беседуют с влюбленным подростком.

— Тридцять шесть. Ей тридцять шесть, а мине — висемдесят чотыре. Ну и шо? — (Он произносит «шо»).

Папа говорил с жаром — он ждал этого вопроса.

— Довольно большая разница в возрасте…

— Надежда, никогда не думав, шо ты така мещанка. — (Он произнес «миштчанка»!)

— Ты не так понял. — Мне пришлось оправдываться. — Просто… могут возникнуть проблемы.

Никаких проблем не возникнет, сказал папа. Он все предусмотрел. Он знаком с ней уже три месяца. У нее дядя в Селби, к которому она приехала в гости по туристической визе. Они с сыном хотят начать новую жизнь на Западе — хорошую жизнь, с хорошей работой, хорошей зарплатой, красивой машиной — нияких «лад» или «шкод»; дать сыну хорошее образование: только Оксфорд или Кембридж. Между прочим, она образованная женщина. Имеет диплом фармацевта. Она легко найдет себе здесь высокооплачиваемую работу, как только выучит английский. А пока он поможет ей с английским, она будет убирать в доме и присматривать за ним. Она садится к нему на колени и разрешает ему гладить свою грудь. Они счастливы вместе.

Я не ослышалась? Она садится на колени к отцу, и он гладит ее превосходную боттичеллиевскую грудь?

— Ну что ж… — я старалась говорить спокойно, но внутри у меня закипала злость, — …жизнь, конечно, полна неожиданностей. Надеюсь, у тебя все будет нормально. Только послушай, папа, — (пора уже сказать откровенно), — я понимаю, почему ты хочешь на ней жениться. Но ты задавал себе вопрос, почему она хочет выйти за тебя?

— Так-так. Знаю-знаю. Паспорт. Виза. Разрешение на работу. Ну и шо? — Раздраженный, брюзгливый голос.

Он все продумал. Она будет ухаживать за ним на старости лет. А он приютит ее и станет делиться с ней своей маленькой пенсией, пока она не найдет эту свою высокооплачиваемую работу. Ее сын — кстати, необычайно одаренный мальчик, просто гений: играет на фортепьяно — получит английское образование. По вечерам они будут говорить об искусстве, литературе, философии. Она культурная женщина — не какая-нибудь сельская балаболка. Кстати, он уже узнал ее мнение о Ницше и Шопенгауэре, и она согласилась с ним по всем пунктам. Она тоже обожает конструктивизм и терпеть не может неоклассицизм. У них много общего. Прочная основа для брака.

— Папа, а ты не думал, что ей лучше выйти за кого-нибудь помоложе?.. Власти поймут, что это брак по расчету. Они же не дураки.

— Гм-м…

— Ее ведь могут депортировать.

— Гм-м…

Об этом он и не подумал. Папа притормозил, но не остановился. Понимаешь, объяснил он, это ее последняя надежда, последний шанс спастись от гонений, нищеты и проституции. Жизнь в Украине слишком тяжела для таких чувствительных натур. Он читал газеты: новости неутешительны. Хлеба нет, туалетной бумаги нет, сахара нет, канализации нет, в общественной жизни процветает коррупция, электричество включают от случая к случаю. Как он может обречь красивую женщину на такую жизнь? Как он может пройти мимо?

— Ты должна понять, Надежда, токо я можу ее спасти!

Это правда. Он пытался. Он приложил все усилия. Перед тем как ему пришла мысль жениться самому, он искал подходящих женихов по всей округе. Он уже ходил к Степаненкам — пожилой украинской паре: с ними до сих пор живет их холостой сын. Он обращался к мистеру Гринуэю — живущему в деревне вдовцу, которого время от времени навещает его неженатый сын. (Между прочим, умный парень. Инженер. Незаурядная личность. Очень хорошая партия для Валентины.) Они оба отказались: слишком узколобые. Он им так и сказал, без обиняков. Теперь Степаненки и мистер Гринуэй с ним не разговаривают.

Украинская община Питерборо от нее отреклась. Там тоже все узколобые. На них не произвели впечатления даже ее слова о Ницше и Шопенгауэре. Они погрязли в прошлом — украинский национализм, бандеровцы. А она — современная, свободная женщина. Они распустили о ней подлые слухи. Сказали, что она продала материну козу и корову и накупила косметики для лица, чтобы нравиться западным мужчинам. Болтают всякую чепуху. У ее матери были куры и поросята — сроду у нее не было ни козы, ни коровы. Еще раз доказывает, что все эти сплетники — идиоты.

Он закашлялся и что-то залопотал на другом конце провода. Из-за нее он рассорился со всеми своими друзьями. Если бы понадобилось, то и от своих дочек отрекся бы. Он бы встал один против всего мира — ну, не один, а вдвоем с красивой женщиной. Отец говорил, захлебываясь, взволнованный этой Большой Идеей.

— Но, папа…

— И ще просьба, Надя. Не кажи Вере.

Ну, это вряд ли. Я не разговаривала с сестрой уже два года, с самых маминых похорон.

— Но, папа…

— Надежда, ты должна понимать, шо женщинами и мущинами иногда управляють разни импульсы.

— Папа, умоляю тебя, только без биологического детерминизма!

Черт с ним! Пусть сам все это расхлебывает.

Наверное, все началось еще до телефонного звонка. Наверное, это началось два года назад в той самой комнате, где он сейчас сидел, а тогда умирала мама, пока он, убитый горем, бродил по дому.

Окна были открыты, и ветерок, шевеливший наполовину задернутые льняные шторы, доносил со двора аромат лаванды. Слышалось пение птиц, голоса проходивших по улице людей да щебет соседской девчонки, что заигрывала у ворот со своим парнем. В темной, чистой комнате тяжело дышала мама: из нее час за часом утекала жизнь, и я кормила ее с ложечки морфием.

Резиновые аксессуары смерти — латексные медицинские перчатки, непромокаемая простыня на кровати, тапочки на пористой подошве, упаковка свечей с глицерином, блестящих, как золотые пули; стульчак со съемной крышкой и резиновыми насадками на ножках, уже наполненный комковатой зеленой жижей.

— Помнишь?.. — Я снова и снова пересказывала истории о ней и нашем детстве.

Ее глаза тускло светились в темноте. В минуту просветления, когда я взяла ее за руку, она сказала:

— Присматривай за бидным Колей.

В ту ночь, когда мама умерла, он был с ней. Помню, как он взревел от боли:

— Меня тоже! Меня тоже забери!

Его голос был низким, сдавленным, а руки и ноги— жесткими, словно их свело судорогой.

Утром, когда ее унесли, он с перепуганными глазами сидел в задней комнате. Через некоторое время сказал:

— Ты знала, Надежда, шо, кроме математичеського доказательства теоремы Пифагора, есть ище и геометричеське? Дивись, яке оно красиве.

И он начал чертить на листе бумаги линии и углы, соединенные маленькими символами, и что-то бормотать над ними, записывая уравнение.

Совсем свихнулся, подумала я. Бедный Коля.

За несколько недель до смерти, лежа на больничной койке, обложенная подушками, мама начала волноваться. Соединенная проводами с монитором, показывавшим грустную пульсацию ее сердца, она жаловалась на общую палату, где уединиться можно только за быстро задергивающейся шторой, и на докучливое сопение, кашель и храп стариков. Она вздрагивала от прикосновения безликих, коротких пальцев молодого медбрата, приходившего склеить провода над сморщенной грудью, случайно оголявшейся под больничным халатом. Она была просто больной старой женщиной. Какое кому дело до ее мыслей?

Уйти из жизни труднее, чем кажется, сказала она. Прежде чем почить с миром, многое нужно уладить. Кто позаботится о Коле? Только не дочери — они девочки неглупые, но склочные. Что их ждет? Будут ли они счастливы? Смогут ли обеспечить их те симпатичные, но никчемные мужчины, с которыми они связали свои судьбы? И три внучки — такие хорошенькие, а до сих пор без мужей. Так много всего еще надо решить, а силы уже на исходе.

Мама написала завещание прямо в больнице, пока мы с Верой обе стояли над ней, поскольку не доверяли друг другу. Написала дрожащей рукой, и документ засвидетельствовали две медсестры. Столько лет она была сильной, а теперь стала слабой. Мама была старой и больной, но ее наследство, ее накопленные за всю жизнь сбережения бурлили энергией в кооперативном банке.

Одно она решила твердо — папа не получит ничего.

— Видный Николай, у него ума нема. Одни самошедши проекты. Лучче поделить усё меж собой.

Она говорила на своем доморощенном языке — украинском, пересыпанном словами типа «хендиблендера», «суспенде рбелтом», «по— гарденськи».

Когда стало ясно, что врачи ей уже ничем помочь не смогут, маму выписали и отправили умирать домой. Моя сестра сидела с ней почти весь последний месяц. Я приезжала на выходные. Где-то в течение этого последнего месяца, в мое отсутствие, сестра написала дополнение к завещанию, по которому деньги делились поровну не между нею и мною, а между тремя внучками — моей Анной и ее Алисой и Александрой. Мама подписала эту бумагу, и двое соседей ее заверили.

— Не переживай, — сказала я маме перед смертью, — все будет хорошо. Мы будем скорбеть, нам будет тебя не хватать, но все у нас будет хорошо.

Но все оказалось плохо.

Ее похоронили на сельском кладбище — на новом участке, смежном с полями. Ее могила была последней в ряду новых аккуратных могилок.

Три внучки — Алиса, Александра и Анна, высокие и белокурые, — бросили в могилу розы и несколько пригоршней земли. Скрюченный артритом Николай, с землистым лицом и безучастным взглядом, в безмолвном горе ухватился за руку моего мужа. Дочки Вера и Надежда — сестра и я — готовились к борьбе за мамино завещание.

Когда гости вернулись с похорон домой, чтобы поесть холодных закусок и пригубить украинской самогонки, мы с сестрой столкнулись на кухне. Она была в черном шелковом трикотажном костюме, купленном в каком-то скромном магазинчике подержанной одежды в Кенсингтоне. Туфли с небольшими золочеными пряжками, сумка «Гуччи» с маленькой золоченой застежкой и тонкая золотая цепочка на шее. Я была в черном, подобранном по фасону в «Оксфаме»[1]. Вера критически осмотрела меня с ног до головы.

— Да, видок у тебя сельский. Все понятно.

Мне сорок семь, и я преподаю в университете, но когда со мной говорит сестра, я мгновенно превращаюсь в сопливую четырехлетнюю девчонку.

— Ну и что здесь плохого? Мама жила в селе, — парировала четырехлетняя девочка.

— И то правда, — ответила Старшая Сестра. Она закурила сигарету. Дым изящными завитками поднялся вверх.

Наклонившись, она спрятала зажигалку в сумку «Гуччи», и я увидела, что на золотой цепочке у нее на шее висит небольшой медальон, спрятанный за отворот пиджака. Он выглядел странно и допотопно на фоне стильного Вериного костюма, как будто попал сюда по ошибке. Я уставилась. На глаза навернулись слезы.

— Ты носишь мамин медальон.

Это единственная драгоценность, привезенная мамой с Украины: благодаря небольшим размерам ее удалось спрятать в кайме платья. Этот медальон мамин отец подарил на свадьбу ее матери. Внутри медальона две их выцветшие фотографии улыбались друг другу.

Вера пристально посмотрела мне в глаза.

— Она сама дала мне. — (Я этому не поверила. Мама знала, что мне нравился этот медальон, что я хотела получить его больше всего на свете. Наверное, Вера украла его. Другого объяснения я не находила.) — Так что ты хотела сказать насчет завещания?

— Я просто хочу, чтобы все было по справедливости, — проскулила я. — Что же в этом плохого?

— Надежда, мало того, что ты подбираешь в «Оксфаме» одежду, так еще и живешь тамошними представлениями?

— Ты взяла медальон. Ты заставила ее подписать дополнение. Разделить все деньги поровну между тремя внучками, а не разделить их между двумя дочками. Поэтому ты и твоя семья получили вдвое больше. Какая ты жадина!

— Ну, знаешь ли, я в шоке, что ты так думаешь. — Ухоженные брови Старшей Сестры вздрогнули.

— А уж в каком шоке была я, когда об этом узнала! — проблеяла Соплячка.

— Тебя ведь с нами не было, сестрица. Ты занималась благородными делами. Мир спасала. Делала карьеру. Свалила всю ответственность на меня. Как обычно и поступала.

— А ты изводила ее в последние дни рассказами о своем разводе, о грубостях мужа. Пока она умирала, ты как паровоз дымила у ее постели.

Старшая сестра стряхнула пепел с сигареты и театрально вздохнула.

— Видишь ли, Надежда, беда вашего поколения в том, что вы просто нахватались вершков. Мир. Любовь. Рабочее самоуправление. Вся эта идеалистическая чушь. Вы можете себе позволить безответственность, потому что никогда не видели изнанки жизни.

Почему меня так бесит манерная аристократическая речь моей сестры? Да потому что я чувствую фальшь. Я знаю, что такое спать в одной кровати на двоих, знаю о туалете во дворе и разорванной на квадратики газете для подтирки. Меня ей не провести. Но я тоже могу ее подколоть.

— Значит, тебя беспокоит изнанка жизни? Так запишись на консультацию, — лукаво посоветовала я своим профессиональным голосом «будем благоразумными» — тем голосом «взгляни, как я повзрослела», каким обычно беседую с папой.

— Пожалуйста, не говори со мной этим тоном социального работника, Надежда.

— Сходи к психотерапевту. Разберись с этой изнанкой, выверни ее наружу, пока она не съела тебя изнутри. — (Я знала, что ее это бесит.)

— Консультации. Психотерапия. Давайте поговорим о наших проблемах. Давайте обнимемся, и нам всем станет легче. Давайте поможем обездоленным. Давайте отдадим все свои деньги голодающим детям.

Она злобно куснула бутерброд. На пол упала оливка.

— Вера, ты пережила тяжелую утрату и развод. Немудрено, что ты сейчас в стрессовом состоянии. Тебе нужна помощь.

— Все это самообман. Внутри люди жестокие и подлые — думают только о себе. Ты даже не представляешь, как я ненавижу социальных работников!

— Представляю. Но я не социальный работник, Вера.

Отец тоже был в ярости. В смерти мамы он винил врачей, мою сестру, Задчуков и человека, скосившего за домом высокую траву. Иногда он винил себя. Он бродил по дому и бормотал: если бы не это да если бы не то, Милочка была бы жива. Наша маленькая иммигрантская семья, которую издавна сплачивали мамина любовь и мамин борщ, распадалась на глазах.

Сидя в пустом доме, отец питался консервами на сложенных газетах, будто, наказывая так самого себя, мог ее вернуть. Он не приходил к нам и не хотел переезжать.

Иногда я проведывала его. Я любила сидеть на кладбище, где похоронена мама. На могильной плите стояла надпись:

Людмила Маевская

Родилась в 1912 г. в Украине

Любимая жена Николая

Мать Веры и Надежды

Бабушка Алисы, Александры и Анны

Каменотес с трудом уместил на плите все эти слова. Рядом росла цветущая вишня, а под ней стояла деревянная скамейка, обращенная к аккуратному газону перед свежими могилками. Изгородь из боярышника отделяла его от пшеничного поля, сменявшегося другими пшеничными, картофельными и рапсовыми полями — и так до самого горизонта. Мама родилась в лесостепи, и ей было уютно на этом просторе. Украинский флаг состоит из двух прямоугольников — голубого и желтого: желтый — пшеничные поля, а голубой — небо. Этот безбрежный, совершенно ровный болотный край напоминал ей родину. Вот только небо редко бывало таким же голубым.

Мамы не хватало мне, но я уже начала смиряться с горем. У меня были муж, дочка и своя жизнь.

Отец шастал по дому, где они жили вместе. То был маленький, неказистый, современный дом с посыпанными гравием дорожками и бетонным гаражом сбоку. С трех сторон его окружал сад, где мама высаживала розы, лаванду, сирень, водосбор, мак, маргаритки, ломонос (Джекмана и «Виль-де-Лион»), львиный зев, лапчатку, желтофиоли, кошачью мяту, незабудки, пионы, обретию, монбретию, колокольчики, горные розы, розмарин, ирисы, лилии и пурпурные стелящиеся глицинии — теснившиеся, будто на клумбе в ботаническом саду.

Там были две яблони, две груши, три сливы, одна вишня и одна айва — ее желтые ароматные плоды завоевывали призы на сельской выставке последние двадцать лет. За цветником и лужайкой — три огородные делянки, где мама выращивала картошку, лук, фасоль, бобы, горох, кукурузу, кабачки, морковку, чеснок, спаржу, салат-латук, шпинат, капусту обычную и брюссельскую. Между овощами буйно росли самосевные укроп и петрушка. С одной стороны ягодный участок с малиной, клубникой, логано-вой ягодой, красной и черной смородиной и вишней был огорожен рамками с сеткой, которые соорудил отец для защиты от жирных, прожорливых птиц. Но некоторые кустики клубники и малины вылезли из-под сетки и разрослись по краям цветника.

Еще была теплица, где фиолетовый виноград наливался соком над плодоносными грядками помидоров и стручкового перца. За теплицей помещались бочка с водой, два сарая для рассады, груда компоста и навозная куча — зависть всей деревни. Это был жирный, рассыпчатый, полностью перегнивший коровий навоз, подаренный другим украинским огородником. Мама называла его «черным шоколадом».

— Скушайте черного шоколадику, мои родненьки, — нашептывала она кабачкам.

Кабачки его лопали — и росли, росли.

Всякий раз, когда отец выходил в сад, ему мерещилась мамина фигура, согнутая над кабачками и подвязывавшая фасоль: расплывчатое пятно, проступавшее сквозь стекла теплицы. Иногда он слышал ее голос, звавший его то из одной, то из другой комнаты пустого дома. И когда он в очередной раз вспоминал, что мамы больше нет, рана снова начинала ныть.

Второй звонок раздался через несколько дней после первого.

— Скажи, Надежда, як ты думаешь, мущина може иметь ребенка у висемдесят чотыре года?

Он сразу взял быка за рога. Никаких околичностей типа: «Как дела? Как Майк с Анной?» Никакой болтовни о погоде. Когда им завладевала Большая Идея, его уже не волновали подобные пустяки.

— Ну, я не знаю…

Почему он меня спрашивает? Откуда мне знать? Не хочу я этого знать. Зачем мне эти эмоциональные всплески, отбрасывающие меня назад — в ту эпоху сопливого детства, когда папа еще был моим идеалом и меня еще больно ранили его упреки.

— А если може, Надежда, — трещал он дальше, пока я не успела занять оборону, — як ты думаешь, яки шансы, шо он родиться умственно отсталым?

— В общем так, папа, — (перевести дыхание, говорить ободряющим, проникновенным голосом), — учеными установлено, что чем старше женщина, тем больше у нее шансов родить ребенка с синдромом Дауна. Это такая неспособность к обучению — раньше называлась монголизмом.

— Гм-м. — (Ему это не понравилось.) — Гм-м. А може, мы должны попытать щастя? Понимаешь, я думаю, шо если она стане матерью британського гражданина и женой британського гражданина, то ее вже не смогуть депортировать…

— Папа, мне кажется, тебе не стоит в это ввязываться…

— Потому шо британськое правосудие — лучче в мире. Можно сказать, шо ето историчеська судьба и историчеське бремя…

Он всегда говорил со мной на английском, неправильно расставляя ударения и коверкая слова, но с соблюдением правил. На языке технарей. Мама говорила со мной по-украински, с бесконечными градациями ласковых уменьшительных суффиксов. На материнском языке.

— Папа, перестань и задумайся хоть на минуту. Ты действительно этого хочешь?

— Гм-м. Чего я хочу? — (Он произнес «чого я хочу»). — Конешно, заводить такого ребенка неправильно. Но техничеськи ето осуществимо…

Когда я представила себе, как отец занимается сексом с этой женщиной, мне стало дурно.

— …Бида у том, шо гидравлический лифт вже не работае на полну мощность. Но може из Валентиной…

Мне показалось, что он чересчур долго обсуждает этот сценарий деторождения. Рассматривает его с разных сторон. Как бы примеряет на себя.

— …як ты думаешь?

— Папа, я не знаю, что и думать.

Мне просто хотелось, чтобы он поскорей замолчал.

— Да, з Валентиной ето, возможно, получиться…

Его голос стал мечтательным. Он представил, как у него родится ребенок — мальчик. Он научит его доказывать теорему Пифагора, исходя из аксиом, и привьет ему любовь к конструктивизму. Он будет говорить с ним о тракторах. Отец горько сожалел, что у него родились две дочери. Умственно неполноценные, однако не кокетливые и женственные, каким и положено быть слабому полу, а резкие, своенравные, непочтительные создания. Какое горе для мужчины! Он никогда не скрывал своего разочарования.

— Мне кажется, папа, прежде чем в это ввязываться, тебе нужно посоветоваться с юристом. Все может оказаться совсем не так, как ты думаешь. Хочешь, я поговорю с адвокатом?

— Так-так. Лучше побалакай з адвокатом з Кембриджа. В них там куча разных иностранцив. Они должны знать нащот иммиграции.

У него был таксономический подход к людям. Он и понятия не имел о расизме.

— Хорошо, папа. Я попробую найти специалиста по иммиграции. Ничего не предпринимай, пока я не приеду.

Адвокат оказался молодым человеком, имевшим практику в неблагополучных районах и хорошо разбиравшимся в этом вопросе. Он написал мне:

Если Ваш отец собирается жениться, то ему следует обратиться в Министерство внутренних дел с просьбой о предоставлении его жене разрешения на проживание. Чтобы его получить, она должна будет доказать следующее:

1. Что основной целью вступления в брак не является обеспечение ее въезда или проживания в Соединенном Королевстве.

2. Что они знакомы друг с другом.

3. Что они намереваются постоянно жить вместе как муж и жена.

4. Что они обеспечены жильем и способны содержать себя, не требуя помощи от общественных организаций.

Главная трудность заключается в том, что Министерство внутренних дел (или посольство, если она подаст заявление после своего отъезда из Соединенного Королевства), вероятно, решит, что ввиду разницы в возрасте и ввиду того, что брак был заключен незадолго до ее отъезда из Соединенного Королевства, главной целью заключения этого брака была иммиграция.

Я переслала письмо отцу.

Адвокат также сообщил мне, что шансы на успех заметно возрастут, если брак продлится пять лет или если от него будет ребенок. Но этого я отцу не сказала.

2

МАЛЕНЬКОЕ МАМИНО НАСЛЕДСТВО

Под лестницей у мамы была кладовка, доверху набитая консервными банками с рыбой, мясом, помидорами, фруктами, овощами и пудингами; пачками сахара (песка, пудры, глазури и «демерары»), муки (простой, с разрыхлителем и непросеянной), риса (для пудинга и длиннозерного), пасты (макарон, ракушек и вермишели), чечевицы, гречки, лущеного гороха, ячменя; бутылками с маслом (растительным, подсолнечным и оливковым); соленьями (помидорами, огурцами и свеклой); коробками с сухими завтраками (в основном со «Шредед Уит»[2]); пачками печенья (главным образом шоколадного — диетического) и головами шоколада. На полу стояли большие и маленькие бутылки с целыми галлонами густой, розовато-лиловой наливки, приготовленной из слив, желтого сахара и гвоздики, одна рюмка которой гарантированно погружала даже самого закоренелого алкоголика (а в украинской общине таких было хоть отбавляй) в коматозное состояние часа на три.

Наверху под кроватями в раздвижных ящиках хранилась консервация (в основном сливы) и банки с домашним вареньем (сливовым, клубничным, малиновым, черносмородинным и айвовым во всех возможных сочетаниях). В сараях для рассады и гараже стояли картонные ящики с последним урожаем яблок — «брамлеями», «батской красавицей» и «гриве». Каждый сорт завернут в отдельную газету и благоухал сильным фруктовым ароматом. К весне их кожура становилась мягкой, как воск, а сами плоды сморщивались, но все равно годились для яблочного пирога и блинов. (Падалицу и побитые фрукты сразу же собирали, резали и варили.) В прохладной темноте флигеля висели сетки с морковкой и картошкой, на которой еще оставался слой суглинка, а также связки лука и чеснока.

Когда в 1979 году родители купили морозильную камеру, то горох, бобы, спаржу и ягоду вскоре стали складывать в пластиковые ванночки из-под мороженого, на каждой стояла наклейка с датой, и мы открывали их все по очереди. Даже укроп и петрушку заворачивали в полиэтиленовые пакетики и откладывали про запас, так что у нас круглый год всего было вдоволь.

Когда я поддразнивала маму из-за этих запасов, которыми можно было накормить целую армию, она грозила мне пальцем и говорила:

— Це на той случай, если твой Тони Бенн[3] прийде до власти.

Мама знала, что такое идеология и что такое голод. Когда ей был двадцать один год, Сталин решил, что голод можно использовать как политическое оружие против украинских кулаков. Она знала — и это знание никогда не покидало ее все пятьдесят лет жизни в Англии, а затем проникло и в сердца ее детей, — знала наверняка, что за ломящимися полками и изобильными прилавками «Теско» и кооперативных магазинов по-прежнему рыщет голод — скелет с вытаращенными глазами, только и ждет подходящего момента, чтобы сцапать тебя, едва зазеваешься. Сцапать и запихнуть в поезд, или бросить на телегу, или загнать в толпу беженцев и отправить в очередное путешествие с неизменной станцией назначения — смерть.

Единственный способ перехитрить голод — копить и экономничать, постоянно откладывая то одну, то другую мелочь, которой можно будет от него откупиться. У мамы развилась необычайная страсть к бережливости. Она могла пройти полмили по Хай-стрит, чтобы сэкономить один пенс на мешке сахара. Никогда не покупала того, что могла сделать сама. Нам с сестрой унизительно было одеваться в платья, сшитые из рыночных обрезков. Но приходилось мириться с традиционными рецептами и домашней выпечкой, тогда как нам безумно хотелось поесть в закусочной и попробовать нарезанного ломтями белого хлеба. Если мама не могла сшить чего-нибудь сама, она покупала подержанные вещи. Обувь, пальто, домашняя утварь — у других все это было с самого начала: люди выбирали для себя вещи, использовали их, а потом выбрасывали. Но если мама покупала что-нибудь новое, то старалась найти как можно дешевле, желательно уцененное или со скидкой. Подгнившие фрукты, консервы с вмятинами, устаревшие фасоны, которые были модными в прошлом году. Какая разница — мы ведь не гордые и не какие-то дурачки, чтобы тратить деньги на одежду, говорила мама, ведь каждый культурный человек знает, что главное — то, что у тебя за душой.

Отец жил в совершенно другом мире. Он был конструктором и каждый день ездил на работу на тракторный завод в Донкастер. На свою зарплату он покупал вещи, которые приобретали его сослуживцы: новую одежду (чем тебе не нравится эта рубашка? я могла бы ее залатать), фотоаппарат (какая от него польза?), проигрыватель и виниловые пластинки (деньги на ветер!), книги (а в библиотеке столько хороших книжек!), разнообразные инструменты (чтоб мастерить дома всякие дурацкие штуки), мебель (в кооперативном можно было купить дешевле), новый мотоцикл (гасает, как малохольный). Каждую неделю он отдавал маме стабильную, довольно щедрую сумму на хозяйство, а остальное тратил на себя.

Таким образом за пятьдесят лет экономии, консервирования, стряпни и шитья мама скопила на черный день несколько тысяч фунтов — из тех денег, которые отец отдавал ей каждую неделю. Она приготовила для голода ответный удар и по ночам чувствовала себя в полной безопасности, поскольку могла передать эту безопасность в дар своим детям — в случае, если голод все же нагрянет. Но дар обернулся проклятием, и, к нашему стыду, мы с сестрой погрызлись из-за этого маленького маминого наследства.

После нашей перепалки на похоронах мы начали забрасывать друг друга гневными письмами и изливать злобу в телефонные трубки. Как только все это началось, остановиться уже было невозможно.

Она позвонила мне однажды вечером, когда Анна уже спала, а Майка не было дома. Хотела, чтобы я отказалась от части наследства в пользу одной из ее дочерей, покупавшей себе квартиру. Телефон прозвонил девять раз, и только после этого я сняла трубку, потому что знала — это она. «Не бери!» — твердил мне внутренний голос. Но в конце концов я все же сняла трубку, и все те обиды, которых мы никогда друг другу не высказывали, разом выплеснулись наружу. А ведь слово не воробей: вылетит — не поймаешь.

— Ты запугала ее и хитростью заставила подписать это дополнение к завещанию, Вера. Ты украла ее медальон. — (Неужели это я говорю такие ужасные вещи своей сестре?) — Мама любила нас обеих. Она хотела, чтобы мы разделили наследство поровну.

— Только не смеши меня! — Сестра говорила резко и холодно. — Она могла отдать медальон только одной из нас. И отдала его мне. Потому что я была с ней, когда она в этом нуждалась. Я всегда с ней была, когда она во мне нуждалась. А ты — любимица, младшенькая, — ты бросила ее в беде. — (Ничего себе! Как она может говорить такое мне — своей крошке сестренке?) — Ничего другого я от тебя и не ожидала.

Мы обе придерживались той школы дипломатии, согласно которой «лучшая защита — нападение».

— Мама любила меня. А тебя, Вера, боялась. Да, мы все боялись тебя — твоего сарказма, взрывного характера. Ты годами мною командовала. Сколько можно мною командовать?

От этих слов я должна была почувствовать себя взрослой, но наоборот — снова ощутила себя четырехлетней девочкой.

— Ты просто умыла руки, как поступала всю свою жизнь, Надежда. Играла в политику, в эти свои жалкие игрушки. Такая умница — мечтала переделать весь мир, пока другие по-настоящему вкалывали. Ты просто бездельничала, свалив все на меня.

— А ты просто сунула свой нос и все взяла на себя.

— Кому-то же нужно было взять на себя ответственность, ведь о тебе речь даже не шла. У тебя не хватало времени на маму. Куда там! Ты была слишком занята своей потрясающей карьерой!

(Бах! Она задела мое больное место. Меня мучила совесть за то, что я не бросила все и не примчалась к маме. Вера заставляла меня обороняться, но я сразу же перешла в наступление.)

— Вы только послушайте ее! Да ты ни одного дня в своей жизни не работала! Жила на деньги муженька. — (Трах! Удар ниже пояса.) — А вот мне всегда приходилось зарабатывать себе на жизнь. На мне лежит ответственность, обязательства. Мама это понимала. Она-то знала, что такое вкалывать.

— То была настоящая работа, а не эта твоя слащавая бабская благотворительность — полная дичь и пустая трата времени. Лучше бы на огороде копалась.

— Ты же не понимаешь, что такое работа, Вера. С тобой всегда был Большой Дик со счетами на представительские расходы, фондовыми опционами и ежегодными премиями, который ловко проворачивал свои делишки и уклонялся от уплаты налогов. Потом, когда лавочка прикрылась, ты попыталась обчистить его до последнего пенни. Мама всегда говорила, что понимает, почему он с тобой развелся. Ты так мерзко с ним обращалась. — (Ха! В самое яблочко!) — Это говорила твоя родная мать, Вера!

— Она не знала, с чем мне приходилось мириться.

— Зато она знала, с чем приходилось мириться ему.

Телефон плевался и трещал от нашей ярости.

— Твоя беда в том, Надежда, что голова у тебя забита всякой ерундой и ты не знаешь жизни.

— Мне уже, слава богу, сорок семь, Вера, и я знаю жизнь. Просто я смотрю на нее под другим углом.

— Возраст не имеет значения. Ты так и осталась ребенком. И будешь им всегда. Ты все принимала как должное.

— Я тоже шла на уступки. Работала. Пыталась улучшить людям жизнь. Тебе этого не понять, — снова прохныкала четырехлетняя соплячка.

— Вот те на! Пыталась улучшить людям жизнь! Какие мы благородные!

— Лучше посмотри на себя, Вера. Ты только то и делала, что набивала себе карманы, обчищая других.

— Мне приходилось бороться за жизнь. За себя и своих девочек. Легко быть выше, если ты не знала лишений. Когда попадаешь в ловушку, приходится выбираться из нее любыми способами.

(Я тебя умоляю! Она по-прежнему ворошит все это военное старье! Пора уже сбросить весь этот утиль на помойку.)

— Какая ловушка? Какие лишения? Это же было полвека назад! Ты посмотри на себя сейчас! Вся аж извиваешься от злости, как желчная гадюка! — (Я начала говорить тоном социального работника.) — Ты должна научиться избавляться от прошлого.

— Избавь меня от этой прекраснодушной хипповской болтовни! Давай просто поговорим о реальных вещах.

— Если ты будешь вымогать у меня деньги, я лучше отдам их в «Оксфам».

— Ах, ах, в «Оксфам» — как душераздирающе!

Короче, маленькое мамино наследство так и осталось лежать в банке, и после этого мы с сестрой не разговаривали почти два года, пока нас снова не свел вместе наш общий враг.

3

ТОЛСТЫЙ КОРИЧНЕВЫЙ КОНВЕРТ

— Так ты получил письмо от адвоката, папа? — Гм-м. Да-да. Он явно был не расположен к разговору.

— Ну и что ты думаешь?

— Ага, ну… — Он кашлянул. Его голос звучал напряженно. Он не любил говорить по телефону. — Ну, я показав его Валентине.

— И что она сказала?

— Шо сказала? Ну… — Опять кашель. — Сказала, шо закон не може розлучить мужа з его женою.

— Ты разве не читал письмо адвоката?

— Да. Не. Но она усё равно так сказала. Она так думае.

— Но она думает неправильно, папа. Неправильно!

— Гм-м.

— А ты? Что ты ей сказал? — Я пыталась сохранять самообладание.

— Ну шо я можу сказать? — В голосе его сквозила какая-то беспомощность, словно он подчинился силам, над которыми был не властен.

— Ты мог сказать, например, что тебе не нравится эта идея с женитьбой. Ведь мог же?

От страха у меня свело желудок. Я поняла, что он пойдет до конца и мне придется с этим смириться.

— Ага. Да. Не.

— Что ты хочешь сказать этими «да» — «нет»? — От раздражения у меня саднило в горле. Я изо всех сил старалась говорить спокойно.

— Я не можу етого сказать. Я ничого не можу сказать.

— Папа, ради бога…

— Слухай, Надежда, мы поженимся, и усё. И не треба за ето больше говорить.

У меня было такое чувство, будто происходит что-то ужасное, но я впервые видела отца таким бодрым и взволнованным после смерти мамы.

Он уже не первый раз мечтал спасти нищих украинцев. Однажды решил найти членов семьи, которых не видел полвека, и привезти их всех в Питерборо. Разослал письма в горсоветы и сельские почтамты по всей Украине. К нам приходили десятки ответов от пронырливых «родичей», захотевших воспользоваться его приглашением. Но мама положила всему этому конец.

Теперь я видела, что отец направил всю свою энергию на эту женщину и ее сына, которые должны были заменить ему семью. Он мог бы говорить с ними на своем родном языке. Таком красивом, что любого сделает поэтом. А украинские пейзажи кого угодно превратят в художника. Выкрашенные голубой краской деревянные хаты, поля золотистой пшеницы, серебристые березовые рощи и широкие реки, неторопливо и плавно катящие свои волны. Хоть он и не вернется на родину, сама Украина приедет к нему домой.

Я была в Украине. Видела бетонные жилые корпуса и реки с дохлой рыбой.

— Папа, Украина не такая, как ты запомнил. Она сейчас другая. И люди другие. Песен больше не поют — разве только водки напьются. Их интересуют только покупки. Западные товары. Мода. Электроника. Американские модели.

— Гм-м. Ето ты просто так говоришь. Може, оно и так. Но если я зможу спасти хоть одного прекрасного человека…

Он снова замечтался.

Правда, есть одна проблема. Срок действия ее туристической визы истекает через три недели, пояснил папа.

— А ей ище надо получить свидетельство о розводе од мужа.

— Ты хочешь сказать, что она замужем?

— Муж остався в Украине. Между прочим, очень интеллигентный чоловек. Политехничеський директор. Я из ним зписався — даже балакав з ним по телефону. Он сказав, шо Валентина буде отличной женой. — Его голос звучал самодовольно. Будущий бывший муж перешлет документы по факсу в украинское посольство в Лондоне. А отец пока займется приготовлениями к свадьбе.

— Но если срок действия визы истекает через три недели, то получается, что ты опоздал. — (Мне очень хотелось на это надеяться.)

— Ну, если ей придеться вернуться, то мы поженимся вже после ее приезда обратно. Мы так решили — и нияких возражений.

Я заметила, что «я» успело превратиться в «мы». Я поняла: план разрабатывался уже давно и меня посвятили в него лишь на самом последнем этапе осуществления. Еели ей придется вернуться в Украину, он напишет ей письмо и она приедет обратно уже как его невеста.

— Но, папа, — сказала я, — ты же читал письмо адвоката. Ей могут не разрешить вернуться. Разве нет кого-нибудь другого, помоложе, кто бы мог на ней жениться?

Да, у этой находчивой женщины есть запасной план, сказал отец. Через агентство услуг на дому она познакомилась с одним молодым человеком, который оказался полностью парализован в результате дорожной аварии. Между прочим (сказал папа), очень порядочный молодой человек, из хорошей семьи. Бывший учитель. Она ухаживала за ним: купала, кормила с ложки, водила в туалет. Если ей откажут как невесте отца, она устроит так, что ее снова пригласят присматривать за этим молодым человеком «aupair»[4]. Такая работа еще разрешена инструкциями по иммиграции. Она получит право на проживание аи pair в течение года, и за это время он влюбится в нее, и они поженятся. Тем самым ее будущее в этой стране будет обеспечено. Но для бедной Валентины это будет рабская жизнь, потому что он полностью от нее зависит — круглые сутки, тогда как отцовские потребности невелики (сказал папа). Отец знает об этом, потому что она водила его в этот дом и показывала этого молодого человека. «Видишь, на что он похож? — сказала она отцу. — Как я могу за него выйти?» (Только, само собой, она сказала это по-украински.) Нет, отец хотел избавить ее от такой подневольной жизни. Он принесет себя в жертву и женится на ней сам.

Меня мучила тревога. Но я сгорала от любопытства. Поэтому решила забыть о двухлетней вражде и позвонить сестре.

Когда я либерально миндальничала, Вера проявляла бескомпромиссность. А когда я колебалась, она принимала решительные меры.

— О боже, Надежда, что ж ты раньше-то не сказала? Мы должны ее остановить.

— Но если он будет с ней счастлив…

— Не смеши людей! Никого она не сделает счастливым. Совершенно ясно, что ей нужно. Не понимаю, Надежда, почему ты всегда становишься на сторону преступников…

— Но, Вера…

— Ты должна встретиться с ней и отвадить ее.

Я позвонила отцу.

— Папа, можно мне приехать и познакомиться с Валентиной?

— Не-не-не, нияких знакомств.

— Но почему?

Он запнулся. Трудно было так быстро найти отговорку.

— Она не говорить по-английски.

— Зато я говорю по-украински.

— Она дуже стеснительна.

— Мне так не показалось. Мы могли бы поговорить с ней о Ницше и Шопенгауэре. — (Ха-ха-ха!)

— Она работае.

— Ну тогда мы можем встретиться позже. После работы.

— Не, не в етом дило. Надежда, давай лучче не будем за ето говорить. До свидания.

Отец положил трубку. Он явно что-то скрывал.

Через несколько дней я позвонила ему опять. Пошла по другому пути.

— Привет, папа. Это я, Надежда. — (Он знал, что это я, но мне хотелось продемонстрировать дружелюбие.)

— Ага, да-да.

— Папа, Майк взял на этой неделе пару отгулов, и мы хотели бы приехать и повидаться с тобой. — Отец обожал моего мужа. Он мог говорить с ним о тракторах и аэропланах.

— Гм. Так. Дуже хорошо. И когда вы приедете?

— В субботу. Мы приедем в субботу на обед, около часа дня.

— Добре, я скажу Валентине.

Мы приехали раньше часа, надеясь ее застать, но она уже ушла. Дом выглядел запущенным и унылым. При маме там всегда стояли живые цветы, стол был застелен чистой скатертью и пахло вкусной едой. Теперь же вместо цветов — грязные чашки, стопки бумаги, книги и неубранные вещи. Голый темно-коричневый пластиковый стол застелен газетой, на которой валялись куски черствого хлеба и яблочные очистки. Воняло прогорклым жиром.

Однако отец был в прекрасном настроении. Виду него был бодрый и живой. Волосы, ставшие теперь совсем седыми и тонкими, отросли и растрепались на затылке. Кожа потемнела, натянулась и немного покрылась веснушками: наверное, он выходил в сад. Глаза у отца горели. Он угостил нас обедом: рыбными консервами, консервированными помидорами, черным хлебом и яблоками-«тосиба». Они готовились по специальному рецепту: отец собирал в саду яблоки, чистил, нарезал и складывал их в пирексовую тарелку, а затем запекал в микроволновке «Тосиба», пока они не становились клейкими и твердыми. Гордясь своим изобретением, отец постоянно нам подкладывал яблоки и дал немного с собой.

Я заволновалась: не вредно ли есть так много консервов? Полноценно ли он питается? Проверила холодильник и кладовку: молоко, сыр, крупы, хлеб и куча консервов. Ни одного свежего фрукта или овоща, за исключением яблок-«тосиба» и сплошь почерневших бананов. Но выглядел он хорошо. Я начала составлять список покупок.

— Тебе нужно есть побольше свежих фруктов и овощей, папа, — сказала я. Отец согласился на цветную капусту и морковку. Он перестал есть мороженый горох и бобы — от них кашель.

— Валентина тебе готовит? — спросила я.

— Иногда готовить, — уклончиво ответил он.

Я схватила половую тряпку и принялась отмывать грязь. Вся квартира была покрыта толстым слоем пыли и липкими коричневыми пятнами от пролитого чая. Везде книги: история, биографии, космология — некоторые он покупал сам, другие брал в библиотеке. На столе в прихожей я увидела несколько листов бумаги, исписанных его мелким, неразборчивым, заостренным почерком, с множеством добавлений и зачеркиваний. Я с трудом читаю по-украински, если написано от руки, но, судя по расположению строк, это были стихи. Отец опубликовал свое первое стихотворение в четырнадцать лет. То были хвалебные вирши в честь новой гидроэлектростанции, построенной на реке Днепр в 1927 году. Учась на инженера в Киеве, отец входил в тайный кружок украинских поэтов, который был впоследствии запрещен, поскольку в Советском Союзе языком межнационального общения объявили русский. Я обрадовалась, что отец по-прежнему пишет стихи. Даже немного загордилась им. Потом сложила бумаги в аккуратную стопку и протерла стол.

В соседней комнате Майк развалился в кресле с рюмкой сливянки. Полуприкрыв веки, он геройски сохранял внимательное выражение лица, пока отец монотонно бубнил:

— В етой прекрасной стране произошла страшна трагедия. Ее постигли две напасти — фашизм и коммунизм.

На стене над камином висела карта Европы. Границы России и Германии отец выделил жирными линиями с таким нажимом, что бумага кое-где прорвалась. Грубые изображения свастики, императорского орла, серпа и молота были покрыты гневными каракулями. Голос отца повысился и задрожал, и он заговорил с еще большим жаром:

— Як вы думаете, если я смогу спасти хотя б одного человека — одного-единственного чоловека — одетого кошмара, ето будет нравственный поступок?

Майк дипломатично промямлил что-то себе поднос.

— Понимаешь, Михаил, — отец заговорил доверительным тоном, как мужчина с мужчиной. — В ребенка може буть токо одна мать, но мущина може влюбляться много раз в жизни. Ето совершенно нормально. Ты согласен?

Я напрягла слух, пытаясь расслышать ответ Майка, но смогла уловить лишь невнятное бормотание.

— Я можу понять состояние Веры й Нади. Они потеряли мать. Но они согласяться зи мной, когда увидят, яка Валентина прекрасна женшина. — (Ой ли?) — Конешно, когда я познакомився зи своей первой женой Людмилой, она тоже була красива. Ты ж знаешь, я ее тоже спас. На нее напали яки-то хлопци, котори хотели отобрать в нее коньки, и я за нее вступився. 3 того раза мы тесно подружилися. Да, мущина — прирожденный защитник женщины. — (Я тебя умоляю!) — Валентина — ще одна красива женщина, котора взывае ко мне о помощи. Як же я можу пройти мимо?

Он начал перечислять все те ужасы, от которых ее спасал. Вся украинская община твердила о том, что в тамошних магазинах нет еды. Люди едят только то, что выращивают у себя на огороде, — почти как в старину. Гривна катастрофически упала и продолжает падать каждый день. В Харькове зарегистрирована вспышка холеры. На Донбассе свирепствует дифтерия. В Житомире на женщину напали средь бела дня и отрубили ей пальцы с золотыми кольцами. В лесах вокруг Чернобыля срубили деревья и сделали из них в Чернигове радиоактивную мебель, которую распродали по всей стране, так что люди теперь облучаются в своих же собственных квартирах. В Донецке при взрыве в шахте погибли четырнадцать горняков. На железнодорожном вокзале в Одессе арестовали мужчину, у которого в чемодане обнаружили целый комок урана. Во Львове одна молодая женщина, провозгласившая себя вторым Христом, убедила всех в том, что через полгода наступит конец света. Повсюду царят хаос и беззаконие. Но гораздо страшнее — крушение духовных и нравственных принципов. Некоторые люди вернулись в старую церковь, но большинство вступает в новые вздорные секты, проникающие в страну с Запада, или обращаются к гадалкам, пятидесятникам, провидцам и самобичевателям, просто заколачивающим деньгу. Никто не знает, во что верить и кому доверять.

— Если я зможу спасти хоть одного чоловека…

— Ну вот, приплыли! — Я швырнула в отца мокрой половой тряпкой, и та упала ему на колени. — Папа, по-моему, ты запутался в идеологии. Валентина и ее муж были членами партии. Преуспевающими, наделенными властью людьми. При коммунизме дела у них шли прекрасно. И бегут они не от коммунизма, а от капитализма. А ты ведь у нас за капитализм, не так ли?

— Гм-м, — он подобрал тряпку и по рассеянности протер ею лоб. — Гм-м.

Я поняла, что идеология и Валентина — совершенно разные вещи.

— Так когда же мы сможем с ней познакомиться?

— Она должна прийти сюда после смены, часов у пьять, — сказал отец. — Мне треба ей кой-шо передать. — И он взял с серванта толстый коричневый конверт, плотно набитый бумагами.

— Так, может, я пока выскочу в магазин? А потом, когда она вернется, вместе попьем чаю. — Бодрый, проникновенный тон. Чисто английский. Он помог мне отрешиться от всей этой муки и безумия.

На обратном пути из магазина я притормозила возле той частной больницы, где работала Валентина. В эту самую больницу незадолго до смерти положили маму, так что место было хорошо мне знакомо. Я припарковалась у обочины, а потом, минуя парадную дверь, обошла здание и заглянула в кухонное окно. Полная женщина средних лет помешивала что-то на плите. Не она ли? Рядом с кухней — столовая, где несколько пожилых пациентов собирались пить чай. Пара скучающих подростков в детских комбинезонах возила их туда-сюда в каталках. Там были еще другие люди, державшие подносы с едой, но они стояли слишком далеко, и я не смогла их рассмотреть. Затем через парадную дверь начали выходить люди — они двигались к автобусной остановке. Персонал или родственники, навещавшие больных? Кого же я ищу, в конце-то концов? Женщину, подходящую под описание отца: красивую блондинку с огромным бюстом. Но таких здесь не было.

Когда я вернулась домой, отец был в отчаянии. Она позвонила и сказала, что не придет. Сразу поедет домой. Завтра она возвращается в Украину. Ему нужно увидеться с ней перед отъездом. Он должен передать ей подарок.

Конверт не был запечатан, и со своего места я увидела, что в нем — пара листов бумаги, исписанных тем же неразборчивым почерком, и несколько банкнот. Не удалось рассмотреть, сколько. Я почувствовала, как во мне закипает злость. Перед глазами пошли красные круги.

— Папа, зачем ты даешь ей деньги? Твоей пенсии и так еле хватает на жизнь.

— Надежда, ето не имеет к тебе ниякого отношения. Почому тебя так волнует, як я розпоряжаюсь своими деньгами? Или ты думаешь, шо тебе ничого не останеться, га?

— Неужели ты не видишь, что она тебя дурачит, папа? Мне кажется, я должна обратиться в полицию.

Он затаил дыхание. Отец боялся полиции, местного муниципалитета, даже почтальона в форменной одежде, приходившего каждый день к парадной двери. Я напугала его.

— Яка ты жестока, Надежда! Я воспитав бессердечного изверга! Вон з моего дома. Я не хочу — (хочу) — тебя больше видеть. Ты мине не дочка?! — Внезапно он закашлялся. Зрачки расширились. На губах выступила пена.

— Только без мелодраматизма, папа! Ты уже и раньше мне это говорил, не помнишь? Когда я была студенткой, а ты считал меня левачкой.

— Даже Ленин писав, шо етот левацкий коммунизм — детска… — (Кх-кх.) — Детска болезнь.

— Ты назвал меня троцкисткой. Сказал: «Убирайся из моего дома, я не желаю тебя больше видеть!» Но, как видишь, я до сих пор здесь. И по-прежнему выслушиваю весь этот бред.

— Так ты и була троцкисткой. Як и уси твои революционни студенты з их дурацькими флагами и прапорами. Ты хоть знаешь, шо делав Троцкий? Ты хоть знаешь, сколько он убив людей? И як он их убивав? Знаешь? Троцкий був извергом, похлеще Ленина. Похлеще Веры.

— Папа, если бы я даже была троцкисткой, которой я, кстати, не была, все равно очень бестактно было говорить такое своей дочери.

Это случилось двадцать пять лет назад, и я до сих пор помню тогдашнюю обиду, ведь раньше я свято верила в безграничную родительскую любовь. В действительности дело было не в политике, а в том, что он хотел навязать мне свою волю: отстоять свое отцовское право мною командовать.

Тут вмешался Майк:

— Николай, я уверен, вы сказали это не со зла. А тебе, Надежда, нечего ворошить прошлое. Сядьте оба, и давайте поговорим.

У него хорошо получается нас мирить.

Отец сел. Он весь трясся, стиснув челюсти. Я помнила его таким с детства, и мне хотелось стукнуть его или убежать.

— Николай, мне кажется, Надежда права. Одно дело — помочь ей переехать в Англию, и совсем другое — давать ей деньги.

— Ето на билеты. Если она вернеться, ей нужни будуть гроши на билеты.

— Но если она действительно вами дорожит, то придет повидаться с вами перед отъездом, не так ли? Захочет попрощаться, — сказал Майк.

Я молчала. Старалась не вмешиваться. Пошел он к черту, старый дурак.

— Гм-м. Може, оно й так.

Отец казался расстроенным. Прекрасно. Пусть расстраивается.

— Я, конечно, понимаю, Николай, что она очень привлекательна, — сказал Майк. (Что-о? Он понимает? Ладно, поговорим об этом потом.) — Но если она действительно собирается выйти за вас замуж, мне кажется немного подозрительным, что она не желает встречаться с вашими родственниками.

— Гм-м… — Отец никогда не спорил с Майком, как спорил со мной. Ведь Майк — мужчина, и к нему следует относиться уважительно.

— А как же те деньги, которые она зарабатывает на всех своих работах? На билеты их должно хватить.

— Ей треба розсчитаться из долгами. Если я не дам ей гроши на билеты, она може никогда больше не приехать. — На его лице появилась полная растерянность. — А ще я написав ей стихи. И хотев бы их ей прочитать.

Я поняла — и Майк одновременно понял, — что он по уши втюрился. Какой идиот!

— Хорошо, где она остановилась в Питерборо? — спросил Майк. — Возможно, мы заедем к ней домой? — Теперь он был встревожен не меньше моего. И вероятно, заинтригован.

Мы все втроем загрузились в машину. Отец надел свой лучший пиджак и засунул коричневый конверт во внутренний верхний карман, у самого сердца. Он показал нам дорогу, и мы выехали на узкую улочку с рядом однотипных кирпичных домов, недалеко от центра города. Остановились возле дома с калиткой; к дверям вела разбитая щебеночная дорожка. Отец моментально выскочил из машины и побежал по дорожке, сжимая в руках конверт.

Я взглянула на отца со стороны, и меня поразили его старческий облик, сутулая, шаркающая походка. Но глаза у него при этом горели. Он позвонил в дверь. Тишина. Позвонил еще раз. И еще раз. И еще. Звонил все дольше и дольше. Через некоторое время послышался скрежет подъемного окна. Отец с нетерпением вздернул голову. Протянул конверт. Руки у него тряслись. Мы оба затаили дыхание, ожидая увидеть красивую блондинку с огромным бюстом, но вместо нее из окна высунул голову мужчина. На вид ему было лет сорок — с пышной каштановой шевелюрой и в белой рубашке с расстегнутым воротом.

— Проваливай, слыхал? Вали отсюда!

У отца отнялся язык. Дрожащими руками он протягивал конверт.

Шатен не обратил на конверт внимания.

— Ты нас уже достал! Сначала прислал письмо от адвоката, потом доставал ее на работе, а теперь явился домой. Ты вывел ее из себя. Так что теперь проваливай и оставь ее в покое! — Мужчина с грохотом захлопнул окно.

Отец весь как-то съежился и согнулся, застыв на месте. Майк обнял его за плечи и повел обратно к машине. Когда мы вернулись домой, отец почти ничего не говорил.

Майк сказал:

— Мне кажется, Николай, вы еще легко отделались. Советую вам завтра же положить эти деньги обратно в банк и забыть о ней.

Отец смущенно кивнул.

— Считаешь меня повным придурком? — спросил он Майка.

— Нет, что вы! — возразил Майк. — Любой мужчина может потерять голову из-за красивой женщины. — Он поймал на себе мой взгляд и улыбнулся, как бы извиняясь.

Отец немного воспрял духом. Его мужская гордость не пострадала.

— Да, я не хочу больше иметь з нею нияких дел. Ты обсолютно правый.

Было уже поздно. Мы попрощались и собрались в долгую дорогу обратно в Кембридж. Когда уже уходили, зазвонил телефон, и мы услыхали, как отец говорил по-украински. Я не слышала, что именно он говорил, но медлительные, мягкие нотки казались подозрительными. Наверное, нужно было остановиться, прислушаться и вмешаться, но я так устала, что мне хотелось поскорей домой.

— Знаешь, сколько денег было в конверте? — спросил меня Майк.

Мы ехали в сумерках домой и переваривали события прошедшего дня.

— Я видела, что там целая пачка. Возможно, фунтов сто.

— Я заметил сверху пятидесятифунтовую купюру. Обычно в банке не выдают пятидесяток. Там дают десятки или двадцатки. Если, конечно, не снимаешь очень крупную сумму. — Он хмуро и сосредоточенно уставился на извилистую дорогу. — Может, лучше узнать? — Он резко притормозил рядом с красной телефонной будкой. Я видела, как он пошарил в карманах в поисках монетки, набрал номер, снял трубку, опустил монетку и поговорил по телефону. Потом вернулся к машине.

— Тысяча восемьсот фунтов.

— Что-о?

— В конверте. Там была тысяча восемьсот фунтов. Бедный старик.

— Бедный старый дурак! Наверное, это все его сбережения.

— Видимо, ему звонила Валентина и просила перевести деньги на ее счет.

— А почитать стихи не просила? — (Ха-ха.)

— Он пообещал, что завтра же положит деньги обратно в банк.

Мы поехали дальше. Субботним вечером на дороге было мало машин.

Уже опустились сумерки, солнце село за тучи, и небо расчертили странные полосы света. Мы открыли окна, и в нос ударили деревенские запахи — боярышник, бутень и силос.

Мы добрались домой часам к десяти. Майк снова позвонил отцу. Я слушала по второму телефону.

— Просто хотел сообщить вам, что мы благополучно добрались, Николай. Вы точно сможете сходить завтра в банк? Меня беспокоит, что деньги пролежат у вас дома всю ночь. Вы можете спрятать их в надежном месте?

— Да… не… — Отец был взволнован. — А може, усё-таки оддать их ей?

— Николай, мне эта идея не нравится. По-моему, вы должны положить их в банк, как обещали.

— А если вже позно? Если я вже их оддав?

— Когда вы их отдали?

— Завтра, — от смущения он оговорился. — Завтра, сегодня — яка разница?

— Дождитесь меня, Николай, дождитесь.

Майк надел пальто и схватил ключи от машины. Он выглядел смертельно уставшим. Ранним утром следующего дня он вернулся с конвертом и надежно спрятал 1800 фунтов стерлингов в выдвижном ящике подносками, чтобы завтра же отнести их в банк. Что сталось со стихами, я не знаю.

4

КРОЛИК И КУРИЦА

Трудно сказать, когда именно Валентина уговорила отца передать ей деньги, но в конце концов она их все же получила.

Я знала, что должна сообщить об этом Вере, но что-то меня сдерживало. Всякий раз, звоня отцу или сестре, я как бы переходила по мосту из мира, где была взрослой, несла обязательства и обладала определенной властью, в ту загадочную страну детства, где подчинялась другим людям, не понимая их намерений и не в силах ими управлять. Самодержицей этого сумрачного мира была Старшая Сестра. Она правила там беспощадно и безапелляционно.

— Боже, какой идиот! — воскликнула она, когда я рассказала о Валентине и конверте с деньгами. — Мы должны его остановить. — Старшая Сестра никогда ни в чем не сомневалась.

— Но, Вера, по-моему, у него это серьезно. И если с нею он будет счастлив…

— Какая же ты, право, легковерная, Надежда! О таких людях ежедневно пишут в газетах. Иммигранты, беженцы, переселенцы. Зови их как хочешь. Сюда приезжают только самые решительные и безжалостные. И, узнав, что здесь не так-то просто найти хорошую работу, идут на преступление. Разве ты не понимаешь, что произойдет, если она вернется и останется здесь? Мы должны помешать ей вернуться из Украины.

— Но он настроен решительно. Я не уверена, что мы сможем этому помешать…

Я разрывалась между отцовой и сестриной уверенностью. Так было всегда.

Сестра позвонила в Министерство внутренних дел. Там ее попросили изложить все в письменном виде. Если бы отец об этом узнал, он никогда бы ее не простил, как и раньше ни за что не прощал, и потому сестра написала анонимно:

Она приехала по туристической визе. Это ее вторая туристическая виза. Работала нелегально. Ее сын был принят в английскую школу. За две недели до истечения срока действия визы у нее возникла идея о заключении брака. Она собирается выйти замуж за мистера Маевского с целью получения визы и разрешения на работу.

Потом сестра позвонила в британское посольство в Киеве. Скучающий молодой человек беззаботным голосом сказал, что виза уже выдана. В заявлении Валентины не обнаружили ничего такого, что позволило бы ей отказать. А как же? Вера перечислила пункты, указанные в ее письме. Молодой человек хмыкнул — телефонный эквивалент пожатия плечами.

— Поэтому я полагаюсь только на тебя, Надежда, — сказала Старшая Сестра.

Я подняла этот вопрос пару недель спустя, когда мы — Майк, отец и я — обедали у отца дома. Консервированная ветчина, вареная картошка и отварная морковка. Его ежедневный рацион. Он с гордостью все это для нас приготовил.

— Валентина что-нибудь написала, папа? — (Непринужденный, разговорный тон.)

— Ага, написала. Усё хорошо.

— Где она живет? Вернулась к мужу?

— Да, живе сичас в него. Между прочим, дуже образованный чоловек. Политехничеський директор.

— А какие у нее планы? Собирается возвращаться в Англию? — спросила я веселым, беззаботным голосом.

— Гм-м. Може. Не знаю.

Он знал, но не хотел говорить.

— А кто был тот шатен в окне, который тебе нагрубил?

— А, ето Боб Тернер. Между прочим, очень порядочный чоловек. Гражданський инженер.

Отец объяснил, что Боб Тернер — друг Валентининого дяди из Селби. У него был один дом в Селби, где он жил со своей женой, а другой — в Питерборо, материн, где поселил Валентину и Станислава.

— Ну и какие у него, по-твоему, отношения с Валентиной? — Для меня это было очевидно, но я пыталась докопаться до истины, завязав с ним своеобразный платоновский диалог.

— Ага, да, отношения. Он мог бы даже на ней жениться, если б его жена дала ему розвод. И конешно, ети отношения вже закончилися.

— Не закончились, папа. Неужели ты не понимаешь, что тебя развели? — Я повысила голос, но отец меня все равно не слушал. Смотрел отсутствующим взглядом. Он превратился в восьмидесятипятилетнего подростка, настроенного на свою собственную волну.

— Между прочим, он заплатив за мою натурализацию, — пробормотал он, — так шо когда я на ней женюсь, стану британським подданным.

Когда он на ней женится.

— Но, папа, спроси самого себя: почему Боб Тернер оплатил твою натурализацию?

— Почому? — Самодовольная улыбочка. — А чом бы и не?

Мой платоновский диалог не принес особого успеха, и тогда я применила иной подход. Вызвала дух Старшей Сестры:

— Папа, ты говорил с Верой о своих делах с Бобом Тернером? Думаю, она бы очень сильно расстроилась.

— А почому я должен ей говорить? Ето обсолютно ее не касаеться. — Его глаза забегали, челюсть дернулась. Он испугался.

— Вера беспокоится о тебе. Мы с ней обещали маме за тобой присматривать.

— Она доприсматривае до того, шо сведе меня у могилу. Он сильно закашлялся. Частички вареной моркови взлетели в воздух и осели на стенах. Я подала ему стакан воды.

В сказочной стране моего детства сестра была королевой, а отец — изгнанным Самозванцем. Много лет назад они объявили друг другу войну. Это было так давно, что я даже не знаю, из-за чего они впервые поцапались, да и они сами, наверное, это забыли. Отец тактически отступил на территорию своего гаража, поделок из алюминия, резины и дерева, кашля и Больших Идей. Но время от времени совершал злобные, неистовые набеги на владения моей сестры, а когда сестра ушла из дома — и на мои собственные.

— Папа, почему ты постоянно ругаешь Веру? Почему вы оба вечно спорите? Почему вы так друг друга…

Я запнулась на слове «ненавидите». Слишком сильном и бесповоротном. Отец снова закашлялся.

— Ты ж знаешь ету Верку… В нее ужасный характер. Ты б бачила, як она изводила Людмилу: ты должна усё отдать онучкам, должна написать допольнение. И так усё время, даже когда она умирала. Ее волнують токо гроши. А сичас она хоче, шоб в своем завещании я тоже разделив усё поровну между онучками. Но я сказав: Нет! А ты як думаешь?

— Я считаю, ты должен разделить его пополам, — сказала я. Мне не хотелось втягиваться в его игру.

Ах так! Значит, Старшая Сестра строила тайные планы по поводу наследства, хоть нам и оставалось разделить только его дом да пенсию. Я не знала, можно ли ему доверять. Я вообще не знала, чему мне верить. У меня было такое чувство, будто в прошлом случилось что-то ужасное, о чем никто не расскажет мне, потому что, хоть мне и за сорок, я по-прежнему остаюсь несмышленым ребенком. Я поверила его рассказу о том, как Вера добилась от мамы дополнения к завещанию. Но сейчас он уже играл в другую игру, пытаясь перетянуть меня на свою сторону в войне с сестрой.

— Шо ты скажешь, если я одпишу усё наследство тебе и Майклу? — спросил он, внезапно просветлев.

— Я все равно считаю, что ты должен разделить его пополам.

— Як скажешь. — Он недовольно хмыкнул: я отказалась с ним играть.

В глубине души мне приятно быть любимицей, но я всегда оставалась начеку. Слишком уж он непредсказуем. Когда-то давно я была папиной дочкой — инженером-стажером, шедшим по его стопам. Я попыталась вспомнить, за что же его тогда любила.

Были времена, когда отец сажал меня на багажник своего мотоцикла («Осторожно, Крлюша!» — кричала мама), и мы с ревом катались по длинным и прямым тропинкам, пересекавшим болотистый край. Первым его мотоциклом был 250-кубовый «фрэнсис-барнетт», который отец собрал из металлолома, вручную почистив и отреставрировав каждую деталь. Потом были черный блестящий 350-кубовый «винсент» и 500-кубовый «нортон». Я повторяла эти названия, словно мантру. Помню, как подбегала к окну, едва заслышав глухой стук мотора в начале улицы, а затем он входил в дом — весь растрепанный, в защитных очках и старом русском летчицком шлеме — и говорил:

— Ну, хто хоче покататься?

— Я! Я! Покатай меня!

Тогда он еще не знал, что у меня нет никаких способностей к технике.

После обеда отец прикорнул, а я нашла садовые ножницы и вышла в сад срезать несколько роз маме на могилку. Прошел дождь, и земля пахла кореньями и буйной, неудержимой растительностью. Красные розы, что вились вдоль забора, отделявшего нас от соседей, душил вьюнок, а на участках, где когда-то росли самосевный укроп и петрушка, теперь взошла крапива. Кусты лаванды, посаженные мамой вдоль дорожки, стали высокими, редкими и нескладными. Гремящие коричневые семенные коробочки мака и водосбора теснились на клумбах с иван-чаем, изголодавшись по бурому шоколаду, которым мама их подкармливала.

— Ах, — вздыхала она, — у саду всегда стоко роботы! Одне ще расте, а друге вже пора срезать. Даже присесть николи.

Кладбище — еще одно место, где жизнь соседствует со смертью. Пестрый кот пометил свою территорию и патрулировал изгородь, ограждавшую погост от пшеничных полей. Парочка жирных дроздов клевала червяков на свежей могилке. Появилось пять новых: после смерти мамы в деревне умерло еще пять человек. Я прочитала надписи на плитах. Горячо любимая… Мамочка… Безвременно ушедшая из жизни… Почиет в Бозе… Во веки веков… Вместе с могильщиками там трудился и крот, насыпавший то здесь, то там земляные холмики. Над маминой могилой тоже была кротовина. Мне нравилось представлять себе, как гладкий черный крот прижимался к ней там внизу, в темноте. На похоронах священник сказал, что она вознеслась на небеса, но мама-то знала, что ее тело опустят в землю, где его съедят черви. («Никогда не дави червяков, Надежда, они друзя садоводив».)

Мама знала толк в жизни и смерти. Однажды принесла с рынка убитого кролика, которого освежевала и выпотрошила на кухонном столе. Вынула окровавленные, красные внутренности, вставила в дыхательное горло соломинку и надула легкие. С широко раскрытыми от страха глазами я наблюдала за тем, как легкие то поднимались, то опускались.

— Дивись, Надежда, як мы дыхаем. Дыхаем и живем.

В другой раз она принесла домой живую курицу. Отнесла ее на задний двор и зажала между коленями. Птица пыталась вырваться, но мама быстрым, легким движением свернула ей шею. Курица дернулась и замерла.

— Дивись, Надежда, як мы помираем.

И кролика, и курицу она стушила с чесноком, луком-шалотом и садовыми травами, а потом, когда мы съели все мясо, сварила из костей суп. Не пропало ничего.

Я сидела на кладбищенской скамейке под вишней и перебирала в памяти воспоминания, но чем напряженнее пыталась что-нибудь вспомнить, тем труднее было отличить воспоминания от небыли. В детстве мама часто рассказывала мне семейные небылицы — но только те, что хорошо кончались. Сестра тоже рассказывала небылицы — совершенно шаблонные, с хорошими (мама, казаки) и плохими героями (папа, коммунисты). В Вериных небылицах всегда были зачин, середина, концовка и мораль. Отец тоже иногда рассказывал мне истории, но сложные по построению, двойственные по смыслу и неудовлетворительные по результату, они прерывались пространными отступлениями и были насыщены непонятными фактами. Мне больше нравились рассказы мамы и сестры.

Я тоже могла бы рассказать одну историю. Много лет назад у нас была семья: мать, отец, я и сестра. Семья была не счастливая, но и не горемычная — обычная семья, в которой дети вырастали, а родители старели. Помню время, когда мы с сестрой любили друг друга — и с отцом тоже любили друг друга. Возможно, даже было время, когда отец и сестра любили друг друга, но этого я не помню. Все мы любили маму, а она — всех нас. Я была маленькой девочкой с косичками, которая сжимала в руках полосатого кота: эта фотография стоит на каминной полке. Мы говорили на языке, отличавшемся от языка соседей, ели другую пишу, усердно трудились и старались никому не мешать. Мы всегда вели себя хорошо, чтобы однажды ночью за нами не пришла тайная полиция.

В раннем детстве я иногда сидела в пижаме на верху темной лестницы и прислушивалась к разговору родителей в комнате на первом этаже. О чем они говорили? До меня доносились лишь обрывки фраз, но я улавливала настойчивые нотки в их голосах. Или, бывало, заходила в комнату и замечала, как резко менялся их тон, а на лицах застывали натянутые улыбки.

Может, они говорили о другом времени, другой стране? Может, говорили о том, что произошло в промежутке между их и моим детством — о чем-то настолько страшном, что я никогда не должна об этом узнать?

Сестра была на десять лет старше и уже одной ногой стояла во взрослом мире. Она знала о неизвестных мне вещах: о них никогда не говорили вслух, только шепотом. Ей были известны ужасные секреты взрослых, и само это знание оставило глубокий след в ее душе.

Теперь, когда мама умерла, Старшая Сеструха превратилась в сторожа семейного архива, рассказчицу небылиц и хранительницу истории нашей жизни. Именно этой роли я больше всего завидовала и ею-то больше всего возмущалась. Мне казалось, пора узнать всю эту историю и пересказать ее по-своему.

5

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ТРАКТОРОВ ПО-УКРАИНСКИ

Что я знаю о матери? Людмила Митрофановна (Мила, Милочка) родилась в 1912 году в Новой Александрии — небольшом гарнизонном городке, который сейчас находится на территории Польши, а тогда располагался в западной части Российской империи. Ее отец, Митрофан Очеретко, был офицером кавалерии, героем войны и в то же время — преступником. Когда родилась Людмила, ее матери Соне было девятнадцать — она выжила во время войны и проходила стажировку в школе.

Очеретки были не мелкопоместными дворянами, а зажиточными крестьянами из Полтавской губернии в Украине. Они жили на краю хутора и обрабатывали около тридцати гектаров земли на восточном берегу речки Сула. Этим трудолюбивым, однако любившим выпить казакам каким-то образом удалось скопить денег на взятку и заключить выгодный договор на поставку лошадей для царской армии. И это, в свою очередь, позволило им собрать гораздо большую сумму, необходимую для того, чтобы старший сын Митрофан получил место в военной академии.

По всей видимости, Митрофан Очеретко был доблестным воином, бесстрашным и рассудительным: он любил жизнь, но не забывал и о смерти. В отличие от офицеров, набранных из знати, которые даже не считали крестьян за людей, Очеретко заботился о солдатах, берег их жизни и шел на риск, только если это могло принести верную победу. Из грязи и крови Мировой войны он вышел покрытый славой. Решающий момент его жизни наступил в 1916 году, на Восточном фронте, когда Очеретко получил пулю в бедро на озере Нарочь, переправляясь ползком через болото, чтобы спасти двоюродного брата царя, угодившего в ловушку, поскольку весенняя оттепель превратила берега озера в простершуюся на многие мили топь. Очеретко оттащил молодого аристократа в безопасное место и перенес на руках под градом артиллерийского огня.

За свою храбрость он был награжден Георгиевским крестом. Сам царь приколол орден к его груди, а царица погладила малышку Людмилу по голове. Два года спустя царя и царицу расстреляли, а Очеретко стал беглым преступником.

После революции 1917 года Очеретко не пошел ни в Белую, ни в Красную армию. Вместо этого он отвез Соню с тремя детьми — к тому времени у моей матери Людмилы появились младшие брат и сестра — обратно в Полтаву и оставил их на хуторе в полуразрушенной деревянной хате, а сам ушел воевать на стороне повстанцев, в Украинскую республиканскую армию. Нужно ловить момент: пока Россия разваливалась на части, Украина могла воспользоваться возможностью и сбросить с себя имперское иго.

Все эти годы Людмила почти не видела отца. Иногда он приходил посреди ночи, измученный и голодный, а утром снова исчезал.

— Никому не говорите, шо папа був тут, — шептала детишкам мама.

Гражданская война вылилась в череду таких страшных кровавых боен и репрессий, что казалось, будто в людях не осталось ничего человеческого. Не было ни одного города, ни одной деревушки и ни одной семьи, которых не коснулась бы война. В книгах по истории рассказывается об изобретенных новых способах мучительной, медленной казни. Воображение, извращенное жаждой крови, выдумало неслыханные дотоле пытки, и вчерашние соседи становились заклятыми врагами, для которых простой расстрел был слишком мягким наказанием. Но мои родители никогда не рассказывали мне обо всех этих ужасах: я была их любимым «мирным» ребенком.

Мама всегда описывала свое детство в идиллических тонах: долгое лето с палящим солнцем, когда они бегали босиком по полям и купались голышом в речке Сула или отгоняли корову на дальние пастбища и с утра до вечера гуляли на свежем воздухе. Не носили ни обуви, ни штанишек, и никто не указывал им, что нужно делать. Кругом росла такая высокая трава, что в ней можно было спрятаться: яркая зелень, усыпанная красными и желтыми цветами. Небо — голубое-голубое, а пшеничные поля — как золотое полотно, раскинувшееся насколько хватает глаз. Но иногда вдалеке слышались выстрелы и виднелись клубы дыма, поднимавшиеся над горящим домом.

Отец стоял перед картой Украины и читал единственному слушателю поневоле (Майку) насыщенную двухчасовую лекцию по истории, политике, культуре, экономике, земледелию и авиационной промышленности Украины. Его «студент» удобно разместился в кресле напротив карты, но сосредоточил взгляд в одной точке, расположенной за головой лектора. Щеки Майка сильно порозовели. В руке он держал рюмку с маминой домашней сливянкой.

— Часто забувають, шо Гражданська война велась не токо между белыми и красными. За контроль над Украиной боролись аж чотыре иноземни армии: Красна армия Советов, Бела руська императорська армия, Польска армия, яка ждала удобного момента для вторжения, и Немецька армия, шо поддержувала марионеточный режим Скоропадського.

Я резала на кухне овощи для борща и вполуха прислушивалась.

— Одних украинцев возглавили бывши козацьки отаманы, а други встали под анархистський прапор Махна. Цель в них була проста и у то же время невозможна: освободить Украину од усех оккупационных войск.

Секрет потрясающего маминого борща состоял в следующем: побольше соли (родители оба страдали от повышенного артериального давления), огромный кусок масла (насчет холестерина никто не переживал) и свежие овощи, чеснок и зелень с грядки. Я не умела готовить такой борщ.

— Надеждин дид, Митрофан Очеретко, вступив у отряд отамана Тютюнника и став его помощником. Они объединились з «украинськой директорией» Симона Петлюры и воевали умеете. Между прочим, Очеретко був очень видным мущиной з длинными вусами и чорными как смоль глазами. Я видев его фотографию, хоть, конешно, ни разу з ним не встречався.

Пока варился борщ, мама готовила тесто из сырого яйца и манной крупы, взбитое вместе с солью и травами, и с помощью чайной ложки лепила из него галушки — украинские клецки, которые, разбухая в воде, так и таяли во рту.

— По окончании Гражданськой войны Очеретко бежав у Турцию. Сонин брат Павел (между прочим, очень выдающаяся личность — инженер железнодорожных путей, який построив перву железну дорогу Киев — Одесса) був другом Ленина. Поетому он написав несколько писем, и Митрофан Очеретко був реабилитирован по амнистии и получив место преподавателя фехтования у военной академии у Киеве. Именно у Киеве мы впервые и познакомилися з Людмилою.

Он совсем охрип.

— Папа, Майк, идите обедать!

Между возвращением Валентины в Украину и ее повторным приездом в Англию отец вырос как личность и занялся активной интеллектуальной деятельностью. Он снова стал изливать свои чувства в стихах, которые валялись по всему дому, написанные на клочках бумаги все той же неразборчивой кириллицей. Пару раз я разобрала слово «кохання», но так и не сумела прочитать их полностью.

Каждую неделю отец писал Валентине в Украину, а между письмами звонил и разговаривал: иногда с ней, а порой с ее «интеллигентным» мужем. Судя по счетам за телефон, разговоры были долгими.

Но со мною и сестрой он скрытничал. Не хотел, чтобы мы указывали ему, что нужно делать. Он сам уже все решил.

Вера навестила его в сентябре. Вот что она рассказала:

— В доме грязь. Он ест на газете. Причем одни яблоки. Я пыталась убедить его переехать в приют, но он сказал, что ты его отговорила. Ума не приложу, что ты хочешь этим выгадать, Надежда. Наверное, боишься, что если он продаст дом, ты не сможешь унаследовать свою долю. Твоя мания, право, заводит тебя слишком далеко! Дом для него теперь слишком велик. Я предложила завести патронажную сестру, но он отказался. Что же касается всей этой отвратительной истории, я пыталась выведать что-нибудь насчет той потаскухи, но он наотрез отказался говорить. Просто перевел разговор на другую тему. Даже не знаю, что с ним творится. Он ведет себя очень странно. По-моему, нужно отвести его к врачу на освидетельствование. Такое впечатление, будто он живет в своем мире.

Я оторвала трубку от уха, а Вера продолжала трещать.

На следующий день позвонил отец и описал визит Старшей Сестры:

— Представь себе, Надежда, когда я увидев, как у двор въехала машина, а она з нее вышла и направилася к дому, я непроизвольно оправився у штаны. — Он сказал это таким тоном, словно его кишечник принадлежал не ему, а был какой-то абстрактной силой природы. — Понимаешь, Вера, она страшный диктатор. Тиран! Як Сталин. Постоянно меня изводить: ты должен зделать ето, ты должен зделать то. Почому я всегда должен делать то, шо мне говорять? Разве я не можу сам принимать решения? Си-час она говорить, шо я должен переехать у прыют. А я не можу етого себе позволить. Ето для меня дуже дорого. Лучче я остануся доживать тут. Тут и помру. Так и скажи ей. Скажи, шо я больше не хочу, шоб она ко мне приезжала. А вы с Майклом приезжайте.

Когда мы с Майком в очередной раз его проведали, дом и сад оказались именно такими, как описала сестра. Белые крашеные стены покрылись тонким слоем серой пыли, приставшей даже к паутине на потолке. Гостиная завалена опавшими яблоками, собранными с земли и разложенными по неглубоким ящичкам и картонным коробкам, которые стояли на столе, стульях, серванте и даже на гардеробе, наполняя весь дом запахом переспелых фруктов. Плодовые мушки летали над яблоками «гриве» и «батская красавица», более мягкими и уже начинавшими чернеть, покрываясь пятнышками плесени, которых отец не замечал из-за близорукости. Он сидел за столом и перочинным ножиком чистил, разрезал на дольки и складывал их в кучки, умещавшиеся в «Тосибу». Я заметила, что выглядел он гораздо лучше.

— Здоровеньки були! — Отец тепло с нами поздоровался. — Пока ничого нового. Отлични яблука! Гляньте! — Он поставил перед нами блюдо с клейким, запеченным в «Тосибе» месивом. — Сегодня нам нужно сходить у библиотеку. Я заказав пару книжек. Дуже заинтересовався техничеським вельтаншавунгом[5] — идеологией, шо выражаеться у конструкции новых машин.

Майк был потрясен. Я закатила глаза под потолок. Отец продолжал пахать, прокладывая бурые борозды светлых идей.

— Даже Маркс говорив, шо производственни отношения заключены у самих условиях производства. Возьмем, к примеру, трактор. В девьятнадцятом веке перви трактора собирались у мастерськой одним ремесленником. А сичас они собираються на конвейере, у конце которого стоить чоловек из секундомером. Он замеряе увесь процесс. — (Отец говорил «увесь».) — Шоб повысить эхвективность, робочий должен бильше роботать. А теперь представьте себе человека, пашущего у поле. Он сидить один у кабине. Дергае рычаги, а трактор паше. Чоловек следить за уклоном местности, принимая у ращот особенности почвы и погоду. Но у конце поля стоить другой чоловек из секундомером. Он наблюдае за водителем трактора, отмечае направление его движения и повороты. У такий способ на вспашку поля отводиться определьонне времья, и у соответствии з етим устанавливаеться заработна плата робочего. Вы ж понимаете, шо у нашу эпоху компутеризованного цифрового контроля даже чоловек из секундомером окажеться лишним, а сам секундомер буде встроен у приборну доску.

Отец размахивал перочинным ножом с энергичностью маньяка. Спиралевидные яблочные очистки сползали со стола на ковер и превращались под его ногами в душистую кашицу.

— Это из-за прилива тестостерона, — сказал Майк, когда мы шли вслед за отцом по оживленным субботним улицам Питерборо. — Смотри: спина выпрямилась, артрит отпустил. Мы еле за ним поспеваем.

Так оно и было. Отец бежал впереди, целеустремленно лавируя в толпе. Он направлялся в публичную библиотеку, чтобы взять там книги. Двигался быстрой, шаркающей походкой, наклонив вперед торс, свесив руки по бокам, вытянув голову, стиснув зубы и глядя прямо перед собой.

— Все вы мужики одинаковые. Считаете секс панацеей от всех бед.

— Ну, не от всех, но от очень многих.

— Как это ни странно, когда я рассказываю об этой истории с отцом и Валентиной своим подругам, у всех она вызывает шок. Они представляют себе ранимого старика, которого бессовестно используют. Но все мужчины, с которыми я говорю, — все без исключения, Майк, — (я погрозила ему пальцем), — отвечают мне этими кривыми понимающими ухмылками и довольным хихиканьем. Ну и кобель! Надо же — подцепил такую молоденькую пташку! Вот повезло старику! Пускай чуток развлечется.

— Ты должна признать — пошло ему на пользу.

— Ничего я не хочу признавать.

(С Верой и папой спорить было намного приятнее, чем с Майком. Он всегда раздражал меня своей рассудительностью.)

— Тебе не кажется, что ты рассуждаешь немного пуритански?

— Ничего подобного! — (А если бы даже так?) — Просто он мой отец, и я хочу, чтобы он вел себя как взрослый человек.

— Он и ведет себя как взрослый. В каком-то смысле.

— Никакой он не взрослый, а пацан. Восьмидесятичетырехлетний пацан. Вы оба пацаны. Мырг-мырг. Тык-тык. «Ни фига какие дойки!» Боже ж ты мой! — Я перешла на визг.

— Но ты же видишь, что эта новая связь идет ему на пользу. Она вдохнула в него новую жизнь. Это лишний раз доказывает, что любви все возрасты покорны.

— Ты хочешь сказать, сексу все возрасты покорны.

— Ну не без этого. Твоему папе хочется осуществить мечту каждого мужчины — оказаться в объятиях красивой молодой женщины.

— Мечту каждого мужчины?

В ту ночь мы с Майком спали на разных кроватях.

Отец выписал в библиотеке несколько биографий инженеров девятнадцатого века: Джона Фаулера, Дэвида Грейга, Чарлза Бёррелла и братьев Фискен. По совету Валентининого мужа, интеллигентного политехнического директора, он приступил к исследованиям и начал писать свой эпохальный труд: «Краткую историю тракторов по-украински».

Первый трактор был изобретен неким Джоном Фаулером, квакером — интеллигентным и воздержанным человеком. Он не брал в рот ни капли водки, вина, пива и даже чая и поэтому сохранял удивительную ясность ума. Некоторые даже называли его гением.

Фаулер был добрым человеком и считал трактор средством освобождения трудящихся классов от бессмысленного, изнурительного труда. Тем самым он стремился привить людям любовь к духовной жизни. Денно и нощно корпел он над своими проектами.

Отец писал по-украински, а потом старательно переводил для Майка на английский (папа учил английский и немецкий в институте). Я удивлялась, как хорошо он писал по-английски, хотя иногда мне и приходилось помогать ему с переводом.

Первый трактор, изобретенный Фаулером, не был трактором в собственном смысле слова, поскольку не тащил за собой плуга. Тем не менее это был весьма хитроумный механизм. Трактор Фаулера состоял из двух двигателей, поставленных на противоположных сторонах поля и соединенных канатом, к которому крепились лемеха плуга. Двигатели вращались, а канат тащил плуг через поле — туда и обратно, туда и обратно.

Голос отца то повышался, то понижался, напоминая довольное жужжание осеннего шмеля. В комнате было тепло, она утопала в плодовых ароматах. За окном на поля опускались фиолетовые сумерки. И какой-то трактор медленно ездил туда и обратно — уже распахивал грунт с выжженной стерней.

6

СВАДЕБНЫЕ ФОТОГРАФИИ

Несмотря на наши с Верой старания, Валентина со своим сыном Станиславом все-таки вернулась 1 марта в Англию. Они въехали в страну через Рамсгит по шестимесячным туристическим визам. В британском посольстве в Киеве никто не отказал им в получении визы, а в Рамсгите лишь бегло просмотрели паспорта. Добравшись до Питерборо, они поселились у Боба Тернера. Валентина устроилась на работу в гостинице рядом с собором и тотчас же примчалась к отцу с планами насчет женитьбы. Всю эту информацию мне удалось почерпнуть из наших многочасовых телефонных разговоров.

Отец старался не посвящать меня с сестрой в свои планы. Когда мы задавали ему прямой вопрос, он переводил разговор на другую тему, но не умел складно врать, и его легко было подловить. Отец забывал, что именно говорил каждой из нас, и думал, что мы по-прежнему друг с другом не общаемся. Однако мы уже начали делиться информацией.

— Разумеется, Вера, в конце концов он переслал ей эти тысячу восемьсот фунтов. Перевел их на ее банковский счет, и она сняла сразу всю сумму. И все время, пока ее здесь не было, он регулярно перечислял ей деньги.

— Ну, это уже слишком! — Старшая Сестра взяла высокую драматическую ноту. — Наверное, он отдавал ей большую часть пенсии.

— А еще переслал деньги на купейные билеты для нее и Станислава от Львова до Рамсгита. И потом она сказала, что ей нужна дополнительная сумма на транзитную австрийскую визу.

— Все-таки мама была абсолютно права, — сказала Вера. — Ума у него нет.

— Он остановится, когда кончатся деньги.

— Возможно. А может, это только начало.

Отец не только материально поддерживал эту нищую украинскую красавицу, но и оказался вынужден поощрять таланты ее необычайно одаренного сына.

Четырнадцатилетнего Станислава показали независимому психологу, который за умеренную мзду, уплаченную моим отцом, протестировал его коэффициент умственного развития и выписал справку о том, что он гений. На основании этой справки мальчику (между прочим, очень талантливому музыканту — играет на фортепьяно) предложили место в престижной частной школе в Питерборо. (Хотя он, конечно, слишком умен для местной единой школы, подходящей только для батраков.)

Сестра, заплатившая кучу денег за то, чтобы устроить своих необычайно одаренных дочерей в аристократическую школу, была возмущена. Я, отправившая свою необычайно одаренную дочь в местную единую школу, тоже была возмущена. Наша ярость весело закипала, перетекая туда и обратно по телефонным проводам. Наконец-то у нас появилось что-то общее.

Объединяло нас и еще одно обстоятельство. Как узнали на своем горьком опыте Ромео и Джульетта, женитьба касается не только самих влюбленных, но и их семей. А мы с Верой не хотели принимать в нашу семью Валентину.

— Давай посмотрим правде в глаза, — сказала Вера. — Мы не хотим, чтобы нашу фамилию носил столь заурядный человек. — (Это не я сказала.)

— Перестань, Вера. В нашей семье нет ничего незаурядного. Мы — обычная семья, как все.

Я начала оспаривать у Старшей Сестры должность самозваного стража истории нашей семьи. Ей это не понравилось.

— Мы из потомственной буржуазии, Надежда. Не какие-нибудь выскочки.

— А кем были Очеретки? Кулаками…

— Фермерами.

— …которые превратились потом в барышников.

— В коннозаводчиков.

— В любом случае они были казаками. Можно сказать, немного сумасбродными.

— Колоритными.

— А Маевские были учителями.

— Дед Маевский был министром образования.

— Всего полгода. К тому же в стране, которой не существовало на карте.

— Свободная Украина существовала. Право же, Надя, почему у тебя такой пессимистический взгляд на вещи? Ты считаешь себя служанкой истории?

— Нет, но… — (Именно так я, конечно, и считала.)

— В детстве… — Ее голос смягчился. Я услышала, как она ищет сигарету. — В детстве баба Соня часто рассказывала мне о своей свадьбе. Вот какой должна быть свадьба — не этот жалкий балаган, в который втягивают отца.

— Но сравни даты, Вера. Невеста была на пятом месяце.

— Они любили друг друга.

Что бы это могло значить? Старшая Сеструха — подпольный романтик?

Маминой маме, Соне Блажко, было восемнадцать, когда она обвенчалась с Митрофаном Очеретко в златоглавом соборе Святого Михаила в Киеве. Она была в белом платье и фате, а на шее висел красивый позолоченный медальон. Ее длинные каштановые волосы украшал флердоранж. Несмотря на стройную фигуру, заметно было, что она беременна. Ее выдавал замуж старший брат Павел Блажко — железнодорожный инженер, впоследствии друг Ленина, — поскольку их отец был слишком слаб и не выстоял бы всю службу. Старшая сестра Шура, недавно получившая диплом врача, была подружкой невесты. А две младшие сестры, еще учившиеся в школе, забросали ее лепестками роз и внезапно расплакались, когда она поцеловала жениха.

Мужчины Очеретки важно вошли в церковь в сапогах для верховой езды, вышитых сорочках и диковинных шароварах. Женщины были одеты в широкие пышные юбки и обуты в сапожки на невысоких каблучках, а в волосы заплели разноцветные ленты. Они стояли вместе неприступной группкой в глубине церкви и быстро вышли в конце, даже не заплатив священнику.

Блажки смотрели на родственников жениха свысока, считая их неотесанными мужланами, почти бандитами, которые много пили и никогда не расчесывались. Очеретки же считали Блажков чопорными горожанами и изменниками родины. Но Соню и Митрофана не волновало, что думали их родители. Они уже предались любви, и невеста вынашивала ее плод.

— Его, конечно, снесли в 1935 году.

— Что снесли?

— Златоглавый собор Святого Михаила.

— Кто снес?

— Коммунисты конечно.

Ах вот оно что! Значит, у этой романтической истории был свой подтекст.

— Вера, папа и Валентина любят друг друга.

— Как ты можешь нести такую чушь, Надя? Когда ты уже повзрослеешь? Ей нужен паспорт, разрешение на работу и те гроши, что у него еще остались. Это же ясно как день. А он просто зачарован ее сиськами. Только о них и твердит.

— Он еще говорит о тракторах.

— Трактора да сиськи. Полюбуйся на него! (За что она его так ненавидит?)

— А как же наши родители? Или ты думаешь, они тоже были влюблены? Разве тебе не кажется, что у них тоже был брак по расчету?

— Это совсем другое дело. Тогда было другое время, — сказала Вера. — В тяжелые времена люди делают все для того, чтобы выжить. Бедная мама! После всего, через что она прошла, связать свою жизнь с папой. Какая жестокая доля!

В 1930 году, когда матери исполнилось восемнадцать, ее отца арестовали. Это случилось за несколько лет до того, как чистки достигли своей ужасной кульминации, но все происходило по классическому сценарию времен террора: стук в дверь посреди ночи, крики детей и моя бабушка Соня Очеретко в ночной рубашке, с распущенными по спине волосами, умоляющая офицеров.

— Не переживай! — крикнул мой дедушка ей через плечо, когда его уводили в той одежде, которую он успел на себя набросить. — Утром вернусь.

Больше они его не видели. Деда отвезли в военную тюрьму в Киеве, где обвинили в том, что он вел тайную боевую подготовку украинских националистов. Правда ли это? Мы никогда не узнаем. Ведь его даже не судили.

Полгода Людмила, ее брат и сестра ежедневно ходили вместе с мамой в тюрьму и носили передачи. У ворот передавали еду охраннику, надеясь, что хотя бы часть ее достанется отпу. Однажды охранник сказал:

— Завтра можете не приходить. Еда ему больше не понадобится.

Им еще повезло. В годы последующих чисток не только самого преступника, но и его семью, друзей, сообщников и всех подозреваемых в соучастии ссылали в исправительно-трудовые лагеря. Очеретка казнили, но семью пожалели. Однако оставаться в Киеве все равно было небезопасно. Людмилу выгнали с ветеринарных курсов в университете — ведь теперь она стала дочерью врага народа. Ее брата и сестру отчислили из школы. Они вернулись на хутор и пытались как-нибудь прокормиться.

Но это оказалось непросто. Хотя полтавская пахотная земля была одной из самых плодородных во всем Советском Союзе, в деревне начался голод. Осенью 1932 года армия отобрала у крестьян весь урожай. Забрали даже зерно для посадки на будущий год.

Мама говорила, что целью голодомора было сломить дух народа и заставить его принять коллективизацию. Сталин считал, что крестьянский склад ума, отличавшийся узостью, скупостью и суеверием, будет заменен благородным, товарищеским, пролетарским духом. («Шо за дурь! — говорила мама. — Треба було спасать свою жизнь — от и весь дух. Исты и исты, бо до завтра могло ничого не остаться».)

Крестьяне ели своих коров, кур и коз; потом кошек и собак; затем крыс и мышей; наконец, не осталось ничего, кроме травы. Во время искусственно созданного голода 1932–1933 годов по всей Украине погибло от семи до десяти миллионов человек.

Соня Очеретко выжила. Она варила жидкий суп из травы и дикого щавеля, собранного в поле. Откапывала коренья хрена, клубни артишока и отыскивала на огороде картофелины. Когда все это кончилось, ловили и ели крыс, живших под соломенной кровлей, а затем и саму солому и жевали кожаную сбрую, чтобы заглушить муки голода. Когда из-за голода нельзя было уснуть, пели песни:

Попiд, горою гай, гай.

Зелений гай густесенький,

Неначе справдi рай![6]

В соседней деревне одна женщина съела свою дочку. Она сошла с ума и бродила по тропинкам, выкрикивая:

— Она сама померла. Була вже мертва. Ну и шо из того, шо я ее съела? Она була така пухленька! Зачем добру пропадать? Я не убивала! Не! Она сама вмерла.

Их спасло то, что хутор стоял на отшибе: если кто о них и вспоминал, то, вероятно, думал, что они уже умерли. В 1933 году они каким-то образом получили разрешение на переезд и отправились в дальнюю дорогу в Луганск, вскоре переименованный в Ворошиловград, где жила Сонина сестра Шура.

Шура была на шесть лет старше Сони и работала врачом. У нее было спокойное чувство юмора и крашеные рыжие волосы, она любила экстравагантные шляпки, громоподобно смеялась (Шура курила самокрутки из домашнего табака) и имела пожилого мужа — члена партии и друга маршала Ворошилова, — умевшего играть на гитаре. Они жили в старом деревянном доме на окраине — с резными карнизами, голубыми ставнями, подсолнухами и табаком в саду. У Шуры не было своих детей, и она носилась с Сониными. Когда Соня нашла работу учительницы и с двумя младшими детьми съехала на маленькую городскую квартирку, Людмила осталась жить у тети Шуры. Муж тети Шуры нашел ей работу на паровозостроительном заводе в Луганске, где она должна была выучиться на крановщицу. Людмила сопротивлялась. На что ей сдались эти краны?

— Иди-иди, — убеждала тетя Шура. — Станешь пролетаркой.

Поначалу ее увлекли эти могучие машины, которые вращались и поворачивались по ее команде. Потом началась рутина. Наконец, убийственная скука. Она снова мечтала стать ветеринаром. Животные были живыми и теплыми на ощупь, ухаживать за ними и укрощать их казалось интереснее, чем управлять с помощью рычагов простой машиной. («Кран или трактор не иде ни в яке сравнение з конем, Надя!») В те времена ветеринары лечили только крупных животных, имевших экономическую ценность: коров, быков, лошадей. («Токо подумай, Надя, ци англичане готови потратить сотню фунтов, шоб спасти жизнь кошке чи собаке, котору можно подобрать на улице задаром. Сердобольни дурачки!»)

Мама написала в киевский Институт, и ей прислали целую пачку бланков, где нужно было подробно указать свою профессию, а также род занятий своих родителей и бабушек с дедушками — их классовое происхождение. Ведь в университете теперь могли учиться только выходцы из рабочего класса. Она отправила эти заполненные бланки с тяжелым сердцем и даже не удивилась, что ответа не последовало. Ей было двадцать три года, и казалось, что жизнь кончена. А потом пришло письмо от того странного парня, с которым она вместе училась в школе.

Свадьба, равно как и похороны, — прекрасный антураж для семейных драм: тут тебе и обряды, и традиционная одежда, и масса поводов для чванства во всех его видах. По словам Веры, семья отца недолюбливала Очереток. Людмила — красивая девушка, говаривала баба Надя, но с нею нет сладу; и, к превеликому сожалению, ее отец оказался «врагом народа».

Со своей стороны, баба Соня считала родственников отца напыщенными и странноватыми. Маевские принадлежали к немногочисленной украинской интеллигенции. Дед Маевский, отец Николая, был очень высоким мужчиной с длинными седыми волосами и в маленьких очках-половинках. Во время краткого периода украинской независимости в 1918 году он даже пробыл шесть месяцев министром образования. Но после того как Сталин, придя к власти, искоренил любые планы украинской автономии, он стал старшим учителем украиноязычной школы в Киеве, которая существовала на добровольные пожертвования и постоянно подвергалась давлению властей.

В этой-то школе мать с отцом впервые познакомились. Они учились в одном классе. Николай всегда первым поднимал руку и был лучшим учеником. Людмила считала его невыносимым всезнайкой.

Николай Маевский и Людмила Очеретко расписались в луганском загсе осенью 1936 года. Им обоим было по двадцать четыре года. Обошлись без золотых куполов, колоколов и цветов. Церемонию провела полная партийная чиновница в костюме бутылочного цвета и в несвежей белой блузке. Невеста беременной не была, и никто не плакал, хотя причин для этого было гораздо больше.

Они любили друг друга?

— Нет, — говорила Вера, — она вышла за него только потому, что искала хоть какой-то выход.

— Да, — говорил отец, — она була самой красивой и самой пылкой женшиной моей жизни. Бачили б вы ее темни глаза, когда она злилася! По льду скользила, як королева. А ездила верхом просто на загляденье!

Любили они друг друга или нет, а шестьдесят лет все же прожили вместе.

— Папа, что ты помнишь о Людмиле? Расскажи, какой она была, когда вы впервые встретились? — (Я решила попробовать метод лечения воспоминаниями. Почему-то надеялась, что когда его память заполнится мамиными образами, они вытеснят незваную гостью.) — Это была любовь с первого взгляда? Она была красивой?

— Да, дуже красивой у всех отношениях. Но, конешно, не така красива, як Валентина.

Отец сидел с загадочной улыбкой на лице — жидкие пряди седых волос лежали на потертом воротнике, очки заклеены коричневой лентой для свертков и висят на кончике носа, так что я не могла видеть его глаз, — сидел, сжимая в распухших от артрита руках кружку чая. Мне хотелось схватить эту кружку и выплеснуть ему в лицо. Но я поняла, что он не имел ни малейшего представления о том, как его слова восприму я.

— Ты любил ее? — (Я имела в виду, любил ли он ее сильнее.)

— Любов? А шо таке любов? Етого нихто не знае. В етом вопросе наука должна уступить слово поэзии.

Отец не пригласил нас на свадьбу, но проговорился насчет даты.

— Сичас не треба приезжать. В меня усё нормально. Можете приехать после первого июня, — сказал он.

— У нас осталось четыре недели, чтобыее остановить, — сказала сестра.

Но я колебалась. Меня трогало, как отец радовался, — к нему опять вернулась бодрость. А еще я помнила о словах Майка.

— Возможно, все будет хорошо. Может, она станет за ним ухаживать и осчастливит его на старости лет. Все лучше, чем переезжать в дом престарелых.

— Ради всего святого, Надя! Даже не мечтай о том, что эта женщина останется с ним, когда он состарится, начнет пускать слюни и ходить под себя. Она заграбастает все, что можно, и поминай как звали.

— Но давай посмотрим правде в глаза: ни ты, ни я не собираемся ухаживать за ним на старости лет, ведь так? — (Лучше было сказать об этом прямо, хоть и прозвучало слишком резко.)

— Для мамы я сделала все, что было в моих силах. К отцу у меня чувство долга — и ничего больше.

— Да, его не так-то просто любить. — Я не хотела ни в чем ее обвинять, но она поняла мои слова по-своему.

— Любовь тут ни при чем. Я просто исполню свой долг, Надежда. Искренне надеюсь, что ты поступишь точно так же. Если даже придется выводить его из самого идиотского положения.

— Я действительно не смогла бы ухаживать за ним все время, Вера. Мы бы постоянно с ним спорили. Он довел бы меня до белого каления. Но я хочу, чтобы у него все было хорошо — чтобы он был счастлив. И если с Валентиной он будет счастлив…

— Речь не о счастье, Надежда, а о деньгах. Неужели ты не понимаешь? Наверное, с твоими левыми взглядами ты готова радушно принять всякого, кто захочет прийти и обобрать тружеников.

— Дело не в левых взглядах. Я просто хочу сделать так, чтоб было лучше для него. — (Самодовольный голос. Видите? Я не такая фашистка, как моя сестра.)

— Ну разумеется. Разумеется. Разве я когда-нибудь говорила иначе?

Сестра снова позвонила в Министерство внутренних дел. Там ей ответили, чтобы она изложила все в письменном виде.

Она снова написала — и снова анонимно. Позвонила в загс, где они собирались расписаться. Регистраторша сочувственно ее выслушала.

— Но понимаете, если он так решительно настроен, то я совершенно ничего не смогу сделать, — сказала она.

— А развод с мужем в Украине? Ведь это произошло в последнюю минуту. И после того как они развелись, она вернулась домой и жила с ним.

— Я проверю все документы, но если они в порядке…

— А перевод? Ей пришлось перевести их в последнюю минуту в лондонском агентстве. Возможно, там перепутали условно-окончательное решение суда с окончательным.

Сестра была экспертом по разводам.

— Я, конечно, внимательно все просмотрю. Но я, к сожалению, не читаю по-украински. Мне придется принять все на веру. Он ведь совершеннолетний.

— Но ведет себя как ребенок.

— Ну что ж…

Она говорила как типичный бюрократ из социальных служб, сказал мне сестра. Сделает все возможное, но, разумеется, будет действовать в рамках правил.

У нас разгулялась фантазия, и мы представили себе, как незаметно придем на венчание посреди службы, когда жених и невеста будут стоять у алтаря.

— Я надену свой черный костюм, — сказала Вера, — в котором была на маминых похоронах. И в тот момент, когда священник скажет: «…И если кому-нибудь известно о каком-либо законном препятствии к браку…», — мы крикнем сзади… — (Всегда об этом мечтала.)

— И что же мы крикнем? — спросила я сестру. Мы обе стали в тупик.

Отец и Валентина обвенчались 1 июня в церкви Непорочного зачатия, поскольку Валентина была католичкой. Мой отец — атеист, но он ей во всем потакал. («Женщина — существо неразумие от природы», — сказал он.)

Он дал ей 500 фунтов на свадебное платье из кремового шелка с полиэстером, плотно облегавшее талию и бедра, с глубоким вырезом, украшенным кружевными оборками, сквозь которые просвечивали скромно прикрытые боттичеллневские груди. (Я видела свадебные фотографии.) Могу только представить, как он суетился, желая убедиться, что нанятый им фотограф поймал нужный ракурс. Отец хотел показать свой трофей всем тем сплетникам и скептикам, которые ее презирали. Ей же самой эта фотография нужна была для чиновников из иммиграционной службы.

Священник оказался молодым ирландцем, похожим, по словам отца, на подростка в прыщах и с торчащими вихрами. Что он думал об этой неравной паре, благословляя их союз? Знал ли о том, что невеста разведена? Или же ему просто было неловко? Задчуки, единственные их украинские друзья, тоже были католиками с Западной Украины. Все же остальные члены украинской общины — мамины друзья, приглашенные на свадьбу отцом, — православными с Востока. Наверное, молодой и прыщавый священник подтвердил все их подозрения по поводу католицизма.

На групповой фотографии стояли также дядя из Селби, Станислав и несколько ее подруг с работы. Они имели вид самодовольных, расфуфыренных людей, наглым образом разыгрывающих комедию. Боба Тернера с ними не было.

После венчания гости, лишь два года назад сидевшие в нашей гостиной после маминых похорон, снова пришли в наш дом, чтобы выпить водки за здоровье молодоженов, перехватить купленных в «Теско» закусок и поговорить о… Не знаю о чем, меня там не было. Но я могла себе представить, как они сплетничали и злословили. В два раза моложе. Гляньте на грудь — так и вертит у мужиков перед носом. А сколько штукатурки на лице! Старик выставил себя на посмешище. Стыд и срам!

7

ДЕРЬМОВАЯ МАШИНА

Прошло три недели после свадьбы, а я так до сих пор и не видела своей новоиспеченной мачехи.

— Так когда же мы сможем приехать и познакомиться со счастливой невестой? — спросила я отца.

— Пока шо не.

— А когда?

— Пока не. Но почему нет?

— Ее пока тут нема.

— Ее нет? Но где же она?

— Неважно. Не тут.

Вот упертый старик. Ничего не хотел говорить. Но я все равно его перехитрила.

— Что же это за жена, если она даже не живет со своим мужем?

— Она скоро прииде. Через тры недели. Когда в Станислава кончиться школа.

— Какая разница, когда заканчивается школьный триместр? Если бы она тебя любила, то была бы с тобой уже сейчас.

— Но его дом совсем рядом из школой. Так удобнее для Станислава.

— На Холл-стрит? Там, где живет Боб Тернер? Так значит, она до сих пор с Бобом Тернером?

— Да. Не, сичас в них чисто платоничеськи отношения. Она меня успокоила.

Ну и дурак! Обвели вокруг пальца. Сейчас с ним бессмысленно было спорить.

Мы приехали к отцу в гости в середине августа. Стояла жара, и на полях гудели комбайны, ползавшие туда и обратно, подобно огромным тараканам. Некоторые поля были уже убраны, и высокие округлые копны сена, завернутые в черный полиэтилен, беспорядочно стояли посреди стерни, словно обломки каких-то гигантских механизмов, — в этих линкольнширских жатвах, право, нет ничего живописного. Уже выехали машины для стрижки живых изгородей, обрезая собачий шиповник и ежевику, которыми заросли шпалеры. Скоро придет пора сжигать стерню на пшеничных полях, а также опрыскивать картофельные и гороховые поля химическими дефолиантами.

Но мамин сад по-прежнему служил приютом для птиц и насекомых. Деревья склонились под тяжестью плодов — еще зеленых, от них потом болит живот, — и осы вместе с мухами уже объедались паданцами, пока прожорливые зяблики лакомились мошками, черные дрозды откапывали личинок, а жирные, жужжащие шмели протискивались в открытые губы наперстянок. На клумбах же розовые и красные розы сражались с вьюнком. Окно столовой на первом этаже, выходившее в сад, было открыто, и отец сидел там, надев очки и положив на колени книгу. Стол застелен не газетой, а скатертью, и в вазе — искусственные цветы.

— Привет, папа. — Я наклонилась и поцеловала его в Щеку. Она была колючая.

— Привет, дид, — поздоровалась Анна.

— Здравствуйте, Николай, — сказал Майк.

— А, дуже добре, шо приехали. Надя! Аннушка! Майкл! Крепкие объятия. Он прекрасно выглядел.

— Как продвигается твоя книга, дид? — спросила Анна. Дочь обожала дедушку и считала его гением. Ради нее я закрывала глаза на его странности, отвратительное сексуальное пробуждение и недостаток личной гигиены.

— Добре, добре. Скоро перейду к самой антересной части. Изобретению гусеничного хода. Ето важнейший момент в истории чоловечества.

— Поставить чайник, папа?

— Ну расскажи мне о гусеничных тракторах, — попросила Анна без малейшей иронии.

— Ага! Понимаешь, в доисторичеськи времена больши камни перетаскивали з помощью деревянных роликов, сделанных из стволов деревьев. Дивись! — Он разложил в ряд на столе несколько остро отточенных карандашей Н2 и положил на них сверху книгу. — Одни люди толкали каминь, а други — после того як каминь перекатывався через ролик — должны були вынуть ствол иззади, оббижать каминь и перенести его наперед. При гусеничном ходе етот перенос роликов выполняеться цепями и соединениями.

Папа, Анна и Майк по очереди сдвигали книгу, вынимая карандаши сзади и перенося их вперед, — все быстрее и быстрее.

Я зашла на кухню, расставила на подносе чайные чашки, налила в кувшин молока и стала искать печенье. Ну где же она? Дома ли? По-прежнему от нас прячется? И тут я ее увидела: через сад к дому, в шлепанцах на высоком каблуке, неторопливо рассекала крупная блондинка. Она двигалась презрительно-ленивой походкой, словно ей стоило большого труда подойти и поздороваться с нами. На ней была джинсовая мини-юбка намного выше колен и розовая безрукавка, обтягивавшая пышную грудь, которая подскакивала при ходьбе. У меня отвисла челюсть от этого буйства покрытой ямочками кремовой плоти. Полноты, граничащей с тучностью. Когда она подошла ближе, я увидела, что ее волосы, ниспадавшие на обнаженные плечи взъерошенным «конским хвостом» а-ля Бардо, были отбелены и примерно на один дюйм чернели у корней. Широкое, миловидное лицо. Высокие скулы. Раздутые ноздри. Широко поставленные глаза, золотисто-коричневые, словно патока, и подведенные, как у Клеопатры, черными линиями, подскакивавшими в уголках. Губы почти презрительно надуты и подведены бледно-розовой помадой, выходящей за их линию, — наверное, для того, чтобы они казались еще более полными.

Потаскуха. Сука. Дешевая шлюха. И эта женщина заняла место моей матери! Я протянула руку и оскалилась в улыбке:

— Здравствуйте, Валентина. Рада, что мы наконец с вами встретились.

Ее рука оказалась холодной и липкой, мою она даже не пожала. Длинные ногти покрыты бледно-розовым перламутровым лаком под цвет губной помады. Я посмотрела на себя ее глазами: мелкая, тощая, темноволосая, без бюста. Не женщина, а одно название. Она наградила Майка медленной, игривой улыбкой.

— Водку пьоте?

— Я заварила чай, — сказала я.

Когда она вошла в комнату, отец не моготорвать от нее глаз.

В шестнадцать лет отец запретил мне пользоваться косметикой. Велел подняться наверх и смыть ее, и только после этого я смогла выйти из дому.

— Надя, токо подумай, если б уси женшины красилися, то не було б ниякого естественного отбора. Неизбежным результатом етого стало бы обезображивание вида. Ты ж не хочешь, шоб ето произошло?

Экий интеллектуал! Нет чтобы вести себя как нормальный отец и просто сказать, что ему это не нравится! А теперь пускает слюни, глядя на эту размалеванную русскую прошмандовку. Или, может, он стал так близорук, что уже не замечает косметики на ее лице. Наверное, считает, что она так и родилась с бледно-розовыми перламутровыми губами и черными тенями в уголках глаз, как у Клеопатры.

Затем в дверях появился новый персонаж — подросток. Полноватый, с детским веснушчатым лицом, сколотым передним зубом, вьющимися каштановыми волосами и в круглых очках.

— Наверное, ты Станислав, — выпалила я.

— Да. — Очаровательная щербатая улыбка.

— Рада познакомиться. Наслышана о тебе. Давайте все вместе выпьем чаю.

Анна смерила его взглядом с головы до ног, однако на ее лице ничего не отразилось. Он был младше и поэтому не представлял для нее интереса.

Мы неловко расселись за столом. Один только Станислав выглядел спокойным. Он рассказал нам о своей школе, любимом учителе, нелюбимом учителе, любимой футбольной команде, любимой поп-группе; своих водонепроницаемых спортивных часах, которые потерял на озере Балатон; своих новых кроссовках «Найки»; своем любимом блюде — макаронах; о том, как боится, что другие дети задразнят его, если он растолстеет; о вечеринке, на которую ходил в субботу; и о новом щенке своего дружка Гэри. Станислав говорил уверенным голосом, с приятной интонацией и прелестным акцентом. Мальчик чувствовал себя совершенно непринужденно. Все остальные молчали. Бремя невысказанных мыслей нависало над нами, подобно грозовым тучам. На улице упали первые капли дождя, и мы услышали дальние раскаты грома. Отец закрыл окно. Станислав продолжал говорить.

После чаепития я отнесла чашки в раковину и собралась их помыть, но Валентина жестом отогнала меня. Натянула на свои пухлые руки с розовыми перламутровыми ногтями резиновые перчатки, нацепила передник в рюшечках и взбила в миске мыльную пену.

— Я помыю, — сказала она. — Ты йды.

— Мы поидемо на кладовище, — сообщил отец.

— Я з вами, — сказал Станислав.

— Не, Станислав, лучче останься и поможи маме.

А то, глядишь, примется рассказывать о своем любимом кладбище.

По возвращении с кладбища мы еще выпили чаю, а там подоспело и время обеда. Валентина все приготовит, сказал отец, она хорошо готовит. Мы расселись вокруг стола и начали ждать. Станислав рассказал нам о футбольном матче, в котором забил два гола. Майк, Анна и я вежливо улыбались. Отец сиял от гордости. Тем временем Валентина надела свой передник в рюшечках и принялась хлопотать на кухне. Разогрела замороженные полуфабрикаты — шесть кусочков жареного мяса с гарниром из горошка и картофеля — и торжественно поставила их перед нами на стол.

Мы ели молча. Разрезая жилистое разогретое мясо, громко царапали ножами по тарелкам. Даже Станислав на пару минут замолк. Добравшись до горошка, отец закашлялся. В горле у него застряла кожура. Я подала ему воды.

— Очень вкусно, — сказал Майк, ища взглядом сочувствия. Мы все поддержали его дружным бормотанием.

Валентина ликовалая:

— Я готовлю совремьонну еду, не селянську.

На десерт было мороженое с малиновым наполнителем из морозильной камеры.

— Мое любиме, — хихикнув, сказал Станислав.

Он перечислил все свои любимые вкусы мороженого.

Отец порылся в письменном столе и пришел с целой стопкой исписанной бумаги. Это была свежая глава его книги, которую я помогла ему перевести. Ему хотелось прочитать ее Майку, Валентине и Станиславу.

— Вы кой-шо узнаете з истории нашой любимой батькивщины.

Но Станислав неожиданно вспомнил, что ему нужно еще доделать домашнее задание, Анна ушла в деревню за молоком, а Валентина села на телефон в соседней комнате. Так что в гостиной с настежь открытыми окнами остались сидеть лишь мы с Майком.

В истории Украины трактор сыграл противоречивую роль. В старину Украина была крестьянской страной. Чтобы полностью развить потенциал земледелия в такой стране, механизация была крайне необходимой. Однако эта механизация была проведена поистине ужасающим способом.

Его голос стал громче, вобрав в себя все те ненаписанные и невысказанные слова, что были втиснуты в читаемый текст.

После Революции 1917 года Россия начала превращаться в промышленную страну с растущей численностью городского пролетариата. Этот пролетариат должен был пополняться жившими в деревне крестьянами. Но если бы крестьяне ушли из села, кто стал бы кормить городское население?

Сталин решил эту дилемму, издав декрет о том, что в деревне тоже необходимо провести индустриализацию. Поэтому малые крестьянские хозяйства были объединены в большие коллективные фермы, организованные по фабричному принципу. Их назвали коллективными хозяйствами — колхозами. Наиболее неукоснительно колхозный метод внедрялся в Украине. Если крестьяне обычно пахали на лошадях или волах, в колхозе для этого использовали «железного коня» — как называли первые трактора. Топорные, ненадежные, с планчатыми железными колесами без шин, эти первые трактора все же выполняли работу двадцати человек.

Введение тракторов имело также символическое значение, так как позволило распахать межи, разделявшие крестьянские наделы, и тем самым создать один большой колхоз. Это ознаменовало собой ликвидацию целого класса кулаков — крестьян, владевших собственной землей, которых Сталин считал врагами революции. «Железный конь» разрушил традиционный деревенский уклад, но тракторная промышленность в Украине процветала. Впрочем, колхозы оказались недостаточно эффективными, и это в значительной степени объяснялось сопротивлением крестьян, которые либо отказывались вступать в колхоз, либо продолжали попутно обрабатывать собственные участки.

Сталин им безжалостно отомстил, использовав в качестве оружия голод. В 1932 году весь украинский урожай был конфискован и перевезен в Москву и Ленинград для питания фабричного пролетариата. Как же иначе можно было поддержать революцию? Украинское масло и зерно продавали в Париже и Берлине, и благожелательные люди на Западе поражались этому советскому промышленному чуду. А тем временем в украинских деревнях люди умирали от голода.

Это великая, непризнанная трагедия нашего народа, которая становится известной только теперь…

Он умолк и молча сложил листы бумаги. Очки низко висели на носу, и линзы были такими толстыми, что я не могла видеть его глаза, но мне показалось, что в них блестели слезы. В наступившей тишине я услышала, как за стеной Валентина по-прежнему болтала по телефону, а из комнаты Станислава доносилась негромкая ритмичная музыка. Вдалеке часы на деревенской церкви пробили семь.

— Хорошая работа, Николай! — зааплодировал Майк. — Сталин в ответе за многое.

— Молодец, папа. — Мои аплодисменты оказались менее бурными, чем у Майка. Весь этот украинский национализм меня утомлял — казался каким-то устаревшим и чуждым. Крестьяне в поле, страда под народные песни, отчизна — какое отношение все это имело ко мне? Я женщина эпохи постмодернизма. Разбираюсь в структурализме. Мой муж готовит поленту. Так откуда же этот неожиданный ком в горле?

Щелкнула дверь черного хода — вернулась Анна. Валентина закончила говорить по телефону, незаметно вошла в комнату и присоединилась к аплодисментам, мягко постукивая перламутровыми кончиками пальцев. Она удовлетворенно улыбнулась, словно сама была автором этого литературного шедевра, и поцеловала отца в нос:

— Голубчик! Отец покраснел.

После этого нам пришло время уходить. Мы обменялись рукопожатиями и неубедительно, только для вида, чмокнули друг друга в щеку. Все решили, что встреча прошла успешно.

— Ну и как она выглядит? — спросила меня по телефону сестра.

Я описала мини-юбку, волосы и макияж нейтральным, отстраненным тоном.

— О господи! Я так и знала! — воскликнула Вера. (Как же я наслаждалась этим фестивалем стерв! Но что со мной случилось? Я ведь была феминисткой. А теперь, похоже, превратилась в миссис «Дейли Мейл»[7].)

Я рассказала о перчатках для мытья посуды и пальцах с розовыми перламутровыми ногтями.

— Да-да, я все понимаю. — Ее голос дрожал от ярости. Мамины руки были темными и шершавыми из-за работы в саду и на кухне. — Понимаю, что это за женщина. Он женился на шлюхе! — (Это не я сказала!)

— Вера, ну нельзя же судить о человеке по одежке. — (Ха! Смотрите, какая я рассудительная и взрослая!) — Во всяком случае, этот стиль одежды означает в Украине совсем другое — отказ от крестьянского прошлого, вот и все.

— Надя, как ты можешь быть такой наивной?

— Ты ошибаешься, Вера. В прошлом году к нам приезжала украинская профессор социологии, которая выглядела точно также. Ее очень расстроило, что большинство моих подруг не носят макияжа и ходят в джинсах или брюках, тогда как она сама мечтала о модельной одежде. Говорила, что мы изменяем своей женской природе.

— Нуда.

Моя сестра никогда в жизни не надела бы джинсов или брюк (конечно, за исключением модельных). Но с другой стороны, она в жизни не надела бы и шлепанцев на высоких каблуках или джинсовой мини-юбки.

Я рассказала ей о замороженных полуфабрикатах. В этом мы с ней сошлись.

— Самое печальное то, что он, вероятно, не замечает разницы, — пробормотала она. — Бедная мама.

Первую трещину их брак дал вскоре после нашего приезда. Валентина потребовала новую машину — не какое-нибудь старье. Машина должна быть хорошей. «Мерседес» или «ягуар», как минимум. «БМВ» — тоже ничего. Только, пожалуйста, никаких «фордов». На этой машине она будет возить Станислава в его аристократическую школу, куда других детей доставляют на «саабах» и «рейндж-роверах». Отец видел один подержанный «форд-фиесту» в хорошем состоянии, который мог бы купить. Валентина не потерпит «форд-фиесту». Не потерпит даже «форд-эскорт». Разразился ужасный скандал.

— Скажи свое мнение, Надежда. — Он позвонил мне крайне возбужденный.

— Мне кажется, «форд-фиеста» подойдет в самый раз. — (Я сама ездила на «форде-эскорте».)

— Но она его терпеть не може.

— Ну тогда поступай как знаешь. — Он бы в любом случае так и сделал.

У отца лежало в банке немного денег — его пенсионная страховка. Срок ее выплаты наступал через три года, но — черт с ним! — леди хотелось новую машину, а ему хотелось проявить щедрость. Они остановились на старом «ровере» — достаточно вместительном, чтобы удовлетворять Валентининым амбициям, и достаточно старом, чтобы отец мог себе его позволить. Он снял деньги со своей пенсионной страховки и большую их часть отдал Валентине на машину. А оставшиеся 200 фунтов дал моей дочери Анне, сдавшей недавно выпускные экзамены на «отлично», чтобы помочь ей поступить в университет. Мне это не понравилось — но не так чтобы очень. Я сказала себе, что если бы отец не дал их Анне на поступление в университет, то отдал бы Валентине на «мерседес».

— Ето шоб компенсировать разницу у дополнении до завещания, — сказал он. — Ети деньги будуть не для Вериных дочок, а токо для Анны.

Мне было неловко, поскольку я знала, что Старшая Сеструха подымет хай. Но мне хотелось отомстить ей за дополнение.

— Прекрасно, папа. Они ей понадобятся при поступлении в университет.

Теперь он растратил все — денег у него больше не оставалось.

Анна была тронута, когда я рассказала ей о дедушкином подарке.

— Какой милый! Интересно, Алисе с Лекси он тоже давал деньги, когда они поступали в универ?

— Наверное.

Валентина была в восторге от «ровера». Гладкий, блестящий, зеленовато-металлического цвета, с трехлитровым двигателем, кожаными сиденьями, которые пахли дорогими сигарами, ореховой приборной доской и 186 тысячами на спидометре. Они катались по городу и парковались рядом с «саабами» и «рейнджроверами» возле школы Станислава. У Валентины были международные водительские права, выданные в Тернополе, действительные в течение одного года. На права она не едавала, сказал отец, а купила их за свиное сало с материной домашней фермы. Они ездили в гости к Задчукам, к Валентининой подруге Шарлотте и к дяде в Селби. Потом машина сломалась. Полетело сцепление. Мне позвонил отец:

— Надежда, одолжи мине, будь ласка, сто фунтов на ремонт. 3 пенсии верну.

— Папа, — сказала я, — надо было покупать «форд-фиесту».

И послала ему чек.

Потом он позвонил сестре. А она позвонила мне:

— Что там с этой машиной?

— Понятия не имею.

— Он просит одолжить сто фунтов на ремонт тормозов. Я спросила: неужели Валентина не может заплатить из своих сбережений? Она ведь неплохо зарабатывает.

— И что он ответил?

— Даже слушать не стал. Боится ее спросить. Говорит, она пересылает деньги в Украину своей больной матери. Представляешь? — Ее голос звенел от раздражения. — Всякий раз, когда я начинаю ее критиковать, он моментально становится на ее защиту.

— Возможно, он все еще любит ее. — (Я — неисправимый романтик.)

— Да, наверное, любит. — Она умудренно вздохнула. — Мужики — такие идиоты.

— Миссис Задчук сказала ей, что муж обязан платить за обслуживание машины своей жены.

— Обязан? Какая прелесть! Какая галантность! Он сам тебе об этом сказал?

— Хотел узнать мое мнение. Очевидно, раз я феминистка, он считает меня специалистом по правам жен. — Я точно не знала, как моя сестра относится к феминизму.

— Насколько я помню, маме никогда не нравились эти Задчуки, — задумчиво пробормотала Вера.

— По-моему, все дело в мужской гордости. Он не может просить деньги у женщины. Думает, что мужчина должен быть кормильцем семьи.

— И поэтому попросил их у нас с тобой, Надежда.

— Но мы ведь не настоящие женщины.

Майк решил ему позвонить. Они долго обсуждали преимущества и недостатки гидравлической тормозной системы. Провисели на телефоне целый час. Майк почти все время промолчал, изредка вставляя: «М-мм. М-мм».

Очередной кризис разразился через месяц. Из Украины приехала Валентинина сестра. Ей тоже захотелось красивой западной жизни, которую Валентина описала ей в своих письмах: изящный современный дом, роскошная машина, муж — богатый вдовец. Ее нужно было встретить в Хитроу на машине. Отец сказал, что «ровер» не доедет до Лондона и обратно. Из двигателя капало масло, а из тормозов — тормозная жидкость. Двигатель дымился. Одно из сидений сломалось. Сквозь свеженанесенную торговцем краску и полировку проступила ржавчина. Станислав подытожил проблему:

— Машина не престижна, — сказал он с легкой, почти презрительной ухмылочкой.

Валентина набросилась на отца:

— Ты брехун! Богатый жлоб! Обищав гроши. Гроши в банку. Обищав машину. Дерьмова машина!

— Ты ж требовала престижну машину. Вид в нее престижный, токо она не изде. Ха-ха!

— Дерьмова машина! Дерьмовый муж! Тьпху! — плюнула она.

— Де ты выучила це слово «дерьмовый»? — спросил ее отец. Он не привык, чтобы им командовали. Он привык поступать по-своему, привык, чтобы его ублажали и задабривали.

— Ты ж инженер. Шо ж ты не справиш машину? Дерьмовый з тебе инженер.

Сколько я себя помню, отец всегда разбирал и собирал у себя в гараже двигатели. Но сейчас он уже не мог залезть под машину: артрит не позволял.

— Скажи сестре, хай иде поиздом, — огрызнулся отец. — Поиздом. Самолетом. Любым совремьонным видом транспорта. Дерьмова машина! Конешно ж, дерьмова. Ты ж хотила. От и получила.

Возникла еще одна проблема. Дерьмовая плита. Та, что стояла на кухне еще при маме, устарела. Работали только две конфорки из трех, таймер в духовке сломался, хотя сама духовка еще функционировала. На этой плите более тридцати лет готовились восхитительные чудеса кулинарного искусства, но на Валентинину сестру это не произвело бы никакого впечатления. Плита была электрическая, а любому дураку известно, что газ престижнее электричества. Но разве сам Ленин не говорил, что коммунизм — это социализм плюс электрификация?

Отец согласился купить новую плиту. Он любил транжирить деньги, однако денег больше не осталось. Плиту нужно было покупать в рассрочку. Он видел в кооперативном специальное предложение. Валентина посадила Николая в Дерьмовую Машину и повезла в город покупать престижную плиту. Она должна быть газовой. Коричневого цвета. К сожалению, коричневая плита не была включена в спецпредложение. И стоила в два раза дороже.

— Смотри, Валенька, така сама плита. Таки сами ручки. Такой самый газ. Усё так же само.

— У бывшем Совецьком Союзе уси плиты були бели. Дерьмови плиты.

— Но у кухне усё беле — стиральна машина бела, холодильник белый, морозилка бела, шкафчики бели. Скажи мине, нашо нам коричнева плита?

— Ты богатенький жлоб! Хочешь купить мине дерьмову плиту.

— Моя жена готовила на ний триддять лет. И готовила лучче за тебя.

— Твоя жена була селянська баба. И она готовила селянську иду. У цивилизованных людей плита дожна буть газова и коричнева. — Она говорила это медленно и выразительно, словно бы повторяя дебилу элементарный урок.

Отец оформил покупку плиты для цивилизованных людей в рассрочку. Никогда в жизни он не одалживал денег, и от этого рискованного поступка у него голова пошла кругом. При жизни мамы деньги хранились в коробке из-под ирисок, спрятанной под отставшей половицей и прикрытой линолеумом, и мы покупали что-нибудь, только если удавалось накопить достаточно денег. Всегда за наличные. Всегда в кооперативном. Кооперативные купоны складывались в книжку, которая тоже хранилась под половицей. В последние годы мама узнала, что выгодно вкладывать деньги в строительную компанию, но обналиченные проценты от этих вкладов тоже складывались под половицей.

Следующая проблема — грязь в доме. Дерьмовый пылесос. Старенький «гувер-джуниор» не собирал всего мусора. Валентина увидела рекламу пылесоса для цивилизованных людей. Голубого. Цилиндрического. Не надо наваливаться всем телом — сам все высасывает. Отец оформил еще одну покупку в рассрочку.

Все это рассказал мне отец — естественно, как это выглядело с его стороны. Возможно, события можно было увидеть в другом свете, более выгодном для Валентины. Но я даже не хотела об этом думать. Представила себе отца — дряхлого и сутулого, трясущегося в бессильной злобе, и меня охватил праведный гнев.

— Папа, ты должен сопротивляться. Просто скажи ей, что не обязан выполнять все ее прихоти.

— Гм-м, — сказал он. — Так.

На словах он соглашался, но голос звучал неуверенно. Ему нравилось жаловаться и искать сочувствия, но он не собирался ничего менять.

— Она питает нереальные надежды, папа.

— Но она в етом не винувата. Она верить усей етой западной пропаганде.

— Так, может, ей лучше получиться? — язвительно заметила я.

— Но ты усё равно лучче не говори про це Вере.

— Разумеется. — (Жду не дождусь!)

— Понимаешь, Надежда, она не поганый чоловек. В нее просто неправильни представления. Она не винувата.

— Посмотрим.

— Надежда…

— Что?

— Не говори про це с Верой.

— Почему?

— Она буде смеяться. Скаже, я ж тебе говорила.

— Ничего подобного. — (Я знала, что так оно и будет.)

— Ты ж знаешь, який она чоловек, ета Вера.

Я чувствовала, как вопреки своей воле втягиваюсь в эту мелодраму — возвращаюсь в детство. Меня словно захватывал пылесос для цивилизованных людей, высасывающий весь мусор. Засасывал в пылевой мешок прошлого, набитый плотными серыми воспоминаниями — бесформенными, смутными, нечеткими комками, погребенными под вековечной пылью. Пыль лежала везде — она душила меня, хоронила заживо, засыпая и наполняя легкие, так что я уже не могла ничего видеть, не могла дышать и лишь восклицала:

— Папа! Почему ты всегда так злишься на Веру? Что она такого сделала?

— Ох, ета Вера. Она была така властна, даже ребенком. Цеплялася за Людмилу железной хваткой. И сосала, сосала, сосала. Такий характер. Плакала. Крычала.

— Папа, она же была грудным младенцем. Она не могла иначе.

— Гм-м.

Моя душа вопила: «Ты должен нас любить. Ты обязан нас любить, какими бы плохими мы ни были! Именно так поступают нормальные родители!» Но я не могла сказать об этом вслух. Да и в любом случае, наверное, он не виноват. Его же вырастила баба Надя с ее пустыми борщами и строгими наказаниями.

— Никого из нас не переделаешь, — сказала я.

— Гм-м. Дуже интересно обсудить етот вопрос психологического… — (Он произносил «псыхологичеського».) — …детерминизьма. Например, Лейбниц, который, между прочим, був основателем современной математики, считав, шо усё было детерминировано у момент творения.

— Папа…

— Так-так. И усё время куре. Даже когда Мила умирала. Сигарета — страшенный деспот. — Он понял, что мое терпение на исходе. — Я говорив тебе, Надя, шо я один раз чуть не вмер од сигарет?

Это что — грубая уловка, попытка перевести разговор на другую тему? Или он уже совсем рехнулся?

— Не знала, что ты курил.

Мои родители не курили. И когда я начала лет в пятнадцать, закатили такой ужасный скандал, что я так и не стала заядлой курильщицей и, настояв на своем, все же бросила эту привычку несколько лет спустя.

— Ха! Сигареты спасли мне жизнь, потому шо я их не курив, и по етой же причине они почти шо стоили мине жизни. — Отец переключил свой голос на плавную, повествовательную передачу. Теперь он овладел собой и ехал на своем тракторе по комковатым бороздам прошлого. — Понимаешь, у немецьком трудовом лагере, де мы оказалися у конце войны, сигареты були самой ходовою валютою. За роботу нам платили хлебом, маслом и сигаретами. Так шо некурящи могли обменивать свои сигареты на еду, одежу и даже таки предметы роскоши, як мыло или одеяла. Благодаря сигаретам мы всегда були сыти, и нам всегда було тепло. Из-за етого мы й выжили у войну. — Он уставился в одну точку у меня за головой. — К сожалению, Вера сичас стала курильщицей. Она розсказувала тебе, як впервые столкнулася из сигаретами?

— Нет, ничего не рассказывала. Что ты имеешь в виду? — Пока он болтал, я отвлеклась. Но теперь поняла, что мне нужно быть повнимательнее. — Что эта за история с Верой и сигаретами?

Наступила долгая пауза.

— Не помню, — он скосил взгляд в окно и закашлялся. — Надя, я розсказував тебе про парови котлы на кораблях, каки они були здоровенни?

— Какие еще котлы, папа? Ты начал что-то рассказывать о сигаретах. Что произошло?

— Не помню. Нашо вспоминать? Ето так давно було…

Он все, разумеется, помнил — просто не хотел говорить.

Приехала Валентинина сестра. В Хитроу ее встретил один знакомый из деревни, которому отец заплатил пятьдесят фунтов, чтобы он съездил в Лондон на своем «форде-фиесте» и доставил ее сюда. В отличие от Валентины, ее сестра была не блондинкой, а шатенкой и носила сложную прическу с небольшими локонами на затылке. Одета была в шубу из натурального меха и лакированные туфли, а губы складывала маленьким алым бантиком. Окинув холодным, беглым взглядом весь дом, плиту, пылесос и мужа, сестра заявила, что остановится у дяди в Селби.

8

АТЛАСНЫЙ ЗЕЛЕНЫЙ ЛИФЧИК

Очередной кризис. На этот раз — счет за телефон. Он превышал 700 фунтов, в основном — за телефонные звонки в Украину. Мне позвонил отец:

— Одолжи мине, будь ласка, пьятьсот фунтов?

— Папа, всему есть предел. Почему я должна оплачивать ее звонки в Украину?

— Не токо ее. Ще й Станислава.

— Ну значит, их обоих. Какое они имеют право звонить и болтать со своими друзьями? Скажи ей, пусть платит из своей зарплаты.

— Гм-м. Да. — Он положил трубку.

Позвонил моей сестре. Она — мне:

— Слыхала про телефонный счет? У меня не хватает слов! Что же будет дальше?

— Я сказала, чтобы он заставил заплатить Валентину. Я не собираюсь ее субсидировать. — Я говорила голосом «негодующего жителя Танбридж-Уэллса»[8].

— Именно это я и сказала, Надежда. — Говорить таким голосом у моей сестры получалось даже лучше, чем у меня. — И знаешь, что он мне ответил? Сказал, что она не может оплатить телефонный счет, потому что ей нужно заплатить за машину.

— Но я думала, он купил ей машину.

— За другую машину — «ладу». Она покупает ее, чтобы перегнать в Украину.

— Так значит, у нее две машины?

— Похоже на то. Они же коммунисты. Прости, Надежда. Я знаю, что ты сейчас скажешь. Но они всегда получали всё, чего хотели, — любые предметы роскоши и привилегии, а теперь, когда больше не могут разворовывать свою страну, хотят приехать сюда и обворовывать нас. Прости…

— Не все так просто, Вера.

— Понимаешь, наши коммунисты — безобидные людишки с бородами и в сандалиях. Но стоит им дорваться до власти, и' сразу же возникает новый, порочный тип личности.

— Нет, Вера, у власти всегда стоят одни и те же люди. Они могут называть себя коммунистами, капиталистами или глубоко религиозными людьми, но их единственная цель — удержать власть в своих руках. Всей промышленностью в России сейчас владеют бывшие коммунисты. Вот они-то и есть алчные коммерсанты. А профессионалам из среднего класса — таким, как Валентинин муж, — приходится тяжелее всего.

— Я знала, что ты со мной не согласишься, Надежда, да я и не хочу об этом спорить. Я знаю, на чьей стороне твои симпатии. Но я вижу этих людей насквозь.

— Но ты же их даже не видела.

— Сужу по твоему описанию.

Вот дурища! С ней бесполезно спорить. Но меня все же раздражало, что, несмотря на наше перемирие, она без колебаний набрасывалась на меня при каждом удобномслучае.

Я позвонила отцу.

— Ага, — сказал он. — Да, «лада». Она купила ее для своего брата. Понимаешь, ее брат жив у Эстонии, но его выслали, потому шо он не здав экзамена по эстонському языку. Понимаешь, он чисто руський. Ни слова не знае по-эстонськи. Но после здобуття незалежности нове эстонське правительство решило выслать усех руських. И ее брату пришлось уихать. Сичас Валентина говорить по-украинськи и по-руськи. Очень хорошо говорить она обоих языках. Станислав тоже. Богатый словарный запас. Хороше произношение.

— Мы говорили о «ладе».

— Ага, «лада». У ее брата була «лада», котору он розбив. И лицо себе тоже розбив. Он ночью поехав рыбачить — у проруби. Було дуже холодно, он луже довго сидив на снегу и ждав, пока начне клевать. В Эстонии дуже холодно. Поетому, шоб согреться, он пив водку. Алкоголь — ето, конешно, не горюче топливо типа керосина или бензина, которым заправляють трактора, но он обладае согревающими свойствами. Правда, за ето приходиться платить дорогой ценой. В общем, он перепив, и его занесло на льду. Розбив «ладу». И лицо себе тоже розбив. Но я спросив себя: почому я должен помогать чоловеку, который мало того, шо ниякий не украинець, но ище и руський, який не здав экзамена по эстонському языку? Ну скажи мине.

— Так значит, она купила ему новую «ладу»?

— Не нову. Подержану. Между прочим, не очень дорогу. За тысячу фунтов. Понимаешь, у нас «лада» не считаеться шьикарной машиной. — (Отец полагал, что у него легкий французский акцент, и в слове «шикарный» произносил «ш» мягко). — Чересчур большой кузов для такого маленького двигателя. Недостаточне потребление топлива. Устаревша трансмиссия. Но для Украины «лада» — хороша машина, потому шо там багато запчастей до нее. Може, ето даже не для ее брата. Може, она хоче ее продать и выручить хорошу прибыль.

— Значит, она ездит сейчас на двух машинах?

— Не. «Лада» стоить у гараже. А «ровер» на дорожке.

— Но у нее нет денег, чтобы заплатить за телефон.

— Ага, телефон. Ето цела проблема. Дуже багато розговаривае. З мужем, з братом, з сестрою, з дядей, з тетей, з подругой, з двоюродною сестрою. Иногда по-украинськи, но в основном по-руськи. — Как будто он оплатил бы счет, если бы она говорила по-украински. — Дурацки розговоры. Пустопорожня болтовня. — Наверное, он заплатил бы, если бы она говорила о Шопенгауэре и Ницше.

— Папа, скажи ей, что если она не заплатит, то телефон отключат.

— Гм-м, да. — Он сказал «да», но в его тоне прозвучало «нет».

Он не мог этого сделать. Не смел ей перечить. Или, возможно, не желал. Ему просто хотелось пожаловаться, чтобы мы ему посочувствовали.

— Тебе нужно быть с ней пожестче. — Я ощущала его сопротивление даже через трубку, но продолжала твердить: — Она ничего не понимает. Считает, что на Западе все — миллионеры.

— Ага.

Через несколько дней он позвонил опять. «Ровер» снова сломался. На этот раз полетела гидравлическая тормозная система. Ему нужно было занять еще денег.

— З пенсии верну.

— Ты представляешь? — жаловалась я Майку. — Они оба совсем спятили. Оба! Ну почему я не родилась в нормальной семье?

— Подумай, как тебе было бы скучно.

— Мне кажется, со скукой я бы как-нибудь справилась. Но я не в состоянии терпеть это всю свою жизнь.

— Только не принимай близко к сердцу. В одном ты можешь быть уверена — дальше будет только хуже. — Он взял в холодильнике банку холодного пива и разлил по двум стаканам. — Нужно дать ему возможность немного поразвлечься. Не надо вмешиваться.

Впоследствии я пожалела о том, что не вмешалась вовремя.

Я не могла уследить за развитием событий по телефону. Пора было нанести очередной визит. На этот раз я отца не предупредила.

Когда мы приехали, Валентины дома не было, но Станислав сидел наверху в своей комнате и делал домашнее задание, низко склонившись над тетрадью. Он прилежно занимался. Славный мальчик.

— Станислав, — сказала я, — что там с этой машиной? С ней целая куча проблем.

— Никаких проблем. Сейчас усё хорошо. Усё починили. — Он приятно улыбнулся своим щербатым ртом.

— Станислав, неужели ты не можешь убедить маму в том, что маленькая машина намного надежнее этой блестящей громадины, которую так дорого содержать? Ты же знаешь, у моего отца не так уж много денег.

— Сейчас уже все окей. Это очень красива машина.

— Но может, вам больше подошла бы такая надежная машина, как «форд-фиеста»?

— Не, «форд-фиеста» — погана машина. Когда мы ехали сюда по трассе, то видели страшну аварию между «фордом-фиестой» и «ягуаром», и «ягуар» роздавив «форда-фиесту». Так шо чим больше машина, тем лучче.

Он это серьезно?

— Но, Станислав, мой отец не может позволить себе большую машину.

— А я думаю, шо может. — Обворожительная улыбка. — Денег у него хвате. Он же дав денег Анне? — Его очки сползли на кончик носа. Станислав поправил их и холодно посмотрел мне в глаза. Возможно, не такой уж и славный мальчик.

— Да, но… — Что я могла сказать? — …Ему же виднее.

— От именно.

На лестнице послышались быстрые шаги, и в спальню ворвалась Валентина. Она принялась ругать Станислава за то, что со мной разговаривал:

— Хвате болтать з етой любопытной плоскогрудой вороною. Од нее вечно одни неприятности.

Она забыла, что я знаю украинский, или ей просто было плевать.

— Какая разница, Валентина, — сказала я. — Я хочу поговорить с тобой. Может, спустимся вниз?

Она пошла за мной в кухню. Станислав тоже спустился, но Валентина отправила его в соседнюю комнату, где папа подробно объяснял Майку сравнительную безопасность различных тормозных систем, упорно избегая упоминания о конкретных проблемах, возникших с «ровером», хотя Майк настойчиво пытался подвести к этому разговор.

— Про шо з тобой балакать? — Валентина встала прямо напротив меня. Ее красная губная помада размазалась в уголках рта.

— Мне кажется, ты знаешь, Валентина.

— Знаю? Шо я знаю?

Я собралась здраво все обсудить, хладнокровно представить веские доводы и добиться в конце концов любезного признания вины — покаянной улыбки и согласия с необходимостью перемен. Но я испытывала только жгучую, слепую ярость, и хладнокровие мне изменило. В голову ударила кровь.

— Тебе самой за себя не соромно? — Я перешла на украинско-английский суржик — беглый и отрывистый.

— Со-оромно! Со-оромно! — фыркнула она. — Тебе должно буть соромно, а не мине. Чого ты не ходишь до мамы на могилу? Чого не плачешь, не носишь цветов? Чого ты сюды лизешь?

Мысль о том, что мама лежит забытая в холодной земле, тогда как эта самозванка хозяйствует у нее на кухне, вызвала у меня новый приступ бешенства:

— Не смий говорить за мою маму! Не смий даже упоминать за нее своим противным ротом — полуфабрикатов объилась!

— В тебя вмерла маты. Твой батько женився на мени. Тебе не нравиться. Ты мишаеш. Я понимаю. Я ж не дура.

Она тоже говорила на суржике. Мы лаяли друг на друга, как две дворняжки.

— Валентина, почему ты издашь на двух машинах, а у моего батька не хватае грошей, шоб заплатить за ремонт одной? Почему ты балакаешь по телефону з Украиной, а он просе у меня грошей на оплату счетов? Объясни наконец!

— Он давав тебе гроши. А сичас ты их ему виддаешь, — съязвил большой красный рот.

— Почему мой батько должен платить за твои машины? Оплачивать твои телефонии счета? У тебя есть работа. Ты зарабатываешь гроши. Ты должна вносить свою лепту в семейный бюджет. — Я накрутила себя — меня охватил праведный гнев, и из уст посыпалась диковинная смесь английских и украинских слов.

— Твой батько ничего мине не покупав! — Она наклонилась и заорала мне прямо в лицо, обдавая брызгами слюны. Я почувствовала запах подмышек и лака для волос. — Ни машины! Ни украшений! Ни одёжи! — (Она говорила «одьожи».) — Ни косметики! Ни билья! — Она задрала верх футболки и показала свирепые груди, торчавшие словно две боеголовки из реактивной установки — зеленого атласного бюстгальтера с эластичными вставками, перетянутого ленточками, отделанного лайкрой и украшенного кружевцами.

— Я усё купую! Роблю и купую!

Когда дело дошло до грудей, я была вынуждена признать свое поражение. Я лишилась дара речи. В наступившей тишине услышала монотонный голос отца в соседней комнате. Он рассказывал Майку о карандашах в космосе. Я уже слышала эту историю сотни раз. Майк тоже.

— На заре освоения космичеського пространства, во время экспериментов з невесомостью, возникла одна интересна проблема. Американци обнаружили, шо з помощью обычной чернильной ручки нельзя делать заметки и вести записи без подачи самотеком. Учени провели тча-тельни изследования и у конце концов розроботали высо-котехнологичну ручку для работы в условиях невесомости. У России учени, столкнувшися з етой же самой проблемой, нашли друге решение. Заместо ручок они пользовались карандашами. Так руськи запустили карандаши у космос.

Как мой отец мог не замечать очевидного? Я повернулась к Валентине:

— Мой батько — безобидный человек. Придурковатый, но безобидный. Ты растратила все его гроши на блядске нижне белье и на блядску косметику! Може, тебе просто мало моего батька, а? Может, тебе нужен ще один мужик или, може, два, три, четыре? Я знаю, што ты з себя представляешь, и мой батько тоже скоро узнае. И тогда мы посмотрим!

Станислав воскликнул:

— Ух ты! Я й не знав, шо Надежда так хорошо балакае по-украинськи!

В дверь позвонили. Открыл Майк. Это были Задчуки. Они стояли на пороге с букетиком цветов и домашним тортом.

— Заходите-заходите! — сказал Майк. — Мы как раз собирались пить чай.

Задчуки застыли в дверном проеме. Они заметили грозное Валентинино лицо. (Груди она уже спрятала.)

— Заходьте, — недовольно сказала Валентина. В конце концов, они же ее друзья, может, когда-нибудь и понадобятся.

— Заходите, — пригласила я, — я поставлю чайник. — Мне нужно было отдышаться и собраться с мыслями.

Хотя на дворе уже был октябрь, погода стояла теплая и солнечная. Мы решили пить чай в саду. Майк и Станислав расставили под вишней шезлонги и старый шаткий походный столик.

— Добре, шо прийшли, — сказал папа Задчукам, откинувшись на скрипучем брезенте. — И торт укусный. Моя Милочка тоже такий пекла.

Валентина восприняла это как оскорбление:

— У «Теско» лучче. Миссис Задчук обиделась:

— А мине домашний больше наравиться. Мистер Задчук встал на ее защиту:

— Нашо ты купуеш у «Теско», Валентина? Чому сама не печеш? Женшина должна пекти сама.

После стычки со мной Валентина до сих пор была в воинственном настроении.

— Нема времени пекти. Увесь день гроши заробляю. Купую торты, одежу, машины. Муж-жадюга не дае мине грошей.

Я испугалась, что она опять задерет футболку, но Валентина лишь эффектно мотнула грудью в сторону отца. Тот в страхе взглянул на Майка молящим взором. Плохо зная украинский, Майк не понял, о чем речь, и, как назло, вернулся к теме торта. Он решил снискать расположение миссис Задчук, положив себе еще один большой кусок:

— М-мм, как вкусно!

Миссис Задчук покраснела. Она погладила Майка по ноге:

— Вы хорошо кушаете. Люблю, когда мущина хорошо кушае. Почому ты больше не кушаеш, Юрий?

Мистер Задчук воспринял это как оскорбление:

— Од торта пузо росте. Ты товста, Маргаритка. Трохи товстувата.

Миссис Задчук восприняла это как оскорбление:

— Лучче товста, чим худа. Глянь на Надежду. Як голодающа з Бангладеша.

Я восприняла это как оскорбление. С негодованием втянула живот:

— Быть худой — хорошо и полезно для здоровья. Худые дольше живут.

Все повернулись ко мне и насмешливо захохотали:

— Худиют од голода! Од недоедания! Пока товстый похудие, худый здохне! Ха-ха-ха!

— Люблю товстух, — сказал отец. Пытаясь задобрить Валентину, он положил свою морщинистую руку ей на грудь, немножко стиснув. Мне в голову ударила кровь. Я вскочила, случайно задев ножку стола, и чайник вместе с остатками торта опрокинулся на землю.

Чаепитие вышло не ахти.

После того как Задчуки ушли, нужно было еще помыть посуду и постирать грязную скатерть. Валентина натянула на руки с розовыми перламутровыми ногтями резиновые перчатки. Я отпихнула ее.

— Сама помою, — сказала я. — Я не боюсь испачкать руки. Наверно, ты слишком хороша для этого, Валентина. Слишком хороша для моего отца, ты так думаешь? А вот тренькать его гроши — всегда пожалуйста!

Она заорала:

— Ведьма! Ворона! Вон з моей кухни! Вон з моего дома.

— Это не твой дом! Это дом моей матери! — завопила я в ответ.

В кухню вбежал отец:

— Надежда, чого ты суешь нос? Ето не твое дило!

— Папа, ты сумасшедший. Сначала ты разрешил Валентине растренькать все твои гроши. Потом — одолжи мне сто фунтов. Одолжи пятьсот фунтов. А сейчас говоришь, чтобы я не совала нос. Одумайся!

— Я просив одолжить грошей. Я не просив совать носа. — Он стиснул зубы. Сжал кулаки. Весь затрясся. Помню, раньше это вселяло в меня ужас, но сейчас я была выше ростом.

— Папа, почему я должна давать тебе гроши на эту загребущую, лживую, размалеванную… — «Суку, суку, суку!» — хотелось мне выкрикнуть. Но это слово так и не слетело с моих феминистских уст.

— Вон отсюда! Вон, и шоб я тебя больше не бачив! Ты мине не дочка, Надежда! — Он уставился на меня пустыми безумными глазами.

— Прекрасно, — сказала я. — Мне так даже лучше. Кому нужен такой папаша? Лапай свою грудастую жену, а меня оставь в покое.

Я собрала вещи и помчалась к машине. Через несколько минут за мной вышел Майк.

Когда мы выбрались из Питерборо и поехали по трассе, Майк в шутку сказал:

— Ну у тебя и семеечка!

— Заткнись! — рявкнула я. — Заткнись и не суй нос!

Потом мне стало стыдно. Я поддалась всеобщему безумию. Мы ехали домой молча. Майк искал на радиоволнах легкую музыку.

9

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ПОДАРКИ

Однажды поздно вечером, вскоре после нашего приезда, Станислав позвонил сестре. Он нашел ее номер в отцовском телефонном справочнике.

— Прошу вас. Зделайте шо-нибудь… ети страшни скандалы… они все время орут… — всхлипывая, говорил он в трубку.

И Вера кое-что сделала. Она позвонила в Министерство иностранных дел. Там ее попросили изложить все в письменном виде. Придя в бешенство, она позвонила мне:

— На сей раз мы будем писать вдвоем и обе поставим свои подписи. Я не желаю, чтобы он стравливал нас между собой. Не желаю, чтобы ты оставалась у него на хорошем счету только потому, что ни черта не делаешь, а я все беру на себя, и он в конце концов вычеркнул меня из завещания.

— Может, я вначале ему позвоню? — сказала я. — Попробую узнать, что там у них происходит. Я не хочу совершить что-нибудь такое, в чем мы обе потом будем раскаиваться. — Я чувствовала себя виноватой в том, что не уследила за ним.

Я позвонила отцу. Вначале услышала в трубке треск, а потом его учащенное дыхание:

— Алло? А, Надежда. Добре, шо позвонила.

— Что-то случилось, папа?

— Нелады з Валентиной. Некотори проблемы. Сичас она веде себя так, будто меня не любе… говорить, шо я прымитивне существо… тварь ползуча, котору треба роздавить… прыдурок, которого треба запереть на замок… здохляка… ну и так далее. — Он говорил бессвязно и много кашлял. Голос у него был хриплый — отец мучительно выдавливал из себя все эти слова.

— Эх, папа, — я не знала, что и сказать, но он расслышал упрек в моем голосе.

— Конешно, не она одна в етом винувата. В нее серьезный стресс из-за отсрочек у Министерстве. Ну и потом, она дуже багато роботае: днем у больнице, а вечером у готеле. Она устае, а когда она уставша, то очень роздражительна.

Меня переполняла злоба — злоба на нее и на него.

— Папа, это было с самого начала всем ясно. Всем, кроме тебя.

— Не кажи Вере, добре? А то она скаже…

— Папа, Вера обо всем знает. Ей позвонил Станислав.

— Станислав звонив Вере?

— Он плакал в трубку.

— Погано. Дуже погано. Ладно, хай буде шо буде… до апелляции мы останемся умеете… а потом они уидуть и оставлять меня у покое.

Но мы с сестрой решили больше не испытывать судьбу. Я набросала письмо в иммиграционную службу Министерства иностранных дел в Лунархаусе, Кройдон, изложив историю женитьбы Валентины с моим отцом и ее связи с Бобом Тернером. Я больше не строила из себя добрую либералку. Описала жилищные условия, упомянув о раздельных кроватях, и подчеркнула, что брачные отношения не осуществлялись, поскольку я полагала, что, согласно официальной точке зрения, целью брака является проникающий секс. Я была довольна чопорным тоном своего письма.

В начале сего года миссис Дубова получила вторую шестимесячную визу и в апреле въехала через Рамсгит в страну. Она снова остановилась в доме мистера Тернера. В июне она обвенчалась с моим отцом в церкви Непорочного зачатия в Питерборо.

После свадьбы миссис Дубова не переехала к моему отцу, а осталась жить на Холл-стрит в доме мистера Тернера. По окончании школьного триместра миссис Дубова (ныне Маевская) и Станислав переехали в дом моего отца. Тем не менее супруги спали в разных комнатах и никогда не осуществляли брачных отношений.

Поначалу нам казалось, что все идет нормально. Мы думали, что, если даже миссис Дубова (ныне миссис Маевская) и не любит нашего отца в романтическом смысле, она хотя бы проявит заботу о немощном старике. Тем не менее уже через несколько месяцев все пошло из рук вон плохо.

Когда я составляла письмо, меня ужасно мучила совесть и в то же время я почувствовала тайное, сладкое облегчение. Это напоминало Иудин поцелуй в Гефсиманском саду — блаженное сознание собственной безнаказанности. Отец никогда об этом не узнает. Майк с Анной тоже. Валентина догадается, но никогда не узнает наверняка.

Я попросила неведомого корреспондента из Министерства внутренних дел о сохранении анонимности. Подписала письмо и отправила его сестре. Она тоже подписала и отослала в Министерство. Ответа не последовало. Сестра перезвонила туда через пару недель, и ей сказали, что письмо подшито к делу.

В следующий раз, когда я позвонила отцу, чтобы спросить, как дела, он отвечал уклончиво.

— Усё у порядку, — сказал он только. — Ничого з ряда вон выходящего.

— Больше не ругаетесь?

— Ничого з ряда вон. Обычна супружеска жизнь. Ссоры — ето нормально. В етом нема ничого поганого. — Потом он начал говорить об авиации. — Понимаешь, у любви — как у авиации, все дело у равновесии. Если крылья длинни и тонки, то подъем выше, но зато вес больше. Так же само ссоры и погане настроение — ето плата за любов. При проектируванни крыла самольота секрет успеха — у правильном соотношении подъемной силы й лобового сопротивления. Так же само и з Валентиной.

— Ты хочешь сказать, подмахивает она хорошо, но немного сопротивляется? — (Ха-ха.)

На другом конце провода наступила долгая пауза: отец пытался понять, что же я сказала.

— Папа, — сказала я, — хватит про авиацию. Разве ты не понимаешь, что я о тебе волнуюсь?

— В меня усё хорошо. Токо артрит опять вернувся. Ета мокра погода…

— Хочешь, чтобы мы с Майком тебя проведали?

— Не, не сичас. Може, потом. Через время.

Его разговор с сестрой оказался еще короче.

— Он не захотел отвечать ни на один мой вопрос. Молол всякую чушь. По-моему, он выживает из ума, — сказала она. — Нам нужно отвести его к врачу для освидетельствования. Тогда можно будет сказать, что при вступлении в брак он был не в себе.

— Да он всегда таким был. Раньше ничем не лучше. Я всегда знала, что он немного с приветом.

— Разумеется. Больной на всю голову. Но мне кажется, что сейчас это усугубилось. Он говорил с тобой о Валентине?

— Практически нет. Сказал, они по-прежнему ссорятся, но ничего из ряда вон. Помнишь, как они ругались с мамой? Одно из двух: либо все уладилось и они живут нормально, либо он просто не хочет нам рассказывать, как все плохо. Боится, что ты, Вера, будешь над ним смеяться.

— Конечно, буду. А чего он еще ждал? Но все-таки он наш отец. Мы не можем позволить этой мегере над ним издеваться.

— Он сказал, что все хорошо. Но это прозвучало неубедительно.

— Может, она подслушивает, когда он говорит по телефону. Подумать страшно!

Удобным предлогом для нашего приезда стало Рождество.

— Это же Рождество, папа. Семьи всегда отмечают Рождество вместе.

— Треба спросить у Валентины.

— Нет, ты просто скажи ей, что мы приедем.

— Добре. Токо нияких подарков. Мине не треба подарка, потому шо у меня нема подарка для тебя.

Идею о том, что «не треба нияких подарков», он перенял от своей матери — бабы Нади. Меня назвали в память о ней. Она была сельской учительницей — суровой и правильной женщиной с прямыми черными волосами, поседевшими только в семьдесят лет (явный признак татарского происхождения, считала мама), убежденной последовательницей Толстого и его эксцентричных идей, увлекших русскую интеллигенцию того времени: о духовном благородстве крестьян, красоте самоотречения и тому подобном вздоре (говорила моя мама, терпеливо выслушивавшая поучения свекрови насчет брака, деторождения и приготовления галушек). Но, несмотря на это, в детстве отец делал мне такие чудесные подарки! Модели аэропланов из бальзовой древесины, которые мы запускали с помощью резинки, и все люди на улице оборачивались, следя за их полетом. Игрушечный гараж со смотровой ямой, сделанный из дерева и алюминия, с лифтом на резинке, поднимавшим на крышу машинки, и изогнутым пандусом, по которому они спускались обратно. Однажды на Рождество отец подарил мне игрушечную ферму — миниатюрную копию украинского хутора с зеленым деревянным настилом, окруженным крашеными стенами, со створчатыми открывающимися воротами, крестьянской хатой с открывающейся дверью и окнами и маленьким коровником с покатой крышей для отлитых из металла коров и поросят. Я вспоминала эти подарки с восторгом. Я уже и забыла, за что когда-то любила отца.

— Но Валентине из Станиславом можете шось подарить, — сказал он. — Ты ж знаешь, они очень традиционно — Ха! Значит, никакие не интеллектуалы, читающие Ницше, за которых отец поначалу их принимал.

Я с огромным удовольствием выбирала подарки для Валентины и Станислава. Валентине завернула флакончик самых дешевых и вонючих духов, которые взяла бесплатно во время акции в супермаркете. Станиславу же выбрала розовато-лиловый джемпер, который дочка принесла со школьной благотворительной распродажи. Я тщательно все это завернула и завязала ленточки бантиками. Отцу мы купили шоколада и книжку про аэропланы. Он всегда любил подарки, хоть и отрицал это.

Мы приехали к ним в сочельник. Это был один из тех серых, промозглых дней, которые, как назло, выпадают на Рождество. В доме было мрачно, безрадостно и грязно, но отец подвесил на веревке к потолку несколько рождественских открыток (в том числе сохранившиеся с прошлого года), чтобы немного поднять настроение. Еды в доме не оказалось. Рождественский ужин состоял из разогретых в микроволновке индюшачьих грудок с картошкой, горошком и подливкой. Нам не осталось даже объедков. В кастрюле на плите нашлась лишь пара серых остывших отварных картофелин да ошметки яичницы.

Я вспомнила те времена, когда мы ели на ужин большую жирную индейку с хрустящей соленой корочкой и капающим из нее сочком, благоухавшую чесноком и майораном, с толстым брюхом, фаршированным кашей, да с жареным луком-шалотом и каштанами по бокам. Вспомнила домашнее вино, от которого все быстро хмелели, белую скатерть и цветы на столе, живые даже зимой; бесхитростные подарки, поцелуи и смех. Эта женщина, занявшая место моей матери, украла у нас Рождество, заменив его искусственными цветами и полуфабрикатами.

— Может, пойдем все вместе куда-нибудь поужинаем? — предложил Майк.

— Хороша идея, — сказал отец. — Можно пойти у индийський ресторан.

Отцу нравилась индийская кухня. В заброшенном бетонном торговом пассаже, построенном в 60-е годы, располагался ресторан «Тадж-Махал». После смерти мамы отец одно время покупал там еду на вынос и познакомился с владельцем заведения.

— Лучче, чим «еда на колесах», — говаривал он. — Укуснее.

Правда, один раз он объелся «виндалу» и потом с огромным удовольствием описывал всем желающим неприятные последствия этого переедания («Пекло на входе, а на выходе пекло ище дужче!»)

В ресторане мы оказались единственными посетителями — Майк, Анна и я, папа, Валентина и Станислав. Отопление выключили, и в помещении было зябко. Пахло сыростью и несвежими специями. Мы выбрали столик у самого окна, но смотреть в него было не на что, если не считать инея, поблескивавшего на крышах автомобилей, да резкого света уличного фонаря, стоявшего через дорогу. Стены ресторана были обиты темно-бордовой шерстяной тканью, а лампы прикрывали пергаментные абажуры с индийскими мотивами. Музыкальным фоном служили джазовые вариации рождественских гимнов, передаваемые местной попсовой радиостанцией.

Владелец заведения поздоровался с отцом так, словно они были закадычными друзьями, которые давно не виделись. Отец представил меня, Майка и Анну:

— Моя дочка, ее муж и моя онучка.

— А это кто? — владелец ресторана кивнул на Валентину и Станислава.

— Эта леди из сыном приехала з Украины, — ответил папа.

— А кто она? Жена? — Очевидно, слух уже облетел всю деревню, и теперь хозяин хотел получить подтверждение скандальной новости. Ему тоже не терпелось обсудить свежую сплетню.

— Они с Украины, — сказала я. Мне не удалось выдавить из себя: «Да, жена». — Принесите, пожалуйста, меню.

Получив отпор, он сходил за меню и швырнул его на стол.

— Можно ли заказать у вас бутылку вина? — спросил Майк, но выяснилось, что ресторан не имеет лицензии на продажу спиртного.

Так что нам пришлось самим поднимать себе настроение.

Мы сделали заказ. Отец любил «бхуну» из барашка. Моя дочь была вегетарианкой. Мужу нравились очень острые блюда. Я любила блюда, приготовленные в духовке. Валентина со Станиславом никогда раньше не пробовали индийской кухни. Они вели себя настороженно и высокомерно.

— Я хочу мняса. Побильше мняса, — сказала Валентина. Она выбрала бифштекс из английской части меню. Станислав — цыпленка-гриль. Мы стали ждать. Слушали попсовую музыку и болтовню диджея. Смотрели на иней, блестевший на крышах автомобилей. Владелец стоял за стойкой и украдкой за нами наблюдал. Чего он ждал?

Анна прижалась к Майку и принялась складывать из салфетки замысловатый цветок-оригами. Она папина любимица — такой была когда-то и я. Увидев их вдвоем, я загрустила и в то же время порадовалась.

— Ну вот и опять Рождество, — сказал Майк. — Как славно ужинать всей семьей! Нам нужно делать это почаще.

— Прекрасная идея, — сказала я. Он не знал о письме в Министерство внутренних дел.

— Что тебе подарили, Станислав? — спросила Анна с рождественским волнением в голосе. Она тоже ничего не знала.

Станиславу подарили носки, мыло, книжку про аэропланы и пару кассет. В прошлом году — черную куртку с меховым воротником. Из натурального меха. А в позапрошлом отец подарил ему коньки.

— В Украине Рожество лучче, — сказала Валентина.

— Так чего же вы… — Я запнулась, но Валентина поняла, что я хотела сказать.

— Чого? Ради Станислава. Усё заради Станислава. Станиславу треба иметь хороши возможности. В Украине нема возможностей, — с криком набросилась на меня она. — Там есть возможности токо для бандитов та проституток.

Майк сочувственно кивнул. Анна притихла. Станислав обворожительно улыбнулся своим щербатым ртом. Владелец ресторана затаился за стойкой. Отец же был где-то далеко — наверное, пахал землю на тракторе.

— При коммунизме было лучше? — спросила я.

— Конешно, лучче. Нам гарно жилось. Вы не понимаете, шо за люди правят сичас страной.

В ее глазах цвета патоки застыл тяжелый, стеклянный взгляд. Сегодня она взяла свой первый выходной за две недели. Черная тушь размазалась и затекла в морщинки под глазами. Если я утрачу бдительность, то начну ее жалеть. Шлюха. Потаскуха. Ходячий полуфабрикат. Я вспомнила о маме и тут же озлобилась.

— Моя школа була лучче, — сказал Станислав. — Там було больше дисциплины. Больше задавали на дом. Но сичас в Украине треба платить учителям за экзамены.

— Ну, твоя новая школа тоже не бесплатная, — сухо сказала я. Майк пнул меня под столом ногой.

— Моя тоже, — прощебетала Анна. — Нам всегда приходится подкупать учителей яблоками.

Станислав удивился:

— Яблуками?

— Шутка! — сказала Анна. — Разве дети в вашей стране не угощают учителей яблоками?

— Яблуками — не, — ответил Станислав. — А от водкой — да.

— Ты преподаеш в универсытете? — спросила меняВалентина.

— Да.

— Я хочу встроить Станислава в Оксфорд-кембриджський универсытет. Ты ж робиш у Кембриджськом универсытете. Можеш помогти?

— Да, я работаю в Кембридже, но не в Кембриджском университете, а в Английском политехническом.

— В Ангельском? А шо це таке?

Отец наклонился через стол и прошептал:

— Политехничеський.

Валентина подняла брови и пробормотала что-тоневразумительное.

Принесли еду. Владелец ресторана долго кружил возле Валентины, расставляя перед ней тарелки. Она зыркнула на него своими глазами цвета патоки, но флиртовала как-то вяло. Было уже поздно, мы все очень проголодались и поэтому не соблюдали правил этикета. «Бхуна» из барашка оказалась жилистой, и мне пришлось разрезать ее для отца на мелкие кусочки. В «карри» из овощей не было никаких овощей, кроме капусты. Острое «карри» Майка оказалось чересчур острым. Запеченная в духовке Станиславова курица — сухой и жесткой. А Валентинин бифштекс — твердым, как подошва.

— Вам понравилось? — спросил владелец ресторана.

— Очень, — ответил Майк.

После этого Майк отвез отца, Анну и Станислава домой на машине, а я пошла с Валентиной пешком. На улице был гололед, и мы прижимались друг к дружке, вначале — для того чтобы не упасть, а потом уже чисто по-дружески. Несмотря на кошмарную еду, на душе почему-то был праздник. «Мир на земле, благоволение человекам», — пели рождественские ангелы в морозном небе. И я поняла, что другой возможности может не представиться.

— Как у вас дела? — спросила я.

— Добре. Усё хорошо.

— Ссоритесь? По-моему, вы часто ссоритесь. — Я говорила дружелюбно — нейтральным тоном.

— Хто тебе сказав?

— Валентина, это и так всем видно. — Я не хотела выдавать Станислава, да и ставить в глупое положение отца тоже не хотелось.

— З твоим батьком важко ужиться, — сказала она.

— Я знаю. — Я знала, что не смогла бы прожить с отцом ни дня. Уже начинала жалеть, что написала письмо в Министерство.

— Усё время пристае до меня.

— Валентина, ведь ты же работала в доме престарелых. Знала, что со стариками бывает нелегко.

Чего же она ждала? Благородного пожилого джентльмена, который будет осыпать ее подарками и однажды ночью тихо скончается? Тогда не надо было выбирать моего сварливого, неуступчивого, упрямого старика отца.

— З твоим батьком важче. Проблемы з кашлем. Проблемы з нервами. Проблемы з купаниям. Проблемы з туалетом. — Она повернулась ко мне, и лунный свет выхватил из темноты ее красивый славянский профиль, высокие скулы, изогнутый рот. — И понимаешь, усё время цьомкае и лапае отут, отут и отут… — Сквозь толстое пальто она погладила руками в перчатках свои груди, бедра и колени. (Мой отец действительно это делал?) Меня затошнило, но я старалась говорить спокойно:

— Просто будь с ним поласковее.

— Так я ж ласкова, — сказала она. — Як з ридным батьком. Не переживай.

Она поскользнулась на льду и крепче схватила меня за руку. На краткий миг навалилась на меня всей своей теплой, чувственной тушей, и я услышала сильный, приторный запах духов, подаренных мною на Рождество, которыми она надушила шею и горло. И эта женщина заняла место моей матери.

10

ВИСИТ, КАК ТРЯПКА

Отец был в приподнятом настроении. К ним заходил инспектор из иммиграционной службы. Скоро иммиграционный статус Валентины будет подтвержден, а их любовные узы — навсегда скреплены. Когда над ними больше не будет нависать угроза депортации, тучи непонимания рассеются и все снова станет так, как было в пору их первой влюбленности. Возможно, даже лучше. Возможно, они построят новую семью. Бедняжка Валентина очень волнуется и иногда бывает раздражительной, но скоро наступит конец всем ее бедам.

Инспектором оказалась женщина средних лет с расчесанными на пробор волосами и в плоских туфлях на шнурках. У нее был при себе коричневый портфель, и она отказалась от предложенного отцом чая. Он показал ей дом:

— Ето моя комната. Ето Валентины. А ето Станислава. Видите, места фатает усем.

Инспекторша записала, где кто живет.

— А ето мой стол. Понимаете, я люблю кушать сам. Станислав и Валентина кушають на кухне. А я сам себе готовлю. Смотрите, ось яблука-«тосиба». Приготовлени у микроволновке «Тосиба». Дуже багато витаминив. Хочете попробувать?

Инспекторша вежливо отказалась и еще что-то записала.

— Могу ли я познакомиться с миссис Маевской? Когда она приходит с работы?

— По-разному. Иногда раньше, иногда пожже. Вы лучче сначала подзвоните.

Инспекторша сделала еще одну запись, потом положила свой блокнот в коричневый портфель и пожала отцу на прощание руку. Он проследил за тем, как ее маленький бирюзовый «фиат» скрылся за поворотом, и позвонил мне, чтобы сообщить новости.

Через две недели Валентина получила письмо из Министерства внутренних дел. В разрешении на проживание в Великобритании ей было отказано. Инспектор не нашла доказательств истинных супружеских отношений. Валентина в ярости накинулась на отца:

— Идиот! Прыдурок! Ты неправильно отвечав на вопросы. Чого ты не показав ей своих писем з любовными стихами? Чого ты не показав ей свадебну фотографию?

— А чого я должен показувать ей стихи? Она ж просила показать не стихи, а спальню.

— Ха! Она ж поняла, шо ты никудышний мужик. Шо тебе делать у женской спальне?

— А ты никудышня жена, если не пускаешь мужа у спальню.

— Та шо ты забув у той спальни, га? Тьпху! У тебе ж даже не стоить! Висить, як тряпка! Як тряпка — не стоить! — дразнила она. И все громче и громче орала ему прямо в лицо. — Не стоить! Не стоить! Як тряпка!

— Перестань! Прекрати! — закричал отец. — Уходь! Уезжай! Вертайся обратно в Украину!

— Як тряпка! Не стоить!

Он толкнул ее. Она толкнула его. Она была крупнее. Он оступился и сильно стукнулся плечом об угол буфета. На плече появился лиловый синяк.

— Дивись, шо ты наделала!

— Бежи тепер жалуйся дочке! Надя, Верочка, рятуйте! Жена меня бье! Ха-ха! Це муж должен бить жену!

Возможно, он бы ее и ударил, но не смог. Отец впервые осознал свою беспомощность. Его охватило отчаяние. На следующий день, когда она ушла на работу, он позвонил мне и рассказал о случившемся. Запинался и заикался, будто ему было больно говорить об этом вслух. Я выразила беспокойство, но испытала удовлетворение. Так значит, я оказалась права насчет проникающего секса?

— Понимаешь, Надя, ето така полова дисхвункция. У мущин иногда бувае.

— Это неважно, папа. Она не имеет права над тобой насмехаться. — Какой дурак, подумала я. Чего же он ожидал?

— Не кажи Вере.

— Папа, возможно, нам понадобится Верина помощь.

Мне казалось, эта история превращается в грубый фарс, но теперь я видела, что она перерастает в дешевую трагедию. Отец ни о чем мне раньше не рассказывал, потому что Валентина подслушивала, когда он говорил по телефону. И не хотел, чтоб об этом знала Вера.

Я устояла перед искушением сказать: «Я же говорила тебе, дуралей!» Но когда позвонила Вере, она сама мне это высказала.

— На самом деле это ты во всем виновата, Надежда, — добавила она. — Ты отговорила его переезжать в приют. Этого никогда не случилось бы, если бы он переехал.

— Но кто же мог предположить…

— Надя, я это предполагала. — В ее голосе звучало торжество Старшей Сеструхи.

— Хорошо, если ты такая умная, скажи, как нам вытащить его из беды? — На моем лице появилась издевательская гримаса, которой она не могла увидеть по телефону.

— Есть два варианта, — сказала Вера. — Развод или депортация. Первый вариант дорогостоящий и ненадежный. Второй — тоже ненадежный, но, по крайней мере, папе не нужно будет за него платить.

— А не испробовать ли сразу оба?

— Как ты изменилась, Надя! И куда подевались все твои феминистские идеи?

— Не злорадствуй, Вера. Мы должны быть союзниками. Неужели ты не можешь вести себя со мной корректно? Теперь я понимаю, почему отец ничего тебе не рассказывает.

— Да он просто обыкновенный идиот. Мы с мамой были единственными практичными людьми в семье.

Так вот на какое наследие она претендовала! Мы боролись не за чулан, набитый консервными коробками и банками, не за позолоченный медальон и даже не за мамины сбережения, а за унаследованный характер, натуру.

— Мы никогда не были практичной семьей.

— Напомни мне, каким словом пользуется ваш брат социальный работник? Ага, дисфункциональная семья. Может, нам обратиться в муниципалитет за субсидией?

Несмотря на медленную раскачку, нам все же удалось договориться о разделении труда. Вера, как наш семейный эксперт по разводам, должна была связаться с юристами, а мне нужно было найти закон, касающийся иммиграции и депортации. Вначале, сняв свои либеральные туфли на мягкой подошве и обув «шпильки» миссис из Танбридж-Уэллса по фамилии Понаехали-тут-всякие, я почувствовала себя неловко, но через некоторое время мои новые туфли разносились. Я узнала, что Валентина имела право на апелляцию, а в случае отказа — на повторную апелляцию в суде. Кроме того, она могла рассчитывать на юридическую помощь. Очевидно, она пробудет здесь еще некоторое время.

— Может, нам написать в «Дейли Мейл»? — Я успешно вживалась в роль.

— Хорошая идея, — сказала Вера.

На бракоразводном же фронте сестрица разработала коварный план. Она узнала, что развод через суд — сложная и дорогостоящая затея, и ей пришла в голову мысль об аннулировании брака: представление о том, что «без брачных отношений нет и самого брака», было широко распространено в королевских семьях Европы в XVI столетии.

— Понимаете, если брачные отношения никогда не осуществлялись, то необходимость в разводе отпадает сама собой, — объясняла она щеглу-стажеру из юридической конторы Питерборо. Раньше он с подобным не сталкивался, но обещал навести справки. Запинаясь и заикаясь, он попытался узнать у моей сестры по телефону подробности неосуществления брачных отношений.

— Боже ж ты мой! — воскликнула сестра. — Какие вам еще нужны подробности?

К сожалению, то, что срабатывало для европейских королевских семей, не сработало для папы. Неосуществление брачных отношений могло стать основанием для аннулирования брака или для развода лишь в том случае, если одна из сторон подаст жалобу о неспособности или же отказе другой стороны осуществлять брачные отношения. Об этом говорилось в коряво составленном письме от юриста-стажера.

— А я этого и не знала, — сказала Вера, считавшая, что ей известно о разводе все.

Когда папа предложил Валентине развестись, она расхохоталась:

— Сначала получу паспортну визу, а потом получишь розвод.

Папа тоже отказался от идеи развода. Он боялся, что его начнут спрашивать, «стоит» ли у него. Боялся, что все узнают: у него «висит, как тряпка».

— Лучче придумай шось друге, Надя, — сказал он.

Несмотря на постоянный стресс, ему удалось дописать очередную главу своей истории, но она была выдержана в унылом ключе. Когда мы с Майком навестили его в начале февраля, он проводил нас в заваленную прошлогодними яблоками гостиную, где было холодно, как в кладовке, и принялся читать вслух.

Изобретатели первых тракторов мечтали о том, чтобы перековать мечи на орала, но наступила лихая година и орала были, наоборот, перекованы на мечи.

Харьковский паровозостроительный завод, когда-то производивший 1000 тракторов в неделю, чтобы удовлетворить требования Новой Экономической Политики, был переброшен за Урал, в Челябинск, и по приказу Народного комиссара обороны К— Е. Ворошилова переоборудован для производства танков.

Главным конструктором стал Михаил Кошкин, который окончил Ленинградский институт и до 1937 года работал на Кировском заводе. Он был сдержанным, культурным человеком, и Сталин использовал, можно даже сказать, эксплуатировал его гений для достижения советского военного превосходства. Первый кошкинский танк, А-20, стоял на оригинальном гусеничном ходу и был снабжен 45-миллиметровой пушкой и броней, выдерживавшей удар артиллерийского снаряда. Когда размер пушки увеличили до 76,2 мм и сделали толще броню, этот танк был переименован в Т-32. Он участвовал в Гражданской войне в Испании, вызывая восхищение своей маневренностью, но оставаясь уязвимым из-за тонкой бронированной обшивки. На основе этого танка был разработан легендарный Т-34, который, по мнению многих, позволил переломить ход войны. Броня сделалась еще толще, и с целью компенсировать дополнительный вес на этой машине был впервые установлен литой алюминиевый двигатель.

Голос отца ослаб и задрожал — ему пришлось остановиться и перевести дух.

В лютый февральский мороз 1940 года первый Т-34 был доставлен в Москву для участия в параде перед советским руководством. Танк произвел огромное впечатление, в частности, потому, что легко передвигался по разбитым, заснеженным булыжным мостовым столицы.

Однако бедному Кошкину так и не довелось увидеть свое детище в серийном производстве. Во время этой поездки, проведя несколько часов на жутком холоде, он подхватил воспаление легких и через несколько месяцев скончался.

Проект был завершен его учеником и коллегой Александром Морозовым, блестящим молодым инженером. Под его руководством в августе 1940 года с конвейера сошли первые танки Т-34, и в скором времени их счет пошел уже на сотни и тысячи. В ознаменование этого события город Челябинск, ранее известный производством тракторов, был переименован в Танкоград.

За окном солнце садилось в заиндевевшие борозды, которые так и не оттаяли за весь день. Ветки покачивал морозный ветер, дувший с равнинного побережья Восточной Англии, туда — со степей, а в степи — с Урала.

Чтобы согреться, отец надел варежки, шерстяную шапочку и три пары носков. Он сидел, сгорбившись, на стуле, в очках с толстыми стеклами, и читал. За его спиной на каминной полке стояла мамина фотография. Она выглядывала из-за его плеча и смотрела на поля и линию горизонта. Почему же мама вышла за него — эта задумчивая молодая женщина с карими глазами, заплетенными косами и загадочной улыбкой? Неужели он был блестящим молодым инженером? Или, быть может, он пленил ее рассказами об автоматической трансмиссии и достоинствах машинного масла?

— Почему она вышла за него? — спросила я Веру. Миссис Эксперт-по-разводам и миссис Понаехали-тут-всякие обменивались новостями по телефону, и наша беседа приобрела задушевный характер. От женитьбы отца на Валентине мы перешли к женитьбе наших родителей, я заметила, как приоткрылась дверь в прошлое, и мне захотелось ее подтолкнуть.

— Это произошло после того, как в Севастополе погиб капитан подводной лодки. Наверное, мама испугалась, что останется одна. Время было тревожное.

— Какой еще капитан подводной лодки?

— Он служил на Черноморском флоте. И она была с ним помолвлена.

— Мама была помолвлена с капитаном подводной лодки?

— Разве ты не знала? Это была любовь всей ее жизни.

— Не папа?

— Как ты могла такое подумать?

— Не знаю, — прохныкала соплячка, — мне никто обэтом не рассказывал.

— Иногда лучше не знать.

Старшая Сеструха с лязгом захлопнула дверь в прошлое и повернула ключ в замке.

11

«АНДЕДУРЕС»

Назначили дату обжалования решения иммиграционной службы относительно Валентины. Внезапно отец осознал, что не такой уж он и беспомощный. Суд должен был пройти в апреле в Ноттингеме.

— Я не пойду, — сказал папа.

— Нет, пойдешь! — отрезала Валентина.

— Идь сама. Нашо мине ихать у Ноттингем?

— Дурень ты! Если ты не пойдешь, бюрократы з миграционки спросять: а де ваш муж? Чого вы без мужа?

— Скажи бюрократам, шо я больный. Скажи, шо я не захотив ихать.

Валентина посоветовалась с юристом в Питерборо. Тот сказал ей, что она сильно скомпрометирует себя, если ее муж не приедет, — разве только она представит доказательства его болезни.

— Ты больный на голову! — сказала Валентина отцу. — Од тебя одни неприятности. Одни самошедши розговоры та цьомкання. Тебе ж уже висемдесят чотыре года! Треба одвести тебя до врача!

— Я не больный! — сказал отец. — Я поэт и инженер. Между прочим, Валентина, ты должна помнить, шо усяки недалеки люди даже Ницше считали самошедшим. Мы сходим до доктора Фиггис. И она тебе скаже, шо я не больный на голову.

Деревенский врач — тихоголосая женщина, чуть-чуть до пенсии, — лечила мать и отца целых двадцать лет.

— Добре. Сходим до доктора Фиггис. И я розскажу доктору Фиггис про оральносекс, — сказала Валентина. — (Что-о? Оральный секс? Мой отец?)

— Не-не! Валя, почому ты должна усем об етом розсказувать? — (А мне об этом рассказывать можно!)

— Я розскажу ей, шо мой висемдесятчотырехлетний муж хоче заниматься оральносексом. Шо у него не стоить, а он хоче робить оральносекс. — (Умоляю тебя, папа, мне аж дурно стало.)

— Будь ласка, Валенька.

Валентина смягчилась. Но взамен они должны были пойти к другому доктору. Валентина и миссис Задчук запихнули отца в Дерьмовую Машину. Они так спешили попасть на прием, пока отец не передумал, что застегнули его пиджак не на те пуговицы и перепутали правый ботинок с левым. Вместо очков для дали на нем так и остались очки для близи, и поэтому все расплывалось у него перед глазами: струи дождя, работающие «дворники», запотевшие стекла и мелькавшие за ними заборы. Валентина сидела впереди и вела машину как попало — под стать самоучке, а миссис Задчук сидела сзади, тесно прижавшись к Николаю — на тот случай, если он надумает открыть дверь и выпрыгнуть. Так они и мчались по узким деревенским улочкам, разбрызгивая воду в лужах и вспугивая фазанов, которые разбегались как угорелые.

Они повезли его не к доктору Фиггис в местную поликлинику, а в соседнюю деревню, где находился ее филиал, укомплектованный другим персоналом. Ожидали увидеть индийца средних лет, но их приняла его заместительница. Доктор Поллок оказалась молодой, рыжеволосой и очень симпатичной женщиной. Отцу не хотелось обсуждать с ней свои проблемы. Он близоруко пялился на нее сквозь запотевшие очки для чтения и пытался незаметно переобуть ботинки. Говорила в основном Валентина. Она была уверена, что эта молодая женщина отнесется к ней с сочувствием, и обстоятельно рассказала о странном поведении отца — о его кашле, яблоках-«тосиба», монологах о тракторах и настойчивых сексуальных домогательствах. Доктор Поллок пристально посмотрела на отца, обратила внимание на перепутанные ботинки, вытаращенные глаза, неправильно застегнутый пиджак и задала ему несколько вопросов:

— Как долго вы находитесь в браке? Испытываете ли сексуальные проблемы? Почему пришли ко мне на прием?

На все вопросы отец отвечал: «Не знаю». Потом повернулся к Валентине и с мелодраматическим пафосом воскликнул:

— Потому шо она меня привела! Изверг рода человечеського!

Доктор Поллок отказалась писать в иммиграционную службу о том, что отец серьезно болен и не может присутствовать на суде. Но выписала ему направление к психиатру-консультанту в районную больницу Питерборо.

— От бачиш! — ликующе сказала Валентина. — Врачиха сказала, шо ты самошедший!

Отец промолчал. Он ждал совсем другого результата.

— Ты считаешь меня самошедшим, Надя? — спросил он меня на следующий день по телефону.

— Если честно, папа, она отчасти права. Жениться на Валентине мог только сумасшедший. Разве я тебе еще тогда об этом не сказала? — (А хотелось сказать: «Ха-ха! Я же тебе говорила!» Но я сдержалась.)

— Ну почому сразу самошедший? Ето була проста ошибка. Хто угодно може ошибиться.

— И то правда, — сказала я. Я все еще злилась на него, но в то же время жалела.

— Что это за история с оральным сексом? — спросила я Веру. Мы в очередной раз обменивались новостями. За последнее время мы успели подружиться.

— Эта гнусная идея могла прийти в голову только Маргаритке Задчук. Наверное, Валентина рассказала ей, что мы хотим аннулировать брак на основании неосуществления брачных отношений.

— Но неужели они…

— Прости, Надежда. Мне противно об этом говорить.

Но я все же выведала подробности у папы. Валентина поговорила со своей подругой Маргариткой Задчук, которая наплела ей с три короба. По ее словам, старая миссис Маевская была хитрой и бережливой бабой. Перед смертью скопила огромное состояние — сотни тысяч фунтов стерлингов. Все деньги спрятаны где-то в доме. Почему ж ее жлоб-муженек не отдаст их ей? Рассказывая мне об этом, жлоб-муженек прыскал со смеху. Пусть перероет хоть весь дом — не отыщет ни единого пенни.

Миссис Задчук научила Валентину новому выражению: «оральносекс». Оно очень популярно в Англии, сказала миссис Задчук. Встречается во всех английских газетах. Добрые украинцы не занимаются оральносексом. Жлоб-муженек слишком долго прожил в Англии, он читал английские газеты и нахватался английских представлений об оральносексе.

— Оральносекс — це дуже хорошо, — сказала миссис Задчук. — Уси знають, шо оральносекс — ето настоящи брачни отношения. Жлоб-муженек не зможе сказать, шо це не настоящи брачни отношения.

Миссис Задчук сообщила ей еще одну вещь: если она разведется со своим жадным, драчливым муженьком из-за оральносекса, то гарантированно получит половину его дома. Такой в Англии закон. Воодушевленная мечтами о невообразимом богатстве, Валентина заявила отцу:

— Сначала я получу паспортну визу, а потом подам на розвод. Когда розведусь, получу половину дома.

— Нашо так довго ждать? — спросил отец. — Мы й сами можем поделить дом. Ты из Станиславом будеш жить наверху, а я — унизу.

Теперь отец занялся черчением: план первого этажа, план второго, запирающиеся двери и новые проемы. Он покрывал листы миллиметровки мелкими неразборчивыми чертежами. С помощью соседей перенес свою кровать в заваленную яблоками гостиную — комнату, в которой умерла мама. Он сказал Вере, что ему тяжело подниматься по лестнице.

В комнате было холодно, но отец не хотел включать отопление из-за яблок. Он начал кашлять и сопеть, и Валентина, испугавшись, что отец умрет еще до оформления ее британской визы (так он сам сказал), отвела его к доктору Фиггис. Врач сказала, что отцу нужно спать в тепле. Его кровать перенесли в столовую и поставили рядом с кухней, где можно было круглые сутки оставлять котел центрального отопления включенным. Раньше эта комната была открытой, но отец попросил Майка поставить дверь — боялся, что Валентина убьет его во сне (так он сам сказал). В этой комнате он сидел, спал и ел. Пользовался небольшим туалетом на первом этаже и душевой, устроенной для мамы. Мир отца сузился до размеров одной комнаты, но в мыслях он свободно разъезжал по вспаханным полям всего мира.

Ирландия, как и Украина, была преимущественно аграрной страной, страдавшей из-за близости своего более мощного индустриального соседа. Ирландский вклад в историю тракторов внес гениальный инженер Гарри Фергюсон, родившийся в 1884 году близ Белфаста.

Фергюсон был талантливым и задорным человеком, пылавшим также страстью к авиации. По некоторым сведениям, в 1909 году он построил первый в Великобритании самолет и поднялся на нем в воздух. Но вскоре осознал, что единственное его предназначение состояло в повышении эффективности пищевой промышленности.

Свой первый двухлемешный плуг Гарри Фергюсон прикрепил к ходовой части «форда модели Т», преобразованного в трактор и метко названного «эрос». Этот плуг монтировался в задней части трактора, и благодаря искусному использованию балансирных пружин водитель мог поднимать или же опускать его с помощью рычага, расположенного рядом с сиденьем.

Тем временем Форд разрабатывал собственные трактора. Конструкция Фергюсона была более передовой, и в ней использовалось гидравлическое сцепление, но Фергюсон знал, что, несмотря на технический гений, он не может осуществить свою мечту самостоятельно. Для реализации проекта ему была необходима крупная компания. Поэтому он заключил неформальное соглашение с Генри Фордом, скрепив его одним лишь рукопожатием. Благодаря этому партнерству Форда и Фергюсона на свет появился трактор нового типа — «форд-зон», намного превосходивший известные ранее модели и явившийся прообразом всех тракторов современного типа.

Тем не менее это скрепленное рукопожатием соглашение было расторгнуто в 1947 году, когда Генри Форд II завладел империей отца и приступил к производству нового трактора «форд-8Ы» с использованием системы Фергюсона. Открытому и щедрому Фергюсону трудно было тягаться с алчным американским бизнесменом. Дело было рассмотрено в суде в 1951 году. Фергюсон потребовал 240 миллионов долларов компенсации, но получил лишь 9 миллионов 250 тысяч.

У бесстрашного Фергюсона возникла новая идея. Он обратился на автомобильный завод в Ковентри с планом переделки автомобиля «вангард» под трактор. Но этот проект пришлось видоизменить, поскольку в послевоенный период продажа бензина все еще была нормированной. Величайшей проблемой стал для Фергюсона переходе бензинового двигателя на дизельный, но он с успехом ее разрешил, сконструировав знаменитый «ТЕ-20». Более полумиллиона этих тракторов было построено в Соединенном Королевстве…

Имя Фергюсона навсегда останется в памяти людей, поскольку ему удалось объединить два великих технических достижения нашей эпохи — трактор и семейный автомобиль, в огромной степени способствовавшие благосостоянию человечества.

В конце концов отец поехал в Ноттингем на рассмотрение Валентининой апелляции. Как ей удалось его уговорить? Может, она пригрозила ему рассказать бюрократам об оральносексе? Или прижала его костлявый череп к двум своим боеголовкам и что-то ласково пошептала в его слуховой аппарат? Отец об этом не рассказывал, но у него возник коварный план.

В Ноттингем они отправились на поезде. По этому случаю Валентина купила себе новый наряд — темно-синий костюм на розовой шелковой подкладке с добавлением полиэстера, под цвет губной помады и лака для ногтей. Волосы уложила на макушке в виде желтого улья, скрепив заколкой и вспрыснув лаком, чтобы держалось. Отец надел тот же костюм, который надевал на свадьбу, и мятую белую рубашку с протершимся воротником и пришитыми черной ниткой двумя верхними пуговицами. На голове у него была зеленая фуражка, которую он называл своей «лордовской кепочкой», купленная в кооперативном магазине Питерборо двадцать лет назад. Валентина подстригла ему волосы кухонными ножницами, чтобы он выглядел поопрятнее, поправила галстук и даже чмокнула в щеку.

Их проводили в унылую, выкрашенную бежевым цветом комнату, где двое мужчин в серых пиджаках и одна женщина в сером кардигане сидели за коричневым столом, на котором лежало несколько пачек бумаги и стояли графин с водой и три стакана. Валентину вызвали первой, ей задали ряд вопросов, и она подробно рассказала, как они с отцом познакомились в Украинском клубе Питерборо и влюбились друг в друга с первого взгляда, как он ухаживал за ней, сочиняя стихи и присылая любовные письма, как они обвенчались в церкви и были счастливы вместе.

Когда наступила очередь отца, он тихо спросил, можно ли ему выйти в отдельную комнату. Среди членов комиссии возник спор, но они все же пришли к заключению, что отец должен говорить в присутствии всех свидетелей.

— Тогда я буду говорить анде дурес, — сказал он. Ему задали те же вопросы, и он дал на них точно такие же ответы, как и Валентина. А под конец добавил:

— Благодарю вас. А теперь я хочу, шоб вы записали: усе мои слова були сказаны анде дурес.

Отец сыграл на недостаточном знании Валентиной английского языка.

Члены комиссии поспешно все это записали, но ни один из них ни разу не поднял глаза и не посмотрел папе в лицо. Валентина чуть-чуть приподняла бровь, но улыбка с ее губ не сошла.

— Шо це ище за дурес? — спросила она отца, когда они ждали поезда перед отправлением домой.

— Ето значить любов, — ответил он. — Як французьке тандрес.

— Мой ты голубчик… — Она ласково улыбнулась и еще раз чмокнула его в щеку.

12

НЕДОЕДЕННЫЙ БУТЕРБРОД С ВЕТЧИНОЙ

Как ты думаешь, оттуда миссис З. узнала о плане аннулирования брака? — спросила Вера. Миссис Эксперт-по-разводам и миссис Понаехали-тут-всякие снова прилипли к телефонным трубкам.

— Наверное, Валентина увидела письмо от юриста.

— Она проверяет его почту.

— Похоже на то.

— Должна сказать, что, учитывая ее склонность к закулисным криминальным интригам, я нисколько не удивлена.

— Эта игра по силу только двоим.

В следующий наш приезд я оставила Майка выслушивать монологи о тракторах в заваленной яблоками гостиной, а сама поднялась наверх — обыскать Валентинину комнату. Папина Венера заняла бывшую родительскую спальню. То была мрачная, неприятная конура с тяжелой дубовой мебелью 50-х годов, гардеробом, до сих пор забитым маминой одеждой, двумя односпальными кроватями с желтыми махровыми покрывалами, розово-желто-черными шторами с пугающим модернистским узором, которые выбрал отец, и синим квадратным ковром посредине коричневого линолеума. Для меня эта святая святых родительских отношений всегда была таинственным местом и вызывала священный трепет. Поэтому я была потрясена, обнаружив, что Валентина превратила ее в голливудский будуар с диванными розовыми подушками, обитыми нейлоновым мехом, со стегаными, украшенными рюшем салфеточницами, с косметикой и ватой, фотографиями лупоглазых детей на стенах, мягкими игрушками на кроватях и флакончиками духов, лосьонами и кремами на трюмо. Кажется, все эти вещи были заказаны по каталогам «товары — почтой»: несколько подобных изданий лежали раскрытыми на полу.

Но больше всего поражал беспорядок, царивший в комнате. Это был подлинный хаос: бумаги, одежда, обувь, грязные чашки, лак для ногтей, баночки с косметикой, крошки от гренков, щетки для волос, средства ухода за кожей, зубные щетки, чулки, коробки с печеньем, драгоценности, фотографии, душистые обертки, безделушки, тарелки с остатками еды, нижнее белье, яблочные огрызки, липкий пластырь, каталоги, упаковочные материалы, клейкие конфеты — все это было свалено в кучу на трюмо, стуле и запасной кровати и сыпалось оттуда на пол. И повсюду валялась вата — шарики, испачканные красной губной помадой, черной тушью для глаз, оранжевым гримом для лица, розовым лаком для ногтей, рассыпанные на кровати, на полу, растоптанные на синем ковре и перемешанные с одеждой и едой.

В комнате стоял странный запах: какая-то смесь тошнотворно-сладкого аромата и промышленных химикатов с чем-то другим — органическим, кишащим микробами.

С чего начать? Я вдруг поняла, что не знаю, что искать. Прикинула, что до возвращения Валентины с работы, а Станислава — с субботней подработки у меня остался всего час.

Начала с кровати. Там лежало несколько фотографий и парочка официальных документов: заявление о получении временных водительских прав, формуляр «П-45» с ее работы в частной лечебнице (я заметила, что в обоих документах фамилия была написана по-разному) и заявление о поступлении на работу в «Макдоналдс». Фотографии были интересные: Валентина в соблазнительно открытом вечернем платье, с замысловатой прической стояла рядом с темноволосым, приземистым мужчиной средних лет, который был на пару дюймов ниже. Он обнимал ее за плечи, они держались за руки или улыбались в камеру. Что это за мужчина? Я внимательно рассмотрела фотографию, но на Боба Тернера он похож не был. Я взяла один из снимков и сунула в карман.

Под кроватью меня ожидало очередное открытие: в пакете из «Теско» лежала связка писем и стихов, написанных неразборчивым отцовским почерком. К письмам и стихам кто-то приложил их английский перевод. Дорогая… любимая… прекрасная богиня Венера… груди, словно спелые персики (господи прости!)… волосы, как золотистые пшеничные поля Украины… всю свою любовь и преданность… твой до гроба и за гробом. Переводы были написаны почерком, похожим на детский, с большими закругленными буквами и маленькими кружками вместо точек над «i». Станислав? Зачем он это сделал? Для кого предназначались эти переводы? В одном из писем я заметила цифры. Интересно. Вытащила его из связки. Отец описывал свои доходы, подробно указывая размеры своей пенсии и сбережений. Крючковатыми цифрами было заполнено несколько страниц. Сумма скромная, но ее достаточно для комфортной жизни, и все это будет твоим, любимая, добавил он внизу. Рядом лежал перевод, написанный тем же аккуратным детским почерком.

Я еще раз перечитала письмо. Мое раздражение росло. Сестра была права: он кретин. Я не могла обвинять Валентину в том, что она брала деньги, — ведь отец практически сам пихал их ей в руки.

Потом я обратила внимание на комод. Там царил такой же хаос. Перебрала целую груду нижнего белья, верхней одежды, липких оберток от конфет, флакончиков с лосьонами и дешевыми духами. В одном из ящиков нашла записку: «До встречи в субботу. С любовью Эрик». Рядом с запиской в панталоны спрятан недоеденный бутерброд с серой свернувшейся корочкой и непристойно выглядывавшим темно-розовым ломтиком засохшей ветчины.

В этот момент я услышала, как подъехала машина. Мгновенно выскочила из комнаты Валентины и шмыгнула в Станиславову. Раньше эта комната была моей, и я хранила в гардеробе некоторые вещи, так что у меня был предлог для того, чтобы туда зайти. Станислав оказался аккуратнее Валентины. Вскоре я поняла, что он поклонник Кайли Миноуг и «Бойзоун»[9]. Вся комната этого «музыкального гения» была забита кассетами «Бойзоун»! На столе у окна лежали несколько учебников и блокнот… Он писал письмо на украинском языке. «Любий татку…»

Потом я услыхала два новых голоса — не Майка и отца, а Валентины и Станислава, они разговаривали на кухне. Тихо закрыла за собой дверь Станиславовой комнаты и на цыпочках спустилась вниз. Валентина помешивала какие-то деликатесные полуфабрикаты, бурлившие на плите. На рашпере уже дымились две сморщенные сосиски.

— Привет, Валентина! Привет, Станислав! — (Я немного запуталась в правилах этикета: как необходимо разговаривать с женщиной, бьющей вашего отца, если вы только что провели обыск в ее комнате? Я выбрала стиль английской вежливой беседы.) — Много работы?

— У меня всегда багато роботы. Дуже багато роботы, — сердито ответила Валентина. Я заметила, что она растолстела. Живот раздулся, как воздушный шар, а щеки стали пухлыми и натянутыми. Станислав же похудел. Отец стоял в дверях, ободренный присутствием Майка.

— Сосиски горять, Валентина, — сказал он.

— Це не тебе, заткни пасть! — Она швырнула в него мокрым кухонным полотенцем.

Потом шлепнула разогретые полуфабрикаты на тарелку, нашинковала ножом, попутно выдавив их неопределенное содержимое, рядом плюхнула сосиски, плеснула сверху немного кетчупа и поковыляла наверх — в спальню. Станислав молча пошел за ней.

Но перо оказалось сильнее кухонного полотенца, и отец взял реванш в творчестве.

Еще никогда мирные технологии в форме трактора не превращались в такое жестокое орудие войны, как танк «Валентин». Этот танк был разработан британцами, но производился в Канаде, где работало много украинских инженеров, имевших опыт в производстве тракторов. Танк «Валентин» был назван в честь святого Валентина, в день которого впервые появился на свет в 1938 году. Однако в нем не было ничего красивого. Тяжелый и неповоротливый, с устаревшей коробкой передач, он тем не менее превратился в настоящую машину смерти.

— Фу! — воскликнула Вера, когда я рассказала ей про бутерброд с ветчиной. — Впрочем, чего еще можно было ожидать от этой неряхи?

Я не могла передать на словах запах. Но я рассказала о вате.

— Какой кошмар! В маминой спальне! Ты больше ничего не нашла? Какой-нибудь бумаги от юриста о ее иммиграционном статусе или какого-нибудь совета насчет развода?

— Ничего. Возможно, она хранит их на работе. Дома — никаких следов.

— Наверное, прячет. Ну разумеется! Чего еще ждать от этой закоренелой преступницы?

— Послушай, Вера. Еще я заглянула в комнату Станислава. Угадай, что я там нашла.

— Понятия не имею. Наркотики? Фальшивые деньги?

— Не говори глупостей. Нет, я нашла письмо. Он пишет папе в Тернополь, что ему здесь очень плохо. Он хочет домой.

13

ЖЕЛТЫЕ РЕЗИНОВЫЕ ПЕРЧАТКИ

Валентина, конечно же, узнала, что на самом деле выражение «анде дурес» означает «под принуждением». Ей это сообщил Станислав. В тот же день она получила еще и письмо из иммиграционной службы, где говорилось, что ей повторно отказано в апелляции.

Валентина приперла отца к стенке, когда он выходил из туалета, согнувшись и возясь с ширинкой.

— Ты, здохляка! — заверещала она. — Я покажу тебе «дурес»!

На ней были желтые резиновые перчатки, а в руках — кухонное полотенце, мокрое после мытья посуды, которым она принялась лупить отца.

— Никчемный ты козел з высохшими мозгами и з высохшим батогом! — Шлеп-шлеп. — Высохший кусок старого козлиного гамна!

Она стегала его по ногам и по рукам, которые отец вытягивал для защиты или в мольбе. Он пятился назад и, наконец, оказался прижатым к кухонной раковине. За ее плечом отец заметил кипевшую на плите кастрюлю с картошкой.

— Тварь ты ползуча! Роздавлю гада! — Шлеп-шлеп. Его очки запотели от пара из кастрюли, и он почувствовал слабый запах горелого. — «Ду-рес»! «Ду-рес»! Я тебе покажу «ду-рес»! — Осмелев, она принялась хлестать его по лицу. Шлеп-шлеп. Кончик полотенца задел переносицу, и очки слетели на пол.

— Валечка, будь ласка…

— Кусок старой кистки, яку собака погрызла та й выплюнула! Тьпху!

Она колола его под ребра желтым резиновым пальцем.

— И як ты ище до сих пор не здох? Ты ж уже давно должен був лежать из Людмилой у могиле!

Он задрожал всем телом и почувствовал привычное шевеление в кишечнике. Отец боялся обделаться. В воздухе распространялся запах горелой картошки.

— Будь ласка, Валечка, мила моя, голубонька… — Она зажала его, тыкая и шлепая желтыми пальцами. Кастрюля с картошкой уже начала дымиться.

— Скоро ты вже вернешься на свое место! Под землю! Под прынуждением! Анде ду-рес! Ха-ха!

Его спасла миссис Задчук, позвонившая в этот момент в дверь. Она вошла и, правильно оценив ситуацию, взяла подругу за руку своей пухлой ладонью:

— Пошли, Валя. Оставь етого никчемного жлоба й орального маньяка. Пошли. Прогуляемся по магазинам.

Как только Дерьмовая Машина исчезла за углом, отец убрал с огня подгоревшую картошку и приковылял в ванную — освободить кишечник. Потом позвонил мне. Он говорил пронзительно, задыхаясь:

— Я думав, она меня убье, Надя.

— Она действительно это сказала, насчет возвращения на кладбище?

— По-руському. Усе говорила по-руському.

— Папа, язык не имеет значения…

— Не, наоборот, язык — ето крайне важно. У языкузаключены не токо мысли, но й культурни ценности…

— Послушай, папа. Пожалуйста, послушай меня. — Он продолжал нести околесицу о различиях между русским и украинским языками, а я целиком сосредоточилась на Валентине. — Послушай меня хоть пару минут. Хоть тебе и туго пришлось, но это хорошая новость: она не получила разрешения на проживание. Это означает, что в скором времени ее, возможно, депортируют. Если б мы только знали, сколько еще ждать… Ну а пока, если боишься оставаться с ней в доме, можешь пожить у нас с Майком. — Я знала, что он согласится на переезд, только если окажется в безвыходном положении: отец страшно не любил нарушать заведенный порядок. Ни разу не ночевал ни у сестры, ни у меня.

— Не-не, я останусь тут. Если я уйду, она сменить замок. Я останусь знаружи, а она — унутри. Она вже об етом говорила.

После того как отец попрощался и заперся в своей комнате, я сделала три телефонных звонка.

Сначала позвонила в Министерство иностранных дел: Лунар-хаус, Кройдон. Я представила себе бескрайний, изрытый оспинами лунный пейзаж — голый и безмолвный, если не считать зловещих телефонных звонков, на которые никто не отвечал. Примерно после сорокового звонка трубку все же сняли. Далекий женский голос посоветовал мне изложить информацию в письменном виде и сообщил, что вся корреспонденция носит конфиденциальный характер и обсуждать ее с третьей стороной запрещено. Я попыталась объяснить безвыходное положение отца. Если б он только мог получить хоть малейшее представление о происходящем: имеет ли Валентина право на еще одну апелляцию, если ее депортируют? Я умоляла ее. Далекий голос смягчился и порекомендовал мне обратиться в местную иммиграционную службу района Питерборо.

Потом я позвонила в деревенский полицейский участок. Описала инцидент с мокрым кухонным полотенцем и объяснила, в какой опасности находится отец. На полисмена это не произвело никакого впечатления. Он и не такое видал.

— Давайте посмотрим на это с другой стороны, — сказал он. — Возможно, это просто супружеская размолвка? Такое случается сплошь и рядом. Если полиция будет встревать всякий раз, когда ссорятся супруги, это будет продолжаться до бесконечности. Простите меня за прямоту, но вы вмешиваетесь в дела отца, хотя он вас об этом и не просил. Очевидно, вы даже не встречались с глазу на глаз с этой леди, на которой он женат. Но если бы он захотел подать жалобу, то, наверное, позвонил бы сам? А пока нам известно лишь то, что он отлично проводит с ней время.

У меня перед глазами стояла следующая сцена: мой престарелый, сгорбленный, тощий как палка отец съежился под ударами мокрого кухонного полотенца и крупная, пышная Валентина в желтых резиновых перчатках высится над ним и громко хохочет. В голове же у полисмена была совсем другая картинка. Внезапно меня осенило:

— Вы думаете, что это сексуальная игра с мокрым кухонным полотенцем?

— Я этого не говорил.

— Но подумали?

Полисмен был обучен обращению с такими людьми, как я. Он вежливо меня успокоил. В конце концов пообещал заскочить к отцу во время очередного обхода — на этом мы и порешили.

Третий звонок был к сестре. Вера мигом все поняла. Она негодовала:

— Сука! Шлюха! Бандитка! Но какой же он дурак! Поделом ему.

— Не важно — поделом или нет, Вера. Мне кажется, мы должны его оттуда вытащить.

— Лучше постараться вытащить ее. Как только мы вытащим отца, он уже не сможет туда вернуться, а она завладеет жилплощадью.

— Да нет же!

— Знаешь, как говорят: собственность — это девять десятых закона.

— Напоминает цитату из кодекса миссис Задчук.

— Со мной было то же самое. Когда Дик начал надо мной издеваться, мне хотелось просто убежать, но юрист мне посоветовал не уступать, а не то я потеряю жилплощадь.

— Но Дик не пытался тебя убить.

— Ты думаешь, Валентина хочет убить папу? По-моему, она просто стремится его запугать.

— Уж это-то ей удалось.

Наступила пауза. Я услышала приглушенную джазовую музыку, которую передавали по радио. Когда она кончилась, раздались аплодисменты. Затем Вера голосом Старшей Сеструхи сказала:

— Иногда мне кажется, Надя, что существует такое явление, как ментальность жертвы. Знаешь, как в царстве природы — четкая иерархия и субординация в каждом виде. — (Опять она за свое!) — Возможно, ему просто нравится, чтобы его запугивали?

— Ты хочешь сказать, во всем виновата жертва?

— Нуда, в некотором смысле.

— А когда Дик над тобой издевался, твоей вины в этом не было?

— Разумеется, это совсем другая ситуация. По отношению к мужчине женщина всегда является жертвой.

— Попахивает крайним феминизмом, Вера.

— Феминизм? Я тебя умоляю! Это просто проявление здравого смысла. Ты должна признать: если мужчина позволяет женщине себя избивать, что-то здесь не так.

— Ты хочешь сказать, если муж избивает жену — это нормально? Но ведь именно так и считает Валентина. — Я не могла себя сдержать. По-прежнему подпускала ей шпильки. Если утрачу бдительность, наш разговор закончится, как в старые времена, — одна из нас просто бросит трубку. — В твоих словах, Вера, конечно, есть доля истины. Возможно, дело вовсе не в особенностях личности или половой принадлежности, а в росте и силе, — попыталась я ее успокоить.

Снова наступила пауза. Она откашлялась:

— Все так запуталось, Надя. Возможно, и нет никакой ментальности жертвы. А возможно, папа сам притягивает к себе насилие. Мама никогда не рассказывала тебе об их первой встрече?

— Нет. Ну-ка расскажи.

Воскресным днем в феврале 1926 года отец шел по городу с переброшенными через шею коньками и сваренным вкрутую яйцом да ломтем хлеба в кармане. Солнце уже встало, и легкий свежевыпавший снег лежал на аляповатых балконах и резных кариатидах домов в стиле модерн на улице Мельникова, приглушая воскресный колокольный звон, доносившийся от золотых куполов, и с невинностью детского одеяльца укрывая склоны Бабьего Яра.

Он как раз перешел мост Мельникова, направляясь к стадиону, как вдруг возле уха просвистел снежок, брошенный с другой стороны улицы. Когда отец обернулся, чтобы посмотреть, откуда тот прилетел, второй снежок угодил ему прямо в лицо. У Николая перехватило дыхание, и он стал искать в снегу фуражку.

— Эй, Николашка! Николашка-зубрила! Кто тебе нравится, Николашка? Про кого ты думаешь, когда дрочишь?

Его мучителями были два брата Савенки, бросившие школу пару лет назад. Наверное, им было лет по тринадцать-четырнадцать — ровесники отца. Эти высокие бритоголовые хлопцы жили с матерью и тремя сестрами в двухкомнатной квартире за железнодорожным вокзалом. Их отец погиб от несчастного случая в лесу под Гомелем. Матушка Савенко работала прачкой, кое-как сводя концы с концами, и хлопцы ходили в обносках, которые она поворовывала из бельевых мешков своих клиентов.

— Эй ты, хитрожопый! Тебе нравится Ляля? А Людмила? Спорим, что тебе нравится Катя? Ты показывал ей свой писюн?

Хлопец повыше швырнул еще один снежок.

— Никто мне не нравится, — сказал отец. — Меня интересуют языки и математика.

Хлопцы ткнули в него своими красными от мороза пальцами и громко заржали:

— Ему не нравятся девки! Может, тебе нравятся хлопцы?

— Из того, что мне не нравятся девочки, логически не вытекает, что мне нравятся мальчики.

— Слыхал? «Логически не вытекает»! Ты слыхал? У него логический писюн! Эй, Николашка, покажи нам свой логический писюн!

Они перешли дорогу и стали подбираться к нему все ближе вдоль тротуара.

— Давай остудим ему писюн!

Мальчишки внезапно подбежали к нему. Младший брат подкрался и засунул ему сзади в штаны пригоршню снега. Николай попытался вырваться, но поскользнулся на льду. Упал лицом вниз. Оба хлопца прижали его к земле и сели сверху, швыряя пригоршни снега ему в лицо, запихивая их за шиворот и в штаны. Они уже начали стаскивать с него брюки. Старший брат схватил коньки и потянул к себе. Перепуганный Николай кричал и извивался на снегу.

В этот самый момент в начале улицы показались три фигуры. Лежа лицом в снегу, отец смог различить силуэт высокой девушки, которая вела за руки двух маленьких детишек.

— На помощь! На помощь! — позвал Николай. Заметив потасовку, все трое остановились. Убежать или вмешаться? Вдруг малец выскочил вперед.

— Слезьте с него! — завопил он, бросившись под ноги младшему Савенко. Высокая девушка тоже подбежала и потянула старшего брата за волосы. — Слезай, жирный хулиган! Оставь его в покое!

Он сбросил ее с себя и обеими руками схватил за кисти — у Николая появилась возможность отползти.

— Так ты с ним встречаешься? Он тебе нравится?

— Слезь, а не то позову папу, он отрубит тебе пальцы саблей и засунет их тебе в нос! — Ее глаза сверкали.

Маленькая девочка насыпала снега им обоим в уши.

— Засунет в нос! В нос! — пропищала она.

Братья увертывались и отбивались, ухмыляясь и пытаясь схватить девчонок за руки. Больше всего на свете они любили драться и совершенно не чувствовали холода. Небо над ними было голубым, как яйцо малиновки, а снег переливался на солнце. Потом появились взрослые. Начали громко кричать и размахивать палками. Братья Савенки натянули на уши фуражки и дали деру, юркие и проворные, как зайцы-беляки, так что никому не удалось их поймать.

— Ты живой? — спросила высокая девушка. Это оказалась его одноклассница Людмила Очеретко с младшими сестрой и братом. На шее у них тоже висели коньки. (Из-за бедности у братьев Савенок своих коньков, разумеется, не было.)

Зимой стадион в Киеве заливали водой, которая мгновенно замерзала, превращаясь в каток, и тогда вся киевская молодежь обувала коньки. Юноши и девушки катались, форсили, падали, толкались, плавно скользили и бросались друг другу в объятия. Невзирая на события в Москве и кровопролитные сражения на нескольких фронтах Гражданской войны, люди по-прежнему знакомились, пробежав на коньках вместе пару кругов, и, конечно же, влюблялись. Так и Николай с Людмилой взялись за руки, одетые в варежки, и закружились на коньках, а небо, облака и золотые купола закружились вместе с ними. Катались все быстрее и быстрее, смеясь, словно дети (да они ведь и были еще детьми), пока не закружилась голова и они не повалились грудой на лед.

14

МАЛЕНЬКИЙ ПОРТАТИВНЫЙ КСЕРОКС

В следующий раз я приехала к отцу посреди недели, ранним утром, к тому же без Майка. Стоял теплый, ясный весенний день, распустились во дворе тюльпаны, а на деревьях зазеленели молодые листочки. В мамином же саду взошли пионы — пробились своими малиновыми кулачками сквозь буйно разросшиеся на клумбах сорняки.

Остановившись возле дома, я заметила припаркованную там полицейскую машину. Зайдя же на кухню, увидела Валентину и деревенского полисмена, которые точили лясы за чашечкой кофе. По сравнению со свежим весенним воздухом в доме было невыносимо жарко, паровой котел топился и все окна были закрыты. Валентина и полисмен злобно посмотрели на меня, словно я помешала их тайному свиданию. Валентина, в джинсовой мини-юбке с лайкрой и пушистом младенчески-розовом джемпере с белым атласным сердечком вместо кармана, восседала, скрестив ноги, на высоком табурете, и ее шлепанцы время от времени сползали и покачивались на пальцах. (Шлюха!) Полисмен развалился на стуле, прислонившись к стене и широко расставив ноги. (Кобель!) Как только я вошла, они тут же замолчали. А когда представилась, полисмен встал и пожал мне руку. Это был тот самый деревенский констебль, с которым я обсуждала по телефону инцидент с мокрым кухонным полотенцем.

— Вот заехал проведать вашего папочку, — сказал он.

— Где он? — спросила я.

Валентина махнула рукой на самодельную дверь, поставленную Майком и отделявшую кухню от столовой, которая теперь служила отцу спальней. Он заперся в этой комнате и отказывался выходить.

— Папа, — принялась я его уговаривать, — это я — Надя. Можешь отпереть дверь. Все нормально. Я здесь.

Прошло много времени, прежде чем загремел засов и отец выглянул из-за двери. Увиденное меня шокировало. Он ужасно исхудал, глаза ввалились, а голова напоминала посмертную маску. Длинные седые волосы топорщились на затылке. Ниже пояса на нем не было никакой одежды. Я обратила внимание на голые, страшно сморщенные икры и мертвенно-бледные колени.

Я заметила, как в этот самый момент полисмен и Валентина переглянулись. Во взгляде Валентины читалось: «Теперь вы меня понимаете?» А во взгляде полисмена: «Мать честная!»

— Папа, — прошептала я, — где твои брюки? Прошу тебя, надень брюки.

Отец показал на груду одежды на полу, и ему больше ничего не надо было объяснять — я сразу учуяла, что произошло.

— Он обисрався, — сказала Валентина. Полисмен попытался скрыть непроизвольную ухмылку.

— Что случилось, папа?

— Она… — Он показывал на Валентину. — Она… Валентина подняла брови, снова скрестила ноги, но промолчала.

— Что она сделала? Папа, скажи мне, что произошло.

— Вылила на мене воду.

— Он кричав на мене, — с надутым видом сказала Валентина. — Ругався. Матюкався. Я сказала ему: «Заткнысь». Он не заткнувся. Я вылила воды. Простой воды. Од воды ж не больно.

Полисмен повернулся ко мне.

— По-моему, они друг друга стоят, — сказал он. — Обычное дело в домашних делах. Нельзя становиться на одну из сторон.

— Вы не видите, что здесь происходит? — воскликнула я.

— Насколько я понимаю, никакого преступления не совершено.

— Но вы разве не обязаны защищать слабых? Разуйте глаза! Если вы настолько слепы, то должны заметить хотя бы разницу в весе и силе. Он ведь ей не ровня! — Я снова обратила внимание, что Валентина сильно растолстела, но, несмотря на это или, возможно, благодаря этому, действовала на окружающих гипнотически.

— Нельзя арестовать человека только за его вес. — Полисмен был не в силах оторвать от нее глаз. — Конечно, я продолжу присматривать за ними, если ваш папочка не будет возражать. — Он перевел взгляде Валентины на меня, потом на отца.

— Ваша политика ничим не лучче сталинськой, — внезапно закричал отец тонким дрожащим голоском. — Уся система государственного аппарата служить токо для защиты сильных од слабых.

— Я сожалею, если вы так думаете, мистер Маевский, — вежливо сказал полисмен. — Но мы живем в свободной стране, и вы вправе свободно высказывать свое мнение.

Валентина грузно спрыгнула с табурета.

— Мине пора на роботу, — сказала она. — А ты подбери папашине гамно.

Полисмен тоже попрощался и ушел.

Отец опустился на стул, но я не могла его так оставить.

— Папа, надень, пожалуйста, какие-нибудь брюки, — попросила я. В его наготе было что-то жуткое, трупное — я не могла на него смотреть. Была не в силах вынести выражение его глаз — в них читалось поражение и в то же время упрямство. Не могла вынести смрада, исходившего из его комнаты. Я не сомневалась, что Валентина тоже его не выносила, но сердце мое ожесточилось: она сама сделала свой выбор.

Пока отец мылся, я снова обыскала дом. Ведь где-то должны храниться письма от ее юриста и ответы на апелляции. Где она держит корреспонденцию? Нам нужно знать, что она собирается предпринять и как долго здесь пробудет. К своему удивлению, на столе в гостиной, среди гниющих яблок, я обнаружила маленький портативный ксерокс. Раньше я не обращала на него внимания, решив, что это какие-то запчасти от компьютера — возможно, Станислава.

— Папа, что это?

— А, ето нова игрушка Валентины. Она копируе на ней письма.

— Какие письма?

— Понимаешь, ето ее новый бзик — усё копирувать.

— Она копирует твои письма?

— Свои. Мои. Наверно, думае, шо ето дуже совремьонно. Уси письма копируе.

— Но для чего? Он пожал плечами:

— Може, думае, шо копирувать на ксероксе престижнее, чим писать од руки.

— Престижнее? Что за чушь! Причина не в этом.

— Ты знаешь теорию паноптикума? Английський философ Иеремия Бентам придумав проект идеальной тюрмы. Тюремщик баче усё и з усех углов, а сам остаеться невидимым. Так и Валентина знае усё про меня, а я про нее — ничого.

— Что ты несешь, папа? Где все ее письма и копии?

— Може, у ее комнате.

— Нет, я смотрела. У Станислава их тоже нет.

— Не знаю. Може, у машине. Я бачив, як она зносила усё у машину.

Дерьмовая Машина стояла во дворе. Но где же ключи?

— Ключей не треба, — сказал отец. — Замок зломаный. Она закрыла ключи у багажнике. Я взломав его отверткой.

Я заметила, что акцизного диска на машине тоже не было. Возможно, она подумывала сбежать на ней, когда пришел полисмен. В багажнике я нашла картонную коробку, доверху набитую бумагами, подшитыми документами и ксерокопиями. Они-то мне и нужны. Я принесла их в гостиную и уселась читать.

Количество документов просто ошеломляло. То у меня не было вообще никакой информации, а теперь вдруг появилось слишком много. Насколько можно судить, письма не были отсортированы ни по дате, ни по корреспонденту, ни по содержанию. Я принялась вытаскивать наугад. Сверху мне попалось на глаза письмо из иммиграционной службы. В нем излагались причины отказа в разрешении на проживание после ее апелляции: ни единого упоминания о показаниях отца, сделанных под принуждением, зато целый абзац посвящен ее правам на дальнейшую апелляцию в суде. Сердце у меня упало. Значит, последняя апелляция — это еще не конец. Сколько же будет новых апелляций и слушаний? Я сделала копию письма на маленьком портативном ксероксе, чтобы показать ее Вере.

В ящике лежали также копии отцовских стихотворений и писем, в том числе — письмо, где подробно указывались размеры его сбережений и пенсии: украинские оригиналы писем и их переводы были ксерокопированы и соединены скрепками. Зачем? Для кого? Я нашла еще письмо отцу от психиатра-консультанта из районной больницы Питерборо с приглашением на прием. Прием назначен на завтра. Отец ничего об этом не говорил. Получил ли он это письмо? Она его ксерокопировала (зачем?), но не возвратила оригинал.

Попалось несколько писем из Украины, очевидно от ее мужа, но по-украински я могла читать только по слогам, и сейчас у меня не было на это времени.

Здесь же лежала переписка отца — например, письмо от юриста-стажера о трудностях, связанных с аннулированием брака. Письмо всем заинтересованным лицам в Министерстве внутренних дел, где он заявлял о своей любви к Валентине и настаивал на том, что брак подлинный. Оно датировалось 10 апреля — это было незадолго до рассмотрения апелляции в Ноттингеме. Отец тоже написал его под принуждением? Письмо от врача общей практики доктора Фиггис, сообщавшей, что он должен зайти за новым рецептом.

В коричневом конверте я обнаружила копии свадебных фотографий: Валентина улыбалась в камеру, низко склонившись над отцом и обнажив сногсшибательную ложбинку между грудями, а отец, широко раскрыв глаза, ухмылялся, как мартовский кот. В том же конверте лежали копия свидетельства о браке и информационный листок о натурализации, присланный из Министерства внутренних дел.

И наконец, письмо, которое я искала, — от Валентининого адвоката, написанное всего неделю назад: в нем адвокат соглашался выступить от ее лица на слушании дела в лондонском иммиграционном суде 9 сентября и советовал ей обратиться за юридической помощью для неимущих. В сентябре! Отец так долго не протянет. Письмо заканчивалось предостережением:

Вы ни в коем случае не должны давать мужу поводов для развода, поскольку это может поставить ваше дело под большую угрозу…

Я настолько увлеклась, что еле расслышала скрип двери черного хода. Я поняла, что кто-то вошел в кухню. Быстро сложив все письма и документы, засунула в ящик и стала искать место, куда бы их можно было приткнуть. В углу комнаты стояла большая морозильная камера, где мама когда-то хранила овощи и зелень, а Валентина теперь складывала свои обеды из полуфабрикатов. Я засунула их туда. Дверь распахнулась.

— О, ты й доси тут, — сказала Валентина.

— Решила немного прибраться. — Я старалась ее задобрить (выводить ее из себя было бессмысленно, поскольку я уже скоро уйду, а она останется вместе с отцом), но Валентина восприняла это как личное оскорбление.

— Я дуже багато роблю. Некода справляться по дому.

— Я понимаю. — Я как бы невзначай оперлась о морозильную камеру.

— Твой батько не дае мине грошей.

— Но он ведь отдает тебе половину пенсии.

— Шо з той пенсии? Шо на нее можно купить?

Я не собиралась с ней спорить. Просто хотела, чтобы она поскорей ушла, а я могла бы продолжить изучение документов. Но потом поняла, что она, возможно, вернулась за своим обедом из полуфабрикатов.

— Хочешь, я приготовлю тебе обед, Валентина? Можешь пойти пока наверх отдохнуть, а я тем временем займусь едой.

Это удивило ее, и она смягчилась, но мое предложение отклонила:

— Некода мени исты. Перехвачу токо бутерброд. Я вернулась за машиной. После роботы мы з Маргариткой едем у Питерборо скупляться.

Она хлопнула дверью и уехала на машине, а я осталась с ящиком замороженных документов.

Я сделала копию письма адвоката, но потом обнаружила, что осталось всего два листа бумаги, и остановилась. Бросила в свою сумочку одну из свадебных фотографий, а также сделанные копии. Потом сложила оставшиеся документы в ящик.

Пока я их складывала, на глаза попался еще один. Письмо из Института женской красоты в Будапеште, напечатанное на толстой кремовой бумаге с золотым тиснением по краям и адресованное миссис Валентине Дубовой, Холл-стрит, Питерборо. Ее благодарили по-английски за сделанный заказ и подтверждали получение трех тысяч американских долларов за операцию по увеличению груди. Внизу

стояла вычурная подпись доктора Павла Надя. Судя по дате, это произошло за несколько месяцев до женитьбы, когда Валентина ездила в Украину. У меня в памяти всплыл толстый коричневый конверт. Три тысячи долларов — это немного больше 1800 фунтов стерлингов. Значит, отец знал, для чего предназначались эти деньги. Знал и жаждал их заплатить.

— Папа, — я негромко позвала его, стараясь скрыть, насколько разгневана. — Папа, что это?

— Мм-м. Да. — Он взглянул на письмо и кивнул. Ему нечего было сказать.

— Ты и правда сумасшедший. Какое счастье, что завтра тебе к психиатру!

Я засунула ящик с замороженными письмами под кровать отца и строго наказала ему, чтобы он при первой же возможности незаметно перенес их в багажник машины. Наверное, мне нужно было остаться и сделать это самой, но уже вечерело и мне хотелось поскорее уехать — вернуться в свое опрятное жилище, к своему доброму, психически здоровому Майку. Я приготовлю ему макароны с сыром — безвкусные и похожие на белых личинок, но их он может есть без искусственной челюсти. Мы молча поужинаем. Нам ведь не о чем говорить. Когда Майк доест, я пожелаю ему спокойной ночи. Как только я выехала с сельской улочки на трассу, из-за угла выскочила машина — она бешено мчалась в обратном направлении. Одна фара не горела. Впереди я заметила две довольные рожи: Валентина и Маргаритка возвращались из поездки за покупками.

15

НА ПРИЕМЕ У ПСИХИАТРА

Визит отца к психиатру закончился полным триумфом. Консультация продолжалась целый час, и врачу с большим трудом удавалось ввернуть словечко. Он оказался очень культурным и интеллигентным человеком, сказал отец. Между прочим, индиец. Доктор пришел в восторг от папиной теории взаимоотношений между механизмами, применяемыми при строительстве тракторов, и психологическими механизмами, который использовал Сталин для обработки человеческого сознания. Доктор одобрительно отнесся к замечанию Шопенгауэра о связи между гением и безумием, но не захотел вступать в спор о том, не явилось ли предполагаемое безумие Ницше следствием сифилиса, хоть и вынужден был признать наличие рационального зерна в отцовских соображениях о том, что гений Ницше был просто не понят его недалекими современниками. Врач спросил отца, не кажется ли ему, что за ним следят.

— Не-не-не! — воскликнул отец. — Нихто, кроме нее! — Он ткнул пальцем в дверь, за которой притаилась Валентина. («Доктор хотив узнать, чи не страдаю я паранойей, — сказал отец, — но я, конешно, не поддався на ету хитрость».)

Валентина разозлилась, когда ее не пустили на консультацию, поскольку считала, что первой обратила внимание властей на душевное расстройство отца. Но она разозлилась еще больше, когда отец вышел с лучезарной улыбкой победителя на лице.

— Дуже интеллигентный доктор. Сказав, шо я не самошедший. Ты сама самошедша!

Она ворвалась в кабинет психиатра и начала поносить его на смеси из разных языков. Доктор позвал больничных служителей, и ее попросили удалиться. Она бросилась вон из кабинета, изрыгая через плечо оскорбления в адрес индийцев.

— Прекрасно, папа, значит, визит к психиатру прошел успешно. Но что с твоей головой? Где ты так ударился?

— А, ето опьять Валентина. Когда у нее не получилось отправить меня на дурдом, она попыталася меня убить.

Отец описал еще одну безобразную сцену, разыгравшуюся среди колоннады больничного крыльца, куда они вышли, по-прежнему крича друг на друга. Валентина толкнула его, он потерял равновесие и упал на каменные ступени, со всего маху стукнувшись головой. Потекла кровь.

— Пошли, дурень, — сказала Валентина. — На ногах уже не стоишь. А ну быстро у машину, и поихали додому.

Вокруг собралась небольшая толпа.

— Не, геть од меня, убивця! — закричал отец, размахивая руками. — Не пойду я з тобой додому! — Его очки упали на землю, одна линза разбилась.

Из толпы вышла медсестра и осмотрела рану на голове отца. Она была не глубокая, но сильно кровоточила. Сестра взяла его за руку:

— Лучше сразу же отвести вас в травматологию. Валентина схватила его за другую руку:

— Не-не-не! Це мой муж! З ним усё нормально! Я одвезу его домой на машине.

Две женщины тянули его в разные стороны, а отец непрерывно орал:

— Убивця! Убивця!

Толпа ротозеев тем временем росла. Медсестра позвала больничную охрану, и отца доставили в отделение скорой помощи, где и перевязали рану. Валентина упорно не желала отпускать его руку.

Но отец отказался покинуть отделение скорой помощи вместе с Валентиной.

— Она хоче меня вбить! — кричал он всем, кто оказывался в пределах слышимости. В конце концов вызвали социального работника, и моему отцу с эффектно забинтованной головой разрешили переночевать в общежитии. На следующий день его эскортировали домой в полицейской машине.

Валентина встретила отца с приветливой улыбкой на лице:

— Заходь, голубчик. Любимый мой! — Она погладила его по щеке. — Мы бильше не будем ругаться.

Полицейские были очарованы. Они согласились выпить чаю и засиделись на кухне дольше, чем положено, рассуждая об уязвимости и глупости стариков и о том, как важен надлежащий уход за ними. Полицейские приводили примеры того, как пожилых людей обманывали мошенники и как на них нападали на улице бандиты. Далеко не у каждого старика есть такая заботливая, любящая жена. Примеры беспричинной жестокости привели Валентину в ужас.

Возможно, она искренне во всем раскаялась, сказал отец, поскольку после ухода полицейских не стала на него набрасываться, а взяла его руку и положила себе на грудь, нежно ее поглаживая и ласково журя отца за то, что ей не доверял и допустил, чтобы между ними прошла тень. Она даже не отругала его за то, что он взял коробку с документами и спрятал у себя под кроватью. (Валентина ее, конечно же, нашла, а отцу, разумеется, не удалось отнести ее обратно в багажник.) Или, возможно, кто-нибудь (миссис Задчук?) объяснил Валентине смысл последнего предложения в письме адвоката.

Я отправила миссис Эксперт-по-разводам копию письма адвоката, а она прислала миссис Понаехали-тут-вся-кие газетную вырезку. В ней шла речь об одном мужчине из Конго, который прожил в Великобритании пятнадцать лет, но теперь ему грозила депортация, поскольку он въехал в страну и находился в ней все это время нелегально. Тем временем конголезец обустроил здесь свою жизнь, открыл собственный бизнес и занял видное положение в местной общине. Районная церковь организовала кампанию в его поддержку.

— По-моему, грядут перемены, — сказала Вера. — Наконец-то власти начинают пробуждаться.

Я же пришла к прямо противоположному заключению: в этом вопросе власти не пробуждаются, а, наоборот, впадают в спячку. Веяло сном от безразличных голосов в Лунар-хаусе и сытых голосов в далеких консульствах. Дремала троица из иммиграционной комиссии в Ноттингеме — ее члены двигались словно сомнамбулы. Абсолютно ничего не происходило.

— Вера, вся эта болтовня насчет депортации, все эти широковещательные кампании и письма в прессе призваны лишь создать иллюзию активности. На самом же деле в большинстве случаев ничего не происходит. Ровным счетом ничего. Это обычный спектакль.

— Именно этого я от тебя и ожидала, Надежда. Для меня всегда было совершенно ясно, на чьей стороне твои симпатии.

— Дело не в симпатиях, Вера. Выслушай меня. Наша ошибка в том, что мы надеялись на власти. Но власти ее не выдворят. Мы должны выдворить ее сами.

С тех пор как я обула «шпильки» миссис Понаехали-тут-всякие, у меня изменилась походка. Раньше я относилась к иммиграции либерально — наверное, просто считала, что люди имеют право жить там, где им хочется. Но теперь у меня перед глазами стояли целые орды Валентин, прибывающих отовсюду на кораблях и ломящихся через таможни в Рамсгите, Феликстоу, Дувре и Ньюхейвене, — толпы целеустремленных, решительных и бешеных иммигрантов.

— Но ты же всегда была на ее стороне.

— Теперь все изменилось.

— Наверное, причина в том, что ты — социальный работник. Тут ничего не попишешь.

— Я не социальный работник, Вера.

— Не социальный работник? — Наступила пауза. В телефоне трещало. — А кто же ты?

— Я преподаватель.

— Ах, преподаватель! И что же ты преподаешь?

— Социологию.

— Но ведь именно это я и имею в виду.

— Социология и социальная работа — разные вещи.

— Неужели? И в чем же их отличие?

— Социология — наука о социуме, о различных общественных силах и группах и о том, почему они ведут себя тем или иным образом.

Пауза. Она откашлялась:

— Но это же очень увлекательно!

— Нуда, мне тоже так кажется.

Опять пауза. Я услышала, как на том конце провода Вера закурила.

— Ну и почему же Валентина ведет себя подобным образом?

— Потому что она в безвыходном положении.

— Ах да. В безвыходном положении. — Она глубоко затянулась.

— Помнишь, Вера, как мы сами находились в безвыходном положении?

Общежитие. Приют для беженцев. Односпальная кровать на двоих и туалет в конце двора с порванной на квадратики газетой.

— Насколько же безвыходным должно быть положение, для того чтобы стать преступницей? Или проституткой?

— Ради своих детей женщины всегда готовы прибегнуть к крайним мерам. Я бы сделала то же самое ради Анны. Уверена. Разве ты не сделала бы то же самое ради Лекси или Алисы? Разве мама не сделала бы то же самое ради нас с тобой, Вера? Если бы мы оказались в безвыходном положении? Если бы не было другого выхода?

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, Надя.

Я лежала вечером в постели и думала о том конголезце. Представляла себе ночной стук в дверь: сердце выпрыгивает из груди, и вот уже хищник и жертва смотрят друг другу в глаза. Попался! Представляла себе друзей и соседей, стоящих на тротуаре, Задчуков, машущих платочками, вытирая слезы. Представила чашку еще теплого кофе, оставленную в спешке на столе: кофе остывает, затем покрывается плесенью и наконец высыхает, превращаясь в коричневую корку.

Майку не нравилась миссис Понаехали-тут-всякие. Он женился на другой женщине:

— Депортация — жестокий, отвратительный метод обращения с людьми. Это не решение проблемы.

— Знаю-знаю, но…

На следующее утро я позвонила по номеру, указанному в верху письма, полученного Валентиной из консультативной иммиграционной службы. Там мне дали номер аэропорта «Ист-Мидлендс». К своему удивлению, я попала на женщину с коричневым портфелем и синим «фиатом», заезжавшую вскоре после женитьбы. Она не ожидала меня услышать, но сразу вспомнила отца.

— Я нутром почуяла: что-то здесь не так, — сказала она. — Ваш папа казался таким, ну…

— Я знаю.

У нее был приятный голос — намного приятнее, чем можно было ожидать, судя по описанию отца.

— Дело ведь не только в отдельных спальнях, а в том, что они, по-видимому, не делали вместе ничего.

— Но что же теперь будет? Чем все кончится?

— Этого я сказать не могу.

Я узнала, что депортацию, если таковая предвидится, будет осуществлять не иммиграционная служба, а местная полиция по поручению Министерства внутренних дел. В каждом районе есть офицеры полиции, приписанные к местным полицейским участкам, но специализирующиеся по иммиграционным вопросам.

— Интересно было с вами поговорить, — добавила она. — Обычно приезжаешь в дом, пишешь отчет, а люди потом растворяются в воздухе. Нечасто доводится узнать, что же с ними потом произошло.

— Но ведь ничего пока и не произошло.

Я позвонила в центральный полицейский участок Питерборо и попросила пригласить к телефону офицера, специализирующегося по иммиграционным вопросам. Меня отправили в Сполдинг. Офицера, фамилию которого мне назвали, не было на дежурстве. Я перезвонила на следующий день. Ожидала услышать мужской голос, но Крис Тайдсуэлл оказалась женщиной. Когда я рассказала ей историю отца, она отреагировала очень сухо.

— Ни павизло вашиму папаши. Вы сталкнулись с атпетыми нигадяими. — У нее был молодой жизнерадостный голос, и она говорила с сильным кембриджширским акцентом. Видимо, в ее послужном списке было не так уж много депортаций.

— Послушайте, — сказала я, — когда все будет позади, я напишу об этом книгу и изображу вас геройским молодым офицером, который в конце концов привлек ее к ответственности.

Она засмеялась:

— Я сделаю все, шта в маих силах, но ни питайти асобых иллюзий.

До окончания суда ей ничего не удастся сделать. Потом Валентина сможет получить разрешение на апелляцию по семейным обстоятельствам. И только после этого, возможно, будет подписан приказ о депортации.

— Пазванити мне чириз нидельку поели слушания.

— О вас могли бы снять фильм. С Джулией Роберте в главной роли.

— Вы так гаварите, будта у вас бизвыхаднае палажение.

Сумеет ли Валентина продержаться до сентября, любовно воркуя с ним, называя голубчиком и разрешая гладить себе грудь? Я почему-то сомневалась. Долго ли протянет худой как палка, дышащий на ладан отец, сидя на диете из консервов с ветчиной, вареной морковки, яблок-«тосиба» да периодических побоев? Видимо, недолго.

Я позвонила сестре:

— Мы не можем ждать до сентября. Нужно ее вытурить.

— Да, мы слишком долго все это терпели. На самом деле я виню… — Она запнулась. Я почти расслышала скрежет словесных тормозов.

— Нам нужно действовать сообща, Вера. — Я пыталась ее задобрить. У нас ведь все так хорошо получалось. — Просто мы должны убедить папу изменить свое отношение к разводу.

— Нет, нужно принять срочные меры. Сначала получить ордер на ее выселение. Разводом можно будет заняться позже.

— Но согласится ли он на это? Теперь, когда они снова живут душа в душу, он совершенно непредсказуем.

— Он сумасшедший. Просто чокнутый. Что бы там ни говорил психиатр.

Психиатры и раньше уже признавали отца здоровым. Это случилось, как минимум, один раз — тридцать лет тому назад, когда я проходила, по его словам, «троцкистский этап». Я узнала об этом случайно. Родителей не было дома, и я рылась в их спальне — в той самой комнате с тяжелой дубовой мебелью и несуразным рисунком на шторах, которую Валентина превратила теперь в свой будуар. Не помню, что именно я искала, но обнаружила две вещи, которые меня шокировали.

Первой был лежавший на полу под кроватью скомканный резиновый мешочек, наполненный липкой белесой жидкостью. Я в ужасе уставилась на это самое интимное мужское выделение. Бесстыдное свидетельство того, что мои родители совершали половой акт не только в тех двух случаях, когда были зачаты мы с Верой. Отцовская сперма!

Вторым было заключение психиатра из районной больницы Питерборо, датированное 1961 годом. Оно лежало среди бумаг в одном из ящиков трюмо. В заключении говорилось, что отец записался на прием к психиатру, полагая, что испытывает патологическую ненависть к своей дочери (ко мне, а не к Вере!). Эта ненависть была такой навязчивой и всепоглощающей, что он побаивался, не симптом ли это душевной болезни. Психиатр обстоятельно поговорил с отцом и пришел к следующему выводу: учитывая пережитый отцом опыт коммунизма, нет ничего удивительного в том, что он ненавидит свою дочь за ее коммунистические взгляды. На самом деле это даже естественно.

Я читала это заключение с растущим изумлением, а затем со злостью, которую вызвал у меня сам отец и его анонимный психиатр, пошедший по пути наименьшего сопротивления и не расслышавший отцовской мольбы о помощи. Какие же они оба дураки! Мамина семья перенесла неописуемые унижения, и у мамы было гораздо больше причин ненавидеть меня за то, что я коммунистка, но она почему-то не переставала меня любить даже в самые бурные мои годы, хотя мои слова, наверное, задевали ее за живое.

Я сложила документы в ящик. А использованный презерватив завернула в газету и бросила в мусорное ведро, чтобы хоть как-то защитить маму от его постыдного содержимого.

16

МОЯ МАМА НОСИТ ШЛЯПУ

Первого ребенка приняла у мамы тетя Шура. Вера родилась в Луганске (Ворошиловграде) в сентябре 1937-го. Она была плаксой, и ее пронзительный, судорожный плач (казалось, будто она в любую минуту готова задохнуться) доводил Николая до безумия. Тетя Шура души не чаяла в Людмиле, однако недолюбливала Николая. Ее муж — «член Коммунистической партии и друг маршала Ворошилова» — тоже его невзлюбил. Обстановка у тети Шуры стала напряженной. Родственники все чаще выходили из себя, хлопали дверьми и повышали голос — деревянный дом гремел, как раструб граммофона. Несколько недель спустя Людмила и Николай вместе с крошкой Верой съехали к Людмилиной матери (теперь, когда она стала бабушкой, ее называли бабой Соней) в ее трехкомнатную квартиру в бетонном доме на другом конце города.

В этой квартире было очень тесно. Николай и Людмила с ребенком занимали одну комнату, в другой жила баба Соня, а третью сдавали двум студентам. Младшие брат и сестра учились в техникуме, но когда вернулись, стали жить в одной комнате с матерью. Горячей воды не было (холодной иногда — тоже), и хотя голод пошел на спад, все равно еды не хватало. Младенец капризничал и постоянно хныкал. Вера жадно присасывалась к груди, но у больной, анемичной Людмилы было мало молока.

Баба Соня брала хнычущего младенца на колени, баюкала и пела:

За Кавказом мы боролись за свои права, Гей, боролись за Кавказом за свои права! А мадьяры наступали — наступали, гей!

Тетя Шура говорила:

— Возьми яблоко, вставь в него гвозди и оставь на ночь. Потом вынь гвозди и съешь яблоко — получишь одновременно витамин С и железо.

Николай не мог найти себе в Луганске подходящей работы. Слонялся по квартире, писал стихи и путался у всех под ногами. Постоянный плач ребенка действовал ему на нервы, а сам он действовал на нервы Людмиле. Весной 1938 года отец вернулся в Киев.

В том же году Людмиле наконец-то предложили место в киевском ветеринарном техникуме. Возможно, работа крановщицей все же сыграла свою роль, и мама стала пролетаркой. Но теперь это казалось жестокой шуткой. С ребенком на руках и работающим мужем учиться было невозможно.

— Поезжай! — сказала тетя Шура. — Я за Верочкой присмотрю.

Людмиле пришлось выбирать: или муж и ветеринарный техникум — или крошка дочь. Тетя Шура купила ей новое пальто и билет на поезд и подарила экстравагантную шляпку с шелковыми цветами и вуалькой. На вокзале Людмила поцеловала маму и тетю на прощание. Малютка Верочка с рыданиями за нее цеплялась.

Им пришлось удерживать ее, пока Людмила садилась в поезд.

— И когда вы с ней снова увиделись?

— Почти через два года, — сказала Вера. — Она жила в Киеве до самого начала войны. А потом приехала меня забрать. В Харькове было слишком опасно. Мы уехали в Дашев — к бабе Наде. В деревне было безопаснее.

— Наверное, ты обрадовалась.

— Я ее даже не узнала.

Однажды на пороге дома появилась худая, неопрятная женщина, которая сгребла Веру в охапку. Ребенок закричал и стал брыкаться.

— Ты что, не узнала маму, Верочка? — спросила тетя Шура.

— Это не моя мама! — заплакала Вера. — Моя мама носит шляпку.

У нас до сих пор сохранилась фотография мамы в шляпке с откинутой вуалькой и девической улыбкой на лице. Наверное, отец сделал этот снимок вскоре после ее приезда в Киев. Я нашла его в пачке старых фотографий и писем в том самом ящике, где когда-то обнаружила письмо от психиатра. Письмо давным-давно потерялось, но фотографии лежали в старой коробке из-под обуви в гостиной вместе с ароматными гниющими яблоками, забитой полуфабрикатами морозильной камерой, маленьким портативным ксероксом и пылесосом для цивилизованных людей. Поскольку он оказался иностранной марки, у нас не продавали под него пылевых мешков, и теперь пылесос стоял в углу со снятой крышкой и высыпающимся из цивилизованного корпуса мусором.

Эта комната до сих пор оставалась спорной территорией. Когда Валентина была дома, она сидела здесь, врубив телевизор на полную громкость и включив электрообогреватель (чтобы сохранить яблоки, отец подкрутил батарею, и она не нагревалась). Папа не понимал телевидения; большинство передач казались ему совершенно бессмысленными. Он сидел в своей спальне и слушал по радио классическую музыку или читал. Но когда Валентина уходила на работу, ему нравилось сидеть в этой комнате с яблоками, фотографиями и видом на вспаханные поля.

Мы сидели здесь вдвоем сырым майским вечером и пили чай, наблюдая, как струи дождя стекают по окнам и хлещут сирени в саду. Я пыталась плавно перевести разговор от изобретения реактивного двигателя в Украине в 1930-е годы к теме развода.

— Я знаю, тебе не нравится эта идея, папа, но по-моему, только так ты сможешь снова обрести свободу.

Он замер и недовольно посмотрел на меня:

— Почому ты сичас говоришь про розвод, Надя? Ето Вера — больша любительница розводов. Сигарет та розводов. Тьпху!

Он стиснул зубы и соединил свои скрюченные артритом пальцы на коленях.

— Мы с Верой одного мнения, папа. Считаем, что Валентина и дальше будет над тобой издеваться, а мы за тебя волнуемся.

— Знаешь, як токо Вера узнала, шо есть така штука — розвод, она сразу же попробувала уговорить Людмилу зи мной розвестись.

— Правда? — Я впервые об этом слышала. — Уверена, она это просто сгоряча. Дети говорят много странных вещей.

— Ничого не сгоряча! Точно не сгоряча. Усю жизнь она пыталася розвести меня з Милочкой. А сичас — меня з Валентиной. Ось и ты тоже, Надя.

Он упрямо уставился на меня.

Я поняла, что этот разговор ни к чему не приведет.

— Но папа, ты ведь прожил с мамой шестьдесят лет. И должен понимать, что Валентина — это тебе не Людмила.

— Конешно, Валентина принадлежить до совершенно другого поколения. Она ничого не знае про историю и даже недавне прошле. Она — продукт брежневськой эпохи. У времена Брежнева уси мечтали забуть о прошлом и жить, як живуть на Западе. Шоб построить экономику, людям треба постоянно покупать шось нове. Надо похоронить стари идеалы и внушить нови желания. Поетому ей всегда хочеться покупать шось совремьонне. Она в етом не винувата — просто така послевоенна ментальность.

— Но, папа, это не может служить оправданием для ее дурного обращения с тобой. Она не имеет права так над тобой издеваться.

— Красивой женшине багато чого можно простить.

— Папа, перестань ради бога!

Его очки сползли на кончик носа и висели под опасным углом. Ворот рубашки расстегнут, и из-под него выглядывали седые волоски, росшие вокруг шрама. От папы неприятно пахло давно немытым телом. Дон Жуан из него был неважнецкий, но он не имел об этом ни малейшего понятия.

— Валентина — така ж красива, як Мила, и така ж сильна натура. Но в ее характере есть элемент жорстокости, которого не було в Людмилы. Ето, кстати, отличительна черта всех руських.

— Папа, как ты можешь сравнивать ее с мамой? Как ты вообще можешь произносить их имена вместе?

Я не могла простить ему неверности:

— Ты превратил мамину жизнь в ад, а теперь надругался над ее памятью. Вера права — маме следовало давным-давно с тобой развестись.

— Ад? Памьять? Надя, почому ты из усього делаешь трагедию? Милочка померла. Ето, конешно, погано, но ето вже у прошлом. Наступила нова жизнь, прийшла нова любов.

— Папа, это не я делаю трагедию, а ты. Нам с мамой всю жизнь приходилось мириться с твоими безумными идеями — с тобою же устроенными трагедиями. Помнишь, как огорчилась мама, когда ты пригласил к нам всех украинцев? Как купил новый «Нортон», когда маме нужна была стиральная машина? Как ушел из дома и пытался сесть на поезд и вернуться в Россию?

— Так ето ж було не з-за Милочки. Ето було из-за тебя. Тогда ты була самосшедшой троцкисткой.

— Не была я никакой троцкисткой. А если бы даже и так — мне ведь было всего пятнадцать. А ты был взрослым человеком — якобы взрослым.

Впрочем, он действительно из-за меня пытался уйти из дома, сесть на поезд и вернуться в Россию. Упаковал свой коричневый картонный чемодан — тот самый, с которым уезжал из Украины, — и вышел на перрон вокзала Уитни. Я могу лишь догадываться, как он ходил взад и вперед, что-то бормоча себе под нос и нетерпеливо поглядывая на часы.

Маме пришлось бежать за ним и умолять:

— Николай! Коля! Коленька! Пишли додому! Колька, куда ты идешь?

— Я жду поизда на Россию! — Представьте себе его мелодраматический кивок и горящий взгляд. — А чом бы й не? Один хрин! Коммунизм уже й тут вводять — я не знаю, нашо я вобще уизжав з России. Не знаю, нашо я усим рискував. Тепер даже моя дочка помогае вводить отут коммунизм.

Да, это я была во всем виновата. В 1962 году мы с подругой Кэти отправились к Гринэм-Коммон, чтобы выразить свой протест против планов размещения на ядерной базе водородных бомб, и нас там арестовали. Мы были в банданах, штанах-дудочках и улетных темных очках — сидели на недавно проложенной подъездной дороге. Я читала «De Bello Gallico»[10] Юлия Цезаря (из сборника для контрольных экзаменов), когда подъехала полиция и стала уводить нас одного за другим. Возможно, я и бросала вызов государству своим ненасильственным гражданским неповиновением, но все же оставалась папиной дочкой и выполняла домашнее задание по латыни.

Кое-кто забренчал на испанских гитарах, и все хором запели:

Слышишь, как бомбы взрываются, Будто настал Судный день? И на планету спускается Радиоактивная тень.

Да, я уже слышала, как взрывались водородные бомбы. Видела, как в воздухе тускло светились радиоактивные осадки, и чувствовала, как шел ядовитый дождь. Я считала, что никогда не доживу до зрелости, если мы не избавимся от этих водородных бомб. Но при всем при том перестраховывалась, готовясь к контрольным экзаменам.

Там все были старше нас с Кэти. У некоторых — длинные густые волосы, они ходили босиком, носили выцветшие джинсы и темные очки. Другие были похожи на элегантных квакеров и одеты в благопристойные туфли и кардиганы. Они продолжали петь, когда полиция поднимала их за руки и за ноги и грузила в мебельные фургоны (поразительно похожие на «воронки»). Мы с Кэти не пели — не хотелось выглядеть идиотками.

Импровизированный зал суда размещался в местной начальной школе. Мы сидели на детских стульчиках, и нас вызывали на скамью подсудимых по одному. Каждый произносил небольшую речь о безнравственности войны, и его штрафовали на 3 фунта плюс 2 фунта на судебные издержки. Когда подошла моя очередь, я так и не придумала, о чем бы мне сказать, и поэтому оштрафовали меня всего на 3 фунта (выгодная сделка!). Я солгала о своем возрасте — не хотела, чтобы узнали родители, но они все равно узнали.

— Коля, — умоляла мама, — она не коммунистка — просто дурепа. Пишлидодому.

Отец молча смотрел в одну точку на железнодорожных путях. Следующий поезд отправлялся через сорок минут, но не в Россию, а в Айншем и Оксфорд.

— Коленька, до России далеко. Сходи додому и поиж чогось на дорожку. Я зварила вкуснящий борщик. И котлетки — твои любими, из шпинатом и квасолькою з огорода, и з картошечкой. Сходи наижся од пуза, а потом можешь ихать у Россию.

По-прежнему злобно ворча, он позволил ей отвести себя по грязной тропинке между зарослями куманики и крапивы обратно к домику с посыпанным гравием двором, где мы тогда жили. Отец нехотя склонился над дымящейся тарелкой с борщом. Позднее она уговорила его лечь в кровать. Так он и не ушел из дома.

Зато ушла я. Сбежала к Кэти. Они жили на Уайт-Оук-Грин в длинном и низком загородном доме, построенном из котсуолдского известняка. Там была куча книг, кошек и паутины. Родители Кэти — левые интеллектуалы. Они не запрещали ей ходить на марши протеста и даже, наоборот, поощряли ее. Говорили о взрослых вещах, например должна ли Британия вступать в ЕЭС или кто сотворил Бога. Но в доме было зябко, еда была странной на вкус, а кошки прыгали на меня по ночам. Через несколько дней пришла мама и тоже уговорила меня вернуться домой.

Хоть и прошло столько лет, я все еще помню запах свежего асфальта под лучами палящего солнца в Гринэм-Коммон и затхлый дух в спальне Кэти. Лишь образ отца стал неясным, будто из него изгладилось что-то непонятное, но жизненно важное, а осталась лишь злобная внешняя сторона. Кто же он — этот человек, которого я знала и в то же время не знала всю свою жизнь?

— Но ето ж усё у прошлом, Надя. Почому тебя так волнуе история нашой жизни? Ето ж мищанськи предрассудки.

— Потому что это важно… это определяет… помогает понять… потому что мы можем узнать… Ой, не знаю.

17

ЛЕДИ ДИ И «РОЛЛС-РОЙС»

Валентине со Станиславом подарили кошку. Они назвали ее Леди Ди — в честь принцессы Уэльской Дианы, которою восторгались. Кошка досталась им от соседки миссис Задчук, только была скорее еще котенком и вовсе не такой милашкой, как ее тезка: вся черная с большими грязно-белыми пятнами, глаза с бледно-розовым ободком и мокрый бледно-розовый нос.

Леди Ди (они произносили «Льедьи Дьи») сразу же принялась рвать всю мягкую мебель в доме. Через пару недель оказалось, что это не кошка, а кот (мама никогда не допустила бы такой ошибки), и он начал повсюду гадать. Теперь к аромату гниющих яблок, разлагающихся недоеденных обедов из полуфабрикатов и дешевых духов, а также смраду непроветриваемой стариковской комнаты добавился запах кошачьей мочи. Да и не только мочи. Никто не научил Леда Ди пользоваться подносом с бумагой, и никто не убирал за ним, когда в дождливые дни его высочество не соизволяли выйти в сад.

Отец, Валентина и Станислав обожали Леди Ди, который ловко взбирался вверх по шторам и подпрыгивал в воздух на четыре фута, хватая висящий на веревке клочок бумажки. И лишь нам с Верой кот не нравился, но мы ведь там не жили, а кому какое дело до нашего мнения?

Леди Ди заменил им ребенка. Они сидели, взявшись за руки, и восхищались его красотой и сообразительностью. Доказать теорему Пифагора было для него наверняка лишь вопросом времени.

— Он и слышать не желает ни о каком разводе, Вера. Сидят, взявшись за ручки, и воркуют над этим мерзким котярой.

— Ну это уж слишком! Я же говорила тебе, что его нужно сдать в сумасшедший дом, — сказала Старшая Сеструха.

— Точно так же считает и Валентина.

— В этом злодейка абсолютно права. Очевидно, она снова будет кормить его с рук до тех пор, пока не получит паспорт. Мужики — такие кретины!

— Вера, ты просила маму развестись с ним?

— Что ты имеешь в виду?

— Он сказал, что ты уговаривала маму с ним развестись.

— Правда? Не помню. Жаль, что не получилось.

— В любом случае, он теперь не допускает и мысли о разводе.

— Кажется, мне нужно приехать самой и поговорить с ним.

Однако вскоре произошло событие, заставившее отца изменить свои намерения. Он позвонил рано утром и начал нести какую-то чушь о большом «ролике». Я спешила на работу и попросила его перезвонить позже. Но он наконец произнес решающие слова:

— «Ролик» стоить у дворе — на газоне.

— Папа, что ты мелешь? Какой еще «ролик»?

— «Ролик»! «Роллс-ройс»!

Сбылась Валентинина голубая мечта о западной жизни — она стала владелицей «роллс-ройса». Это был четырехлитровый седан, проданный Эриком Пайком по сногсшибательной цене — за 500 фунтов стерлингов (заплаченных отцом). Теперь у Валентины в гараже стояла «лада», на подъездной дорожке — «ровер», а на газоне — «ролик». Ни на одну из машин не было разрешения, и все они были не застрахованы. А сама она еще даже не сдала на права.

— Кто такой этот Эрик Пайк, папа? — Я вспомнила записку, найденную в комоде рядом с недоеденным бутербродом с ветчиной.

— На самом деле дуже интересный чоловек. Раньше служив пилотом у военно-воздушных силах. Летав на реактивном истребителе. А сичас торгуе подержанными машинами. У него мирови усы.

— И он большой друг Валентины?

— Не-не-не. Не думаю. В них нема ничого общего. Ее совсим не интересують автомобили — ну хиба шоб самой покрасуваться. На самом деле дуже гарна машина. Она принадлежала леди Гласуайн. Наверно, ее довго использовали заместо сельскохозяйственной техники: перевозили на ней сино, овець, мишки з удобрениями — усё, шо завгодно. Пошти як на тракторе. Так шо сичас там треба кой-шо отремонтирувать.

Увидев «ролик», Майк прыснул со смеху. Машина стояла скособочившись в траве перед окном гостиной, напоминая лебедя со сломанным крылом. Наверное, у нее полетела подвеска. Снизу на траву капала едкая коричневая жидкость. Некогда белое покрытие превратилось в лоскутный узор из новой краски, шпатлевки и ржавчины. Майк с отцом обошли машину несколько раз, поглаживая и щупая ее то здесь, то там, а потом пожали друг другу руки.

— Она хоче, шоб я ее одремонтирував, — сказал отец, беспомощно пожав плечами, словно он был сказочным принцем, перед которым прекрасная принцесса поставила невыполнимую задачу, желая испытать его любовь.

— Мне кажется, ремонту она не подлежит, — сказал Майк. — Да и где вы найдете к ней запчасти?

— Ето да, нужни кой-яки запчасти, и даже тогда нема ниякой уверенности, шо она буде издить, — сказал отец. — Од бида! Таки машины должны издить и издить, но ее, конешно, эксплуатирували з нарушением правил. Но яка усё ж таки красота!..

В этот самый момент из дома вышла Валентина. Хотя на дворе стоял июнь и было тепло, она закуталась в большую шубу с узкой талией и широкими плечами, сунула руки в карманы — изображала из себя кинозвезду. Она так растолстела, что шуба еле на ней сходилась. На шее сверкали какие-то блестящие бусы, которые в темноте можно было принять за бриллианты. За ней шел Станислав в рубашке с короткими рукавами, неся в руках ее сумочку.

Увидев, как мы втроем стоим в саду и смотрим на «ролик», Валентина остановилась.

— Гарна машина? — обратилась она ко всем, но взглянула в ожидании ответа на Майка.

— Да, очень славная машина, — ответил Майк, — но это скорее музейный экспонат или коллекционный экземпляр, нежели автомобиль, на котором можно ездить.

— Привет, Валентина, — обворожительно улыбнулась я. — Ты так элегантно выглядишь. Собралась в свет?

— На роботу, — отрезала она, даже не повернув ко мне головы.

— А ты что думаешь, Станислав? Тебе нравится машина?

— Конешно, нравится! Лучче, чем «ЗИЛ». — Блеснули его щербатые зубы. — У конце концов Валентина всегда получае то, чого хоче.

— Машине капут, — сказал отец.

— Ты ее одремонтируешь, — рявкнула она. Но затем, вспомнив, что ей полагалось быть с ним ласковой, наклонилась и погладила по щеке. — Мистер Инженер.

Сгорбленный мистер Инженер вытянулся во весь свой незавидный рост:

— «Роллс-ройсу» капут. «Ладе» капут. Скоро й «роверу» капут. Токо пешочком не капут. Ха-ха-ха!

— Самому тебе скоро капут, — сказала Валентина. Она поймала мой взгляд и негромко рассмеялась, делая вид, что это шутка.

Валентина со Станиславом уехали на «ровере», оставив за собой облако дыма и запах горелого. Пока Майк с отцом продолжали сосредоточенно изучать «ролик», я вошла в дом и отыскала «Желтые страницы».

— Алло, это Эрик Пайк?

— Чем могу служить? — Голос был елейный и в то же время прогорклый, как перегоревшее машинное масло.

— Я дочь мистера Маевского. Вы продали ему машину.

— Ах, да. — Прогорклый сдавленный смешок. — Валентинин «ролик». Вы знаете, он принадлежал Гласуай-нам…

— Мистер Пайк, как вы могли так поступить? Вы же знаете, что машина не на ходу.

— Ну видите ли, мисс а-а… миссис а-а… Понимаете, Валентина сказала, что ее муж — первоклассный инженер. Занимался аэронавтикой. Знаете, я немного разбираюсь в самолетах. — Елейно-прогорклый голосок зазвучал более самоуверенно. — Понимаете, мировыми лидерами по аэронавтике в 1930-х были украинцы. Сикорский изобрел вертолет. Лозинский работал над «МиГом». Я сам видел эти аппараты в действии, в Корее, понимаете. Прекрасные маленькие истребители. Поэтому, когда Валентина рассказала мне о своем муже — что он пообещал ей завести машину в два счета… Уверяю вас, я сомневался, но она говорила очень убедительно. Ну вы же ее знаете.

— Мой отец осмотрел машину и сказал, что починить ее не удастся. Можете забрать ее и вернуть обратно деньги.

— Пятьсот фунтов — очень хорошая цена за «ролле» старой марки.

— Но ведь машина не заводится.

На другом конце провода воцарилась тишина.

— Мистер Пайк, я знаю, что здесь происходит. Мне все известно о вас с Валентиной.

Вновь тишина, потом послышался негромкий щелчок. Наконец, короткие гудки.

Леди Ди «ролик» понравился. Окно задней дверцы для пассажиров не закрывалось до конца, и коту удавалось протиснуться в щель. Он приглашал туда своих дружков со всей округи, и они развлекались ночи напролет на роскошных кожаных сиденьях, а потом метили мочой территорию. Подружкой Леди Ди стала боязливая и тощая полосатая кошечка, которая, как вскоре стало очевидно, тут же забеременела. Ей нравилось сворачиваться клубком на сиденье водителя, запустив когти в мягкую кожаную обивку.

В июне было не по сезону сыро. Дождь лил как из ведра, пока газон не превратился в болото. «Ролик» все глубже в нем увязал, а вокруг росли высокая трава и бурьян. Подружка Леди Ди родила на переднем сиденье «ролика» четверых котят — слепые, мяконькие, мяукающие комочки сосали свою тощую мамашу, ритмично хлопая лапками по ее животу. Папа, Валентина и Станислав были без ума от них и попробовали перенести их в дом, но подружка Леди Ди перетащила их обратно, хватая по одному за шкирку.

Вера навестила отца вскоре после рождения котят. Она примчалась из Путни в своем побитом «гольфе-джити» с открытым верхом, подаренном Большим Диком еще в те времена, когда он ее любил (машина тогда, разумеется, еще не была побитой). Вера приехала в полдень: Станислава и Валентины не было дома, а папа прикорнул в кресле под включенное на полную громкость радио. Проснувшись, он увидел ее перед собой и непроизвольно завопил:

— Не! Не!

— Папа, замолчи ради бога! На этой неделе нам хватало мелодрам, благодарю покорно, — рявкнула Вера голосом Старшей Сеструхи. — Так! — Она огляделась вокруг, словно бы Валентина могла прятаться в углу. — Где она?

Отец молча сидел в кресле, вцепившись в подлокотники.

— Где она, папа?

Он демонстративно закусил губу и уставился прямо перед собой.

— Папа, я приехала аж из самого Путни, чтобы вытащить тебя из беды и расхлебать кашу, которую ты сам же и заварил, а ты даже не соблаговолишь со мной поговорить.

— Ты ж сказала, шоб я мовчав, от я й мовчу. — И он снова сжал губы.

Старшая Сеструха обошла все комнаты, громко хлопая дверями. Заглянула даже во флигель и теплицу. Потом вернулась в ту комнату, где сидел отец. Он так и не сдвинулся с места. И губы его были по-прежнему плотно сжаты.

— Право же, Надя, — сказала она мне, — я готова понять, почему Валентина вылила на него чашку воды. Мне хотелось сделать то же самое. Наверное, он пытался доказать, какой он умный. — Я промолчала. И плотно сжала губы, чтобы не рассмеяться. — Но разговорить его оказалось проще простого. Я спросила его о Королёве и космической программе.

— И чем же все это кончилось? Ты познакомилась с Валентиной?

— Она показалась мне замечательной женщиной. Такой… энергичной.

Видимо, Старшая Сеструха и Валентина чудесно поладили. Валентину привели в восторг Верина стильность и рисовка. А Веру — Валентинина откровенная сексуальность и безжалостность. Они обе сошлись во мнении, что отец — жалкий, безумный и презренный тип.

— А как же перламутрово-розовый лак для ногтей? Шлепанцы на высоких каблуках? «Ролик» на газоне?

— Ну да. Она, конечно, шлюха. И преступница. Но я не могла ею не восхититься.

У меня упало сердце. Я возлагала столько надежд на эту встречу: матримониальная пушка Задчуков — против миссис Эксперт-по-разводам; атласная зеленая установка для запуска ракет — против сумочки «Гуччи». Я поняла, как сильно рассчитывала на то, что Старшая Сеструха повлияет на Валентину. Но теперь осознала, что в некотором смысле они были одного поля ягодой.

— Бедный папа. Он, конечно, со странностями, но я никогда не назвала бы его презренным.

— Да ты посмотри, сколько хлопот он всем доставляет — нам, властям, той же Валентине. В конце концов она поймет, что лучше ей перебраться к кому-нибудь другому. Если б он только мог с самого начала сказать «нет». Но он действительно считал себя подходящей партией для тридцатишестилетней шлюшки. Разве это не достойно презрения?

— Но она же поощряла его. Льстила ему. Рядом с ней он чувствовал себя молодым и сексуальным.

— Он позволял себе льстить, потому что в глубине души верит в свое полное превосходство. Считает себя способным перехитрить систему. Он уже не первый раз занимается чем-то подобным.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты многого не знаешь, Надя. Знаешь, что он чуть было не отправил бабу Соню в Сибирь?

— Я помню, как папа мне об этом рассказывал. Речь шла о пионерах украинской авиации. И еще мама говорила мне, как бабе Соне выбили передние зубы.

После окончания Киевского института гражданской авиации в 1936 году отец хотел поступить в Харьковский университет, где Лозинский со своими коллегами занимался разработкой реактивного двигателя. Но вместо этого его направили на восток — в Пермь, в предгорья Урала, преподавать в советском летном училище. Отец возненавидел Пермь: толпы пьяных солдат; никакой интеллектуальной или культурной жизни; за тысячи километров от дома; за тысячи километров от Людмилы, которая была уже беременна их первенцем. Как добиться того, чтобы его отправили домой? Николай придумал коварный план. Он не сможет пройти проверку органов безопасности. На одном из целой горы бланков, которые необходимо было заполнить, отец сообщил властям, что женат на враге народа. И чтобы представить себя в еще более невыгодном свете, выдумал старшего брата Людмилы — контрреволюционного террориста, жившего в Финляндии и стремившегося свергнуть Советскую власть.

Чекисты не могли поверить своей удаче. Им, естественно, захотелось побольше узнать об этом брате-контрреволюционере. Они арестовали бабу Соню и несколько дней интенсивно допрашивали и избивали ее. Где ее старший сын? Почему он не упоминается ни в одном из ее документов? Что она еще от них скрывает? Она изменница и враг народа, как ее покойный муж?

Соне Очеретко повезло: когда в 1930 году забрали и расстреляли ее мужа, ей удалось спастись бегством. Но это было только начало чисток. К 1937 году волна арестов достигла своей кульминации. Теперь расстрел считался слишком мягкой мерой наказания для врагов народа, и поэтому их ссылали в Сибирь — в исправительно-трудовые лагеря.

На помощь пришла тетя Шура. Она рассказала следователю, как в 1912 году, будучи молодым врачом-практикантом, приезжала в Новую Александрию, чтобы принять у своей сестры первого младенца — мою маму Людмилу. Тетя Шура подписала под присягой заявление о том, что у Сони Очеретко это была первая беременность. Помогло то, что Шурин муж дружил с Ворошиловым.

Но пережившая голод Соня так никогда и не оправилась от этого шестидневного допроса. У нее на лбу, прямо над глазом, остался шрам, а передние зубы выбили. Прежде такая спорая и проворная, теперь она стала неуклюжей, двигалась с трудом и все время нервно моргала. Дух ее был сломлен.

— Конечно, после этого тетя Шура его выгнала. Идти им было некуда, и они вернулись на квартиру бабы Сони. На самом деле такое не прощают.

— Но ведь баба Соня простила.

— Простила ради мамы. Но мама так и не простила его.

— Наверное, в конце концов все же простила. Ведь она прожила с ним шестьдесят лет.

— Они жила с ним ради нас. Ради меня и тебя, Надя. Бедная мама.

Я задумалась: правду ли говорит Вера или всего лишь проецирует на прошлое собственную драму?

— Но, Вера, не означает ли это, что ты собираешься сидеть сложа руки, пока Валентина будет издеваться над нашим отцом? Обирать его до нитки? Возможно даже, убьет его?

— Конечно, нет! Право же, Надежда, как я могу сидеть сложа руки и ничего не делать в подобной ситуации? Мы должны защитить его ради мамы. Хоть от него и мало проку, он все-таки член нашей семьи. Мы не можем допустить, чтобы она одержала верх.

(Так значит, Старшую Сеструху еще рано списывать с корабля!)

— Вера, почему отец постоянно возмущается тем, что ты куришь? У него какой-то пунктик насчет сигарет.

— Сигареты? Он говорил с тобой о сигаретах?

— Сказал, что у тебя на уме только сигареты да разводы.

— А что еще он сказал?

— Больше ничего. А что такое?

— Забудь об этом. Это не имеет никакого значения.

— Очевидно, имеет.

— Надя, почему ты вечно копаешься в прошлом? — Ее голос стал напряженным и хриплым. — В прошлом столько грязи. Как в сточной канаве. Нечего тебе с этим играться. Не вороши былого. Забудь.

18

«ДЕТСКИЙ СТОРОЖ»

Валентина получила приглашение на свадьбу от своей сестры из Селби. Она помахала им у отца перед носом, присовокупив к этому парочку оскорблений. В сопроводительном письме говорилось о том, что будущий муж — сорокадевятилетний доктор, женатый (уже, конечно, не женатый), имеющий двух детей школьного возраста (оба учились в частной школе) и хороший дом с прекрасным садом и двойным гаражом. Безгрудая жена причиняла массу хлопот, но муж был влюблен по уши, так что никаких проблем не возникало.

В двойном гараже стоял «ягуар» и вторая машина — «рено». «Ягуар» хороший, сказала Валентина, но хуже «роллс-ройса». А «рено» не намного лучше «лады». Тем не менее письмо сестры вызвало у Валентины новый приступ недовольства своим богатым, однако никчемным и жадным муженьком и той второсортной жизнью, на которую он ее обрекает.

Пока отец бормотал в трубку, время от времени запинаясь из-за сильных приступов кашля, я украдкой поглядывала на Майка, сидевшего поджав ноги со стаканом пива в руке и смотревшего новости по Четвертому каналу. Он казался таким добропорядочным и милым — слегка поседел, начинает расти брюшко, но все еще интересен: такой любимый, такой — домашний. Но… в голове у меня промелькнула тревожная мысль.

Что с этими мужиками не так?

И вот, после очередного приступа кашля, отец подошел к самой сути дела. Валентина требует денег, и ему нужно ликвидировать кое-какие активы. Но какие у него активы? Только дом. Ах да, за домом — большой, ни на что не годный участок земли. Его-то он и мог бы продать. (Отец говорил о мамином саде!)

Он переговорил с соседом, и тот согласился выкупить участок за три тысячи фунтов.

Сердце у меня бешено заколотилось, а в глазах помутилось от злости. Я ничего не видела перед собой, но старалась держать себя в руках:

— Не торопи событий, папа. Это ведь не к спеху. Возможно, будущий муж ее сестры тоже окажется жадиной. В конце концов, ему же нужно еще обеспечивать бывшую жену и учащихся в частной школе детей. Возможно, жене достанется «ягуар», а сестре — «рено». Возможно, Валентина поймет, как ей повезло. Давай подождем и посмотрим.

— Гм-м.

Что же касается продажи маминого сада — у меня свело челюсти, и я с трудом сумела выдавить из себя эти слова, — подобные вещи нередко намного сложнее, чем кажется. Придется составлять заново документы. Вероятно, большая часть денег уйдет на гонорар юристу. Сосед же предложил и вовсе пустяковую сумму. Если бы отец получил разрешение на строительство еще одного дома на этом участке, за него можно было бы выручить в десять раз больше. Только представь себе, как бы Валентина обрадовалась. (А получать разрешение можно годами.)

Хочешь, я спрошу юриста? Обращусь в муниципалитет за разрешением? Может, поговорить с Верой?

— Гм-м. Юрыст — да. Муниципалитет — да. Вера — не.

— Но, возможно, Вера прознает. Представь, как она расстроится. — (Он знал, что я хотела сказать «придет в бешенство».)

Вера прознала. Я сама ей все рассказала. Онаи расстроилась, и пришла в бешенство.

Поездка из Путни в Питерборо заняла у нее два часа. Она приехала к отцу прямо в домашних тапочках (непривычное пренебрежение деталями одежды). Зашагала прямиком к дому соседа (уродливому домине в псевдотюдоровском стиле, который был намного выше жилища моих родителей), громко постучала в дверь и сразу все выложила. («Ты б видела выражение его лица!») Сосед — удалившийся отдел бизнесмен и садовник-любитель, разводивший кипарисы Лейланда и грунтовые растения, — весь съежился под ее натиском.

— Я просто пытался помочь. Он сказал, что у него финансовые затруднения.

— Вы не помогли, а наоборот, все испортили. Разумеется, у него финансовые затруднения из-за этой кровопийцы — его жены. Вам бы следовало присматривать за ним, а не потакать ему. Что ж вы за сосед?

Его жена услыхала шум и подошла к двери — в джемпере и кардигане, унизанная жемчугами и с джин-тоником в руке (именно эти соседи заверили дополнение к маминому завещанию):

— Что происходит, Эдвард? Эдвард объяснил.

Его жена удивленно подняла брови:

— Впервые об этом слышу. Я думала, мы собираем деньги на круиз, Эдвард. — Потом она повернулась к Вере. — Мы беспокоимся о мистере Маевском, но не желаем вмешиваться в его дела. Правда, Эдвард?

Эдвард кивнул и покачал головой одновременно. Вере важно было перетянуть их на свою сторону, и поэтому ее тон стал мягче:

— Уверена, это простое недоразумение.

— Да, недоразумение.

Эдвард схватил спасательный трос и спрятался за женой, которая выступила вперед и заняла на пороге место своего мужа.

— По-моему, она не совсем порядочная женщина, — сказала жена. — Загорает в саду в одних… одних… — она украдкой оглянулась на мужа и понизила голос до шепота. — Я видела, как он смотрел на нее из окна верхнего этажа. И еще один момент… — Соседка заговорила доверительным тоном. — Мне кажется, у нее есть любовник. Я видела, как один мужчина… — она поджала губы, — …заезжал за ней на машине. Остановился под ясенем, чтобы мистер Маевский не увидел его из окна, просигналил и стал ждать. А она выскочила вся разодетая в пух и прах. В мехах, да только без панталон, как говаривала моя мама.

— Спасибо, что рассказали, — сказала Вера. — Вы очень мне помогли.

Наверное, Валентина заметила Верину машину, потому что ждала ее уже в дверях, загородив дорогу и уперев руки в боки — готовая к схватке. Она смерила Веру взглядом. Ее глаза мгновенно остановились на Вериных ногах, обутых в домашние тапочки, и на ее губах мелькнула улыбка. («Тогда-то я и поняла, какую ошибку совершила».) Валентина была в туфлях на шпильках, и ее голые мускулистые икры выпячивались, словно бицепсы боксера.

— Шо ты там вынюхуешь у суседей? — спросила Валентина.

Не обращая на нее внимания, Вера протиснулась в кухню, окна которой запотели от пара. В раковине лежала груда посуды, и стоял какой-то неприятный запах. Папа в темно-синих нейлоновых штанах со скрещенными на худой, сутулой спине подтяжками вертелся под дверью.

— Я поговорила с соседями, пап. Они больше не хотят покупать мамин сад.

— Вера, нашо ты ето делаеш? Почому не оставишь меня у покое?

— Потому что, если я оставлю тебя в покое, папа, эта стервятница выклюет твою печень.

— Орел. Орел.

— Орел? Что ты несешь? — (Право же, Надя, я решила, что он совсем чокнулся.)

— Орел выклював печень у Прометея за то, шо он принес людям вогонь.

— Папа, ты — не Прометей. Ты — жалкий, запутавшийся старикашка, который из-за собственного идиотизма стал жертвой этой волчицы…

Валентина, слушавшая ее с растущим негодованием, испустила негромкий вопль и, согнув руки, сильно толкнула Веру в грудь. Вера пошатнулась, но не упала.

— Валя, будь ласка, токо без рук, — умолял отец, пытаясь их разнять. Но силы ему явно не хватало.

— Ты старый кривый дрючок! Тебе ж сирко уси мозги сожрав! Заткнись и иди у комнату! — Валентина его тоже пихнула, он споткнулся о дверную раму, поставленную Майком, и косо к ней прислонился. Валентина вытащила из кармана ключ и помахала им у отца перед носом.

— Ось ключ од комнаты! Ха-ха-ха! Ключ в меня! Отец попытался выхватить его, но она резко отвела руку.

— Нашо тебе ключ? — дразнила она. — Иди у комнату. А я буду тебе закрывать-одкрывать.

— Валя, будь ласка, оддай ключ! — Отец трогательно подпрыгнул, снова пытаясь его схватить, но со всхлипом отпрянул.

Вера тоже попробовала выхватить ключ:

— Да как ты смеешь!

Но Валентина ее оттолкнула.

— У меня есть микрофон! — закричала Вера. — Я получу доказательства твоей криминальной деятельности!

Она вытащила из сумочки портативный диктофон (аплодисменты!) и включила его, подняв у Валентины над головой.

— А теперь, Валентина, отдайте, пожалуйста, моему отцу ключ от его комнаты и ведите себя спокойно и цивилизованно, — отчетливо надиктовала она. Вера была выше Валентины, но Валентина — на каблуках. Она попыталась выхватить диктофон и выхватила бы, но ее внимание отвлек отец, который в эту самую минуту вырвал ключ из другой ее руки. Атакуемая с двух сторон, Валентина пронзительно взвизгнула, подпрыгнула в воздухе («Это было похоже на сцену из фильмов про кунг-фу, которые любил смотреть Дик».) и с грохотом приземлилась, угодив одной «шпилькой» по Вериной ноге в домашней туфле, а другой заехав по отцовой голени чуть ниже колена. Отец и Вера согнулись. Диктофон упал и, катясь по полу, залетел под плиту. Вера нырнула за диктофоном. Валентина впихнула отца в его комнату, вырвала у него из руки ключ и заперла дверь. Вера набросилась на Валентину, вытягиваясь и извиваясь всем телом — теперь они обе лежали на полу, — и попыталась выдернуть ключ у нее из руки, но Валентина оказалась сильнее: она сжала ключ в кулаке у себя за спиной и встала с пола. Потерпев поражение, Вера все же завладела диктофоном:

— Я все записала на пленку! Все твои слова!

— Добре! — ответила Валентина. — Знаеш, шо? Ты зла безгруда сучка! В тебя нема цицек, от тебе й завидно. — Она приподняла руками свои груди, непристойно их сжав, и чмокнула вытянутыми губами. — Мужикам нравляться цицьки. Твоему папе тоже нравляться цицьки.

— Возьми себя в руки, Валентина, — сказала Вера. — При мне попрошу не выражаться!

Но она знала, что это поражение. Вера держала голову высоко, но в глубине души была оскорблена.

За дверью, как побитый пес, скребся и скулил отец.

— Какая ты молодчина, Вера! У меня нет слов. Просто героиня. Пленка у тебя?

— Никакой пленки в диктофоне не было. Я просто блефовала. А что еще оставалось делать?

Позже, когда Вера уже ушла, Валентина отперла дверь отцовой комнаты, но ключ оставила у себя.

Отец снова обделался.

— Он не виноват. Наверно, ему и правда лучше ходить без штанов.

— Нет, виноват! Конечно, я не о недержании, а об одержимости. Он цепляется за нее вопреки здравому смыслу — его это возбуждает и очаровывает. Несмотря ни на что, защищает ее от меня, ты представляешь?

— Представляю.

— Знаешь, что я еще обнаружила? Под его кроватью в розетку включена система «детский сторож».

— Ну это-то ему зачем?

— Не ему, а ей. Система соединена с ее комнатой на верхнем этаже. Это такая хитрая штуковина, которую подключают к электрической цепи. Это означает, что она слышит все, что он говорит у себя в комнате.

— Неужели он разговаривает сам с собой?

— Да нет же, глупышка, когда он говорит с нами по телефону.

— А.

19

«КРАСНЫЙ ПЛУГ»

Мне кажется, этот «детский сторож» и стал последней каплей. Отец согласился на развод. Мне поручили найти подходящего юриста, достаточно авторитетного, чтобы дать отпор целой армии Валентининых адвокатов для неимущих. Он должен не просто подавать ходатайства и получать за это гонорар, а действительно вытащить отца из беды.

— Только не тот юнец, с которым я говорила об аннулировании брака. От него не будет никакого толку, — сказала миссис Эксперт-по-разводам. — Это должна быть женщина — наш случай возмутит ее до глубины души. Не надо брать крупную фирму — мелкие дела там обычно передают младшим партнерам. Но не надо брать и мелкую — у них мало опыта.

Я бродила по улицам юридического района Питерборо, изучая имена и фамилии на латунных табличках. Но о чем можно узнать по имени и фамилии? Так я нашла мисс Лору Картер.

Впервые с ней встретившись, я хотела тут же встать и выйти из комнаты. Я была уверена, что ошиблась адресом. Она показалась мне слишком молодой и хорошенькой. Как я буду ей рассказывать о лапании груди, оральносексе и импотенции? Но я заблуждалась — мисс Картер оказалась тигрицей: белокурой, голубоглазой и курносой «английской розой», но в то же время — тигрицей. Пока я говорила, ее вздернутый носик вздрагивал от гнева, а когда закончила, она была в ярости.

— Ваш отец в опасности. Мы должны вывезти его из этого дома как можно скорее. Немедленно обратимся с ходатайством и одновременно подадим документы на развод. Три машины — хорошо. Записка от Эрика Пайка — тоже хорошо. Эпизод в больнице — прекрасно, поскольку это публичное место, и там было полно свидетелей. Да, я думаю, нам будет что предъявить на сентябрьской апелляции.

Когда я впервые привела отца к мисс Картер, он надел потрепанный костюм, в котором был на свадьбе, и ту самую белую рубашку с пришитыми черной ниткой пуговицами. Он так низко, на старорусский дворянский манер, склонился над ее протянутой рукой, что чуть было не упал. Мисс Картер была очарована.

— Такой милый джентльмен, — прошептала она голоском «английской розы». — Как обидно, что кто-то этим пользуется.

Но отец принял ее с оговорками. Он сказал Вере по телефону:

— Така молода. Шо она знае?

— Ты сам-то что знаешь, папа? — парировала Старшая Сеструха. — Если б ты хоть что-нибудь знал, то не попал бы в эту передрягу.

Мисс Картер раскрыла также загадку маленького портативного ксерокса и отсутствующих медицинских направлений.

— Возможно, она хотела доказать, что ваш отец серьезно болен и поэтому не смог явиться в суд. Или, может, ей нужны были доказательства, что он не в себе, невменяемый — не способен отвечать за свои действия.

— А переведенные стихи?

— Подтверждение подлинности чувств.

— Чертова интриганка!

— Думаю, что ей юрист посоветовал.

— Юристы дают такие советы? Мисс Картер кивнула:

— Еще и не такие.

Была уже середина июля, и сентябрьское слушание в суде, казавшееся таким далеким, внезапно оказалось не за горами. Мисс Картер договорилась с частным детективом, чтобы он вручил документы.

— Мы должны позаботиться о том, чтобы заявление о разводе вручили ей лично. Иначе она сможет утверждать, что никогда его не получала.

Вера вызвалась навестить отца в тот же день, чтобы удостовериться, что Валентина лично получит заявление. Теперь, когда нужно было предпринять решительные действия, Вера не хотела оставаться в стороне. Отец настаивал, что приезжать не надо, в конце концов он взрослый, разумный человек и может сам все уладить, но мы его переубедили. Ловушка была расставлена.

В назначенный час к дому подъехал детектив — высокий темноволосый мужчина подозрительной наружности с многодневной щетиной — и забарабанил в дверь.

— Наверно, почтальон! — воскликнула Вера, которая была на ногах с шести утра, с нетерпением ожидая развязки. — Может, посылка для тебя, Валентина.

Валентина помчалась в двери. На ней все еще были фартук с рюшечками и желтые резиновые перчатки, в которых она мыла посуду после завтрака.

Детектив сунул конверт ей в руку. У Валентины был озадаченный вид.

— Бомага на розвод? Я не хочу розводиться.

— Вы не поняли, — сказал детектив. — Заявление подал мистер Николай Маевский. Он разводится с вами.

На мгновение Валентина застыла в немом изумлении. Но потом впала в ярость:

— Николай! Николай! Шо це таке? — заорала на отца. — Николай, ты самошедша здохляка з кладовища! Сирко тебе уси мозги пожрав!

Отец заперся у себя в комнате и включил на полную громкость радио.

Она повернулась было обратно к детективу, но тот уже захлопнул дверцу своего «БМВ» и укатил под визг шин. Валентина повернулась к Вере:

— Ах ты ж хижа видьма! Драна кишка! Сучка!

— Прости, Валентина, — сказала Старшая Сеструха, как она позднее мне передала — спокойно и рассудительно. — Но ты это заслужила. Нельзя приезжать в нашу страну и обманывать людей, даже если они бестолковые.

— Я не обманюю! Це ты обманюешь! Я люблю твого папу! Люблю!

— Не говори глупостей, Валентина. Лучше сходи к своему юристу.

— Замечательно, Вера! Неужели все прошло так гладко?

К попавшей в ловушку, загнанной Валентине я ощутила лишь минутную, мимолетную жалость.

— Пока что все складывается хорошо, — сказала миссис Эксперт-по-разводам.

Но Валентинин юрист припас один трюк, которого мисс Картер не ожидала. Первое судебное слушание, на котором она собиралась подать ходатайство о выселении Валентины, перенесли по просьбе мисс Картер на более ранний срок. Ни меня, ни сестры там не было, так что мы знали о случившемся только со слов Лоры. Рано утром они с отцом явились в суд. Приехал судья. Прибыли Валентина и Станислав. Судья открыл заседание. Валентина встала:

— Я не розумию английську. Мени треба переводчика.

Суд оцепенел. Служащие засуетились, сделали несколько торопливых звонков. Переводчика с украинского так и не нашли. Судья отложил слушание и назначил новую дату. Мы потеряли две недели.

— Черт возьми! — воскликнула мисс Картер. — Как же я это упустила?

В начале августа все собрались в том же составе, но на сей раз женщина средних лет из Украинского клуба Питерборо согласить выступить в роли переводчицы. Расходы взял на себя папа. Наверное, она знала о Валентине и отце — о них знали все украинцы на многие мили вокруг, — но лицо у нее было непроницаемое и ничего не выражало. Я взяла отгул, чтобы тоже прийти и морально поддержать Лору и папу. На дворе стояла адская жара — прошел ровно год после их женитьбы. На Валентине был темно-синий костюм на розовой подкладке — возможно, тот самый, который она надела на заседание иммиграционной комиссии. На отце — тот же свадебный костюм и белая рубашка с пуговицами, пришитыми черной ниткой.

Мисс Картер описала инциденты с мокрым кухонным полотенцем, стаканом воды и потасовку на ступенях больницы. Она говорила тихо и четко, подавляя эмоции и торжественно живописуя все эти ужасы. Чуть ли не с извиняющимся видом склонила голову, опустила глаза и нанесла coup de grace[11], предъявив заключение психиатра. Валентина стала энергично и колоритно возражать, что отец злонамеренно ее оклеветал, она любит мужа и ей с сыном больше негде жить.

— Я не погана жинка. У него паранойя. Обращаясь к суду, она мотала головой из стороны в сторону и размахивала руками. Толмач переводила все это от третьего лица на вежливый английский.

Потом встал отец и стал отвечать на вопросы таким слабым и дрожащим голосом, что судья переспрашивал его по нескольку раз. Отец говорил на правильном, официальном английском — языке технарей — и, с хорошо рассчитанным мелодраматическим эффектом поднимая трясущуюся руку, указывал на Валентину:

— По-моему, она хочет меня убить!

В своем жеваном костюме и очках с толстыми стеклами он казался маленьким, иссохшим и смущенным; его хилый вид был красноречивее всяких слов. Судья постановил, что Валентина со Станиславом должны съехать в течение двух недель вместе со всем своим имуществом.

В тот вечер мы с отцом решили отметить это событие и открыли бутылку маминой сливянки четырехлетней выдержки. Пробка вылетела со свистом и ударилась в потолок, оставив на штукатурке вмятину. Вино по вкусу напоминало лекарство от кашля и сразу ударяло в голову. Отец начал рассказывать о своей работе на киевском заводе «Красный плуг» — самых счастливых днях своей жизни, заявил он, не считая сегодняшнего. Через полчаса мы оба крепко уснули: отец — в кресле, а я — головой на обеденном столе. Поздно ночью проснулась от какого-то шума: Станислав и Валентина проникли в дом и на цыпочках прокрались наверх, тихо между собой переговариваясь.

Несмотря на то что психиатр признал отца совершенно здоровым, возможно, Валентина все же была ближе к истине, хотя сама того и не осознавала. Лишь тот, кто жил в тоталитарном государстве, способен по-настоящему понять, что такое паранойя. В 1937 году, когда отец вернулся из Луганска в Киев, вся страна утопала в паранойяльных миазмах.

Они проникали повсюду — в самые укромные щели человеческих жизней — и отравляли отношения между коллегами и друзьями, учителями и студентами, родителями и детьми, мужьями и женами. Кругом кишели враги. Если тебе не понравилась цена за поросенка, взгляд, каким кто-нибудь посмотрел на твою подружку, спросил о деньгах, которые ты ему задолжал, или поставил тебе на экзамене низкую отметку, достаточно сказать пару слов работникам НКВД — и твой обидчик мгновенно будет наказан. Если тебе приглянулась чья-нибудь жена, обратись в НКВД — ее мужа отправят в Сибирь, и путь перед тобой расчистится. Каким бы ты ни был умным, одаренным человеком или патриотом, все равно представляешь для кого-нибудь угрозу. Если чересчур понятлив, то наверняка являешься потенциальным перебежчиком или саботажником. Если же чересчур глуп, то обязательно рано или поздно скажешь чего не следует. Никто был не в силах избежать паранойи — от самых низов до самых верхов: наиболее могущественный человек в стране, Сталин, был неизлечимым параноиком. Паранойя просачивалась из-под запертых ворот Кремля, парализуя жизнь всех людей.

В 1937 году мир авиации был потрясен арестом известного конструктора самолетов Туполева, обвиненного в саботаже. Его содержали под стражей не в ГУЛАГе, а в родном московском институте вместе со всей конструкторской группой и заставляли работать на положении невольника. Они спали в общих комнатах под присмотром вооруженной охраны, но кормили их лучшим мясом и давали вдоволь рыбы — считалось, что мозг ученых нуждается в хорошем питании. Каждый день их на часок выпускали на огражденную площадку на крыше института для отдыха. Оттуда они могли иногда наблюдать, как высоко в небе кружились спроектированные ими же самолеты.

— Арештували не токо Туполева, — сказал отец, — а и Кербера, Люльку, Астрова, Бартини, Лозинського и даже генияльного отця космонавтики Королева.

Неожиданно авиация стала очень опасной профессией.

— Каки токо идиоты дорвались до власти! Когда конструкторы предложили заменить громоздкий четырехтактный движок маленьким двохтактным аварийным бензиновым двигателем, шоб электричеська система самолета продолжала работу у случае отказа генераторов, его запретили на том основании, шо переходить з чотырех тактов сразу на два було слишком рыскованно. И розпорядились построить трехтактный двигатель! Трехтактный движок! Ха-ха-ха!

Возможно, из-за ареста Туполева, а может, из-за губительной атмосферы всеобщей паранойи отец изменил высокому небосводу авиации и присягнул на верность скромному, приземленному миру тракторов. Так он попал на киевский завод «Красный плуг».

«Красный плуг» был зоной, свободной от паранойи. Уютно разместившись в излучине реки Днепр, вдали от главных политических центров, он скромно производил сельскохозяйственный инвентарь, строительное оборудование, котлы и цистерны. Завод не имел никакого оборонного значения. Никаких секретов или передовых технологий. Поэтому и стал прибежищем для ученых, инженеров, художников, поэтов и людей, которым просто хотелось дышать свежим воздухом. Первым отцовским проектом стала бетономешалка. Такая красавица! (Он завертел руками, показывая ее работу.) Потом был двухлемешный плуг. (Он плавно задвигал руками вверх-вниз, вывернув наружу ладони.) Летними вечерами, после работы, они раздевались и плавали в широкой реке с песчаным дном, которая петлей опоясывала территорию завода. (Отец продемонстрировал энергичный брасс. Сливянка явно ударила ему в голову.) Всегда ели досыта, поскольку подрабатывали на стороне, ремонтируя мотоциклы, двигатели, насосы, тачки — все, что подгоняли к черному ходу, — и с ними расплачивались хлебом и колбасой.

Отец работал на «Красном плуге» с 1937-го до самого начала войны в 1939 году, а мама училась в Институте ветеринарной медицины на окраине Киева. Они жили в двухкомнатной квартире на первом этаже дома с лепниной в стиле арнуво по Дорогожицкой улице — делили квартиру с Анной и Виктором, своими друзьями со студенческих времен. Их улица упиралась в широкую улицу Мельникова, которая, проходя мимо старого еврейского кладбища, вела к крутому заросшему оврагу — Бабьему Яру.

На следующее утро я проснулась поздно: голова раскалывалась, шея затекла. Отец уже встал и возился с радиоприемником. Он был в прекрасном настроении и хотел немедленно продолжить рассказ о судьбе Туполева с того места, на котором остановился, но я прервала его и поставила чайник. В доме царила какая-то зловещая тишина. Станислав и Валентина уехали — с подъездной дорожки исчез «ровер». Прогуливаясь по дому с чашкой чая в руке, я заметила, что Валентина навела у себя комнате кое-какой порядок, с кухни пропали несколько кастрюль и сковородок, и маленького портативного ксерокса тоже нигде не было.

20

ПСИХОЛОГ БЫЛ ЖУЛИК

После того как суд удовлетворил ходатайство, я звонила отцу каждый день и спрашивала, не съехали ли еще Валентина со Станиславом, но всегда получала один и тот же ответ:

— Да. Не. Може. Не знаю.

Часть вещей они перевезли, а часть оставили. Один день или ночь их не было, но потом они опять возвращались. Отец не знал, куда они уезжали, у кого жили и когда вернутся обратно. Их перемещения оставались загадкой. Сталкиваясь с отцом на лестнице или в кухне, Валентина больше не заговаривала с ним — просто его не замечала. Станислав же отворачивался и что-то не в такт насвистывал.

Эта молчаливая война оказалась тяжелее войны словесной. Отец начал сдаваться:

— Може, я усе ж таки попрошу ее остаться. Не такий она вже й поганый чоловек, Надя. В нее тоже есть свои достоинства. Просто в нее неправильни представления.

— Папа, не говори глупостей. Разве ты не понимаешь, что твоя жизнь в опасности? Если даже она тебя не убьет, с тобой случится сердечный приступ или удар.

— Гм-м. Може й так. Но усе ж таки лучче вмереть на руках у любимого человека, чим у одиночестве.

— Папа, я тебя умоляю. Неужели ты думаешь, что она когда-нибудь тебя любила? Вспомни, как она себя вела, что говорила, как толкала тебя и кричала.

— Ты, конешно, права. Но между прочим, ето типичный недостаток руського характера: прибегать к насилию не у последню, а у перву очередь.

— Папа, мы все с ног сбились, чтобы добиться судебного решения, а теперь ты вдруг передумал. Что скажет Вера?

— А, Вера. Если Валентина меня не вбье, то Вера точно доконае.

— Никто не собирается тебя доканывать, папа. Ты доживешь до глубокой старости и закончишь свою книгу.

— Гм-м. Да. — Он оживился. — Знаешь, во время Второй мировой произошло ще одно очень интересне событие — изобретение полутрактора. На самом деле ето було французьке изобретение, яке отличалось изяществом и оригинальностю.

— Папа, послушай меня внимательно. Если ты останешься с Валентиной, я умою руки. В следующий раз не зови на помощь ни меня, ни Веру.

Я так разозлилась, что даже не позвонила ему на следующий день, но он сам позвонил мне вечером.

— Слухай, Надежда! — кричал он в трубку, захлебываясь от волнения. — Станиславови отметки. Английський — «хорошо»! Музыка — «хорошо»! Математика — «удовлетворительно»! Естествознание — «удовлетворительно»! Технология — «удовлетворительно»! История — «неуд»! Франпузький — «неуд»! «Отлично» токо по религиоведению!

Я слышала приглушенные возражения Станислава и голос отца, который его дразнил:

— «Удовлетворительно»! Ха-ха! «Удовлетворительно»!

После этого раздался ужасный визг Валентины, а затем грохот, и в трубке наступила тишина. Я попыталась перезвонить, но было занято. И так несколько раз. У меня началась паника. Потом, минут через двадцать, пошел длинный гудок, но никто не отвечал. Я надела пальто и схватила ключи от машины. Его нужно спасать. Я в последний раз набрала номер, и отец снял трубку:

— Алло, Надежда? Да, добре, шо мы узнали правду. Психолог, шо написав заключение про интеллектуальне розвитие, був жулик. Станислав — ниякий не гений и даже не талант. В него просто средни способности.

— Эх, папа…

— Каки могут буть отговорки? По английському — ето да, даже у естествознании владение языком може буть решающим хвактором. Но математика — ето ж чисто интеллектуальный тест. «Удовлетворительно»! Ха!

— Папа, с тобой все в порядке? Что это был за грохот?

— А, трошки стукнувся. Понимаешь, она не може посмотреть правде у глаза. Ее сын — не гений, а она не хо-че у ето поверить.

— Станислав и Валентина еще у тебя?

Только бы он заткнулся, пока она не нанесла серьезного увечья.

— Не, ушли. У магазин.

— Папа, суд удовлетворил ходатайство больше двух недель назад. Почему они до сих пор у тебя живут? Они должны съехать сейчас же.

Мне было ясно, что у Валентины есть еще одна база, возможно даже, целый дом, где она и Станислав обосновались вместе со своим маленьким портативным ксероксом. Почему же она по-прежнему крутится возле отца?

— Бувае, шо тут, а бувае, шо не тут. Сегодня уходе, а назавтра вертаеться. Знаешь, Валентина — не поганый чоловек, но она не може смириться, шо хлопец — не гений.

— Так она съехала или не съехала? Где она живет? Долгая пауза.

— Папа?

Потом он тихо, почти с сожалением пробормотал:

— «Удовлетворительно»!

Вера ездила отдыхать в Тоскану, и поэтому я звякнула ей — сообщить о том, что произошло за последние две недели. Описала сцену в зале суда, пересказала речь Лоры Картер и упомянула о том, как вмешался отец, погрозив перстом.

— Браво! — воскликнула Вера.

Я описала, как страстно, хоть и косноязычно Валентина призналась в любви и как мы потом отметили победу сливянкой.

— Мы оба слегка опьянели, и он начал рассказывать, как работал на «Красном плуге».

— Ах да, «Красный плуг». — От голоса Старшей Сеструхи мне стало не по себе — он предвещал что-то недоброе. — Ты, конечно, знаешь, что в конце концов их сдали. Один из тех, кому они отремонтировали мотоцикл, донес в НКВД. Директора и большую часть сотрудников сослали в Сибирь.

— Не может быть!

— К счастью, это было уже после увольнения отца. А кто-то из соседей настучал на Анну с Виктором, и их расстреляли в Бабьем Яру. Ты, конечно, знаешь, что они были евреями.

— Нет, не знала.

— Всех нас в конце концов предают.

Я думала, что жизнь моих родителей — история со счастливым концом, рассказ о победе над невзгодами, о любви, преодолевающей любые преграды, но теперь понимала, что в их жизни были только мимолетные мгновения счастья, которые нужно ловить и смаковать, пока не пролетели.

— Никак не могу понять, Вера, почему люди так быстро друг друга предавали? Можно было бы предположить, что, находясь под таким гнетом, они проявят большую солидарность.

— Нет-нет, это наивная точка зрения, Надежда. Понимаешь, у человеческой души есть темная изнанка. Если кто-нибудь дорвется до власти, подчиненные пытаются снискать его расположение. Посмотри на отца: он всегда пытается угодить Валентине, даже если она издевается над ним. Посмотри, как твои лейбористы пресмыкаются… — (Она произносила «прысмыкаются».) — …и лебезят перед капиталистами, которых поклялись свергнуть. Это, конечно, касается не только политики… — («Политыки».) — …во всем животном мире происходит то же самое.

(Ах, Старшая Сеструха, какой же у тебя нюх на все порочное, грязное, продажное, компрометирующее! И откуда у тебя такие пессимистичные взгляды на жизнь?)

— Лейбористы — не мои, Вера.

— Ну и не мои же. И не мамины, как ты прекрасно знаешь.

Да уж, моя мама с сердцем как галушка, стремившаяся «напхать нас, пока не полопаемся», была убежденной сторонницей миссис Тэтчер.

— Давай не будем о политике, Вера. А то обязательно поссоримся.

— Да, о некоторых неприятных вещах лучше не говорить.

Вместо этого мы начали готовиться к заседанию иммиграционного суда, которое незаметно приближалось — до него оставалось каких-то пару недель. Мы с Верой непроизвольно поменялись ролями. Теперь я стала миссис Эксперт-по-разводам или, по крайней мере, должна была заботиться обо всем, что связано с разводом. Вера же выступала в роли миссис Понаехали-тут-всякие. И играла ее великолепно.

— Весь секрет, Надя, в тщательной подготовке.

Вера посетила зал судебных заседаний, изучила его обстановку и подружилась с судебным приставом. Она связалась с судебным ведомством и, не признаваясь, что действует от лица миссис Маевской, договорилась о переводчике.

Я поехала в Лондон на суд, потому что не хотела пропустить это захватывающее событие. Мы с Верой встретились в кафе напротив здания в Ислингтоне, где должно было состояться заседание. Хоть мы и разговаривали по телефону, на самом деле это была первая наша встреча после маминых похорон. Мы окинули друг друга взглядом. Я уделила внимание своему внешнему виду — надела «оксфамовский» жакет по погоде, белую блузку и темные брюки. Вера была в стильном мятом жакете и льняной юбке земляного цвета. Мы осторожно подались вперед и, коснувшись друг дружки щеками, поцеловали воздух.

— Рада тебя видеть, Надя.

— Я тоже, Вера.

Мы обе вели себя сторожко.

Придя заранее, мы заняли свои места в глубине зала суда — мрачного, обшитого дубовыми панелями помещения. Косые солнечные лучи проникали сквозь окна, расположенные выше человеческого роста. За несколько минут до начала слушания вошли Валентина и Станислав. Валентина превзошла себя — никакого костюма из темно-синего полиэстера на розовой подкладке. Она была в белом платье и жакете в неровную черную и белую клетку с низким вырезом спереди, открывавшим ложбинку, причем удачный покрой жакета скрадывал полноту. Ее белокурую шевелюру увенчивала маленькая белая шляпка с аппликацией из черных шелковых цветов. Губная помада и лак для ногтей — кроваво-красного цвета. Станислав был в форме и галстуке своей шикарной школы, на голове — аккуратная стрижка.

Едва войдя в зал, Валентина заметила нас и негромко вскрикнула. Сопровождавший ее молодой блондин, которого мы приняли за ее адвоката, проследил за ее взглядом, и, заняв свои места, они тихо посовещались. На парне был такой красивый костюм и такой яркий галстук, что мы сразу поняли: он не из Питерборо.

Принарядились все, за исключением трех членов суда, которые вошли несколько минут спустя — в немодных мешковатых брюках и нестильных мятых пиджаках. Они представились, а Валентинин адвокат тотчас же вскочил и попросил переводчика для своей клиентки. Члены суда посовещались, проконсультировались со стенографисткой, и затем через боковую дверь вошла полная женщина с завивкой, которая села напротив Валентины и Станислава и представилась им. Я услышала, как те разочарованно вздохнули. Тогда молодой барристер снова встал, показал на меня и Веру, сидевших в глубине зала, и заявил протест относительно нашего присутствия. Протест отклонили.

Наконец, он поднялся опять и произнес длинную убедительную речь о том, что Валентина с отцом женились по любви, влюбились друг в друга с первого взгляда на приеме в Украинском клубе Питерборо, отец умолял ее выйти за него, засыпал ее письмами и стихами — молодой человек помахал в воздухе целой грудой ксерокопий — и они были счастливы, пока не начали вмешиваться две дочери — он показал на нас с Верой.

Он говорил уже, наверное, минут десять, как вдруг возникло замешательство: в зал вбежал судебный пристав с несколькими листами бумаги, которые положил перед председателем. Тот бегло их просмотрел и затем передал двум другим членам суда.

— И он явился бы лично, дабы подтвердить свою любовь к моей клиентке, если бы ему не помешали сегодня сюда приехать легочная инфекция вкупе с преклонным возрастом и общей дряхлостью. — Молодого человека охватило воодушевление. Председатель вежливо дождался, пока он закончит, и потом протянул ему документы, принесенные судебным приставом.

— Ваша речь показалась бы мне убедительной, мистер Эриксон, — сказал председатель, — если бы мы только что не получили факс из Питерборо от поверенного мужа миссис Маевской, где приводятся подробности заявления о разводе, поданного им от лица вашей клиентки.

Валентина вскочила и повернулась в нашу с Верой сторону:

— Етоусе проделки отой пакостной видьмы-сестры! — заорала она, рассекая воздух алыми ногтями. — Пожалуста, послухайте, мистер сэр, — она молитвенно сложила руки и обратилась к председателю. — Я кохаю мужа.

Переводчица, недовольная тем, что ее отстранили от участия в драме, бесцеремонно вмешалась в разговор:

— Она говорит, что сестры — злобные ведьмы. Хочет сказать, что любит своего мужа.

Мы с Верой молчали, напустив на себя важный вид.

— Мистер Эриксон? — спросил председатель. Молодой человек побагровел до самых корней своих светлых волос:

— Я хотел бы попросить о десятиминутном перерыве, чтобы посовещаться со своей клиенткой.

— Ваша просьба удовлетворена.

Пока они выходили из зала суда, я расслышала, как он прошипел на ухо Валентине что-то типа:

— …Вы меня выставили полным идиотом… Десять минут спустя мистер Эриксон вернулся один.

— Моя клиентка отзывает свою апелляцию, — сказал он.

— Видела, как он нам подмигнул? — спросила Вера.

— Кто?

— Председатель. Он подмигнул.

— А я и не заметила. Что, правда подмигнул?

— Он такой сексуальный.

— Сексуальный?

— Натуральный англичанин, весь такой мятый. Обожаю английских мужиков.

— Кроме Дика.

— Когда мы познакомились, Дик был англичанином и вдобавок мятым. Тогда он мне нравился. Пока не встретился с Персефоной.

Мы сидели поджав ноги на широком диване в Вериной квартире в Путай. Перед нами на низеньком столике стояли два бокала и бутылка охлажденного белого вина, уже почти пустая. В глубине комнаты негромко играл Дейв Брубек[12]. После нашего сплочения в зале суда мне казалось вполне естественным, что я очутилась здесь. Это была крутая квартира с белыми стенами, неяркими пушистыми коврами и очень небольшим количеством очень дорогой мебели. Я никогда здесь раньше не бывала.

— Нравится мне твоя квартира, Вера. Намного лучше той, где вы жили с Диком.

— Ты что, ни разу здесь не была? Ну разумеется. Может, еще как-нибудь приедешь.

— Да, надеюсь. Или, может, ты приедешь к нам на выходные в Кембридж.

— Может быть.

Когда Вера жила с Диком, я заходила к ним пару раз: там была куча полированной деревянной мебели, а на стенах — обои с замысловатым узором, которые показались мне претенциозными и унылыми.

— Как ты думаешь, Вера, что это означает — она отозвала свою апелляцию? Она полностью сдалась? Или ты считаешь, что она попросит назначить другую дату?

— Наверное, просто сольется с криминальной средой, где ей и место. Ведь если даже ее найдут, то сразу же депортируют.

Вера закурила и сбросила туфли.

— Или это может означать, что она вернется и начнет обрабатывать папу. Уговаривать его забрать заявление. Уверена: если она подойдет к делу с умом, он согласится.

— С этого кретина станется. — Вера смотрела на длинную трубочку пепла, рдевшую на конце сигареты. — Но мне кажется, она заляжет на дно. Спрячется в каком-нибудь укромном местечке. Будет обманным путем требовать пособия и промышлять проституцией. — Пепел бесшумно упал в стеклянную пепельницу. Вера вздохнула. — И в скором времени найдет новую жертву.

— Но папа же может развестись с нею в ее отсутствие.

— Будем надеяться. Вопрос в том, сколько ему придется заплатить, чтобы от нее избавиться.

Пока мы говорили, я блуждала взглядом по комнате. На каминной доске стояла ваза с бледно-розовыми пионами, а рядом — несколько фотографий, в основном — Веры, Дика и детей: одни цветные, другие черно-белые. Но один снимок был сепией и заключен в серебряную рамку. Я уставилась на него в изумлении. Не может быть. Да нет же, это фотография мамы в шляпке. Наверное, Вера взяла ее из ящика в гостиной. Но когда? И почему ничего сказала? От злости у меня к щекам прилила кровь.

— Вера, мамина фотография…

— Ах, да. Правда, красивая? Такая прелестная шляпка.

— Но она же не твоя.

— Не моя? Шляпка?

— Фотография, Вера. Она не твоя.

Я вскочила, опрокинув бокал с вином. На столике образовалась лужица «совиньона-блан», стекавшая на ковер.

— Что случилось, Надя? Господи, это всего лишь фотография.

— Мне пора. А не то опоздаю на последнюю электричку.

— Но разве ты не можешь переночевать у меня? Я постелила в маленькой комнате.

— Извини, не могу.

Какое это имеет значение? Всего лишь фотография. Но именно эта фотография! Стоит ли она того, чтобы терять вновь обретенную сестру? Эти мысли проносились у меня в голове, пока я ехала домой на последней электричке, наблюдая, как мое отражение в окне скользило поверх темнеющих лесов и полей. Лицо в окне казалось бледным в сумеречном свете и имело те же очертания, что и лицо на сепии. Оно даже улыбалось такой же улыбкой.

На следующий день я позвонила Вере: — Извини, что вчера сбежала. Совсем забыла, что у меня утром встреча.

21

ЛЕДИ ИСЧЕЗАЕТ[13]

Через несколько дней после проигранного суда Эрик Пайк заехал к отцу на большом синем «вольво» с вместительным багажником. Они сидели с отцом в задней комнате, дружелюбно беседуя об авиации, пока Валентина и Станислав бегали вверх-вниз по лестнице, складывая свои пожитки в черные мешки для мусора, и грузили их в багажник. Мы с Майком появились как раз в тот момент, когда они уже собирались уезжать. Эрик Пайк пожал отцу руку и сел за руль, а Станислав с Валентиной втиснулись вдвоем на пассажирское сиденье. Отец стоял на пороге. Валентина опустила стекло, высунула голову и прокричала:

— Ты думаеш, шо ты дуже умный, мистер Инженер, но подожди. Запомни, шо я всегда получаю то, шо хочу. — И плюнула: — Тьпху!

Машина уже тронулась. Вязкая харкотина упала на дверцу, секунду провисела, а потом медленно стекла на землю. После этого они уехали.

— С тобой все в порядке, папа? Все нормально? — Я крепко его обняла. Костлявые плечи под кардиганом.

— Усё у порядку. Да, усё нормально. Молодци. Може, когда-нибудь я подзвоню Валентине и помирюсь из нею.

Тогда я впервые услышала в голосе отца новую нотку: я поняла, как он одинок.

Я позвонила Вере. Нам нужно было составить план, как поддержать отца теперь, когда он остался один. Старшая Сеструха была обеими руками за то, чтобы освидетельствовать его и упечь в дом престарелых.

— Мы должны смотреть правде в глаза, Надежда, как бы она ни была горька. Отец — сумасшедший. Рано или поздно у него появится новая безумная идея. Лучше поместить его туда, где он больше не сможет доставлять неприятности.

— Я не считаю его сумасшедшим, Вера. Он, конечно, со странностями, однако не сможет находиться в приюте.

Я не представляла себе, как отец со своими яблоками, разговорами о тракторах и странными привычками сможет приспособиться к больничному распорядку. Я считала более подходящим местом «защищенное жилище»[14], где у него будет больше свободы, и Вера согласилась, многозначительно добавив, что этим нужно заняться в первую очередь. Она решила, что одержала победу. Я не возражала.

После отъезда Валентины и Станислава я вынесла из их комнат столько мусора, что понадобилось четырнадцать черных пластиковых мешков. Выбросила использованную вату, мятые упаковки, флакончики и баночки из-под косметики, дырявые колготки, газеты и журналы, каталоги «товары — почтой», буклеты и листовки, сношенную обувь и одежду. Выбросила недоеденный бутерброд с ветчиной, несколько яблочных огрызков и протухший пирожок со свининой, который нашла в том самом месте, где когда-то обнаружила презерватив. В комнате Станислава меня ждал небольшой сюрприз — целый пакет с порнографическими журналами под кроватью. Ай-яй-яй.

Потом перешла в ванную и проволочным крючком от вешалки выковыряла слипшийся комок спутанных светлых и темных лобковых волос, которыми был забит сток для воды. И как один человек способен производить столько грязи? Пока я занималась уборкой, меня вдруг осенило, что, наверное, за Валентиной всю жизнь убирал кто-то другой.

Я взялась за кухню и кладовку: принялась чистить плиту и стены, покрытые таким толстым слоем жира, что я соскребала его ножом. Избавлялась от объедков и отдраивала липкие пятна на полу, полках и крышках столов, где была пролита, но так и не вытерта та или иная неопознанная жидкость. Кастрюли, консервы, банки и пакеты они открывали, начинали и оставляли, а содержимое медленно разлагалось. Банка с вареньем, оставленная открытой в кладовке, треснула, варенье стало твердым как камень, а сама банка так прочно прилипла к полке, что когда я попыталась ее сдвинуть, она раскололась у меня в руках. Осколки стекла посыпались на пол, покрытый обрывками газет, пустыми упаковками из-под полуфабрикатов, рассыпанным сахаром, раздавленными макаронами, крошками печенья и сухим горохом.

Под раковиной я обнаружила тайник с рыбными консервами — всего насчитала сорок шесть банок.

— Что это? — спросила отца. Он пожал плечами:

— Купи одну — втора безплатно. Ей наравиться.

Что прикажете делать с сорока шестью банками скумбрии? Не могла же я их выбросить. А как бы поступила мама? Я взяла их и раздала всем нашим деревенским знакомым, а остальное отдала викарию — для неимущих. После этого в течение нескольких лет, на праздник сбора урожая, перед алтарем внезапно вырастали груды банок скумбрии.

Во флигеле, в картонном ящике, лежало несколько пачек печенья. Все были открыты, и повсюду валялись крошки и клочки обертки. В другом углу — четыре заплесневевшие буханки нарезанного ломтями белого хлеба. Все пакеты тоже разорваны, а их содержимое рассыпано. Зачем такое делать? Потом я заметила, как в углу юркнуло что-то большое и бурое.

Божемилостивый! Срочно позвонить в муниципалитет!

В гостиной, кухне и кладовке были расставлены блюдца с едой и молоком для Леди Ди: видимо, угощенье не пришлось ему по вкусу и теперь разлагалось на августовской жаре. Одно блюдце заросло какими-то бурыми грибками. В другом извивались белые опарыши. Молоко прокисло и превратилось в зеленую творожистую слизь. Я засыпала все хлоркой.

Я не из тех женщин, на которых уборка оказывает терапевтическое воздействие, но на сей раз ощутила символическое очищение — полную ликвидацию чужестранного захватчика, который попытался колонизировать нашу семью. Мне было приятно.

Я не собиралась рассказывать Вере, что отец надеялся помириться с Валентиной, поскольку знала, что, поссорившись со Старшей Сеструхой, он наверняка бросится в Валентинины объятия. Но я проговорилась случайно.

— Какой придурок! — Я услышала, как Вера переводит дыхание, подбирая слова. — Вы, социальные работники, конечно, хорошо знакомы с этим синдромом, когда женщина цепляется за своего обидчика.

— Я не социальный работник, Вера.

— Ну да, конечно, ты социолог. Забыла. Но если бы ты была социальным работником, то именно это бы и сказала.

— Возможно.

— Вот почему так важно спрятать его от греха подальше — для его же блага. Иначе он просто станет жертвой первой попавшейся мерзавки. По-моему, ты обещала подыскать какое-нибудь защищенное жилище, Надя? Право же, пора тебе взять на себя хоть какую-то ответственность, ведь за мамой я ухаживала сама.

Но отец решил сполна воспользоваться своей вновь обретенной свободой. Когда я завела разговор о защищенном жилище, он сказал, что никуда не поедет. Он слишком занят — ему некогда и думать о переезде. Наведет в доме порядок и, возможно, даже сдаст бывшую Валентинину комнату на верхнем этаже порядочной немолодой леди. А еще ему нужно дописать книгу.

— Я тебе дорозсказав про полутрактор?

Он достал большую тетрадь с узкими строчками, которую теперь почти полностью занимал его шедевр, и прочитал:

Полутрактор был изобретен французским инженером по имени Адольф Кегрес, который служил в России техническим директором при царском гараже, но после Революции 1917 года вернулся во Францию, где и продолжил совершенствовать свои проекты. Полутрактор основан на простом принципе: обычные колеса с шинами впереди и гусеничные ленты сзади. Полугусеничные тракторы, кавалерийские и бронированные машины были особенно популярны в польской армии, поскольку идеально подходили для передвижения по разбитым дорогам этой страны. Считается, что благодаря судьбоносному союзу Адольфа Кегреса и Андре Ситроена возникло такое явление, как автомобили повышенной проходимости. В те времена казалось, что они предвещают революцию в земледелии и тяжелом транспорте, но, к сожалению, они стали бичом современности.

После моей генеральной уборки только пара вещей напоминала отцу о Валентине, но от них нелегко было избавиться: Леди Ди (со своей подружкой и ее четырьмя котятами) и «ролик» на газоне.

Мы все согласились, что Леди Ди с его семейством необходимо оставить — будет отцу компания, однако нужно следить за их питанием и туалетом. Я предложила поднос с бумагой, но Старшая Сеструха этому воспротивилась:

— Это совершенно непрактично. Кто его будет высыпать? Остается один выход — их нужно отучить гадить в доме.

— Но как?

— Берешь за шкирку и тычешь носом. Это единственный способ.

— Вера, я не могу. Да и папа наверняка не сможет.

— Не будь такой размазней, Надя. Сможешь. Мама проделывала это со всеми нашими котами. Поэтому они были такими чистенькими и послушными.

— Но как мы узнаем, кто из них гадит?

— Как только кто-нибудь нагадит, потычь носом всех.

— Всех шестерых? — (Это напоминало Россию 30-х.)

— Всех шестерых.

Так я и сделала.

С питанием тоже разобрались. Нужно было кормить их на заднем крыльце — два раза в день, а все, что не съедят, на следующий день выбрасывать.

— Ты запомнил, папа?

— Да-да. Одын день. Оставлять токо на одын день.

— Если проголодаются, можешь дать им еще сухого кошачьего корма. Он не вонючий.

— Системный подход. Передови технологии питания. Це добре.

Приехали работники муниципалитета и рассыпали крысиного яда — вскоре во флигеле мы обнаружили четыре бурые пушистые тушки, лежавшие брюшками вверх. Майк закопал их в саду. Котам и кошкам запретили спать в доме и «роллс-ройсе» и поставили для них во флигеле ящик, положив на дно старый Валентинин джемпер. Леди Ди возмущался новыми порядками и пару раз даже чуть не поцарапал меня, когда я тыкала его носом, но вскоре начал слушаться.

Подружка Леди Ди превратилась в настоящую звезду — Дружелюбную, ласковую и опрятную. Отец решил назвать ее Валюсей в честь Валентины, и она мурлыкала, свернувшись у него на коленях, когда он дремал после обеда. Наверняка отец представлял на ее месте настоящую Валентину. На деревенском почтамте мы повесили объявление: «Отдадим очаровательных котят в хорошие руки». Неожиданным дивидендом стало то, что некоторые пожилые дамы, дружившие с мамой, заходили полюбоваться котятами и оставались поболтать с отцом. Потом они время от времени продолжали к нему заглядывать — вероятно, их притягивала скандальная аура, окружавшая дом. Отец жаловался Вере, что с ними скучно разговаривать, но вел себя вежливо, а женщины как-никак за ним присматривали. Викарий зашел поблагодарить за банки скумбрии, которые он пожертвовал семье беженцев из Восточной Европы. Мало-помалу отец снова вливался в местное сообщество.

На автомобильном же фронте дела обстояли похуже. Дерьмовая Машина загадочным образом исчезла однажды ночью, но «ролик» так и стоял на газоне перед домом. Хотя отец заплатил за машину 500 фунтов, ключи и документы остались у Валентины, а без них автомобиль нельзя было ни продать, ни даже отбуксировать. Я снова позвонила Эрику Пайку:

— Могу ли я поговорить с Валентиной?

— А кто ее спрашивает? — поинтересовался прогоркло-маслянистый голос.

— Я — дочь мистера Маевского. Мы с вами уже беседовали. — (Нужно было назваться фальшивым именем и придумать какую-нибудь легенду.)

— Я прошу вас больше не звонить мне, миссис э… мисс э… Почему вы решили, что Валентина находится здесь?

— Вы же умчались с нею навстречу мечте. Вместе со всем ее имуществом. Помните?

— Я просто оказал ей услугу. Она здесь не живет.

— Куда же в таком случае вы ее отвезли?

Молчание.

— Скажите, пожалуйста, как мне с ней связаться? Она забыла некоторые вещи, которые, как мне кажется, могут ей понадобиться. К тому же на ее имя приходит почта.

Минутная пауза, после которой он сказал:

— Я передам, чтобы она с вами связалась.

Несколько дней спустя отец получил письмо от Валентининого адвоката, где говорилось, что всю корреспонденцию следует пересылать в его офис, а контакты осуществлять только через него.

Я могла понять одиночество, которое, наверное, томило отца, поскольку — странное дело — разделяла его чувства. Валентина заняла такое огромное место в моей жизни, что после ее исчезновения осталась зияющая пустота, в которой, подобно испуганным птицам, кружились вопросы. Куда она пропала? Где работает? Что собирается делать дальше? С кем дружит? С каким мужчиной или мужчинами спит? Просто снимает кого попало или же у нее есть близкий человек — милый, невинный английский паренек: она возбуждает его своей экзотичностью, но он слишком застенчив и к ней не пристает? А Станислав — где он устроил свой новый тайник для порнографии?

Вопросы не давали мне покоя. В моем воображении одна картина сменялась другой: Валентина и Станислав совсем опустились и бедствуют в грязной съемной квартире с дешевой мебелью где-то в Питерборо; или же ютятся со всеми своими мешками для мусора на чердаке захудалого пансиона; или, возможно, живут в шикарном любовном гнездышке, оплаченном ее хахалем; бывшие мамины сковороды и кастрюли дымятся, заполняя всю кухню паром от полуфабрикатов, а когда они едят, рядом на столе громоздится маленький портативный ксерокс. Они выходят из дому после ужина? И с кем? А если остаются дома, кто стучит к ним в дверь посреди ночи?

Я неоднократно проезжала мимо дома Задчуков, чтобы посмотреть, не стоит ли рядом с ним Дерьмовая Машина. Ее там не было. Я спрашивала соседей, не видели они Станислава или Валентину. Не видели. Служащий на почте и продавщица в магазине на углу — тоже. Даже молочник, который совершал ежедневные обходы.

Поиски Валентины стали моей навязчивой идеей. Всякий раз, когда я проезжала через деревню или Питерборо, мне казалось, что в конце каждого переулка мелькает Дерьмовая Машина. Я резко тормозила или же делала отчаянный разворот, а другие водители раздраженно мне сигналили. Я говорила себе, что должна разузнать о ее планах — собирается ли она оспаривать решение суда, сколько денег попросит за развод и не депортируют ли ее вначале. Я убеждала себя, что должна это узнать из-за «ролика» и почты, приходившей на ее имя, — в основном буклетов и листовок, где предлагались жульнические способы быстрого обогащения или сомнительные косметические препараты. А на самом деле меня обуяло жгучее любопытство. Мне хотелось побольше узнать о ее жизни. Выяснить, кто она такая. Вот что мне хотелось узнать.

Однажды в субботу я в припадке любопытства решила пошпионить за домом Эрика Пайка. Адрес нашла через телефонный справочник и указатель «От А до Я». Это было современное бунгало в неогеоргианском стиле, построенное за наклонным газоном в глухом переулке из похожих бунгало: белые колонны у входной двери, львиные головы на воротных столбах, освинцованные окна, викторианский газовый фонарь на подъездной дорожке (переделанный в электрический), множество висячих корзин с выпадающими розовато-лиловыми петуниями и большой пруд с фонтаном и карпом кои. Во дворе стояли две машины — большая синяя «вольво» с вместительным багажником и маленькая белая «альфа-ромео». Валентининого «ровера» не было и близко. Я припарковалась немного в сторонке, включила радио и принялась ждать.

Час-полтора ничего не происходило. Потом из дома вышла женщина. Привлекательная женщина лет за сорок, с макияжем и на высоких каблуках — я заметила на лодыжке маленькую золотую цепочку. Она подошла к моей машине и жестом попросила опустить окно:

— Вы частный детектив?

— Нет, я просто… — Воображение меня подвело. — Просто жду подругу.

— Если вы детектив, то можете проваливать к чертовой матери. Я не видела его уже три недели. Между нами все кончено.

Она развернулась и зашагала обратно к дому, увязая каблуками в хрустящем гравии.

Несколько минут спустя в дверях появился мужчина и стал пристально смотреть в мою сторону. Высокий и плотный, с густыми черными усами. Когда он направился ко мне по дорожке, я быстро включила зажигание и умчалась.

На обратном пути у меня появилась еще одна идея. Я свернула на Холл-стрит — к дому Боба Тернера, куда мы когда-то отвозили толстый коричневый конверт. Но дом оказался совершенно пуст, и на воротах висела табличка: «Продается». Я заглянула в окно: гардины еще не сняли, но никакой мебели внутри уже нет. Меня заметила соседка и высунула из-за двери голову, ощетиненную бигуди:

— Съехали.

— Станислав и Валентина?

— Эти-та давным-давно. Я-та думала, вам нужны Линакеры. Уехали на прошлой неделе. В Австралию. Вот повезло засранцам.

— Вы были знакомы с Валентиной и Станиславом?

— Маленько. Они так шумели — носились оба по дому посреди ночи. Даже и не знаю, зачем ему все это нужна была.

— Не знаете, где она сейчас живет?

— Последний раз слыхала, чта она вышла замуж за какого-та старого извращенца.

— Извращенца? Вы уверены?

— Нуда, за грязного старикана. Мистер Тернер так его и называл — «Валентинин грязный старикан». Они говорили, у него денег куры не клюют.

— Так и говорили?

Слезящиеся глаза под бигуди моргнули, но продолжали на меня пялиться. Я встретилась с ней взглядом.

— Она вышла за моего отца. Глаза снова моргнули и опустились.

— А вы в Украинский клуб-та не пробовали? Она туда время от времени наведывалась.

— Спасибо. Хорошая мысль.

В пожилой даме, сидевшей на регистрации в Украинском клубе, я узнала мамину подругу — Марию Корноухову, которой не видела с самых похорон. Мы крепко обняли друг друга. Она не встречала Валентину уже несколько недель. Ей хотелось знать, зачем я ее ишу и почему она не живет с отцом.

— Кукла розмалевана. Знаете, она никогда мине не нравилась, — сказала она по-украински.

— Мне тоже. Но я думала, она позаботится об отце.

— Ха! Хиба шо про его деньги! Бедна ваша мама — кажду копейку берегла. А ця все растратила на крема та прозрачни платья.

— И машины. Представляете, у нее было аж три машины.

— Три машины! Чокнуться можно! А пишочком? Хотя на своих шпильках она далеко не уйде.

— А теперь вот исчезла. Не знаем, где ее искать. Она понизила голос до шепота и сказала мне на самое ухо:

— А вы у гостиницу «Империал» не пробували?

Гостиница «Империал» оказалась на самом деле не гостиницей, а пивной, да и вовсе не имперской, однако темно-бордовая дерматиновая обивка и панели из красного дерева свидетельствовали о некоторых претензиях. Я до сих пор боялась заходить одна в паб, но, купив в баре полстакана имбирного пива, уселась в углу, откуда могла обозревать все помещение. Посетителями были в основном молодые люди, причем очень шумные: мужчины хлестали бутылочное светлое пиво, а женщины догонялись водкой или белым вином, перебрасываясь через весь зал непрестанными шутками, от которых можно оглохнуть. Видимо, они были завсегдатаями, поскольку обращались к бармену по имени и подтрунивали над его бритым черепом. Как Валентина со Станиславом могли находиться в таком месте? В дальнем конце бара я заметила молодого человека, убиравшего со столов пустые бокалы. С длинными вьющимися волосами и в ужасном багровом джемпере из полиэстера.

Дойдя до моего стола, он взглянул на меня, и наши глаза встретились. Я широко, дружелюбно улыбнулась:

— Здравствуй, Станислав! Как я рада тебя видеть! Не знала, что ты здесь работаешь. Где мама? Она тоже здесь работает?

Станислав не ответил. Забрал мой недопитый бокал и исчез в комнате за барной стойкой. Он так оттуда и не вышел. Через некоторое время появился бармен и попросил меня уйти.

— С какой стати? Я никому не мешаю. Сижу себе тихонько и пью.

— Кажись, вы уже допили.

— Я возьму еще.

— Слышь, пошла вон, а?

— По-моему, пивные предназначены для того, чтобы пить. — Я попыталась защитить свое буржуазное достоинство.

— Я сказал, вон отсюда.

Он так низко наклонился ко мне, что я услышала пивной перегар. Его бритый череп внезапно перестал казаться мне таким уж смешным.

— Хорошо, тогда я вычеркиваю вашу гостиницу из своего рекомендательного списка.

Когда я вновь очутилась на улице, уже смеркалось, но было еще тепло из-за вечернего солнца. Дождя мы не видели уже недели две, и во дворе за пивной воняло пивом и мочой. Когда я полезла в карман за ключами от машины, с удивлением обнаружила, что у меня дрожат руки, но решила не сдаваться. Подкралась к черному входу и заглянула в открытое окно судомойни. Ни Станислава, ни Валентины. Изнутри послышался возглас какого-то буйного завсегдатая:

— Слышь, Лысый Эд, че там за фигня?

И ответ Лысого Эда:

— Какая-то старая калоша угрожала официанту.

Я присела на пустую бочку — ноги устали. В голове пронеслись все встречи этого дня: кругом столько агрессии. И зачем мне все это нужно? Я залезла в машину и, не заезжая к отцу, помчалась прямиком домой в Кембридж — к Майку.

Вера моментально все объяснила:

— Они работают нелегально. Поэтому он и не хотел отвечать на твои вопросы. Ну и конечно, Станислав тоже, вероятно, не имеет права работать в пабе по несовершеннолетию.

(Ах, Старшая Сеструха, какое же у тебя инстинктивное чутье на все подозрительное, грязное, нечестное!)

— А женщина в доме Эрика Пайка?

— Видимо, его жена завела роман, пока он сам крутил шашни с Валентиной.

— Откуда ты все это знаешь, Вера?

— Как ты сама этого не знаешь, Надя?

22

ПРИМЕРНЫЕ ГРАЖДАНЕ

С тех пор как родители в 1946 году приехали в Англию, они всегда были примерными гражданами. Никогда не нарушали закон — ни единого раза. Они были слишком запуганы. Мучительно заполняли двусмысленно сформулированные анкеты: что, если ответят неправильно? Боялись требовать пособие: что, если будет инспекция? Из страха даже не подавали заявление на получение паспорта: что, если им не разрешат вернуться обратно? Ведь стоит нарваться на стукача — и тебя отправят на поезде в места не столь отдаленные.

И теперь представьте себе панический ужас отца, когда он получил повестку в суд за неуплату автомобильного акцизного сбора.

Дерьмовая Машина была обнаружена в одной из боковых улочек без акцизного диска. Отец же был зарегистрирован как владелец автомобиля.

— Понимаешь, через ету Валентину я первый раз у жизни став прыступником.

— Ничего страшного, папа. Уверена, это недоразумение.

— Не-не-не. Ты ничого не знаешь. Люди даже вмирали по недорозумению.

— Только не в Питерборо.

Я позвонила в автоинспекцию и обрисовала ситуацию. Рассказала человеку на другом конце провода, что отец никогда не ездил на этой машине — просто физически уже не в состоянии водить. Меня соединили с другим дальним бюрократом, но голос — постарше, женский, с йоркширскими гласными — оказался мягким и сочувственным. Внезапно я ни с того ни с сего расплакалась и неожиданно для себя выложила всю историю: увеличение груди, желтые резиновые перчатки и купленные за сало водительские права.

— Подумать только! Вот те раз! — заворковал мягкий голосок. — Какой бедняжка! Скажите, чтобы он не волновался. Я просто пришлю ему небольшой бланк. А он должен будет лишь уточнить ее имя и адрес.

— В том-то все и дело. Он не знает ее адреса. Мы вынуждены общаться через адвоката.

— Хорошо, тогда укажите адрес адвоката. Этого будет достаточно.

Я заполнила бланк за отца, а он расписался.

Несколько дней спустя он позвонил опять. Утром Дерьмовая Машина снова очутилась во дворе. Одной парой колес стояла в траве, рядом с гниющим «роликом». Задняя шина спущена, подфарник с водительской стороны разбит, а водительская дверца согнулась и привязана к дверной опоре веревкой, так что водителю приходилось садиться с пассажирской стороны, перелезая через рычаг коробки передач. Акцизный диск отсутствовал. В то же время исчезла из гаража «лада».

— Шось тут не так, — сказал отец.

Теперь во дворе стояли две машины, причем таким образом, что отец мог добраться до парадной двери, только прижимаясь к изгороди из колючей пираканты. Шипы цеплялись за пальто и порой царапали руки и лицо.

— Это возмутительно, — сказала я отцу. — Она обязана забрать свои машины.

Я позвонила мисс Картер, а та написала Валентини-ному адвокату. Никаких сдвигов. Тогда я позвонила торговцу подержанными автомобилями и предложила их по выгодной цене. Он очень заинтересовался «роликом», но сразу пошел на попятный, узнав, что на машину нет документов. Я даже не успела сказать, что от нее не было и ключей.

— А вы не могли бы просто отбуксировать их и разобрать на запчасти или пустить на металлолом?

— Даже для того, чтобы пустить машину на слом, нужны регистрационные документы.

Валентинин адвокат перестал отвечать на письма. Как нам убедить Валентину убрать машины, если мы даже не знаем, где она живет? Вера порекомендовала Джастина — того мужчину со щетиной на лице, что вручал Валентине заявление о разводе. Я никогда раньше не нанимала частного детектива. Это показалось мне экстравагантной затеей — так обычно поступают персонажи телевизионных триллеров.

— Дорогуша, он тебе очень понравится, — сказала Вера.

— А она его не узнает? Вдруг заметит рядом с домой черный «БМВ»?

— Он наверняка замаскируется. Скорее всего, приедет на старом «форде-эскорте», которым пользуется в подобных случаях.

Я связалась с Джастином через мисс Картер и оставила на его автоответчике длинное бессвязное сообщение — я и сама не понимала, о чем хочу сказать. Он перезвонил через несколько минут. Голос низкий и самоуверенный, со следами кембриджширского акцента, который он пытался сгладить. Он уверен, что может мне помочь. У него есть связи в полиции и муниципалитете. Записал все подробные сведения, которые я могла ему предоставить: ее имя и фамилию в различных написаниях, дату рождения (если она, конечно, и ее не подтасовала), номер национального страхового полиса (я нашла его в одном из документов из багажника), имя и возраст Станислава и все, что мне известно о Бобе Тернере и Эрике Пайке. Но в первую очередь ему хотелось обсудить гонорар. Как я желаю платить: по конечному результату или по дням? Я выбрала оплату по конечному результату. Нужно было узнать ее адрес и место работы, а также представить в суде доказательства наличия любовника. Когда я положила трубку, меня охватили радость и волнение. Если Джастину удастся раздобыть эту информацию, она обойдется мне довольно дешево.

Пока я пыталась избавиться от «роллс-ройса», отец воспевал машины иного рода.

Послевоенное время было ознаменовано необычайными успехами и расцветом тракторов — мечи вновь перековали на орала, и голодный мир начал задумываться над тем, как себя прокормить. Ведь, как мы теперь знаем, единственная надежда человечества — успешное земледелие, и трактора должны были сыграть в нем решающую роль.

Американцы вступили в войну лишь после того, как промышленность и население Европы уже подверглись суровым испытаниям и были почти уничтожены. Американские трактора, раньше значительно отстававшие от своих европейских аналогов в техническом отношении, теперь заняли центральное место. И первым среди них стал «Джон Дир».

Сам Джон Дир был кузнецом из Вермонта — высоким и сложенным как буйвол. В 1837 году он своими руками изготовил стальной плуг, превосходно взрыхлявший девственную почву американских прерий. Так что можно сказать, американский Запад был завоеван не глупыми ковбоями, которых прославляло послевоенное кино, а трактором Дира.

Дир был скорее гениальным бизнесменом, нежели гениальным инженером: заключая сделки и предоставляя покупателям кредиты, скромная мастерская превратилась после его смерти в 1886 году в одну из крупнейших компаний Америки.

Знаменитая двухцилиндровая модель Джона Дира с дизельным двигателем объемом 376 кубических дюймов была экономична в эксплуатации и проста в обращении. Но именно мощная «модель джи» вплоть до 1953 года экспортировалась по всему миру и способствовала американскому экономическому господству, которым был отмечен послевоенный период.

Однажды в конце сентября отец сделал перерыв в своей эпохальной работе и вздремнул в кресле, стоявшем в гостиной: вдруг сквозь сон он услышал непривычный звук. То было негромкое, монотонное механическое жужжание — довольно приятное, напоминало тарахтенье старого «фрэнсиса-барнета», который отец заводил росистыми утрами. Папа завис между сном и явью, прислушиваясь к этому шуму, вспоминая «фрэнсис-барнет», петляющие сассекские тропинки, ветер в волосах, благоухающие цветущие изгороди — запах свободы. Он слушал внимательно, с наслаждением, но потом вдруг уловил другой звук, очень тихий и почти неслышный, — слабый шепот нескольких голосов.

Теперь он уже полностью проснулся. В комнате находился кто-то посторонний. Сохраняя абсолютную неподвижность, отец открыл один глаз. У окна копошились две фигуры. Как только они попали в поле зрения, он их тотчас узнал: Валентина и миссис Задчук. Отец поспешно закрыл глаз. Он слышал их шаги, шепот и еще один звук: шелест бумаги. Открыл другой глаз. Валентина рылась в ящике стола, где он хранил письма и документы. Время от времени доставала какой-нибудь лист и передавала миссис Задчук. Наконец, он узнал второй звук — механическое жужжание. Это был не «фрэнсис-барнет», а маленький портативный ксерокс.

Отец напрягся. Он ничего не мог с собой поделать. Открыл оба глаза и встретился взглядом с Валентиниными глазами цвета патоки, подведенными, как у Клеопатры.

— Ха! — воскликнула она. — Здохляка ожила, Маргаритка.

Миссис Задчук заворчала и доложила в ксерокс бумаги. Он снова зажужжал.

Валентина наклонилась к самому папину лицу:

— Считаешь себя дуже вумным. Ну так скоро ты здох-нешь, мистер Вумный Инженер.

Отец вскрикнул и, по его словам, произвел «розгрузку у хвостовой части».

— Ты й так вже похожий на здохляку — скоро ею й станеш. Собача падаль. Шкелет ходячий.

Она склонилась над ним, прижав руками к креслу с обеих сторон головы, а миссис Задчук продолжала тем временем ксерокопировать переписку с мисс Картер. Закончив, она выключила ксерокс из розетки, сложила все бумаги в стопку и убрала их в пакет «Теско».

— Пошли, Валенька. У нас есть усё, шо треба. Кинь ету вонючу здохляку.

Валентина остановилась в дверях и послала ему издевательский воздушный поцелуй:

— Живый мертвяк. З кладовища утик.

23

КЛАДБИЩЕНСКИЙ БЕГЛЕЦ

Возможно, Валентина знала, а возможно, интуитивно догадалась, но отец действительно был кладбищенским беглецом.

Это случилось летом 1941 года, когда германские войска вторглись в Украину, а Красная армия отступала на восток, сжигая за собой мосты и поля. Отец находился со своим полком в Киеве. Он стал солдатом поневоле. Ему сунули в руки штык и сказали, что он должен сражаться за родину, но сражаться ему не хотелось — ни за родину, ни за Советское государство, вообще ни за кого. Ему хотелось сидеть за письменным столом с логарифмической линейкой и листами чистой бумаги, ломая голову над расчетом коэффициента подъемной силы и лобового сопротивления. Но было не до того — люди только успевали колоть и убегать, стрелять и убегать, прятаться в укрытии и убегать, убегать, убегать. Армия бежала на восток — через желтые поля спелой пшеницы близ Полтавы, под ясным голубым небом — чтобы наконец перегруппироваться под Сталинградом. Вот только флаг, под которым она отступала, был не желто-голубым, а желто-алым.

Возможно, поэтому, а может, просто потому, что сыт был по горло, отец с армией не пошел. Он незаметно улизнул из полка и нашел укромное местечко. На старом еврейском кладбище, в тихом, усаженном деревьями квартале города, он спустился во взломанный склеп, поставив за собой на место тяжелые камни, и укрывался там бок о бок с мертвецами. Иногда, впотьмах припав к земле, слышал над головой стенания евреев, лишившихся своих близких. Он просидел там в холоде, сырости и тишине почти целый месяц, питаясь едой, которую захватил с собой, а когда она кончилась — червяками, улитками да лягушками. Во время дождя вода стекала тонкой струйкой, и он пил ее из лужи на земле. Думал о смерти, приучая глаза к темноте.

Правда, в склепе было не совсем темно: в определенное время суток сквозь щель между камнями просачивались солнечные лучи, и, припав глазом к этой щели, он мог видеть внешний мир. Могильные плиты, наполовину заросшие розами, а за ними — вишню, что сгибалась под тяжестью созревающих ягод. Эта вишня стала его наваждением. Целыми днями он наблюдал, как поспевают ягоды, а сам тем временем искал в темном подземелье червяков, которых заворачивал в листья или траву, чтобы их можно было есть.

И вот наступил день, — точнее, вечер, — когда отец больше не мог терпеть. С наступлением сумерек он выполз из своего укрытия, влез на дерево и стал рвать вишни целыми пригоршнями, запихивая их в рот. Ел жадно — сок струился по подбородку. Выплевывал косточки во все стороны, пока вся одежда не покрылась пятнами вишневого сока, похожего на кровь. Казалось, он никогда не наестся досыта. Потом наполнил карманы и фуражку и прокрался обратно в свое подземное логово.

Но кто-то его заметил. И донес. На рассвете пришли солдаты, выволокли его наружу и арестовали как шпиона. Когда они схватили его и грубо затолкали в грузовик, кислые вишни в животе в сочетании со страхом перед арестом привели к тому, что отец самым постыдным образом обделался.

Его отвезли в старую психиатрическую больницу на краю города, где размещался генштаб, и заперли в пустой палате с решетками на окнах — отец должен был сидеть там посреди собственного смрада и ждать допроса. Мой отец не был храбрецом или героем. Он знал, как жестоко обращаются немцы с пленными украинцами. Что бы сделали вы или я на его месте? Отец разбил кулаком окно и осколком стекла перерезал себе горло.

Однако немцы не хотели его так просто оставлять. Нашли врача — пожилого украинского психиатра, который остался в больнице присматривать за своими пациентами. Он не зашил ни единой раны со студенческих лет. Психиатр наложил на папино горло грубые швы ниткой для пуговиц, так что остался неровный рубец, из-за которого отец потом всегда кашлял во время еды. Однако врач спас ему жизнь. И сказал немцам, что гортань серьезно повреждена — пленный никогда больше не сможет говорить, допрашивать его бесполезно, да и в любом случае он не шпион, а сумасшедший — бывший его пациент, который уже и раньше пытался нанести себе увечье. Короче, немцы от него отстали.

Отец оставался в больнице под присмотром старшего психиатра, с которым играл в шахматы и беседовал о философии и науке. Когда кончилось лето, немцы отправились дальше на восток, преследуя Красную армию.

Найдя удобный момент, отец улизнул от них и пробрался через немецкие рубежи обратно на запад, в Дашев — к семье.

Но мамы с Верой там уже не было. За две недели до возвращения отца немцы захватили деревню, посадили всю дееспособную совершеннолетнюю молодежь на поезда и отправили в Германию для работы на военных заводах. Их называли Ostarbeiter — «рабочие с востока». Веру немцы хотели оставить — ей было всего пять лет, — но мама подняла такой хай, что девочку забрали тоже. Отец пробыл в Дашеве довольно долго — восстанавливал силы, а потом хитростью сел на поезд и отправился вслед за ними на Запад.

— Нет-нет, — сказала Вера. — Все было иначе. Он наелся не вишен, а слив. И схватили его не немцы, а НКВД. Немцы пришли потом. И когда он вернулся в Дашев, мы были еще там. Помню, как он приехал — с этим ужасным рубцом на горле. Баба Надя за ним ухаживала. Он не мог есть ничего, кроме супа.

— Но он же сам мне рассказывал…

— Нет, на Запад он поехал первым — сел на поезд в Германию. Когда он назвался инженером, ему сразу дали работу. Потом он послал за мамой и мной.

История о том, как моя семья уехала из Украины, — вернее, две разные истории, мамина и папина.

— Так значит, он был не беженцем, а экономическим иммигрантом?

— Надя, умоляю тебя. Зачем ты сейчас поднимаешь эти вопросы? Нам нужно сосредоточить все свои силы на разводе, а не копаться без конца в прошлом. Нечего об этом говорить. Все равно ничего не узнаешь. Что прошло, то быльем поросло.

Она говорила прерывисто, словно я задела ее за живое. Может, я чем-то ее обидела?

— Прости, Вера. — (Мне действительно было жаль.) Вдруг до меня дошло: «Старшая Сеструха» — всего лишь защитный панцирь. Моя настоящая сестра — другая, и я только начинаю ее узнавать.

— Так вот. — Ее голос стал ровнее. Она взяла себя в руки. — Ты сказала, Валентина отксерокопировала все документы. Причина может быть только одна — она хочет их использовать на бракоразводном процессе. Ты должна сейчас же сообщить Лоре Картер.

— Непременно.

Рассказ о ксерокопировании документов довел мисс Картер до белого каления:

— Некоторые юристы ничем не лучше своих бесчестных клиентов. Если эти документы предъявят в суде, мы заявим протест. Как дела у частного детектива?

Джастин сдержал обещание. Через пару недель он позвонил и сказал, что выследил Валентину: они со Станиславом живут в двух комнатах над гостиницей «Империал». Она работает за стойкой, а Станислав моет кастрюли. (Я и сама об этом догадалась.) Кроме того, Валентина требует пособия по социальному страхованию и жилищного пособия на арендованный стандартный дом на Норуэлл-стрит, который сдает в поднаем стажеру-сурдологу из Ганы, случайно забредшему выпить в «Империал». Есть ли у нее любовник? Джастин был не уверен. Пару раз он замечал рядом с гостиницей темно-синюю «вольво» с вместительным багажником, однако на ночь машина не оставалась. Эрик Пайк — давнишний завсегдатай «Империала». Нет никаких улик, которые можно было бы представить в суде.

Я щедро поблагодарила Джастина и отправила почтой чек.

Я позвонила Вере, но у нее было занято. Пока ждала, решила звякнуть Крис Тайдсуэлл из полицейского участка в Сполдинге. Рассказала ей о снятии апелляции в суде и о том, что Валентина живет сейчас в гостинице «Империал» вместе с сыном, где они оба нелегально работают.

— Гм, — сказала Крис Тайдсуэлл своим бодрым девичьим голоском. — А вы настаяший сыщик. Вам нужна вступить в палицию. Пасмотрим, шта можна сделать.

Вера была в восторге от информации, полученной Джастином:

— Вот видишь, подтверждаются мои слова. Она преступница. Мало того, что обобрала папу, так теперь еще обворовывает и нашу страну. — (Нашу? ) — А этот, из Ганы? Наверное, тоже какой-то беженец.

— Джастин сказал, что он стажер-сурдолог. Проходит практику в больнице.

— Ну и почему он не может быть при этом беженцем?

— Нам известно только, что он снимает у нее дом. Вероятно, она обирает и его.

Нас с Верой разделяло десять лет — десять лет, подаривших мне «Битлз», демонстрации против войны во Вьетнаме, студенческий бунт 1968 года и зарождение феминизма, который научил меня считать всех женщин сестрами — всех, за исключением сестры.

— А он, возможно, сдает комнаты в поднаем другим беженцам. — (Она так просто не сдастся.) — Понимаешь, стоит лишь заглянуть в этот темный преступный мир, и повсюду сталкиваешься с многослойной ложью и обманом. Чтобы докопаться до истины, требуются ум и упорство.

— Вера, он сурдолог-стажер. Работает с глухими.

— Это ничего не значит, Надя.

Еще совсем недавно позиция Старшей Сеструхи вызвала бы у меня праведный гнев, но теперь я рассматривала ее в историческом контексте и с чувством превосходства улыбалась про себя.

— Когда мы сюда приехали, Вера, люди могли бы сказать то же самое о нас — что мы обворовываем страну, обливаясь бесплатным апельсиновым соком и жирея на рыбьем жире от службы здравоохранения. Но они этого не говорили. Все относились к нам доброжелательно.

— Тогда все было по-другому. Мы были другими. — (Прежде всего — белыми, могла бы я добавить, но сдержалась.) — Много работали и нос не задирали. Учили язык и пытались интегрироваться. Никогда не требовали пособий. Никогда не нарушали закон.

— Я нарушила закон. Курила травку. Меня арестовали в Гринэм-Коммон. Папа так расстроился, что собирался уехать на поезде в Россию.

— Как раз об этом я и хочу сказать, Надя. Ты и твои левацкие друзья — вы никогда по-настоящему не ценили того, что могла предложить вам Англия: стабильность, порядок, власть закона. Если бы ты и тебе подобные добились своего, страна стала бы точь-в-точь как Россия — повсюду стояли бы очереди за хлебом, а людям отрубали бы руки.

— Это в Афганистане. И отрубать руки — это и есть закон шариата.

Мы обе повысили голос. По старинке принялисьспорить.

— Какая разница? Ты понимаешь, о чем я, — ответила она, подводя итог.

— Я выросла в Англии и ценю ее терпимость, либерализм и повседневную доброту. — (Я доказывала свою точку зрения, грозя пальцем, как будто сестра могла меня видеть.) — Англичане всегда вступаются за обездоленных.

— Ты путаешь обездоленных с иждивенцами, Надя. Мы были бедными, но никогда не были иждивенцами. Англичане верят в честность. Честную игру. Как в крикете. — (Что она знает о крикете?) — Они играют по правилам. У них врожденное чувство дисциплины и порядка.

— Да нет же, они сущие анархисты. Любят, когда маленький человек выступает один на один против всего мира. Им нравится наблюдать, когда важная шишка получает по заслугам.

— Наоборот, у них идеально сохранившаяся классовая система, в которой каждый знает свое место.

Выходит, мы выросли в одном доме, но жили в разных странах?

— Они высмеивают своих правителей.

— Но любят сильных правителей.

Если Вера назовет миссис Тэтчер, я брошу трубку. Наступила короткая пауза — мы обдумывали возможности выхода из тупика. Я попробовала обратиться к нашему общему прошлому.

— Помнишь ту женщину в автобусе, Вера? Женщину в шубе?

— Какую женщину? В каком автобусе? Что ты несешь?

Она, конечно, помнила. Не забыла запах дизельного топлива, свист «дворников», шаткое покачивание автобуса, который превращал свежевыпавшии снег в грязную жижу; разноцветные огни за окнами; сочельник 1952 года. Вера и я, кутаясь от холода, прижимались к маме на заднем сиденье. Добрая женщина в шубе наклонилась через проход и сунула маме в руку шестипенсовик: «Деткам на Рождество».

— Женщину, которая дала маме шестипенсовик. Мама — наша мама — не швырнула монету ей в лицо,

а промямлила:

— Спасибо, леди, — и незаметно положила ее в карман. Как стыдно!

— А, эта. По-моему, она была слегка навеселе. Ты уже когда-то говорила об этом. Не понимаю, зачем снова повторять.

— Позже со мной произошло много всего, но именно в ту минуту я на всю жизнь стала социалистом.

На другом конце провода наступила тишина, и на миг мне показалось, что сестра положила трубку. Потом:

— Возможно, именно тогда я и стала женщиной в шубе.

24

ТАИНСТВЕННЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ

Мы с Верой решили вместе подкараулить Валентину у «Империала».

— Это единственный выход. Иначе она так и будет от нас ускользать, — сказала Вера.

— Но, увидев нас, она может запросто развернуться и убежать.

— Тогда мы побежим за ней. Проследим за ней до самого логова.

— А что, если с ней будет Станислав? Или Эрик Пайк?

— Ты как малое дитя, Надя. В случае необходимости позвоним в полицию.

— А не лучше ли с самого начала поручить это дело полиции? Я говорила с той девушкой из Сполдинга — по-моему, она действительно сочувствует нам.

— Неужели ты до сих пор надеешься, что власти ее выдворят? Надя, если этого не сделаем мы, этого не сделает никто.

— Ладно. — Хоть я и возражала, но идея мне нравилась. — Может, договоримся хотя бы с небритым Джастином? Просто для прикрытия?

Но прежде чем мы успели выбрать подходящий день, позвонил отец — он был в большом беспокойстве. Вокруг дома ошивался таинственный незнакомец.

— Незнайомець. З учорашнего дня. Заглядуе у окна. А потом уходе.

— Кто это, папа? Тебе нужно вызвать полицию.

Я встревожилась. Очевидно, кто-то присматривался к дому, намереваясь совершить кражу со взломом.

— Не-не-не! Ниякой полиции! И речи буть не може! Отец имел негативный опыт общения с полицией.

— Тогда позвони соседу. Пусть подкараулит его. Спросит, кто такой. Скорее всего, это грабитель — приглядывается, что можно украсть.

— На грабытеля не похож. Немолодый. Низенький. У коричневом костюме.

Меня это заинтриговало:

— Мы приедем в субботу. А покамест запри все двери и окна.

Мы приехали в субботу около трех часов дня. Стояла середина октября. Солнце уже висело низко, а туман окутывал окрестности сырой дымкой, которая опускалась на болота и низины, выползая, словно привидение, из дренажных каналов. Листья уже начали желтеть. Сад был завален паданцами — яблоками, грушами и сливами, над которыми кружились тучи маленьких мушек.

Отец спал в кресле у окна, запрокинув голову и раскрыв рот, — серебристая струйка слюны стекала с губы на воротник. Подружка Леди Ди свернулась калачиком на коленях, ее полосатый живот бесшумно поднимался и опадал. Над всем домом и садом витал дремотный дух, словно сказочная колдунья навела чары и Спящая красавица ждала принца, который разбудит ее поцелуем.

— Привет, папа. — Я поцеловала его худую небритую щеку. Он вздрогнул и проснулся, а кошка спрыгнула на пол, приветственно мурлыча, и начала тереться о наши ноги.

— Привет, Надя, Майкл! Добре, шо приихали! — Онрадостно протянул нам руки.

Как же он отощал! Я надеялась, что после ухода Валентины положение сразу изменится: он начнет поправляться, убирать в доме и все снова придет в норму. Однако ничего не изменилось, если не считать огромной пустоты в форме Валентины, оставшейся в его сердце.

— Как дела, пап? Где этот таинственный незнакомец?

— Незнайомець пропав. Не було з учорашнего дня. Должна признаться: меня это сильно разочаровало, ведь я уже терзалась любопытством. Но я поставила чайник и, пока закипала вода, вышла во двор и начала собирать падалицу. Меня беспокоило, что отец забросил свой ежегодный ритуал — больше не собирал, не складывал, не чистил и не запекал в «Тосибе» яблоки. Неряшливость — признак депрессии.

Майк устроился в другом удобном кресле и приготовился слушать:

— Ну что, Николай, как продвигается ваша книга? У вас не осталось той превосходной сливянки? — (По-моему, он чересчур ею увлекся. Неужели не понимает, что это опасная штука?)

— Ага! — воскликнул отец, протягивая Майку стакан. — Я подхожу до самого интересного периода в истории тракторов. Как сказав Ленин про капиталистичеську эпоху, увесь мир превратився у единый рынок и концентрация капитала заметно возросла. Шо ж касаеться тракторостроения, я думаю по етому поводу так…

Я так и не узнала, что он думал по этому поводу, — Майк налег на сливянку, а я оказалась вне пределов слышимости. Решила отдать дань маминому саду. Грустно было видеть, к какому запустению привели два года нерадивости; правда, это запустение было вызвано изобилием. В такой плодородной почве могло укорениться все, что угодно: буйно разрослись сорняки, ползучие побеги множились как бешеные, трава стала такой высокой, что двор почти превратился в луг, а гниющие паданцы покрылись странными пятнистыми грибками. Мухи, мошки, осы, черви и слизни лакомились плодами, а птицы лакомились червями и мухами.

Под веревкой для белья я заметила кусок блестящей материи, наполовину скрытый высокой травой. Наклонилась, чтобы внимательнее его рассмотреть. Это оказался зеленый атласный лифчик, сильно выцветший. Из одной чашечки выскочила вспугнутая уховертка. Я инстинктивно подняла его и попыталась прочитать размер на ярлыке. Однако надпись тоже выцвела на солнце и смылась — и порошком, и дождем. Пока я держала в руках эту ветхую реликвию, мне показалось, будто я безвозвратно что-то утратила. Sic transit gloria mundi[15].

He знаю, что заставило меня оторваться от размышлений и поднять голову, но в этот самый момент я заметила какое-то движение — видимо, мелькнувшую фигуру — с боковой стороны дома. Затем видение исчезло: вероятно, это была просто коричневатая тень или какой-то человек в коричневом. Таинственный незнакомец!

— Майк! Папа! Скорее!

Я выбежала в сад перед домом, где по-прежнему стояли две ржавые машины. Поначалу мне показалось, что там никого нет. Но потом я увидела, что кто-то совершенно неподвижно стоит в тени сиреневого куста. Мужчина был низкорослый и коренастый, с курчавыми каштановыми волосами. Одет в коричневый костюм. В человеке было что-то до боли знакомое.

— Кто вы? Что вы здесь делаете?

Он ничего не ответил и даже не подошел ко мне. Его неподвижность казалась сверхъестественной. Но он не вызывал страха. Лицо открытое и внимательное. Я приблизилась на пару шагов:

— Что вам нужно? Зачем вы сюда приходите?

Он все так же молчал. Потом я вспомнила, где видела его раньше: это был тот самый мужчина с фотографий, которые я нашла в Валентининой комнате, — мужчина, обнимавший ее обнаженные плечи. Немного старше, чем на фото, но это, несомненно, был он.

— Прошу вас, скажите хоть что-нибудь. Назовите себя. Молчание. Потом в дверях показались Майк и папа.

Майк сонно протирал глаза. Тогда мужчина вышел вперед и, протянув руку, сказал одно слово:

— Дубов.

— А, Дубов! — Отец бросился к нему, схватил за руки и восторженно приветствовал по-украински. — Вельмишановний политехничеський директор з Тернополя! Знаменитый ведущий украинський ученый! Ласкаво прошу у мое скромне жилище!

Да, это был интеллигентный Валентинин муж. Поняв это, я тотчас заметила сходство со Станиславом: каштановые кудри, невысокий рост и, как только он вышел из тени, — ямочки на щеках.

— Маевський! Ответный первоклассный инженер! Я удостоився чести прочитать вашу замечательну диссертацию по истории тракторов, яку вы мине прислали, — сказал он по-украински, с силой тряся папины руки. Теперь я поняла, почему он не отвечал мне. Он не говорил по-английски. Отец представил нас.

— Михаил Льюис — мий зять. Выдатный профсоюзный дияч и эксперт по компьютерам. Моя дочка Надежда. Социяльный роботник. — (Папа, как ты мог!)

За чаем и пачкой просроченного печенья, которую я нашла в кладовке, мы постепенно узнали причину его таинственного визита. Она была довольно проста: Дубов приехал, чтобы найти жену и сына и увезти их домой в Украину. Письма, приходящие из Англии, вызывали у него растущее беспокойство. В школе Станислав чувствовал себя неважно: другие мальчики были лодырями и сексуально озабоченными, постоянно хвастались своим материальным достатком, а уровень образования низкий. Валентине тоже неважно жилось. Своего нового мужа она называла буйным параноиком, с которым она стремится развестись. Впрочем, теперь, познакомившись с этим уважаемым джентльменом-инженером (с которым уже вел оживленную и очень приятную переписку на тему тракторов), Дубов склонялся к мысли, что жена немного преувеличивала; это водилось за ней и в прошлом.

— Красивой женшине можно простить маленьке преувеличение, — сказал он. — Главне — шо я усё простив, и ей пора вертаться додому.

Он приехал в Англию по программе обмена с Лестерским университетом для расширения знаний в области сверхпроводимости, и ему разрешили взять пару дополнительных недель отпуска. Его задача — найти жену (хоть он и дал ей развод, но всегда продолжал считать своей супругой), расположить к себе и вновь завоевать ее сердце.

— Колись же она меня уже любила — зможе полюбить ище раз.

В свободные дни он приезжал на поезде из Лестера и устраивал засаду возле дома, надеясь застать ее врасплох. Дубов оббегал весь город, заручился поддержкой президента Украинского клуба, но время шло, а она не появлялась, и он боялся, что потеряет ее навсегда. Однако теперь, познакомившись со знаменитым Маевским, его очаровательной дочерью и выдающимся зятем, Дубов надеялся, что они помогут ему в этих поисках.

Я заметила, как отец напрягся, осознав, что этот знаменитый ведущий украинский ученый был также его соперником в любви. Одно дело — развестись с Валентиной самому, и совсем другое — позволить увести ее у себя из-под носа.

— Вы должны обсудить ето з Валентиной. Мине кажеться, шо она окончательно решила остаться у Англии.

— Конешно, для такого красивого цветка в Украине сичас дуе дуже сильный и холодный витер. Но так буде не всегда. А там, де есть любов, всегда хвате тепла для одной человеческой души, — сказал интеллигентный муж.

Я фыркнула в чашку, сделав вид, что чихнула.

— Есть одна загвоздка, — возразил отец. — Оба пропали. Валентина и Станислав. Нихто не знае, де они. Она даже оставила тут дви машины.

— Я знаю, где они! — воскликнула я. Все повернулись и уставились на меня — даже Майк, не понявший ни слова из всего разговора. Отец сердито на меня зыркнул, словно бы говоря: «Не смей ему рассказывать».

— В гостинице «Империал»! Они живут в «Империале»!

По субботам пивные Питерборо забиты покупателями, рыночной публикой и туристами. В «Империале» было не протолкнуться. Некоторые завсегдатаи вынесли выпивку на улицу и, сгрудившись у дверей, говорили о футболе. Я остановила свой «форд-эскорт» в нескольких ярдах от гостиницы. Мы решили отправить Майка на разведку — ему легче смешаться с толпой. Он должен найти Валентину и Станислава и, как только увидит их, незаметно выйти и предупредить Дубова, который затем пустит в дело свои чары. Они с отцом сидели на заднем сиденье, лица взволнованные. Все почему-то говорили шепотом.

Через несколько минут вышел Майк со стаканом в руке и сообщил, что не заметил никаких признаков Валентины или Станислава. Не было также никого, подходившего под описание Лысого Эда. С заднего сиденья донесся двойной вздох разочарования.

— Дайте мине глянуть! — сказал папа, дергая артритическими пальцами дверную задвижку.

— Не-не-не! — закричал Дубов. — Вы ее злякаете. Дайте мине глянуть!

Я беспокоилась, что отец, видимо, снова решил покататься на американских горках эмоций. Опасалась, что присутствие конкурента Дубова подстегнет его мужскую гордость и вновь пробудит интерес к Валентине. Отец знал, что она ему не ровня, но не могустоять перед ее гипнотическим воздействием. Старый дурак. Это может плачевно закончиться. Однако, несмотря на противоречивость его поведения, я чувствовала, что им движет более глубокая логика: ведь Дубов обладал таким же обаянием и гипнотической энергией, как и Валентина. Отец был влюблен в обоих — влюблен в жизненный пульс самой любви. Я могла понять его очарованное состояние, которому тоже была не чужда.

— Замолчите оба и оставайтесь на месте, — сказала я. — Я сама пойду и посмотрю.

Задние дверцы были снабжены замками от детей, которые нельзя открыть изнутри, так что другого выбора у них не оставалось.

Майк нашел себе место у двери. Вокруг телеэкрана собралась толпа молодых парней, которые через каждые несколько минут начинали хором орать. Команда Питербо-ро играла у себя дома. Майк тоже уставился в экран — его стакан был наполовину пуст. Я подошла к стойке и осмотрелась. Майк оказался прав — никаких признаков Валентины, Станислава и Лысого Эда. Внезапно послышалась буря приветственных возгласов. Кто-то забил гол. Человек, наполнявший за стойкой стаканы, наклонил голову, но в этот момент повернулся к экрану — мы встретились взглядами и тотчас друг друга узнали. Это был Лысый Эд — правда, уже не совсем лысый. На его макушке топорщились жидкие спутанные прядки седых волос. Живот вырос и перевешивался через пояс. За те несколько недель, что прошли с последней нашей встречи, его здорово разнесло.

— Опять ты. Чё те надо?

— Я ищу Валентину и Станислава. Я просто их знакомая. Не из полиции, если вас это беспокоит.

— Они смотались. Слиняли. Ночью.

— Не может быть!

— Видать, ты их тогда спугнула.

— Но я же…

— Она и пацан. Оба. В прошлые выходные.

— А у вас есть хоть какие-то предположения…

— Видать, решила, что слишком для меня хороша. — Он печально посмотрел на меня.

— Вы хотите сказать…

— Да ничё я не хочу сказать. А щас пошла на хер, слыхала? Мне теперь ишачить надо — я ж один остался.

Он снова повернулся ко мне спиной и начал собирать стаканы.

— Уихали? Не може буть! — Испуганно вскрикнули на заднем сиденье оба соперника в любви, и в салоне воцарилась мрачная тишина, которую через несколько секунд прервал долгий судорожный плач.

— Ну, успокойтеся, Володя Семенович, — пробормотал отец по-украински, обнимая Дубова за плечи. — Будьте мущиной!

Я впервые слышала, как он употреблял отчества. Теперь их разговор с Дубовым напоминал диалог из «Войны и мира».

— Шкода, Николай Алексеевич, но буть мущиной — значить буть слабым существом, которому свойственно ошибатись.

— По-моему, нам всем нужно взбодриться, — предложил Майк. — Может, зайдем выпьем?

К концу матча толпа рассосалась, нам удалось найти табуреты, и мы расселись вокруг стола — отыскался даже стул со спинкой для папы. В пивной было слишком шумно, и он застыл с озадаченным видом и широко раскрытыми глазами. Дубов взгромоздился своим широким задом на маленький круглый табурет, расставив для равновесия колени, настороженно задрав голову и жадно изучая обстановку. Я заметила, что он вглядывается в толпу, продолжая с надеждой следить за всеми входами и выходами.

— Что будете пить? — спросил Майк.

Отец попросил стакан апельсинового сока, Дубов — большой стакан виски. Майк заказал еще одно пиво. На самом деле мне хотелось выпить чашечку чая, но я остановилась на бокале белого вина. Обслужил нас Лысый Эд, который почему-то принес напитки на подносе.

— Давайте выпьем! — Майк поднял бокал. — За… — Он запнулся. Какой тост мог бы подойти столь разношерстной компании людей с прямо противоположными желаниями и потребностями?

— За торжество человеческого духа!

Мы дружно чокнулись.

25

ТОРЖЕСТВО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДУХА

— Торжество человеческого духа? — фыркнула Вера. — Дорогуша, это очень мило, но совершенно наивно! Могу тебе сказать, что человек — подлое, эгоистическое существо, которое стремится только к самосохранению. Все остальное — чистая сентиментальщина.

— Ты всегда так говоришь, Вера. А что, если человек на самом деле благороден и великодушен — созидателен, настойчив, одарен богатым воображением и духовен — таков, какими и мы стремимся быть? Но порой он просто не в силах совладать со всей той подлостью и эгоизмом, что царят в мире.

— Духовен! Право же, Надя, откуда, по-твоему, исходят подлость и эгоизм, если не от самого человека? Неужели ты действительно думаешь, что миром тайно правят злые силы? Да нет же, зло исходит из человеческого сердца. Понимаешь, я знаю, каковы люди в глубине души.

— А я не знаю?

— Тебе повезло — ты всегда жила в мире иллюзий и сантиментов. Некоторых вещей лучше не знать.

— Все равно каждая из нас останется при своем мнении. — Я почувствовала, что мои запасы энергии иссякают. — В любом случае, она снова исчезла. Именно поэтому я тебе и звоню.

— А вы не проверяли второй дом — на Норуэлл-стрит, с тем глухим беженцем?

— Заезжали по пути домой, но там никого не было. В окнах темно.

Усталость опустилась на меня, словно мокрое одеяло. Мы говорили почти час, и у меня больше не было сил спорить.

— Вера, пойду-ка я лучше спать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Надя. Не принимай мои слова близко к сердцу.

— Хорошо.

Но все же темное Верино знание меня тревожило. Что, если она права?

Несмотря на то что папа с Дубовым были соперниками в любви, они прекрасно поладили друг с другом: по настоянию отца Дубов съехал из своей каморки в общежитии Лестерского университета и обосновался в бывшей родительской спальне, а затем Валентининой комнате. Свои пожитки он привез в небольшом зеленом рюкзаке, который поставил в ногах кровати.

Три дня в неделю он уезжал лестерским поездом и возвращался поздно вечером. Дубов знакомил отца с последними достижениями в области сверхпроводимости и чертил карандашом аккуратные диаграммы, помечая их загадочными символами. Отец размахивал руками и заявлял, что все это он предсказывал еще в 1938 году.

Дубов оказался человеком практичным. Вставал рано и заваривал отцу чай. Поддерживал на кухне чистоту и всегда убирал за собой со стола. Он собирал в саду яблоки, и отец научил его методу «тосиба». Дубов признался, что никогда в жизни не пробовал такой вкуснотищи. Вечерами они говорили об Украине, философии, поэзии и машиностроении. По выходным играли в шахматы. Дубов восторженно слушал, когда отец зачитывал ему длинные главы из «Краткой истории тракторов по-украински». Даже задавал умные вопросы. По сути дела, он мог бы стать идеальной женой.

Как и отец, Дубов был инженером, точнее — электротехником. Слоняясь по саду и высматривая Валентину, он успел досконально изучить обе брошенные машины и буквально влюбился в «роллс-ройс». В отличие от папы, он мог подлезть под кузов. Согласно его диагнозу, болезнь была не смертельной: масло капало из поддона только потому, что выскочила затычка. Что же касается осевшей подвески, скорее всего, проблема — в лопнувшем тормозном кронштейне. Машина не заводилась, вероятно, из-за какой-то неисправности электрической системы — генератора постоянного или переменного тока. Он посмотрит. Конечно, если Валентина и ключи не найдутся, придется заменить катушку зажигания.

На следующей неделе отец с Дубовым решили снять двигатель, почистить все детали, разложив их на земле на старых одеялах. Заручились поддержкой Майка. Он просидел два вечера в Интернете и на телефоне, пытаясь отыскать торговцев металлоломом, у которых во дворе стоял бы похожий «роллс-ройс», и наконец обнаружил одного недалеко от Лидса, в двух часах езды.

— Послушай, Майк, по-моему, не нужно так далеко ехать. В любом случае машина, вероятно, уже сдана на слом.

Он промолчал и посмотрел на меня тем мечтательным, упрямым взглядом, который я иногда замечала у отца. Я поняла, что Майк влюбился в «ролик» тоже.

Эрик Пайк вызвался починить тормозной кронштейн. Он приехал в воскресенье на синем «вольво» вместе со сварочной горелкой и маской. Эрик был просто неотразим со своими широкими усищами, в больших кожаных рукавицах: молодцевато сжимая в огромных клещах раскаленный докрасна металл, лупил по нему изо всей силы молотом! Остальные стояли полукругом на приличном расстоянии, от восхищения разинув рты. Закончив сварку, он помахал раскаленным кронштейном в воздухе, чтобы его остудить, и случайно прислонил включенную горелку к ящику с инструментами, из-за чего вспыхнула пиракантовая изгородь. Потом, к счастью, пошел дождь, и все четверо собрались на кухне и стали сосредоточенно изучать инструкции по эксплуатации, скачанные Майком из Интернета. Все эти чисто мужские развлечения меня не вдохновляли.

— Я в Питерборо, — сказала я. — Куплю чего-нибудь на ужин. Какие будут пожелания?

— Привези пива, — попросил Майк.

Поездка за покупками была, конечно, лишь предлогом. На самом деле я отправилась на поиски Валентины. Я была уверена, что Лысый Эд сказал правду, но куда она могла уйти? Некоторое время я бесцельно кружила по безлюдным воскресным улицам, которые были усыпаны мусором после субботнего вечера, и смотрела на дорогу промеж работающих «дворников». Совершала круговой объезд: дом Эрика Пайка, Украинский клуб, гостиница «Империал», Норуэлл-стрит. По пути заехала в супермаркет и нагрузила тележку всевозможными продуктами, которые, на мой взгляд, могли прийтись отцу и Дубову по вкусу: кучей сладких и жирных кексов, пирожками с мясом, которые разогревают в духовке, уже приготовленными и замороженными овощами, хлебом, сыром, фруктами, салатом в пакетах, банками с супом и даже мороженой пиццей — под полуфабрикатами я провела жирную черту. Ну и парочкой упаковок пива. Я загрузила покупки в багажник и совершила еще один объезд. Наматывая второй круг и проезжая мимо «Империала», заметила зеленую машину, стоявшую наполовину на тротуаре. Это оказалась «лада» — действительно похожая на Валентинину.

Не может быть.

Может.

Валентина и Лысый Эд сидели друг против друга за круглым столом в углу бара. Дверь была стеклянная, и я могла хорошо их рассмотреть. Она еще больше растолстела. На голове — что-то страшное. Тушь размазалась. Потом я увидела, что она не просто размазалась, а текла по щекам: Валентина плакала. Когда Лысый Эд поднял голову, я поняла, что он плакал тоже.

«О господи!» — хотелось мне вскрикнуть, но я отступила и промолчала, наблюдая, как они держатся за руки над столом и бесстыдно распускают нюни. Их слезы привели меня в необъяснимую ярость: им-то над чем плакать?

Затем кто-то прошел мимо в бар, они оба подняли головы и увидели меня. Валентина с криком вскочила, в этот момент пальто сползло у нее с плеч, и я отчетливо увидела то, что должна была заметить раньше — заметила намного раньше, но осознала только сейчас: Валентина была беременна.

Пару минут мы стояли и смотрели друг на друга в упор. Обе лишились дара речи. Затем неуклюже поднялся Лысый Эд:

— Чё, не видишь, мы разговариваем? Когда ты уже от нас отстанешь?

Я не обратила на него внимания.

— Валентина, я должна сообщить тебе важную новость. Из Украины приехал твой муж. Он остановился у моего отца. Он хочет вас видеть. Тебя и Станислава. Ему нужно кое-что сказать тебе с глазу на глаз.

После чего я повернулась и ушла.

Когда я вернулась к отцу, уже смеркалось, дождь кончился, и во влажном воздухе стоял запах непонятных осенних грибов. Наверное, это был обман зрения, но в сумерках дом казался больше, а сад, разбитый вдали от дороги за кустами сирени, — просторнее. В считаные секунды я поняла, что «роллс-ройса» во дворе нет. И четверых мужчин тоже.

Вероятно, я должна была радоваться, но меня это взбесило. Они устраивают себе мальчишеские забавы, а я должна заниматься важной, хоть и незаметной домашней рутиной — пополнять запасы еды и питья. Как банально. И даже некому поздравить меня с мастерски проделанной работой сыщика. Но есть, есть один человек, который по достоинству оценит мои успехи. Я поставила чайник, сбросила туфли и позвонила сестре.

— Беременна! — воскликнула Вера. — Шлюха! Лярва! Слушай, Надя, может, это просто новая уловка. Готова поспорить, что никакой это не ребенок, а обычная подушка, засунутая под джемпер.

Меня всегда поражала глубина сестриного цинизма. Но с этим ничего не поделаешь.

— Все выглядит очень натурально, Вера. Не только живот, но и осанка, отеки на лодыжках. Кроме того, она уже давно набирала вес. Просто мы не смекнули что к чему.

— Но это же невероятно! Молодец, Надя, что выследила ее! — (В устах Старшей Сеструхи эта похвала дорогого стоила.) — Может, мне лучше приехать и удостовериться самой?

— Поступай, как считаешь нужным. Скоро мы и так обо всем узнаем.

Я допила чай и стала выгружать из багажника покупки, как вдруг услышала сзади шум подъезжающей машины. Развернулась в полной уверенности, что увижу, как из белого «роллс-ройса» вылезают четыре ухмыляющихся мужика. Но это оказалась зеленая «лада» с Валентиной за рулем.

Она остановилась на буром, залитом маслом газоне и осторожно поднялась из-за руля. Огромный живот и налившаяся молоком пышная грудь. Валентина убрала волосы, заново подкрасилась и надушилась. В ней еще чувствовался прежний шарм, и я помимо воли ей обрадовалась.

— Привет, Валентина. Хорошо, что приехала.

Она молча прошла мимо к задней части дома, где была открыта кухонная дверь.

— Гей, Володя! Гей! — позвала она.

Я прошла за ней в дом, и тогда она повернулась ко мне, угрожающе скривив рот.

— Тут никого нема. Ты набрехала.

— Он здесь, просто вышел. Посмотри в спальне, если не веришь. Там стоит его сумка.

Она зашагала вверх по лестнице и с силой распахнула дверь, которая с глухим стуком ударилась о стену. Потом наступила тишина. Через некоторое время я тоже поднялась за ней наверх. Валентина сидела на кровати, которая когда-то принадлежала ей самой, и, словно ребенка, баюкала в руках небольшой зеленый рюкзак. Она подняла на меня безучастный взгляд.

— Валентина… — Я села рядом и положила руку на рюкзак, прижатый к ее животу. — Ты ждешь ребенка — это прекрасная новость.

Она промолчала и все также безучастно посмотрела на меня.

— Отец — Эд? Эд из «Империала»? — Я искушала судьбу, и она это знала.

— Чого ты везде суешь свой нос, га?

— По-моему, он очень славный мужчина.

— Славный. Токо он не батько дитины.

— А, ясно. Досадно.

Мы сидели рядышком на кровати. Я — лицом к ней, но она смотрела прямо перед собой, хмурясь от умственного напряжения: я видела лишь красивый варварский профиль, раскрасневшиеся щеки, апатичный рот и ослепительную из-за беременности кожу. В глубине ее глаз цвета патоки мигали переменчивые огоньки. Но я не могла прочитать ее мысли.

Не знаю, сколько мы так просидели, пока не вздрогнули от звука мотора — недалеко от дома остановилась машина. Белый «роллс-ройс» припарковался на дороге: во дворе рядом с «ладой» и Дерьмовой Машиной места больше не оставалось. Из «ролика» вылезли четверо мужчин с улыбками до ушей, тараторя на смеси языков. В окно я увидела, как отец вскинул руки, заметив на газоне «ладу». Он позвал Дубова, возбужденно указывая на странные особенности конструкции, но Дубову не терпелось установить местонахождение ее владелицы. Эрик Пайк схватил Майка за локоть, а другой рукой стал махать, зовя остальных за собой. Они пропали из виду, и я услышала их голоса, доносившиеся по лестнице из прихожей и гостиной.

Затем на нижнем этаже воцарилась тишина — внезапная и мертвая, словно кто-то выключил рубильник. Потом послышался голос — Валентинин:

— Батько дитины — мой муж Николай.

Когда я спустилась вниз, все уже собрались в гостиной. Валентина сидела прямо, лицом к присутствующим, в бежевом плюшевом кресле, словно королева на троне. Дубов и папа — рядышком на двухместном канапе. Отец сиял от счастья. Дубов обхватил голову руками. Эрик Пайк сгорбился на скамеечке для ног у окна и сердито на всех смотрел. Майк стоял в углу за канапе. Когда я незаметно подошла к нему, он обнял меня за плечи.

— Подожди минутку, Валентина, — бесцеремонно вмешалась я в разговор. — Знаешь, от орального секса ведь нельзя забеременеть.

Она метнула в меня испепеляющий взгляд:

— Одкуда ты знаеш про оральносекс?

— Не важно…

— Надя, будь ласка! — взмолился отец по-украински.

— Валенька, люба моя, — заговорил Дубов нежным, бархатистым голосом. — Може, когда ты последний раз була в Украине… Я знаю, шо пройшло багато времени, но для любви возможни люби чудеса. Може, ця дитина ждала нашого воссоединения, шоб его благословить… Валентина покачала головой:

— Такого не може буть. — Ее голос дрожал.

Эрик Пайк не сказал ничего, но я заметила, как он украдкой считал на пальцах.

Валентина тоже считала, переводя взгляд с Дубова на отца и снова на Дубова, но лицо ее оставалось непроницаемым.

В этот момент на улице послышались шаги, а затем громкий звонок в дверь. Она была незаперта, и внезапно в гостиную ворвался Лысый Эд, за которым по пятам следовал Станислав. Эд неуклюже проковылял через всю комнату к Валентине. Станислав притормозил в дверях, не отрывая взгляд от Дубова, улыбаясь и моргая заплаканными глазами. Дубов поманил его к себе: теснее прижавшись к моему отцу, он освободил место для Станислава рядом с собой на канапе и крепко его обнял.

— Ну-ну, не реви, — шептал он, ероша темные мальчишеские кудри.

Станиславовы щеки порозовели, и по ним скользнула слеза: сын словно растаял в теплых отцовских объятиях, но так и не проронил ни слова.

Лысый Эд встал в позе собственника рядом с Валентининым креслом:

— Ну давай, Вэл! — (Он называл ее Вэл!) — Думаю, пора уже рассказать этому твоему бывшему муженьку всю правду. Все равно он рано или поздно узнает.

Валентина не обратила на него внимания. Неотрывно глядя отцу в глаза, плавно провела руками по своей груди, затем по животу. Папа вздрогнул. Его коленки затряслись. Дубов перегнулся и положил широкую, мясистую ладонь на его сухую костлявую руку:

— Коля, не будь дурнем.

— Не, це не я дурень, а це ты дурень. Де ето слыхано — шоб дитину носили висемнадцять месяцев? Висемнадцять месяцев! Ха-ха-ха!

— Батько — не той, хто зачав дитину, а той, хто ее выростов, — спокойно сказал Дубов.

— Ша он сказал? — спросил Лысый Эд. Я перевела.

— Вот именно, блин! Я имею право. Отец имеет право, слы. Скажи им, Вэл.

— Ты не батько дитины, — сказала Валентина.

— Ты не батько дитины! — подхватил папа с безумным огнем в глазах. — Я — батько дитины!

— Выход один — ребенок должен пройти тест на отцовство! — донесся из дверей холодный голос. Вера прокралась в дом так тихо, что никто не заметил. Теперь она вошла в комнату и направилась к Валентине. — Если, конечно, есть сам ребенок!

Она бросилась к Валентине, чтобы пощупать ее живот. Валентина с визгом вскочила:

— Не! Не! Видьма! Больна холерой! Жреш дитей! Не смий меня трогать!

— А это, блин, кто? — Лысый Эд повернулся к Вере и схватил ее за руку.

Дубов подошел и обнял Валентину за плечи, но она оттолкнула его и помчалась к двери.

В дверях остановилась, залезла рукой глубоко в сумочку и вынула небольшой ключ с брелоком. Швырнув его на пол, она харкнула и скрылась.

26

ВСЕХ ИСПРАВЯТ

— По-твоему, кто отец — Лысый Эд или Эрик Пайк?

Я лежала на верхней койке, а Вера — на нижней, в комнате, которая раньше принадлежала Станиславу. До этого здесь останавливались Анна, Алиса и Александра, когда приезжали в гости. А в детстве мы делили эту комнату с Верой. Теперь было странно лежать здесь вдвоем, но, с другой стороны, что могло быть естественнее? Если не считать того, что Вера спала обычно наверху, а я — внизу.

Сквозь тонкую оштукатуренную стенку мы слышали тихое бормотание двух мужских голосов в соседней комнате — Станислав и Дубов делились новостями после двухлетней разлуки. Негромко, дружески бубнили, по временам заливаясь оглушительным смехом. Из комнаты снизу доносился то затихавший, то нараставший резкий и затяжной отцовский храп. Майк разместился в гостиной, неудобно свернувшись на двухместном диванчике. К счастью, перед сном он выпил довольно много сливянки.

— Есть еще один человек, — сказала Вера. — Ты забыла о том мужике, у которого она легально жила в самом начале.

— Боб Тернер? — Эта мысль не приходила мне в голову, но теперь, когда Вера ее высказала, я вспомнила толстый коричневый конверт, голову, высунутую из окна, и съежившегося отца. — Прошло больше двух лет. Это не он.

— Ой ли? — язвительно заметила Вера.

— Ты хочешь сказать, она продолжала встречаться с ним даже после свадьбы?

— И что в этом удивительного?

— Не верится.

— А чего от нее еще можно ожидать? По-моему, они друг друга стоят. Хотя, — Вера задумалась, — она, конечно, довольно привлекательна — как шлюха. Но одно дело спать с такой бабой, и совсем другое — на ней жениться.

— Дубов же на ней женился. А он, по-моему, мужчина порядочный. Дубов до сих пор ее любит. И мне кажется, в глубине души она тоже его любит: как только узнала, что он здесь, моментально примчалась.

— Но при этом бросила его ради папы.

— Западная жизнь полна соблазнов.

— А теперь она решила снова втереться к папе в доверие, придумав эту чушь насчет ребенка, — папа ведь одержим идеей завести сына.

— Но представь: бросить любовь всей своей жизни ради папы, а потом узнать, что никакой он не богач. И может ей предложить лишь британский паспорт — да и тот оплатит Боб Тернер. Неужели тебе нисколечки ее не жаль?

Вера минуту помолчала:

— Не могу сказать. Особенно после того случая с диктофоном. А тебе что, жаль?

— Иногда.

— Но ведь она тоже нас жалеет, Надя. Считает нас уродливыми дурищами, притом плоскогрудыми.

— Не могу понять, что в ней нашел Дубов. Он кажется таким… проницательным. Как будто видит ее насквозь.

— Все дело в ее буферах. Все мужики одинаковы, — вздохнула Вера. — Заметила, как Лысый Эдза ней бегает? Стыди позор!

— А ты видела машину Лысого Эда? Видела, как глазели на нее папа с Дубовым?

— И Майк тоже.

После ухода Валентины Лысый Эд выскочил во двор, жалобно хныча: «Вэл! Вэл!» — но она даже не оглянулась. Грохнула дверцей и укатила на «ладе», оставив за собой клубящееся облако едкого сизого выхлопа. Лысый Эд всплеснул руками и побежал за ней по дороге. Потом прыгнул в свою машину, припаркованную на обочине, — американский «кадиллак» 50-х годов с откидным верхом, светло-зеленый, с декоративными «плавниками» и избытком хрома, — и рванул за ней по деревне. Отец, Майк, Дубов и Эрик Пайк стояли у окна и пристально смотрели ему вслед. Потом все принялись за пиво, которое я привезла. Примерно час спустя Эрик Пайк тоже ушел. После этого достали сливянку.

— Вера, по-твоему, папа не мог быть отцом? Известны случаи, когда мужчины его возраста зачинали детей. Он и сам об этом вначале говорил.

— Глупости, Надя. Ты только глянь на него. К тому же он сам поднял вопрос о неосуществлении брачных отношений. По-моему, наиболее вероятный кандидат — Лысый Эд. Только представь себе — иметь родственника по прозвищу Лысый Эд!

— Надеюсь, у него есть и другое имя. Во всяком случае, если папа с ней разведется, мы родственниками не будем.

— Если разведется!

— Ты полагаешь, он может еще передумать?

— Уверена. Особенно, если убедит себя в том, что ребенок — мальчик. Зачатый с помощью орального секса. Или в результате какого-нибудь платонического обмена мыслями.

— Ну, не может же он быть таким идиотом.

— Еще как может, — возразила Вера. — Погляди на его послужной список.

Мы довольно захихикали — такие близкие и в то же время далекие: я лежала прямо над сестрой, но в темноте. В детстве мы любили подтрунивать над родителями.

Наверное, было часа три ночи. В соседней комнате перестали бубнить. Меня даже начало клонить в сон. Темнота уютно обволакивала. Мы были так близки, что слышали дыхание друг друга, однако на лицах, словно в исповедальне, лежали тени — не различить ни осуждения, ни стыда. Я знала, что другого такого шанса может больше не представиться.

— Папа сказал, что в лагере Драхензее с тобой что-то произошло. Что-то связанное с сигаретами. Помнишь?

— Конечно, помню. — Я ждала продолжения, и через некоторое время Вера сказала: — О некоторых вещах лучше не знать, Надя.

— Знаю. Но все равно расскажи.

Трудовой лагерь Драхензее был огромным, уродливым, хаотичным и суровым местом. Люди, угнанные для принудительных работ из Польши, Украины и Белоруссии и призванные наращивать германскую военную мощь, коммунисты и профсоюзные деятели, присланные из Нидерландов «для перевоспитания», цыгане, гомосексуалисты, преступники и евреи, стоявшие на полпути к смерти, пациенты сумасшедших домов и пленные борцы Сопротивления — все они жили бок о бок в низких бетонных завшивленных бараках. В подобных местах единственным законом был страх. И власть страха укреплялась на всех уровнях: в каждом сообществе и подсообществе имелась своя иерархия страха.

Так, среди детей работников главой иерархии стал тощий, хитроватый паренек по прозвищу Кишка. Наверное, ему было лет шестнадцать, но он казался худощавым для своего возраста — возможно, из-за голодного детства, а может, также из-за дурной привычки: Кишка выкуривал по сорок сигарет в день.

Несмотря на маленький рост, Кишка сколотил вокруг себя группу из ребят повыше, готовых исполнять все его приказания: среди них был его дружок — тупой мальчуган по фамилии Ваненко, два высоченных, недалеких молдавских парня и опасная девчонка Лена с безумным взглядом, у которой всегда было вдоволь сигарет — поговаривали, что она спит с охранниками. Чтобы Кишке и его банде хватало табака, другие дети облагались «данью» — иными словами, они должны были воровать сигареты у родителей и отдавать их Кишке, который распределял их среди членов своей банды. Тех же, кому не удавалось раздобыть курево, наказывали.

Из всей лагерной детворы одна лишь робкая, тихая, как мышонок, малютка Вера никогда не платила сигаретного налога. Как можно было это допустить? Вера убеждала, что ее родители не курят и обменивают свои сигареты на еду и одежду.

— Тогда ты должна украсть их у кого-то другого, — сказал Кишка.

Ваненко и молдаване ухмыльнулись. Лена подмигнула.

Вера была в растерянности. Где взять сигареты? Она прокралась в бараки, когда там никого не было, и стала рыться в жалких пожитках, сложенных под кроватями. Но кто-то поймал ее и оттаскал за уши. Онемев от страха в ожидании побоев, стояла она в углу двора, подыскивая, где можно спрятаться, хоть, конечно, знала, что, где ни спрячься, все равно ее найдут. Потом она заметила куртку, висевшую на гвозде возле двери. Это была куртка охранника — сам он стоял аж возле внешнего забора и, глядя в другую сторону, курил сигарету. Проворная, словно кошка, Вера сунула руку в карман куртки и нашла там почти полную пачку сигарет. Она спрятала ее в рукаве платья.

Позже, когда за ней пришел Кишка, она отдала пачку. Тот был в восторге. В армейских сигаретах табак был гораздо лучше той дряни, которую скупо выдавали работникам.

Если бы Вера взяла одну-две сигареты, ничего бы, возможно, не случилось. Но охранник, конечно, заметил пропажу целой пачки. Он расхаживал по двору с плеткой в руках и приставал ко всем детям по очереди. Из-за отсутствия курева он стал раздражительным. Кто-нибудь видел вора? Кто-то должен знать. Если они не сознаются, весь блок будет наказан. Родители тоже. Никому не видать пощады. Он пробормотал что-то об Исправительном блоке, откуда мало кто возвращался живым. Дети о нем тоже слыхали и страшно перепугались.

В Веру ткнул пальцем сам Кишка.

— Пожалей, начальник, — залепетал малец, весь съежившись, когда охранник схватил его за ухо, — это она — вон та, тощая, — стащила и раздала всем детям.

Он показал на малютку Веру, молча сидевшую у двери одного из бараков.

— Ты?

Охранник схватил малютку за шкирку. Ей не хватило духу отпираться. Она расплакалась. Он затащил ее в караульное помещение и запер на замок.

Вернувшись с завода и не найдя Веры, мама отправилась на ее поиски. Кто-то подсказал ей, куда заглянуть.

— Ваша дочь — гадкая маленькая воровка, — сказал охранник. — Ее нужно проучить.

— Нет, — взмолилась мама на своем ломаном немецком, — она не ведала, что творит. Ее подговорили старшие ребята. Зачем ей сигареты? Неужели вы не видите — она просто глупая малышка.

— Глупая, согласен, но мне нужны мои сигареты, — сказал охранник. Он был высокий, моложе мамы, и говорил медленно. — Вы должны отдать мне свои.

— Извините, но у меня нет. Я их обменяла. Понимаете, я не курю. На будущей неделе, когда нам заплатят, можете забрать все.

— При чем здесь будущая неделя? На будущей неделе положение изменится. — Охранник начал стегать их плетью по ногам. Его лицо и уши зарделись. — Вы, украинцы, неблагодарные свиньи. Мы спасли вас от коммунистов. Привезли в свою страну, кормим вас, даем вам работу. А вы только и думаете, как бы нас обокрасть. Что ж, вы хотите получить урок? Для таких подонков, как вы, у нас есть Исправительный блок. Слыхали о Блоке Ф? И как заботливо мы там за вами ухаживаем? Скоро сами обо всем узнаете.

До всех доходили слухи об Исправительном блоке — ряде из сорока восьми очень тесных бетонных карцеров без окон. Эти карцеры находились в стороне от исправительно-трудового лагеря — наполовину зарытые в землю и напоминавшие вертикальные гробы. Зимой мучения усугублялись из-за дождя и холода, а летом — от обезвоживания. Кое-кто видел, как через десять, двадцать или тридцать дней оттуда вытаскивали обезумевших, худых как скелеты людей. Говорили, что тех, кто просидел дольше, живыми уже не извлекали.

— Нет, — умоляла мама. — Сжальтесь!

Она схватила Веру и спрятала в складках юбки. Они прижались к стенке. Охранник подходил все ближе и ближе — над ними нависало его лицо. На подбородке блестела тонкая, мягкая, светлая щетина. Наверное, ему было лет двадцать с чем-то.

— Вы такой приятный молодой человек, — упрашивала мама, запинаясь на трудных немецких словах. В ее глазах стояли слезы. — Прошу вас, сжальтесь над нами, молодой человек.

— Хорошо, мы сжалимся. Не станем разлучать вас с ребенком. — Когда он быстро заговорил, пьянея от собственной власти, у него изо рта, где торчали кривые зубы, полетели брызги слюны. — Ты пойдешь вместе с ней, подоночья мать.

— Зачем вы это делаете? Разве у вас нет сестры? Нет матери?

— Зачем ты говоришь о моей матери? Моя мать — добрая немка. — Он минуту помолчал, сморгнул, но сила возбуждения была слишком велика или же его подвело воображение. — Мы научим тебя воспитывать детей так, чтобы они не воровали. Мы вас перевоспитаем. И твоего подоночьего мужа тоже, если он у тебя есть. Вас всех исправят.

Все кругом было окутано тьмой. Потом с нижней койки до меня донеслось тихое хныканье. Я лежала неподвижно, пытаясь понять, что это, поскольку никогда не слышала ничего подобного — отказывалась слышать этот звук, никогда не допускала его возможность. Старшая Сеструха плакала.

Когда-нибудь я еще расспрошу Веру об Исправительном блоке, но сейчас не время. Или, может, сестра права: возможно, о некоторых вещах лучше не знать — ведь потом о них никогда уже не забудешь. Отец с матерью никогда не рассказывали мне об Исправительном блоке, и я выросла, не догадываясь о том мраке, что таится на дне человеческой души.

Как они прожили остаток жизни с этой ужасной тайной, похороненной в их сердцах? Как могли выращивать овощи, ремонтировать мотоциклы, отправлять нас в школу и волноваться о результатах экзаменов?

Но им это удалось.

27

ИСТОЧНИК ДЕШЕВОЙ РАБОЧЕЙ СИЛЫ

— Папа, прошу тебя, прояви благоразумие, — сказала Старшая Сеструха, с грохотом поставив на стол кувшин с молоком. — Ты не можешь быть отцом ребенка. Почему она, по-твоему, убежала, когда я предложила пройти тест на отцовство?

— Вера, ты всегда була диктатором и сувала нос не в свои дила, — ответил отец, залив воздушную пшеницу жирными молочными вершками и засыпав ее целой грудой сахара. — Отстань од меня. Вертайся назад у Лондон. Пожалуста! — Руки у него тряслись, но он все равно пытался набить себе рот, потом закашлялся, и зерна, словно снаряды, полетели через весь стол.

— Попробуй хоть раз в жизни вести себя как взрослый. Где твои мозги? Ты — не отец ребенка, ты сам — ребенок. Посмотри на себя — ты же стал совершенно инфантильным!

— Инхвантилизьм — детска болезнь! Ха-ха-ха! — Он стукнул ложкой по столу. — Вера, з каждым днем ты усе бильше похожа на Ленина.

— Тест на отцовство — это хорошая идея, — ловко ввернула я. — Ведь ты узнаешь не только то, являешься ли отцом, но и мальчик это или девочка.

— Ага, — он аж перестал кашлять. — Хороша идея. Хлопчик чи девочка. Гарна идея.

Вера посмотрела на меня с благодарностью.

Станислав и Дубов были во дворе — отец с сыном переживали душевное единение под открытым капотом «роллс-ройса». Майк все еще спал в гостиной — правда, свалился с канапе на пол. Вера, отец и я завтракали в задней комнате, служившей теперь папе одновременно столовой и спальней. Сквозь пыльные окна струились косые солнечные лучи. Отец был в ночной рубашке — странном самодельном одеянии, сшитом из старой клетчатой рубашки «вайелла», которую он удлинил с помощью нескольких лоскутков пестрого фланелета, грубо пристеганных к поле черными нитками для пуговиц и стянутых спереди коричневыми шнурками от ботинок. Ворот был расстегнут, и когда отец говорил, в глаза бросалась его давно зажившая рана, ощетиненная седыми волосками.

— Но… — он осторожно перевел взгляд с меня на Веру, потом снова на меня, — …тест на отцовсьтво возможен токо после рождения ребенка. А тогда и так буде ясно, хлопчик или девочка без усякого теста.

— Да нет, тест на отцовство можно сделать еще до рождения ребенка. In utero [16] — Вера глянула мельком на меня. — Мы с Надей заплатим.

— Гм-м. — Он по-прежнему смотрел подозрительно, словно опасаясь, что мы хотим его обмануть. (Если б мы только могли!)

В этот момент загремел почтовый ящик. Принесли утреннюю почту. Среди груды приглашений открыть кредитную карточку, удивительных предложений целебных и косметических препаратов, обещаний сказочных призов, которые можно выиграть и которые уже выиграны, осталось их только забрать (папа: «От везе — таки призы повыигрувала!»), — и все это адресовалось Валентине, — мы обнаружили письмо к отцу от мисс Картер. Адвокат напоминала, что слушание о разводе состоится через две недели, и пересылала предложение Валентининого юриста: они обещали не оспаривать право на развод и не заявлять дальнейших требований на отцовскую собственность, если будет произведен полный и окончательный расчет в размере 20 000 фунтов стерлингов.

— Двадцать тысяч! — воскликнула Вера. — Да это ж грабеж!

— В любом случае, папа, такой суммы у тебя нет. Вот и весь сказ.

— Гм-м, — сказал папа. — Може, если я продам дом и перейду у дом престарелых…

— Нет! — в один голос выкрикнули мы с Верой.

— Или, може, вы, Надя и Вера, удвох поможете старому дурню…

Требование не на шутку его встревожило.

— Нет! Нет!

— Но если дело дойдет до суда… — я думала вслух, — какое он вынесет решение?

— Ну конечно, они могут отсудить половину имущества, — ответила миссис Эксперт-по-разводам, — если папа — отец ребенка. Если же нет, надеюсь, они не получат практически ничего.

— Разве ты не понимаешь, папа? Поэтому она и просит об уплате сейчас. Просто она знает, что ребенок — не твой и ей ничего не отсудят.

— Гм-м.

— Хитрый фокус, — сказала миссис Эксперт-по-разводам.

— Гм-м.

— У меня есть идея, папа, — сказала я, успокаивая, и долила чая в его чашку. — Давай позвоним Лоре Картер и скажем, что готовы произвести полный и окончательный расчет в размере 20 000 фунтов стерлингов при условии, что Валентина пройдет тест на отцовство (за наш счет, разумеется) и будет установлено, что ребенок — твой.

— Вот это будет по-честному, — подхватила миссис Эксперт-по-разводам.

— Вот это будет по-честному, Николай, — сказал Майк. Он проснулся и стоял теперь в дверях, обеими руками разминая виски. — Чаю не осталось? Что-то меня сушит.

Отец глянул на Майка, который ему подмигнул, подбадривая и кивая.

— Гм-м. Добре, — сдался отец, слегка пожав плечами.

— Это будет по-честному? — переспросила по телефону мисс Картер. — Но… вы уверены?..

Я посмотрела на отца, который, сосредоточенно хмуря лоб, попивал чаек: пестрая пола его удлиненной ночной рубашки едва прикрывала распухшие от артрита колени, костлявые бедра, а вверху… Я боялась даже представить.

— Да, абсолютно уверена.

Станислав показал Дубову дорогу к Валентине. Однажды утром они вместе уехали на «роллс-ройсе».

Дубов вернулся после обеда — один. Лицо угрюмое.

— Ну расскажите, де она живе? — спросила я по-украински.

Он беспомощно развел руками:

— Звиняйте, не можу. Ето секрет.

— Но… нам нужно знать. Папе нужно знать.

— Она дуже боиться вас, Надя и Вера.

— Боится нас? — Я рассмеялась. — Неужели мы такие страшные?

Дубов дипломатично улыбнулся:

— Она боиться, шо ее вышлють в Украину.

— Неужели в Украине так страшно?

Дубов минуту подумал. Его темные брови насупились:

— Сичасда, страшно. Сичас наша любима батькивщина у лапах преступников и бандитов.

— Да-да, — вмешался в разговор отец, молча сидевший в углу и чистивший яблоки, — и Валенька так говорила. Но скажить мине, Володя Семенович, как ето могло произойти з таким интеллигентным народом?

— Просто мы оказалися жертвами дикого западного капитализма, Николай Алексеевич, — ответил Дубов своим спокойным, интеллигентным голосом. — Консультанты, яки приихали з Запада показать, як треба строить капиталистичеську экономику, узяли за образець ранний грабительський американський капитализм.

Майк услышал слова «американський капитализм» и решил тоже вступить в беседу.

— Вы правы, Дубов. Все это неолиберальный вздор. Проходимцы заграбастали все материальные богатства и консолидировали их под видом так называемого «легального бизнеса». Потом, в случае везения, и нам что-нибудь может перепасть. Рокфеллер, Карнеги, Морган — они все начинали как бароны-разбойники. А теперь их многомиллионные фонды обогревают своими лучами весь мир. — (Вот любитель политической демагогии.) — Надя, ты можешь перевести?

— Вряд ли. Постараюсь. — Я постаралась.

— А некотори даже считають, шо етот бандитизм — необходимый этап розвития капитализма, — добавил Дубов.

— Замечательно! — воскликнула Вера. — Вы хотите сказать, что бандитов завезли к вам умышленно? — (То ли она подзабыла украинский, то ли мой перевод оставлял желать лучшего.)

— Не совсем так, — терпеливо объяснял Дубов. — Но хищничеськи инстинкты бандитов раньше сдержував общественный строй, а когда етот строй був розрушен, они розплодились, як бурьян на свижевспаханному поле.

В манере его разговора было что-то раздражающе педантичное, немного напоминавшее отца. Обычно я от этого лезла на стену, но здесь вдруг обнаружила, что своей серьезностью он меня подкупает.

— Но вы видите какой-нибудь выход, Дубов? — спросил Майк. Я перевела.

— В обозримом будущем — не. А в необозримом — я б сказав, шо да. Лично я — за скандинавську модель. Узять саме найлучче з капитализма и з социализма. — Дубов потер руки. — Токо саме найлучче, Михаил Гордоно-вич. Вы не согласии?

(Отца Майка звали Гордоном. Если русский эквивалент и существует, его никто не знал.)

— Да, конечно, это можно сделать в промышленно развитой стране с сильным профсоюзным движением, например в Швеции. — (Это был Майков конек.) — Но сработает ли это в такой стране, как Украина?

Он попросил меня перевести. Зря я напросилась в переводчицы. Мы и так уже опоздали на работу, и нам пора было уходить. Если это продолжится, придется вытащить сливянку.

— Отут и встае огромна дилемма, — вздохнул Дубов с глубокой славянской грустью, пристально глядя черными как смоль глазами на своих слушателей. — Но Украина должна найти свой шлях. Сичас мы, к сожалению, безоговорочно приймаем усе, шо иде з Запада. Некотори вещи, конечно, хороши, други — барахло. — (Помимо воли я продолжала переводить. Майк кивал. Вера отошла к окну и закурила. Отец чистил яблоки.) — Когда мы зможемо розпрощаться из страшной памятью про ГУЛАГ, то заново открыем ти вещи, шо були хорошими у бувшем социалистичеськом обществе. Тогда мы выведем етих консультантов на чисту воду и побачим, шо на самом деле они — бароны-розбийники, яки розворовують наше национальне достояние и открывають американськи заводы, де наши люди будуть робить за нищенську зарплату. Руськи, немци, американци — шо они бачать, когда смотрять на Украину? Источник дешевой робочей силы, и бильш ничого.

Воодушевляясь, он говорил все быстрее и быстрее, оживленно жестикулируя крупными руками. Я едва за ним поспевала.

— Когда-то мы були нацией фермеров и инженеров. Мы не були богатыми, но зато нас було багато. — (Отец восторженно закивал у себя в углу — нож для чистки яблок завис в воздухе.) — Тепер наша промышленность стала добычой рэкетиров, а наша образованна молодежь бижить на запад у поисках богатства. Наш национальный экспортный товар — красиви молоди жинки, яких мы продаем у проститутки, шоб удовлетворять зверини апетиты западных самцов. Ето трагедия.

Он сделал паузу и огляделся вокруг, но все молчали.

— Это действительно трагедия, — сказал под конец Майк. — Ив вашей стране их было предостаточно.

— Над нами смиються. Думають, шо мы розвращены од природы. — Голос Дубова снова стал спокойнее. — Но я утверждаю, шо ето просто характерна особенность того типа экономики, який нам навязали.

Вера стояла у окна, с растущим нетерпением следя за разговором.

— Ну тогда Валентина должна чувствовать себя у вас как дома, — заявила она. Я взглядом велела ее помолчать.

— Но скажите мне, Дубов, — спросила я, и даже теперь в моем голосе промелькнула стервозная нотка, — как вам удастся убедить такого… впечатлительного человека, как Валентина, вернуться в подобную страну?

Он в недоумении развел руками, но его губы тронула слабая улыбка:

— Есть некотори варианты.

— Удивительный человек, — сказал Майк.

— М-мм.

— Поразительное для инженера понимание экономики.

— М-мм.

Мы ехали домой — в три часа у меня была лекция. Следовало переключиться на «Женщин и глобализацию», но я тоже думала над тем, что сказал Дубов. Мама с Верой сидели за колючей проволокой; Валентина надрывалась за гроши в частной больнице и за стойкой в «Империале», мучилась в отцовской спальне. Да, она алчная, жестокая хищница, но и жертва тоже. Источник дешевой рабочей силы.

— Интересно, чем все это кончится.

— М-мм.

Моему поколению повезло.

Не знаю, продолжал ли Дубов свои ухаживания две последующие недели, но отец рассказал мне, что он каждый день уезжал на «роллс-ройсе» — иногда утром, а порой вечером. Дубов почти всегда возвращался довольным и веселым, хотя временами казался подавленным.

Именно Дубов убеждал отца в необходимости развода, когда тот подумывал отказаться от этой идеи, что поначалу случалось почти ежедневно.

— Николай Алексеевич, — говорил он, — Вера и Надя пользувались вашими мудрыми родительськими советами. Станиславу тоже треба жить со своим батьком. И маленькой дитине нужен молодый батько. А у вас и так уже есть даты. Вам шо, мало?

— Та вы и сами вже не такий молодый, Володя Семенович, — возражал отец. Но Дубов всегда сохранял спокойствие:

— Правильно. Но я набагато моложе за вас.

Мисс Картер получила письмо от Валентининого юриста, который наотрез отказался от теста на отцовство, но согласился принять в качестве полной и окончательной компенсации гораздо меньшую сумму — 5000 фунтов стерлингов.

— Шо я должен ответить? — спросил отец.

— Что мы должны ответить? — спросила я Веру.

— Что вы посоветуете? — спросила Вера мисс Картер.

— Предложите две тысячи, — ответила мисс Картер. — Примерно такую сумму им, вероятно, удастся отсудить. Тем более что имеются неопровержимые доказательства супружеской измены.

— Очень хорошо, — сказала Вера.

— Я так и передам папе, — сказала я.

— Добре, если вы такхочете, — уступил отец. — Я понимаю, шо уси против меня.

— Не говори глупостей, папа, — огрызнулась я. — Против тебя только твоя дурь. Будь благодарен, что рядом есть люди, которые спасают тебя от тебя же самого.

— Добре, добре, я на усе согласен.

— И когда поедем в суд, давай обойдемся без всей этой чепухи: «я — батько дитины». Никаких тестов на отцовство и никаких «батьков дитины». Хорошо?

— Добре, — проворчал он. — Надя, ты превращаешься у такого ж изверга, як и Вера.

— Замолчи, папа. — Я швырнула трубку.

До судебного слушания оставалась всего неделя, и все мы были немного на взводе.

28

ЛЕТЧИЦКИЕ ОЧКИ В ЗОЛОЧЕНОЙ ОПРАВЕ

До судебного слушания остался всего один день, а мы до сих пор не получили ответа от Валентининого юриста на предложение 2000 фунтов стерлингов.

— Полагаю, мы должны просто настаивать на своем, — посмотрим, что решит суд.

В изысканном голосе «английской розы» — мисс Картер — появилась нервная дрожь или у меня самой шалили нервы?

— Но вы-то что думаете, Лора?

— Трудно сказать. Может произойти что угодно.

Для ноября было слишком тепло. Зал суда, низкое современное здание с высокими окнами и панелями из красного дерева, купался в зимнем свете — колком и хрустальном, из-за которого все казалось одновременно четким и нереальным, как в кино. Толстые синие ковры заглушали шаги и голоса. Работал кондиционер, было немного жарко и пахло мастикой. Даже растения в кадках слишком пышно зеленели и тоже казались ненастоящими.

Вера, папа, мисс Картер и я сидели в небольшой комнате ожидания рядом с залом суда, в которую нас проводили. Вера была в бледно-розовом костюмчике из тонкого шерстяного крепа с пуговицами из черепашьего панциря — звучит ужасно, но выглядит сногсшибательно. Я была в том же самом жакете и брюках, что и на суде. Мисс Картер — в черном костюме и белой блузке. Отец надел свадебный костюм и ту же белую рубашку, на которой вторая сверху пуговица была пришита толстой черной ниткой. Верхняя пуговица отсутствовала, и воротник был стянут странным галстуком горчичного цвета.

Все мы жутко нервничали.

Пришел молодой человек в парике и мантии. Папин барристер. Мисс Картер нас познакомила. Мы обменялись рукопожатиями, и его фамилия моментально вылетела у меня из головы. Кто он, спрашивала я себя, этот молодой человек, который сыграет столь важную роль в нашей жизни? В своем судебном одеянии он выглядел безлико. Казался живчиком. Сказал, что узнал фамилию судьи и у него «мощная» репутация. Вдвоем с мисс Картер они исчезли в боковой комнате. Вера, папа и я остались одни. Мы с Верой неотрывно смотрели на дверь, гадая, когда же явится Валентина. Вчера вечером Дубов не вернулся домой, и утром произошла неловкая сцена, когда отец чуть было не отказался ехать в Питерборо. Мы боялись, как бы ее появление не повлияло на его решимость. Вера не выдержала напряжения и вышла перекурить. Я осталась сидеть с отцом и держала его за руку. Отец рассматривал маленького коричневого жучка, который неуверенно полз по стеблю горшочного растения.

— Мабуть, якась розновидность божой коровки, — сказал он.

Потом вернулись мисс Картер с барристером, и судебный пристав проводил нас в зал суда. Одновременно с этим высокий худой мужчина с серебристо-седыми волосами и в летчицких очках в золоченой оправе занял свое место на судейской скамье. По-прежнему никаких признаков Валентины или ее адвоката.

Барристер встал и пояснил причины для развода, которые, насколько ему известно, не были оспорены. Он ознакомил судью с обстоятельствами заключения брака, подробно остановившись на разнице в возрасте и бедственном состоянии отца после потери жены. Упомянул о нескольких внебрачных связях. Судья в непроницаемых летчицких очках делал записи. Затем барристер вкратце коснулся судебного решения и его последующего невыполнения. Отец энергично закивал, и когда барристер подошел к эпизоду с двумя машинами во дворе, закричал:

— Да! Да! Я зацепився за забор!

Барристер пересказал всю историю в выгодном свете, отведя отцу роль героя, — намного лучше, чем папа сам мог бы ее рассказать.

Он проговорил уже почти час, когда за дверьми зала суда возникло какое-то оживление. Дверь на дюйм приоткрылась, пристав просунул голову и сказал что-то судье, а судья в ответ кивнул. Затем дверь широко распахнулась, и в зал суда вошел… Станислав!

Он немного прихорошился. Надел школьную форму, а волосы смочил водой и зализал. В руках держал папку для бумаг, которая раскрылась, когда он влетел в зал. Пока Станислав собирал документы, ползая на четвереньках, я заметила ксерокопии отцовских стихов и их детских переводов. Отец вскочил и показал на Станислава:

— Ето из-за него! Усё из-за него! Она сказала, шо он гений и должен получить образование у Оксфорд-Кембридже!

— Прошу вас сесть, мистер Маевский, — сказал судья. Мисс Картер посмотрела на него умоляюще.

Судья подождал, пока Станислав успокоится, а затем попросил его подойти к скамье.

— Я выступаю тут од лица моей матери.

Папин барристер тут же вскочил, но судья жестом велел ему сесть:

— Давайте предоставим молодому человеку возможность высказаться. Итак, молодой человек, можете ли вы нам объяснить, почему ваша мать не представлена в суде?

— Моя мать у больнице, — ответил Станислав. — В нее буде ребенок. Ето ребенок мистера Маевського. — Он улыбнулся своим щербатым ртом, и на щеках появились ямочки.

— Нет! Нет! — Вера вскочила на ноги. — Это не ребенок моего оша! Это плод прелюбодеяния! — Глаза у нее сверкали.

— Пожалуйста, сядьте, мисс… э… миссис… э… — сказал судья. Он встретился с Верой глазами и на мгновение задержал взгляд. Она просто разволновалась или действительно покраснела? Затем, не проронив ни слова, сестра села. Мисс Картер лихорадочно что-то набросала на клочке бумаги и передала его барристеру, который тотчас шагнул вперед.

— Мой клиент, — сказал он, — предложил компенсацию в размере 20 000 фунтов стерлингов по результатам теста на отцовство, если будет установлено, что это его ребенок. Но предложение было отклонено. Затем ему была предложена меньшая сумма, вне зависимости от результатов теста. Мистер Маевский от нее отказался.

— Благодарю вас, — сказал судья и что-то записал. — Итак, — он повернулся к Станиславу, — вы объяснили, почему ваша мать не присутствует в суде, но не объяснили, почему она никем не представлена? Разве у нее нет адвоката или юриста?

Станислав, заикаясь, что-то промямлил. Судья велел говорить ему громко и четко.

— Они поссорились з юристом, — ответил Станислав и побагровел.

Слева от меня послышался громкий кашель. Мисс Картер зарылась в платок лицом.

— Пожалуйста, продолжайте, — сказал судья. — Из-за чего же они поссорились?

— 3-за денег, — прошептал Станислав. — Она сказала, шо етого мало. Шо он не очень умный юрист. Сказала, шоб я прийшов сюда и попросив больше. — Голос его дрогнул, и в глазах заблестели слезы. — Понимаете, сэр, нам нужни деньги на ребенка. Ребенка мистера Маевського. И нам негде жить. Нам надо вернуться домой.

А-ах! В зале суда воцарилась тишина — все затаили дыхание. Мисс Картер, словно в молитве, закрыла глаза. Вера нервно дергала за пуговицу из черепашьего панциря. Оцепенел даже папа. Наконец заговорил судья:

— Благодарю вас, молодой человек. Просьбу своей матери вы выполнили. Молодому человеку нелегко выступать в суде. Вы молодец. А теперь присядьте. — Он повернулся к нам. — Сделаем перерыв на один час? Кажется, в вестибюле стоит кофейный автомат.

Вера выбежала перекурить. В здании суда курить запрещалось, но, как и в большинстве подобных заведений, снаружи находилась усеянная окурками площадка, где, по негласному разрешению, могли собираться курильщики. Отец от кофе отказался и попросил яблочного сока. В здании суда сока не нашлось, и я решила сходить за пакетом в какой-нибудь местный магазин.

У дороги стоял газетный киоск, и я направилась к нему, как вдруг заметила Станислава, скрывшегося за углом. Мне показалось, что он спешил. Сама не знаю почему, я незаметно проскользнула мимо киоска и заглянула за угол. Фигура Станислава уже маячила в конце улицы. Он перешел через дорогу, свернул налево и зашагал вдоль церковного участка. Я — за ним. Теперь мне пришлось перейти на бег, чтобы его нагнать, поскольку он пропал из виду. Добравшись до нужного места, я увидела узкий проход, ведущий мимо задворок каких-то магазинов к лабиринту ветхих домов, расположенных в ряд. Этой части города я не знала. Станислава нигде не было видно. Я стояла и озиралась, чувствуя себя полной дурой. Неужели он понял, что я его преследую?

И тут до меня дошло, что час уже на исходе. Я поспешила обратно, но задержалась у киоска, мимо которого перед этим прошла, чтобы купить пакет яблочного сока с соломинкой. Пересекла автомобильную стоянку и подошла к зданию суда с тыла. Там располагалась площадка для мусорных баков, а на задней стене висела металлическая пожарная лестница. Слева, на уровне второго этажа, я увидела Веру в стильном розовом костюмчике — она попыхивала сигаретой, прислонившись к перилам. Рядом с ней стоял кто-то еще — высокий мужчина в костюме; он украдкой затаптывал окурок. Подойдя ближе, я поняла, что это судья.

Мисс Картер ждала внутри вместе с отцом. Почти весь этот час он провел в уборной и теперь был очень взволнован, мечась между надеждой («суддя присудить ей дви тысячи фунтов, и меня оставлять у покое — з одними приятными воспоминаниями») и отчаянием («продам усё и перейду у дом престарелых»). Мисс Картер изо всех сил его успокаивала. Когда я дала ему пакет с яблочным соком, ей полегчало. Отец проткнул фольгу заостренным концом соломинки и жадно к ней присосался. Потом вернулась Вера и села с другой стороны от папы.

— Ш-ш-ш! — зашипела на громко хлюпающего отца. Тот и ухом не повел. В последнюю минуту внезапно вбежал Станислав, весь запыхавшийся и вспотевший. Где же он был?

Судебный пристав открыл дверь и позвал всех в зал суда. Через несколько минут вошел судья. Напряжение становилось невыносимым. Судья занял свое место, прокашлялся и повторно с нами поздоровался. Потом объявил судебное решение. Он говорил минут десять, отчетливо произнося слова и делая паузы после «истец», «постановление», «ходатайство» и «освобождение». Барристер чуть-чуть приподнял брови. Кажется, я заметила, как дернулись уголки рта мисс Картер. Все остальные безучастно смотрели на судью — даже миссис Эксперт-по-разводам. Мы не поняли ни единого слова.

Судья закончил речь, и в зале воцарилась тишина. Мы сидели как зачарованные, словно длинное заклинание, состоявшее из непонятных слов, окутало всех колдовскими чарами. Сквозь высокое окно низкое солнце посылало косые лучи, озарявшие золоченую оправу летчицких очков судьи и его серебристые волосы, придавая ему сходство с пламенеющим ангелом. Наконец чары молчания нарушило громкое бульканье. Это отец дососал через соломинку остатки яблочного сока.

Непроницаемое лицо судьи озарилось легкой усмешкой — или это мне только показалось? Затем он встал (мы все встали), молча прошагал по синему ковру в лакированных черных туфлях, которыми затаптывал перед этим окурок, и вышел из зала.

— Ну и что он сказал?

Мы все столпились вокруг мисс Картер в вестибюле, попивая кофе из пластиковых стаканчиков, хотя в кофеине нуждались меньше всего.

— Он удовлетворил ходатайство мистера Маевского о разводе — именно этого мы и добивались, — ответила мисс Картер, широко улыбаясь. Она сняла свой черный жакет; подмышками «английской розы» виднелись пятна пота.

— А деньги? — спросила Вера.

— Никакой компенсации — ведь о ней никто не ходатайствовал.

— Вы хотите сказать…

— Обычно финансовые соглашения заключаются одновременно с расторжением брака, но поскольку она не была никем представлена, никто не мог предъявить требование от ее лица. — Она старалась не рассмеяться.

— А как же Станислав? — Мне все еще было не по себе.

— Ход неплохой. Но это нужно было делать официально, с надлежащим представительством. Кажется, именно это Пол сейчас объясняет Станиславу.

Молодой барристер снял парик и мантию и сидел в углу радом со Станиславом, обняв его за плечи. Мальчик плакал горькими слезами.

Отец внимательно следил за беседой и теперь радостно захлопал в ладоши:

— Ничого не получе! Ха-ха-ха! От жадюга! Не получе ничого! Английське правосудие — найлучче у мире!

— Однако… — Мисс Картер предостерегающе подняла палец. — Однако она еще может обратиться в суд с ходатайством об алиментах. Хотя в подобных обстоятельствах обычно обращаются к отцу ребенка. Если она узнает, кто отец. И если… если… — Она больше не могла сдерживаться и расхихикалась. Мы выждали. Она взяла себя в руки. — Если ей удастся найти юриста, который будет представлять ее в суде!

— Что вы имеете в виду? — спросила миссис Эксперт-по-разводам. — У нее же есть юрист.

— Видите ли, — сказала мисс Картер, — я не должна вам этого говорить, но Питерборо — городок маленький, и все работники юридической сферы здесь друг друга знают. — Она сделала паузу и ухмыльнулась. — А теперь все знают и Валентину. Она побывала практически во всех юридических конторах города. Все были сыты по горло ее абсурдными претензиями. Она не хотела следовать ничьим советам. Вбила себе в голову, что ей причитается половина дома, и слышать не желала, если кто-нибудь ей противоречил. Затем настояла, чтобы ей оказали юридическую помощь для неимущих в суде, — вся такая высокомерная, расхаживала в своей шубе, вела себя как базарная баба и предъявляла бесконечные требования. Прежде всего о юридической помощи. Но правила у нас очень строгие. Некоторые фирмы немного этим позанимались, пока им платили гонорар. Но если ее прихотей не выполняли, она тут же начинала скандалить. Наверное, именно это произошло, когда мы предложили две тысячи. Готова поспорить, что юрист посоветовал ей согласиться. — Мисс Картер поймала мой взгляд. — На ее месте я именно так бы и поступила.

— Но судья же не мог этого знать.

— Наверное, догадался, — фыркнула мисс Картер. — Он же не дурак.

— Мощный мужчина!.. — пробормотала Вера, и ее глаза подернулись поволокой.

После оживления, царившего в зале суда, дом показался холодным и мрачным. В холодильнике не осталось еды, а центральное отопление отключилось. Грязные кастрюли, тарелки и чашки грудой валялись в раковине, а на столе стояли другие тарелки и чашки, которых до раковины так и не донесли. Дубов не появлялся.

Войдя в дом, отец сразу пал духом.

— Нельзя оставлять его одного, — прошептала я Вере. — Ты не могла бы остаться с ним на ночь? Второго отгула подряд мне не дадут.

— Ладно, останусь, — вздохнула она.

— Спасибо, сестренка.

— Пустяки.

Отец слабо запротестовал, услышав о нашей договоренности, но, очевидно, тоже понимал — необходимо что-то менять. Пока Вера ходила за продуктами, я сидела с ним в гостиной.

— Папа, я подышу какое-нибудь защищенное жилище. Ты не сможешь жить здесь один.

— Не-не-не. Нияких захищенных жилищ. Нияких домов для престарелых.

— Папа, этот дом для тебя слишком велик. Ты не сможешь содержать его в чистоте. Его дорого отапливать. В защищенном жилище у тебя будет уютная собственная квартирка. И комендант, который будет за тобой присматривать.

— Охранник! Тьпху! — Он мелодраматично всплеснул руками. — Надя, сегодня у суде английський суддя сказав, шо я можу жить у своем доме. А тепер ты говориш, шо я не можу тут жить. Я шо, должен опьять обращаться у суд?

— Не валяй дурака, папа. Послушай, — я взяла его за руку, — лучше переехать сейчас, пока ты еще можешь сам справляться в собственной квартире — с собственной дверью, которую ты сможешь запирать собственным ключом и делать внутри что тебе нравится. С собственной кухней, где ты сможешь готовить что тебе нравится. С собственной спальней, куда никто посторонний не сможет войти. И с твоей личной ванной и туалетом прямо возле спальни.

— Гм-м.

— Мы продадим этот дом порядочной семье, положим деньги в банк, и процентов от вклада хватит на оплату аренды.

— Гм-м.

Я видела, как меняется выражение его лица.

— Где тебе хотелось бы жить? Может, хочешь остаться здесь, в Питерборо, — поближе к друзьям и Украинскому клубу?

Он казался озадаченным. Друзья и подруги были у мамы. У него — Большие Идеи.

— Или, может, хочешь переехать в Кембридж — поближе ко мне и Майку?

Молчание.

— Ладно, хорошо, поищу в Кембридже, чтоб ты был поближе ко мне и Майку. Мы сможем чаще тебя проведывать.

— Гм-м. Добре.

Он откинулся в кресле, стоявшем напротив окна, запрокинув голову на подушку, и сидел неподвижно, наблюдая, как на темнеющие поля опускаются тени. Солнце уже зашло, но я не задергивала шторы. Комната погружалась в сумрак.

29

ПОСЛЕДНЯЯ ВЕЧЕРЯ

Майка дома не было, но Анну я застала. Услышала, как она весело щебечет по телефону в холле, закатываясь звонким смехом, и сердце защемило от любви. Я старалась много не рассказывать ей об отце, Валентине и Вере, а когда все же говорила, не придавала большого значения нашим разногласиям. Мне хотелось оградить ее, как мои родители ограждали меня. Зачем обременять ее всем этим злополучным старьем?

Я сбросила туфли, налила себе чашку чая, включила какую-то музыку и растянулась на диване со стопкой бумаг. Самое время наверстать упущенное и немного почитать. Вдруг раздался негромкий стук в дверь, и в комнату заглянула Анна.

— Мам, у тебя есть минутка?

— Конечно, а что?

Она была в облегающих джинсах и топе, едва прикрывавшем грудь. (Зачем она так одевается? Неужели не знает, каковы мужчины?)

— Мам, мне надо с тобой поговорить. — Голос серьезный.

У меня екнуло сердце. Неужели я настолько увлеклась отцовской драмой, что проворонила собственную дочь?

— Хорошо, я вся внимание.

— Мам, — она примостилась на краешке дивана у меня в ногах, — я говорила с Алисой и Александрой. На прошлой неделе мы вместе обедали. Это Алиса только что звонила.

Алиса, младшая Верина дочь, на пару лет старше Анны. Они никогда не были близки. Это что-то новенькое. Меня кольнуло беспокойство.

— Очень славно, милая. О чем же вы говорили?

— О тебе — и о тете Вере. — Она сделала паузу, наблюдая, как мои глаза расширяются в притворном удивлении. — Мам, нам кажется, это глупо — эта твоя вражда с тетей Верой.

— Какая вражда, солнце?

— Ты знаешь. Из-за денег. Из-за бабулиного завещания.

— А, это, — рассмеялась я. — Почему вы об этом говорили? — (Как они посмели? Кто им сказал? Вот и доверяй Вере — все разболтает.)

— Нам кажется, это так глупо. Деньги нас не интересуют. Нам все равно, кому они достанутся. Мы хотим жить дружно — как нормальная семья. Да мы и живем дружно — Алиса, Лекси и я.

— Золотце, не все так просто… — (Неужели она не понимает, что деньги — единственное, что не дает нам умереть с голоду?) — И дело не только в деньгах… — (Неужели не понимает, что время и память все расставляют по местам? Что однажды рассказанную историю нельзя пересказать по-другому? Что некоторые вещи нужно тщательно скрывать и предавать забвению, чтобы связанный с ними позор не запятнал будущее поколение? Нет, она еще молода, и для нее нет ничего невозможного.) — …хотя, наверное, стоит попробовать. А Вера? Может, лучше кому-нибудь поговорить с ней?

— Алиса собирается поговорить с ней завтра. Ну что ты думаешь, мам?

— Хорошо. — Я потянулась и крепко ее обняла. (Какая тощая!) — Сделаю все, что в моих силах. Тебе нужно больше есть.

Она права. Это действительно глупо.

Во всех защищенных жилищах, расположенных в окрестностях Кембриджа, была очередь, но прежде чем я отправилась их осматривать, раздался еще один телефонный звонок.

— Дубов вернувся. Валентина вернулася з дитиной. Станислав вернувся.

У него был взволнованный или, возможно, обеспокоенный голос. Поди разбери.

— Папа, они не могут все у тебя жить. Это возмутительно. И вообще-то я думала, ты согласился переехать в защищенное жилище.

— Усё нормально. Ето токо временно.

— И на какое же время?

— Пару дней. Пару недель. — Он кашлял и захлебывался от возбуждения. — Пока не треба буде уезжать.

— Куда уезжать? Когда?

— Надя, нашо так багато вопросов? Я ж тебе сказав — усё добре.

Когда он повесил трубку, до меня дошло, что я забыла спросить, кто родился, мальчик или девочка, и не знает ли он, кто отец. Я могла бы перезвонить, но уже понимала, что должна туда поехать и увидеть все сама — подышать тем же воздухом, чтобы удовлетворить свое… Что? Любопытство? Нет, то был голод, навязчивая идея. Я выехала в следующую субботу, сгорая от нетерпения.

«Лада» стояла на обочине. Дерьмовая Машина и «роллс-ройс» — во дворе, и Дубов возился там с какими-то металлическими брусками.

— О, Надя Николаевна! — Он по-медвежьи сгреб меня в охапку. — Прийшли посмотреть на дитинку? Валя! Валя! Глянь, хто прийшов!

В дверях появилась Валентина — еще в халате и пушистых тапочках на высоких каблуках. Не могу сказать, что она была рада меня видеть, но все же поманила в дом.

В гостиной стояла выкрашенная в белый цвет деревянная кроватка, и в ней крепко спал крохотный младенец. Глазки были закрыты, так что я не могла понять, какого они цвета. Ручки вытянуты над одеяльцем, а ладошки сжаты в кулачки возле щечек — большие пальцы были вывернуты, и ноготки блестели, словно мелкие розовые ракушки. Открытый пухлый ротик сопел и вздыхал, негромко почмокивая во сне, а покрытая пушком кожа на родничке поднималась и опадала в такт дыханию.

— Валентина, какая прелесть! Это… мальчик или девочка?

— Дивчинка.

Я только теперь заметила, что одеяльце вышито маленькими розочками, а рукава курточки — цвета розовой пудры.

— Красавица!

— Авжеж. — Валентина сияла от гордости, словно красота младенца была ее личным достижением.

— Вы уже назвали ее?

— Назвали Маргариткою. Ето имя моей подруги Маргаритки Задчук.

— Замечательно. — (Бедная девочка!)

Она показала на груду кружевных розовых одежек, с большим мастерством связанных из мягкой искусственной пряжи, которые лежали на стуле рядом с кроваткой.

— Це она связала.

— Отлично!

— И ето имя самого известного английського президента.

— Прости, не поняла?

— Миссис Тедчер.

— А.

Кроха зашевелилась, открыла глазки и посмотрела, как мы заглядываем в ее кроватку. Личико сморщилось, застыв где-то между плачем и улыбкой.

— Гугу, — сказала девочка, и струйка белесой жидкости вытекла из уголка ее ротика. — Гугу. — На щечках появились ямочки.

— Ах!

Красавица. Она будет жить своей жизнью. А в том, что этому предшествовало, она не виновата.

Наверное, отец услышал, что я пришла, и, сияя, вошел в комнату:

— Добре, шо приихала, Надя. Мы крепко обнялись.

— Хорошо выглядишь, папа. — Это была правда. Он немного поправился и надел чистую рубашку. — Майк передавал привет. Извинялся, что не смог приехать.

Валентина не обращала на отца никакого внимания, а потом развернулась на своих высоких каблуках и вышла без единого слова. Я прикрыла дверь и шепотом спросила папу:

— Ну что ты думаешь насчет ребенка?

— Дивчинка, — прошептал он в ответ.

— Знаю. Правда милашка? Ты узнал, кто отец? Папа подмигнул мне и с озорным видом ответил:

— Не я. Ха-ха-ха.

Из комнаты на верхнем этаже доносился ритмичный глухой стук и рокот «тяжелого металла». Музыкальные вкусы Станислава явно эволюционировали со времени увлечения «Бойзоун». Отец поймал мой взгляд и, скривившись, заткнул уши:

— Дегенеративна музыка.

— Помнишь, папа, как ты не давал мне слушать в юности джаз? Ты его тоже называл дегенеративным.

Я вдруг вспомнила, как он ворвался в подвал и отключил электричество во всем доме. Как хихикали потом мои юные модные друзья!

— Ага, — кивнул он. — Так он, наверно, и був дегенеративным.

Никакого джаза. Никакой косметики. Никаких дружков. Не мудрено, что я вскоре начала бунтовать.

— Ты был ужасным отцом, папа. Тираном. Он прокашлялся:

— Иногда тирания лучче за анархию.

— А другого выбора нет? Почему не переговоры и демократия? — Разговор внезапно стал приобретать слишком серьезный оборот. — Попросить Станислава, чтобы сделал потише?

— Не-не-не. Ничого страшного. Завтра они уидуть.

— Правда? Завтра уедут? И куда же?

— Обратно в Украину. Дубов делае багажник на крышу.

Во дворе внезапно раздался рев двигателя. Это ожил «роллс-ройс». Мы подбежали к окну. Машина сотрясалась от вибрации, а крыша действительно была оснащена крепким самодельным багажником во всю ее длину. Дубов поднял капот и делал что-то с двигателем, отчего он работал то быстрее, то медленнее.

— Тонкий тюнинх, — пояснил отец.

— Но разве «роллс-ройс» доедет до Украины?

— Конешно. Чом бы й не?

Дубов поднял голову, увидел нас в окне и помахал рукой. Мы помахали ему в ответ.

В тот вечер мы вшестером — отец, Дубов, Валентина, Станислав, Маргаритка и я — уселись ужинать в столовой, совмещенной со спальней.

Валентина быстро сварганила пять порций полуфабрикатов из говядины в луковом соусе, которые подала вместе с разогретым мороженым горохом и картошкой, запеченной в духовке. Она сняла халат и переоделась в спортивное трико со штрипками внизу, плотно обтягивавшее ее зад (так и не терпится рассказать Вере!), и облегающую тенниску пастельно-голубого цвета. На ногах оставались все те же пушистые тапочки на каблуках. Валентина была в прекрасном настроении и всем улыбалась, за исключением отца, — в его тарелку она швырнула говядину с большей силой, чем требовалось.

Отец сидел в углу: суетливо разрезая каждый ломтик на мелкие кусочки, он внимательно их изучал и только после этого отправлял в рот. Кожура гороха раздражала ему горло, и он кашлял. Станислав сидел рядом и молча ел, низко склонившись над тарелкой. Я сочувствовала ему после унижения в суде и пыталась завязать разговор, но он отвечал односложно и моего взгляда избегал. За то короткое время, что прожила здесь их бывшая хозяйка, Леди Ди и его подружка успели забыть, чему их так старательно учили, и шныряли по столу, с громким мяуканьем выпрашивая лакомые кусочки. Все с ними делились — особенно отец, отдавший большую часть своего ужина.

Дубов сидел на другом конце стола, заботливо баюкая на руках крохотного младенца и кормя его молоком из бутылочки. Очевидно, превосходные Валентинины груди — только для мебели.

После ужина я принялась мыть посуду, а Валентина со Станиславом поднялись наверх укладывать вещи. Отец и Дубов перешли в гостиную, и через несколько минут я к ним присоединилась. Они сосредоточенно изучали какие-то бумаги, на которых чертили технические схемы — машину рядом с вертикальным столбом и соединяющие их прямые линии. Потом бумаги отложили, отец вынул рукопись своего шедевра и устроился в кресле, водрузив на нос очки для чтения, заклеенные изолентой. Дубов сел напротив на канапе, по-прежнему баюкая на руках спящего младенца. Он подвинулся, уступив мне место.

Любая технология, приносящая благо человечеству, должна использоваться соответствующим и уважительным образом. Это в полной мере относится и к такому явлению, как трактор.

Отец читал по-украински свободно, время от времени делая паузы для драматического эффекта и размахивая левой рукой в воздухе, словно дирижерской палочкой.

Ведь вопреки первоначальным надеждам на освобождение от изнурительного труда трактор тоже подвел нас к краю пропасти в результате небрежности и злоупотребления. Об этом свидетельствует вся его история, но самый поразительный случай произошел в 1920-х годах в Америке.

Я уже говорил, что трактор позволил освоить великие прерии американского Запада. Но тех, кто шел вслед за первопроходцами, это не удовлетворяло. Они думали так: если использование тракторов сделало землю более плодородной, то использование большего числа тракторов сделает ее еще более плодородной. Как это ни прискорбно, они ошибались.

Трактор нужно всегда использовать в качестве помощника, а не погонщика природы. Он должен работать в согласии с климатом, плодородием почвы и смиренной натурой фермеров. В противном случае он принесет беду — именно так и случилось на Среднем Западе.

Новые фермеры Запада не изучали особенностей климата. Правда, они жаловались на засуху и сильные ветры, но не обратили внимания на это предостережение. Пахали и пахали без конца, считая, что чем больше будут пахать, тем больше получат прибыли. А потом подули ветра и унесли всю вспаханную почву.

Пыльные бури 1920-х годов и вызванная ими крайняя нужда в конечном итоге привели к экономическому хаосу, и его кульминацией стал крах Американской фондовой биржи в 1929 году.

Можно еще добавить, что нестабильность и обнищание, распространившиеся по всему миру, явились также факторами возникновения Фашизма в Германии и Коммунизма в России — столкновение двух этих идеологий чуть не привело к гибели все человечество.

Этой мыслью мне хотелось бы закончить свою книгу, дорогой читатель. Используй технику, разработанную инженерами, но используй ее смиренно и осторожно. Никогда не позволяй технике стать твоим властелином и никогда не используй ее для обретения власти над другими.

Он торжественно закончил и взглянул на слушателей, ожидая одобрения.

— Браво, Николай Алексеевич! — закричал Дубов, хлопая в ладоши.

— Браво, папа! — воскликнула я.

— Гугу! — закричала маленькая Маргаритка.

Затем отец собрал все страницы рукописи, разбросанные по полу, и завернул их в кусок коричневой бумаги, которую связал веревкой. Он вручил сверток Дубову.

— Будь ласка, Володя Семенович, заберите ето в Украину. Може, хтось опубликуе.

— Не-не-не, — возразил Дубов. — Я не можу взять, Николай Алексеевич. Це ж труд усей вашой жизни.

— Та! — сказал отец, скромно пожав плечами. — Я ж ее вже закончив. Возьмить, будь ласка. Я нову напишу.

30

ДВА ПУТЕШЕСТВИЯ

Проснулась я рано, шея затекла. Накануне пришлось выбирать между койкой, на которой спал Станислав, и двухместным канапе — я выбрала канапе. За окном еще не рассвело: небо серое, хмурое.

Но в доме уже было шумно и все пришло в движение. Отец пел в ванной. Валентина, Станислав и Дубов бегали туда-сюда, загружая вещи в машину. Я налила себе чаю и встала у окна, наблюдая за ними.

«Роллс-ройс» оказался на удивление вместительным.

В нем поместились огромные мешки для мусора с неопределенным содержимым, которые Валентина запихала в багажник. Коллекция Станиславовых компакт-дисков в двух картонных коробках и CD-проигрыватель, втиснутый между огромными кипами свежих подгузников под задним сиденьем. Два чемодана и небольшой зеленый дубовский рюкзак. Телевизор (откуда он взялся?) и фритюрница (тот же вопрос). Картонный ящик с ассорти из полуфабрикатов и еще один — с банками скумбрии. Маленький портативный ксерокс. Синий пылесос для цивилизованных людей (который, как папа мне потом рассказал, они с Дубовым переделали под обычные пылевые мешки) и мамина скороварка (как она посмела!).

Наполнив багажник (хряп!), начали грузить на крышу. Вынесли крашеную деревянную детскую кроватку, разобрав ее и связав веревкой. Раз, два, три — взяли! — огромный чемодан из стекловолокна величиной с небольшой гардероб. Вынесли — точнее, Станислав с Дубовым, прогибаясь под ее весом, поволокли через весь двор («Согни колина, Станислав! Согни колина!») — коричневую «неселянськую» неэлектрическую плиту. Но как они поднимут ее на крышу?

Из толстого каната и прочного брезента Дубов соорудил что-то наподобие лебедки. Перебросил канат через крепкую ветку ясеня, росшего у дороги перед домом, и натянул его, надежно закрепив у разветвления. Вместе со Станиславом Дубов опустил плиту боком в брезентовую люльку. Потом Валентина запрыгнула в «ладу» и подогнала ее к плите под руководством Дубова, который привязал другой конец веревки к бамперу. Когда машина медленно тронулась с места — «Тихонько, Валенька, тихонько!», — плита поднялась в воздух, качнулась и повисла, удерживаемая в равновесии Дубовым. Наконец он махнул, чтобы Валентина остановилась. «Лада» немного задымила, двигатель взревел, но ручной тормоз сработал. Теперь подогнали «роллс-ройс» — Станислав за рулем! — и поставили прямо под плитой, качавшейся в люльке. Отец вышел во двор и помогал Дубову давать указания, неистово жестикулируя:

— Трохи уперед — трохи назад — стоп! Дубов махнул Валентине:

— Тепер назад, Валенька. Поманеньку! Поманеньку! СТОП!

Сцепление у Валентины было не ахти, и плита упала на крышу «роллс-ройса» с глухим стуком, но все же очутилась в дубовском багажнике.

Все зааплодировали, включая соседей, вышедших на улицу поглазеть. Валентина вылезла из «лады», посеменила к Дубову в своих тапочках на каблуках (не мудрено, что сцепление барахлило!) и чмокнула его в щеку — «Голубчик!» — а Станислав нажал на клаксон «роллс-ройса»: раздался низкий, замысловатый сигнал, и все снова зааплодировали.

Потом всю поклажу на крыше обвернули брезентом и закрепили канатом. Все было готово к отъезду. На заднем сиденье расстелили Валентинину шубу, а сверху положили маленькую Маргаритку, завернутую в несколько одеял. Все крепко обнялись и расцеловались — все, кроме отца и Валентины, которые избегали друг друга, чтобы не устраивать сцен. Дубов сел за руль. Станислав спереди — рядом с ним. Валентина — сзади, вместе с ребенком. Двигатель «роллс-ройса» довольно заурчал, словно огромный котяра. Дубов отпустил сцепление, и они тронулись. Мы с отцом вышли на дорогу помахать им, и вскоре они свернули за угол и скрылись из виду.

Неужели это все?

Ведь еще не все концы сошлись с концами. К счастью, Валентина забыла в машине ключи от «лады», так что я забрала их и положила в гараже. В бардачке нашлись документы, а также — вот это сюрприз! — документы и ключ от Дерьмовой Машины. Правда, отцу от них мало проку, ведь срок действия его прав давно истек, а доктор Фиггис отказалась подписывать справку для их продления.

На кухне снова установили старую мамину электрическую плиту вместо газовой, и она вроде бы работала — даже та конфорка, что прежде ломалась. Нужно было немного прибраться, но конечно, не так капитально, как в прошлый раз. В комнате Станислава я нашла под кроватью лишь очень вонючие кроссовки, а больше ничего. В главной спальне валялась выброшенная одежда, куча оберточной бумаги, пустые пакеты и ватные шарики, испачканные косметикой. Один из пакетов был набит документами. Пролистала их — те самые, что я когда-то спрятала в морозильную камеру. Среди них я заметила свидетельство о браке и свадебные фотографии. Там, куда она уезжала, все это ей больше не понадобится. Выбросить? Нет, пока не надо.

— Тебе грустно, папа?

— Когда Валентина ушла у первый раз, було грустно. А сичас не дуже. Она красива женшина, и може, она не була зи мной щастлива. Може, з Дубовым она буде щаст-ливише. Дубов — хороший чоловек. Може, в Украине он тепер розбогатие.

— Да ну? С какой радости?

— Ага! Я отдав ему свой семнадцятый патент!

Он повел меня в гостиную и вытащил папку с документами. То были технические чертежи — мелкие и очень подробные, испещренные математическими каракулями. Я узнала отцовский почерк.

— За свою жизнь я зарегистрирував шестнадцять патентов. Уси пригодились. Но ни один не принес грошей.

Семнадцатый був последний — николи було зарегистрирувать.

— Что за патент?

— Робочий брус для трактора. Шоб один трактор можно було использувать из разными инструментами — плугом, бороной, опрыскивателем — и их легко було менять. Конешно, шось подобие уже существуе, но ета конструкция набагато лучче. Я показував Дубову. Он поняв, як ее можно использувать. Може, ето приведе до возрождения украинськой тракторной промышленности.

Гений или чокнутый? Поди разберись.

— Давай чаю попьем.

В тот вечер после ужина отец развернул на столе в столовой-спальне карту и стал сосредоточенно ее изучать, тыча пальцем.

— Глянь. Ось тут, — показал он, — они вже плывуть з Феликстоу у Гамбург. Потом з Гамбурга у Берлин. У Польшу через Губен. Потом Вроцлав, Краков, пересекуть границу у Пшемысле. Украина. Дома.

Он затих.

Я уставилась на карту. Маршрут, который он провел пальцем, пересекался крест-накрест другим, прочерченным карандашом. Из Гамбурга в Киль. Потом от Киля линия опускалась на юг — в Баварию. Потом опять вверх — Чехословакия. Брно. Острава. Через Польшу. Краков. Пшемысль. Украина.

— Папа, что это?

— Ето наше путешествие. 3 Украины у Англию. — Он провел пальцем в обратную сторону. — Те ж саме путешествие, токо направление друге. — Он говорил хрипло, с трудом. — Глянь, ось тут на юге, рядом из Штутгартом, Зиндельфинген. Людмила робила на заводе «Даймлер-Бенц». Людмила и Вера пробули там почти год. У девятьсот сорок третьему.

— Чем они там занимались?

— Мила монтирувала топливни трубки на самолетни двигатели. Двигатели первокласни, но трохи тяжелувати у воздуху. Низький коэхвициент подъемной силы и лобового сопротивления. Низька маневренность, хотя некотори интересни нови розроботки конструкции крыльев як раз…

— Да-да-да, — перебила я. — Не надо про самолеты. Расскажи, что произошло во время войны.

— Шо происходило на войне? Люди помирали — от шо происходило. — Он посмотрел на меня своим упрямым взглядом, стиснув челюсти. — Сами смели погибали первыми. Ти, хто у шось верив, погибали за веру. А ти, хто выжив… — Он закашлялся. — Ты ж знаешь, шо у той войне погибло бильше двадцяти мильонов советських граждан.

— Знаю. — Однако цифра была огромной и непостижимой. Есть ли какие-нибудь ориентиры, знакомые координаты в этом безбрежном океане крови и слез? — Но эти двадцать миллионов я не знаю, папа. Расскажи мне о себе, маме и Вере. Что произошло с вами потом?

Он провел пальцем вдоль карандашной линии:

— Тут, возле Киля, есть город Драхензее. Я некоторе время пробув у етом лагере. Строив парови котлы для кораблей. Людмила з Верой приехали под конец войны.

Драхензее: вот он бесстыдно помещен на карте — черная точка с красными линиями расходящихся от нее дорог, — словно самый обычный населенный пункт.

— Вера говорила что-то об Исправительном блоке.

— Ага, ето був неприятный эпизод. А все из-за сигарет. По-моему, я говорив тебе, шо обязан жизнью сигаретам. Говорив? Но я тебе не сказав, шо из-за сигарет я чуть не розстався из жизнью. Из-за Вериной авантюры из сигаретами. Повезло, шо война як раз кончилась. Британии прийшли як раз вовремя и вызволили нас с Исправительного блока. А то б мы точно не выжили.

— Как? Что..? Сколько..?

Он закашлялся, прячась от моего взгляда.

— Повезло ище, шо во время освобождения мы оказались у британськой зоне. А ще одне везение — шо Людмила родилась у Новой Александрии.

— Почему это было везением?

— Повезло, потому шо Галичина раньше була частю Польши, а полякам розрешили остаться на Западе. По соглашению между Черчилем и Сталином поляки могли остаться у Англии, а украинцев высылали обратно. Большу часть — у Сибирь, и большинство там погибло. Повезло, шо у Милочки сохранилось свидетельство о рождении, де було сказано, шо она родилась у бувшей Полыци. Повезло, шо у меня були немецьки документы на роботу. Я сказав, шо я з Дашева. Немци записували кириллицу латиницей. Дашев — Daszewo. Звучить однаково, но Дашево — у Полыци, а Дашев — в Украине. Ха-ха! Повезло, что иммиграционный служащий поверив. Так багато везиння за таке коротке время — хвате на целу жизнь.

В неярком свете сорокаваттной лампочки тени и линии на его морщинистых щеках казались глубокими, словно шрамы. Как он постарел. В юности мне хотелось видеть отца героем. Я стыдилась его кладбищенского дезертирства и побега в Германию. Мне хотелось видеть маму романтической героиней. Хотелось, чтобы их жизнь была историей о мужестве и любви. Теперь, повзрослев, я понимала, что в них не было ничего героического. Они просто выживали — вот и все.

— Понимаеш, Надежда, выжить — значить победить.

Он моргнул, и в уголках его глаз весело собрались морщины-шрамы.

Когда отец пошел спать, я позвонила Вере. Было уже поздно, она устала, но мне было необходимо поговорить. Я зашла издалека:

— Ребенок красивый. Девочка. Назвали Маргариткой, в честь миссис Тэтчер.

— А ты узнала, кто отец?

— Дубов.

— Но этого не может…

— Да нет, не биологический отец. Он отец во всех других отношениях.

— Так ты не узнала, кто настоящий отец?

— Дубов и есть настоящий отец.

— Право же, Надя, ты безнадежна.

Я знала, что она имеет в виду, но, увидев, как Дубов держал бутылочку с молоком, я потеряла всякий интерес к вопросу о биологическом отцовстве. Вместо этого я рассказала ей о кружевной розовой детской одежке, растянутом трико со штрипками на пятках и последней вечере из полуфабрикатов. Описала, как поднимали неэлектрическую плиту на крышу автомобиля и как все аплодировали. Раскрыла даже тайну семнадцатого патента.

— Надо же! — восклицала она время от времени, а я все никак не решалась спросить об Исправительном блоке.

— Ребенок такой милый, что я просто не могу с этим свыкнуться. Я думала, что возненавижу его. — (Я полагала, что, как только загляну в кроватку, сразу же пойму, кто отец, — порочное происхождение будет написано на лице.) — Думала, что девочка будет миниатюрной копией Валентины — бандиткой в пеленках. Но она — это просто она.

— Дети все меняют, Надя. — На том конце провода послышалась возня и медленный вдох. Вера закурила. — Помню, как ты родилась.

Я не знала, что сказать, и ждала, что Вера поделится какими-то воспоминаниями, но она лишь глубоко вздохнула и замолчала.

— Вера, расскажи мне…

— Нечего тут рассказывать. Ты была красивым ребенком. Давай спать. Поздно уже.

Она так и не рассказала мне, но я сама уже все поняла.

Жили-были Дитя Войны и Дитя Мира. Дитя Войны родилось накануне величайшего конфликта в истории человечества — в стране, опустошенной голодом и задыхавшейся в безумных тисках диктатора-параноика. Девочка часто плакала, потому что у Матери было мало молока. Отец не знал, что ей сказать, и помалкивал. Через некоторое время он уехал. Потом Мать тоже уехала. Девочку вырастила пожилая тетя, которая души в ней не чаяла и которую она тоже полюбила. Но когда разразилась война, оставаться в промышленном городе, где жила тетя, стало опасно, и Мать приехала за дочкой и увезла ее в деревню — к родителям Отца, где было безопаснее. Свою тетю девочка так никогда больше и не увидела.

Бабушка и дедушка по отцовской линии были чудаковатыми стариками с четкими представлениями о том, как надо воспитывать детей. У них на попечении находился также ребенок их дочери — пухленькая резвая девчушка по имени Надежда: она была на пару дет старше своей двоюродной сестры, и ее родители жили в Москве. Ее назвали в честь бабушки и берегли как зеницу ока. Дитя Войны было худеньким и робким — тихим, как мышка. Девочка часами стояла у ворот и ждала Мать.

Мать делила время между Ребенком Войны и его Отцом, который жил в большом городе на юге и редко приезжал, поскольку занимался Важной Работой. Приезды Матери нередко заканчивались шумными ссорами с Бабой Надей, и когда Мать уезжала, Бабушка рассказывала Дитю Войны страшные сказки о ведьмах и леших, которые пожирали непослушных детей.

Дитя Войны было послушным — на самом деле девочка вообще почти ничего не говорила. Тем не менее она умудрялась изредка пролить молоко или уронить яйцо, и тогда ее наказывали. Наказания были не жестокими, но непривычными. Ее заставляли стоять по целому часу в углу со скорлупой разбитого яйца в руках или с рукописной табличкой: «Сегодня я пролила молоко». Двоюродная сестра Надя строила ей рожи. Дитя Войны не говорило ни слова. Девочка молча стояла в углу, держа в руках символ нанесенного ущерба. Стояла и наблюдала.

Хуже всего приходилось, когда ее отправляли в курятник за яйцами — ведь их охранял грозный петух со сверкающими глазами и огненным гребнем. Когда он вытягивался, хлопал крыльями и кукарекал, то становился почти одного роста с Дитем Войны. Бросаясь вперед, петух клевал ее в ноги. Не мудрено, что девочка так часто роняла яйца.

Однажды ветер войны занес Мать обратно в деревню: она вернулась и больше не уезжала. По ночам Дитя Войны и его Мать сворачивались калачиком в постели, и мама рассказывала истории о Прадедушке Очеретке и его прекрасном черном рысаке по кличке Гром, о венчании Бабы Сони в златоглавом Соборе и смелых ребятишках, убивавших ведьм и чертей.

Мать и Баба Надя по-прежнему ссорились, но не так часто, как раньше: теперь Мать каждый день ходила на работу в местный колхоз, где очень нуждались в ее ветеринарных способностях, хоть она и проучилась всего три года. Иногда ей платили деньги, но чаще председатель рассчитывался с ней яйцами, пшеницей или овощами. Однажды она зашила брюхо свиньи, которое прободала корова, — зашила черными нитками для пуговиц, потому что хирургических было недостать. Свинья выжила, и когда разродилась одиннадцатью поросятами, Матери позволили забрать одного домой.

Затем в деревню пришли солдаты — сначала немецкие, потом русские и снова немецкие. Как-то раз деревенского часовщика вместе с семьей увезли куда-то в высоком фургоне без окон, и их никогда больше не видели. Его старшей дочери — хорошенькой спокойной девочке лет четырнадцати — удалось бежать, и Баба Надя взяла ее к себе и прятала в курятнике (грозного петуха давным-давно уже стушили, а из лап со шпорами сварили вкуснейший куриный суп). Ведь хотя Баба Надя была женщиной строгой, она понимала, что хорошо, а что плохо, а увозить людей в высоком фургоне без окон — плохо. Однажды ночью кто-то поджег курятник. Никому не известно, кто это был. Дочка часовщика и две оставшиеся курицы сгорели в огне.

В конце концов ветер войны принес домой и Отца. Однажды на рассвете, еще затемно, в дверь постучал изможденный мужчина со страшной гноящейся раной на горле. Баба Надя вскрикнула: «Господи помилуй!» Дед Маевский пошел в деревню и купил у кого-то лекарств, предназначенных для солдат. Мать вываривала тряпки и чистила рану. Она сидела у кровати денно и нощно, а Дитя Войны отправляла играть с двоюродной сестрой Надей. Время от времени Дитя Войны незаметно прокрадывалось в комнату, и девочке разрешали посидеть на кровати. Он сжимал ее руку, но не говорил ничего. Через пару недель Отец поправился и мог уже вставать и бродить по дому. Затем он исчез так же загадочно, как и появился.

Вскоре после этого Дитю войны и его Матери тоже пришлось уехать. В деревню пришли немецкие солдаты, собрали всех здоровых работоспособных людей и погрузили в поезд. Забрали и Мать. Дитя Войны хотели оставить, но Мать так пронзительно кричала, что ей разрешили взять девочку с собой. Это был товарный вагон без скамеек: люди сидели, сбившись в кучу, на охапках соломы или на голом полу. Ехали девять дней: из еды был только заплесневелый хлеб да немного воды, а вместо туалета — ведро в углу вагона. Но атмосфера была приподнятая.

— Мы едем в лагерь, — сказала Мать, — там мы будем в безопасности. Будем работать и получать вдоволь еды. Возможно, Отец тоже там.

К великому огорчению Дитя Войны, лагерь состоял не из расположенных полукругом шатров и лошадей на привязи (так Мать описывала казацкие стоянки), а представлял собой запутанный лабиринт — бетонные здания да высокие заборы из колючей проволоки. Но у Матери с дочкой все же была одна кровать на двоих и их кормили. Каждый день Мать с остальными женщинами садилась в грузовик, отвозивший их на завод, где они по двенадцать часов в день собирали самолетные двигатели. Дитя Войны оставалось в лагере вместе с другими детьми — все они были намного старше, — и охранником, говорившим на языке, которого девочка не понимала. Она часами смотрела сквозь проволочный забор, выглядывая грузовик, который привозил маму домой. По вечерам Мать валилась с ног от усталости и не рассказывала никаких историй. Плотно прижавшись к ней в темноте, Дитя Войны прислушивалось к ее дыханию, пока обе не засыпали. Порой девочка просыпалась посреди ночи оттого, что Мать плакала, но утром мама вставала, умывалась и как ни в чем не бывало отправлялась на работу.

Потом ветер войны перенес Мать и Дитя в другой лагерь, где находился Отец. Лагерь был похож на первый, но больше и страшнее — помимо украинцев, там трудилось много людей других национальностей, а охранники ходили с плетками. В том лагере произошло что-то ужасное, и лучше об этом забыть — лучше не знать, что это вообще произошло.

Потом вдруг война закончилась, и наступило мирное время. Семья села на большой корабль и уплыла за море — в другую страну, где все говорили на смешном языке, и хотя они по-прежнему находились в лагере, еды было вдоволь и люди хорошо к ним относились. И как бы в честь наступления мира на земле в семье родилось еще одно дитя. Родители назвали его Надеждой — в память о несбывшихся Надеждах.

Дитя Мира родилось в стране, недавно одержавшей победу. Хотя времена были тяжелые, люди надеялись на лучшее. Те, кто мог работать, работали на благо всех остальных; тех, кто нуждался, обеспечивали всем необходимым; детям давали молоко, апельсиновый сок и рыбий жир, чтобы они росли сильными и здоровыми.

Дитя Мира жадно поглощало все три жидкости и выросло упрямым и своенравным.

Дитя же Войны превратилось в Старшую Сеструху.

Я ПРИВЕТСТВУЮ СОЛНЦЕ

Защищенное жилище «Солнечный Берег» находилось в тихой улочке на южной окраине Кембриджа. Это был невысокий современный жилищный комплекс целевой постройки, который состоял из сорока шести квартир и бунгало, расположенных в большом ухоженном саду с газонами, взрослыми деревьями, розовыми клумбами и даже собственной совой. Имелась общая комната отдыха, где обитатели могли смотреть телевизор (отец скривился), пить по утрам кофе («А я люблю яблучный сок!») и участвовать в других мероприятиях — от бальных танцев («Ты б бачила, як Милочка танцювала!») до йоги («Ага!»). Комплексом владел один благотворительный трест, который сдавал квартиры на некоммерческой основе тем счастливчикам, что добирались до верхних строчек списка очередников. Комендантша по фамилии Беверли — немолодая вдова с копной выбеленных волос, низким смехом и огромной грудью — во многих отношениях казалась пожилой и более доброжелательной копией Валентины. Возможно, именно поэтому отец сразу остановил свой выбор на «Солнечном береге».

— Я перейду токо сюда, — твердо сказал он, — и бильше никуди.

Там, конечно, тоже была очередь, и Беверли, которой отец очень приглянулся, сказала мне, что хорошо бы обзавестись письмом от доктора, а еще лучше — не одним. Доктор Фиггис с радостью написала. Защищенное жилище — именно то, что ему нужно, утверждала она. Описала дряхлость отца, большие расстояния, какие ему приходится преодолевать, чтобы купить себе что-либо в деревне, проблемы, связанные с уходом за домом и садом, его артрит и приступы головокружения. Письмо получилось сочувственным, личным, трогательным. Но, может, одного окажется мало? К кому я еще могла обратиться? Поддавшись минутному порыву, я написала психиатру в районную больницу Питерборо. Примерно через неделю пришел ответ «всем заинтересованным лицам». По мнению психиатра, мистер Маевский психически здоров, не проявляет никаких симптомов слабоумия и вполне способен за собой ухаживать, но доктор выражал обеспокоенность, что «уединенная жизнь и отсутствие регулярного общения могут негативно сказаться на его психическом здоровье». По мнению врача, «структурированная социальная среда с ненавязчивым наблюдением позволила бы мистеру Маевскому самостоятельно прожить еще много долгих лет».

Это письмо помогло устроить отца в защищенное жилище без очереди, но разочаровало меня. А где же говорливый непараноидальный философ-поклонник Ницше с его склочной женой, которая намного его моложе? Помнил ли психиатр консультацию, которую отец описал мне во всех подробностях, или его письмо было просто формальным ответом на рутинный вопрос — ответом, составленным его секретарем, бегло просмотревшим документацию? Возможно, доктор соблюдал строгую конфиденциальность в отношении пациентов или же был настолько занят, что все пациенты стали для него на одно лицо. Быть может, он насмотрелся на стольких полоумных, что образ отца даже не отложился у него в памяти. Или, вероятно, отложился, но он не хотел об этом говорить. Меня так и подмывало позвонить ему и спросить — задать вопрос, который, сколько себя помню, всегда оставался невысказанным где-то в глубине моей души: мой отец… нормальный?

Нет. Довольно. Какой в этом прок?

Незадолго до Рождества мы с Верой провели несколько дней вместе в родительском доме, убирая и готовясь выставить его на продажу весной. Столько всего нужно было пересмотреть, почистить, выбросить, что нам некогда было поговорить по душам, хоть я на это и надеялась. Я спала ночью на верхней койке, а Вера — в бывшей Валентининой комнате.

Вера умела общаться с юристами, агентами по продаже недвижимости и строителями. Так что я возложила это на нее. Она же поручила мне избавиться от машин, найти новых хозяев для котов и кошек и отобрать вещи, которые, по утверждению отца, понадобятся ему в будущей жизни (во-первых, все его инструменты, не забыть тисочки, хорошую стальную рулетку, кое-какую кухонную утварь, острые ножи и, конечно, ему нужны книги и фотографии — ведь теперь, закончив книгу о тракторах, он уже подумывал о мемуарах, — его проигрыватель и пластинки, да, кожаный летчицкий шлем, мамину швейную машинку — он собирался перевести ее на электропривод с помощью двигателя от электрического консервооткрывателя, оставленного Валентиной, который, кстати, был так себе, — коробку передач от «фрэнсис-барнета», завернутую в промасленную тряпицу и хранившуюся в ящике для инструментов в задней части гаража, и, возможно, какую-то одежду), ну и все, что влезет в его крохотную квартирку (не так уж много).

Занимаясь всем этим вместе с Верой, я почувствовала особую близость, причем не на словах, а на деле — мы научились быть деловыми партнерами. Все, что требовалось сказать, уже было сказано, и теперь мы могли просто жить. Впрочем, сказано было не все.

Однажды вечером, когда солнце уже садилось, но еще ярко светило, мы выкроили время и сходили на кладбище проведать мамину могилку. Срезали в саду последние розы — удивительные белые «айсберги», которые цвели до самой зимы, — и немного вечнозеленой листвы и поставили в глиняной вазе возле надгробия. Мы сидели на скамейке под опавшей вишней и смотрели на широкие неогороженные поля, уходившие за горизонт.

— Вера, нужно еще кое-кто выяснить. Насчет денег. — Ладони у меня вспотели, но я старалась говорить спокойно.

— Не волнуйся, я нашла один банковский счет с высокими процентами, мы сможем перечислять дебет прямиком в жилищную компанию, покрывая аренду или прочие расходы. Мы обе можем подписать договор.

— Нет, я не об этом. Я о маминых деньгах. Отписанных в завещании.

— Может, их просто положить на тот же счет?

— Давай.

Вот и все.

— Ну а медальон — я не против, если ты оставишь медальон у себя, Вера. Ведь мама отдала его тебе.

Перед тем как отец перебрался в «Солнечный берег», я провела с ним небольшую воспитательную беседу.

— Теперь, папа, ты должен считаться с другими обитателями. Понял? В своей квартире можешь делать что угодно, однако на людях ты должен вести себя нормально. Ведь ты же не хочешь, чтобы тебя считали сумасшедшим?

— Так-так, — сердито проворчал папа.

Майк считал, что я волнуюсь по пустякам, но он не знал того, что было известно мне: каково отличаться от других, выделяться из толпы, когда все посмеиваются у тебя за спиной. Я забрала от греха подальше самодельную папину ночную рубашку с пришитыми пестрыми лоскутами и купила ему нормальную пижаму.

Утром в сочельник мы с Майком решили проведать отца в «Солнечном береге». Постучали в дверь, но он не откликнулся, и мы вошли сами.

— Привет, папа!

Он стоял на четвереньках в чем мать родила — на коврике, лежавшем посредине комнаты напротив окна. К счастью, за его квартирой не вели наблюдения. Вся мебель была сдвинута к стенкам.

— Папа, что…

— Тш-шш! — Он поднес палец к губам.

Затем, по-прежнему стоя на четвереньках, вытянул к заднему краю коврика одну тощую ногу, потом вторую и стал опускаться, пока не улегся на коврик животом. Он пролежал так какое-то время, немного запыхавшись. Кожа на его сморщенных ягодицах обвисла и была жемчужно-белой, почти прозрачной. Потом он отжался на руках от пола, пошатываясь, встал на ноги, сложил ладони и закрыл глаза — словно в молитве. Затем выпрямил свое сгорбленное тело во весь рост, вытянул обе руки как можно выше в воздух, глубоко вздохнул и, развернувшись к нам, предстал во всей своей сморщенной, старческой, но радостной наготе.

— Бачили, шо я вчора выучив?

Он снова поднял руки и сделал глубокий вдох:

— Я прыветствую сонце!

Примечания

1

«Оксфам» — Оксфордский комитет помощи голодающим, благотворительная организация с центром в Оксфорде; занимается оказанием помощи голодающим и пострадавшим от стихийных бедствий в различных странах. От «Oxford Famine Relief». — Здесь и далее прим. переводчика.

2

Товарный знак сухого завтрака из неочищенной пшеницы с добавкой отрубей без сахара и соли; производится компанией «Крафт фудс».

3

Энтони Нил Уэджвуд Бенн, бывш. 2-й виконт Стэнсгейтский (р. 1925) — британский политик леворадикального крыла Лейбористской партии.

4

В качестве компаньонки (фр.).

5

От нем. Weltanschauung — мировоззрение.

6

Слова Л. Глибова

7

Британский таблоид умеренно правого толка.

8

Танбридж-Уэллс — город в графстве Кент на юго-востоке Англии, который традиционно ассоциируется с чопорным средним классом. Выражение «негодующий житель Танбридж-Уэллса» вошло в обиход в 1920-х гг., когда, по легенде, в редакцию «Тайме» (или «Дейли Телеграф») пришло письмо с такой подписью.

9

Кайли Миноуг (р. 1968) — австралийская эстрадная певица и актриса, один из секс-символов своего поколения. «Бойзоун» — ирландская «мальчиковая» поп-группа 1990-х гг.

10

«Записки о галльской войне» (лат.).

11

Решающий удар (фр.).

12

Дейв Брубек (р. 1920) — американский джазовый пианист.

13

Аллюзия на фильм британского режиссера Альфреда Хичкока «Леди исчезает» (1938)

14

В Великобритании — многоквартирный дом или жилищный комплекс для людей пенсионного возраста, в котором обеспечено обслуживание; в доме живет также комендант, которого можно в любое время вызвать по телефону.

15

Так проходит земная слава (лат.).

16

Внутриматочно (лат.).

Content

Левицкая Марина Краткая история тракторов по-украински

Марина Левицкая Краткая история тракторов по-украински

Слова благодарности

1 ДВА ЗВОНКА И ОДНИ ПОХОРОНЫ

2 МАЛЕНЬКОЕ МАМИНО НАСЛЕДСТВО

3 ТОЛСТЫЙ КОРИЧНЕВЫЙ КОНВЕРТ

4 КРОЛИК И КУРИЦА

5 КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ТРАКТОРОВ ПО-УКРАИНСКИ

6 СВАДЕБНЫЕ ФОТОГРАФИИ

7 ДЕРЬМОВАЯ МАШИНА

8 АТЛАСНЫЙ ЗЕЛЕНЫЙ ЛИФЧИК

9 РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ПОДАРКИ

10 ВИСИТ, КАК ТРЯПКА

11 «АНДЕДУРЕС»

12 НЕДОЕДЕННЫЙ БУТЕРБРОД С ВЕТЧИНОЙ

13 ЖЕЛТЫЕ РЕЗИНОВЫЕ ПЕРЧАТКИ

14 МАЛЕНЬКИЙ ПОРТАТИВНЫЙ КСЕРОКС

15 НА ПРИЕМЕ У ПСИХИАТРА

16 МОЯ МАМА НОСИТ ШЛЯПУ

17 ЛЕДИ ДИ И «РОЛЛС-РОЙС»

18 «ДЕТСКИЙ СТОРОЖ»

19 «КРАСНЫЙ ПЛУГ»

20 ПСИХОЛОГ БЫЛ ЖУЛИК

21 ЛЕДИ ИСЧЕЗАЕТ

22 ПРИМЕРНЫЕ ГРАЖДАНЕ

23 КЛАДБИЩЕНСКИЙ БЕГЛЕЦ

24 ТАИНСТВЕННЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ

25 ТОРЖЕСТВО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДУХА

26 ВСЕХ ИСПРАВЯТ

27 ИСТОЧНИК ДЕШЕВОЙ РАБОЧЕЙ СИЛЫ

28 ЛЕТЧИЦКИЕ ОЧКИ В ЗОЛОЧЕНОЙ ОПРАВЕ

29 ПОСЛЕДНЯЯ ВЕЧЕРЯ

30 ДВА ПУТЕШЕСТВИЯ

Я ПРИВЕТСТВУЮ СОЛНЦЕ

Примечания