Охота на лиса

Фиона Фабрициус

Дизайнер обложки Фиона Фабрициус

© Фиона Фабрициус, 2024

© Фиона Фабрициус, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0060-3645-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Аннотация

Странное моровое поветрие ширится по Галактике, забирая без разбору жизни людей и животных на множестве планет. В этой обстановке власть на Земле берет в свои руки фундаменталистская теократия, основанная на католической ветви христианства. Церковники отчаянно пытаются сохранить подобие общественного порядка, но если заразу сдержать не удается, то необходимо подавить по крайней мере панические слухи о ней на колониальных мирах до времени, когда, может быть, найдется лекарство. И действительно, обнаружен мир, экосистема которого, кажется, иммунна к воздействию пагубы: Трава, почти полностью покрытая прериями и колонизированная потомками европейской аристократии, которые теперь проводят свои дни в праздности и охоте с гончими на лис. Вот только и лошади, и гончие, и даже лисы – не то, чем кажутся, и вспыльчивый фанатичный земной посол с супругой угодят не в один капкан, пытаясь разобраться, кто тут охотник, а кто добыча, кто источник болезни, а кто носитель иммунитета…

***

1

ТРАВА!

Миллионы квадратных миль насколько хватает глаз; бесчисленные, гонимые ветром цунами травы, тысячи убаюканных солнцем островов, поросших растительностью, сотни волнующихся океанов, каждая рябь – отблеск алого или янтарного, изумрудного или бирюзового, разноцветные, как радуги, цвета, дрожащие над прериями в полосах и пятнах, травы -некоторые высокие, некоторые низкие, некоторые с перьями, некоторые прямые и гладкие – по мере роста создают свою собственную географию. Здесь трепещут поросшие травой холмы, где огромные плюмажи возвышаются массами высотой в десятки раз превышающей человеческий рост; травяные долины, где дёрн похож на мох, мягко стелящийся под ногами, где девушки кладут свои головы на его подушки, думая о своих возлюбленных, где мужья ложатся и предаются мыслям о своих любовницах; травяные рощи, где старики и женщины тихо сидят в конце дня, мечтая о вещах, которые могли бы быть, или возможно, когда-то были. Все они – простолюдины, конечно. Ни один аристократ не стал бы сидеть в этой дикой траве и мечтать. У аристократов для этого есть сады, если они вообще мечтают.

Трава повсюду. Рубиновые мосты, кроваво-красные нагорья, поляны цвета игристого вина. Сапфировые моря травы с тёмными островками поросли, на которых растут огромные пушистые зелёные деревья. Бесконечные серебристые луга, где огромные стада движутся косыми рядами, словно живые косилки, оставляя за собой жёсткий ёжик стерни, чтобы затем снова появиться в непроходимых дебрях серебряного цвета.

Оранжевое нагорье, пылающее на фоне малиновых закатов. Абрикосово-оранжевое сияние на рассвете. Упругие стебли поблёскивают на ветру, словно дрожащее марево звёздной пыли. Головки цветов похожи на хрупкие кружева, которые старушки достают из сундуков, дабы продемонстрировать их своим внучкам.

– Кружева, сделанные монахинями в стародавние времена.

– Кто такие монахини, бабуля?

То тут, то там, разбросанные по бескрайним вельдам, расположены деревни, окруженные стенами, чтобы сдерживать рост травы, с маленькими толстостенными домами, с прочными дверями и тяжёлыми ставнями. Крохотные поля и миниатюрные сады хранят посевы, овощи и фруктовые деревья, в то время как за околицей буйствует трава, словно огромная парящая птица размером с планету, готовая перемахнуть через стену и съесть всё это, каждое яблоко и каждую репу, а также каждую старушку у колодца вместе с её внучатами.

– Это пастернак, дитя моё. Он растёт здесь с давних времён.

– Насколько давних, бабуля?

Тут и там, широко раскинулись поместья аристократов: дом бон Дамфэльса, дом бон Мокердена и других бонов, высокие дома с соломенными крышами внутри садов с травой, среди травяных фонтанов и травяных двориков, окружённых высоченными стенами с воротами, через которые могут выезжать эти охотники и через которые они должны вернуться, – те из них, кому это суждено.

Скоро, скоро заснуют туда-сюда гончие со сморщенными мордами и свисающими ушами, разнюхивая в плетистых корнях, друг за дружкой, не спеша, чтобы выследит его, неотвратимый ночной ужас, похищающий и пожирающий молодняк. Там, позади них, на высоких скакунах, появятся всадники в своих красных плащах, бесшумные, как тени, они проедут верхом, проплывут по траве: егерь с рогом; загонщики с кнутами; полевые охотники, одни в красных плащах, иные же в чёрных, круглые шляпы-жокейки плотно сидят на их головах, глаза устремлены вперёд, на гончих – скачут, скачут.

Среди них сегодня будет Диаманте бон Дамфэльс – юная дочь бонов, Димити – она щурит глаза, чтобы держать гончих вне поле зрения, бледные руки сжимают поводья, хрупкая изящная шея, словно стебель цветка, затянута в белом охотничьем галстуке, чёрные лаковые сапоги лоснятся, бархатистое чёрное пальто по фигуре, чёрная жокейка, плотно облегающая её хорошенькую маленькую головку, – скачет, скачет, в первый раз на лисье охоте.

И где-то там, в том направлении, куда они все скачут, может быть, высоко на дереве, среди многочисленных рощиц в бескрайних прериях, притаился лис. Опасный, лютый зверь. Зверь, который уже учуял, что они идут за ним.

2

Среди бон Дамфэльсов поговаривали, что всякий раз, когда Охоту устраивала их эстансия, погода была идеальной. Семья считала это своей личной заслугой, хотя с таким же успехом это можно было бы приписать цикличной смене устроителей охоты, которая выпадал на долю бон Дамфэльсов ранней осенью. В это время года погода почти всегда была идеальной. Впрочем, также, как и ранней весной, когда чередование циклов снова возвращало Охоту в их края.

Эстансия бон Дамфэльсов носила имя Клайв в честь почитаемого предка по материнской линии. Сады Клайва считались одним из семидесяти чудес света. Охота неизменно начиналась в той части садов, что звалась «первой границей». В качестве принимающей стороны, глава бон Дамфэльсов Ставенджер выступал как «Хозяина Охоты». Перед этой первой охотой осеннего сезона – как и перед первой охотой каждой весны и осени – он выбрал из своего многочисленного разветвлённого семейства егеря, а также первого и второго загонщика. Итого три человека.

Егерю он вручил искусно изогнутый, украшенный гравировкой родовой рог бон Дамфэльсов, инструмент, способный издавать приглушённые трубные звуки с мягким серебристым оттенком. Погонщикам же были вручены хлысты – небольшие, хрупкие вещицы, которые следовало было беречь, чтобы не обломать, на самом деле они носили чисто декоративный характер, вроде медалей за доблесть, и не имели никакого практического назначения.

В этот первый день осенней охоты Диаманте бон Дамфэльс, младшая дочь Ставэнджера, стояла среди бормочущих людей, медленно прибывающих к первой границе сада. Среди неподвижных, как будто прислушивающихся к чему-то фигур участников охоты с заспанными глазами скользили служанки из близлежащей деревни, казавшиеся безногими под длинными белыми колокольчиками юбок, с волосами, спрятанными под сложными складками ярко вышитых головных уборов, с яркими подносами, с рюмками не крупнее напёрстков.

Димити жалась поближе к Эмирод и Аметист. У старших девочек были красные лацканы пальто, показывающие, что они ездили верхом уже достаточно долго, чтобы считаться полноправными членами Охоты. Воротник Димити был черным, таким же черным, как тени, залёгшие у неё под глазами.

– Лучшее, что я могу тебе сейчас посоветовать – не волнуйся, – протянула Эмирод, нервно поигрывая скулами. – Совсем скоро ты получишь свои охотничьи цвета. Просто помни, что сказал тебе учитель верховой езды.

Димити вздрогнула, увидев, как тени впереди пришли в движение. Она попыталась сдержаться, но всё же выпалила: -Эмми, мама сказала, что я не обязана…

Аметист издала короткий смешок: – Ну, конечно же, не обязана, глупышка. Никто из нас не был обязан. Даже Сильван и Шевлок.

Сильван бон Дамфэльс, услышав своё имя, повернулся и посмотрел поверх первой границы охоты на своих сестёр, его лицо мгновенно помрачнело, когда он увидел Димити среди старших девочек. Извинившись перед своими товарищами, он повернулся и быстро пересёк пятачок бледно-серого дёрна, огибая алые и янтарные фонтанные травы в его центре. – Что ты здесь делаешь? – спросил он, глядя на девушку. – Учитель верховой езды сказал маме… Ты же ещё не готова. Тебе рано!

– О, Сильван, – жеманно произнесла Аметист, мило надув губки, которые, как ей не раз говорили, были похожи на спелые вишенки. – Не будь таким суровым. Если бы это только было в твоей воле, никто, кроме тебя, никогда не ездил бы на Охоту».

Он почти зарычал на нее: – Ами, если бы это только зависело от меня, никто бы вообще никогда не ездил, включая меня самого. О чем только думает мама?

– Это было папино решение, – осторожно вставила Димити. – Он решил, что было бы неплохо, если бы я получила свои цвета. Я уже старше Ами и Эмми. Она взглянула на первую границу, туда, где среди старших Охотников стоял Ставэнджер, задумчиво наблюдавший за ней; его худощавая, даже костлявая фигура была неподвижна, большой крючковатый нос нависал над сухим тонкогубым ртом.

Сильван положил руку ей на плечо: – Ради всего святого, Дим, почему ты просто не сказал ему, что ещё не готова?

– Я не решилась, Сил. Папа спросил учителя и тот сказал ему, что я готова как никогда».

– Он же не имел в виду…

– Брось, она не так уж и плоха, – попыталась успокоить их Эмирод. – Я была намного слабее, когда…

Сильван прошипел: – Это вовсе не значит, что Дим должна…

– Может хватит уже? – По щекам Димити внезапно хлынули слёзы.  – Одна половина моей семьи говорит, что мне уже пора, а другая половина, что я ещё не готова».

Сильван замер и вдруг лицо его смягчилось. Он любил её, свою маленькую Дим. Это он прозвал её Димити. Ему вспомнилось, как он, будучи тринадцатилетним мальчиком держал её, ещё младенца на руках, когда у неё были колики; он носил её на своем плече и успокаивающе похлопывал, расхаживая взад и вперед по коридорам Клайва. Он нянчился с ней, беспокоился о ней. Теперь же он, двадцативосьмилетний не меньше беспокоился об этой пятнадцатилетней девушке, видя в ней ещё младенца.  – Что ты намереваешься делать? – спросил он ласково, дотрагиваясь до её взмокшего лба под полями черной жокейки. С её зачесанными назад, туго завязанными волосами она выглядела как испуганный ребёнок. – Ты ещё можешь просто уйти, Дим.

– Я голодна, хочу пить, и я жутко устала. Я хочу вернуться домой, позавтракать и заняться уроками, – сказала она сквозь стиснутые зубы, а сама подумала:  – Я хочу пойти на летний бал и пофлиртовать с Джейсоном бон Хаунсером. Я хочу принять горячую ванну, а потом посидеть в саду с розовыми травами и понаблюдать за порхающими птицами.

– Ну что ж, – начал было он, но его слова оборвались звуком рога Егеря, донёсшегося из-за Ворот. Та-ва, та-ва, вполсилы, чтобы только дать сигнал всадникам, не рассердив Гончих.

– Гончие, – прошептал Сил, отворачиваясь. – Боже, Дим, теперь уже слишком поздно.

Он, засеменил прочь от них. Все разговоры вокруг них прекратились, воцарилась тишина. Лица окружающих стали безучастными и какими-то пустыми, с неподвижными глазами. Димити рассеяно оглядела всадников, готовых скакать к гончим, и внутренне вздрогнула, когда глаза её отца скользнули по ней, словно холодный ветер; он как будто совсем не видя её. Даже Эмми и Ами стали теперь какими-то далекими и чужими. Только Сильван, неотрывно смотревший на неё всё это время со своего места среди своих спутников, казалось один только и видел её, видел и переживал за неё, как делал это множество раз.

Теперь всадники расположились на первой границе в определённом порядке: бывалые охотники – на западной стороне круга, молодые – на восточной. Слуги спешно разбежались при звуке рога, отчего каскад белых цветов разлетелся по примятой ими серой траве. Димити осталась стоять совсем одна на восточном краю, глядя оттуда на дорожку, которая оканчивалась стеной эстансии, с проделанными в ней массивными воротами. «Следи за воротами», – напомнила она себе, стараясь успокоить своё трепещущие сердце. «Следи за воротами».

Ворота медленно открылись, и гончие вышли, пара за парой; уши их свисали, языки были высунуты между крепкими зубами цвета слоновой кости, хвосты возбуждённо подняты. Они следовали по «Пути гончих», широкой тропинке в низкой, узорчатой бархатистой траве, которая огибала первую границу и вела на запад через Охотничьи врата в противоположной стене в обширные пространства садов. Как только каждая пара гончих приближалась к первой границе, одна гончая шла налево, другая направо, затем они некоторое время кружили вокруг охотников двумя шеренгами, изучая их своими красными воспалёнными глазами, прежде чем снова объединиться в пары на подходе к Охотничьим вратам.

Димити непроизвольно поморщилась, казалось глаза гончих излучали жар. Она посмотрела вниз на свои стиснутые руки с побелевшими костяшками пальцев, и постаралась ни о чём не думать.

Когда последняя пара гончих воссоединилась, и охотники двинулись следом за ними, Сильван подбежал к ней и прошептал на ухо: – Ты можешь просто остаться здесь, Дим. Никто даже не оглянётся назад. Никто не узнает об этом, не вспомнит. Просто останься здесь.

Димити покачала головой с печальной улыбкой на бледных губах. Глаза её казались огромными, тёмными и полными страха, в котором она только сейчас в первый раз призналась самой себе, но она просто не могла позволить себе остаться. Тряхнув головой, Сильван отбежал и занял своё место. Медленно, неохотно, на ватных ногах она проследовала за ним. Из-за стены донесся приглушённый дёрном звук копыт. Скакуны ждали своих седоков.

С балкона своей спальни Ровена, Обермам бон Дамфэльс, встревоженно вглядывалась в удаляющуюся фигурку своей младшей дочери. Над высоким белым кружком её охотничьего галстука шея Димити выглядела такой тонкой и беззащитной. «Она – словно маленький бутончик», – подумала Ровена, вспоминая картинки с распускающимися цветами, виденными её в сказочных книгах, которые она читала в детстве. Когда-то у нее была целая книга о очаровательных добрых и ужасных злых феях, которые жили в цветах.

– Интересно, где сейчас эта книга. Пропала, наверное. Одна из тех «иностранных» вещиц, против которых вечно выступал Ставэнджер, как будто несколько безобидных сказок могли в чём-то навредить им.

– Димити выглядит такой крошечной, – сказала служанка Салла. – Такой крошечной. Плетётся там позади них всех…

Салла заботилась обо всех детях, пока те не выходили из младенчества. Димити, будучи самой младшей, оставалась для неё ребёнком дольше остальных.

– Ей столько же лет, сколько было Аметист, когда та сделала свой первый выезд. Она старше, чем была Эмми в ту пору.

Как бы Ровена ни старалась, она всё же не смогла сдержать тревоги в своём голосе: – Она уже не ребёнок, Салла.

– Но её глаза, госпожа, – пробормотала Салла. – Что она может понимать в этой Охоте. Похоже, что совсем ничего. – Конечно же, она всё понимает. – Ровена должна была верить в это – для этого и предназначались все эти тренировки; чтобы можно было быть уверенными, что сами молодые наездники понимают – всё это было вполне выполнимо при условии надлежащей подготовки.

– Она понимает, – упрямо повторила Ровена, становясь перед зеркалом и поправляя прическу на своих густых тёмных волосах. Её собственные серые глаза смотрели теперь на неё обвиняюще, но она лишь поджала губы.

– Ничегошеньки, – упрямо произнесла Салла, быстро отворачиваясь, чтобы избежать пощечины, которую могла бы отвесить ей Ровена. – Она похожа на вас, госпожа. Она совсем не создан для этого.

Ровена надоело смотреть на себя и она решила сменить позицию. – Её отец сказал, она должна!

Салла не возражала против этого, ведь в этом не было бы никакого смысла. – Она не создана для этого, так же как и вы. Вас то он не заставляет…

О, как же, как бы ни так, подумала Ровена, вспомнив все те мучения, что ей пришлось пережить. Он заставлял меня делать так много вещей, которых я не хотела. Позволял мне не ездить верхом, да, но только во время беременности. Семеро детей, которых он мне подарил, тогда когда я хотела только одного или двух. Заставлял меня скакать верхом до тех пор, пока я не состарилась. Заставлял меня приводить детей на Охоту, когда я этого не хотела. Сделал их всех такими же как он сам, кроме Сильвана. Что бы ни делал Ставэнджер, Сильван остаётся верен себе. К счастью Сил достаточно умён, чтобы скрывать свои истинные убеждения. И Димити, конечно, тоже остаётся Димити, но сможет ли она скрыть свои чувства этим утром? Сможет ли совладать с собой?

Ровена вернулась на балкон и, вытянув шею, продолжила наблюдение. Она смогла разглядеть фигуры ожидающих своих наездников животных, трясущих головами и хлещущих себя хвостами. Она услышала стук их копыт, хриплый звук их дыхания. Было слишком тихо. Всегда неестественно тихо. Всадники готовились сесть верхом. Слишком тихо. Обычно возникают разговоры, люди переговариваются, приветствуют друг друга. Должно же было быть… что-то. Что-то кроме этой тишины.

За Охотничьими вратами уже кружили гончие; скакуны нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, выгибали шеи, рыли землю копытами, и всё это в тишине, как будто во сне, где всё движется, но не издаёт ни звука. Воздух наполнился запахом сена и звериного пота. Сначала, как и положено, выступил скакун Ставэнджера, затем пошли другие, цепочкой, двинулись за егерем и за загонщиками. Первыми скакали ветераны Охоты. Димити стояла позади Эмирод и Аметист, слегка вздрагивая. Вскоре она осталась единственной, оставшейся без скакуна. И вот, как только она решила, что для неё не осталось животного, что она может проскользнуть обратно через ворота, скакун оказался перед ней, на расстоянии вытянутой руки.

Он уставился на неё, выкатив глаза, вытягивая переднюю ногу и слегка приседая, чтобы она могла опереться, схватить поводья и подпрыгнуть вверх, всё так же, как она проделывала раз за разом на тренажёре, который ничем не отличался от этого скакуна, разве что за исключением запаха и тёплого пара от его дыхания. Пальцы её ног отчаянно искали выемки между третьим и четвертым ребром, которые должны были быть там, и в конце концов нашли их далеко впереди того места, где, по её мнению, они должны были бы быть. Она просунула внутрь острые носки своих сапог со шпорами и зафиксировалась. Теперь оставалось повиснуть на поводьях, удерживая ноги напряженными, в то время как огромное существо под ней высоко поднялось и развернулось на задних ногах, чтобы проследовать за остальными на Запад. Димити не пила со вчерашнего вечера и не ела со вчерашнего полудня. Ей на мгновение захотелось, чтобы Сильван сейчас ехал рядом с ней, но он был далеко впереди. Эмирод и Аметист потерялись из виду во всей этой суматохе. Вглядевшись, она смогла разглядеть красное пальто Ставэнджера, линию его спины, прямую, как стебель полынной травы. Теперь пути назад не было. Было почти облегчением узнать, что она не может делать ровным счётом ничего, кроме того, что она сейчас делает, пока не окончится Охота. Наконец раздался звук, топот, заполнивший собой всё пространство, гулким эхом, отозвавшийся из-под земли под скачущими седоками.

Ровена закрыла уши руками, пока звук этот не затих, не растворился в тишине. Постепенно обыденные звуки возни насекомых, щебета птиц и шороха травы, которые исчезли, как только были выпущены псы, зазвучали снова.

– Слишком молода, – вслух размышляла Салла. – Ох, госпожа. Ровена вопреки обыкновению не отвесила пощечину своей служанке, вместо этого она повернулась к ней с глазами полными слёз. – Я знаю, – сказала она и обернулась, чтобы увидеть хвост вереницы всадников, скачущих по садовой тропинке на запад.

Ускакали, сказала она себе. Ускакали, но вернутся как прежде. Вернутся. Повторяла она снова и снова, словно молитву. Вернутся, как и прежде.

– Она вернется, – сказала Салла. – Она вернется, и я приготовлю ей горячую ванну. Затем они обе стояли неподвижно, уставившись на запад, не видя там ничего, кроме травы.

Тем же днём, в почти неиспользуемой библиотеке Клайва, дальше по широкому коридору от анфилады комнат Ровены, собрались несколько мужчин-аристократов, дабы обсудить некий вопрос, продолжающий раздражать их уже немалое время. Все участники встречи уже не могли участвовать в Охоте ввиду полученных увечий. Вторым лидером в Клайве был младший брат Ставенджэра, Фигор. Несколько лет назад, после одного из многочисленных несчастных случаев на Охоте, которые случались каждый сезон, Фигор перестал выезжать с гончими. Это позволяло ему во время охотничьих сезонов брать на себя большую часть обязанностей по управлению в эстансии, в то время как Ставенджэр был занят другими делами. Сегодня Фигор встретился с Эриком бон Хаунсером, Герольдом бон Лаупмоном и Густавом бон Смэрлоком. Густав был Обермуном бон Смэрлок, главой семьи Смэрлоков, несмотря на его инвалидность. Эрик бон Хаунсер, и Герольд бон Лаупмон были младшими братьями лидеров своих кланов, тех мужчин, что также охотились сегодня.

Четвёрка разместилась вокруг большого квадратного стола в одном из углов тускло освещенной комнаты, передавая друг другу документ, послуживший поводом для их встречи. Это был небольшой текст на бумаге, украшенной арабесками и вензелями, с указанием имён и атрибутов Святого Престола, скреплённой печатями и лентами. Документ был подписан самим Иерархом теократии. Все собравшиеся уже имели неудовольствие иметь дело с аналогичным эдиктом как в далёком, так и в недавнем прошлом.

– Святой Престол становится всё назойливее, – раздражённо произнёс Обермун из инвалидного кресла на колёсах, которое он занимал последние двадцать лет. – Чего бы они не хотели там на Терре, это не имеет к нам никакого отношения, и мы не потерпим здесь их проклятого фраграса-соглядатая. Наши люди пришли на Траву, чтобы уйти от Святого Престола – теперь же пусть сама теократия держится от нас подальше. Достаточно того, что мы позволили им продолжать раскопки города Арбай, достаточно того, что их Зелёные братья обтяпывают свои делишки у себя в песочнице на севере. Давайте же укажем им на это раз и навсегда. Ради всего святого, сейчас сезон охоты. У нас нет времени на всю эту чепуху.

Хотя Густав больше не ездил верхом, он был страстным поклонником Охоты; он наблюдал за погоней из бесшумного воздушного шара с пропеллером, когда это позволяла погода.

– Полегче, Густав, – пробормотал Фигор, массируя свою левую руку в месте соединения плоти и протеза, чувствуя пульсирующую под пальцами боль, ставшую постоянным сопровождением его существования вот уже как два года. Это делало его раздражительным, но всё же он старался не выказывать своего неудовольствия, зная, что оно исходит от тела, а не от ума. – Нам не нужно устраивать из всего этого открытое противостояние. Не нужно гладить Святой Престол против шёрстки. Не сейчас.

– Я протестую, – взревел мужчина постарше. – С каких это пор на траве заправляют фраграсы теократии? Хотя слово «фраграс» означало просто «иностранец», он использовал его в крайне оскорбительном смысле, как оно обычно и использовалось на Траве.

– Ш-ш-ш, – попытался успокоить товарища Фигор. – Не смотря на то, что у нас нет религиозной приверженности к Святому Престолу, мы должны делать хорошую мину при плохой игре ради иных важных вещей. Штаб-квартира автократии находится на Терре. Мы признаем Терру центром дипломатических отношений, хранилищем нашего культурного наследия, колыбелью человечества. Бла-бла-бла, – Он вздохнул и снова помассировав свою изувеченную руку. Густав фыркнул, но не стал перебивать Фигора, когда тот продолжил. – Многие относятся к нашей истории серьезно, Густав. Даже мы не можем игнорировать наши корни. Мы используем старый язык во время конференций; мы учим терранскому наших детей. Кроме того, не все мы пользуемся одним и тем же языком в наших эстансиасах, однако все мы считаем, что говорить по-террански между собой – признак культурных людей, не так ли? Мы всё ещё исчисляем наш возраст в годах, установленных Святым Престолом. Большинство наших продовольственных культур – земные культуры времён колонизации Травы нашими предками. Зачем открыто оскорблять автократию и всех тех, кто может с рёвом встать на её защиту, – когда нам это совсем не нужно?

– Мы не должны позволять им здесь вынюхивать и всё портить, – продолжал горячиться Густав.

Наступило минутное молчание, пока все обдумывали сказанное. Собственно говоря, портить было особо нечего, кроме Охоты, конечно. В это время года Охота была единственным важным событием на Траве. Зимой, конечно, никто никуда не ездил, а в летние месяцы было слишком жарко, чтобы путешествовать, кроме как ночью, когда и проводились летние балы.

– Святой Престол устраивает миссии то тут, то там в поисках лекарства от чумы. Не удивительно, что они хотят прислать своих исследователей к нам на Траву, единственное место, которое чума, похоже, не затронула, – Он снова потер руку, нахмурившись. – Кроме того, они там мало или вообще ничего не знают о Траве. Их можно понять. В их положении они хватаются за соломинку.

Какое-то время они обдумывали это. Это правда, что Святой Престол мало или вообще ничего не знал о Траве, кроме того немногого, что можно было вызнать у Зелёных братьев. Пришельцы с Терры приходили в город простолюдинов, им разрешалось оставаться там только до тех пор, пока не отбудет следующий корабль, им вообще не разрешалось заходить вглубь страны. Попытки создания посольства на Траве не имели успеха.

Эрик нарушил молчание. – В прошлый раз Святой Престол заявлял о том, что некто прилетел сюда с болезнью, а отбыл уже здоровым, – он неуклюже поднялся на своих искусственных ногах, мысленно проклинаю свою физическую ущербность.

– Чушь! – рявкнул Густав. – Они же не сказали кто это был и когда именно это произошло. Какой-то член экипажа, сказали они. С корабля. С какого корабля, не сказали. Это всё слухи. Может быть, этой чумы вообще не существует. Может быть, всё это предлог, чтобы начать обращать нас в свою веру, брать образцы тканей для своих проклятых банков.

Несмотря на то, что бон Сморлоки прибыли на Траву давным-давно, семейная история изобиловала рассказами о религиозной тирании, от которой они бежали.

– Нет, – сказал Фигор. – Я верю, что чума существует. Мы слышали об этом и из других источников. Что ж, они найдут лекарство от своей чумы. Дайте им время. Одно можно сказать с уверенностью в пользу Святого Престола: в конце концов она находит ответы. Так почему бы не дать им время найти ответ где-нибудь в другом месте, не говоря «нет» и не расстраивая самих себя? Мы скажем этому Иерарху, что нам не нравится, когда нас изучают, бла-бла-бла, право на культурную неприкосновенность частной жизни – ему придется с этим согласиться, поскольку это один из тех заветов автократии, что были приняты во время рассеяния. Мы дадим им понять, что мы разумные люди, готовые поговорить об этом. Почему бы им в самом деле не прислать к нам посла для обсуждения этого вопроса. – Фигор сделал широкий жест. Мы будем обсуждать его в течение нескольких лет. Как минимум…

– Пока они все там не умрут? – спросил Герольд бон Лапмон, имея в виду всех людей, происходящих не из Травы.

Фигор вздохнул. С Герольдом никогда не было полной уверенности в том, что он понимает, что происходит.

– Нет. Пока они не найдут лекарство. Что они и сделают.

Последовала продолжительная пауза. Наконец Эрик бон Хаунсер произнёс: «Преимущество этого в том, что мы будем выглядеть цивилизованными….

Густав снова фыркнул. – Кто это смотрит на нас? Кто имеет право судить нас? – он постучал по ручке своего кресла, нахмурившись; лицо его раскраснелось. С тех пор как произошел несчастный случай, прервавший карьеру Гюстава в Охоте, он стал вспыльчивым.

Фигор попытался урезонить его: – У каждого может быть своё мнение, хотим мы этого или нет. И если мы когда-нибудь захотим чего-то от Святого Престола, мы будем в выгодном положении, чтобы попросить вернуть нам нашу услугу.

Эрик нетерпеливо кивнул, видя, что Густав собирается возразить: – Может быть, мы никогда ничего не захотим, Густав. Но если всё-таки… Мы бы оказались в выгодном положении.

Пожилой мужчина вскипел:  – Тогда мы будем должны быть вежливы с тем, кого они пришлют – кланяться, притворяться, что он нам ровня, какой-нибудь дурак, какой-нибудь иностранец, пришелец.

– Ну, да. Поскольку посол будет от Святого Престола, он, вероятно, будет с Терры, Густав. Ничего, мы можем потерпеть какое-то время. Это называется дипломатией.

– И у этого фраграса, вероятно, будет глупая жена и дюжина братлингов. И слуги. И секретари, и помощники. Все будут задавать вопросы.

– Разместим их где-нибудь подальше, где они не смогут много спрашивать. Отправь их в Опал Хилл. – Эрик с неcскрываемым удовольствием назвал место.

– Опаловый холм, ха! Дальше, чем у чёрта на куличках! Весь путь через болотистый лес на юго-запад. На Опал Хилл становится по-настоящему одиноко.

– Вскоре посланнику Святого Престола станет там одиноко, и он уберётся восвояси. Но это будет его решение, не наше. Согласны? Да?

Очевидно, все были согласны. Фигор подождал некоторое время, чтобы посмотреть, не передумает ли кто-нибудь и затем позвонил, чтобы принесли вино, прежде чем повести своих гостей вниз, в травяной сад. Сейчас, ранней осенью, сады были в самом расцвете сил, перистые головки семян колыхались из стороны в сторону в такт южному ветру словно танцоры. Даже нрав Густава смягчался после часа, проведённого в саду. Если подумать, на Опал Хилл тоже были очень красивые сады, молодые, но хорошо спроектированные. Искупающие свои грехи здесь, на Траве, раскапывая руины и создавая сады – те, кто называл себя Зелеными братьями, – потратили немало усилий на сады Опал Хилл. Возможно, этот человек-посол мог бы заинтересоваться садоводством. Или его жена, если у него имеется таковая. Или дюжина его братлингов.

***

Вдалеке от Клайва, среди высоких трав, Димити бон Дамфэльс изнемогала от боли в ногах и спине. Множество часов, проведённых на тренажёре должны были бы подготовить её к этому, но реальность оказалось куда жёстче её имитации на тренировках.

– Когда будет казаться, что вы больше не можете терпеть боль, – наставлял её инструктор по верховой езде, – мысленно представьте весь свой пройденный путь. Отвлеките себя. Прежде всего, не думай о самой боли.

Она обратила свой мысленный взор на проделанный ими путь. Они выехали по Тропе Зелени и Лазури, где узорчатый дёрн вдоль тропы менял свой цвет от глубокого индиго через все оттенки бирюзы и сапфира до цвета тёмно-зелёного леса к ярко-изумрудному оттенку, поднимаясь к гребню, где высокие перья аквамариновой водяной травы колыхались непрерывными волнами. За хребтом водяная трава заполняла неглубокую котловину, усеянную островками песчаной травы, и всё это создавало такую удивительно реалистичную иллюзию морской глади, что место это прозвали «Сад-Океан». Однажды Димити видела изображение настоящего океана, когда они с Ровеной ездили в город простолюдинов за импортной тканью. Она висела на стене магазина тканей – картина с изображением моря на планете Святого Престола. Она вспомнила, как сказала тогда, что изображённое водное пространство удивительно похоже на траву. Кто-то из посетителей тогда посмеялся над этим, сказав, что это трава похожа на воду. Как можно с уверенностью определить, что на что похоже? На самом деле, две этих стихии были похожи друг на друга, за исключением того, что в воде можно было утонуть.

Размышляя об этом, Димити пришла к удивительной мысли, что в траве тоже можно утонуть, при желании. Её левое колено пульсировало от боли. Огненные дорожки змеились от колена вверх к паху.

В конце Тропы Зелени и Лазури гончие бесшумно вбежали в лес Тридцати Теней, где гигантские чёрные стебли, толщиной с её тело глухо шурша далеко вверху, сталкиваясь на лёгком ветру. Здесь бархатный дёрн был посажен похожими на мох гроздьями вокруг холмов каменной травы. Отсюда всадники проследовали по тропе вверх к Рубиновому нагорью.

С высоты им открылся пейзаж цвета янтаря и персика, абрикоса и розы, с прожилками тёмно-красного цвета, прокладывающими себе путь на более светлом фоне и достигающими кульминации в зарослях стремительно растущей кровавой травы. Здесь тропа сворачивала в сторону от садов, убегала в дикие злаковые заросли вельда. Там не на что было смотреть, кроме высоких стеблей, проносящихся мимо, когда её скакун прокладывал себе путь, не было ничего слышно, кроме шелеста перистых семенных коробочек, не о чем было думать, кроме того, как защитить себя от ударов острых узких листьев, пригибая голову, чтобы удары травы приходились на мягкую шапочку-жокейку, а не прямо ей по лицу.

Тем не менее, судя по солнцу, они скакали на север. Семь оставшихся позади эстансий были отделены друг от друга по меньшей мере часом полёта по воздуху, и всё же они занимали лишь небольшую часть поверхности Травы. Что она знала о земле к северу от эстансии Дамфэлсов? Других эстансий в той местности не было. Ближайшей эстансией была вотчина бон Лопмонов, но она находилась значительно дальше к юго-востоку. Прямо на востоке располагались бон Хаунсеры. Монастырь Зёленых братьев находился к северу, но несколько восточнее эстансии бон Дамфэльсов. К северу не было ничего кроме бескрайних прерии и вытянутой неглубокой долины, где было много перелесков. «Много рощ – много лис», – вспомнилось ей. Несомненно, они ехали в сторону долины.

Она старалась не бороться с болью, не пытаться отвлечься, но просто плыть по течению. – Прежде всего, не тревожьте лошадь и не привлекайте к себе внимания собак, – так говорил учитель.

На тренажере Димити никогда не удавалось ни о чём не думать, и она была удивлена, обнаружив, насколько это было проще сделать здесь. Казалось что-то работало в её сознании, стирая мысли словно ластик. Вжик-вжик-вжик. Она хотела было раздраженно тряхнуть головой, ей не нравилось это ощущение, но вовремя вспомнила, что ей нельзя двигаться, действительно нельзя. Она принялась думать о своём новом бальном платье, мысленно рассматривая каждый волан, каждый вышитый лист и цветок, и через некоторое время неприятное чувство в ее голове стихло. – Скачи, – тихо приказала она себе. – Скачи, скачи, скачи.

Она двигалась вместе с конём, закрыв глаза, не видя ничего больше. Позвоночник пылал огнём. В горле пересохло. Ей отчаянно хотелось закричать.

Внезапно они достигли вершины длинного хребта и остановились. Ее глаза распахнулись, почти против её воли, и она посмотрела вниз, на долину перед ними. Это было похоже на Сад-Океан, за исключением того, что волны трав были янтарных и коричневых оттенков, в то время как острова состояли из настоящих деревьев, единственных видов деревьев, которые существовали на Траве. Болотные деревья росли везде где на поверхность выходили источники воды. Лисьи деревья. Пристанище зубастых дьяволов. Там они жили. Там они прятались, когда не крались среди травы, чтобы умыкнуть молодняк.

Димити увидела лица других всадников, бледные от сосредоточенности, спокойные. Димити не поверила бы, что Эмирод может быть такой тихой, если бы сама этого не видела. Мама, наверное, вообще не могла бы в это поверить. И Шевлок! Не так уж часто можно было увидеть Шевлока без импортной сигары во рту – для Шевлока годился только лучший табак; он вечно был с открытым ртом, рассказывающим кому-то что-то. За исключением тех случаев, когда отец был рядом, конечно. Когда Ставенджер был рядом, Шевлок предпочитал тихонько сидеть в углу и не привлекал к себе внимания. Это граничило с самоуничижением.

– Тихо, как в пустых земляных подвалах в середине зимы, в сезон трескучих морозов, – подумала Димити сосредоточилась на том, чтобы успокоить дыхание.

На Охоте ценилась тишина, поэтому она помалкивала и смотрела прямо перед собой. Чёрные башни деревьев вырисовывались вокруг неё, их кроны закрывали само небо, мир внезапно наполнился шумом воды и хлюпаньем копыт, скользящих по мокрым камням и илу, чей запах бил ей в ноздри. Запах сырости и плодородия. Димити тихонько открыла рот, борясь с подступающим желанием чихнуть или закашляться. По сигналу гончие бросились врассыпную, уткнувшись носами в землю. Звук их возни затих вдали. Где-то пронзительно закричал травяной пискун. Влажный рык гончей заставил её сердце участиться. Затем по ушам резанул другой звук, на полтона выше. Теперь лаяла вся стая, создавая какофонию диссонирующих звуков – аруу, аруу. Скакуны взвыли в ответ и бросились глубже в лес. Они нашли лиса, и начали преследование. Димити закрыла глаза и прикусила себе щеку, пытаясь справиться с волнением.

Гончие истошно лаяли, пока скакуны следовали за ними. Охота продолжается. Лис бегает часами от преследователей. Димити забывает, кто она и где находится. Нет ни вчера, ни завтра. Есть только вечное сейчас, наполненное звуком топчущих по дёрну лап, шелеста травы, крика лиса далеко впереди, лая гончих. Прошли часы. А может быть, несколько дней. Даже если и так, она бы всё равно теперь не смогла бы различить разницу во времени, ведь не было ничего чем можно было бы отмерить его течение. Жажда, да. Голод, да. Усталость, да. Боль, да. Всё это с самого раннего утра: жгучая жажда, гложущий голод, ломота в костях, глубоко укоренившаяся, словно болезнь. То, что у неё в голове, стирает всякое беспокойство по этому поводу. Нет никакого «раньше», нет никакого «после». Ничего, ничего. Внезапно движение под ней замедлилось и остановилось. Она неохотно вышла из мучительного оцепенения, словно вынырнула из дремотного полусна и открыла глаза.

Вот они стоят на краю уже другой рощи, затем медленно продвигаются вглубь, в сумеречную соборную тень деревьев. Высоко над ними листва начинает редеть, нехотя позволяя солнцу пронзать мрак своими длинными лучистыми копьями. Ставенджэр в пятне света на своем коне с гарпуном в руке, готовый к броску. С ветвей дерева, откуда-то сверху раздаётся яростный крик, затем рука Ставенджэра делает резкий взмах, и леска летит за выпущенным гарпуном, блеснув на солнце словно нить из чистейшего золота. Снова ужасный крик, на этот раз крик агонии.

Гончая высоко подпрыгивает, чтобы схватить леску зубами. И другие гончие тоже. Поймали! Они стаскивают лиса с дерева, всё ещё завывающего, кричащего, не умолкающего ни на мгновение. Огромная тёмная тень с блестящими глазами и внушительными клыками падает на них. Крики и завывания перемежаются со скрежетом и лязганьем зубов.

Димити снова спешно закрывает глаза, но слишком поздно, она успевает увидеть тёмную кровь, бьющуюся фонтаном среди борющихся тел, и чувствует… чувствует прилив удовольствия, такого глубокого, интимного, что заставляет её покраснеть и задержать дыхание, заставляет её бёдра трепетать, заставляет все её тело содрогнуться в такт пароксизмам накатившего экстаза.

Глаза других вокруг неё также закрыты, их тела бьёт дрожь. За исключением Сильвана. Сильван сидит верхом, выпрямив спину, не сводя глаз с кровавой суматохи перед ним, оскалив зубы в безмолвной ярости неповиновения, его лицо совершенно непроницаемо. Он может видеть Димити с того места, где он находится, видеть, как её тело бьется, но её глаза закрыты. Чтобы не видеть всего этого, он отворачивает лицо.

Димити не открывала глаза до тех пор, пока они не проделали весь обратный путь в Клайв, пока они не покинули Тёмный лес, чтобы вступить на Тропу Зелени и Лазури. К тому времени боль стала слишком сильной, чтобы можно было и дальше молча выносить её, и она тихо застонала. Один из гончих оглянулся на неё, огромный, весь в фиолетовых пятнах, с глазами, подобными пламени. На его спине была кровь, его собственная кровь или кровь лис. В этот момент она осознала, что те же самые глаза смотрели на неё снова и снова во время охоты, что те же самые глаза наблюдали за ней даже тогда, когда лис упал с дерева в середину стаи, когда она почувствовала… это.

Она опустила взгляд на свои руки, стиснувшие поводья, и больше не поднимала головы.

Когда они подъехали к Охотничьим вратам, она не смогла спешиться сама. Сильван оказался рядом с ней так быстро, что она подумала, что никто не смог заметить, насколько она слаба. Никто, кроме того самого зверя, его красные глаза поблескивали в сгущающихся сумерках. Затем он ушёл, все гончие ушли, скакуны ушли, и Егерь тихо протрубил в свой рог у ворот, возвестив: «Охота окончена. Мы вернулись. Впустите нас».

С балкона Ровена услышала приглушенный трубный сигнал. Это означало, что вернувшиеся ждали, когда о них позаботятся. Слуга открыл изнутри ворота, и усталые охотники вошли внутрь, разбредаясь кто-куда: хозяин и участники охоты в своих красных куртках, женщины в широких чёрных бриджах, похожие в них на прыгающих лягушек. Белые бриджи были теперь в пятнах пота, а первозданная чистота охотничьих галстуков была запятнана пылью с прилипшими чешуйками от высокой травы. Слуги-мужчины ожидали хозяев с кубками воды и кусочками жареного мяса на шампурах. Бани, истопленные уже как несколько часов, дымились от жара своих маленьких печей. Задыхаясь, готовая наконец закричать от страха, с которым она боролась в течение всего этого долгого дня, Ровена поискала глазами среди всадников, пока не узнала хрупкую фигурку Диаманте, опирающуюся на руку Сильвана. Слёзы хлынули рекой из её глаз. Она попыталась проглотить комок в горле; она почти потеряла голос от переживаний, будучи убеждённой, что Димити не вернулась с Охоты.

– Димити, – позвала негромко дочь Ровена, перегнувшись через перила балконной балюстрады, не желая, чтобы её подслушал Ставенджер или кто-нибудь другой из старой аристократической гвардии. Когда девушка подняла глаза, Ровена поманила её. Сильван кивнул в сторону боковой двери. Через несколько минут Димити была в покоях своей матери, и Салла приветствовала ее возгласом деланного возмущения: – Ну и грязь! О, ты такая грязный. Извазюкалась вся как травяной крот. Сними же пальто и этот галстук. Я принесу твой халат, снимай же скорее всё это грязное барахло!

– Я грязная, но зато со мной всё в порядке, Салла, – сказала девушка, бледная как луна, слабо отталкивая от себя снующие по её телу руки служанки.

– Димити?

– Мама.

– Отдай Салле свою одежду, дорогая. Давай, я помогу тебе с ботинками. Ты можешь принять ванну прямо здесь, заодно рассказываешь мне об Охоте.

Она прошла через роскошную спальню, поманив дочь за собой, открыла дверь в выложенную мозаикой ванную комнату, наполненную паром от ванные с горячей водой.

– Тебе что больно?

Димити попыталась улыбнуться в ответ, но это вышло у неё вымучено. Дрожащими руками сняла она нижнее белье, и оно осталось лежать кучей на полу в ванной. Только после того, как она оказалась по шею в горячей воде, Ровена сказала: – Расскажи мне как всё прошло.

Девушка пробормотала: – Даже и не знаю… Ничего особенного не произошло…

Вода словно бы вымывала боль из её тела. Двигаться было по-прежнему болезненно, и всё же в теплой, успокаивающей воде ломота в теле стала как будто униматься.

– Где вы были?

– Я думаю, мы были роще в Даренфельде… в долине.

Ровена кивнула, вспоминая возвышающиеся тёмные деревья, закрывающие небо, землю, покрытую мелкими цветущими мхами, шум бегущей воды под корнями.

– Так вы загнали лиса?

– Да, – Димити устало прикрыла глаза, не желая говорить больше об Охоте. Она хотела забыть об всём этом. Сквозь полуприкрытые веки она видела лицо Ровены, всё ещё вопрошающее. Вздохнув, Димити сказала: – Гончие довольно быстро напали на след, и мы помчались. Кажется, я припоминаю, что они теряли след зверя три или четыре раза, но каждый раз находили снова. Он просто бежал и бежал от нас, казалось, так продолжалось целую вечность, вот и всё. А потом гончие загнали его куда-то на север.

– Убили?

– Ставенджер сделал это. Папа… Я имею в виду Мастер, Хозяин Охоты. Ему достаточно было одного лишь броска. Я не могла видеть, где застрял гарпун, но они стащили лиса с дерева, и гончие принялись трепать его.

Димити вся залилась краской, вспоминая, что последовало дальше.

Ровена заметила румянец на лице дочери и правильно истолковала его. Стыд. Смущение Она отвернулась. Ровена пыталась подобрать слова… Это случилось и с ней тоже. Так случалось всегда. Она никогда не рассказывала об этом ни одной живой душе. До сих пор она не знала, была ли это сугубо её личная постыдная тайна или же их общая.

– Значит, на самом деле, ты не видела лиса?

– Я не смогла ничего разглядеть толком, кроме какого-то пятна на дереве. Потом в полумраке блеснули глаза и клыки, и вскоре всё было кончено. Всё произошло очень быстро, так мне показалось… Не беспокойся, мама. Со мной всё в порядке. Всё в порядке.

Ровена кивнула, вытирая подступившие слёзы.

– Мама, – тронутая слезами матери, с нежностью в голосе проговорила Димити.

– Да, Димити…

– Знаешь… Там был один странный гончий, который продолжала следить за мной всё то время, пока мы возвращались. Окрас у него такой – пурпурный в крапинку. Он неотрывно следил за мной, всё смотрел и смотрел на меня. Каждый раз, как только я опускала взгляд вниз, там был он.

– Ты же не пялилась на него сама? Скажи, что нет…

– Конечно же нет! Я же знаю все правила. Просто подумала, что это как-то странновато для гончего. Забавно как-то даже…

Ровена не знала, что ответить. Сказать ей? Или же рассказать, но не всё? А может и вовсе ничего не говорить?

– Ничего странного, дорогая. Гончие в этом смысле своеобразные создания. Иногда они наблюдают за нами. Иногда они не смотрят на нас вовсе. Иногда даже кажется, что это они забавляются с нами, а не наоборот. Ты и сама знаешь.

– Честно говоря, не совсем понимаю о чём ты…

– Ну, я в том смысле, что мы им нужны, Димити. Они не умеют карабкаться вверх, залазить на деревья, поэтому они и не смогут убить лиса, пока мы не стащим его вниз.

– Да, но ты не думала, что… На самом деле, для этого им нужен только один человек, кто-то меткий, с сильной рукой, чтобы метнуть гарпун.

– О, я думаю, что дело не только в этом. Гончие, похоже, тоже наслаждаются Охотой. Самим ритуалом.

– Знаешь, когда мы ехали обратно, чтобы отвлечься от боли, я всё думала, как это вообще всё началось. Я знаю, что традиция охоты с гончими зародилась на Терре, ещё до воцарения Святого Престола, до того, как мы ушли оттуда. Об этом было в моем учебнике истории, с картинками лошадей, собак и маленького пушистого существа – совсем не похожего на нашего лиса. Я даже не могла понять, зачем они вообще хотели его убить. Другое дело наш Фоксен; убить его – наверное, единственное, что можно сделать. Но я не понимаю, зачем делать это именно таким образом?

– Ну, мне рассказывали… В общем, один из первых поселенцев на Траве подружился с молодым скакуном-гиппеем и научился ездить на нём верхом, – ответила Ровена, – Поселенец, в свою очередь, научил верховой езде нескольких своих друзей, а скакун привёл с собой ещё нескольких себе подобных, и постепенно мы снова начали охотиться здесь, на Траве.

– А гончие?

– Не знаю точно. Мой дедушка рассказывал мне, что они просто были там, вот и всё. Как будто они знали, что они нужны нам для настоящей Охоты. Они всегда появляются в нужный день в нужном месте, точно так же, как это делают гиппеи…

– Если мы называем их гончими, хотя на самом деле они не гончие, почему мы не называем гиппеев лошадьми? – спросила Димити, устало откидываясь назад, пока голова её не погрузилась наполовину в воду.

Ровена была поражена, но не показала виду, заметив, как бы между прочим: – О, я не думаю, что гиппеям это понравилось бы, совсем нет.

– Но они же не возражают, чтобы их называли ездовыми животными, скакунами?

– Но, моя дорогая, мы никогда не называем их так в их присутствии. Ты же знаешь. Мы вообще никак не называем их, если знаем, что они могут нас услышать.

– Правда ведь, от всего этого какое-то странное чувство в голове, – сказала Димити и посмотрела на мать.

– Что? – спросила Ровена, внезапно вскакивая на ноги. – Что ты имеешь ввиду?

– На Охоте…. У меня были какие-то странные ощущения…

Ровена едва заметно нахмурилась: – Охота оказывает своего рода гипнотический эффект. В противном случае, всё это действительно было бы довольно скучным занятием.

Она положила свежее полотенце в пределах досягаемости Димити, затем вышла из комнаты, закрыв за собой дверь, чтобы не выпускать тепло из ванны.

Гончий, наблюдающий за Димити? Она прикусила губу. Ей придется поговорить об этом с Сильваном, возможно, он что-то заметил. Никто другой ничего бы не заметил, но, только не Сильван. Или, возможно, всё это только почудилось Димити. Усталость и мучительные часы, проведённые верхом могли быть причиной.

И всё же всё это было маловероятно. Гончие убили своего лиса, так что они должны были быть довольны Охотой, в хорошем настроении. Ни у кого из них не было причин наблюдать за Димити. У Димити не было причин воображать себе такое. Конечно, никто никогда ничего не говорил ей о погибшей леди Джанетте… об этой стороне вещей. Она должна поговорит об этом с Сильваном при первой же возможности, как только этот надоедливый вопрос о прибытии научной миссии с Терры будет решён, и мужчины смогут думать о чём-то другом.

***

Трава

Миллионы квадратных миль прерий, с деревнями и поместьями, с охотниками и гончими, где гуляет ветер, и колышутся стебли и пышные плюмажи травы, и где похожие на слизней пискуны кричат из корней весь день и всю ночь, за исключением тех случаев, когда что-то или кто-то вдруг утробно завоет посреди усеянной звездами темноты, после чего на некоторое время наступает ошеломляющая, жуткая тишина.

На севере, у самой границы страны коротких трав, находятся руины города Арбай, мало чем отличающегося от многих других городов, найденных среди колонизированных и заселённых миров, за исключением того, что здесь, на Траве, жители города были истреблены. Среди руин этих периодически появляются Зелёные братья, которые заняты там раскопками и изучением артефактов; они также делают копии томов, найденных в библиотеке Арбая. Говорят, что братья – это орден кающихся монахов, хотя никто больше на Траве не помнит, в чем собственно они каются. Да и нет никому до этого дела.

Немного севернее от их раскопок, в обширном сводчатом монастыре, другие Зелёные братья заняты своими садами, хозяйством, вознёй со свиньями и курами. Они взбираются на деревья. Они делают вылазки в прерии, бог знает зачем, возможно, чтобы проповедовать там гиппеям или фоксенам, кто знает? Кающаяся братия, изгнанные с Терры Святым Престолом в это далёкое, уединённое место на отшибе Ойкумены. Сами того не желая, они уже были здесь, когда прибыли аристократы с Терры и кто знает, возможно, они все ещё пребудут здесь, когда однажды аристократы уйдут с Травы или же просто исчезнут.

И, наконец, есть порт и город простолюдинов, оба они расположены в одном месте на Траве, где не так много растительности, на высоком каменном гребне, окруженном болотистым лесом. Длинное, вытянутое пятно суши, около ста квадратных миль, отданный под судоходство, склады и гидропонные фермы, каменоломни, луга, шахты и весь остальной хаос и какофонию человеческой жизни. Город для простолюдинов открыт для пришельцев из других миров: чужаки могут приходить и уходить, никого не беспокоя, могут заниматься своими непонятными и, как говорят бон Дамфэльсы, презренными делами.

В порту приземляются большие пузатые корабли, приседая на свои огненные хвосты, когда они прибывают с Позора, Семлинга и планеты, которую большинство называет Святым Престолом, Святостью пока им не напоминают, что на самом деле она называется Терра и является первым домом человечества. Все прибывшие на Траву, мужчины и женщины, торговцы, ремесленники, команды кораблей и проповедники, нуждаются в гостиницах и складах, магазинах, борделях и церквях. Детям также нужны места для игр, а учителям школы. Иногда группка таких любопытных детишек или скучающих транзитных пассажиров оставляет порт или город и проходит милю или две вниз по длинному склону к месту, где земля становится ровной на болотистом лугу. Упругая мшистая поросль дышит сыростью, которая, если они продолжают свой путь, быстро превращается в чавкающее болото. Так что большинство путников отступает в страхе, чувствуя, как глубоко проваливаются их ноги. На этом болоте растут огромные раскидистые деревья с голубыми листьями, и цветы, распускающиеся, как бледные свечи, и мотыльки с пушистыми крыльями, размером и цветом напоминающие попугаев и пахнущие ладаном; там же обитают и огромные лягушки, чьи предки давным-давно были завезены на Траву первыми поселенцами.

Дальше болото углубляется, а мшистые кочки превращаются в островки джунглей, разделенные извилистыми реками с тёмной водой, полными искривленных корней и всего, что извивается в их тине со зловещими шлепающими звуками. Деревья становятся выше, листья их имеют более насыщенный синий оттенок. Дальше царит полумрак. Чтобы отправиться вглубь этой чащи, вам понадобится лодка, мелкий ялик или плоскодонка с длинным шестом, чтобы отталкиваться или, может быть, весло, чтобы бесшумно грести в этой маслянистой на вид, тёмной воде, продвигаясь по лабиринтам сизых джунглей.

Но кому есть дело до всего этого? Есть ли какая-нибудь необходимость забредать так далеко вглубь Травы? Сверху огромные деревья выглядят как колышущееся серо-зелёное море шириной в несколько миль. Издалека они кажутся стеной, запершей город простолюдинов изнутри, не дающей вырваться наружу неугомонной энергии его торговцев и ремесленников. Джунгли служат преградой от неумолимых трав, сдерживая их напор на расстоянии. Север, юг, восток и запад – все стороны города закрыты болотистыми лесами. Нет дороги внутрь, нет дороги наружу. Глубины леса неприкосновенны и остаётся неизведанными. Среди простолюдинов в городе существует поверье, что однажды нечто появится оттуда к всеобщему удивлению или ужасу, кто знает.

***

Улицы городаСвятой Магдалины, по обыкновению, утопали в грязи. Марджори Вестрайдинг Юрарье пришлось оставить свой ховер у ворот деревни, рядом с городишком, и пробираться по грязи, которая доходила ей почти до лодыжек, когда она проходила мимо часовни и благотворительной столовой к лачуге, отведённой Беллалу Бенис и её детям. Двое законных детей публично отреклись от своей матери месяц назад, так что они были в безопасности. Теперь у Беллау остался один ребенок, Лили Энн. Беллалу, вероятно, сама поощрила своих отпрысков совершить унизительную церемонию отречения, как только оба стали достаточно взрослыми. Власть на Терре претендовала на иудео-христианское наследие, но их «почитай отца своего и мать свою» не имело никакого значения ни для нелегалов, ни для их родителей.

В лачуге Марджори поставила свой рюкзак на крыльцо и принялась счищать грязь с ботинок о край ступеньки, стряхивая липкие комья в трясину. Этому не было никакого оправдания. На мощение улиц ушло бы меньше денег, чем на укладку временных тротуаров, но Марджори была голосом меньшинства в Совете управляющих, который придерживался политики «без излишеств» в отношении своей благотворительной деятельности. Большинство членов правления принимали свои решения, даже не видя этого места или кого-либо из живущих здесь людей. Когда-то Марджори получала от своей благотворительной миссии немалое удовлетворение. До недавнего времени. Пока она не узнала столько о здешних нравах, сколько знает сейчас.

Дверь лачуги приоткрылась, показав опухшее лицо Беллалу. Кто-то снова ударил её? Навряд ли это мог быть её предполагаемый муж. В прошлом году его застрелили за незаконное детородство.

– Мэм, – поприветствовала её Беллалу.

– Доброе утро, Беллалу, – Марджори постаралась ободряюще улыбнуться. – Как там Лили?

– О, прекрасно, – оживилась женщина. – Она в полном порядке.

Лили Энн, конечно, не была в порядке. Когда Марджори вошла в неопрятную комнату, незаконнорождённая угрюмо уставилась на неё. Лицо Лилли покрывали синяки, как у её матери.

– Снова проверяешь меня.

– Пытаюсь сохранить тебе жизнь, пока корабль не улетит, Лили.

– Может быть, я предпочла бы умереть, тебе это когда-нибудь приходило в голову?

Марджори утвердительно кивнула. Она думала об этом. Возможно, большинство нелегалов предпочли бы умереть, чем отправиться на планету Покаяние, где две трети из них всё равно умрут, не дожив до тридцати. Хотя Марджори взялась за эту работу движимая искренним религиозным убеждения, что жизнь в любом случае стоит того, чтобы её прожить, это было до того, как она посмотрела определённые документальные фильмы и прочла некоторые разоблачения. Даже она больше не была уверена, что раскаяние предпочтительнее простой смерти.

– Ты же совсем не это имеешь в виду, Лили, – возразила Беллалу.

– Черт возьми, я и сама не знаю.

Марджори попыталась убедить девушку, а заодно и себя саму: – Посмотри на это с другой стороны, Лили. Ты сможешь иметь столько детей, сколько захочешь, на Покаянии.

По крайней мере, это было правдой. Прирост населения был крайне необходим на Покаянии, в то время как на Терре, наоборот был введён жёсткий демографический контроль. Младенцы, рожденные на Покаянии, получали гражданство этой планеты.

– Я хочу, чтобы ты забрала моего ребенка.

– Леди Вестрайдинг заберёт твоего ребенка, Лили. Если бы ты сделала аборт, тебя бы застрелила полиция и ты это знаешь, – вмешалась Беллалу.

Хотя сама Беллалу не была нелегалкой, её статус мало что менял. Только третий и последующие живые дети на считались незаконными. Как мать одного из них, она была лишена своих гражданских прав.

– Не хочу на Покаяние. Лучше уж пусть меня застрелят, – всхлипнула девушка.

Ни Марджори, ни Беллалу не возразили ей. Марджори поймала себя на том, что удивляется, почему она просто не позволит этому случиться. Бедный маленький зверёк. Невежественный, как цыпленок. Половина её зубов уже выпала, и она не умела ни читать, ни писать. Никому не разрешалось чему-либо учить нелегалов или оказывать им медицинскую помощь. В свой шестнадцатый день рождения Лили отвезут в порт, чтобы она присоединилась к толпе других молодых нелегалов, которым суждено было жить и умереть на далёкой планете-колонии, и если бы не недавний аборт и имплантация нелегального контрацептива, бедная маленькая Лили не смогла бы продержаться даже до депортации. Планетарный закон гласил, что любая забеременевшая нелегалка, будет застрелена вместе с нелегалом мужского пола или лишённым прав человеком, которого она считала ответственным в случившимся. Однако имевшие место претензии подобного рода, выдвинутые против некоторых уважаемых людей, инициировали некоторые изменения в законе. Теперь в Бридертауне охранниками служили только женщины. В комитете по посещениям тоже были только женщины.

– У тебя-то самой есть дети, – захныкала Лили. – Конечно, ты ведь богатенькая!

– Двое детей, – уточнила Марджори. – Только двое, Лили. Если бы у меня был третий ребенок, это было бы незаконно, как и в твоём случае. Они отняли бы у меня права, точно так же, как у твоей матери. Они заставили бы моих старших детей отречься от меня, точно так же, как твои брат и сестра поступили с Беллалу, – она произнесла все это устало, сама не веря в то, что говорит. Богатые люди не попадали в такие передряги. Никогда. Только бедняки попадали в эту ловушку: из-за невежества, религиозной слепоты, ограниченных законов, принятых людьми, которые сами же безнаказанно их и нарушали. У самой Марджори был имплант, привезенный на побережье из Анклава Гуманистов. Ещё одна вещь, о которой она не сказала своему духовнику, отцу Сандовалю. Риго она также ничего не сказала об этом, но он наверняка подозревает что-то. Вероятно, у его любовницы тоже был такой же.

Вставая, она разгладила складки на своих брюках. – Я принесла тебе кое-какую одежду, чтобы ты могла надеть её на корабль, – сказала она заплаканной девушке. – И кое-что ещё, что тебе понадобится на Покаянии.

Она протянула пакет Беллалу. – Лили понадобятся эти вещи, Беллалу. Пожалуйста, не позволяй ей обменять их на эйфорий.

Несмотря на все усилия не допустить их распространения, торговцы эйфориаками сумели сделать хороший бизнес в больнице Святой Магдалины.

– Дай сюда, – захныкала Лили.

– Позже, – сказала мать, пряча подарок. – Позже, дорогая. Я отдам их тебе позже.

Покончив с семейкой Беллалу Марджори испытала что-то наподобие облегчения. Она вновь очутилась на грязной улице. Влажный воздух казался липким. Она не испытывала ни малейшего желания продолжать, но она запланировала на сегодня посещение ещё с полдюжины лачуг. Она так мало могла сделать. Еда для голодных детей. Немного антисептиков и болеутоляющих. Местная провинция была населена в основном Освящёнными, а это означало, что здешние законы запрещали как контрацепцию, так и аборты. Прибавьте к этому жёсткие лимиты на рождаемость, не более чем двое живых детей на одну мать и что вы получите? Город Святой Магдалины. Бридертаун. Благотворительный фонд, созданный богатыми старокатоликами для приюта несчастных и неразумных, которые следовали либо своим наклонностям, либо своей религии. Как глава комитета по патронажу, Марджори посетила это место больше, чем кто-либо. Остальные не спешили захаживать сюда.

Всё это только усиливало её сомнения. Женщины, занимающие должность до неё, исполняли свои обязанности чисто номинально: они нанимали других, чтобы они посещали бедняг вместо них. Почему же она настояла на том, чтобы делать это сама?

– Ты строишь из себя святую, – усмехался Риго. – Быть олимпийской чемпионкой тебе уже недостаточно? Быть моей женой недостаточно? Теперь ты должна стать святой Марджори, жертвующей собой ради бедноты?

Тогда это задело её, хотя на самом деле это было неправдой. Золотая медаль была взята задолго до того, как они поженились. Правдивый ответ на его вопрос был бы таким: золотой медали ей явно было мало. К тому же это было давно. Теперь ей нужно было что-то сопоставимое, что-то уникальное, какое-то совершенно новое достижение. Одно время она думала, что этим может быть её семья, её дети, но, похоже, всё было совсем не так…

Итак, она попробовала благотворительность, но это тоже не сработало. Стиснув зубы, она решительно шагнула в грязь и направилась к следующей лачуге. Когда через несколько часов она вернулась в свой ховер, она чувствовала себя усталой, грязной и глубоко погруженной в депрессию. Одну из «её» девочек на той неделе казнил демографический патруль. Двое детей в одной семье умирали, вероятно, от чего-то заразного, чего можно было бы избежать, если бы нелегалам разрешили прививки, чего не приходилось ожидать. Тысячу лет назад население Бридертауна можно было бы переправить в Австралию. Несколько сотен лет назад им, возможно, разрешили бы эмигрировать на дикие планеты-колонии. Но Святой Престол вмешивался и угрожала всякий раз, когда люди пытались расселиться по иным мирам, отчего настоящей колонизации по факту не было. Некуда было отправить лишних людей, кроме планеты Покаяние, если они проживут достаточно долго, чтобы добраться туда. Но это могло оказаться не лучшей альтернативой.

Теперь, Марджори была почти уверена, что продолжать было бессмысленно. Пока правил Святой Престол, не было законного способа сделать что-то существенное. Каждую неделю появлялась новая девушка, беременная или готовая забеременеть, снова и снова, и так без конца. Даже если Марджори потратит все свои деньги, всю свою кровь, всё равно это не принесёт ощутимой и долговременной пользы. Какая у них будет жизнь на Покаянии, у тех, кто туда попал? Погрязшие в неведении и обидах, наверное, они умрут там молодыми…

Марджори стиснула зубы, запрещая себе заплакать. Конечно, она могла уйти. Были десятки оправданий, которые она могла бы преподнести правлению, и все они были бы приемлемы для обоих сторон. Но она сама взяла на себя эту обязанность, и было бы, конечно же, грешно вот так просто всё бросить…

Она яростно тряхнула головой, отчего летательный аппарат завернул дугу и ушёл в головокружительный крен. Рёв предупредительной сирены из консоли привёл её в чувство. Машина свернула с ховервея и приземлилась в поместье. Проследовав мимо конюшен, Марджори махнула рукой старшему конюху, мысленно молясь, чтобы Риго не был дома, чтобы он не устроил ей допрос, где она была и что делала. Она была слишком усталой и подавленной, чтобы спорить с ним. Что же, в своём намерении совершить красивый поступок, поступить благородно она потерпела фиаско, вот и всё. Что тут было обсуждать с Риго?

Возможно, Риго был прав с самого начала. Возможно, она действительно хотела стать святой. Даже если и так, то что?

На лице Марджори проступила кривая усмешка. По крайней мере, на этот раз ей не придется объясняться перед Риго. Его не будет дома до вечера. Родриго Юрарье, истовый старокатолик, безупречный сын церкви, должен был совершить немыслимое. Он был вынужден ответить на призыв Святого Престола и отправиться на Святость.

***

Сотня золотых ангелов стоят на шпилях башни теократии, расправив крылья, воздев к небесам трубы, освещённые внутренним огнем, заставляющим их сиять, пылать словно тысяча солнц. Кристаллические башни Святости возвышаются друг над другом, излучая захватывающее дух сияние на фоне тьмы пустого неба. По словам церковных патриархов, и днём, и ночью они являются маяками, проводниками для душ великой диаспоры человечества, рассредоточенных по ближайшим мирам, в тёмных водах глубокого космоса.

Они также являются путеводными звёздами для туристических кораблей, которые целым роем зависают в пятидесяти километрах от них; все смотровые площадки забиты зеваками. Корабли не подпускают ближе, во избежание нештатных ситуаций, но туристы всё же могут разглядеть огромных ангелов на вершинах башен и прочитать слова, горящие в зеркалах на высоченных стенах: Святость. Единство. Бессмертие.

Сам Святой Престол доступен для обозрения только избранным: Иерофантам, служителям, послушникам. Для всех иных Святость являет себя лишь издалека, на линии горизонта, видимая, но далекая и неприступная. Для мужчин – мирян посещение штаб-квартиры Святого Престола строго регламентировано – сначала нужно получить соответствующие документы. Женщинам же вообще вход заказан. Затем, имея на руках все необходимые разрешения и допуски, нужно проследовать к охраняемому пропускному пункту. Если охранники будут удовлетворены, они позволят сесть в транспортное средство, которое доставит посетителя через тихие туннели в приёмную, находящуюся на значительном расстоянии от священного сердца теократии. Этим сердцем являются подземные покои самого Иерарха, расположенные намного ниже башен с ангельскими шпилями. Иерофанты высших степеней занимают апартаменты поблизости. Над ними располагаются машины, потом часовни, и уже потом приёмная. В нижних комнатах башен обитает свита духовенства среднего уровня. Чем выше уровень здания, тем ниже в табеле о рангах он находится, по крайней мере, таково расхожее мнение. Чем выше, тем дольше спускаться оттуда к часовням и туннелям, где свершается ритуальная деятельность Святого Престола. Чем выше человек живёт, тем меньше он ценится. На самом верху, у самых облаков, размещаются простецы- новообращённые, у которых слишком мало ума, чтобы быть годными для чего-либо серьёзного.

Именно там, на самом верхнем этаже самой высокой башни, Риллиби Перезвон проводит свои свободные часы, сидя на корточках в мнимой медитации в укутанной облаками тишине, или же растянувшись на своём узком одиноком ложи во время наступления тусклых, заполненных прерывистым сном ночей. Утром он встаёт, умывается, надевает свои мягкие домашние тапки, чистый, неброского цвета костюм с узким капюшоном и припудривает лицо. Во время утренних процедур он краем глаза наблюдает, как птицы выстраиваются в длинные V-образные ряды, направляясь на юг, в тёплые земли, к дому Риллиби. За сверкающими башнями начинается арктическая тундра, где царят лёд и многовековой холод.

Но внутри башен температура поддерживается неизменной. В тихие коридоры не проникает ни шум дождя, ни шорох падающего снега. Здесь ничего не растёт. Если бы Риллиби серьезно заболел, его бы увезли, и другой служка занял бы его комнату, выполнял бы его работу. Никому нет дела до того, что один ушёл, а другой пришёл. В Святом Престоле на слуху только два имени: Иерарха Карлоса Юрарье и начальника отдела миссий Сендера О'Нила.

Иногда он смотрит на соседнюю башню, пытаясь разглядеть сквозь сверкающую поверхность кого-то ещё.

«Я Риллиби Перезвон», – шепчет он себе под нос. «Родился среди кактусов пустыни. Друг птиц и ящериц». В его памяти всплывают образы птиц, ящериц, ряды уток над головой, плоские кукурузные лепёшки, приготовленные на раскаленной сковороде, вкус острых бобов, память о Мириам, Джошуа, Певчей птице, какими они были когда-то, давным-давно. «Ещё два года», – шепчет он себе под нос. «Два года».

Ещё два года срока его службы. Не то чтобы он был заложен своими родителями, как сыновья Освящённых или обещан в обмен на то, чтобы его мать получила разрешение родить сына. Только среди Освященных женщины должны были приносить своих сыновей в залог, отдавая их на службу в Святость. Семья Риллиби не принадлежала к ним. Нет, Риллиби призвали, усыновили, назначили на эту службу, потому что просто так было угодно Святому Престолу.

Ещё два года, говорит себе Риллиби. А если он не может продержаться так долго? Иногда он задает себе этот вопрос, опасаясь ответа. Что происходит с теми, кто не может отслужить свой срок?

– Чёрт, – сказал попугай когда-то давным-давно, рассмешив Мириам. – Проклятие. Дерьмо.

– Чёрт, – шепчет теперь Риллиби.

– Пошлите мне освобождение, дайте мне умереть, – шепчет Риллиби, протягивая руки к светящимся шестикрылым серафимам на башнях.

Ничего не происходит. Ангелы, сколько их не проси об этом, не могу никого сразить.

Каждый день он выходит из своего отсека и идёт к жёлобу. Какое-то время он стоит там, глядя на него, задаваясь вопросом, хватит ли у него смелости прыгнуть вниз. Он нашёл для себя приемлемую альтернативу. Внутри бездонных колодцев желобов есть толстые металлические скобообразные перекладины, установленные там, чтобы люди могли взбираться по ним, когда нужно произвести чистку или ремонт. Тысяча футов вниз. Тысяча футов вверх. Риллиби спускается и поднимется по ним каждый день. Для этого ему приходится вставать пораньше.

После его ждёт столовая, в которую он ходит вот уже десять лет, каждый день с тех пор как ему исполнилось двенадцать. Столовая. Вечно полная вонючими испарениями от неудобоваримых блюд. Он не остается, чтобы поесть.

Он поднимается дальше, затем спускается в дежурный зал, отыскивая свой номер среди тысячи других на освещённом табло. RC-15-18809. Канцелярские обязанности в офисе Иерарха. Обязанность гида. Третий уровень минус, комната 409, 1000 часов.

Работа для Иерарха. Странно, что они назначили сопровождать Иерарха кого-то столь молодого и безответственного, как Риллиби. Или нет?

Пора идти в Снабжение. Пора подняться на уровень выше, в магазин и купить что-нибудь похожее на настоящую еду. Пора пойти в библиотеку и выбрать что-нибудь для отдыха. Он боится идти туда, где есть люди. Лучше идти туда, где почти никто не ходит. Ещё один спуск на уровень часовен, неторопливая прогулка по коридору, комариный визг динамиков над каждым алтарем. Выбрав наугад часовню, Риллиби входит и садится, надев наушники, которые замедляют комариный визг до понятной скорости речи. Поёт тпротяжный бас. «Артемус Джонс. Фаворелла Бископ. Дженис Питторни». Риллиби снимает наушники и вместо этого смотрит на алтарь.

Каждый день за алтарем сидит старейшина, ожидая, пока анонимный послушник представит список новорождённых. Старейшина кивает головой, и послушник начинает: «В мире планеты Семлинг, девочка, рождённая Мартой от Генри Спайка, которую назвали Алевией Спайк. На Победе, мальчик, родившийся у Брауна Бриттла и Хард Лост Блю, которого назвали Броком, Нарушителем Тишины. На покаянии, сын Домала и Сьюзан Красмер, которого назвали Домал Винсенте II.

Каждому такому разуму старейшина низко кланяется, произнося слова, ставшие бессмысленными из-за чрезмерного употребления, слова, которые никто из них в башнях больше не слышит. «Святость. Единство. Бессмертие.» Смысл не имеет значения. Простое произнесение этих слов открывает заветную дверь. Простое слоговое бормотание заносит эти имена в списки человечества. Имена помещаются в файлы, а образцы клеток в банки тканей, и то и другое занимает бессмертное место в священной истории – для маленькой морщинистой Алевии, кричащего младенца Брока и сонливого Домала.

Риллиби один или два раза спускался в банк, в его кудахтающие глубины во исполнении служебных обязанностей. Генеалогические машины там, внизу, стрекочут, присваивают номера и маркируют генетическую информацию в образцах клеток, информацию, которая послужит, если представится случай, для воскрешения тела Алевии, или Брока, или Дома, или любого другого человеческого существа, посредством клон-машин. Клонируют только тело, конечно. Никто ещё не нашёл способа записать память или личность. Что же, лучше тело, чем ничего, говорят Освящённые, отдавая образцы своих тканей. Если тело живет, оно будет накапливать память, и со временем появится новое творение, возможно мало чем отличающееся от старого. Кто сказал, что новая Алевия не будет с чувством дежавю вновь переживать свою прежнюю жизнь? Кто знает, может однажды Домал посмотрит в зеркало и увидит там призрак прежнего себя?

В глубинах Святого Престола хранятся имена каждого мужчины и женщины, когда-либо живших за всю историю человечества. Те же, для кого не удалось найти письменных свидетельств в истории, были вычислены гудящими машинами, их данные были экстраполированы на начало времён времен, когда ещё не было человечества как такового. Неважно, что никто из живущих не может говорить на языке Homo habilis; машины знают имена тех, кто на нём говорил. В их списках есть Адам, спустившийся с дерева, и Ева, почесывающая свою задницу рукой с оттопыренным большим пальцем. Там же находятся и их генотипы, вычисленные машинами и имеющие соответствующие последовательности ДНК. Каждый человек, когда-либо живший, находится там, в Святости/Единстве/Бессмертии – С/Е/Б

И всё это, каждая машина, каждая запись, каждый образец, всё это неусыпно охраняется. Повсюду снуют охранники, наблюдают, подмечают, докладывают. Наблюдают за теми, кто может не соответствовать идеалу С/Е/Б. Следят за послушниками, которые впадают в безумие. Шпионят за (Ветхими), членами секты, уставшими от беспокойной жизни и желающими тотального конца, окончательного уничтожения Святого Престола, Терры, сотни миров, самой жизни – конца всех тех мужчин и женщин, чьи имена заключены в вечном списке.

Каждый день в каждой из тысячи часовен части этого списка читаются машинами, читаются вслух, от рассвета к закату, от заката к рассвету. Когда список прочитан полностью, машины начинают заново. Комариному жужжанию чтения нет конца, поскольку оно воспроизводит в звуке всё человечество от проотца Адама до маленького Домала, снова и снова…

Риллиби сидит, уставившись на старейшину-клирика, вполуха слушающего имена, произносимым его помощником. Риллиби снова подносит механизм к уху: «Вайолет Уилберфорс. Ник Эн Чинг. Хербард Гастон». Все, кто когда-либо жил, но не он сам, Риллиби Перезвон. Он никогда не слышал своего имени в этом монотонном жужжании механического голоса. Возможно, его не зачислят в список, пока он не окончит двенадцать лет своей службы и не уйдёт отсюда. Наушники покрыты пылью. Давно уже никто не приходил сюда послушать молебен-именослов.

Клирик с помощником уходят.

Через некоторое время Риллиби явится на дежурство в комнату 409, уровень три минус. А пока он будет сидеть здесь очень тихо, в одиночестве, произнося вслух «Риллиби Перезвон», в этом пустом аду, где никто не называет его собственного имени.

***

Когда Риго Юрарье вышел из транспортной капсулы в приёмной глубоко под землей, он не очень удивился, испытав неприятное смешанное чувство, нечто похожее на суеверное отторжение, неприязнь отчего его кожа покрылась мурашками. Он вовсе не хотел приезжать сюда, но дядя Карлос прислал сообщение, в котором прямо-таки умолял его спешно приехать. Дядя Карлос был белой вороной в семье, скелетом в исповедальне, если можно так выразиться. Дядя-отступник, давно отрекшийся от старокатолической религии своего рождения, стал теперь Иерархом всего этого… этого. Риго огляделся вокруг. Этого улья. Это нечестивого муравейника. За пределами стеклянной комнаты, в которой он стоял, сновали одинаково одетые, напудренные фигуры, словно орда безымянных насекомых.

Риго категорически не желал приезжать сюда, даже с миссией милосердия, как назвал это дядя Карлос в своём послании. Миссии милосердия – это дельце впору Марджори, а не ему, Риго; он ни капли ни сочувствовал ей. Бесполезно всё это. Нельзя спасти людей, которые слишком глупы, чтобы спасти себя самих; то же самое относилось и к Святому Престолу. Затем, как ни странно, отец Сандовал призвал Риго ответить на просьбу дядюшки. Несомненно, у святого отца были свои причины. Вероятно, ему понадобились какие-то данные; он хотел знать всё о Святилище, как оно выглядит, что там происходит. М-да, старокатолическому духовенству разрешалось совершать экскурсии на планету Святость примерно так же часто, как дьяволу помогать на мессе.

Далее последовала долгая прогулка по разветвленным коридорам в сопровождении разодетого напудренного проводника; миновали часовня за часовней, все они были пусты, все они гудели от пронзительного произнесения бесконечных списков имён.

Было бы лучше, подумал Риго, если бы они просто позволили одной машине тихо и вечно повторять имена. Можно было бы вполне обойтись без этого комариного звона в ушах, от которого начинала побаливать голова. Его собственное имя несомненно было где-то там, в этом шуме. Его собственное, Марджори и их детей. Избежать этого было невозможно, даже несмотря на то, что их семьи официально подали соответствующие «формы об освобождении», заявив тем самым, что они исповедуют другую веру и не желают быть внесёнными в список Святого Престола, не хотят, чтобы их дети были внесены в этот список, не верили в механическое бессмертие и не тщили себя надеждой на физическое воскрешение посредством клонирования, лучшее из того, что могла предложить Святость. Несмотря на страстные выпады отца против высокомерия Святого Престола и его притязаний, несмотря на истерику матери и кроткое негодование отца Сандовала, теократия всё равно поступила бы так, как ей заблагорассудится. Все знали, что формы об освобождении были фикцией; их регистрация была сигналом для одного из миссионеров выследить освобожденных и любой ценой получить от них образцы генетического материала. Подойдёт любая людная улица или пешеходная дорожка, чтобы подкрасться к своей жертве. Быстрый укол и образцы у них в кармане. Они были как крысы, эти миссионеры, тайная гвардия, приносящая сюда имена и образцы тканей, чтобы сделать их частью этого… этого.

Святость/Единство/Бессмертие. Слова эти были со всех сторон от него, выгравированы на полу, вставлены в стены, отлиты на поверхностях дверных ручек. Там, где не было места для слов, начальные буквы испещряли каждую поверхность: С/Е/Б.

«Кощунство, извращение», – бормотал себе под нос Риго, цитируя отца Сандовала. Он старался делать более короткие шаги, чтобы не наступить на пятки своему проводнику, с каждым шагом жалея, что поддался на уговоры и прилетел сюда.

Сопровождающий в капюшоне остановился, быстро взглянул на Риго, как будто проверяя, правильно ли он одет, затем постучал в глубоко утопленную дверь, прежде чем открыть ее и жестом пригласил Риго войти. Это была маленькая безликая комната с тремя креслами. Послушник в капюшоне вошёл и уселся в одно из них. Воздух в комнате стоял затхлый, словно бы на старом чердаке.

В другом кресле, поставленном у приоткрытой двери, скорчился старик, словно живой труп с тусклыми, глубоко запавшими глазами. Его перевязанные руки тряслись, а голос дрожал.

– Риго?

– Дядя? – неуверенно произнёс Риго. Он не видел старика с десяток другой лет. – Дядя Карлос?

Тряска перешла с рук на голову, и Риго воспринял это как кивок. Слабая старческая рука указала на пустое кресло, и Риго сел. Неожиданно для себя, он почувствовал жалость. Послушник на другом стуле готовился делать заметки, уже настроив своего клирика – устройство для записи и расшифровки.

– Мой мальчик, – раздался шёпот. – Мы просим вас кое-что сделать. Отправиться в путешествие. Пожить в одном месте в течении некоторого времени. Это важно. Это семейное дело, Риго. – Старик тяжело откинулся на спинку стула, слабо покашливая.

– Дядя! – Будь я проклят, если назову его Иерархом. – Вы же знаете, что мы не в числе Освящённых…

– Я не прошу вас сделать это ради Святого Престола, Риго. Прошу ради семьи. Ради вашей же семьи. Всех семьей. Я умираю. Но я не важен… Мы все умираем… – Иерарха сотряс пароксизм кашля.

– Нет сил объяснять, – пробормотал старик, закрыв глаза, – О'Нил объяснит тебе. Отведи его к О'Нилу, – обратился он к своему помощнику, затем снова повернулся к своему племяннику. – Пожалуйста, Риго.

– Но дядя! – начал было Риго.

Иерарх смерил Риго тяжёлым взглядом: – Я знаю, что ты не веришь в Святой Престол. Но ты веришь в Бога, Риго. Пожалуйста, Риго. Вы должны отправиться туда. Ты, твоя жена и твои дети. Все вы, Риго. Сделайте это ради всего человечества. Ты сможешь найти, что нам нужно благодаря лошадям… – Он вновь начал надсадно кашлять.

На этот раз кашель не прекращался, и в комнату вошли несколько слуг, чтобы унести властного старика прочь. Риго остался сидеть там, уставившись на напудренную физиономию служки напротив него. Послушник перекинул ремень священнослужителя через плечо и жестом пригласил Риго следовать за ним. Он повёл его по извилистому коридору, откуда они попали в коридор пошире.

– Как тебя зовут? – спросил Риго.

Голос послушника был глухим: – Мы не имеем права…

– Меня это не волнует. Как тебя зовут?

– Риллиби Перезвон, – слова послушника мягко падали в тишину, как капли дождя в пруд.

– Он умирает?

Минутная пауза. Затем тихо, как будто ему было трудно говорить послушник ответил: – Шепчутся, что так оно и есть».

– Что с ним?»

– Все говорят… чума, – сказал послушник и отвернулся, тяжело дыша. Это слово было трудно произнести. Это означало конец времён. Это означало, что двух лет ему может оказаться недостаточно, чтобы выбраться из этого места.

– Чума! – вырвалось из горла Риго, словно хрип.

Это означало только одно. Коварный медленно убивающий вирус, заставляющий тело пожирать само себя изнутри. Отец Сандовал настоял на том, чтобы Риго посмотрел запрещённый документальный фильм, снятый другим священником, ныне покойным, на станции помощи, где лечили жертв чумы и проводили обряды, которые могли бы их утешить. На кроватях лежали люди, некоторые из них все ещё были живы. Риго задохнулся от вони, пытаясь заглушить гортанный, мучительный кашель. Куб передавал не только картинку и звук, но также и запахи. Риго видел изуродованные тела, глаза, запавшие так глубоко, что лица казались похожими на черепа скелетов.

– Чума, – пробормотал Риго. Ходили слухи, что вирус перемещался с планеты на планету, десятилетиями пребывая в спячке, для того, чтобы, наконец, лавинообразно проявиться в одном мире за другим, не давая ни малейшего намека на свое происхождение, сводя на нет все попытки его остановить. Ходили слухи, что наука была способна изолировать моровую язву, но совершенно не могла остановить эту чудовищную пагубу, как только вирус вторгался в организм человека. Об этом судачили уже более двадцати лет.

– Если это о действительно так, то число жертв должно исчисляться миллиардами, – внутренне содрогнулся Риго. – Если мы не получим лекарство в ближайшее время, мы все умрём. Все мы.

Послушник повернулся и уставился на него испуганными глазами. – Я не должен был ничего вам говорить, сэр. Пожалуйста, не говори им, что я это сделал. Вот комнаты начальника отдела миссий, сэр. Если у вас есть вопросы, вы должны задать их начальнику отдела. Вы должны спросить Сендера О'Нила.

Родриго Юрарье остановился перед дверью, опустив глаза, с нахмуренными бровями.

Послушник откланялся и удалился, растворившись в бесчисленных коридорах Святости.

***

– Такое чувство, что я попала в царство вечной зимы, – со вздохом заметила Марджори Вестрайдинг Юрарье, глядя на угловатые черты продолговатого тяжёлого лица своего провожатого, обермуна Джеррила бон Хаунсера.

– Когда наступит лето, – сказал мужчина на терранском языке с сильным акцентом, который он использовал в качестве дипломатической речи, – вам также с непривычки покажется, что оно длится целую вечность. Впрочем, это касается всех времён года у нас на Траве. На самом деле, уже пришла весна.

Из окна главного дома, расположенного на небольшом возвышении, расстилающийся пейзаж казался безбрежным океаном в пастельных тонах серого и бледно-золотого; сухие травы колыхались, словно расходящиеся по водной глади волны. Лишь изредка виднелись разбросанные островки искривлённых деревьев с такими густыми ветвями на их вершинах, что издалека они казались чернильными пятнами на фоне затянутого облаками неба.

– Как вы определили, что сейчас весна? – спросила она, отворачиваясь от окна к своему спутнику.

Они стояли в огромном пустом холодном зале будущего посольства; слова их отзывались гулким эхом, отражаясь от толстых стен и высокого сводчатого потолка, покрытого узорами цвета слоновой кости. Высокие стеклянные двери вели сквозь прозрачные арки на террасу с балюстрадой; гладко отполированные полы отражали их движения, словно подёрнутый дымкой лёд. Хотя это была одна из главных приёмных эстансии, она не нуждалась ни в мебели, ни в портьерах, открывая смотрящему ошеломляющую пустоту своего пространства, как и дюжина других комнат, которые они посетили, таких же просторных и зябких, как эта.

Эстансия, хотя и содержалась добросовестно, некоторое время оставалась незанятой, и у Марджори, леди Вестрайдинг, возникло странное ощущение, что сам дом предпочитает именно такой образ жизни. Лишняя мебель была бы инородным элементом здесь. Они приспособились обходиться без неё. Отказавшись от ковров и занавесок в пользу этой холодной простоты, они в итоге остались довольны.

Обермун продолжил их разговор, произнеся, указав жестом: – Посмотрите на траву вдоль лестницы на террасу. Какого она цвета? Что вы видите?

Она посмотрела куда он показывал, с трудом разглядев, что аметистовая тень, которую она там увидела, была не просто эффектом от игры света. – Пурпурный? – спросила она. – Фиолетовая трава?

– Мы называем этот сорт «плащом королей», – сказал мужчина. – В этом мире есть сотни трав разных форм и размеров и невероятного множества цветов. У нас нет цветов в том смысле, в каком это понимают на Святости, ну да мы и не нуждаемся в этом.

Он использовал слово «Святость», как и большинство тех, с кем они столкнулись на Траве, как синоним Терры. Как и прежде, она хотела поправить его, но не сделала этого. Время, когда Святой Престол располагался на Терре, прошло много поколений назад, но нельзя было отрицать его вездесущность и фактическое всемогущество на планете – родине человечества.

– Я читала о Травяных Садах Клайва в одном из Снипопианских отчётах, – пробормотала она, не упомянув, что это было почти единственный источник, в котором она смогла хоть что-то прочитать о Траве. Святость ничего не знала. Терра не располагала информацией. Дипломатических контактов не было. Прошло почти два терранских года с тех пор, как как старый дядя Родриго – теперь уже покойный – умолял их прилететь сюда. Наконец аристократы на Траве заявили, что разрешат прибытие посольства. Теперь они должны наверстать упущенное время.

Она продолжила: – Я так полагаю, Травяные сады Клайва находятся в эстансии Дамфэльсов?

Её собеседник кивнул в ответ.

– Видите ли, Дамфэльсы, – сказал он, нарочито вежливо – Ставенджер и Ровена бон Дамфэльс были бы рады приветствовать вас, но сейчас они в трауре.

– Неужели? – произнесла Марджори спокойным тоном.

– Да. Недавно они потеряли дочь, – сказал он с выражением смущения на лице. – В первую весеннюю Охоту. Несчастный случай.

– Сочувствую их горю.

Она сделала паузу на мгновение, позволив своему лицу должным образом изобразить сострадание. Что она могла сказать? Будет ли её любопытство неуместным? Несчастный случай на охоте?

После достаточно долгой паузы, так и не дождавшись, когда же обермун продолжит, она решила заговорить первой, вернувшись к их недавнему объекту разговора: – Что значит фраза «когда низ Плаща Королей становится фиолетовым?»

– Видите ли, через несколько дней цвет травы будет наполовину выше её стеблей, и вы начнёте видеть румянец садов – розовые и янтарные, бирюзовые и изумрудные соцветия. Эта эстансия была названа Опаловым Холмом из-за особой игры цвета, которая бывает в здешних краях каждую весну. Эти сады молоды, но хорошо обустроенные. Плоское место внизу лестницы – это то, что мы называем Первой Границей. Во всех травяных садах есть такая вот закрытая плоская площадка с низким газоном. Это место, с которого начинаются все прогулки по саду. Отсюда тропы ведут от проспекта к проспекту. Через неделю ветер стихнет. Мы вступили в пору Весеннего сбора. К концу периода…

– Периода?

– Периода в шестьдесят дней. Это произвольная цифра, выбранная первыми поселенцами на Траве. Когда год длится более двух тысяч дней, более короткие промежутки времени имеют меньшее значение. Период равен шестидесяти дням, десять периодов составляют сбор, четыре периода – по одному на каждый сезон – составляют год. Мы отдаём дань нашему терранскому происхождению, разделив каждый период на четыре недели по пятнадцать дней, но это не имеет никакого религиозного значения.

Она понимающе кивнула, рискнув предположить: «Здесь нет дня Субботы».

– Никаких планетарных религиозных праздников. Это не означает, что у нас вовсе нет религии, просто вопросы веры были безвозвратно исключены из гражданского поля. Наши предки, хотя и получали выгоду от своего благородного происхождения по крови, происходили из разных культур. Они хотели избежать конфликтов в таких вопросах.

– Что же, нам предстоит многому научиться, – заметила Марджори, – Власти Святости почти ничего не рассказали нам о Траве.

– Простите, но терранцы почти ничего не знают о Траве. В прошлом они не проявляли особого интереса.

Опять эта путаница между Террой, планетой, и Святостью, религиозной империей. Она кивнула, принимая его упрек. В любом случае, это, вероятно, было правдой. Терранцам было наплевать на Траву. Также как было наплевать на Семлинг, на Жемчужные Врата, на Позор, Раскаяние, на любую из сотен заселённых людьми планет, дрейфующих в космическом океане и таких далёких от Святого Престола. Терра была слишком озабочена сокращением собственного населения и восстановлением своей экологии, фактически разрушенной требованиями ненасытного человечества. Святость расположилась у северной границы, контролируя жизнь своих адептов везде, где могла, в то время как все остальные на Терре продолжали пытаться выжить. Лишь раз в год Святой Престол показательно принимал у себя посетителей с других планет, с флагами и речами.

Святость – это не Терра. Терра была домом. Святой Престол – нет. Марджори захотелось сказать это вслух, но она сдержалась.

– Покажете мне ваши конюшни? – спросила она. – Я полагаю, наших земных лошадей погрузили в криосон и доставили сюда. Их уже пробудили?

Вопрос о лошадях заставил обермуна бон Хаунсера смутиться. Он замялся. В уголках его рта залегли еле заметные складки, что не преминула заметить наблюдательная Марджори. Она, имевшая золотые медали в выездке, конкуре и соревнованиях на выносливость, привыкла чутко считывать такие подергивания кожи. Такими знаками обычно общались между собой лошади.

– Нет. Ещё нет. В ближайшие дни, – Джеррил сделал паузу, подыскивая слова. – Видите ли, нас заранее не уведомили о прибытии животных…

– Это что проблема? Кто-то из Семлинга сказал мне, что в эстансии есть конюшни.

Её голос прозвучал резче, чем ей хотелось бы. Марджори боролась с подступающим раздражением от возмущения. Бедняжки! Остались лежать в этом холодном, кошмарном ничто криосна.

– Нет, конюшен здесь нет, – сказал обермун. – Поблизости есть несколько укрытий, которыми пользовались гиппеи. Само собой разумеется, до того, как это место было построено нами.

Она уже взяла себя в руки. Не стоило выходить из себя. Она может оказаться в невыгодном положении.

– Почему само собой разумеется? А эти гиппеи? Должно быть эти местные животные похожи на лошадь. Неужели они так отличаются от наших скакунов, что те не смогут занять их стойла.

– гиппеи не занимают стойла, – ответил ей обермун с плохо скрываемой дрожью в голосе. – Укрытие возле Опалового холма сейчас не используется гиппеями и, я полагаю, оно вполне могло бы послужить домом для ваших лошадей. Однако на момент вашего приезда у нас не было подходящего транспорта для перевозки крупных животных, – Он попытался улыбнуться. – Пожалуйста, простите нас, леди Марджори. Я уверен, что мы решим проблему в течение дня или двух.

– Что же, – Марджори решила немного изменить русло беседы. – Мы с нетерпением ждём возможности отправиться на нашу первую охоту, – сказала она, но затем, увидев смятение своего спутника, поправилась, – Только как наблюдатели, разумеется.

На лице мужчины появилось выражение откровенной паники. Глаза его округлились, ноздри затрепетали. Господи, сейчас то, что она сказала не так?

– Конечно, – сказал он. – Думаю, воздушный шар, для первого раза, пока вы не познакомитесь с нашими обычаями поближе, будет вполне уместным транспортом для вас. Поверьте, с высоты вам будет очень удобно наблюдать за происходящим.

– Как сочтёте нужным, – твердо сказала она. Его лицо прояснилось: – Мы очень ценим ваше общество, леди Марджори.

Она заставила себя улыбнуться, скрывая кричащее внутри неё нетерпение. – Мы полностью в ваших руках. Что же, давайте теперь перейдем к вопросу о титулах, обермун бон Хаунсер.

Мужчина нахмурился. – Боюсь, я не совсем понимаю.

Марджори решила, что пришло время высказаться о разнице между Святостью и Террой: – У нас дома, на планете Терра, среди тех, кто когда-то называл себя Святыми, а теперь носят имя Освящённые, ко мне обращались бы просто как к матроне Юрарьер. Мужской пол – это либо Мальчик, либо Муж. Женская половина – либо Девушка, либо Невеста, либо Матрона. Оба пола прилагают некоторые усилия, чтобы как можно раньше вступить в брак и потерять титулы детства. Мы – то есть наша семья – не относимся к числу Освящённых. Я не рассматриваю ни один из женских титулов Святого Престола как относящийся ко мне. Однако же, я землянка, терранианка. В доме моего детства, районе под названием Малая Британия, я Марджори, леди Вестрайдинг, старшая дочь моего отца-вдовца. Обращение «леди Марджори» было бы правильным, только если бы я была младшей дочерью. Кроме того, я имею честь быть Мастером охоты Вестрайдинга. Эта должность была предложена мне, я полагаю, из-за моей удачи на Олимпийских играх.

Её собеседник выглядел заинтересованным: – Олимпийские игры?

– Земное соревнование в различных спортивных навыках, включая верховую езду, – с мягкой улыбкой сказала она. Если было много такого, чего земляне не знали о Траве, то было также много таких вещей, которых жители Травы не знали о Терре. – Я также участвовала в так называемых прыжках в высоту, при котором лошадь не может видеть, что находится за барьером, находящимся высоко над её головой. Но, я вижу, у вас здесь ничего подобного нет. Я была, что называется, золотым медалистом на соревнованиях. Родриго тоже был медалистом. Вот как мы встретились.

Она улыбнулась, легко пожав плечами. Очевидно, бедняга не имел ни малейшего представления обо всём этом.

– Итак, меня могли бы называть леди Вестрайдинг, или мадам Юрарьер, или Мастер, хотя последнее уместно только на охотничьем поле. Возможно, здесь, на Траве, есть какой-то титул, присваиваемый послам или их женам? Мне хотелось бы знать, какое обращение будет считаться приемлемым.

– Я думаю, что для посла и его жены у нет никакого особого титула, мадам Юрарье, – задумчиво произнес обермун. – Супружеские титулы не являются обычными, за исключением отношений между лидерами семей, то есть в семьях с приставкой «бон». В каждой семье есть один обермун и одна обермам, почти всегда муж и жена, хотя это могут быть мать и сын. В настоящее время существует семь аристократических семей, довольно крупных: Хаунсеры, Дамфэльсы, Маукердены, Лаупмоны, Смэрлоки, Биндерсены и Танлиги; и эти семьи используют предлог «бон» перед своими именами. Когда ребёнок появляется в результате связи между членами этих семей, ему присваивается фамилия либо отцом, либо матерью, в зависимости от того, частью какой семьи будет ребенок, и впоследствии он продолжает носить это имя независимо от того, женат он позже или нет.

– Ах, – сказала Марджори, – Значит, при встрече с женщиной или ребёнком я не буду знать…

– Вы не сможете судить об этих отношениях. Не по имени, леди Вестрайдинг. Мы – поселяне, народ, рассеянный по небольшой части нашего мира. Давным-давно мы бежали от гнёта Святого Престола и тесноты Терры, и не хотели больше допускать ни того, ни другого на Траве. Хотя некоторые эстансии были утеряны, мы никогда не добавляли еще одну эстансию к первоначальному числу – за исключением эстансии Опал Хилла, Опалового Холма, конечно, но мы её не строили. Мы знаем друг друга, дедов и бабок друг друга еще со времён переселения сюда. Мы знаем, кто с кем поддерживал связь, и какой ребенок от кого появился на свет. Мне кажется уместным, чтобы вас звали Марджори Вестрайдинг или же леди Вестрайдинг. Это ставит вас на должный уровень в вашем собственном праве. Что касается того, чтобы узнать, кто все остальные… вам понадобится кто-то, кто в курсе всех дел. Возможно, я мог бы порекомендовать вам кого-нибудь в качестве секретаря, возможно, какого-нибудь побочного члена семьи…

– Побочного? Она вопросительно подняла бровь, слегка поежившись от холода в комнате.

Он мгновенно проявил заботу.

– Вам холодно. Не вернуться ли нам на зимние квартиры? Хотя весна уже близка, в ближайшие несколько недель всё равно вам будет комфортно только внизу.

Они покинули высокую, холодную комнату и длинные, промозглые коридоры, чтобы спуститься по длинному лестничному пролету в зимние апартаменты, в другие комнаты, где стены были теплыми, обитыми травяной тканью, с уютным светом от камина и ламп и мягкими, яркими креслами. Марджори со вздохом облегчения опустилась в одно из них. – Вы упомянули о том, чтобы я наняла в качестве секретаря «побочного члена семьи».

– Я имел ввиду кого-то, воспитанного боном, но только с одной стороны. Возможно, с именем, но без приставки «бон».

– Хм. Является ли это таким уж большим препятствием, отсутствие титула бон? – Она улыбнулась, чтобы показать, что сказала это как бы в шутку. Тем не менее, её собеседник ответил ей с таким натянутым видом, как будто старался всем своим видом показать ей, что здесь нет повода для смеха.

– Это означает, что у кого-то есть один родитель, имеющий простое происхождение. Такой человек не смог бы жить в эстансии, кроме как в качестве прислуги, и не стал бы посещать летние балы. Тот, у кого нет приставки «бон» к имени, не может быть допущен к Охоте.

– Интересно, – сказала себе Марджори, задаваясь вопросом, будет ли считаться, что достопочтенный лорд Родриго Юрарье и его жена достаточно хороши, чтобы принять участие в охоте или посещать летние балы. Возможно, это и было причиной всей этой истории с Охотой и задержкой с их лошадьми. Возможно, статус всей их миссии был в некоторой степени под вопросом.

Вслух же она произнесла: – Обермун бон Хаунсер, я чрезвычайно благодарна за вашу доброту. Завтра я отправлю моего сына Энтони в порт на одном из флайеров, которые вы так заботливо предоставили. Возможно, вы попросите кого-нибудь встретить его там, чтобы помочь ему с лошадьми. Может быть, можно раздобыть какой-нибудь прицеп или грузовик с провизией?

– Боюсь, что, здесь мы оказываемся в несколько затруднительном положении, леди Вестрайдин. Наша культура не допускает следов транспортных средств на траве. Ваши животные должны быть доставлены сюда по воздуху. Никто не ездит у нас по траве. Мы передвигаемся по воздуху. И как можно тише. За исключением портового района и городка простолюдинов, конечно. Поскольку он окружен лесом, дороги там вполне уместны.

– Как интересно, – пробормотала Марджори. «Как бы там ни было, уверена, что вы справитесь с этим безупречно. Затем, если вы будете так любезны порекомендовать одного или двух человек, которые знают, как всё делается на Траве, возможно, я смогу начать обставлять резиденцию и знакомиться с нашими соседями.

Обермун поклонился.  – Конечно, леди Вестрайдинг, конечно. Мы реквизируем грузовой автомобиль у простолюдинов. А через неделю мы организуем для вас наблюдение за Охотой в эстансии бон Дамфэльсов. Это даст вам возможность встретиться и познакомиться со многими из ваших хозяев.

Он снова поклонился, вышел за дверь и поднялся по лестнице, чтобы выйти через пустой дом. Она слышала, как его голос эхом отдавался там, когда он поприветствовал другого бона и ушёл с ним.

– Хозяева, – заметила Марджори вслух. – Не соседи.

Интересно, имел ли он в виду именно то, что подразумевало это различие, осознавал ли он разницу?

– Ну, и что же это было? – мужской голос раздался у неё за спиной, из коридора. Риго.

– Это был обермун бон Хаунсера, объяснявший мне, что наших лошадей ещё не оживили, – сказала она, поворачиваясь лицом к мужу. Он, худощавый и не менее аристократичный, чем только что вышедший мужчина, был одет во все черное, за исключением высокого воротника в красно-фиолетовую полоску, который идентифицировал его как посла, неприкосновенного, человека, чьё тело и имущество не подлежали конфискации или судебному преследованию под страхом возмездия со стороны Святого Престола – организации, находящейся слишком далеко и слишком отвлечённой внутренними событиями, парализованной ужасом, не способной вообще предпринять какие-либо ответные действия. На лице Риго читалось раздражение. Марджори словно бы заново увидела мужа: угрюмый рот, широкие губы; чёрные глаза, затенённые тяжелыми бровями, имели усталый вид от недосыпания. Когда он был таким, темнота, казалось, следовала за ним, наполовину скрывая его образ от неё. Она искала что – то, что могло бы заинтересовать его, что-то, что развеяло бы его мрачное настроение: – Знаешь, Риго, мне было бы не безынтересно знать, обладаем ли мы с детьми дипломатическим иммунитетом на этой планете.

– С чего такие мысли? – глаза Родриго гневно сверкнули, в голосе чувствовалось неприкрытое раздражение. Характер у него был сложный.

– Женщины здесь не берут имена своих мужей, и, судя по тому, что сказал мне обермун, я сомневаюсь, что на них также распространяется статус мужа.

Родриго лишь хмыкнул в ответ: – Я поручу Асмиру Танлигу проверить это.

– Асмиру?

– Один из моих людей на Траве. Я нанял двоих этим утром, после того как мне удалось избавиться от этого Хаунсера. – Он сопроводил свои слова щелчком пальцев, будто избавляясь от чего-то липкого.

– Этот Танлиг, которого ты нанял, – он что один из бонов?

– О чём ты? Конечно же нет. Он – незаконнорожденный сын какого-то бона.

– Побочный член семьи, – воскликнула она, довольная собой.

– Я также нанял человек по имени Механика.

Это озадачило её: – Ты нанял механика? Но зачем он нам?

– Да нет же! Его зовут Механик – аналог нашей земной фамилии Смит. Его имя Себастиан Механик, и он не связан кровными узами с аристократами, о чём ему стоило некоторых усилий сказать мне.

Родриго тяжело опустился в кресло и потер свой затылок.

– После криосна я чувствовать себя так, как будто был болел несколько недель кряду.

– Вряд ли эти слуги улучшат нашу репутацию среди местных, – сказала Марджори.

– Запомни, боны ничего не должны знать об этом. Если мы хотим успешно завершить нашу миссию здесь, нам понадобится доступ ко всем слоям общества. Себастиан – это мое связующее звено с простыми людьми. Он знает достаточно, чтобы не привлекать к себе внимания аристократов. Я вышел на этих людей без ведома бона Хаунсера. Мне о них рассказал один человек с планеты Семлинг. Кстати, я уже задавал им вопрос насчёт пагубы.

– И? – она ждала, затаив дыхание.

– Они говорят – «нет».

– Ах, – выпалила Марджори, переводя дыхание. Выходит, надежда была. – Выходит, здесь нет чумы!

– Во всяком случае, нет никакой необъяснимой болезни, о которой они бы знали.

– Но они могут попросту не знать…

– У них обоих есть родственники в городе простолюдинов. Я думаю, они бы слышали о какой-нибудь странной болезни, если бы она была. Но это только начало. Аристократы контролируют девяносто девять процентов поверхности планеты – наверняка здесь могут происходить вещи, о которых простолюдины просто не знают.

Она вздохнула, на неё внезапно навалились усталость и чувство голода. – У тебя есть какие-нибудь идеи, где может быть Энтони?

– Если он там, где я ему сказал быть, он со Стеллой наверху, на летних квартирах. Боюсь, нам придется обставить наши апартаменты предельно быстро. Асмир сказал мне, что в городе простолюдинов есть район ремесленников. Место, которое называется, как ни странно, Нью Роуд[2]. Господь знает, где была та дорога, в честь которой оно получило своё название.

– На Терре, скорее всего.

– Или в любом из полусотни других миров. Что ж, не имеет значения, где она была, главное, чтобы мы знали, где находится эта.

– Риго, у меня такое чувство, что все, что мы делаем, будет измеряться и взвешиваться бонами. Я думаю, что наши бедные лошади не были оживлены, потому что боны не до сих пор не были уверены, примут они их или нет, здесь, на Траве. У них есть свои собственные создания для езды.

– гиппеи, кажется.

– Именно. Создания, которых никогда не держат в стойлах, так мне сказал обермун.

– Тогда где, черт возьми, они их держат?

– У меня есть серьезное сомнение относительно того, «стоят» ли они вообще где-то. Хотя. Он упомянул, что они могут жить в чём-то, что они называют укрытием, но не конюшнями. Почему бы нам не забрать Энтони и Стеллу и не отправиться исследовать их вместе?

***

Места, предназначенные для гиппеев, представляли собой похожие на пещеры залы с колоннами, вырытые в склоне холма и облицованные камнем. Резервуар с водой в задней части помещения отбрасывал танцующие блики на низкий сводчатый потолок. Полдюжины высоких вертикальных щелей в склоне холма служили входами.

– Мы могли бы поместить сюда всех наших жеребцов и кобыл с их жеребятами за следующие сто лет, – задумчиво заметила Стелла, откусывая большой кусок от яблока, которое она принесла с собой. – И всё же это место чертовски неудобно для устройства конюшни.

Стелла, со своими черными волосами, глазами и горячим нравом, походила на своего отца. Как и он, она двигалась порывисто, как будто подгоняемая внутренним ветром. Она крикнула, затем прислушалась к эху собственного голоса, когда оно с грохотом возвратилось в темноту между монументальными колоннами. «Атууу», издала она охотничий клич, – так мог бы крикнуть человек, увидевший лису. – Трава отстой! – воскликнула она вновь, и эхо вернуло ей: – стой, стой, стой.

Энтони ничего не сказал, но с тревогой огляделся вокруг. Он тщательно продумал свою роль благовоспитанного сына посла, и ежечасно молился о том, чтобы ему хватило мужества продолжать играть её. Он был похож на Марджори, являя противоположность своей сестре. У него были пшеничного цвета волосы его матери и карие глаза, её белая кожа, её стройное, как молодое деревце, тело, её спокойный, уравновешенный темперамент. Как и она, он считался красивым, им восхищались даже самые посторонние люди. В девятнадцать лет он был почти одного роста со своим отцом, хотя ещё не достиг его мужской комплекции.

Юноша, – подумала его мать, любуясь им. Всего лишь мальчик, – подумал про себя его отец, желая, чтобы Тони был постарше, чтобы он мог объяснить ему, зачем они пришли на Траву, постарше, чтобы он мог больше помогать ему.

Марджори деловито осмотрела пространство «конюшен». – Мы можем отгородить эту часть пещеры, – предложила она. – Сделаем полдюжины хороших изолированных стойл вдоль этой стороны с отверстием снаружи в каждом из них и соорудите там небольшой загон. Позже, когда наступит зима…

Она в смятении запнулась, вспомнив, какими, по слухам, были здешние зимы, и задалась вопросом, что же они будут делать с лошадьми, когда наступят холода.

– Наша миссия здесь продлится так долго? насторожился Энтони, услышав слова матери.

Его отец покачал головой: – Мы не знаем, Тони.

– Как хоть выглядят эти гиппеи? – размышляла вслух Марджори, разглядывая тёмные углы огромного низкого помещения. – Это место похоже на какую-то огромную тёмную нору, на зал барсучьего собрания.

– Зал барсучьего собрания? – рассмеялась её дочь. Скажешь тоже, мам.

Она тряхнула волосами, рассыпанными по плечам, и они заструились по её спине, словно чёрный шёлк. Её тело семнадцатилетней девушки все еще выглядело по-детски хрупким; её будущая красота только начинала распускаться. Стелла не хотела прилетать на Траву. Родители настояли на этом, но не смогли сказать ей причину. Она чувствовала себя уязвлённой.

Они покинули пещеры, и пошли вдоль белеющей аллеи завезённых когда-то с Терры деревьев по направлению к своей нынешней резиденции.

– Здесь слишком много странного. Даже цвета вещей не те, – недовольно произнесла Стелла.

И это была сущая правда. Небо должно было быть голубым, но оно таковым не являлось. Прерия должна была быть цвета сухой травы, но они видели перед собой бледно-лиловые и сапфировые травяные россыпи, как будто озарённые лунным светом.

– Просто мы здесь чужие, – сказал Тони, пытаясь утешить её. Он тоже кое-что оставил позади. Девушка, которая была важна для него. Друзья, в которых он нуждался. Планы на образование и жизнь. Он хотел, чтобы его жертва была принесена ради чего-то, по какой-то причине, а не просто для того, чтобы какое-то время просуществовать в этом холодном чужом пространстве среди переливов странных цветов.

– Мы поедем на охоту, – твердо сказал Риго. – К тому времени наши лошади уже полностью восстановятся от криосна.

– Нет, – сказала Марджори, качая головой. – Очевидно, мы не должны этого делать.

– Не говори глупостей, – одёрнул её муж, как он часто делал, не подумав, и сразу же почувствовал в ответ плохо скрываемое раздражение на её лице.

– Риго, мой дорогой, ты же не думаешь, что это была моя идея отказать от прямого участия в Охоте верхом, – она издала язвительный смешок. – Обермуна бон Хаунсер чуть не хватил удар, когда я просто предложила присоединиться к их Охоте.

– Чёрт возьми, Марджори. Почему меня послали сюда? Почему они настояли на твоём присутствии? Не считая твоих навыков в верховой езде?

Он свирепо посмотрел на жену. Стелла уставилась на него, слегка хихикая, наслаждаясь этим диссонансом. Тони издал неприятные негромкие звуки в горле, как он делал, когда оказывался втянутым в какой-то кажущийся конфликт между ними.

– Я была уверена, что есть какая-то важная причина, ради чего мы здесь. Ну хоть какая-то? – криво усмехнулась Стелла, невольно отвлекая враждебность своего отца по отношению к Марджори и навлекая её на себя.

– Даже не сомневайся! Иначе мы бы вряд ли были сейчас здесь, – сердито отрезал он. Мы с матерью, также, как и вы, предпочли бы остаться дома, на Терре и жить своей жизнью.

Родриго зло хлестнул кнутом, сбивая семенную коробочку с высокой травы. – Марджори, что это всё значит, они что совсем запретили нам ездить верхом?

Марджори ответила тихим, но ровным голосом, стараясь успокоить их всех: – Я не знаю, почему мы не можем принять непосредственное участие в Охоте, но обермун бон Хаунсер ясно дал мне понять, что мы не должны этого делать. В конце концов, мы не боны. К тому же, по сути, ни в Святом Престоле, ни на Терре ничего не знают о Траве.

Риго хотел было возразить ей что-то, но внезапно в пространство прорезал душераздирающий звук, похожий на крик.

– Что это было, чёрт возьми? – выдохнул замерший на месте Риго.

Насторожившись, они ждали, приготовившись к возможному бегству. Ничего. Крик больше не повторился.

***

Эль Диа Октаво пробудился от дурного сна, обнаружив, что ноги его не касаются земли. Он попытался брыкаться, но это вышло у него как-то слабо. В горле пересохло. Чей-то голос приглушённо донёсся сквозь болезненную пелену: – Ослабь канат, недоумок, и опусти его на землю.

Копыта коснулись твердой поверхности, и жеребец, весь дрожа, опустил голову. Он чувствовал людской запах. Они были где-то рядом, но ему не удалось поднять непривычно ослабшую шею и посмотреть. Тогда он раздул ноздри, пробуя воздух. Чья-то рука пробежала по его боку, по шее. Знакомая рука, но не хозяйская. Это был тот парень, что больше всего походил на Неё, – не та девушка, что была так похожа на Него.

– Шшш, шшш, – произнёс Тони. – Хороший мальчик. Просто постойте так немного. Скоро придёшь в себя. Шшш, шшш.

Эль Диа зафыркал, ища ласки, и рука тут же легла на его шею.

– Шшш.

Сон рассеивался. Он послушно поднялся по пандусу на что-то движущееся, а затем снова заснул. Когда эта штука перестала двигаться, он проснулся достаточно, чтобы снова спуститься по пандусу, и она была там. Хозяйка.

– Она! – радостно заржал Миллефьёри. – Хорошо! Она!

Эль Диа согласно тряхнул гривой, издав какой-то горловой звук, волоча ноги, пытаясь последовать за Ней. Запахи были какими-то неправильными; звуки были знакомыми, но вот с запахами было что-то неладное. Когда он был внутри стойла и лежал там на траве, там тоже пахло не так, как надо.

Снаружи послышался шум – это кричал другой жеребец, создавая резкий шум в чутких ушах. Эль Диа Октаво недовольно заржал на него, и кобылы тоже. Через мгновение Дон Кихот затих, издав напоследок страдальческий звук.

Затем Она пришла, похлопывая, поглаживая, разговаривая с ними, пока задавала им воду, совсем как Тони: – Шшш.

Он пил жадно. Через некоторое время он снова заснул, без сновидений, растворяясь в запахе незнакомого сена.

– Странно, – пробормотала Марджори.

– Они казались такими испуганными, – сказал Тони. – Всё это время они казались напуганными до смерти, но настолько вялыми, что ничего не могли с этим поделать.

– Заешь, когда я впервые попала сюда, мне снились плохие сны. Я всё время просыпалась в страхе.

– Я тоже, – Тони поёжился. – Не буду вдаваться в подробности, но у меня были настоящие кошмары.

– Возможно, это такой эффект от криосна, обусловленный местными условиями, – задумчиво произнесла Марджори.

Они вышли из конюшни и направились обратно в дом, обернувшись раз или два, чтобы убедиться, что с лошадьми все в порядке, и обоим показалось странным, что животные разделяют их дурные сны. Марджори поклялась себе, что найдёт время провести с ними следующих нескольких дней, пока её лошадки не придут в себя окончательно.

Однако тут же возникли непредвиденные обстоятельства. Среди них было прибытие ремесленников из НьюРоуда. Они прошлись по летним комнатам Опал Хилла, составляя списки необходимого.

– Вы хотите, чтобы дизайн был выполнен в местной манере, не так ли? – спросил представитель этой делегации на торговом языке. Это был коренастый лысый мужчина с лягушачьими мешками вокруг глаз и обаятельной улыбкой. Его звали Роальд Фью. – Вы же не хотите ничего такого, от чего у бонов полезут глаза на лоб, верно?

– Верно, – согласилась Марджори. – Почему же летние апартаменты не были обставлены мебелью раньше, до прибытия нашей дипломатической миссии?

– Потому что к тому времени, когда он был построен, наступала осень.

– Могу ли я рассчитывать на то, что вы приведете резиденцию в божеский вид? – спросила она. – Мой муж любит теплые цвета, все оттенки красного и янтарного. Я же синий, цвет морской волны.

– Я сделаю всё возможное, мадам, и могу ли я сказать, что вы проявили благоразумие, предоставив это нам. Мы в Нью Роуд работаем слаженно, – сказал ремесленник, поджав губы, когда записывал её пожелания.

Он бросил Марджори острый взгляд: – Я скажу вам кое-что, сугубо между нами. Вы и ваша семья время от времени можете приходить через лес на территорию простолюдинов. «Город Простолюдинов», говорят аристократы, но мы называет его общим городом – Коммонсом, имея в виду, что он для всех нас. Зимой здесь становится чертовски одиноко. Возможно, вы даже решите, что хотели бы жить в Коммонсе зимой, если пробудете здесь так долго. У вас тоже есть животные, и они будут лучше себя чувствовать у нас, чем здесь. Мы устроили зимовку для животных. Есть сараи для сена, которые мы наполняем каждое лето, и коровники вдоль наших собственных жилых кварталов. Все деревни оставляются жителями на зиму; они переезжают в город. Среди аристократов никто бы не узнал, сделал ты это или нет. Вы, случайно, не говорите на языке Травы?

– Я думала, жители Травы говорят на терранском или торговом языке, – ответила Марджори. – Обермун бон Хаунсер говорил со мной на дипломатическом терранском.

– Они будут говорить на дипло, а некоторые из них даже опустятся до того, чтобы говорить на торговом языке, а затем в следующий раз они повернутся к вам спиной и притворятся, что вообще вас не понимают, – сказал он с недоброй ухмылкой. – Вы продвинетесь в отношениях с ними дальше, если будешь знать язык Травы. Насколько я понимаю, это мешанина языков, на которых они все говорили, когда прибыли сюда, но с тех пор всё изменилось. Каждая семья говорит на своей разновидности этого языка, своего рода семейном диалекте, но и вы сможете понять смысл, если знаете язык. Вы преуспеете в вашей миссии, если они не будут знать, что вы говорите на нём, пока вы не заговорите довольно хорошо. Я могу прислать вам учителя.

– Отлично! – согласилась Марджори, воодушевляясь и испытывая симпатию к своему новому знакомцу. – Пришлите мне учителя, мистер Фью.

– Я пришлю вам человека через два дня, миледи. И зовите меня просто Роальд, как и все остальные.

***

В дополнение к просторным помещениям для гостей и прислуги в главном доме, в распоряжении членов посольства в Опал Хилле имелись три небольших отдельных особняка. Получив первый выбор, верная помощница Риго Андреа Чапелсайд выбрала ближайший маленький домик, чтобы быть всегда под рукой в случае необходимости. Её сестра Шарлотта будет жить там вместе с ней. Отец Сандовал и его компаньон-священник отец Джеймс заняли самую большую из отдельно стоящих резиденций, намереваясь использовать часть её как библиотеку и школу для Стеллы и Тони, а самую большую комнату – как часовню для себя и посольства. Таким образом, Эжени Ле Февр достался самый маленький дом. В нем были летняя кухня, гостиная и спальня над землей и несколько уютных зимних комнат внизу. Каждый из домов был соединен туннелем, который вёл к большому дому. Из каждого открывался отдельный вид на сады.

Когда Роальд Фью закончил свои дела с Марджори, он опросил всех остальных вновь прибывших жителей Опал Хилла, чтобы получить от них инструкции по обустройству летних спален и гостиных. Мужчины в большом доме хотели, чтобы все было как можно более простым, и одну комнату они хотели оставить нетронутой, за исключением нескольких маленьких сидений с табуретками для коленопреклонения и подобия алтаря. Хрупкий на вид молодой человек нарисовал картинку.

– Они религиозны, – подумал Роальд. – Хотя и не одеваются как Освящённые. У них такие забавные маленькие воротнички.

– Я надеюсь, это не доставит вам слишком много хлопот, – сказал старший из них стальным голосом.

– Ни чуть, – сказал Роальд с обаятельной улыбкой. – Но я хотел полюбопытствовать, каков титул у вас и другого джентльмена. Я знаю, что вы в некотором роде религиозные люди.

Джентльмен в возрасте кивнул: – Мы старые католики. Я отец Сандовал, а мой спутник – отец Джеймс. Мать отца Джеймса – сестра его превосходительства Родриго Юрарье. Нас обычно называют отцами, если вас это не смутит.

Роальд одобрительно кивнул обоим джентльменам, уходя.

Самый маленький дом был самым отдаленным и последним в его списке. Именно там, в пустом летнем квартале, он встретился с Эжени. Он пробыл с ней недолго, прежде чем узнал о ней все. Все, подумал он про себя, что ему нужно было знать.

– Розовый, – сказала она. – Нежно-розовый. И все тёплые розовые оттенки, как будто в сердцевине цветка. Я так скучаю по цветам. Занавески, чтобы отгородиться от ночи и вида этой ужасной травы. Мягкие занавески, которые развеваются на ветру. Широкие диваны с подушками.

Она пошевелила руками, как бы рисуя в податливом воздухе то, что хотела увидеть. На ней было шелковое платье, которое струилось за ней по воздуху, развеваясь в такт её движениям, как будто её овевал лёгкий ветерок. У нее была копна светло-каштановых волосы, уложенная в высокую причёску; крошечные завитки спадали на лоб и затылок. Глубокая синева её глаз была невинной, не потревоженной излишними мыслями.

Роальд Фью тихо вздохнул. Эта дама была похожа на маленькую фарфоровую женщину, которую его жена держала дома на столе. Бедная леди Вестрайдинг. Очевидно, что в пастели лорда Родриго теперь была эта розовая леди, в то время как его жена, холодная блондинка осталась совсем одна.

Когда Роальд вернулся домой, его жена Кинни ждала его с ужином, готовым к подаче на стол. С тех пор как Мартамей вышла замуж за Алверда Би и переехала на другой конец города, Роальд и Кинни время от времени оставались одни – то есть, когда никому из детей не нужна была няня или кров после ссоры с супругом. Ссоры с супругами, на что Роальд позаботился указать каждому из своих детей, были так же неизбежны, как зима, но не представляли угрозы для жизни. В настоящее время никто из его детей не ссорился со своими женами или мужьями, и ни один из внуков не был дома, так что он и Кинни были одни.

– Я приготовила гуся с капустой, – Кинни поспешила обрадовать своего мужа.

Роальд облизнул губы. Весенний гусь с капустой был одним из его любимых блюд, и Кинни умела готовить его, как никто другой. Гусь с капустой обычно означал какой-то праздник.

– Итак, что же такого особенного произошло? он спросил её.

– Мартамей беременна».

– Замечательно!

Кинни улыбнулась, отправляя вилкой кусочек капусты в свой румяный рот: – Итак, расскажи-ка мне всё о новых людях.

Он рассказал ей о после, о Марджори и о другой леди в гнёздышке её мужа, которое скоро станет розовым.

– Аааа, – протянула Кинни понимающе, наморщив нос.

***

Преподаватель языка для Марджори прибыл ровно через два дня. Он представился как Персан Поллют. Он сидел рядом с ней в помещении, которое впоследствии станет кабинетом Марджори, прямо у большого окна, согретый оранжевым солнцем, в то время как мастера приходили и уходили вместе с ящиками и картонными коробками, инструментами и лестницами. Наблюдая за рабочими, Марджори высказалась о странностях необходимости разделения зимних и летних помещений друг от друга.

– Зима такая длинная, что устаёшь думать о ней, – философски изрёк Персан, глядя на неё, приподняв свои длинные брови. Он был молод, но в нём читался опыт. Персан проявил благоразумие, не афишируя цель своего присутствия. Он снял комнату в соседней деревне и объявил, что приехал туда, чтобы вырезать несколько панелей для «личного кабинета её светлости». Теперь, непринужденно расположившись в этом кабинете, он продолжил свое объяснение. – Мы устаем стылым воздухом, который враждебен нам. Мы уходим под землю, как гиппеи, и ждём весны. Иногда я всерьёз жалею, что мы, люди не можем впадать в спячку, как они.

«Чем же, чёрт возьми, вы занимаетесь всю зиму? – воскликнула Марджори, снова подумав о том, что же они будут делать с лошадьми зимой.

«В Коммонсе общин мы наносим друг другу визиты, коротаем время за играми, а также проводим зимние фестивали драматургии, написания стихов и тому подобного. Люди поют, танцуют и обучают своих животных разным трюкам. У нас есть зимний университет, где большинство из нас изучает то, чему мы никогда бы не научились, если бы не зима. Иногда мы привозим профессоров из других миров на холодное время года. Вы обнаружите, что мы, простолюдины образованнее бонов, хотя и не даём им об этом знать. Под Коммонсом так много туннелей, складских помещений и конференц-залов, что это всё равно, что жить в муравейнике. Мы приходим и уходим, то сюда, то туда, даже не оглядываясь на улицу, где ветер пробирает до костей, а холодный туман висит над всем, скрывая своих ледяных призраков.

– Но боны остаются в своих эстансиях?

– Там у них нет наших ресурсов, поэтому они проводят время с меньшей пользой. В городе у нас несколько тысяч людей, на которых можно опереться, зимой их больше, чем проживает там сейчас. С приходом зимы деревни превращаются в места общего пользования. Порт остается открытым круглый год, так что посетители есть даже в холодное время года. В отеле также устроены зимние апартаменты с туннелями, ведущими в порт. В эстансии же может быть всего сто человек, может быть, полторы сотни. Оттого они там сильно устают друг от друга.

На мгновение воцарилось молчание, затем Марджори осторожно спросила: – Есть ли у вас какие-нибудь благотворительные организации на Траве?

– Благотворительные организации, мэм?»

– Для помощи людям, – сказала она, пожав плечами. – Помощь вдовам и сиротам?

Он покачал головой, глядя на нее: – Ну, есть вдовы, это верно, и иногда кто-то может осиротеть, я полагаю, хотя почему они должны нуждаться в благотворительности, выше моего понимания. Мы, простолюдины, заботимся о себе сами, но это не благотворительность, это просто здравый смысл. Это то, чем вы занимались там, откуда вы пришли?

Она кивнула с серьёзным видом. – Я думаю, у меня что будет много свободного времени. Зимы везде кажутся очень долгими.

– О, здесь они поистине долгие. У аристократов у нас на Траве есть поговорка: «Prin g’los’dem aujnet haudermach». То есть «зимняя близость отделяется весной». Дайте подумать, может быть, вы бы сказал так: «Зимние связи заканчиваются весной». – Он подумал ещё немного, поводя бровями. – Нет, возможно, землянин скорее сказал бы «браки»: «Весна ослабляет зимние браки».

– Да, мы бы, наверное, сказали «браки», – помрачнев, согласилась она. – Как ты выучился говорить на дипло?»

– Мы все в Коммонсе говорим на нём. В порту очень оживленно. Грузы поступают, грузы вывозятся. У нас больше брокеров, чем вы могли бы предположить. Мы заказываем вещи с других планет. Мы продаём наши товары. Нам нужно отправлять сообщения. Мы говорим на дипломатическом и торговом, а также на полудюжине других языков. Язык Травы очень тяжеловесен. Это язык, изобретенный аристократами. Он как секретный код, я научу вас ему, но не ожидайте, что он будет удобен для общения с внешними мирами.

– Понятно. Спасибо, что просветили меня. Вы зарабатываете на жизнь преподаванием языка Травы?

– О, клянусь чудесными мигерарами гиппеев, нет, леди. Кого бы я мог этому научить? Все здесь знают это наречье аристократов. Химе Поллут, резчик по дереву, – друг мастера Роальда Фью, а я сын Поллута. Поэтому Роальд порекомендовал меня вам.

Она не смогла сдержать смех: – Значит, ты резчик по дереву?

Его глаза стали мягкими и мечтательными. «Ну, по большей части, да. Я сделаю несколько панелей для вашего кабинета, леди, поскольку у вас должна быть какая-то причина для моего присутствия здесь.

– Но что мне делать, когда обермун бон Хаунсер порекомендует мне секретаря?

Персан подумал и сказал: – Скажите ему, что вам нужно время всё хорошенько обдумать. За пределами Коммонса никто не передвигается по траве быстро. Так что пусть обермун подождет.

Она сообщила обо этом разговоре Риго и отправила обермуну ответ, предложенный Персаном.

Так прошло несколько дней, прежде чем у Марджори появилось время прокатиться верхом. Энтони и Риго несколько раз выходили из дома, и даже Стелла неохотно совершала короткие прогулки. На следующий день после отъезда мастеров Марджори отправилась на прогулку с Риго и Энтони. Стелла отклонила их приглашение, ясно дав понять, что ей ничего не нравится на этой планете. Утро выдалось ясным и тёплым. Пешком они спустились по извилистой тропинке к недавно построенным конюшням.

Работники конюшни сделали то, что им было сказано: они скосили траву определённых сортов и наполнили ею кормушки, вычистили недавно построенные стойла и в небольших количествах предоставили выращенное зерно трёх или четырёх сортов, чтобы понаблюдать, какие из них придутся по вкусу лошадям. Они с удивлением наблюдали, как земляне оседлали трёх лошадей, задавая вопросы на торговом языке без смущения или застенчивости: «Для чего это?», «Зачем вы это делаете?»

– Разве боны не ездят верхом? – спросил Тони. – Вы разве раньше не видели седла?

Двое мужчин и одна женщина переглянулись. Воцарилась тишина… Наконец женщина сказала, почти шепотом: – гиппеи не… не позволили бы седло. Вместо этого всадники носят особую подкладку.

Так, так, так, сказала себе Марджори. Это что-то особенное. Она поймала взгляд Тони и слегка покачала головой как раз в тот момент, когда её сын собирался сказать что-то вроде: «с каких это пор лошадь решает, что ей позволять».

– Наши лошади находят сёдла более удобными, чем наши костлявые задницы, – шутливым тоном сказала Марджори. – Возможно, гиппеи устроены по-другому.

Это, казалось, сгладило ситуацию, и простолюдины снова вернулись к своей работе.

– Трудно срезать мятлик, – сказал один из них. – Но лошадям он нравится больше всего.

– Чем вы его срезаете? – спросила Марджори. Они показали ей серпы из некачественной стали. – Я дам вам инструменты получше. Она открыла седельную сумку и дала им лазерные ножи. – Будьте осторожны, – сказала она, показывая, как ими пользоваться. – Ими можно оттяпать руку или ногу. Сперва убедись, что никто не стоит на пути лазерного лезвия.

Святость позволила им взять с собой только шесть животных. Учитывая, как долго может продлиться их пребывание на Траве, они решили привезти племенное поголовье. Ввиду этого Марджори решила оставить своего любимого скакуна, гнедого мерина Релианта, дома. Вместо этого она оседлала Эль Диа Октаво, берберийского жеребца, обученного бывшим наездником из знаменитого конного завода Липицы. Риго сидел верхом на Дон Кихоте, арабском скакуне. Тони ехал верхом на Миллефьёори, одной из чистокровных кобыл. Три кобылы были чистокровными, а одна, ирландской породы, была тягловым животным, привезённым с собой из-за размера. Таким образом, если бы они застряли на этой планете на целый местный год или больше, по крайней мере, у них было бы развлечение в виде собственного племенного завода.

Тони провёл их по низкому склону, который привел их к естественной арене почти круглой формы, которую он использовал для тренировки лошадей, ровному месту с низкой, янтарной травой. Оказавшись там, они приступили к тренингу: ходьба, рысь, собранный галоп, рысь, снова ходьба, сначала в одном направлении, затем в другом, увеличивая темп, рысь, галоп, изредка останавливаясь, чтобы спешиться и осмотреть лошадей.

– Даже не запыхались, – сказал Риго. – Им становится лучше с каждым днем.

В его голосе звучал энтузиазм, и Марджори поняла, что он что-то замышляет. Что бы это могло быть? Что-то, чем можно удивить туземцев? Он продолжал болтать о лошадях: – Удивительно, как быстро они пришли в себя.

– Как и мы сами, – сказала Марджори. – День или два мы чувствовали себя здесь несчастными, но потом пришли в чувство. Они не потеряли свой мышечный тонус. Давайте подождём еще несколько минут, а затем отведём их обратно. Завтра попробуем позаниматься подольше.

Она села верхом, снова войдя в знакомый ритм. Полупроход, круг, снова полупроход.

Что-то на линии хребта привлекло ее внимание, тёмная тень в ярком свете весеннего солнца. Она озадаченно подняла глаза, увидев там фигуры, вырисовывающиеся на фоне света, но ей мешало солнце, так что она не смогла их чётко разглядеть. Лошади? Контуры выгнутых шей и округлых бёдер, и только. Она не могла сказать, насколько они были велики или как далеко.

Эль Диа Октаво остановился, уставившись туда же, куда смотрела Марджори, издав горловой тревожный звук, кожа на его плечах задрожала, как от нападения жалящих насекомых.

– Ш-ш-ш, – сказала она, похлопывая его по шее. Что-то там, наверху, обеспокоило его. Она снова уставилась на ослепительное солнце, пытаясь разглядеть фигуры получше. Облако сдвинулось к солнцу, но как раз перед тем, как свет померк, тёмные силуэты исчезли с гребня холма.

Наблюдатели, казалось, предпочитали оставаться незамеченными. Она подтолкнула Октаво вперед, желая добраться до гребня и посмотреть, куда они ушли, кем бы они ни были.

Жеребец задрожал, как будто от боли. Он издал снова горловой звук. Только её ноги, крепко обхватившие его, и рука на его шее удерживали его от побега. Казалось, он едва мог стоять, не в силах двинуться вперёд.

Она больше не уговаривала его продолжить движение, а сосредоточилась только на том, чтобы успокоить его. – Шшш, – снова произнесла она. – Всё в порядке, успокойся.

Затем, внезапно на неё нахлынула волна беспричинного ужаса, отчего внутри у неё всё затрепетало. Краем сознания она поняла, что заупрямившийся скакун чувствует сейчас тоже, что и она сама.

***

Утро Охоты застало всех полными странных тревог, которые они не хотели показывать, и уж тем более делиться. Марджори, не спавшая большую часть ночи, встала рано, чтобы пройти по туннелю, соединяющему дом и часовню и посетить заутреннюю; вернувшись, она обнаружила Риго в столовой. Он, напустил на себя спокойный вид, но его напряжение просвечивало изнутри. Он ощущал себя жокеем перед заездом, чувствуя лёгкое щекотание в животе. Волнение Тони, было заметно по тому, с каким рвением он приветствовал родителей, когда вошёл в комнату, склонившись над матерью и слегка прижавшись к ней. Стелла появилась с надменным видом, выражавшим презрение ко всему миру и к Траве в частности.

– Что может быть нелепее, – произнесла она капризно. – Я имею в виду, наше присутствие на охоте, но не в седле. Я всё подумываю не пойти. Почему они не…

– Шшш, – сказала её мать. – Мы обещали друг другу, что не будем пока ни у кого ничего спрашивать. Мы ещё недостаточно информированы. Ешь свой завтрак.

Вздохнув, Марджори нащупала молитвенник в кармане и решила предоставила всём воле Всевышнего.

Они действительно съели свой завтрак, все вместе, с жадностью. Марджори провела рукой по поясу, отметив, что он кажется свободным. Несмотря на то, что она здесь ела без ограничений, казалось, что она всё еще теряет в весе.

Аэрокар, оказался роскошным летательным аппаратом, спроектированный для вертикального подъема. Оказавшись внутри с обермуном бон Хаунсером в качестве гида, они опустились на сиденья с мягкими подушками. Им подали чашки, наполненные местным горячим напитком, который назывался кофе, хотя и не был похож на земной кофе, в то время как молчаливый (и явно не бон) водитель плавно направил жужжащее летательное средство в неизвестном направлении. Они полетели на северо-восток, когда обермун указал на заметные ориентиры. – Багровый хребет, – сказал он, указывая на длинный холм, выделяющийся тёмно-розовым пятном на местности. – Через неделю или две он станет кроваво-красным. Справа от вас находятся Соболиные холмы. Смею заметить, что вы одни из тех очень немногих пришельцев, которые когда-либо видели что-либо на нашей планете, кроме города простолюдинов вокруг порта.

– Кстати говоря, обермун, я задавался вопросом о городе простолюдинов, – сказал Риго. – На картах он показан как значительная территория, около пятидесяти миль в длину и двух или трех миль в ширину, полностью окружённая лесом. Я так понимаю, что она полностью отдана торговле или сельскому хозяйству. Когда мы прибыли, я увидел дороги в самом городе и вокруг него, хотя на остальной планете их нет. Как странно.

– Как я ранее объяснял вашей жене, посол, вокруг города простолюдинов нет пастбищ. Когда мы говорим о городе, мы имеем в виду всю местность, всё вплоть до края болота. Здесь, на Траве, в стороне болот, есть деревья, как вы можете увидеть, если посмотрите налево. Это портовый лес, поднимающийся снизу. Совершенно иной рельеф, чем на остальной территории планеты, не так ли? Не имеет значения, есть ли дороги в городе простолюдинов, потому как у них там нет травы, которую можно повредить, кроме того, они изолированы там болотом. – Обермун бон Хаунсер указал вниз на вздымающуюся зелень, окруженную городским беспорядком. Он говорил о городе простолюдинов с заметным презрением, а о дорогах так, как будто они были нежелательным элементом, неизбежным злом.

Стелла хотела было выпалить что-то в ответ, но вовремя сдержалась, увидев неодобрительный взгляд отца.

– Так вы предпочитаете, чтобы они никуда не выходили за пределы своего города? – спросил Энтони, как бы между прочим. – Отчего так?

Обермун заметно покраснел. Очевидно, он сказал что-то спонтанное и незапланированное, о чем теперь сожалел.

– Простолюдины сами не желают покидать город. Я имел в виду дороги, мой мальчик. Разумеется, я не могу ожидать, что вы поймёте, какой ужас мы, местные испытываем, когда нам приходится портить траву. Как вы понимаете, мы не боимся собирать её или использовать в хозяйственных нуждах, но оставлять на ней следы, словно шрамы вызывает у нас отвращение. На Траве нет дорог, за исключением узких тропинок, соединяющих каждую эстансию с её собственной деревней, и даже об этом мы бесконечно сожалеем.

– Значит, всякое сообщение между эстансиями осуществляется по воздуху?

– Любая перевозка людей или материалов, да. Система узлы связи обеспечивает информационный обмен. Информация, введенная на вашем узле в Опал Хилл, может быть направлена конкретным получателям или же использоваться для переписки с кем-либо ещё. Система узлов связывает между собой все эстансии, включая город простолюдинов. Однако все поездки, все поставки импортных или экспортных материалов осуществляются исключительно воздушным транспортом.

– Импорт и экспорт? Состоящий из чего? – вступила в разговор Стелла.

Обермун хмыкнул.

– Ну, импорт – это в основном промышленные товары и некоторые предметы роскоши, такие как вина и ткани. По большей части экспорт – это, ожидаемо, различные продукты из травы. Мы экспортирует зерно, семена и растительные волокна. Простолюдины, которые занимаются подобными делами, рассказывали мне, что высокие травы пользуются большим спросом для изготовления мебели. Торговцы сравнивают наше сырьё с земным бамбуком. Существует некоторый экспорт семян, как в виде зерна, так и для посадки в других мирах. Мне сказали, что некоторые виды трав вполне себе процветают на других планетах. Некоторые из них, те, которые растут только здесь, дают ценные фармацевтические продукты. Некоторые из них очень декоративны, как вы, без сомнения, заметили. Все это делается по лицензии различных фирм простолюдинов. У нас, бонов, нет ни времени, ни желания принимать непосредственное участие в бизнесе. Я не думаю, что это очень прибыльно, но этого достаточно, чтобы поддержать нас и их город.

Риго, вспомнив огромные склады и процветающее судоходство, которые он видел в порту, но воздержался от каких-либо комментариев. – Правильно ли я понимаю, что ваши травы никак не связаны с земными видами трав? Это всё аборигенные виды? Не завезённые?

– Да. Они отличаются на генетическом уровне. Почти все виды трав уже были здесь, когда мы прибыли. Зелёные Братья скрестили несколько из них, чтобы получить определенные цвета или эффекты. Вы, должно быть, слышали о Зелёных Братьях? Их прислали сюда давным-давно, чтобы они раскопали руины города Арбай, и они занялись садоводством как своего рода хобби.

Марджори обрадовалась смене темы.

– Как интересно. Я и не знала, что на Траве есть руины какого-то древнего города.

– О, да. На севере. Братья копались там очень долго. Мне сказали, что он похож на большинство подобных городов, плоский и широкий, что затрудняет его обнаружение. Я сам его не видел. – Бон был явно равнодушен к теме раскопок.

Марджори снова пришлось сменить тему: – Скажите, будет ли у нас сегодня возможность встретиться с кем-нибудь из членов вашей семьи, обермун?

– Моей? – бон Хаунсер даже вздрогнул от удивления. – Нет, нет. Охота все еще у бон Дамфэльсов. Всё это время она будет у бон Дамфэльсов, прежде чем перейдёт к бон Маккёрденсам.

– О, – сказала удивлённая Марджори. – Но, вы сказали, что бон Дамфэльсы в трауре.

– Конечно, – произнёс бон Хаунсер. – Но это не может помешать Охоте.

Риго бросил на жену предостерегающий взгляд, но та притворилась, что не заметила, продолжала расспрашивать. – Другие дома поскачут с бон Дамфэльсами?

– Два или три дома обычно охотятся вместе. Сегодня бон Дамфэльсы будут охотиться с бон Лапмонами и бон Хаунсерами.

– Но не ваша семья.

– Моя жена и дети, нет. Женщины и младшие дети обычно выезжают только на домашнюю охоту, – бон Хаунсер стиснул челюсть. Видимо, она снова случайно затронула щекотливую тему.

Марджори вздохнула про себя. Какие темы вообще были приемлемы в этом обществе?

– Мы приземлимся вот там! – указал рукой Обермун.

– Неужели мы так скоро прибыли в Клайв?

– О, нет. Вы бы не смогли прилететь в Клайв на этом флаере, леди Марджори. Он издаёт слишком много шума. Это бы не понравилось Гончим. Нет, мы отправимся отсюда на воздушном шаре. Воздушные шары-вагоны практически бесшумны. И сравнительно медленные, так что вы сможете увидеть всё происходящее.

Далее, они продолжили свой путешествие в роскошном салоне воздушного шара-аэростата с пропеллером, с окнами по бокам и снизу.

Когда они бесшумно приземлиться на лужайке Клайва, их приветствовали Ставенджер и Ровена, обермун и обермам бон Дамфэльс. Оба были одеты в чёрное. Одежду обермуна дополняла небольшая фиолетовая накидка. Леди Ровена была облачена в вуаль того же цвета.

– Траурная одежда, очевидно, – подумала Марджори.

Гостям были предложены вина. Марджори пробормотала несколько слов сочувствия в связи с трауром их хозяев. Ставенджер, казалось, не услышал, что она сказала. Ровена с глубоко запавшими глазами в тёмных кругах, казалось, была где-то далеко, погруженная в своё горе. Или, возможно, словесные соболезнования были здесь не в ходу. Наблюдая за поведением окружающих, Марджори постепенно пришла к выводу, что её догадки были верны. Хотя бон Дамфэльсы носили траур, казалось, никто не обращал на это никакого внимания.

Затем их представили другим членам семьи – двум дочерям, двум сыновьям, чьи имена были произнесены как-то невнятно, так что Марджори не была уверена, что правильно расслышала их. Это была красивая семья. Дети бон Дамфэльсов казались отстраненными и рассеянными, отвечали только на прямые вопросы, и то не всегда.

Стелла пыталась флиртовала, но только один сын бон Дамфэльсов ответил на её уловки несколькими скупыми словами и сдержанной полуулыбкой. Все остальные казались красивыми безжизненными манекенами. Постепенно девушка замолчала, смущенная и рассерженная их безразличием.

Последовал удар гонга. Все дамы, кроме Ровены, извинились и внезапно ушли.

– Они пошли переодеться для охоты. Если вы проследуете со мной, – произнесла обермам почти шёпотом, – вы сможете наблюдать за всем с балкона, пока Охота стартует.

Тони и Марджори последовали за ней первыми, бросая друг на друга вопросительные взгляды. Всё происходящее казалось крайне странным. Ни одно произнесённое слово, ни один жест присутствующих не передавали никаких эмоций, которым они могли бы переживать. Риго и Стелла шли позади них, с подчёркнуто недовольными лицами обозревая окружающий их пейзаж.

Их разместили на высоком балконе и принесли еду и питьё. Некоторое время они молча смотрели на пустую «первую границу», потягивая напитки и стыдливо откусывая от предложенных им закусок, бросая косые взгляды на отсутствующее лицо Ровены.

Через некоторое время служанки в длинных белых юбках вышли к первой границе, неся подносы с небольшими дымящимися бокалами. Охотники начали просачиваться внутрь этой области. На первый взгляд участники, казалось, были одеты по знакомой моде, но в общем образе выделялись широкие брюки со специальной подкладкой, похожие на дутые штаны для верховой езды, отчего ноги наездников показались Марджори гротескно кривыми. Каждый охотник взял себе бокал с дымящейся белёсой жидкостью и молча выпил. Мало кто из них проронил хотя бы слово; те немногие, кто сдержанно разговаривал, были из числа молодёжи. Когда раздался негромкий трубный сигнал, охотники повернулись к восточным воротам; те медленно открылись. Гончие появились в поле зрения, и от удивления Марджори не смогла удержаться от вздоха. Она повернулась к Ровене но внезапно увидела в её устремлённом в пространство взгляде неприкрытую ненависть. Марджори смущённо отвела взгляд.

– Боже мой, – выдохнул Риго в благоговейном страхе.

Гончие были размером с земных лошадей, мускулистые, чем-то похожие на львов, с широкими треугольными головами и загнутыми назад губами, демонстрирующими зазубренные выступы зубов или скорее костяных пластин. Травоядные, подумал было Риго. И всё же в передней части этих челюстей были клыки. Плотоядные? Всеядные? У них были пятнистые шкуры. Было не разглядеть была ли у этих созданий шерсть, если да, то она должна была быть очень короткой. Гончие не издавали никаких звуков. С их языков на дорожку капала слюна, в то время как они вставали парами, затем разделялись, чтобы обойти ожидающих всадников, снова соединялись в пары и направлялись к другим воротам у западной стороны двора. – Пойдёмте, – сказала Ровена своим безучастным голосом. – Мы должны пройти по коридору, чтобы увидеть, как отбудет Охота.

Они молча последовали за ней по длинному коридору на другой балкон, который выходил на сад за стеной. То, что они там увидели, ошеломило их. Они стояли, вцепившись в перила перед собой, не веря тому, что видели.

– гиппеи, – произнесла про себя Марджори, содрогнувшись от накатившей волны ужаса. Почему она решила, что они будут похожи на лошадей? Какой наивной она была! Неужели никто в «Святом Престоле не предпринял никаких усилий, чтобы… Нет. Конечно, они этого не сделали. Даже если бы они попытались, у них не было времени.

– гиппеи, – подумал Риго, чувствуя как выступает пот у него на спине. – Иерарх. Бедный дядя. Бедный умирающий старик, он просто не знал.

Риго ухватился за перила обеими руками, собравшись с силами. Рядом с ним тяжело дышала Стелла, наклонившись вперёд. Краем глаза он увидел, как Марджори положила свою руку поверх руки Тони и сжала её.

Под ними бесшумно гарцевали монстры, в два раза больше гончих, их длинные шеи выгибались почти по-лошадиному, на этих шеях были костяные шипы длиной с руку, с острыми, как ножи краями; самые длинные красовались на голове и посередине шеи, те, что покороче – в нижней части шеи и на плечах. Глаза скакунов были горящими красными шарами. Их спины были покрыты твердой, блестящей шкурой с огромными мозолистыми образованиями.

Ставенджер бон Дамфэльс готовился взобраться на Гиппея. Завидев это, Марджори еле сдержала возглас. Животное наполовину присело, вытянув левую переднюю ногу, Ставенджер наступил на неё левой ногой, одновременно поднимая левую руку, чтобы бросить кольцо вверх, через самый нижний из выступающих шипов. Держа левую руку на кольце, вблизи позвоночника огромной твари, он резко подтянулся и прыгнул, высоко подняв правую ногу, чтобы через долю секунды скользнуть по огромной спине. Он устроился сразу за чудовищными плечами, широко раздвинув руки, отчего стали видны тонкие ремешки, которые туго стягивали кольцо вокруг костяного лезвия шипа. Ставенджер сделал быстрое движение, обматывая ремни вокруг пальцев, сжимая их.

– Поводья, – словно сквозь туман подумала Марджори. – Нет, не поводья.

Ремни, очевидно, были всего лишь чем-то, за что можно было держаться, местом, куда можно было положить руки. Не было никакого способа, которым их можно было бы использовать для управления огромным «конём». Нельзя было ухватиться за острый как бритва костяной вырост, не отрезав себе пальцы. Нельзя было наклониться вперёд, не проткнув себя насквозь. Наезднику приходилось всё время откидываясь назад в напряжённой позе; удерживать такое положение должно быть было очень мучительно. Иначе… иначе человек был бы насажен на эти шипы.

Вдоль могучих ребер животного виднелся ряд глубоких борозд, в которые Ставенджер засунул длинные заостренные носки своих ботинок. Его живот был всего в нескольких дюймах от острых как бритва лезвий-выростов. За спиной Ставенджер был перекинут футляр, похожий на узкий удлиненный колчан. Когда Гипей повернулся, встав на дыбы, наездник не предпринимал никаких попыток заговорить с животным или же каким-либо образом направить его. Похоже гиппей просто понёс человека на своей спине в известном только ему направлении. Другой Гипей приблизился к ждущему его всаднику и, тот, в свою очередь, сел на него верхом.

Марджори вся похолодела, но тут же встряхнулась, заставляя себя заговорить. Она не позволит этим… этим, кем бы они ни были, заставить её замолчать.

– Извините меня, – сказала Марджори достаточно громко, чтобы нарушить их молчание, – у этих ездовых животных есть копыта? Я не могу разглядеть отсюда.

– Три, – пробормотала Ровена так тихо, что они едва могли её расслышать. Потом громче: – Да есть. Три. По три острых копыта на каждой ноге. Или, если быть точным, три треугольных пальца, каждый на манер копыта. Плюс два рудиментарных больших пальца, повыше, на каждой ноге.

– А у гончих?

– Тоже. За исключением того, что их копыта мягче. Они больше похоже на подушечки. Это делает их ноги очень устойчивыми.

Почти все охотники уже были верхом.

– Пойдёмте, – снова сказала Ровена всё тем же бесстрастным голосом. – Транспорт ждёт вас.

Она скользила перед ними, как будто не касаясь земли, её широкие юбки парили над полированными мраморными полами, как безутешный воздушный шар, наполненный вместо летучего газа её горем. Она не смотрела на них, не произносила их имён. Её взгляд был обращён к чему-то внутри неё. Когда они подошли к вагону аэростата, Ровена без слов отвернулась и поплыла обратно тем же путём, которым они пришли.

Возле вагона ждал Эрик бон Хаунсер. – Мой брат присоединился к охоте, – объяснил он. – Поскольку я больше не езжу верхом, я вызвался сопровождать вас. Возможно, у вас возникнут вопросы, на которые я смогу ответить.

Он несколько неуклюже зашагал на своих ногах-протезах, затем остановился у двери вагона-аэростата и кивком предложил Марджори войти внутрь первой.

Они плавно поднялись и теперь бесшумно парили над Охотой, наблюдая, как целые мили проносятся под копытами скакунов и широко расставленными ногами гончих. С воздуха животные казались всего лишь пятнами, наложенными на текстуру травы, пятнами, которые пульсировали, становясь длиннее и короче по мере того, как ноги вытягивались или собирались для следующего прыжка; гиппеи и Гончие отличались друг от друга только присутствием всадников, сами всадники превратились в наросты, бородавки на пульсирующих линиях. Охотники вошли в рощу, скрывшись из виду для наблюдавших за ними с воздуха. Через некоторое время крошечные точки появились снова и побежали к другой роще. С таким же успехом можно было бы наблюдать за муравьями или рыбами в ручье, или за рябью на воде, производимой ветром. В движении зверей не было ничего индивидуального. Только красные пятна говорили о человеческом участии в этом медитативном процессе. Со стороны можно было бы подумать, что они одиноки в своих поисках. Но вот трава заколыхалась впереди лошадей, хотя наблюдатели всё ещё не могли видеть, какую добычу преследовала Охота.

Марджори попыталась оценить, с какой скоростью бегут животные под ними. Она подумала, что они движутся не так быстро, как лошади, хотя лошади, возможно, и вовсе не смогли бы продраться сквозь высокую, густую траву, как это делали животные внизу. Она потратила некоторое время, прикидывая, смогут ли её лошади обогнать гиппеев – решив, что они смогли бы сделать это на равнине. Наконец они добрались до последней рощицы и зависли над ней. Высоко на кроне невидимый Лис заполз на одну из веток, пронзительно крича в небо. Ветви задрожали. Затем Марджори смогла различить какую-то метнувшуюся тень, что-то огромное и неукротимое, покрытое не то мехом, не то чешуей, с клыками и когтями. Дерево сотрясалось, округа оглашалась дикими криками, непонятно кому принадлежавшими.

– Лис, – прошептал Энтони срывающимся голосом. – Боже, эта тварь размером с нескольких тигров.

Марджори жестом призвала его к молчанию. Внутри она содрогалась от отвращения и ужаса; она не знала, что делали люди внизу, но это была явно не верховая езда.

– А что, если они захотят, чтобы мы присоединились к этой их охоте? – внезапно обожгла её мысль. – По крайней мере, один из нас. Я полагаю, что для этого есть специальные учителя. Должны ли мы непременно сделать это, чтобы они стали нас уважать?

– Прокатиться на чём-то подобном! – лихорадочно размышлял Риго. – Что же, они не будут считать меня мужчиной, пока я этого не сделаю, но эти местные аристократы попытаются не пустить меня в их круг. Как мне добиться этого? К нам относятся как к простым туристам. Но я этого не потерплю! Чёртов Святой Престол! Чёртов дядя Карлос! Чертов Сендер О'Нил!

– Иерарх, ваш дядя, предложил вас для этой миссии. Ваша семья – лучшие кандидаты, которые у нас есть, – сказал ему тогда Сендер О'Нил.

– Лучшие кандидаты, которые у вас есть для чего? – спросил Риго. – И почему, черт возьми, нас это должно волновать?

– Ввиду вашего происхождения и непревзойдённых навыков в верховой езде, у вас есть большие шансы быть принятыми аристократами на Траве. Что касается того, почему… – мужчина нервно облизнул губы и прошептал – Чума.

Родриго молчал. По крайней мере, разговор с послушником подготовил его к этому. Он был зол, но не удивлён.

– Вы подходите. Так говорят машины. Каждая компьютерная модель подтверждает это. Потому что надежды нет. Никакой надежды на излечение, – Сендер О'Нил продолжал говорить шёпотом. – Никаких средств профилактики. У нас есть вирус, но мы не нашли никакого способа заставить нашу иммунную систему вырабатывать антитела. Мы даже не знаем, откуда он возник. У нас ничего нет. Уровень смертности составляет сто процентов! Твоя семья умрёт. Моя. Все мы. Это конец человеческой расы.

Риго, потрясенный до глубины души, спросил: – Почему вы думаете, что на Траве есть решение?

– Согласно нашим разведданным, на Траве вообще нет чумы.

– Возможно, они скрывают это, как это делаете вы здесь.

Сендер, бледный и потный, замотал головой: – Маловероятно. У них, там на Траве, нет должной структуры, чтобы скрыть это. Кроме того, я не могу раскрывать все наши источники… Аристократы, которые заправляют там, не дадут разрешения учёным или исследователям посетить планету. О, да, мы могли бы послать наших людей в портовый город, известный также как Город простолюдинов. Он открыт для посетителей. Но такой вещи, как иммиграция, там не существует. Они лишь получат разрешение на посещение, но только до тех пор, пока не прибудет следующий корабль. Мы уже пытались проделать такое несколько раз. Безуспешно. Наши люди ничего не могут выяснить, не покидая порт. Дальше их не пустят. Святой Престол не имеет власти на этой планете.

Риго был обескуражен. – Я отказываюсь верить, что вас нет там никакой миссии…

– Единственный контакт Святого Престола с Травой осуществляется через монашеский лагерь на руинах Арбая. – О'Нил вытер лоб, на котором блестел пот. – Зелёные братья. Они названы так из-за мантий, которые они носят. Их, должно быть, больше тысячи, но они практически не контактируют с аристократами. Более ста лет назад Иерарх приказал им наладить контакт с жителями Травы, но на самом деле и по сей день никакой точки соприкосновения между ними не найдено.

– Что сделали братья для того, чтобы наладить связь с аристократами?

– Они занялись садоводством, – О'Нил нервно рассмеялся. – Садоводством! Они стали специалистами в этом. О, они прославились. Но это все равно не даёт им войти в контакт с повседневной жизнью остальной части планеты, этого недостаточно для того, чтобы чему-то научиться. И да, проклятые аристократы не дают нам хода!

– Даже когда вы рассказали им…

– Мы пытались донести до них, что происходит во внешних мирах, но им, похоже, всё равно. Они не пострадали от пагубы. Это сепаратисты, больше озабоченные сохранением привилегий своего ранга. Вот почему они постоянно отказывали в разрешении на строительство храма или миссии. Десять поколений на Траве только сделали их общество более изоляционистским, более… более странными, как будто у них в головах возведены железные стены! Они отказываются быть изученными. Они отказываются быть обращенными в веру. Они отказываются, чтобы их навещали! За исключением, может быть, кого-то вроде вас…

– Но у Святого Престола есть межзвёздный флот.

Сендер О'Нил глубоко вздохнул: – Мы рассматривали такую возможность. Если мы высадим там солдат, распространение чумы больше нельзя будет держать в секрете. Мы не можем даже рассматривать такой вариант, пока не узнаем наверняка, что именно происходит на Траве. Пожалуйста! Что бы вы о нас ни думали, отдайте должное нашему уму! Мы всё смоделировали на компьютере. Наши лучшие люди делали это снова и снова. Новости о чуме вкупе с применением силы на одном из миров станут катастрофическими! Вы слышали о Ветхих?

– Какая-то секта сторонников конца света, не так ли?

– Вернее сказать, конца вселенной. Но да, они страстно желают конца света, человеческого мира. Они называют себя Мучениками Последних Дней. Они верят, что пришло время положить конец всему человечеству. Они верят в загробную жизнь, которая начнется только тогда, когда закончится эта, для всех. Недавно мы узнали, что Ветхие «помогают» распространению чумы.

– Но как?

– Переносят заражённых материалы из одного мира в другой. Как древние анархисты, разрушающие устой старого мира, чтобы дать путь новому…

– Но какое это имеет отношение к…

– Сейчас все имеющиеся ресурсы Святого Престола направлены на отслеживание и уничтожение Ветхих. Но они плодятся быстрее, чем это можно себе вообразить. Если бы они прослышали… если бы они только узнали, что у человечества есть шанс, что Трава… Они разрушат любой ничтожный шанс на спасение. Нет, что бы мы ни предприняли, это должно быть скрыто, сделано тихо, не привлекая внимания. Согласно прогнозу компьютеров, у нас есть пять-семь лет для манёвра. После этого чума, возможно, зайдёт так далеко, что… В общем, на Траве подтвердили, что примут посла.

– Так они там ездят верхом? – спросил Риго Сендера, пытаясь отогнать от себя картины всеобщей гибели и разрушения, которые роились в его сознании. – Они взяли с собой на Траву лошадей, гончих и лис?

– Нет. Они используют местные виды. – О'Нил нервно облизнул свои пухлые губы и отвёл глаза.

«Местные виды», вспомнил его слова Риго, сидя в воздушном шаре, зависшем над рощей огромных деревьев. Он не мог видеть происходящее ясно. И вот в поле зрения появилось существо, именуемое местными «Лисом». Он уставился вниз, на мгновение забыв о необходимости скрывать свои чувства, и повторил фразу О'Нила. «Местный вид». Он произнес это вслух, неосознанно. Когда Эрик бон Хаунсер вопросительно посмотрел на него, он выпалил, сам того не желая: – Боюсь, оно совершенно не похоже на наших земных лис.

Огромное, аморфное существо с трудом стащили с кроны гигантского дерева, в то время как бон Хаунсер описывал им происходящее. Он говорил почти небрежно, тщательно игнорируя их реакцию.

***

Они вернулись в Клайв раньше всадников и были встречены леди Ровеной, хотя и без особого энтузиазма с её стороны. Она проводила их в большую залу с видом на первый этаж, где представила их группе беременных женщин, детей и пожилых мужчин, которые ели, пили и играли в игры за расставленными столами. К ним присоединился Эрик бон Хаунсер. Очень скоро за западными воротами протрубил рог, и всадники начали стекаться внутрь. Большинство сразу же отправились мыться и переодеваться, но несколько человек вошли в залу, явно проголодавшись.

Эрик продолжил свои объяснения: – Они ничего не пили в течение двенадцати часов перед охотой, кроме паллиатива, предложенного им перед приходом Гончих. Как только охота стартовала, у них нет никакой возможности облегчиться.

– Очень неудобно, – заметила Марджори, погруженная в воспоминания об острых неумолимых шипах на шеях гиппеев. – Это действительно того стоит?

Эрик бон Хаунсер покачал головой: – Я не философ, леди Вестрайдинг. Если бы вы спросили моего брата, он бы сказал «да». Если вы спросите меня, я бы мог сказать «да» или возможно «нет». Но с другой стороны, он ездит верхом, а я больше нет, – сказал мужчина, покраснев. – Мои ноги. Несчастный случай на охоте.

– Я тоже езжу верхом, – раздался голос позади них. – Но я говорю «нет».

Марджори повернулась лицом к обладателю голоса, высокому, широкоплечему, ненамного моложе её мужчине, одетому в заляпанные брюки и красную куртку, с охотничьей шапкой под мышкой и полным стаканом, поднесенным к губам. Она увидела, что губы его слегка подрагивают.

– Прости меня. Я просто умираю от жажды и забыл о приличиях. Я – Сильван бон Дамфэльс, – сказал мужчина с лёгким поклоном. – Я младший сын Ставенджера и Ровены бон Дамфэльс.

Стелла стояла с Риго в другом конце комнаты. Она увидела, как Сильван разговаривает с её матерью; выражение её лица изменилось, глаза были прикованы к Сильвану, когда она подошла. Последовали поклоны. Эрик бон Хаунсер вскоре отошёл, оставив Марджори и детей в обществе Сильвана.

Энтони был бледен. Он всё ещё находился под впечатлением от увиденного им зверя – «фоксена», как большинство жителей Травы называли Лиса.

– Хочу предостеречь вас. Вас могут попросить прокатиться верхом. Пригласить поучаствовать в охоте, так сказать. Я думал, что это невозможно, пока не встретился с вашим мужем. Я считаю это маловероятным, но, всё же, полностью исключить такое невозможно. Я хочу предупредить вас. Если такое произойдет, не принимайте такого приглашения. – Сильван бон Дамфэльс пристально посмотрел каждому из них в глаза, как бы освещая в их душах самые сокровенные уголки, затем снова поклонился и покинул комнату, потирая на ходу горло, как будто он испытывал боль.

– Честно! – сказала Стелла, вскидывая голову. – Эти их скакуны могут напугать тебя или Тони, но они не пугают меня! Я смогла бы ездить верхом на этих тварях. Я знаю наверняка, что смогла бы.

Марджори внутренне содрогнулась, но голос её прозвучал спокойно. – Я знаю, что ты могла бы, Стелла, я тоже смогла бы. При достаточной практике, я полагаю, любой из нас мог бы. Вопрос в том, должны ли мы это делать? Я думаю, что у нас есть теперь по крайне мере один друг на этой планете, и он только что сказал нам «нет».

***

Руины города Арбай на Траве во многих отношениях похожи на подобные руины в других мирах: загадочные, недавно заброшенные – по меркам археологов, шепчущие о какой-то тайне, которую каждый присутствующий там может почувствовать, не осознанно. Другие города Арбай, найденные в иных местах, населены ветром, пылью, да россыпью костей самих арбай. На самом деле, было найдено так мало останков арбай, что исследователи задались вопросом, почему при таком скудном населении их города были такими большими. Их искусно обработанные резные фасады домов стоят вдоль плавно изгибающихся русел улиц. Ни в одном из городов никогда не было обнаружено никаких транспортных средств. В каждом городе есть библиотека, есть таинственное сооружение на городской площади, не то скульптура, не то объект какого-то культа. Кроме всего прочего, за пределами каждого такого города были найдены загадочные механизмы, которые, как полагают служили мусоропроводами. Есть версии, что это своеобразные крематории. Существует также мнение, что это своеобразные транспортные устройства. Есть и такие, что считают, что эти механизмы могут быть всеми тремя одновременно. Если это печи, то тела жителей городов могли быть сожжены, что объясняет редкое обнаружение скудных останков. Но не исключается версия, что жители могли просто переселиться куда-нибудь ещё. Полевые археологи и теоретики не могут прийти к согласию ни по одной из альтернатив, хотя их учёный спор длится на протяжении уже многих поколений.

Было найдено всего несколько целых скелетов арбай, всегда по одному или по двое за закрытыми дверями. Но в найденном на Траве городе дела обстояли совсем иначе.

На Траве тела лежат сотнями – в домах, на улицах, в библиотеке и на площади. Везде, где бы не вели раскопки Зелёные Братья, они находят мумифицированные останки арбай.

Большая часть раскопок за эти годы была проделана сильными молодыми людьми, которые мало интересовались тем, что они обнаружили. Однако неизбежно находилось несколько человек, которые оказывались очарованными древними стенами города, его загадочными артефактами, мумифицированными телами. Были среди них и те немногие, что добровольно отдали свою жизнь исследовательской работе. Иногда таких фанатиков было двое или трое.

Брат Майноа, некогда смиренный юный послушник Святого Престола, был теперь беззубым морщинистым старцем с седыми лохмами; он, как и другие до него, научился скрывать свои подлинные интересы от тех, кто стоит у власти. Брат Майноа, как и его предшественники, нашёл своё призвание среди этих древних камней. Он привык считать эти похожие на траншеи улицы своими. Майноа собственноручно обнаружил почти половину всех найденных на Траве тел арбай и провёл большую часть своей жизни среди них. Они стали его друзьями. Но мертвецы не были его единственными товарищами.

Иногда по вечерам брат Майноа уходил с раскопок в ближайшую рощу, где его можно было видеть сидящим на кривом корне, курящего трубку, и разговаривающего как бы с самим собой. Вот и сегодняшним вечером он со вздохом откинулся на облюбованном им корне. Большую часть ночей у него ломило в костях, а иногда и по утрам. Сказывался сон в едва отапливаемом помещении на мешке, набитом травой, хотя с тех пор, как он починил крышу, боли стали меньше. Он глубоко затянулся ароматным дымом, медленно выпустил его, затем заговорил, как бы обращаясь к самому себе: – Теперь пурпурная трава, не та, что называют королевским плащом, а более светло-фиолетовая с синим налётом, что хорошо сочетается с розовым цветом. Тесты выявили в ней полноценный белок, очень питательный.

С дерева, высоко над головой старика, донёсся звук, похожий на громкое заинтересованное мурлыканье.

– Ну, конечно, желтотравник и так почти идеален, просто его очень мало.

Снова мурлыканье, с вопросительной ноткой.

– Конечно, они наблюдают за нами, – вздохнул брат Майноа. – Вот почему так трудно что-то выяснить.

Сверху не ответили.

Брат Майноа рискнул взглянуть прямо вверх, но не увидел ничего, кроме бледного неба сквозь завесу из веток и листьев, лишь одинокая яркая звезда в зените, словно блёстка, упавшая с юбки беспечного ангела. Немного слева от себя, так высоко, что последние лучи солнца казались лишь шелковистым мерцанием, он мог видеть несколько нитей сети среди башен самого монастыря, прямо над горизонтом.

– Снова разговариваешь сам с собой, брат? – произнёс укоризненный голос. Брат Майноа вздрогнул. Фигура под соседним деревом была наполовину скрыта тенью. Голос принадлежал старшему брату Ноази Фуасои, заместителю главы управления безопасности и приемлемой доктрины в монастыре. – Какого черта он делает здесь, на раскопках! – с досадой подумал Майноа.

Есть у меня такая дурная привычка, старший брат, – пробормотал Майноа, поднимаясь и почтительно кланяясь, а также задаваясь вопросом, следил ли за ним этот человек, и если да, то как долго он там стоял.

– Цепляясь за такие вредные привычки, ты нарушаешь принципы ордена, вероятно, именно поэтому тебя всё ещё держат на раскопках и не поручают более достойные обязанности, приличествующие твоему почтенному возрасту. Тебя бы уже давным-давно определили на канцелярскую работу в монастырь.

– Да, старший брат, – послушно отозвался брат Майноа. – Я постараюсь избавиться от этой привычки.

– Уж будь добр, брат. Ибо я спустился сюда, чтобы сказать тебе, что ты назначен на службу сопровождения. У нас есть один непокорный послушник, возвращающийся со Святого Престола. Мы с братом Шут-Хаем пригнали машину из монастыря, чтобы ты воспользовался ею, когда заберешь его завтра утром. Его имя Риллиби Перезвон. Придумай ему имя Зелёного монаха.

– Будет сделано, старший брат.

– Корабль прибудет рано, так что будь готов. И больше не разговаривай сам с собой.

Брат Майноа смиренно поклонился удаляющейся спине Фуасои и мысленно выразил пожелание, что напыщенного индюка Фуасои разорвала изнутри его чванливость. Говнюк, подумал он. Все из «Приемлемой доктрины» были говнюками. Как и старейшина Джамлис Зои, безумная прозелитка, брошенная здесь, на Траве, где некого было обращать, и медленно сходящая из-за этого с ума. Их мозги забиты всяким дерьмом, иначе они бы знали, что на самом деле здесь происходит, на Траве. Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, мог бы увидеть… Мурлыканье сверху возобновилось, на этот раз оно было полно тихого веселья. – Из-за тебя у меня будут большие неприятности, – беззлобно пробормотал брат Майноа. – С кем тебе тогда придётся мурлыкать, а?

***

Территория в сто квадратных миль, которую аристократы называли Городом Простолюдинов, была разделена на две части отвесным каменным выступом, который полушутя называли Единственной горой Травы. «Гора» простиралась на восток и запад непрерывной стеной, отвесным выступом, который сбегал вниз с обеих сторон, теряясь в глубине болотистого леса, создавая таким образом эффективную баррикаду. Ремесленники, фермеры, торговцы и их семьи жили и работали к северу от этого барьера в районе, который они называли Коммонс. Территория к югу от стены, хотя и представляла собой в основном пологие пастбища, включала в себя космопорт и всё что было с ним связано. На востоке к космопорту прилегал район, в котором находились склады для хранения товаров, сараи для сена и для зимнего корма скота общин, различные респектабельные магазины и увеселительные заведения, управляемые местными жителями, портовый отель и больница. Этот район, включая сам порт, назывался Коммерческим районом.

На западной стороне от порта, где вдоль Портсайд-роуд стояли безвкусно и дёшево украшенные здания, где салуны оставались открытыми круглосуточно и где посетители обычно переступали через тела, чтобы войти, не особо беспокоясь об этом. Переполненные здания источали непереносимую вонь от лекарств, грязи и биологических выделений. Этот район с дурной репутацией получил своё название от дороги и назывался просто «Левый берег».

В дополнение к Коммерческому району и Портсайд-роуд южная территория включала около сорока квадратных миль обычных сенокосных лугов и пастбищных угодий, простиравшихся на востоке, юге и западе от высокого плато космопорта до болотистого леса.

Портовые и ремесленные районы соединяла выемка, прорезанная в Стене, – Травяная горная дорога, хорошо проторенная магистраль, которая проходила по восточной стороне мимо высоких массивных ворот, иногда используемых для блокировки транспортного траффика. По обыкновению, экипажи грузовых судов выходили из припортовых заведений на закате ночи. В это время ворота были закрыты. Однако в обычное время движение между космопортом и Коммонсом проходило беспрепятственно.

Узел на Траве был оживленным. Планета лежала на топологическом перекрестке, доступном пункте назначения в подпространстве, которое совпадало с планетой в реальном пространстве, и уже одно это придавало ей особую ценность. Аристократы, изолированные в своих поместьях и озабоченные только своими внутренними делами, никогда не задумывались о том, насколько выгодным было расположение Травы. Они были бы поражены, узнав, что богатство Травы не было, как они продолжали верить, сосредоточено в их эстансиях, а на самом деле хранилось в внеземных банках значительной частью жителей города. Немногие боны приезжали в Город Простолюдинов, а если и приезжали вообще, то не шли дальше торговых контор. Жители общин в эстансиях держали язык за зубами о городских делах. То, что боны считали вечной истиной в отношении их собственного социального и экономического превосходства, Коммонс давно отбросил в пользу более прагматичного образа жизни. Коммерческий район постепенно превратился в крупный перевалочный пункт, предлагающий временное жилье значительному числу путешественников.

В ожидании стыковочного судна транзитные пассажиры, остановившиеся в портовом отеле, часто забредали в Коммонс в поисках местного колорита. Продавцы травяных тканей и рисунков на траве, а также искусно сплетенных многоцветных корзин из травы в форме фантастических птиц или рыб вели оживленный бизнес. Аристократы запретили поездки на аэромобилях над прериями. Одно время Портовый отель предлагал экскурсии на окраины болотного леса, но после того, как лодка с влиятельными лицами не вернулась, экскурсии были прекращены. Все развлечения были сосредоточены в Коммонсе, что означало постоянный поток транспорта вдоль дороги.

Таким образом, когда однажды ранним утром Душка Джонс остановилась на станции с красивой девушкой на буксире, дежурный полицейский решил, что какой-то очередной инопланетянин сбежал из Портового отеля и попал в сомнительную компанию. Не то чтобы Душка Джонс была отребьем. Она и Святая Тереза были мадамами двух крупнейших борделей в Портсайде, и они часто ездили в Коммонс в обществе своих экономок и поваров. Даки обычно возглавляла список жертвователей на любое благотворительное дело. Машины Душки находились в хорошем состоянии и редко причиняли кому-либо вред, кроме поверхностного, и ни одна из её девочек или мальчиков или генетически измененных существ никогда не пыталась убить кого-либо из клиентов.

– Что это там у тебя, Душка? – спросил полицейский Джеймс Желе. Это был крепкий, мускулистый мужчина средних лет, покрытый обманчивым слоем мягкой плоти, за что и получил свое прозвище. – Расскажи-ка старине Желе, что это у тебя там.

– Будь я проклята, если знаю, – ответила Даки, изображая беспомощность, жеманно пожимая плечами; воланы на её платье задрожали от колыхающейся плоти под ними. – Я обнаружила это существо у себя на заднем крыльце.

Её похожий на флейту голос принял жалобную минорную тональность. Разукрашенные блестками брови Душки изогнулись дугой, а края татуированных век опустились чуть ли ни на её щёки.

– Тебе следовало бы отвести это создание обратно в отель, – сказал Желе, бросив на девушку тяжелый взгляд, на который та ответила широко раскрытыми невинными глазами.

– Дык, я пытался, – сказала Душка, вздыхая и жеманно, по-детски поджимая губки, помахивая своей миниатюрной ручкой с браслетом из драгоценных камней на запястье между крошечными складками жира. – Я же не дура, Желе, дорогуша. Я подумала так же, как и ты. С пассажирского корабля, подумал я, транзитом, ожидает следующего. Я спросила, как звать, но ничего членораздельного не дождалась в ответ.

– Думаешь, недоразвитая? Или может под кайфом?

– Неа, никаких признаков ни того ни другого.

– Тогда, может быть, это одна из тех, как вы их называете, «обезличенных вещей», что продают в Гадюшнике?

– Опять мимо, я справлялась. Ей пользовались, но внутрь никто не лазил, по крайней мере, так, как они это делают там.

– Так что те сказали в отеле?

– Не их, сказали они. У них не было ничего подобного этому, все их вещи учтены.

– Будь я проклят!

– Ото ж! Она не может быть член общины, не так ли?

– Ты лучше меня знаешь каждого из них, Душка.

– Мда, всё это действительно очень загадочно, не так ли, дорогуша?

– С какого-нить корабля? – рискнул предположить Желе

– Ты знаешь их дурацкие правила так же хорошо, как и я, дорогуша. Нет, точно не с пустого корабля. И не из отеля. И не моё, ни Святой Терезы, ни кого-либо другого. Боюсь, это твоя проблема, Желе. Только твоя. – Душка Джонс захихикала, оборки на её платье затрепетали, сотрясаясь от пришедшего в движение обилия плоти.

Желе покачал головой. – Нет уж, Душка, старушка. Я сделаю её снимок, а потом ты заберешь её обратно. У тебя в заведении полно места. Помести её в свободную комнату и накормите чем-нибудь. Стазис-резервуар – не подойдёт. Она не нуждается в заморозке. Скорее в уходе. С тобой ей по-любому будет лучше.

– О, какое доверие, офицер, – жеманно промурлыкала Душка.

– Не вздумай продать её. Если она не может говорить, она не может дать согласие. Будь уверена, я спущусь, чтобы осмотреть её снова в следующий раз, когда буду в Порту, чтобы проверить разрешения на временное проживание. Придётся мне самому поспрашивать в округе…

Он продолжал смотреть на девушку, пока настраивал свой имиджер. Она ответила ему взглядом, повернув голову набок, так что он мог видеть только один её глаз, глаз, в котором не было видно ни малейшего признака интеллекта. И все же, когда он закончил записывать изображение существа и Душка протянула руку, девочка взяла её и улыбнулась, снова повернув голову вверх и в сторону, бросив на Желе косой взгляд.

От неожиданности Желе вздрогнул. В этом взгляде было что-то странно знакомое. Откуда вообще могла взяться эта девчонка? Не из болота же, это точно. Не из аэромобиля. Не из корабля. И не из отеля.

– Чёрт бы всех вас побрал, – прошептал полицейский про себя, наблюдая, как старушка Душка загружает девушку обратно в её трехколесный раннер.

***

На следующее утро после охоты у бон Дамфэльсов Марджори встала засветло. Спала она мало и беспокойно. Ей снились гиппеи. Она встала среди ночи, чтобы пройтись по зимним помещениям, зашла в комнаты детей, прислушалась к их дыханию. Энтони издавал тихие стонущие звуки, подрагивал во сне, почти как Эль Диа Октаво в тот день, когда она увидела этих тварей на холме. Марджори села на край его кровати и провела руками по его плечам и груди, поглаживая его, как будто одну из своих лошадей, пока он не затих под её пальцами. Дорогой Тони, малыш Тони, её горячо любимый первенец. Он был так похож на неё.

В соседней комнате крепко спала Стелла, розовощёкая, губы слегка приоткрыты. С каждым днем её сходство с Риго становилось все более заметным. Марджори стояла над ней, не прикасаясь, вглядывалась в эту женственную версию его красивого лица. Стелла была копией своего отца. Такая же порывистая, страстная. Всегда только берущая и никогда не готовая отдавать взамен. Единственной её привязанностью была её подруги, оставшаяся дома, на Терре. Блаженная Элейн.

– Теперь ты тащишь меня в это ужасное место, заставляешь меня бросить своих друзей, даже не спросив, хочу ли я идти! Почему мы больше не похожи на нормальную семью? Хотела бы я быть сестрой Элейн. Брауэры ведут себя не так, как ты. – Марджори вспомнились слова Стеллы незадолго до их отбытия на Траву.

– Что ж, у нас будет шанс стать семьей на Траве, Стелла. Вокруг больше никого не будет, – пыталась урезонить её Марджори. Стелла же в ответ лишь стиснула челюсти, не удостоив мать ответом.

Ну что мать могла ответить дочери?

– Мы уезжаем, чтобы спасти всё человечество. Но нет никакой реальной причины, по которой ты не можешь остаться. Оставайся здесь и умри от чумы, Стелла. Ты, Элейн и её идеальная семья. Мне уже всё равно.

Марджори вышла из комнаты Стеллы, тихо прикрыв за собой дверь, ее мысли двигались по старым, знакомым тропкам. Возможно, когда Стелла станет постарше, со временем они могли бы стать друзьями. Стелла выйдет за кого-нибудь замуж. У неё самой появятся дети.

Эта мысль заставила её побледнеть, задохнуться. Не было никаких доказательств, что они были защищены здесь, на Траве. Было только предположение, надежда. Слух о том, что здесь, на Траве, действительно не было никакой чумы.

Она просидела, застыв, до самого утра, повторяя про себя заученную молитву, чтобы успокоиться.

Как только над травой отчетливо забрезжил свет, Марджори спустилась в пещеру, где стояли лошади. Ей нужно было почувствовать их, убедиться в их знакомой реальности, в их незамысловатой верности и привязанности. Они-то не швыряли ей в лицо её любовь в ответ; они тысячекратно платили даже за небольшое внимание. Она переходила от загона к загону, лаская и поглаживая животных, раздавая им кусочки сладкого печенья, которое она приберегла для них, и, наконец, остановилась у стойла дон Кихота, чтобы посмотреть на него. Она обняла его.

– Мой дон Кихот, – сказала она ласково, обняв коня. Она прижалась лицом к его эбонитовой морде, чувствуя тёплое дыхание на своём лице, на мгновение забыв о недовольстве Стеллы и неверности Риго, о Гиппеях, Гончих и чудовище, которые те преследовали, о том, кого здесь звали Лисом, о том, кого в других местах называли чумой.

Она не потрудилась оседлать его; не хотела, чтобы что-то стояло между ней и его кожей. Она лежала у него на шее всё то время что они спускались из пещеры по извилистому пути, который вёл к арене. Тропинка шла вниз по петляющему ущелью, затем вверх, к вершине холма.

Когда они приблизились к холму, шкура лошади задрожала. Конь трясся молча, как будто что-то глубоко в его огромном сердце подсказывало ему, что его единственный шанс на продолжение жизни заключается в том, чтобы не издавать ни звука. Марджори почувствовала его тяжёлое прерывистое дыхание. Она соскользнула с его спины одним плавным движением. Не поднимая взгляда на вершину холма, она уже знала, что там увидит. Ком подступил к её горлу. Теперь и она уже вся дрожала, будто от холода. И всё же ей нужно было это увидеть.

Она мягко потянула жеребца за плечо и тот послушно опустился на землю, на колени и лёг, как его учили. Она погладила животное чтобы успокоить его (и заодно себя), – затем поползла на дрожащих руках и ногах прочь, немного вверх по склону в сторону от тропинки. Затем она присела и замерла на месте, смотря вниз сквозь траву, оставаясь незамеченной.

Они были там. Три Гиппея выполняли элементы выездки, те самые, что недавно отрабатывали здесь со своими лошадьми Тони, Риго и она сама: ходьба, рысь, галоп, смена ног, пересечение арены по длинным диагоналям. Они проделали всё это небрежно, с лёгкостью. Завершив, трое животных встали бок о бок, отвернувшись от сидевшей в засаде Марджори, кончики их шейных шипов были направлены на неё, словно сверкающие обнажённые клинки. Затем они повернулись и беззвучно посмотрели на то место, где она пряталась; их тёмные глаза мерцали, отдавая красным в нарождающемся утреннем свете.

Развлекаются, подумала она сначала. Резвятся. Должно быть, для них это своего рода пантомима. Эти гиппеи видели людей и их лошадей и были удивлены тем, что эти маленькие инопланетные звери проделывали ведомые своими человеческими хозяевами. Постойте-ка! Они знали, что она была там. Они знали, что она наблюдает. Возможно, они разыграли это небольшое представление для неё, подгадав к её приходу…

Она поняла. Ничто в этом взгляде воспалённых красных глаз не было забавным. Марджори ретировалась с гребня холма, в страхе за свою жизнь, вниз, где послушно лежал её жеребец. Она заставила его подняться на дрожащие ноги, а затем наполовину легла на конскую спину. Они помчались прочь, назад в Опал-Хилл, обратно в страну людей, неся в своих душах ещё один тайный ужас, в довесок к тем, что уже таились там.

То, что она увидела в этих горящих красным огнём глазах, было насмешкой – насмешкой и ещё чем-то большим. Злобой.

***

Джеймс Джеллико, по обыкновению, отправился домой на ланч. У жены Джеллико Джандры не было ног, и она передвигалась на изящных искусственных протезах, которые он для неё раздобыл в порту. Он нашёл свою вторую половину у птичника, кормящей шумно гомонящих гусей зеленью.

– Глянь ка, Джеймс, – поприветствовала она его. – Я почти решила зажарить вот эту доставучую гусыню на ужин. Она такая наглая, что поделом ей.

Указанной гусыне удалось изловчиться и вырвать кусочек зелени из соседнего клюва и жадно проглотить его. Заметив подошедшего хозяина, гусыня склонила голову набок и уставилась одним глазом на Джеллико. И тут полицейский испытал внезапное чувство дежавю.

– Та девушка, – выпалил он. – Она так же на меня смотрела!

Увидев вопросительный взгляд жены ему пришлось рассказать ей всё о девушке и Душке Джонс и о том, как всё это было странно. – И тогда оно посмотрело на меня, наклонил голову вот так, как будто могла видеть меня лучше одним глазом, чем обоими. Совсем как это животное.

– Птица, – поправила мужа Джандра. – Почему ты говоришь «оно», когда это была девчонка? Почему бы тебе просто не сказать «она»?

– Привычка, дорогая. С теми, кто с Левого Берега, никогда не угадаешь, он это или она, или нечто среднее… Я просто называю всех подобных им созданий – «оно».

Он достал файл с изображением из кармана и вставил его в имиджер, чтобы показать ей.

Джандра покачала головой, пораженная тем, как устроен мир, хотя её уже давно ничего не шокировало в рассказах мужа.

– Что же, мне придётся спуститься к Душке и проследить за этим, – объявила она тоном, не допускающим возражений. Она вгляделась в изображение, глядя в глаза существа. – Это совсем никуда не годиться, если беспомощное человеческое существо окажется там внизу совсем одно. Расскажи мне поподробнее об этой девушке. С ней что-то было не так? Может у неё проблемы со зрением?

– Ничего такого, насколько я мог заметить. Симпатичная, хорошо сложена, гладкие волосы и всё такое. Только вот выражение лица. Ну, посмотри сама на это.

– Что ты имеешь в виду, дорогой?

– Пустота, – сказал он, затем подумал немного и добавил. Её глаза выглядели совсем пустыми, как у чёртовой куклы.

***

На некотором расстоянии к востоку от Опалл-Холла глубоко в склоне холма находилась скрытая от посторонних взглядов пещера гиппеев, одна из многих, которые можно было бы найти на Траве, если бы кто-нибудь осмелился заглянуть туда. Узкие проходы вовнутрь были скрыты в тени буйных зарослей алой травы, ниспадающей мягкими колышущимися занавесями. Сквозь северный проход в виде щели в породе сновали существа, похожие на кротов. Это были мигерары, землеройки, удивительные существа-строители, строившие многочисленные пещеры, сообщавшиеся между собой длинными извилистыми туннелями.

Мигерары пробирались сквозь красно-фиолетовый полог травы; их пушистые складчатые сумки на животах были полны рыхлой земли, недавно соскобленной ими с пола в зале пещеры гиппеев.

Внутри зала царил полумрак; сводчатый потолок поддерживали колонны из бутового камня, сами камни были добыты при выкапывании пещеры; каждый такой камень был закреплен на месте природным клеем, представлявшим собой смесь из помёта мигераров и земли.

Землеройки-строители покрытые мехом цвета индиго подслеповато моргали своими прищуренными глазками; они переговаривались между собой, издавая звуки похожие на переливы крошечных флейт. Соскребая грунт с возвышенностей в низины своими плоскими когтями, они утаптывали рыхлую землю твердыми подушечками своих натруженных задних лап.

В пещеру вошел гиппей. Гордо вышагивая на своих огромных трёхгранных копытах по гладкому полу, он несколько раз обошёл пещеру, одобрительно кивая своей чудовищной головой; его губы растянулись в полурычании, обнажив поблёскивающие влажные зубы, острые шипы на шее издавали резкий диссонирующий звук. Зверь то и дело вскидывал огромную голову и ревел в потолок.

Мигерары делали вид, что не замечают его, возможно, они действительно не замечали. В их поведении ничего не изменилось. Они носились под самыми копытами гарцующего монстра, усердно скребли пол, набивали свои мохнатые сумки землёй и убегали в траву, чтобы избавиться там от своего груза. Только когда пол стал гладким как зеркальная гладь, они прекратили свои работы и принялись чистить свои круглые животы маленькими крепкими лапками, расчёсывать усики изогнутыми когтями цвета слоновой кости, моргая в полумраке пещеры у входных щелей. Затем, издав протяжный не то свист, не то писк, похожий на жалобный вой ветра, они ушли, растворились в траве, как будто их никогда и не было. В пещере позади них гиппей продолжали своё медленное шествие, в одиночестве величественно обозревая и одобряя проделанную работу. Время от времени он издавал рёв, заставляющий всю пещеру звенеть.

Второй монстр вошёл в залу, издав крик в ответ первому. Затем появился третий и четвертый. Вскоре пещера наполнилась множеством радостно гарцующих тварей. Они двигались, выписывая замысловатые фигуры на полу пещеры, переплетаясь и выстраиваясь параллельно друг другу, образуя двойки, четвёрки и шестёрки; ряды их менялись и сплетались в сложный узор, копыта били молотками по полу, попадая точно в следы, сделанные ими самими.

В деревеньке неподалёку от Опал Хилла, Дулиа Механик беспокойно ворочалась в своей кровати, наполовину разбуженная подземным грохотом.

– Что, что это? – пробормотала она сквозь сон.

– гиппеи танцуют, – ответил её молодой муж Себастиан Механик, уже совершенно проснувшийся.

– Откуда ты знаешь? Все так говорят, но откуда ты знаешь?

– Кто-то видел их танец, я полагаю. Кто-то, давным-давно

Сам Себастиан предпочел бы встретить верную смерть, чем красться в высокой траве, шпионя за Гиппеями.

Ночью, в пещере, откуда на всю округу лились звуки, похожие на раскаты далёкого грома, гиппеи довели свою безудержную кадриль до кульминации.

Внезапно, без всякого перехода, всё закончилось. гиппеи покидали пещеру так же, как и вошли в неё, по одному и по двое, оставляя за собой сложный и детализированный узор, похожий на рисунок на гобелене, глубоко втоптанный в пол. Древний язык гиппеев, состоящий из жестов, подрагиваний, и почти незаметных движений, был бесполезен для этой их цели, но гиппеи знали и другой язык. На другом языке, выученном давным-давно у другой расы, этот рисунок, выбитый глубоко в полу их пещеры, был их письменами.

В конюшнях на Опал Хилла лошади не спали, прислушиваясь. Миллефьёори заржала, обращаясь к жеребцу Дон Кихоту, а тот, в свою очередь, прохрипел что-то ирландской кобылке рядом с ним. Сдержанное похрапывание пробежал по всей длине конюшни, от стойла к стойлу, а затем вернулся обратно, как волна при перекличке. – Вот, – казалось, переговаривались они между собой. – Все на месте. Ничего не случилось. Всё в порядке.

Не то чтобы они думали словами. У них не было нужных слов. Это было скорее понимание того, как обстоят дела. Та штука там, на хребте холма, в тот день. И этот шум, движущийся в ночи, этот шум, который пытался проникнуть в уши, в головы, завладеть всем внутри. Это было словно неясная угроза.

Но в ночи было что-то ещё, и это… это было то, что они не могли определить ни как угрозу, ни как награду. И это приводило их в крайнее беспокойство.

***

Джандра Джеллико, как и обещала своему мужу, отправилась на Левый Берег, чтобы навестить Душку Джонс. Она встречалась с Душкой и раньше, и она ей очень импонировала, несмотря на бизнес, которым та занималась, и который Джандра не очень-то одобряла.

Тем не менее, она сидела в личной гостиной Душки Джонс, потягивая чай и разглядывала девушку, устроившуюся на ковре и мурлыкающую что-то себе под нос.

– Она ходит на горшок? – спросила Джандра Душку.

– Да, это она делает. Скулит, как мой щенок, когда ему приспичит. Скажи мне, что ты заберешь её, Джандра. Пожалуйста. Я не могу нянчиться с ней дни напролёт, у меня бизнес, понимаешь?

– О, конечно, затем я здесь – согласилась Джандра. – Я пошлю за ней позже… Но всё это крайне странно. Откуда она вообще взялась?

– Хотела бы я сама знать, дорогуша!

Джандра послала за девушкой в тот же день. Она потратила нескольких дней, обучая девочку есть пальцами вместо того, чтобы зарываться лицом в еду, и ходить на горшок самостоятельно, не хныкая. Когда она сделала это, она позвонила Кинни Файф по телефону и пригласила её в гости. Они пили чай и ели пирожные, наблюдая, как девочка играет с мячом на полу.

– Я подумала, что ты, возможно, знаешь, кто она, – сказала Джандра. – Или кем она была. Определённо, она не всегда была такой.

Кинни призадумалась. Было что-то в наклоне головы девушки, что напомнило ей о ком-то, но она не могла сказать, о ком именно. Девушка не из Коммонса, это было точно.

– Должно быть, она прибыла на одном из кораблей, – предположила Кинни.

– Я тоже склоняюсь к этой версии – согласилась Джандра. – Но муж говорит категоричное «нет». Душка просто нашла её сидящей у себя на заднем крыльце. Как будто она просто вылупилась там из яйца.

– И что же ты собираешься с ней делать?

Джандра неопределённо пожала плечами: – Посмотрим, смогу ли я найти ей дом, пристанище, не знаю… Но дело срочное. Муж дал мне всего неделю. Неделя, сказал он, а потом пусть выметается. Так что мне придётся поторопиться…

***

Риго был полон решимости устроить дипломатический приём. В этом его очень поддерживала Эжени, которая устала от вынужденной изоляции в Опал Хилл, так как у неё не было статуса, который позволил бы ей отправиться в другое место. Она даже не могла поприсутствовать на Охоте.

После первого раза у бон Дамфэльсов Вестрайдинги наблюдали за Охотой ещё за трижды; дважды всей семьей и один раз с отцами Сандовалем и Джеймсом в качестве гостей. Как заметил Тони, все три раза были похожи друг на друга. Они решили больше не присутствовать на Охоте, тем самым подтвердив предубеждение бонов относительно них. Однако к тому времени у Риго уже было чем заняться. Часть мебели для летних апартаментов прибыла вместе с Роальдом Фью, который пообещал, что все будет завершено через две недели.

– Драпировки, ковры, мебель, проекторы изображений для стен. Всё элегантное и высочайшего качества.

– Риго хочет устроить прием для бонов, – сообщила ему новость Марджори.

– Хммм, – хмыкнул Персанн Поллут.

– Что-то не так? – насторожилась Марджори.

– Видите ли, миледи, – тактично начал Роальд. – Вы, я вижу не совсем в курсе. Во время сезона Охоты вы не сможете заполучить к себе ни одного из бонов, кроме, может быть, кого-нибудь, рангом ниже. Тех из аристократов, кто уже не может ездить верхом. Те, кто ездит верхом, даже и не подумают приехать.

Марджори пристально поглядела в открытое доброжелательное лицо перед собой. Этот человек казался бесхитростным, кроме того, до сих пор он был с ней откровенен.

– Послушайте, уважаемый, мне нужна некоторая информация, – сказала она наконец очень тихим голосом.

Роальд понизил свой собственный голос: – Я к вашим услугам, леди Вестрайдинг.

– Бон Дамфэльсы были в трауре, когда мы были прибыли, верно?

– Да.

– Насколько я знаю, они потеряли дочь. В результате несчастного случая на охоте. Эрик бон Хаунсер лишился обеих ног, по его словам, тоже в результате несчастного случая на охоте. Когда я огляделась после той первой охоты, я увидела, что немалая часть местных аристократов также имеет заметные увечья. Я хотела бы разобраться в этих несчастных случаях.

– Ах. Ну, что же, – Роальд замялся и смущённо переступил с ноги на ногу.

– Несчастные случаи бывают разных видов, – произнёс Персан своим мягким, сухим лекторским голосом. – Во-первых, можно просто упасть с Гиппея или напороться на один из его шипов. Во-вторых, можно значительно пострадать, если чем-то разозлить Гончих. Наконец, известны случаи бесследного исчезновения на Охоте. – Последнее он произнес почти шепотом, и Роальд кивнул в знак согласия.

– Но всадники постоянно падают. Это ведь редко когда приводит к летальному исходу, – сказала Марджори.

– Если всадник падает, он или она будут втоптаны Гиппеями в траву. Пока от них ничего, кроме мокрого места не останется, вы понимаете?

Марджори кивнула, чувствуя внезапно подступившую тошноту.

– Если вы видели охоту, вы не могли не заметить, что для всадника всегда существует опасность быть проткнутым насквозь острыми выростами гиппеев. Удивительно, но такое случается не часто. Молодые проводят на специальных тренажерах дни напролёт, учась держаться подальше от этих роговых лезвий. Но всё же время от времени кто-то падает в обморок или гиппей слишком резко останавливается, и всадник падает всем телом вперёд…

Марджори сглотнула ком у горла.

– Недовольство Гончих обычно приводит к тому, что те откусывают охотнику руку или ногу, или кисть, или ступню, или обе, когда он спешивается в конце охоты.

– Но как это, вызвать недовольство Гончих? Чем?

– Не спрашивайте нас больше, леди, – отмахнулся Персан. «У нас в Коммонсе нет никаких гончих. Они не могут попасть к нам в город, и никто в здравом уме не пойдет вглубь Травы. Рядом с деревнями всё тихо, – Гончих там нет, но дальше… те, кто уходит, не возвращаются. Мы действительно не знаем, что могло бы обидеть Гончую. Насколько мы можем судить, боны тоже не знают этого.

– Ну, хорошо, а что насчёт Исчезновений?

– Ровно то, что я и сказал. Кто-то отправляется на Охоту и не возвращается. гиппей, которые его везёт, тоже исчезает. Обычно это случается с молодыми наездниками. Обычно с девушками. Редко, с юношами.

– Этот кто-то, тот, кто скачет в хвосте Охоты, – произнесла Марджори с внезапным пониманием. – Поэтому другие участники замечают пропажу не сразу?

– Да, леди.

– И что же случилось с девушкой из дома бон Дамфэльсов?»

– То же самое, что случилось с Джанеттой бон Маккёрден прошлой осенью, той, на которую имел виды Шевлок бон Дамфэльс. Исчезновение. Насколько я знаю, мой брат Кэнон женат на женщине, у которой есть двоюродная сестра Салла, и она работает горничной у Бон Дамфэльсов. Салла практически вырастила Димити с младенчества. Прошлой осенью Димити показалось, что за ней наблюдает одна из Гончих, и она рассказала об этом Ровене. В следующий раз произошло то же самое. Ровена и Ставенджер даже поссорились из-за участия их дочери, но, похоже, Ровене всё же удалось удержала девочку от дальнейших Охот в том сезоне. Этой весной Ставенджер настоял и заставил девушку снова отправиться на Первую Весеннюю Охоту! И, пуф, она исчезла.

– Димити, ты сказал? Сколько ей было лет?

– Диаманте бон Дамфэльс. Младшенькая. Где-то около семнадцати по земным меркам.

– Насколько я понимаю, у бон Дамфэльсов было пятеро детей?

– Семеро, леди. Они потеряли двоих, когда сами были ещё молодыми наездниками. Их растоптали, насколько я слышал. Мне жаль, что я не помню их имён. Теперь остались только Аметист, Эмирод, Шевлок и Сильван.

– Сильван, – сказала Марджори, вспомнив его по первой Охоте – он не был ни на одной из других, свидетелями которых они были. – Но он всё равно не пришёл бы на ваш приём, потому как он ездит верхом.

Роальд кивнул.

– Ещё есть Перерыв, – пробормотал Персан.

– Ах да, я же совсем забыл о Перерыве, – воскликнул Роальд.

– Что это?

– Видите ли, миледи, каждую весну наступает время, когда гиппеи и Гончие куда-то исчезают. Насколько я знаю, никто не знает, куда они именно и зачем. Возможно, это время спаривания. Или время вынашивания щенков. Или что-то в этом роде. Иногда люди слышат их лай и завывания. Длится это неделю или чуть больше.

– Когда именно? – Марджори была крайне заинтригована.

– Когда это происходит? Точного времени нет. Иногда чуть раньше, иногда чуть позже. Но всегда весной. Аристократы знают эти сроки, а нам, простому люду, это ни к чему, знаете ли.

– Ясно. Спасибо. Значит, если бы мы послали приглашения, указав: «На третью ночь Перерыва вы приглашены на…»

– Да, но такого рода приглашений никогда не делали, – пробормотал Персан.

– Ну так что же? – возразил ему Роальд. – Если ваш почтенный супруг настроен решительно, миледи, тогда стоит попробовать. В противном случае подождите до лета, когда Охота прекратится. Тогда вы сможете устроить свой приём среди летних балов.

***

Риго не захотел ждать до лета.

– Это же больше полутора земных лет, – сказал он, наморщив лоб. – Мы должны начать получать нужную нам информацию от бонов, Марджори. Нет времени ждать. Мы всё подготовим и разошлём приглашения, как только обустроим всё здесь для приёма. Несомненно, я получу предупреждение от бон Хаунсера, если мы преступим черту приличия местных обычаев.

Приглашения были разосланы во все эстансии. Удивительно, но согласия от бонов были получены быстро, а значит приёму суждено было состояться.

От такого стремительного развития ситуации Марджори изрядно разволновалась. Она поднялась в летние комнаты, чтобы немного успокоиться.

Верхние покои были преображены. Хотя в них всё ещё было довольно прохладно, они были полны огромными разноцветными цветочными букетами из разных миров. Земные лилии соседствовали с пучками серебристой травы, образуя ароматные гирлянды, бесконечно отражающиеся в парных зеркалах комнат. Марджори распорядилась настроить голографические проекции редких произведений искусства, и те светились на стенах и на специальных пьедесталах, расставленных среди дорогой мебели.

Снаружи, на террасе с балюстрадой, беспокойно ходила взад и вперед стройная фигура: Эжени. Марджори сжала свой молитвенник и напоминала себе, что терпение – это добродетель.

– Эжени, – поприветствовала её Марджори, всем своим видом стараясь выказать своё расположение к ней. – Мы так редко видимся с тех пор, как прибыли сюда.

Эжени покраснела. Риго сказал ей держаться подальше от большого дома. – Я не должна быть здесь. Я подумала, что могла бы прокатиться в город вместе с мастерами, вот и всё.

– Тебе что-то нужно?

Эжени снова покраснела. – Нет. Я просто хотела развеяться, провести день, осматривая магазины. Я могла бы переночевать в портовом отеле и посетить какие-нибудь местные развлечения…

– Тебе, должно быть, здесь скучно.

– Здесь чертовски скучно, – выпалила женщина и тут же смутилась. Она густо залилась краской, её глаза увлажнились.

Марджори предложила: Послушай, Эжени. Я знаю, ты не любительница верховой езды и лошадей или чего-то в этом роде, но почему бы тебе не посмотреть, есть ли у них в городе какие-нибудь домашние животные на продажу? Я не знаю, что у них может быть. Может быть, собаки или там котята. Какие-нибудь экзотические птицы. Маленькие животные очень забавны. Они помогают скоротать время.

– О, времени у меня много, – вздохнула Эжени. – Риго… ну, Риго бывает очень занят.

Марджори посмотрела через балюстраду террасы на ту части травянистого сада, которая называлась «Увядающая перспектива». Каждый гребень частично скрывал тот, что был позади, каждый был более бледного цвета, чем предыдущий, пока холм не растворялся на линии горизонта. Марджори вздохнула. Её первоначальная враждебность к Эжени исчезла, отступила. – Скоро у нас состоится первый официальный приём. Возможно, ты встретишь там каких-нибудь интересных людей…»

В конце концов, с кем могла встретиться Эжени? Дети презирали её. Никто из бонов не стал бы с ней общаться. Или всё-таки стали бы?

– Есть определенные люди, с которыми я хочу тебя познакомить, – задумчиво сказала Марджори. – Человек по имени Эрик бон Хаунсер. И Шевлок, старший сын бон Дамфелов.

– Пытаешься избавиться от меня? – произнесла Эжени с детской злобой. – Знакомишь меня с мужчинами?

– Не забывай, мы здесь для того, чтобы кое-что выяснить. Мы здесь для сбора информации, помни об этом, – мягко сказала Марджори

– Я не… Риго мне ничего не говорил об этом!

– О, моя дорогая! – сказала Марджори, крайне удивлённая неведением Эжени. – Но он должен был! Иначе зачем тогда он взял тебя сюда с собой?

Эжени уставилась на неё широко раскрытыми от удивления глазами. Эта женщина замужем за Родриго Юрарье, эта женщина, его жена, мать его детей, эта женщина… Она не знала?

– Потому что я люблю его, – почти прошептала Эжени. – Я думала, ты знаешь.

– Конечно же, я в курсе, – коротко ответила Марджори. – Но даже в этом случае, на твоём месте я бы не отправилась на Траву, если бы не знал причину.

Хотя Эжени не оценила совет Марджори насчёт домашнего питомца, она его услышала. В других обстоятельствах она скорее всего проигнорировала бы его из принципа, потому что предложение исходило от жены Риго, да и сам Риго вряд ли оценил бы, что его любовница в чем-либо прислушивается к советам его жены. Дома были рестораны, вечеринки и забавные места, куда можно было пойти. Там были покупки, одежда и парикмахеры, с которыми можно было поговорить. Были сплетни и смех. И сквозь всё это, как золотая нить сквозь парящий шифон её жизни, проходил Риго. Не то чтобы он часто бывал поблизости. Но в течение долгого времени он был там, на заднем плане, обеспечивая всё, в чём она нуждалась, заставляя её чувствовать себя желанной и важной. Такие мужчины, как он, объяснил ей Риго, со всей его важной работой в комитетах, клубах и тому подобном, нуждались в таких женщинах, как она, как в необходимом облегчении от утомительной работы, которую они были призваны выполнять. Это делало таких женщин, как она, особенно важными. Эжени часто думала об этом. Мужчины говорили ей много приятных вещей, но никогда раньше она не чувствовала себя такой нужной. Это был самый лестный комплимент, который она когда-либо получала.

И вот она была здесь, и Риго тоже. Она вероятно, предпочла бы остаться на Терре, если бы ей сразу подвернулся другой мужчина. Однако, взвесив относительные неудобства, связанные с поиском нового покровителя и сравнив их с необходимостью укладыванием вещей и погружением в криосон на время путешествия, она решила, что найти нового мужчину будет сложнее. Даже, не столько найти его, сколько узнать его. Его маленькие привычки. Его любимые блюда, запахи, цвета и маленькие фокусы в постели. Все мужчины верили, что в постели у них есть свои особые способности.

И потом, она действительно любила Риго; когда она сказала об этом Марджори, это не было ложью. Из всех мужчин, которым она дарила своё общество, она, вероятно, больше всего любила Риго. Он был самым весёлым из них.

Но весёлый нрав Риго куда-то испарился в этом месте, на Траве. Эжени стало скучно. То, что Марджори сказала о домашних животных, было, вероятно, лучшим советом, который кто-либо мог ей дать, даже несмотря на то, что она была женой Риго.

Евгения попросила Роальда Фью подвезти её до городка простолюдинов. Роальд посоветовал ей найти Джандру Джеллико. Он также счёл уместным предупредил её, что Джандра – получеловек. Но Эжени это ничуть не смущало.

После того как Эжени провела с Джандрой полчаса, та знала о ней почти всё. Она также знала, что Эжени появилась на пороге, чтобы решить её дилемму.

– У меня есть как раз то, что вам нужно, – сказала Джандра. – Я как раз получил кое-что от Душки Джонс, там, в Портсайде. Оно живёт у меня в доме, в спальне для гостей. Я называю это создание Гусиной Девочкой, – сказала Джандра, не объясняя почему.

– Это и вправду живая девушка, – сказала Эжени удивлённо, увидев питомицу Джандры. – Не животное.

– Ну, я бы могла поспорить об этом, – сказала Джандра, почёсывая кончик своего носа. – Оно не знает своего имения. Он не может само одеться. Зато, оно приучено к горшку. Он будет сидеть, расчесывая свои волосы большую часть дня, и у этого создания хороший аппетит, оно будет есть почти всё, с вашего стола. Да и оно обучено мною есть ложкой. Иногда оно издает звук, как будто собирается что-то сказать. Не часто, заметьте, так что оно не будет докучать вам.

– Вы должны говорить «она», – поправила Эжени. Девушка была такой же, как и она сама. Хорошенькая и миниатюрная.

– Ну, я склонна согласиться с Вами, я называю её «она» про себя. Она очень игривая. Любит катать мячик взад-вперед или играть с шариком, привязанным на конце верёвочки.

– Как котенок, – промурлыкала довольная Эжени. – Как ты думаешь, они позволят мне оставить её у себя?

Один из работников Роальда Фью отвёз Эжени и её нового питомца обратно в Опал Хилл, высадив их в густом травяном саду, в отдалении от большого дома, откуда Эжени смогла незаметно добраться до своего маленького домика. У Эжени уже была дюжина планов на Гусиную Девочку. Один из них заключался в обучения её танцам, но перво-наперво она намеревалась нашить ей красивых платьев и выбрать новое имея, поэлегантнее прежнего.

***

Марджори постучала в дверь кабинета Риго и вошла на звук его голоса. – Я не слишком рано?

– Заходи, – сказал он, его голос был усталым. – Асмир ещё не пришел, но я ожидаю его с минуты на минуту. Он сложил несколько бумаг вместе, засунул их в сейф и запер ящик на ключ. – Ты выглядишь таким же усталым, как и я.

Она легкомысленно рассмеялась. – Со мной всё в порядке. Вот Стелла опять капризничает. Некоторое время назад я попросил Персона отвезти её в деревню, думая, что она могла бы найти там кого-нибудь, с кем можно было бы весело провести время. Она была там раз или два и отказывается возвращаться туда. Она говорит, что все они там провинциалы, невежественные, как кочаны капусты.

– Ну, это, наверное, правда.

– Даже если так… – начала она, намереваясь сделать какой-нибудь комментарий, но вовремя осознала, что это разозлит Риго, – Тони говорит, что это не так. Он находит там дружеское общение.

– Что же, не беда. Стелла может найти какую-нибудь родственную душу на приеме.

Марджори покачала головой. – Никто из ровесников Стеллы не придёт к нам на приём.

– Мы же пригласили целые семьи бонов.

– Никто из ровесников Стеллы не прийдёт, – повторила Марджори. – Похоже они решили не допускать никакого… никакого сближения между нами.

– Проклятье! – выругался Риго. – Нам будет действительно трудно собрать интересующую нас информацию. Но я знаю, как нам поступить. Думаю, нужно зайти с другой стороны.

– Что ты имеешь ввиду?

– Люди говорят, что Зелёные Братья заходят вглубь прерий. Во всяком случае, некоторые из них. Если так, то они единственные, кто осмеливается на это. Кающиеся монахи Святого Престола. Те, кто раскапывают город Арбай. О'Нил упомянул об этом. Нам определённо нужно связаться с ними.

***

Риллиби Перезвон, одетый в незнакомые зелёные одежды, с сидел за братом Майноа в миниатюрном аэрокаре, который стремительно нёсся на север. – Могу я знать куда мы направляемся? – спросил он.

– В город Арбай, который я раскапываю, – спокойно ответил брат Майноа. – Мы остановимся там на день или два, пока ты не придёшь в себя от криосна, а потом я отвезу тебя в монастырь. Могу я в свою очередь узнать, что ты сделал такого, что тебя сослали к нам на Траву?

– Я всего лишь задавал вопросы.

– Какого рода вопросы?

– Не помрём ли мы все в скорости от чумы. Что толку, что нас всех заносят в списки машин, если мы все преставимся. Каким образом чтение наших имен в пустых комнатах может подарить нам бессмертие? Такого рода вопросы.

Помолчав некоторое время брат Майноа сказал: – Что же, нам придётся придумать тебе имя.

– У меня есть имя.

– Нам нужно дать тебе монастырское имя. Такие имена монастырей должны быть строго составлены определённым образом. Дай-ка подумать. Двенадцать согласных звуков и пять гласных, каждый со своим собственным священным атрибутом.

– Это чушь, – пробормотал Риллиби, хмурясь. – Вы и сами знаете, что это чушь. К чему столько чепухи?

– Слишком много для тебя?

Риллиби кивнул.

– Для меня тоже многовато будет, – сказал брат Майноа. – Но я не задавал вопросов. Я просто сбежал сюда. Ты, наверное, тоже был посвящённым послушником, не так ли? На какой срок ты был заложен?

– На самом деле я не был связан обязательствами. Они забрали меня, вот и все, когда… ну, когда мне больше некуда было идти. Они сказали, что через двенадцать лет службы я смогу идти на все четыре стороны.

– Что же, понятно… Что касается меня, то я был заложен на пять лет, но я не смог отслужить этот срок полностью. В семнадцать лет я прибыл сюда, на Траву, выкапывать кости Арбаев, и с тех пор я здесь… Брат Лурай – как тебе такое имя? Нравится?

А должно?

– Тише, юноша. Лурай – хорошее имя.

Риллиби с сомнением кивнул.

Последовало долгое молчание. Риллиби – брат Лурай спросил: – Кто такие Арбаи?

– Арбаи, брат, был жителем города Арбай, который уже давно мертв. Город Арбай – это единственный вид руин, найденных человечеством на любом из миров, которые мы ещё не заселили. Единственная разумная раса, которую мы когда-либо находили.

– Как они выглядели? Эти Арбаи?

– Выше нас. Около семи футов ростом. Двуногие и двурукие, как мы, но с кожей, сплошь покрытой маленькими пластинками или чешуйками. Мы находили тела, довольно хорошо мумифицированные, так что мы знаем, как они выглядели. Они были разбросаны по множеству миров, как и мы. Умели писать, как и мы, но не то чтобы мы можем прочитать их письмена… Пока не можем. Похоже, у них не было мужчин и женщин, как у нас, по крайней мере, мы пока не обнаружили никаких различий».

– Все умерли, не так ли?

– Все. Везде, во всех мирах и все как будто одновременно. Как будто их космическое время просто вышло. Но вот только, здесь на Траве они все умерли от чего-то, что разрывало их на части изнутри.

– Откуда вы знаете это?

– Так как мы их находим, брат. Рука здесь, нога там.

– Что же вы ищете?

– В основном, что-то, что скажет нам, почему они умерли. – Брат Майноа с любопытством посмотрел на Риллиби. – Из того, что ты сказал, можно заключить, что ты видел чуму, не так ли, брат. Ты знаешь, что она существует.

Тот кивнул. – Они никогда не говорили мне об этом, но это то, что убило мою семью. И Иерарх умер от этого. У многих людей в «Святости» она уже есть. Я тоже могу нести её в себе, даже не подозревая об этом.

– Ах. Что ж, это так. Хотя, может быть, и нет. Если бы мы могли что-нибудь выяснить здесь, на Траве…

– Как вы думаешь, мы сможем узнать что-нибудь о чуме?

Майноа повернулся, морщинки вокруг его глаз стали глубже из-за задумчивого прищура, с которым Брат оценивал своего нового члена семьи. – Что я думаю, – промурлыкал он, – это то, о чем мы с тобой сможем поговорить когда-нибудь после того, как ты побудешь некоторое время на Траве. – Он указал вниз. Там, раскинувшись на коротком отрезке северной равнины, виднелись раскопанные стены города Арбай; сложная сеть рвов, вырытых братьями, некоторые из которых были покрыты изогнутыми пучками высокой травы. Майноа снова указал в направлении их полета. Почти на горизонте разветвлённая громада монастыря темной массой вырисовывалась на фоне бледного неба. Когда они подлетели ближе, у Риллиби/Лураи перехватило дыхание от изумления. Над монастырем парил город из паутины, сетчатых арок и скелетообразных башен, которые двигались на легком ветру, как будто они были живыми существами, укоренившимися в почве далеко внизу. С нескольких высоких башен развевались знамёна Святости, дополненные золотыми ангелами.

– Дом, – сказал брат Майноа. – На самом деле неплохое местечко.

***

Прежде чем у Риго появился шанс встретиться с Зелёными Братьями, Бон Дамфэльсы снова собрались на Охоту, но ни Гончие, ни верховые животные гиппеи так и не появились. Наступила Пауза. Салла, один из информаторов Роальда Фью отправила об этом сообщение в Коммонс, а Роальд отправил весточку в Опал Хилл.

Давно намеченные планы перешли в действие. Посольство Вестрайдингов кишело слугами и поварами, делавшими приготовления к приёму, который должен был состояться через три дня.

В маленьком домике Эжени готовила наряды для своего нового питомца – больше никто в Опал Хилл ещё не видел Пэт, так она назвала девушку.

В общем зале разыгрывались музыканты, проверяли свои инструменты. Виноторговец проверял свои запасы, дополнительные повара точили ножи и надевали накрахмаленные передники…

У бон Дамфэльсов Ставенджер отметил галочкой в списке приглашённых тех, кто приедет. Шевлок, да. Сильван, да. Но никто моложе Сильвана. Никто из молодых двоюродных братьев.

Во всех эстансиях дамы перебирали свои бальные платья, решая, что им надеть. Их дочери тем временем дулись. Никто из молодых женщин не поедет, так было решено. Слишком опасно. Только зрелые здравомыслящие женщины. Несколько из них были выбраны для флирта с сыном Юрарьера, несколько симпатичных, опытных. Что бы ни произошло во время приёма у посла Святого Престола на Траве, неуместная связь с молодым Юрарьером не должна была быть допущена. Так сказал старший бон.

В Опал Хилл Родриго Юрарьер просмотрел список тех, кто должен был присутствовать. От его глаз не ускользнуло отсутствие молодежи, что незамедлительно вызвало у него приступ ярости и возмущения. Он счёл данный факт оскорблением, нанесённым его семье и его имени.

Обермун бон Хаунсер вспомнил о своем обещании Марджори, когда рекомендовал ей Мокердена в качестве «секретаря». Когда она впервые встретилась с этим высоким, самодовольным человеком, он сказал ей, что знает каждого бона в каждой семье, кто были их родители, и какие у них были связи, и кто кому симпатизировал, а кто с кем не в ладах. Он ожидал, по его словам, отдельного номера и жалованья, которое заставило Риго удивленно заморгать.

– Я ему не доверяю, – сказала Марджори, оставшись с мужем наедине.

– Я тоже, – признался Риго. – Но всё равно найми его. Поручи ему что-нибудь сделать, и давайте посмотрим, что из этого выйдет.

Немного подумав, Марджори попросила составить досье на тех, кто будет присутствовать на её приёме, указав семейные связи и личную информацию такого рода, что могла бы помочь в поддержании беседы с новыми знакомыми. Новый секретарь потратил на это уйму времени для того, кто предположительно знал всех и вся. представление финальной работы с размахом.

Марджори поблагодарила его улыбкой, которая не выражала ничего, кроме сдержанной вежливости. Затем она и Риго передали подготовленные им файлы Персану Поллюту.

– Клянусь моей хромой левой ногой, – пробормотал Персан. – Этот дурак не отличит двоюродного брата от тёти или бон Мокердена от бон Биндерсена. За исключением Обермам и Обермунов, здесь едва ли есть что-то верное. Это похоже на диверсию. Если бы вы представили друг друга на основании этой информации, боны съели бы вас живьём на ужин.

– Что указывает либо на его монументальную глупость, либо на целенаправленную дезинформацию, – усмехнулся Риго сквозь стиснутые зубы.

После этого Марджори делала вид, что время от времени консультируется с мистером Мокерденом, а Риго развлекался тем, что снабжал секретаря ложной информацией о цели их посольства, ожидая, какие её части и под каким видом вернутся к нему через бонов. Тем временем Персан исправил досье на гостей и обсудил его с доверенной помощницей Риго, Андреей Чапелсайд. Персану, одетому в ливрею слуги, было поручено ходить среди гостей, чтобы услышать то, что обычно было скрыто от слуха посторонних. Хотя Марджори сомневалась, что произойдет что-то значимое, Риго верил, что за его огромными затратами времени и внимания последует что-то очень важное для их миссии на Траве.

Наступил долгожданный вечер. Аэрокары. Один за одним, быстро опускались на гравийную площадку, чтобы высадить своих украшенных драгоценностями пассажиров, и так же быстро взмывали вверх, чтобы освободить место для тех, кто следовал за ними. Марджори и Стелла, одетые так же экстравагантно, как и все боны, – платья их были сшиты целой семьей швей из Коммонса, назначенных Роальдом Фью, – ожидали гостей наверху лестницы, по которой должны были подняться боны, Марджори под руку с Риго, Стелла – с Тони.

Риго предвидел проблемы и заблаговременно сообщил своим детям: – Они не приведут на приём никого вашего возраста. Однако они не будут настолько недипломатичны, чтобы полностью исключить вас из поля своего внимания. От некоторых из них вы можете ожидать показного расположения и даже лести. Будьте обворожительны в ответ. Кажитесь польщённым. Но не обманывайтесь! Не теряйте головы.

Видя, как побледнел Тони, а Стелла гневно покраснела, Марджори кивнула в знак согласия и в свою очередь сказала успокаивающим тоном: – Меня также предупредил Персан Поллют, который слышал от жителей деревни, что боны не хотят реального контакта с нами, землянами. Они не хотят никакого участия от чужаков, коими мы для них и являемся. За глаза они презрительно называют нас фраграс. Местная аристократия говорит, что они прибыли на Траву, чтобы убежать от Святого Престола. Так они говорят, но я думаю, что они чувствуют страх. Они почему-то боятся нас. Будьте дружелюбны, но бдительны.

– Боятся нас? Чепуха! – сердито отмахнулся неё Риго. – Это чистая гордость, гордость за их сказочных предков – сказочных во всех смыслах, ибо их благородство – скорее выдумка, чем реальность. О'Нил рассказал мне об их происхождении. Возможно, этот дурак был не очень прав насчет Травы, но он точно знал, откуда взялись эти боны. Их предки были в лучшем случае мелкой знатью, да и то не факт. Они привели с собой множество простых людей, чтобы властвовать здесь.

Тем не менее, двигала ли бонами гордость или же просто страх, они прибыли, как и сказал Персан, в порядке их важности. Сначала мелкие сошки: четвёртые и пятые лидеры со своими дамами, кузенами и тётушками, семенящими вверх по лестнице. Пока Мокерден выкрикивал имена вновь прибывших, седовласая Андреа, спрятавшись в нише, рассматривала каждого из гостей и делала соответствующее комментарии в свой скрытый микрофон. – Это кузина Лаупмона, тридцать четыре земных года. У неё нет детей, и она всё еще ездит верхом. Следующая – тётя Обермуна. Пятьдесят два земных года. Больше не ездит верхом.

Воодушевленные жужжащим у них в ушах голосом Андреа, чета Юрарьер реагировали на каждого из своих гостей соответствующим образом.

– Так рады, что вы смогли прийти, – приветствовали они очередного гостя, отмечая каждую деталь платья или черты лица и связывая их с именем, звучащим у них в ушах.

На балконе вверху играли музыканты. Дюжина деревенских жителей, наспех натренированных и наряженных в ливреи, разносили закуски и выпивку с напускной важностью.

Гости стояли, сидели или бродили, разглядывая каждый предмет мебели, каждую складку портьер, некоторые со слегка недовольным видом. Но придраться им было положительно не к чему. Подобную мебель можно было найти в каждой эстансии. Похожие изображения на стенах. Похожие композиции из цветов. Возможно, не так искусно исполнено, но весьма похоже.

– Добрый вечер, чрезвычайно рады с вами познакомиться.

Теперь начали прибывать вторые и третьи лица местной элиты. Эрик бон Хаунсер с Семелес бон Хаунсер под руку. – Двоюродные брат и сестра, – шептал голос Андреа. – Одно время ходили слухи, что она была любовницей Эрика. Она наверняка попытается соблазнить Тони или, если это не удастся, самого посла.

Тони покраснел, когда склонился над рукой Семелес бон Хаунсер. Стелла фыркнула. Марджори подавила невеселый смешок, улыбнувшись и поклонившись в свою очередь, когда Фигор взял её за руку.

– Фигор бон Дамфэльс, младший брат Обермуна. Ему поручено флиртовать с леди Вестрайдинг. Шевлок бон Дамфэльс. Он будет ухаживать за Стеллой, хотя и неохотно, потому что всё еще скорбит по исчезнувшей на Охоте леди Джанетте бон Мокерден. Сильван бон Дамфэльс. Как обычно, никто не знает, что у него на уме.

Марджори обратилась к сыновьям бон Дамфэльсов.

– Добрый вечер. Как приятно снова видеть вас обоих.

– Добрый вечер, леди Вестрайдинг, – произнёс Сильван, элегантно кланяясь. – Так любезно с вашей стороны, что вы организовали это развлечение для нас. В течение нескольких дней мы почти ни о чем другом не говорили. Сильван не преминул улыбнутся Марджори и Стелле, дружески похлопать Тони по плечу и сдержанно поклониться Риго. Всё это он проделал с естественной грацией. По сравнению с ним Шевлок выглядел плохим актёром, способным лишь на невнятный комплимент да косой взгляд.

– Бедняга Шевлок. Так неубедительно, – подумала Марджори.

– Чертовски неотёсанный тип, – закипала от злости Стелла.

– Обермун Ставенджер бон Дамфэльс. Обермам Ровена бон Дамфэльс.

Теперь начали появляться первые лица общества, но голос Андреа молчал. Юрарьеры уже знали всё то, что было общеизвестно о главах домов и их супругах.

– Обермун Карл бон Биндерсен. Обермам Лизиан бон Биндерсен. Обермун Димот бон Мокерден. Обермам Джеральдриа бон Мокерден.

– Добрый вечер. Для нас большая честь приветствовать вас.

– Обермун Густав бон Смэрлок. Обермам Берта бон Смэрлок. Обермун Джеррил бон Хаунсер. Обермам Фелиция бон Хаунсер.

– Добрый вечер. Добрый вечер.

– Обермун Лансель бон Лапмон.

– Один, – прошептала Андреа в свой микрофон. – Недавно овдовел.

Последними прибыли мужчина и пожилая женщина в механическом инвалидном кресле.

– Обермун Зорик бон Танлиг. Обермам Алидианн бон Танлиг.

– Она мать Обермуна и старшая среди первых лиц, – прошептала Андреа. – Она всегда появляется последней.

Теперь гости званного ужина могли всецело насладиться музыкой и аппетитно пахнущими яствами, спустившись на половину пролета из длинного, холодного приёмного зала.

Марджори вошла в бальный зал, и Риго закружил её в танце. Стелла и Тони последовали за ним. Они разучили эти старинные па загодя под бдительным присмотром учителя танцев, присланного из Коммонса, и теперь скользили по роскошным отполированным полам так, как будто танцевали в этой удивительно интимной манере всю свою жизнь. Танец назывался вальс. Кое-где к ним присоединились пары бонов, не так много, чтобы выказать свой восторг, но и не так мало, чтобы показаться невежливыми.

– Нас хотят поставить на место, – сказала Марджори, улыбаясь Риго в лицо.

– Они могут сделать это только в том случае, если мы покажем им что заметили это, – он улыбался ей в ответ, но в глубине его глаз разгоралось пламя.

Настало время смены партнёров. Риго не упустил возможности для ответного удара. Хотя он был любезен со всеми бонами, он не пригласил на танец ни одну из тех женщин, которым было приказано не подходить к нему. Благодаря Персану он знал, кто это был. Как и Тони.

– Представь, что это олимпийское соревнование, – сказала Марджори своему застенчивому сыну. – Если ты сделаешь всё правильно, то получишь медаль. Относитесь к партнёрше по танцу, как к своенравной лошади, мягко, но твёрдо. В конце концов, это всего лишь лёгкая атлетика.

Посему Тони танцевал, улыбался и даже пытался флиртовать, хотя, к сожалению, он был мало искушён в этом великосветском искусстве. У Стеллы это получалось гораздо лучше, гнев только прибавлял ей кураж.

Казалось, вальсирующие пары бесконечно сменяли друг друга в танцевальной эстафете. Маргарет начала скучать. Ей нахватало живого разговора.

– Вы потанцуете со мной, леди Вестрайдинг? – Сильван, материализовался за её спиной.

Она вздохнула с облегчением. Сильван не должен был быть одним из тех, кого она должна была опасаться. Он вёл её в танце мягко, как будто приучая её к своим движениям, пока они, казалось, не танцевали почти как одно целое. Она мимолетно подумала о своем совете Тони, и это её позабавило. Вокруг них кружили другие пары, но они словно бы не замечали их. Вскоре боны начали перешёптывались друг с другом, глядя на вальсирующую пару. Сильван всегда выделялся, потому что он не был предсказуем. Смотрите – Сильван! Сильван бон Дамфэльс…

Возможно, именно этот шепоток привлёк внимание Риго. Он был на балконе, стоя у входа в комнату отдыха для джентльменов, когда увидел Марджори, кружащуюся в объятиях Сильвана. Его губы приподнялись в полуоскале. Она танцевала с молодым бон Дамфэльсом так, как будто он был её старым другом. Или любовником.

Он изо всех сил старался контролировать выражение своего лица. Он не мог рычать или ругаться, как он это по обыкновению делал, когда видел её такой же довольной, во время верховой езды, танца или просто прогуливающейся по саду. В определенные моменты на её лице появлялось выражение неосознанной радости, которое исходило от той её части, которую он всегда желал.

Он ухаживал за Марджори и завоевал её, но он так и не завладел тем, чего хотел. В поисках её души он взял только её тело, обнаружив там пустоту. Марджори- это пустая цитадель, которую он мог штурмовать снова и снова, но безрезультатно. Танцуя с Сильваном бон Дамфэльсом, она словно бы растворилась в движении и удовольствии, глаза полузакрыты, губы изогнуты в нежной улыбке.

В его ухе раздался голос Андреа: – Персан говорит, что твое отсутствие замечено.

Он натянуто улыбнулся и спустился с балкона, всматриваясь в женские лица. Всё это было игрой, всего лишь игрой.

А внизу Сильван уже оставил Марджори и с нарочитой галантностью повернулся к Стелле. Марджори взяла стакан фруктового сока с подноса, предложенного Асмиром Танлигом, и встала рядом с Джеральдиной бон Мокерден, чтобы присоединиться к обсуждению фасонов дамских платьев, расшитых фантастическими узорами из бисера. Это тоже была часть игра, со своим собственным языком, своим собственным этикетом.

Риго пронесся мимо неё в танце, напряжённо улыбаясь, через плечо своей партнерши.

За ними, через дверь на террасу, Марджори увидела Эжени. Был ли кто-нибудь назначен партнёром по танцам с ней? Какой-нибудь бон? Возможно, ей придется умолять Сильвана потанцевать с любовницей её мужа. Хотя, возможно, Шевлок сделал бы это и без подсказки. Он был всё это время возле двери, глядя на Эжени, где она стояла с кем-то ещё. С девушкой? Но на приёме не было ни девушек, ни молодых женщин. Кроме Стеллы, а Стелла танцевала с Сильваном. Марджори, охваченная предчувствием беды, торопливо поставила свой стакан.

Эжени и её новая компаньонка вошли через дверь террасы. Эжени была одетая во всё розовое, её платье развевалось позади неё, словно облако на закате; её спутница в таком же платье, но фиолетового цвета, словно тень, шла позади Эжени. С высоко поднятыми волосами, она двигалась по танцевальной зале лёгкой скользящей походкой; голова её была слегка повёрнута набок, так что она смотрела через комнату своим странным взглядом, как бы искоса…

Повисла странная тишина. Музыка продолжалась, но люди замедлились, словно движущиеся игрушки, у которых кончился завод; медленно, они останавливались.

Эжени была на полпути к Марджори. Она не подошла бы к Риго, во всяком случае не публично, она знала правила. Она знала, что ее общественная роль заключалась в том, чтобы быть просто одной из группы, гостьей посольства, приглашенной принять участие в этом веселье. Эжени улыбнулась, протягивая руку Марджори, когда её спутница прошествовала вслед за ней, минуя замершего у двери мужчину…

Шевлок закричал так, как будто у него вырвали сердце.

– Джанетта!

Эжени неуверенно оглянулась, на её лице отразилось сомнение; затем, видя, что её компаньонка по-прежнему следует за ней с беспечным видом, она прошла вперёд.

– Джанетта! – теперь уже женщина рядом с Марджори, Джеральдрия бон Мокерден, выкрикнула это имя.

Поднялся шум голосов. Джеральдрия уронила свой бокал. Она разлетелась на звенящие осколки на полу. Музыка смолкла. Шевлок и Джеральдрия оба двигались, как лунатики, к девушке в фиолетовом платье.

Теперь закричали Димот бон Мокерден, и Винс, его брат, а затем и другие. Странную девушку окружили, схватили, но она никак не отреагировала. Её передавали из рук в руки, словно тряпичную куклу, пока в конце концов она оказалась в объятиях Шевлока.

– Что вы с ней сделали? Почти прокричал Сильван, стоявший рядом с Марджори. – Что вы наделали?

– С Эжени? – в изумлении распахнула глаза Марджори.

– С Джанеттой. С этой девушкой.

– Я никогда не видела её до этого момента!

– Та женщина, с которой она пришла. Что она сделала?

И когда Марджори беспомощно покачала головой, он торопливо продолжил: – Выясни это сейчас же, иначе всё закончится тем, что мы станем бросать друг в друга дохлых летучих мышей

У Марджори не было времени спросить его, что он имел в виду. Риго был там, с Эжени, которая плакала и отрицала какую-либо вину, бормоча что-то, не говоря ничего путного, чего-то, что они могли бы использовать против растущего гнева вокруг них.

– Вы мерзкие фраграсы! – возвысил свой голос Густав бон Смэрлок. – Что вы сделали с Джанеттой?

– Тихо! – проревел на него Риго, его голос заглушил остальные голоса. – Тишина!

Гвалт голосов стих, и голос Эжени брызнул, словно звук серебряного колокольчика.

– Я купила её в Городе Простолюдинов, – запричитала Эжени, – Я получила ее от Джандры Джеллико. Все, что я сделала, это сшила ей платье и сделала прическу. Она уже была такой, когда я ее забирала…

Эжени разрыдалась, словно ребёнок. Она хотела сделать сюрприз, приведя на бал своего питомца. Она думала, что это будет весело.

До собравшихся вокруг неё аристократов стало доходить, что она говорит правду, столько правды, сколько знала.

– Что вы сделали?! – воскликнул Димот. – Моя дочь!

– Услышьте меня! – прогремел голос Риго. – Когда вы видели ее в последний раз?

Наступила тишина, молчание; каждый обдумывал ответ на этот вопрос. Это было… Это было прошлой осенью. В начале прошлой осени. Она исчезла прошлой осенью. Никто не хотел признаваться себе, что это было так давно.

– Мы слышали о её исчезновении, – сказала Марджори. – Это случилось задолго до того, как мы прибыли на Траву. Ещё до того, как вы дали нам разрешение разместить здесь посольство.

Слова повисли в пространстве, безукоризненно правдивые. Джанетта исчезла задолго до того, как прибыли чужаки. Джанетта же, стоящая в центре маленького круга из людей, слегка пританцовывала на месте, напевая что-то нечленораздельное себе под нос, прекрасная и отстранённая, словно фарфоровая статуэтка. Ничто в её лице или отсутствующем взгляде не говорило о том, что внутри неё было разумное существо. Рядом с ней стоял Шевлок бон Дамфэльс, он больше не сжимал её в руках.

– Но это не Джанетта, – горячо произнёс Шевлок.

– Конечно, это она. Не говори глупостей. Это моя дочь!

– Это не Джанетта, – упрямо повторил Шевлок. – Нет. Эта девушка выглядит старше.

– Так и должно быть, – воскликнула Джеральдрия. «Она стала старше, Шевлок. Прошло время.

– Это не она. Не может быть ею.

Кто мог бы с этим поспорить? Это существо было не таким, как все. Гусиная Девушка повернулась, чтобы оглядеть их своим странным, однобоким птичьим взглядом. Она закружила вокруг собравшихся вокруг неё, как будто проверяя, есть ли у кого-нибудь что-нибудь, что могло бы её заинтересовать, возможно, немного зерна или хлеба. Её влажный розовый рот открылся.

– Хнннга, – произнесла она гортанно. – Хнннга.

Теперь среди бон Мокерденов, Оберманов и Обермам, сестёр и кузенов, братьев и племянников началось движение.

Винс бон Мокерден, раскрасневшийся, застыл перед Риго.

– Неважно, когда она исчезла. Именно здесь, у вас она появилась, вот так! Откуда нам знать, что это не ты сделал это с ней?

– Но по какой причине? – громко, но спокойно спросила Марджори. – Узнать правду достаточно просто. Расспросите людей в Городе простолюдинов.

– Простолюдины! – зло и криво усмехнулся Густав. – У них нет чести. Они могут и солгать!

Затем толпа снова пришла в движение, унося странную девушку прочь.

Некоторые ушли. Шевлок. Бон Мокердены. Густав и его Обермам. Другие же остались. Из тех, кто остался, дольше всех оставались бон Дамфэльсы, которые снова и снова повторяли историю Эжени. Особенно Сильван, который снова и снова спрашивал: – Она что-нибудь сказала вам, мадам Ле Февр? Вообще ничего? Вы уверены?» На что Эжени могла только отрицательно качать головой. Пэт вообще никогда ничего не говорила. Из её горла исходили только нечленораздельные звуки.

Только позже Марджори поняла, почему Сильван был так настойчив. Димити бон Дамфэльс исчезла во время Охоты, точно также как исчезла Джанетта бон Мокерден. Если Джанетта появилась таким образом, не могла бы и Димити все еще быть найдена живой, где-нибудь, каким-то фантастическим образом?

Среди бонов не было врачей. Никто из аристократов никогда не опускался до изучения профессий. Поэтому им пришлось обратиться в Коммонс. Итак, именно из Коммонса Лис Бергрем, глава местной больницы приехал осмотреть предполагаемую Джанетту бон Мокерден.

Служанка это видела, а что не видела, то подслушала. Она рассказала об этом своему брату, который рассказал кому-то ещё, и этот кто-то передал рассказ Роальду Фью.

Ну а Роальд рассказал Марджори.

Хнннга Доктор Бергрем надел ей на голову какую-то штуковину, чтобы заглянуть, что твориться в её мозгу, но не обнаружил там значительной активности. Она словно цыплёнок.

– Сможет ли она снова научиться чему-то?

– Доктор Бергрем не знает, леди. Похоже на то, потому что мисс Эжени научила ее танцевать, понимаете? Научила её также мурлыкать мотив песенки. Доктор Бергрем хотел отвезти ее обратно в больницу, но Джеральдрия бон Мокерден и слышать об этом не хотела. Глупая женщина. Доктор Бергрем училась на Семлинге. И на Покаянии тоже. Она написала книги о своих открытиях здесь, на Траве. Она знает больше, чем многие врачи, даже чем те, что остались на Терре.

Марджори, всегда помнящая о своем долге узнать всё возможное о Траве, приказала отправить ей копии книг доктора Бергрема.

Все эстансии гудели о чудесном возвращении Джанетты бон Мокерден, найденной живой. Из всех тех, кто исчез за эти годы, она была первой, кого нашли живой. Первой и единственной, и всё же это вселяло надежду в аристократические семьи.

Ровена бон Дамфэльс пришла одна.

– Ставенджер не должен знать, что я была здесь, – прошептала она, её лицо распухло от слёз. – Они с Густавом потратили часы на то, чтобы рассказать мне о случившемся. Они не переставали кричать друг на друга. Он строго-настрого запретил мне приходить сюда.

– Я бы сама пришла к вам, – воскликнула Марджори. – Вам нужно было только попросить.

– Нет. Он бы увидел вас и прогнал прочь. Мы всё ещё находимся в периоде Паузы, и сейчас никто не выезжает на Охоту. Он бы наверняка увидел вас.

На самом деле Ровена хотела увидеться с Эжени, которую она хотела расспросить, потому что по своему статусы она не могла поехать в Город Простолюдинов без того, чтобы Ставенджер не узнал об этом. Марджори осталась с ними. Немного подумав она предложила: – Ровена, я попрошу мужчину и женщину, у которых она была в Коммонсе прийти сюда, к нам и вы можете прийти сюда, чтобы поговорить с ними сами.

После того, как леди Ровена ушла, Марджори вздохнула, покачала головой и послала за Персаном.

– Посмотри, сможешь ли ты уговорить того полицейского и его жену прийти сюда завтра. Чета Джеллико. Скажи им, что Обермам хочет поговорить с ними наедине. Тайно, Персан.

Вскоре он вернулся, чтобы сказать «да», они придут завтра, и Марджори отправила шифрованное сообщение в эстансию, которое могла понять только Ровена.

Марджори попросила Персана кое-что ей объяснить.

– На приёме Сильван сказал, что мы все будем бросать друг в друга мёртвых летучих мышей, Персан. Что он имел в виду? Я ведь не ослышалась?

– гиппеи делают так, – сказал Персан. – По крайней мере, так я слышал. Иногда на Охоте они делают это. Они пинают друг в друга дохлых летучих мышей.

– Мёртвых летучих мышей?

– Да, они повсюду, миледи. Много мёртвых летучих мышей.

Для Марджори это не имело никакого смысла, но она сделала пометку в своей книге для последующего изучения. Сейчас на это не было времени.

Вдобавок ко всему Риго нанял инструктора по Охоте.

– Да, – решительно и твёрдо сказал ей Риго. – Я нанял мастера верховой езды. Густав высказал мне в лицо то, что чувствуют все они по отношению к нам. Что мы недостойны их внимания, потому что не участвуем в Охоте.

– Это не просто верховая езда, – сказала Марджори с отвращением. – Что бы они ни делали, но это вовсе не верховая езда. Это действо отвратительно мне.

– Что бы они ни делали, – прорычал Риго, – я сделаю это не хуже их!

– Ты же не думаешь, что я… или дети…

– Нет, – выпалил он, потрясенный. – Конечно, нет! За кого ты меня принимаешь?

В самом деле, за кого она меня принимает? – спросил Риго себя. Они попали в эту переделку из-за Эжени, но Марджори ни разу не упрекнула его за то, что он привёл Эжени сюда, где этой малышке определенно не место. В результате он испытывал чувство вины перед Марджори и раздражался из-за этого чувства. Он чувствовал, что плохо обращался с ней, хотя она не проявляла никаких недовольства, ни сейчас, ни когда-либо ранее. Она никогда не проявляла враждебности по отношению к нему, когда он проводил время с Эжени, никогда не выказывала гнева из-за того, что у него были связи на стороне. Она никогда не говорила ничего негативного на этот счёт, никогда ничем не угрожала. Она всегда была рядом, неизменно тактичная, заботливая, всегда приятная, действовала соответствующим образом при любых обстоятельствах, даже при тех, которые, как он знал, он создал специально, чтобы испытать её терпение. Иногда он говорил себе, что отдал бы душу, если бы она заплакала, или закричала, или бросилась на него, или убежала, но она не сделала ничего подобного.

Ему было чертовски интересно, призналась ли она отцу Сандовалю в гневе или ревности. Говорила ли она ему о своих чувствах на исповеди? Она плакала?

Давным-давно он сказал себе, что Марджори никогда не полюбит его так, как он мечтал, потому что всю свою любовь она отдала лошадям. Лошади. Он ненавидел её страсть к ним даже больше, чем её благотворительность.

Но теперь он задавался вопросом, было ли это действительно так? Действительно ли лошади завладели её сердцем? Или она просто ждала чего-то другого? Или кого-то? Может быть, кого-то вроде Сильвана бон Дамфэльса?

Он должен был немедленно доспросить её.

– Марджори, Сильван бон Дамфэльс сказал тебе что-нибудь, пока ты танцевала?

– Сказал что-нибудь? – она бросила на мужа встревоженный взгляд, всё ещё беспокоясь о его намерении поехать на Охоту с бонами. – Насколько я помню, он говорил обычные вещи. Он похвалил наши наряды, мои и Стеллы, наши платья. Он хорошо танцует – поскольку он не был одним из тех, о ком нас предупреждал Поллут, я смогла наконец расслабиться и наслаждаться танцем. Что ты имеешь в виду?

– Просто, я задавался вопросом, какое отношение Сильван имеет к… Ничего. Пустяки. Я не ожидаю, что ты и дети будете участвовать в охоте аристократов.

– Но почему ты должен?

– Потому что они ничего мне не скажут, пока не доверятся мне, а они не будут доверять мне, пока я не разделю с ними… их ритуалы!

– Ты не передумаешь, – упавшим голосом сказала Марджори. Это был не вопрос, а утверждение. – Ты не передумаешь, Риго.

– Нет, – произнёс Риго таким тоном, который означал, что он не намерен это обсуждать.

***

Тренажёр для верховой езды представлял собой странную на вид машину, усеянную длинными шипами. Грузный учитель верховой езды Гектор Пейн, с суровым лицом, был одет во всё чёрное, как будто он пребывал в перманентном трауре по всем тем, кого он обучал.

Риго выбрал неиспользуемую комнату в зимних апартаментах, чтобы использовать её в качестве зала для тренировок, и пришёл туда со Стеллой. Риго с недоверием услышал, что от него ожидают. Предполагалось, что его тренировки на тренажёре для начала будут длится не менее четырёх часов в день.

Одетый в чёрное инструктор был настроен решительно.

– Утром часовая зарядка, затем час езды верхом. Затем повторим всё это чуть позже в тот же день. К концу недели, возможно, вы сможете провести в седле три часа, затем четыре. Мы работаем по двенадцать часов за раз, через день.

– Боже мой, ты только погляди на это! – Стелла пощупала затупленные шипы на шее сверкающего тренажёра-симулякра, провела пальцем по петле поводьев, где они висели на самом нижнем шипе.

– Вы думали, это будет легко, сэр? Охота часто длится десять или одиннадцать часов. Иногда она продолжается дольше.

– Это оставляет мало времени для чего-либо еще!

– Для тех, кто охотится, ваша милость, нет ничего важнее. В голосе мужчины не было насмешки, но Риго бросил на него острый взгляд. Стелла отошла в угол, где присела за какой-то сваленной в кучу мебелью.

– Вы прибыли в кратчайшие сроки, – прорычал Риго.

– Густав бон Смэрлок настоял.

– Он всё ещё надеется, что я окажусь непригодным к Охоте, так ведь?

– Я полагаю, он был бы доволен, если бы вы оказались неспособным учеником. Я говорю так только по своему впечатлению, а не по тому, что он это сказал. Вот что я скажу вам, ваша милость. С маленькими детьми мы начинаем до того, как им исполнится два года, здесь на Траве. По земным меркам это – десяти или одиннадцати лет от роду. Пока они еще дети, мы начинаем работать через день, каждую неделю, каждый период, в течение всего сезона, возможно, в течение года. Нашего года. Это больше, чем шесть земных лет.

Риго не ответил. Впервые он начал понимать, что у него может не хватить времени, чтобы очутиться в обществе Гончих. Сосредоточив всё своё внимание, он внимал тому, что говорил ему мастер верховой езды.

В углу, скрытая за ширмой сдвинутых стульев и диванов, Стелла тоже слушала, не менее внимательно, чем её отец.

Она танцевала с Сильваном бон Дамфэльсом. Это был короткий тур вальса. Однако же, этого времени хватило ей, чтобы понять, что всё, чего она хотела, было там, за этими глазами, в этом голосе, в прикосновении его рук.

Когда она только прибыла сюда, она думала, что никогда не забудет Элейн, никогда не забудет свою дорогую подругу, которую она оставила позади, на Терре. Теперь не было места, даже в памяти, ни для кого, кроме Сильвана. Когда он улыбнулся ей в танцевальной зале, она поняла, что думала о нем с тех пор, как впервые увидела его на Охоте у бон Дамфэльсов. Тогда она видела Сильвана, облачённого в костюм для верховой езды, видела, как он садился в седло, видела, как он скакал верхом. На приёме, когда в танце её тело двигалось в такт с его телом, она вспоминала каждый раз, когда видела его, каждый раз, когда он говорил с ней, её страстное сердце требовало, как всегда, большего. Больше. Больше Сильвана бон Дамфэльса.

Он заглянул ей в глаза. Он сказал ей, что она прекрасна.

Спрятавшись за мебелью, она вся внутренне ликовала, впервые радуясь, что находится здесь, на Траве. Навострив ушки, она впитывала и запоминала всё то, что мастер верховой езды говорил её отцу. Она была полна решимости учиться. И быстро. Быстрее, чем кто-либо когда-либо до неё.

***

Тот же аэрокар, который доставил мастера верховой езды в Опал Хилл, привёз Джеймса и Джандру Джеллико, которые теперь ждали прибытия Ровены в кабинете Марджори.

Ровена привела с собой Сильвана.

– Расскажите нам всё, что только можете, – мягко попросил Сильван Джеллико. – Я знаю, что ни один из вас не сделал ничего предосудительного, так что просто расскажите нам всё, что можете.

Марджори и Тони сидели несколько в стороне, прислушиваясь.

Рассказывать было не так уж много, и всё же чета Джеллико растянули своё повествование на целый час, повторяя каждую мелочь по десять раз.

– Вы должны знать одну вещь, – сказал грузный полицейский Сильвану. – Не стоит думать, что Душка Джонс нечестна, только лишь потому, что она занимается тем бизнесом, которым она занимается. Она честна, как никто другой. И я верю, что она нашла эту Джанетту именно там, где она сказала, на своем собственном заднем крыльце.

– Но как это возможно? – воскликнула Ровена, наверное, в десятый раз.

Джеллико глубоко вздохнул. Он устал от уклончивости, устал от эвфемизма, устал преклоняться перед хорошо известной эксцентричностью бонов. Он решил сказать суровую правду и посмотреть, что из этого выйдет.

– Мэм, в последний раз, когда её видели, она ехала верхом на одном из этих зверей. Теперь любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, предположит, что, где бы она ни оказалась, это чудовище забрало её туда или послало её туда. И это то, что я думаю.

Так вот оно что. Марджори чувствовала, как вопросы бурлят в ней, но она хранила молчание, держа свою руку на руке Тони, поскольку чувствовала, что он тоже дрожит от вопросов, оставшихся без ответа, незаданных. Боны были готовы обвинить Юрарье в исчезновении девушки, но только не гиппеев.

Ровена не ответила. Почему?

Когда Джеллико откланялись и ушли, Ровена заплакала и прижалась к Сильвану. Он сурово посмотрел на Марджори, как бы запрещая ей говорить. Она опустила глаза, чувствуя его волю на себе, как будто он касался её своими руками.

– Мама, ты не хотела бы прилечь на минутку? – спросил он Ровену. Та кивнула, вся заливаясь слезами.

– Тони, проводи леди Ровену, ладно? – попросила Марджори сына, желая остаться наедине с Сильваном, чтобы спросить…

– Минутку, – произнесла Ровена.

Марджори участливо кивнула.

– Леди Вестрайдинг… Марджори. Может наступить время, когда я смогу предложить вам помощь, как вы предложили её мне. Даже если от этого будет зависеть моя жизнь, я всё равно помогу вам. – Она положила свою влажную от слёз руку на руку Марджори и вышла в сопровождении Тони.

– Хочу сразу внести ясность – я не знаю. – сказал Сильван, увидев вопрос на лице Марджори, как только они остались наедине.

Она не могла сдержать порыва: – Но ты живешь здесь! Ты знаком с этими зверями с рождения.

– Шшш, – прошептал Сильван, оглядываясь через плечо, проводя пальцами по воротнику, который внезапно стал слишком тугим. – Не говори «звери». Не говори «животные». Не говори так. Даже про себя. Не смей даже думай об этом. гиппеи. Лошади. – Он прочистил горло, пытаясь сделать вдох поглубже.

Она пристально смотрела ему в лицо, видя капли пота, выступившие у него на лбу, видя, как он изо всех сил старается сохранить невозмутимое выражение лица.

– Что с тобой?

Он не смог ей ответить. Теперь его била мелкая дрожь. Он был бледен.

– Тише, – мягко сказала она, беря его руки в свои. – Не разговаривай. Просто подумай. Это что-то… это что-то, что они делают с тобой?

Слабый намёк на кивок.

– Что-то они делают… с твоим мозгом? С сознанием?

Лёгкое движение век. Если бы она не научилась читать язык лошадей, состоящий из почти невидимые движение, она бы этого не увидела.

– Это… – она отстранённо подумала о том, что видела тогда в эстансии бон Дамфэльсов. – Это что-то вроде отключения воли?

Он моргнул, глубоко дыша.

– Принуждение?

Он судорожно вздохнул, отпуская её руки. Его голова поникла.

– Принуждение ездить верхом, но неспособность думать о верховой езде, неспособность говорить о верховой езде.

Она сказала это себе, а не ему, зная, что это правда, и он посмотрел на нее сияющими влажными глазами. Слёзы?

– Их воздействие, – продолжила Марджори, пристально наблюдая за Сильваном, – должно быть тем более интенсивным, чем чаще вы катаетесь.

Она знала, что была права.

– Однажды тебе удалось поговорить с нами сразу после охоты…

– Тогда они ушли, – сдавленно произнёс Сильван, тяжело дыша. – После долгой охоты они уходят. Сегодня они снова здесь, по всему Опаловому холму, поблизости!

– Зимой их воздействие почти покидает тебя? – спросила она. – А летом? Но весной и осенью вы одержимы Охотой? Те из вас, кто ездит верхом?

Он смиренно посмотрел на неё, зная, что она не нуждается в подтверждении.

– Что они делают, когда заканчивается зима? Чтобы возобновить своё влияние? Собираются вокруг ваших эстансий? Сколько их? Десятки? Сотни?

Сильван молчал. Значит он не отрицал сказанного ею.

– Они собираются и давят на вас, настаивая на Охоте. Также они оказывают какое-то внушение, чтобы заставить детей кататься. С их стороны есть какое-то принуждение?

– Димити», – сказал Сильван со вздохом.

– Твоя младшая сестра.

– Моя младшая сестра.

– Твой отец…

– Годами ездил верхом, мастер охоты, годами, как Густав…

– Итак, – сказала она, обдумывая, что из этого она должна рассказать Риго. Нужно как-то заставить его понять.

– Я должен отвезти маму домой, – прошептал Сильван, и его лицо прояснилось.

– Как же ты выдержал их давление? – Марджори понизила голос. – Почему они не откусили тебе руку или ногу? Разве это не то, что они делают, когда один из вас по какой-то причине не поддаётся их воздействию?

Он не ответил. Ему и не нужно было отвечать. Она могла бы разгадать это сама. Дело было не в том, что он сохранял ясность сознания, пока ехал верхом. Если бы он сделал это, он бы исчез или был бы наказан за это. О, нет, когда он ехал верхом, он был одним из них, как и все остальные. Секрет заключался в том, что он быстро приходил в себя, когда поездка заканчивалась. Достаточно быстро, чтобы быть способным что-то сказать, на что-то намекнуть.

– Ты смог предупредить нас в тот раз, – сказала она, протягивая к нему руку. – Я знаю, как тебе, должно быть, было тяжело.

Он взял её руку и приложил к своей щеке. Только это. Но именно такими их увидел Риго.

Сильван изменился в лице, извинился, поклонился и ушел искать Ровену.

– Приятный тет-а-тет, – насмешливо произнёс Риго улыбаясь, но взгляд его метал молнии.

– Риго, ты не должен ехать верхом на Охоте.

– О, и почему это?

– Сильван говорит…

– О, я думаю, что очень мало имеет значения, что говорит Сильван».

Она посмотрела на него в замешательстве.

– Это очень важно. Риго, гиппеи – это не просто животные. Они… они что-то делают со своими наездниками. Что-то с их мозгами.

– А это Сильван умён, раз придумал такую сказку.

– Ты думаешь, он выдумал это? Не будь глупцом. Это очевидно. Это было очевидно для меня с тех самых пор, как мы увидели их первую Охоту, Риго.

– Неужели?

– Ради всего святого, Риго. Тебе не показалось странным, что никто не обвинил гиппеев в исчезновениях? Вот эта девушка, которая исчезла во время Охоты; никому даже в голову не пришло винить в этом гиппеев, на которых она ездила верхом?

– Если ты исчезнешь во время охоты, моя дорогая, а позже появишься как куртизанка в каком-нибудь маленьком княжестве, должен ли я винить в этом твою лошадь? – сказал Риго с издёвкой, бросая на жену холодный взгляд. Затем он молча повернулся и ушёл, оставил стоять её, уставившись ему вслед, отчаянно пытаясь понять, что между ними произошло.

***

В монастыре Зелёных Братьев дни проходили в трудах, ночи – во сне праведном. Было время, как говаривали, когда братия проводила почти всё своё время в учёбе, но здесь, на Траве, учеба была им не нужна. Все вопросы были сведены к доктрине; вся доктрина была упрощена до катехизиса; весь катехизис был давным-давно выучен. Кроме того, что бы кающиеся монахи делали с большим количеством знаний? Здесь им это было ни к чему. Монастырь располагался в низкорослой прерии, хотя неподалеку от обители росла высокая трава. Каждый год в середине-конце лета братья отправлялись на рубку большого количества крепких, толстых стеблей травы, которые вырастали до высоты семи-восьми человеческих ростов. Другие братья оставались в монастыре, копая глубокие и узкие траншеи параллельными парами, намечая новые залы, которыми они пользовались в течение всего длинного года на Траве. Хотя кающиеся старели и умирали, число братьев продолжало расти, пополняясь из числа служителей Святости из других миров.

Когда большие травы были спилены или срублены и связаны в пучки, их оттаскивали обратно в монастырь и складывали в подготовленные траншеи. Верх каждого пучка натягивали и привязывали к пучку в противоположной канаве, пока вся двойная изогнутая линия не превращалась в сводчатый зал, который должен был быть покрыт соломой, а его входы огораживались панелями из сплетенной травы. В пределах этого возвышенного пространства братья строили любые помещения, какие были необходимы: новую часовню, кухню или ещё один ряд келий.

Во время зимы на Траве братья уединялись внизу, в тесном подземном монастыре, где они страдали в течение длительного сезона уединения, переполненные раздражительностью на суровый климат. Зимы вгоняли многих из них в депрессивное состояние, особенно этим страдали молодые братья.

В летнем монастыре узкие залы расходились в разные стороны среди низкой травы, некоторые образовывали сводчатые галереи вокруг закрытых садов, иные с дверями, выходящими на широкие огородные участки или на фермерские дворы, где возились куры или довольно хрюкали свиньи в своих загонах. Если бы не башни, монастырь походил бы на курган, оставленный огромным туннельным кротом. Башни. Башни повсюду. Маявшиеся от скуки молодые братья десятилетиями возводили эти шпили из травяных стеблей. Сначала это были простые заостренные мачты, высотой не более пятнадцати или двадцати человеческих ростов, увенчанные оперением в виде семенных головок трав. Позже более сложные конструкции, словно чудовища о трёх или пяти ногах поднялись в затянутое облаками небо, чьи верхушки были почти недоступны взгляду тех, кто был на земле. Всё больше и больше башен. Год от года.

Над широкими дворами парили кружевные иглы, их сочленения были надежно перевязаны крепкими верёвками из проволочной травы. Вздымаясь ввысь на каждом перекрестке залов с тростниковыми сводами, паутинные шпили пронзали облака, филигранные мачты возвышались над кухнями и садами. За пределами монастыря леса игольчатых спикул, похожих на кружевных морских ежей, вздымаются в небо мириадами готических шпилей. Из любого места внутри монастыря или вокруг него нельзя было посмотреть вверх, не увидев их, фантастически высокие и до смешного хрупкие, шпили по которым сновали фигурки братьев – верхолазов.

По этим сооружениям юные Братья, кажущиеся с такого расстояния размером не больше пауков, ползали и раскачивались среди облаков, волоча за собой свои тонкие веревки, соединяя башни мостами, которые казались не шире пальца и едва ли прочнее волоса. По лестницам, тонким и колеблющимся, как шёлк паутины, они взбирались на высокие платформы, чтобы наблюдать. Сначала они высматривали Гончих или пасущихся животных. Затем они обозревали золотых ангелов, подобных тем, что были на башнях Святого Престола.

На протяжении десятилетий на башни взбирались любители, затем энтузиасты и, наконец, эксперты, которые изобрели культ со своими иерархами и прислужниками, своими собственными ритуалами крещения и погребения, своими собственными секретами, которыми делились его приверженцы. Каждый новый послушник проходил испытание в течение нескольких дней после своего прибытия, чтобы узнать, станет ли он одним из братьев- верхолазов или нет.

Брат Лурай, ранее известный как Риллиби Чайм, сидел в трапезной, как сидели поколения до него, натирая краем своей мантии еще один слой глянца, ожидая гонга, который позволил бы ему встать из-за стола, отнести свою тарелку к служебному люку, а затем пойти в прачечную на своё вечернее дежурство. Внезапно, за его спиной раздался чей-то голос. Лурай обернулся, но не обнаружил ничего, кроме глухой стены в конце коридора, на которой даже не было полки.

– Ты, Лурай, – произнёс негромко голос. – Слушай сюда.

Он посмотрел вверх и по сторонам, делая это медленно, чтобы не привлекать внимания. Его ближайшие соседи находились на некотором расстоянии, мелкие чиновники, недавно присланные для усиления Управления Приемлемой Доктрины, по крайней мере, так сказал Майноа.

Он не видел ничего, кроме плетёных циновок, которые составляли торцевую стену зала.

– Ты, – снова раздался голос. – После дежурства сегодня вечером. Настала пора для твоего посвящения.

Последовавший за этим звук подозрительно походил на хихиканье, мерзкое хихиканье. Риллиби закрыл глаза и помолился о помощи. Через некоторое время Риллиби открыл глаза и огляделся вокруг, гадая, сможет ли он найти в Большой Трапезной что-нибудь, что могло бы ему помочь.

Трапезная состояла из четырех сводчатых залов, расходящихся подобно пальцам от центрального купола. Под куполом находился помост, на котором сидели Старшие Братья: Джамлис, Фуасой и Лаероа, а также полдюжины других. Вдоль расходящихся залов длинными одиночными рядами стояли искусно сплетённые из травы столы для кающихся, рассаженных в порядке старшинства.

Полоски стебля травы были скручены в спираль и сплетены в формы, изображающие веточки, листья и цветы. Столешницы, изогнутые книзу, переходили в зубчатые фартуки, а оттуда – в ножки, украшенные с излишествами рококо. Трава имела десятки, если не сотни оттенков.

Целые поколения братьев ласкали плетеные подлокотники этих стульев, гладили плетеные сиденья своими задницами, начищали изогнутые края этих столов своими животами и рукавами. Место брата Риллиби/Лурая находилось в дальнем конце ряда столов, таких длинных, что они почти исчезали из виду, если смотреть вдоль столов в сторону купола.

Оказавшись на открытом воздухе, он свернул со двора в переулок, который вёл мимо трапезной к прачечной. Там он встал у одной из рукояток насоса и стал ждать прибытия своего коллеги. Этот безымянный Брат средних лет сел у рычага, и они вдвоем начали монотонные толчки, которые должны были принести воду из горячего источника далеко внизу. Из насоса вода поступала в горячие чайники. Когда чайники наполнились, вода перелилась в корыто для полоскания. К тому времени, когда корыто для полоскания наполнялось, чайники снова пустели.

– Чертовски глупая штука, – пробормотал брат Лурай, думая о солнечных батареях и ветряных насосах, которые использовались в других местах монастыря для перекачки воды для ванн и заполнения рыбных прудов и большого резервуара, который обеспечивал обитель питьевой водой.

– Тише, – сказал пожилой мужчина с сердитым взглядом. Накачка воды была покаянной службой. Работа не должна была быть лёгкой или иметь смысл.

Риллиби замолчал. Он начал размышлять о беседе, которую он имел со старшим братом Джамлизом накануне.

– Здесь сказано, мальчик… – объявил Старший брат, – здесь сказано, что ты кричал в трапезной и выдвигал дикие обвинения против Святого Престола.

Риллиби хотел было начать возражать, сказать что-то дерзкое и сердитое, но вскоре вспомнил совет Майноа.

– Да, старший брат, – покорно склонив голову сказал Риллиби.

– Тебе оставалось всего два года, – продолжал Старший Брат. Это был мужчина с лицом, похожим на пробку, равномерно окрашенным, с равномерной текстурой, как будто он носил маску. Все его черты были обычными, за исключением крошечного носа, похожего на срез с конца винной пробки, застрявшей посередине лица. Вокруг этого крошечного носа другие черты казались гротескно крупными. – Ну, у нас здесь ничего этого не будет, никаких выступлений, ты же знаешь.

– Да, старший брат.

– Давай посмотрим, что ты помнишь из своего катехизиса. Ответствуй, какова цель человечества?

– Заселить Галактику в Божье время.

– Ага. Ну, а в чем заключается женский долг?

– Рожать детей для заселения Галактики.

– Ну, хорошо, и как же нас поведут?

– Воскресением Сына Божьего и всех святых, которые снова станут святыми последних дней, чтобы вести нас к совершенной Святости, Единству и Бессмертию.

– Хм, – сказал Старший Брат Джамлис. – Ты достаточно хорошо знаешь доктрину. Что же, чёрт возьми, с тобой случилось?

Позабыв про совет Майноа, Риллиби спросил: – Как мы все воскреснем, Старший Брат, машины сделают это?

– Что ты имеешь в виду, мальчик?!

– Скоро не останется ни одного человека. Чума убьет нас всех. Будут ли машины выполнять все воскрешения?

– Это будет десять ударов за дерзость, – сказал Старший Брат Джамлис. – И еще десять за произнесение лжи. Нет никакой чумы, брат Лурай.

– Я видел, как моя мать умерла от неё, – сказал Риллиби. – И у моего отца, и у моей сестры это было. Возможно, она во и мне. Говорят, её симптомы не проявляются годами…

– Вон, – бушевал Старший Брат. – Вон. Вон.

Его лицо побледнело.

Лурай задался вопросом, встречал ли Старший Брат когда-нибудь кого-нибудь, кто действительно видел чуму.

Брат Лурай вышел. С тех пор он ожидал, что кто-нибудь вызовет его, чтобы получить двадцать ударов, которые назначил ему Старший Брат Джамлис. Никто этого не сделал.

Напарник Риллиби на другом конце ручки насоса подобрал мантию и ушёл. Задача наконец была выполнена. Помедлив немного Риллиби сделал то же самое. Он подумал, что мог бы остаться в прачечной и спрятаться. Некоторое время он обдумывал это вполне серьезно, понимая, что это чепуха, но не желая полностью отказываться от этой идеи. Где они будут его ждать? Где-то за пределами двора, возможно, в переулке, который вёл к его спальне?

Неохотно он поплелся через ворота со двора, в переулок, где трое из них схватили его и втолкнули в дверь, а затем проволокли по коридору в незнакомую комнату. На них были только трико и майки. Их лица были освещены в свете фонаря сияющим и нечестивым ликованием. Не было никаких сомнений в том, что это были те самые верхолазы, о которых ему рассказывал Майноа.

Они подтолкнули его к скамейке, и он сел на неё, чтобы скрыть дрожь в ногах.

Первый из тех, кто стоял там – группа выросла до дюжины или около того – принял позу и объявил: – Зови меня Верзила!

Это был худощавый, длиннорукий мужчина с обтянутым кожей мальчишеским лицом, хотя морщинки вокруг глаз говорили о том, что он уже не мальчик. Прядь каштановых волос упала ему на лоб и была отброшена назад заученным жестом. Его брови сошлись над переносицей. Его глаза были бледно-голубыми, они казались почти белыми. Всё в нём было вычурно: его поза, его жест, его манеры, его голос.

Риллиби увидел всё это, когда кивнул в знак согласия, просто чтобы дать им понять, что он услышал. Нет смысла что-либо говорить.

– Что касается тебя, то, внимательно наблюдая за тобой в течение нескольких дней, мы можем сказать, что ты шпик.

Снова этот смешок, что он слышал в трапезной.

Риллиби снова кивнул.

– От тебя требуется подтверждение. Скажи, что ты шпионишь.

– Я шпик, – произнёс Риллиби бесцветным голосом.

– Смысл всего этого в том, – продолжал Костлявый, принимая другую позу, – что мы, Верхолазы, считаем соглядатаев низшей формой жизни. Брат Шоэтай, он шпик. Верно, ребята?

Раздался хор голосов согласия.

Риллиби увидел перед собой брата Шоэтая, уродливое существо неопределенного возраста, предмет всеобщих тайных насмешек – тайных, поскольку брат Шоэтай работал в Управлении Приемлемой Доктрины.

– Тем не менее, мы дадим тебе шанс. У каждого есть шанс. Это ведь справедливо, согласен? Выбирай: верхолаз ты или шпик, – сказал Верзила.

Риллиби ответил: – Я предпочитаю быть соглядатаем.

Раздались визги и улюлюканье собравшихся; все они чем-то походили на Верзилу, словно бы состояли в кровном родстве между собой: сухощавые, с длинными жилистыми руками, они были похожие на обезьян.

Верзила покачал головой. – О, нет, нет, на самом деле ты этого не хочешь. Нет, это говорит твоё невежество. Их жизнь – сплошное страдание, ничего, кроме страдания. Гораздо разумнее пройти испытание и посмотреть, выйдет ли из тебя стоящий верхолаз. И если ты не можешь подняться, что ж, тогда мы подумаем, что с тобой делать дальше. Но ты должен попытаться. Таковы правила.

Верзила широко улыбнулся, но его глаза выдавали всю жестокость его намерения.

– Вы когда-нибудь видели, чтобы кто-нибудь умирал от чумы? – спросил Риллиби, слова вырвались у него сами собой.

– Чума? – Верзила рассмеялся, – Бесполезно заговаривать зубы. Расскажи свои истории кому-нибудь другому, но не нам. Тебе пора лезть.

– Лезть куда? – спросил Риллиби. С трудом он сохранял в себе присутствие духа. Эта дюжина и все остальные, кто ждал его в другом месте, были стаей. Риллиби вспомнил годы своих тренировок в Святом Престоле. Все те годы, что он посвятил карабканью вверх и вниз по тамошним башням.

– Ты единственный, у кого здесь есть имя? – спросил он у Верзилы, пытаясь отвлечь внимание его стаи.

На какое-то время это сработало. Ему были представлены Летун и Цепкий, Мачта и Шпиль, Канатоходец, Длинный Мост и Маленький Мост. Риллиби старался запомнить их имена, их лица. Худощавые лица, длинные руки и большие ладони. Их малый вес, очевидно, был преимуществом в лазании.

Но вот его время вышло.

– Не будем больше тратить время попусту, – воскликнул Верзила. – Того и гляди стемнеет. Пора начать восхождение!

Риллиби был окружен перешептывающейся толпой, кто-то протолкнут его вперёд. По коридору в складское помещение, затем вверх по лестнице и через люк на соломенную крышу. Риллиби стоял у опоры башни. От крыши вела тонкая лестница к первой перекладине башни. Над ней виднелись другие опоры, другие лестницы. Туман завис над верхушками башен, скрывая их. Между облаками и землей пробивались последние лучи заходящего солнца, уступая место долгим сумеркам Травы.

Схватив плечо Риллиби своей твердой рукой, Цепкий прошептал: – Этот поднимется, вот посмотрите.

– О, я готов поспорить с тобой на это, Цепкий, – прорычал Верзила.

– По рукам! – ответил Цепкий. – Ставлю на целую очередь дежурств на кухне.

– Принято! – сказал Костлявый, хихикая.

Риллиби почувствовал, как от этого смешка противный холодок пробежал по его костям.

Риллиби покачал головой.

Братья-верхолазы окружила Риллиби, все они теперь стояли так, как будто были одним существом, указывая вверх, на последние лучи солнечного света.

Затем они объяснили ему правила. Они давали ему три минуты форы, а затем сами начинали карабкаться вверх по перекладинам башни. Если он сможет добраться до ближайшей лестницы и спуститься, не будучи пойманным, тогда он будет прият в Братство Верхолазов. Если же они поймают его, то накажут, но обещают не бить сильно. Если же он упадёт, то всё будет зависеть от высоты той точки, с которой он сорвётся. Возможно всё обойдётся без травм. Но также велики шансы, что он расшибётся насмерть.

– Вверх! – вырвалось из полусотни глоток братьев-верхолазов. – Давай, Лурай. Ты должен быть инициирован. – Лезь!

Лестница его не испугала. Все эти годы он поднимался и спускался по башням Святого Престола в десять раз выше этих. Он знал, что смотреть вниз нельзя. Он знал, что надо хорошо ухватиться, прежде чем перенести свой вес. Он начал своё восхождение по лестнице, сначала медленно, потом быстрее. Когда же он поднял глаза, то увидел, что туман над монастырём сгустился: верхушки башен терялись в нем, мосты из паутинного шелка были покрыты полосами дымчатой вуали.

Он подошел к первой перекладине на башне. Чтобы добраться до следующей лестницы, ему пришлось двигаться по изогнутому пучку из сплетённой травы толщиной с его ногу. Не сбавляя скорости Риллиби пробежал по перекладине и начал подниматься по второй лестнице, изучая глазами маршрут над собой. Снизу донёсся вой наблюдавших за ним братьев: – Время. Время. Несправедливо!

Хотя отведённое время форы еще не истекло, Верзила начал карабкаться по лестнице,

Гнев вспыхнул в Риллиби. Верзила нарушил свои же собственные правила.

Верзила же не обращал внимания на крики. Через мгновение его последователи двинулись за ним, Летун и Шпиль лидировали, а Длинный Мост следовал за ними по пятам. Цепкий игнорировал их гонку. Он отошёл в сторону, сердито крича: – Ты не дал ему должного времени, Верзила. Ты не дал ему времени!»

До Риллиби донеслись крики одобрения. Видимо, у Цепкого были свои поклонники.

Между ним и облаком, которое опускалось на него, было ещё три лестницы. Теперь, подстёгиваемый дьяволом упрямства, отчасти страхом, отчасти ненавистью, он рванулся вверх, вытягивая руки и ноги, в то время как снизу раздавался вой верхолазов, когда их время истекло, и все они попрыгали к башням.

– Иду по твою душу, – ликующе выкрикнул Верзила снизу. – Иду за тобой.

Риллиби рискнул бросить вниз один быстрый взгляд. Он уже был на большой высоте над землей. Нижняя часть лестницы под ним теперь кишела верхолазами, как и те, что были по обе стороны от него. Он рванулся вверх. Оставалось ещё два прохода по перекладинам, которые становились все тоньше, чем выше он поднимался, и, наконец, лестница, которая вела на самый наверх, в туман.

От напряжения у него перехватило дыхание, заболели руки. Влага от тумана ложилась на его щеки, охлаждая их.

Внезапно туман пал на его, накрыв, как покрывало, так что он весь оказался окутан непроницаемой дымкой. Те, кто был ниже, больше не могли видеть его; только дрожание башни говорило им, куда он движется. Он замедлился, оглядываясь по сторонам, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. То, что он искал, наконец появилось в виде тени, заканчивающейся в сером тумане всего в нескольких футах от него.

Риллиби развязал узел своего веревочного пояса, размотал его на талии, стянул с себя балахон, свернул его и завязал на конце пояса. Одетый теперь только в узкие брюки и рубашку без рукавов, он выполз на отрог; верёвка обвилась вокруг его шеи, туго свернутый халат болтался на груди. Это ответвление, очевидно, осталось со времён постройки башни – своеобразный кран, к которому были подвешены приспособления для подъёма материалов снизу. Паучьи ноги башни исчезали во влажном сером облаке. Риллиби сел и стал ждать в этом туманном пузыре, где звуки были приглушены.

В десяти или двенадцати футах над отрогом находился своеобразный мост: три верёвки были натянуты от его башни к другой неподалеку, по одной верёвке можно было ходить, за две держаться, между ними были сплетены тонкие нити. Риллиби не мог видеть его сейчас, но он знал, что он был там. Он видел его снизу и запомнил его положение.

Балансируя, упершись ногами в угол крепления под краном, он стал раскачивать свой свёрнутый балахон на манер маятника, и, наконец, подбросил его вверх и зацепил за мост над ним. Он намеревался связать два конца ремня вместе, чтобы получилась петля, и подвесить себя под мостом, затерявшись в тумане, где никому не придет в голову искать его. Он потянул за конец веревки. Вне сомнений, он зацепился за мост. Но его план мог не сработать, ведь верёвочный мост мог прогнуться под тяжестью его тела. Итак, он глубоко вздохнул и присел на корточки на выступе; конец веревки все еще был у него в руке. Кто-то кряхтел и бормотал внизу, на башне, на расстоянии нескольких вытянутых рук.

– Здесь, наверху! – раздался голос Верзилы, срывающийся от истерического восторга. – Он здесь, наверху!

Другие голоса были ему ответом.

Риллиби затаился, ждал. Если бы они решили вылезти на отрог, он бы прыгнул. Он сосредоточился, едва дыша, неподвижный, как камень.

Кто-то забрался мимо него на башню, потом кто-то ещё. Внезапно его осенила идея, и он потянул за веревку, чувствуя, как движение передается веревочному мосту над ним.

– Он на мосту! – взвизгнул Верзила. – Я чувствую вибрации. На мосту!

Ответный рёв донёсся из тумана с дальней башни, где заканчивался мост.

Верёвка в руках Риллиби покачивалась и танцевала, передавая движение мосту, когда верхолазы поднимались по нему. Он оставил верёвку висеть, покачиваясь позади него, и осторожно пополз обратно к башне, прислушиваясь к звукам проходящих верхолазов. Теперь он спускался, иногда отступая в сторону от карабкающихся теней, иногда почти соскальзывая вниз по мокрым лестницам, невидимый в тумане, скрытый облаками, единый с небом.

Никто не охранял нижнюю часть лестницы, по которой он поднялся. Крыша была пуста. Туман опустился почти до уровня крыши; дверь была открытой, внизу стояла пустая лестница. Откуда-то сверху всё ещё доносились голоса, кричащие: – Сюда, сюда.

Лестница всё ещё содрогалась от снующих туда-сюда тел. Он молча вышел, спустился по лестнице, прошел через пустой холл, вышел в переулок и вернулся в свою каморку в новом общежитии, которое было только частично закончено и почти необитаемо. Войдя в спальню, он услышал вдали затихающий крик, как будто кто-то упал с высоты.

Оказавшись в своей комнатке, он заполз под свою койку и лежал там, почти не дыша, плотно прижавшись к стене. Дважды за ночь его дверь открывалась, и внутрь врывался свет.

Перед самым рассветом он встал и забрался обратно на башню, двигаясь сквозь серые сумерки к мосту, где зацепилась его мантия, а веревочный пояс всё еще болтался внизу. Рукав халата оторвался и обвился вокруг веревки моста – этого было достаточно, чтобы предотвратить падение свёртка, но недостаточно, чтобы кто-нибудь это заметил. Риллиби размотал свою рясу и надел её, затем он долго сидел на высокой перекладине, глядя на монастырь и окружающую его прерию. Трава колыхалась внизу, как бесконечное море, простиравшееся со всех сторон до безграничного горизонта. Что-то двигалось в траве. Огромные звери с шипастыми шеями дефилировали по хребту: гиппеи.

К тому времени, как взошло солнце, он уже достаточно проголодался, чтобы спуститься вниз и пойти завтракать.

Его дважды прерывали, пока он ел.

Верзила прошёлся вдоль длинного ряда столов и зашипел на него: – Это не сойдёт тебе с рук, Лурай.

Затем человек, который называл себя Узлом, в сопровождении двух других. У Узла был сердитый, вид, он сказал: – Цепкий был убит прошлой ночью, шпик. Некоторые из нас были его друзьями, и мы решили, что ты, должно быть, сбил его с насеста, когда он пытался спуститься.

– Я поднялся, – объяснил Риллиби, глядя не на Узла, который чуть ли не пританцовывал ярости, а на двух других. – Я спрятался в тумане, а потом, когда все прошли мимо, я снова спустился по той же лестнице. Я никого ни с чего не сбивал, и по вашим же собственным правилам я больше не шпик.

Двое более спокойных членов делегации обменялись взглядами. Узел проворчал: – Я охранял дверь. Ты не прошел бы мимо меня. Ты убил Цепкого, а потом спустился куда-то ещё.

– Я спустился через ту же дверь, что и вошёл. Там не было никакой охраны, – сказал Риллиби. – Там вообще никого не было».

– Я был там, – заявил другой. – Верзила сказал мне оставаться там и охранять дверь, и я так сделал.

Он повернулся и ушёл, оставив Риллиби смотреть ему вслед. Через мгновение двое его спутников последовали за ним. Риллиби задался вопросом, была ли их ложь для остальных такой же очевидной, как и для него. Мужчине было велено оставаться начеку, но он покинул свой пост. Если кто-то и убил Цепкого, то это был сам Верзила.

Итак, неверный охранник и вероломный вожак стаи. Прекрасные враги. Риллиби вздохнул.

С полдюжины молодых братьев подошли к нему и начали гладили его по голове; они смеялись и говорили, что он молодец, и тут же назвали его Ящерицей, потому что он лазил лучше, чем любой другой из поколения. В тот момент он стал одним из них, их лидером, и некоторые пообещали прикрывать ему спину и защищать его от Узла, потому что все знали, что он тот ещё говнюк.

В компании этих новообретенных товарищей он каждый вечер в сумерках взбирался на вершину башни, чтобы посидеть на мосте, повторяя своё имя, пока остальные играли в пятнашки, перебегая от моста к мосту. Огромные ночные мотыльки налетали на него своими мягкими мохнатыми крыльями; пискуны верещали из корней травы. С каждым заходом солнца он переставал быть братом Лураем и снова становился Риллиби Перезвоном. Когда ночь спускалась окончательно, он сидел в мглистой тишине, вспоминая свой народ и нараспев повторял снова и снова: «Перезвон Риллиби». Когда друзья называли его Ящерицей, он тоже откликался на это имя. Он был их Ящерицей, становясь, как он думал про себя, множеством, растворяясь в их стае. Риллиби, Лурай, Ящерица. Как будто его сложили и разрезали ножницами, как вырезают бумажных кукол; цепочка из него протянулась от планеты, где он родился, до этих окутанных облаками шпилей.

***

Джамлис Зои, глава Управления Безопасности и Приемлемой Доктрины на Траве, человек, ответственный за дела монастыря, в третий или четвертый раз перечитывал письмо, которое было доставлено уже довольно давно, но руки у него дошли до этого послания с Терры только сейчас. Оно было подписано Кори Стрейнджем, старейшим другом Нодса, другом с тех времен, когда он был Нодсом Ноддингейлом, что было за много десятилетий до того, как он стал Джамлисом Зои.

Две страницы, исписанные знакомым почерком.

«Мой дорогой друг, к тому времени, как вы прочтете это, я буду новым Иерархом Святого Престола.

Иерарх прошлого, в миру Карлос Юрарье, по какой-то одному ему ведомой причине выбрал своего племянника Родриго для сверхсекретной миссии на Траву, с целью выяснить, есть ли в вашем мире чума или лекарство от неё. Обрати внимание, старый друг. Хотя политика по-прежнему заключается в том, чтобы отрицать это, здесь, у нас буйствует чума, впрочем, как и во всех известных нам обитаемых мирах. Если Юрарье не найдет средства против этой пагубы у вас Траве, нам, возможно, придётся положиться на машины, которые воскресят нас после того, как опасность минует. Некоторых из нас, по крайней мере, ты и я, старый друг. Как ты знаешь, в намерения теократии Святого Престола никогда не входило воскрешать всех, но лишь немногих избранных. Зачем снова оживлять весь этот людской балласт, если от него так мало пользы?»

Джамлис удовлетворённо кивнул. Это была здравая доктрина, хотя она никогда не распространялась среди масс. Машины когда-нибудь пробудят их, избранных в каком-нибудь новом мире. Образец клеток Джамлиса находился в машине «А» вместе с несколькими сотнями тысяч других. Остальные миллиарды можно было бы привлечь в случае необходимости, но такая необходимость была сомнительной.

Он продолжил чтение:

«Однако, поскольку есть шанс, что в вашем мире чумы нет, я планирую прибыть на Траву с персоналом и снаряжением, чтобы сделать всё, что необходимо, в кратчайшие сроки, чтобы найти лекарство от этой пагубы. Но сделать это мы должны тихо. Мы не желаем, чтобы информация о чуме или лекарстве, если мы его найдём, была широко распространена. Среди Старейшин есть те, кто видит в этой чуме Всемогущую Руку Бога, уничтожающего язычников, чтобы оставить миры чистыми для заселения только последователями доктрины Святости. Ускорим же приближение этого дня. Хотя я не склонен видеть в этом Десницу Божью, тем не менее готов воспользоваться этим шансом.

Информация, первоначально полученная в Святом Престоле, заключалась в том, что некий человек или люди прибыли извне на Траву с болезнью, а отбыли уже без неё. В надежде, что это правда, я очень скоро прибуду к вам. Слишком поспешный шаг выдал бы нашу цель, поэтому я должен потратить больше времени, чем мне хотелось бы. Тем не менее, я должен прибыть вскоре после самого Родриго Юрарье и его семьи, предварительно потратив время на ритуальные остановки здесь и там – предполагаемую причину моего путешествия. При необходимости некоторые из этих церемониальных визитов могут быть прерваны. При первом намеке на то, что Юрарье что-то нашёл, даже если это всего лишь намёк на спасение от чумы, ты должен отправить мне сообщение по секретному каналу связи.

Излишне говорить, что мы не хотим преждевременной утечки информации. Ситуация балансирует на острие иглы. Пока я пишу это, старый Иерарх умирает от чумы. Твоего старого друга и двоюродного брата ещё не тронули, и я полон решимости прибыть на Траву. Держи меня в курсе всего происходящего!».

Закончив читать, Зои в задумчивости забарабанил пальцами по столу.

Что ж, посол Юрарье пробыл на Траве совсем недолго. Джамлис Зои ещё ничего не слышала о чуме. Тем не менее, надо дать задание брату Ноази Фуасои, что тот был в курсе любых необычных слухов.

***

Какое-то время Риллиби проводил свои дни в обязательных молитвах, в утренних и вечерних песнопениях, время от времени посещая специальные службы, но у него были и другие обязанности. Весной, летом и осенью, благословенными солнцем, можно было заниматься садоводством, когда один урожай сменял другой под покровительством тёплого животворного дождя. Хотя длинная эллиптическая орбита планеты Трава в середине лета приводила её максимально близко к её солнцу, на далёком севере жара уменьшалась до почти терпимого уровня. В обители были свиньи и куры, которых нужно было кормить и забивать. Нужно было заготовить запасы на зиму. Через некоторое время такой размеренной монастырской жизни ему сообщили, что скоро его назначат на постоянную работу.

Когда этот день настал, Риллиби в обличье брата Лурая улизнул из монастыря, чтобы спрятаться в траве в компании брата Майноа и поговорить о будущем.

– Они хотят знать, чем я хочу заняться, – поведал Риллиби недовольным голосом. – Я должен сказать им сегодня днем.

– Всё верно, – спокойно ответствовал брат Майноа. – Теперь, когда ты остепенился и лазающие обезьяны определённо больше не собираются тебя убивать – и что это брат Флумзи, который называет себя Верзилой, убил нескольких верхолазов, хотя он и утверждает, что они были его друзьями – те, кто стоит у власти над нами, должны решить, что теперь делать с тобой. Ну что же, ты должен дать им то, что они хотят, брат. Они хотят, чтобы ты ушёл, ты должен уйти. Я думаю, будет лучше, если мы сможем вернуть тебя на раскопки вместе со мной, особенно если мы сможем сделать это до того, как старший брат Джамлис вспомнит о тех двадцати ударах, которые он обещал тебе. Однако, если ты скажешь, что хочешь вернуться на раскопки со мной, Старший Брат отправит тебя куда угодно на Траве, но только не туда, – Брат Майноа задумчиво пожевал стебель травы, который он держал. – Что тебе следует сделать, Лурай, так это выглядеть подавленным и самому спросить их, что ты можешь сделать для обители. Они упомянут полдюжины вещей, включая раскопки. Они назовут сады, курятники, свиноферму, столярную мастерскую, ткацкую мастерскую и раскопки. Скажи: «Я тоже видел раскопки, когда брат Майноа привёл меня сюда». Включись в разговор. Затем, когда они предложат тебе копать, ты скажешь: – Копать, старший брат? Я был там, и не думаю, что мне бы это сильно понравилось.

– Вы правда хотите, чтобы я сказал…

– Следи за тем, что я говорю. Просто сделай слегка расстроенный вид и скажи, что, по-твоему, раскопки тебе бы не очень понравились. Тогда они пошлют тебя именно туда. В конце концов, на раскопках никто не попытается тебя убить. Кроме того, это занятие очень интересно. Каждый раз мы находим что-то новое.

Брат Лурай буркнул что-то в знак согласия, неохотно поднялся на ноги и направился к монастырю. Когда он уходил, он выглядел достаточно убедительно расстроенным.

Брат Майноа вздохнул, глядя вслед его удаляющейся фигуре. – Он скучает по дому, – сказал он себе. – Таким же был и я когда-то.

Из травы донеслось вопросительное мурлыканье, похожее на сдержанное рычание.

Привыкший к этому брат Майноа даже не вздрогнул. Он закрыл глаза и сосредоточился. Как можно объяснить тоску по дому? Тоска, подумал он, по месту, которое очень хорошо знаешь. Место, в котором можно быть счастливым. Он обдумал слова, затем попытался мысленно представить несколько картинок: Возвращение домой вечером, мягкий свет ламп. Открывается знакомая дверь. Ощущение рук, обнимающих его…

Слезы текли по его щекам, и он смахнул их, почти сердито. Как часто случалось, чувства, которые он пытался передать, были подхвачены и усилены им самим.

Рычание стало печальным.

– В последний раз, когда я видел тебя, ты был внизу, рядом с раскопками. В любом случае, что ты здесь делаешь?

В его сознании возникла картина рощицы рядом с раскопками. В центре его была пустота. Аморфные сгустки аметистовых и розовых тонов рыскали по пустоте, завывая.

– Ты скучал по мне?

Мурлыканье.

– Я вернусь через день или два. Я просто пытаюсь уговорить брата Лурая пойти со мной, если они ему позволят. Новый человек, из которого не вышибло ни капли здравого смысла, для меня лучше, чем один из старых, мягкий и податливый, как губка. «Да, брат. Нет, брат». Соглашаются со всем, что я говорю, а потом убегают, чтобы сообщить обо мне в Доктрину, как только смогут. И не показывайся брату Лураю, пока я не скажу. Ты бы напугал его до полусмерти. Бедный парень. Он плывет по течению. В этом году он должен был вернуться домой, но теперь всё пришло в движение…

Брат Майноа покивал головой, набивая трубку ороговевшим пальцем. Он встряхнул мешочек, в котором хранил табак, сушёную траву, которую он всё ещё называл табаком, после всех этих лет. Он вздохнул.

– У меня почти закончилась та алая трава, которая так хорошо курится.

Наступила тишина, никакого мурлыканья, ничего, кроме ощущения тихого дыхания. Медленно, осторожно в сознании брата Майноа начал формироваться образ. Это было одно из зданий на Опал Хилла. Брат Майноа хорошо их знал. Он помогал проектировать тамошние сады.

– Опал Хилл, – сказал он, показывая, что понял.

Картина расширилась, стала более разветвленной. Там были женщина, мужчина, двое молодых людей. Не с Травы, судя по тому, как они были одеты. И лошади! Боже милостивый, что они здесь делали?

– Это лошади, – выдохнул он. – С Терры. Господи, я не видел лошадей с тех пор, как мне было пять или шесть лет. – Он замолчал, осознавая давление в своем мозгу, требование.

– Расскажи мне, – просили картинки в его мозгу. – Расскажи мне о людях в Опал Хилл.

Брат Майноа покачал головой. – Я не могу. Я ничего не знаю. Я даже ничего не слышал о них.

Изображение лошади, странно выглядящей карликовой на фоне своего всадника-человека, вызывало ощущение вопроса.

– Лошади – земные животные. Люди ездят на них верхом. Они являются одними из дюжины или около того по-настоящему одомашненных животных, которые так же довольны общением с человеком, как и жизнью в дикой природе…

Сомнение.

Брат Майноа испытал сильное чувство неудовлетворенности. Спрашивающий хотел получить больше информации.

– Я попытаюсь выяснить, – сказал брат Майноа. – Должен же быть кто-то, кого я могу спросить…

Присутствие в его голове внезапно исчезло. Брат Майноа знал, что если он посмотрит в траву, то ничего не увидит. Он смотрел много раз и всегда видел только это, ничего. Что бы это ни было, говорившее с ним (а у Майноа были свои подозрения относительно личности собеседника), оно не стремилось быть замеченным.

С тропинки донесся оклик, голос брата Лурая. – Майн-о-а.

Брат Майноа встал и направился в направлении голоса, тащась по тропинке к монастырю без признаков спешки или интереса. Брат Лурай, тяжело дыша, спешил к нему: – Тебя хочет видеть старший брат Лаэроа.

– Что я натворил на этот раз?

– Ничего. Я имею в виду, ничего особенного. Старший брат Лаэроа поймал меня как раз в тот момент, когда я входил в кабинет старшего брата Фуасои. Это люди из Опал Хилл. Они хотят, чтобы их сопровождали на экскурсию по руинам Арбая. Старший брат Лаэроа говорит, что, поскольку тебе придется вернуться, чтобы стать гидом, ты можешь взять меня с собой и держать там.

Интересно. Особенно в связи с тем, что собеседник Майноа только что спрашивал об Опал Хилл и его обитателях.

***

Когда Риллиби и брат Майноа прибыли на раскопки, Майноа прочитал лекцию о том, что было известно об Арбае. По обе стороны фасады домов были украшены стилизованными виноградными лозами и фруктами, а также забавными фигурами самих Арбаев, резвящихся среди зарослей винограда.

– Но здесь, на Траве нет таких виноградных лоз, – заметил Риллиби.

Майноа покачал головой. – Здесь, в прерии, нет. Но в болотистом лесу есть виноградные лозы с такими же листьями и плодами; они обвиваются вокруг деревьев, создавая мостики для птиц. Почти всё, что вырезано на этих стенах и дверях, можно найти где-нибудь здесь, на Траве. Есть гиппеи, и Гончие, и Гляделки, и Фоксен. Летающие птицы и разные виды деревьев, вырезаны так детально, что можно с уверенность сказать, что именно это за деревья.

– И где же эти деревья? – брат Лурай хотел знать.

– Во влажном болотном лесу, мальчик. И в перелесках, тут и там. Я покажу тебе маленькую рощицу менее чем в полумиле отсюда. На этих стенах тысячи изображений самих арбаев, делающих то одно, то другое, – продолжал брат Майноа. – По крайней мере, на фасадах домов они, кажется, улыбаются, а вот на дверях – нет.

– И это вот улыбка? – с сомнением произнес брат Лурай, уставившись на изображение зубастой морды.

– Ну, учитывая, что у них клыки, мы думаем, – да. Но у, вырезанных на дверях образах, – нет. Те, кто вырезан на дверях, – серьёзные существа, делающие серьезные вещи.

Брат Лурай осмотрел неповрежденную часть двери. Лица действительно казались очень серьезными. Даже он мог это заметить. Была изображена процессия арбаев, окаймленная, как всегда, стилизованными виноградными лозами. – Но здесь нет никаких надписей. Нет слов.

Брат Лурай вздохнул. Было бы приятно изучить язык этих арбаев, узнать, что они должны были думать о вещах, и было ли это то же самое, что думали люди. В небе, далеко на юго-западе, послышался шум, и он поднял голову, вглядываясь в облака. – Я слышу аэрокар.

– Полагаю, они из Опал-Хилл, – сказал брат Майноа. – Интересно, зачем они хотят увидеть это место.

Марджори, сидевшая наверху в летящей машине, задавалась тем же вопросом. Это Риго захотел встретиться с Зелеными Братьями, Риго, который чувствовал, что у них может быть полезная информация.

Марджори вызвалась выяснить, знают ли братья что-нибудь полезное, но именно бесценный Персан Поллут предупредил их, что, если ей нужна информация, она должна держаться подальше от монастыря.

– У них там есть что-то вроде комитета, – сказал он, – их офис. Приемлемая Доктрина, так это называется. Каждый член комитета озабочен тем, во что верят люди. Если они решили, что что-то является доктриной, они проигнорируют все доказательства обратного и будут лгать вам в лицо. Вы же не хотите столкнуться с такими типами, не так ли? Нет, вам лучше встретиться с братом Майноа, он захаживает к нам в порт то за одним, то за другим. Он такой же приземлённый, как и любой из нас, простых людей. Если у братьев возникали какие-либо проблемы со здоровьем, он вам скажет об этом.

– Как мне встретиться с братом Майноа, не привлекая внимания комитета? – спросила Марджори.

– Вы могли бы просто попросить осмотреть руины Арбая, – предложил Персан. – Обычно он там, и в девяти случаях из десяти они в любом случае послали бы брата Майноа сопровождать вас. Они не хотят, чтобы их беспокоили.

Марджори наскоро собрала снедь для намечающегося пикника и спросила детей, не хотели бы они посмотреть на руины. Тони сказал «да». Стелла сказала, что нет, она устала, хотя Марджори представить себе не могла, от чего она могла бы устать. Марджори понятия не имела, что Стелла каждую ночь каталась верхом по искусственным травянистым прериям сада, каждую ночь спускалась по лестнице, чтобы покататься на тренажёре, имитирующем езду на Гиппее, пока остальные члены семьи спали, и возвращалась в свою спальню только с наступлением рассвета.

Так что Тони и Марджори решили устроить из этой поездки небольшой пикник. Однако в последнюю минуту отец Сандовал спросил, могут ли они с отцом Джеймсом присоединиться к ним, и поэтому их было четверо в богато украшенном аэрокаре, мастерски пилотируемом Тони, учитывая, что он летал на этой штуковине всего то дюжину раз. Когда они приблизились к руинам, начал моросить мелкий дождь, превращая все краски пейзажа в расплывчатые серые тона. Когда они приземлились, их встретили двое одетых в зелёное Братьев: старый и толстый с заинтересованными глазами и молодой тощий с плотной шапкой каштановых вьющихся волос и грустным выражением лица. Когда старик увидел отца Сандовала, он с удивлённо заморгал, как будто узнал в нём нечто родственное.

– Вы, сэр, верующий? – спросил брат Майноа. – Вы и ваш спутник?

– Мы старокатолики, – признался отец Сандовал. – Это отец Джеймс. Я отец Сандовал.

– Посмотри на них, брат Лурай! – воскликнул брат Майноа. – Старокатолики. Вот люди, что сами выбрали свою стезю, не то что мы с тобой, – он подмигнул старшему священнику.

Дождь прекратился. Бархатистый газон был усыпан сияющими капельками. Ноги Майноа оставляли на его поверхности тёмные следы.

Только отец Сандовал был представлен по имени, но, возможно, это не имело значения. Возможно, гиды уже знали, кто такие Марджори и Тони. Что касается них, то старшим, без сомнения, был Майноа, и он назвал другого братом Лурай. Достаточно для начала. Марджори жестом пригласила священника пройти вперёд и затем последовала за ним; Тони тащился за ней, вертя головой, пытаясь увидеть всё сразу.

Руины располагались на участке фиолетовой травы, похожей на мягкий мех на земле. В ней были вырыты широкие траншеи, к которым вела лестница, сделанная из эбеновых стеблей, толстые пучки были закреплены на месте, их верхушки были плоскими, а стебли под тяжестью ног, издавали звук, похожий на ворчание.

– Сними обувь, – казалось, говорили они. – Это земля почивших. Прояви уважение.

Посетители как будто слышали эти слова в своих головах. Тони почти опустился на колени, чтобы снять обувь, чувствуя, как подгибаются колени, и, вздрогнув, пришёл в себя, покраснев от стыда. Отец Сандовал перекрестился с выражением настороженного удивления и гнева. Отец Джеймс протянул руку, как будто хотел удержаться от падения. Марджори выглядела ошеломленной, удивленной. Она слышала голоса!

Брат Майноа посмотрел на них и усмехнулся: – Вы это слышали? Я тоже это слышу, и брат Лурай. Старший брат Фуасой этого не слышит или только говорит, что не слышит. Вы сердитесь, отец мой? Думаете, кто-то разыгрывает вас? Я сам срезал эти пучки травы, отец Сандовал. В этом нет никакого обмана. Я просто вышел в прерию, пока не нашел достаточно густую траву, затем срезал её, связал в пучок и положил сверху полосками, чтобы она держалась ровно. Я слышу голоса, когда люди наступают на них, также, как и вы.

Пологий лестничный пролёт вёл на улицу, вымощенную камнем. Где строители нашли камень среди этих бескрайних прерий? И всё же это был настоящий камень, блестевший после лёгкого дождя, отполированный временем. Каменное мощение через определенные промежутки прерывалось бордюрами и фронтонами, окружавшими открытые пространства.

– Здесь были деревья, – Брат Майноа указал вверх. Глаза Марджори расширились. Там не было деревьев. Только пустые участки земли. И всё же она видела, слышала звуки листвы, движение листьев…

– Какого рода? – она спросила. – Деревья какого вида?

Ей ответил молодой худощавый брат. – Деревья здесь встречаются только в болотистом лесу, мэм. Часть леса всё ещё была сохранена здесь, когда город был открыт. Они исследовали останки, и это не было разновидностью тех деревьев, которые растут здесь. Они полагают, что это были фруктовые деревья.

На узкую улочку выходили резные фасады домов и деревянные двери, на дверях, как поведал им брат Майноа, были вырезаны сцены из религиозной жизни расы арбаев.

– Религиозной жизни? – с некоторым недоверием спросил отец Сандовал. Это сцены были определённо таинственные, возможно, мистические. Что они делали на этих рисунках? Как можно быть уверенным? Что означали эти фигуры, предлагающие друг другу крошечные коробочки или кубики, эти фигуры в процессии? Что означали эти коленопреклоненные существа, которые, казалось, наблюдали за травяными гляделками с выражением благоговения на лицах? Неизвестный художник вырезал гляделку так, как будто она была почти сферической, и заключил её в квадратные скобки с двумя гончими, направленными носами вверх, окружив изображение виноградными лозами и листьями. Все изображения были окружены резьбой из виноградных лоз и листьев. Брат Майноа считал, что резьба носила религиозный символизм.

Отец Сандовал сдержанно улыбнулся, оставив своё мнение при себе. Отец Джеймс раздраженно переводил взгляд с одного лица на другое.

На другой полуразрушенной двери два Гиппея стояли спина к спине, пиная друг в друга комья земли. Рядом с ними стоял арбай, торжественно наблюдая за странным действом. Что это могло значить?

Внутри раскопанных комнат – простых комнат с полом из того же камня, что и на улицах, со стенами из того, что брат Майноа назвал полимеризованной землей, с широкими окнами, которые когда-то выходили на прерии, – внутри этих комнат были кости, шкуры, чешуя, разрозненные мумифицированные остатки тел людей, которые когда-то жили здесь. Арбаи. Достаточно близкие к человеческой расе, чтобы вызвать у смотревших на их агонию неприятное чувство. У мумий были раскрыты рты, как будто они кричали. Пустые глазницы, взирали на живых с немым укором; иссушенные трёхпалые руки тянулись вверх, как будто бы в желании защититься от чего—то ужасающего.

Меньшие по размерам остатки, принадлежавшие молодым арбаям были как будто разорваны пополам; взрослые же прижимали к груди скрюченные конечности, словно желая удержать то, что от них осталось. В других местах время города остались только груды костей и груды блестящей чешуи, покрывавшей когда-то тела. Везде одно и то же, на каждой улице, в каждом доме.

Марджори внезапно услышала голоса на соседней улице. Странный чужой язык, полный шипящих звуков, но перемежающийся очень по-человечески звучащим смехом.

– На раскопках задействованы другие монахи? – спросила она.

– Сегодня никого кроме нас здесь нет.

Брат Майноа улыбнулся, с любопытством разглядывая её. – То, что вы слышите, может быть, это звуки этого города. А может это всего лишь ветер? Сколько раз я задавал себе этот вопрос. Майноа, – говорю я себе. Это только ветер. Или это голоса ушедших, леди Вестридинг?

Значит, он уже знал её имя.

Тони вступил в разговор: – У меня такое чувство, что это место… ну, странное. Для этого мира, я имею в виду.

Брат Майноа бросил на него одобрительный взгляд: – У меня такое же чувство, юный сэр. Может быть, эти бедные создания намеренно сделали его немного похожим на их собственный дом?

– На Траве много странного, – согласилась Марджори, отводя взгляд от застывшего в немом крике лица мумии. – Доктор Бергрем из нашего города написал о некоторых вещах, которые делают планету уникальной. Есть нечто, что используют наши клетки, какое-то длинное название, которое я запамятовала, и которое существует в уникальной форме здесь, на Траве. Она изучала это.

– В любом другом мире доктор Бергрем был бы знаменитостью, – сказал брат Майноа. – Её квалификация и знания намного выше, чем здешние поселенцы могут себе представить.

– Она, вероятно, могла бы объяснить происхождение этих звуков, – сказала Марджори, борясь с непреодолимым ужасом, пытаясь убедить себя, что на самом деле ей показалось и она не слышала приглушенный разговор совершенно нечеловеческих голосов. – Вы спрашивал её?

– Я сообщал об этом, – уклончиво сказал брат Майноа. – Я думаю, власти верят, что я их себе воображаю. До сих пор никто не пришел убедиться в этом.

Отец Сандовал, видя замешательство Марджори, решил предостеречь её.

– Такие места, как это, вызывают суеверный трепет у впечатлительных персон. Мы должны быть начеку, чтобы защитить себя от такого, Марджори. Это были просто существа, ныне вымершие. Должно быть, здесь была зона оживлённой торговли или что-то в этом роде. Эти дома кажутся почти сельскими.

– Так обстоит дело со всеми городами Арбаев, – сказал брат Майноа. – Хотя мы знаем, что они путешествовали в космосе – возможно, на кораблях, подобных нашим, хотя мы их и не нашли, или каким – то другим способом, – мы также знаем, что они предпочитали не жить скученно, как это часто делаем мы, люди. Мы не нашли ни одного города, способного вместить более чем несколько тысяч или около того. В большинстве миров есть несколько городов такого масштаба, но их никогда не населяло большое число жителей.

– А здесь? – спросила Марджори.

– Этот город единственный, что мы нашли на Траве.

Отец Сандовал нахмурился: – Известно ли, где находился их родной мир?»

Брат Майноа покачал головой. – Некоторые думают о Покаянии, потому что на Покаянии есть несколько таких городов. Я не слышал, чтобы кто-нибудь знал наверняка.

– Значит, где-то может быть город Арбай, в котором всё ещё обитает эта раса? – отец Джеймс размышлял вслух, пиная выступающий камень.

Брат Майноа лишь пожал плечами.

– Некоторые верят, что эти мёртвые города были всего лишь аванпостами, что их города еще будут найдены в других местах. Я не знаю. Вы говорили о торговой зоне в этом городе. Мы предполагаем, что рыночная секция находится дальше по этой улице налево. По крайней мере, тамошние постройки не похожи на жилища.

– Магазины? – спросил отец Сандовал. – Складские помещения?

Майноа пожал плечами. – Там есть открытое пространство, площадь. С конструкциями по трём сторонам, которые могли бы быть киосками на рынке. Там есть здание, полное банок самых разных размеров и форм. Здание, полное корзин. Центральное возвышение на площади, увенчанное чем-то, что могло быть механизмом, скульптурой, местом для размещения объявлений. Возможно, это был алтарь, или место, где мог стоять герольд, или место, где можно было сидеть, наблюдая за звездами. Или даже сцена для акробатического представления. Кто знает? Кто может сказать? Одно здание заполнено их книгами, книгами, которые выглядят очень похоже на наши собственные, примерно столетие назад, до того, как у нас появились сканеры и экраны.

– Переплетенные тома? – поинтересовалась Марджори.

– Да. У меня есть группа кающихся братьев, которые делают снимки каждой страницы. Я должен сказать, что они у меня бывают наездами. Когда им больше нечего делать. Хотя я нахожусь здесь большую часть времени, моя команда работает только время от времени. Переписывать книги – скучная работа, но необходимая. В конце концов, полный набор копий будет доступен в Святом Престоле и в некоторых крупных учебных заведениях, таких как Университет в Семлинг Прайм.

– Но перевода нет, – Марджори смотрела через открытую дверь на разбросанные остатки арбаев, желая, чтобы всё было иначе.

– Нет. Строка за строкой, страница за страницей, знаки, сделанные из изогнутых линий, переплетённых между собой. Если бы на дверной резьбе были слова, мы могли бы ввести их в наши компьютеры, которые могли бы придать им смысл. Если бы в книгах были хоть какие-нибудь картинки… Я покажу вам некоторые из этих книги, прежде чем вы вернётесь обратно.

– Есть ещё артефакты? – спросил отец Джеймс.

– Корзины. Тарелки. Чаши. Мы не думаем, что они носили ткани, но есть пояса, или, правильнее сказать, кушаки. Сплетенные полоски травяного волокна шириной около шести дюймов и длиной в пару ярдов. Красиво окрашенные, с красивым рисунком. По словам экспертов, очень похоже на лён. У арбаев мало артефактов. Как будто они очень тщательно выбирали каждую вещь, которую использовали. Выбирали каждую из них по форме, линии или цвету, хотя многие из них – особенно горшки – не кажутся нам красивыми. Возможно, вы найдете их прекрасными. Каждая вещь сделана вручную, но без надписей, которые мы могли бы перевести как «Сделано Джоном Брауном». Вы увидите артефакты позже, леди Вестрайдинг. Мы не нашли ничего, сделанного машинами, или что-то, в чем мы уверены, что является машиной. Есть некоторые объекты, называемые крематориями, или что-то в этом роде, то, что находится в центре города. Возможно, это и есть их машины. А возможно и нет. И все же арбаи путешествовали. У них, должно быть, были машины. У них, наверняка, должны были быть корабли, и всё же мы так и не нашли ни одного.

– Неужели их города везде такие? – Тони провел руками по резьбе, проводя по изъеденной временем линии лица инопланетянина.

– Там, где есть земля, они строили из земли, полимеризуя стены, делая своды или накрывая крыши. Там, где есть леса, они строили из дерева. Там, где достаточно камня, они строили из камня. Здесь, на Траве, камень добывался из расположенного неподалёку карьера. Он весь зарос травой, но, тем не менее, следы работы арбаев налицо. Каждый город индивидуален, в зависимости от материалов. На одной планете они строили высоко среди деревьев.

– Где это? – спросила Марджори.

Майноа посмотрел на неё так, как будто забыл, кто она такая, пытаясь что-то вспомнить, его лицо было сосредоточено на каком-то внутреннем поиске. – Я… Я не могу вспомнить. Но я знаю, что они делали такое…

– Сколько же их городов вы повидали? – спросила Марджори.

Брат Майноа усмехнулся: – Это, леди. Только этот. Но я видел фотографии их всех. Копии отчетов распространяются среди тех из нас, кто приговорён к этой обязанности. На случай, если что-то, найденное в одном месте, прольёт свет на что-то, найденное в другом месте. Тщетная надежда. И всё же мы продолжаем надеяться.

– И везде все жители погибли, – задумчиво произнёс Тони.

– Возможно. Или отправились в другое место.

Они прошли через то, что могло быть рынком, или местом встреч, или даже игровой площадкой. В центре находился помост, который описал брат Майноа. На нём загадочная полоска материала сворачивалась и возвращалась сама к себе, образуя витую петлю, по которой мог бы пройти высокий человек. Тони ударил по ней костяшками пальцев, услышав, как она зазвенела в ответ. Металл. И всё же это не было похоже на металл. По краям виднелись зубчатые рисунки с углублениями, как будто на расплавленном материале были отпечатаны таинственные пальцы. Такие же узоры украшали края помоста. На открытом пространстве маленькими флажками были отмечены места, где были найдены тела, которые были перенесены в укрытие для последующего изучения. Один флажок лежал внутри петлеобразной конструкции, несколько других лежали рядом с помостом, как будто там было прервано какое-то собрание.

– Что убило этих людей? – спросил Тони.

– Фоксен, как полагают некоторые. Но я так не думаю.

– Почему вы думаете, что нет? – Отцу Джеймсу стало любопытно; необычность этого места ослабила его обычную сдержанность.

Брат Майноа огляделся вокруг, не обращая внимания на присутствие брата Лурая. Когда он убедился, что никто его не слушает, Майноа сказал: – Мы, Зелёные Братья, здесь уже много лет, юный сэр. Много лет. Много лет на Траве. Мы проводили каждую весну, лето и осень среди травы. За всё это время ни на одного из нас Фоксен так ни разу не напал. – В его тоне чувствовалась уверенность.

– Вот как, – сказала Марджори.

Брат кивнул, долго глядя ей в глаза. – Да, леди Вэст-Райдинг. Именно так.

– Вы имеете в виду гиппеев? – потрясенно спросил Тони. – Не может быть!

– Тони! – решительно сказала Марджори. – Пусть он скажет.

Брат Майноа покачал головой. Затем он бросил на Тони многозначительный взгляд, прежде чем повернуться к Марджори. – Мадам. Посмотрите на эти бедные создания, мёртвых все эти столетия. Обратите внимание на их раны. Затем посмотрите на тех аристократов, кто больше не охотится. Посмотрите на их искусственные кисти, предплечья и ноги. И скажи мне тогда, не сделал ли тот, кто сделал одно, также и другое.

– Но гиппеи – травоядные животные, – всё ещё пытался протестовать Тони, думая о своем отце. – Да и зачем им…

– Кто знает, чем занимаются гиппеи или кеми они являются? – предложил брат Майноа. – Они держатся как можно дальше от нас, разве что наблюдают. И когда они наблюдают за нами…

– Мы видим их презрение, – выдохнула Марджори так тихо, что Тони не был уверен, что правильно её расслышал. – Мы видим их злонамеренность.

– О, перестаньте, – сказал отец Сандовал почти сердито.

– Я сама видела это, – сказала Марджори, обнимая Тони за худенькие плечи. – Я видела, отец мой. Ошибки быть не может.

Ответом ей был его укоризненный взгляд. Отец Сандовал всегда отстаивал духовное превосходство человека.

– Злой умысел? У животного? – спросил отец Джеймс.

– Почему вы называете гиппеев животными, святой отец – поинтересовался брат Майноа.

– Потому… потому что это то, чем они являются.

– Почём вам это знать наверняка?

Отец Джеймс не ответил. Вместо этого он протянул руку, чтобы помочь отцу Сандовалу, который сердито вытирал лоб и оглядывался в поисках места, где можно было бы присесть.

– Сюда, святые отцы, – Брат Лурай поманил пальцем. – Мы поселились в этом доме арбаев. У меня здесь есть кое-что для нас, чтобы освежиться.

Они сели, благодарные за угощение и стулья, несколько смущенные их размерами. Арбаи были расой с длинными конечностями. Их стулья не подходили человеку.

Отец Джеймс вернулся к разговору.

– Вы спросили, почему я думал, что гиппеи – это животные? Хорошо. Я видел их. Они не проявляют никаких признаков того, что они нечто большее, чем животные, не так ли?

– Какое доказательство вы бы приняли? – спросил брат Майноа. – Изготовление инструментов? Погребение мёртвых? Вербальное общение?

– Даже и не знаю. Я ещё не думал об этом. С тех пор, как мы здесь, я не слышал, чтобы кто-нибудь предположил, что гиппеи, или Гончие, или… или любое другое животное на Траве было чем-то большим…

Брат Майноа лишь загадочно пожал плечами:

Они вместе пообедали – паёк братьев плюс то, что Марджори взяла с собой. Потом они снова пошли пешком, по другим улицам, в другие комнаты. Они видели артефакты. Они видели книги, бесчисленные книги, страницы, покрытые причудливыми линиями.

На обратном пути Марджори спросила: – Брат Майноа, не могли бы вы приехать в Опал Хилл, чтобы встретиться с моим мужем, Родриго Юрарьером, послом Святости в этом месте?

Брат Лурай удивлённо поднял глаза.

– Так я ведь встречался с ним! – воскликнул он. – Когда он был в штаб-квартире Святого Престола. Иерарх – его дядя. Мы говорили о чуме. Иерарх сказал, что он должен идти – то есть прибыть сюда – из-за лошадей!

Тони обернулся с открытым ртом, не уверенный в том, что он услышал.

Брат Майноа повернулся к Марджори и протянул к ней руку: – Мой молодой коллега был нескромен. Приемлемая Доктрина отрицает существование чумы.

– Мама?

– Подожди, Тони, – Марджори взяла себя в руки. Итак, он узнал. Что же, лучше он, чем Стелла. Она повернулась к Риллиби. – Юный брат, что тебе известно о чуме?

Риллиби весь съёжился, не в силах ответить.

– Мальчик видел, как его семья умирала от этого, – поспешно сказал Майноа. – Не спрашивай его. Вместо этого поразмыслите сами. В других мирах что-то медленно убивало расу арбаев. Но здесь, на Траве конец был молниеносным. Мне известно, что люди умирают повсюду и что лекарства не существует, а также тот факт, что Святой Престол отрицает всё это.

Марджори застыла в удивлении. Значил ли это, что эпидемии чумы случалась и раньше?

– Что вам известно об этом здесь, на Траве?

– Мы в монастыре, похоже, пока избежали этой пагубы. Что ещё нам нужно знать?

– Сколько человек умерло от этого на Траве?

Он пожал плечами. – Кто может сосчитать смерти, о которых ничего неизвестно? Святость говорит, что чумы нет. Сейчас нет. Поскольку они отрицают существование чумы, они не сообщают нам, умирает ли кто-нибудь от неё. Святость считает целесообразным отрицать, что в прошлом могли иметь место эпидемии. Приемлемая Доктрина заключается в том, что арбаи умерли от скуки. Или по какой-то причине, связанной с окружающей средой. Но не от чумы.

– Вы не ответили. Так вы приедете повидаться с моим мужем?

Брат Майноа склонил голову набок, глядя поверх её плеча на что-то, что мог видеть только он. – Если вы пришлёте за мной аэрокар, мэм, я, конечно, приеду, поскольку было бы невежливо поступить иначе, возможно, вы захотите проконсультироваться со мной о садах в Опал Хилл. В конце концов, я помогал их сажать. Это была бы понятная просьба. Если вы попросите мое начальство отправить меня по какой-либо причине, скорее всего, они этого не сделают.

– Как так получилось, брат Майноа, что вы знали, кто я такая, хотя мы раньше не встречались?

– Ах это. Один мой друг интересовался Опал Хилл. Всплыло ваше имя, – Он хитро улыбнулся. – Во время нашей дискуссии.

Братья посмотрели, как улетает аэрокар, а затем вернулись в свои покои, где брат Майноа достал из тайника дневник и записал свои комментарии о событиях дня.

– Вы всегда так делаете? – спросил Риллиби.

– Всегда», – вздохнул пожилой мужчина. – Если я умру, Лурай, поищи на этих страницах всё, что я знаю или догадываюсь. И если я умру, Лурай, спрячь эту книгу. Они убьют и тебя, если найдут это у тебя.

***

Слово «чума» прозвучало для Тони подобно удару грома средь ясного дня. Это слово начало резонировать в его сознании. Чума. Конечно, он что-то слышал об этом. Кто-то шептался об этом. Святость отрицала, что таковая существовала. Он задался вопросом, зачем постоянно отрицать то, чего не существует. Зачем его отец отправился в Святой Престол и встретился там с Иерархом по поводу чумы?

Чума. Здесь он не видел никаких признаков этого. Здесь никто даже не говорил об этом. Тони провёл много времени с Себастианом Механиком в деревне, изучая местный уклад жизни, встречаясь с людьми, узнавая их получше, но никто даже не упоминал о чуме. Болезни, да. У людей случались болезни. Старые кости и суставы. Неполадки с сердцем. Однако на Траве почти ни у кого не было проблем с лёгкими. Воздух был чистым и не вызывал здесь никаких проблем. Инфекционных заболеваний было немного, если они вообще были. Они были искоренены в этой небольшой популяции, кроме того карантинные офицеры в порту поддерживали чистоту в местах общего пользования.

И вдруг чума?

– Мама, – тихо спросил он, думая о всех тех людях, которых он оставил позади, особенно об одном человеке, который остался на Терре, – чума существует?

Она обратила на него полный ужаса взгляд, готовая солгать. – Да, – призналась Марджори, не в силах солгать этому открытому, вопрошающему лицу. – Да, дома чума. И в любом другом обитаемом мире тоже.

– И здесь?

– Мы думаем, что Трава – единственное место, куда болезнь не добралась. Нам так сказали.

– Так мы здесь, чтобы выяснить это наверняка?

Она кивнула.

– Вы нам ничего не сказали.

– Стелла… – пробормотала Марджори. – Ты знаешь свою сестру.

– Да, но как насчёт меня?

– Нам показалось, что ты слишком молод. Нельзя было допустить даже малейшую утечку информации. Нужно держать это в строжайшем секрете.

– Почему?

– Из-за секты Ветхих, нигилистов, – сказал отец Сандовал, наклоняясь вперед, чтобы взять молодого человека за руку. – Если бы они узнали об этом, то попытались бы занести сюда чуму. Кроме того, людям на Траве всё равно, погибнут ли все остальные миры. Они не хотят, чтобы их беспокоили. Они не хотят сотрудничать со Святым Престолом.

– Но… но это бесчеловечно!

– Несправедливо говорить, что им все равно, – осторожно сказала Марджори. – Давайте скорее скажем, что они не воспринимают информацию. Различные попытки заставить их понять положение дел не привели ни к чему, кроме их раздражения. Отец Сандовал прав, они не хотят, чтобы их беспокоили; но дело не только в этом. В их поведении лежит некий психологический феномен. Я бы даже сказала, патологический. Что-то, что мешает им видеть реальную картину, поэтому мы здесь под ложным предлогом, Тони, как посол и его семья. На самом деле мы здесь для того, чтобы выяснить, есть ли здесь чума. Если нет, мы должны каким-то образом получить разрешение для людей прибыть на Траву и выяснить, почему её здесь нет.

– Вы что-то нашли?

– Пока очень мало. Похоже, здесь нет чумы, но мы не уверены. Асмир Танлиг выясняет у жителей деревни и у слуг в эстансиях, есть ли среди тамошних жителей случаи какие-либо необъяснимых смертей или болезней. Себастиан Механик знает многих портовых рабочих, и он пытается выведать у них ту же информацию. Ни тот, ни другой не знают, почему они должны задавать эти вопросы. Им сказали, что мы проводим научное исследование по заданию Святого Престола. Нам также нужна информация от бонов, но мы, похоже, не можем установить с ними никаких контактов, кроме чисто формальных. Мы пытаемся завести друзей в кругу местной аристократии.

– Вот зачем был затеян этот приём.

– Да.

– Появление Эжени с этой девушкой не помогло делу, не так ли?

– Нет, Тони.

– Но, Святой престол ведь делает что-то? – спросил Тони.

– По словам Риго, делают всё, что они могут. Они не могут заставить ни одно животное, включая человека, выработать антитела к вирусу. В конце концов, если мы обнаружим, что здесь нет чумы, мы отправим несколько образцов тканей отсюда обратно на Святость.

– Образцы тканей? Разве боны позволят тебе это сделать?

– У них нет врачей в их эстансиях, Тони. В любом случае, они должны обращаться к врачам из общин простолюдинов. Я думаю, мы сможем купить любые образцы, которые нам понадобятся. Думаю, излишне будет напоминать, что Стелле лучше пока ничего не говорить.

Отец Сандовал снова вздохнул, жалея, что прожитые годы не дали ему лучшего представления о Стелле и её отце. Стелла, конечно, в конце концов выйдет замуж, и тогда её можно будет научить быть послушной своему мужу, как сейчас её учили быть послушной своим родителям. Но что можно было сделать с Риго? В данной ситуации с бонами нужно было действовать деликатно, а не нахрапом.

Не подозревая о беспокойстве отца Сандовала, Стелла тем временем скакала на симулякре Гиппея. Шёл уже шестой час её тренировочной поездки: глаза остекленели, спина напряжена, ни чувства голода, ни жажды, в трансе, в который она научилась входить усилием воли.

Её отец закончил свой собственный сеанс на тренажёре несколько часов назад. Мастер верховой езды на Гиппеях куда-то исчез. Так что в ближайшие часы никто больше не должен был войти в зимние апартаменты. Она установила хронометраж на семь часов, на два часа дольше, чем когда-либо ездила верхом, и решительно вскочила на симулякр. Как только тренажёр начинал свой отчёт, не было никакого способа остановить эту адскую машину, не было никакого способа слезть, кроме как упасть.

На экранах вокруг неё проносились заросли травы. Устройства по бокам от Стеллы имитировали удары веток, хлеща по её шляпе и пальто. Машина раскачивалась и крутилась, время от времени слегка сбиваясь с ритма, так что она не могла расслабиться. Тело оставалось бдительным, но мозг в конце концов перестал думать и отступил в какую-то неизведанную область за пределами сознательного. Стелла скакала, предаваясь мечтам о Сильване бон Дамфэльсе. Во время приема в Опал Хилл она наблюдала за ним, когда он танцевал с Марджори, пожирала его глазами. Когда она сама танцевала с ним, она как будто впитывала его через свою кожу, принимала его образ в себя, так что он поселился внутри неё, как идеал настоящего мужчины. И с тех пор она мысленно раздевала его, овладевала им, делала с ним всё то, чего еще не делала нискем другими, не из каких-либо соображений морали, а потому, что ещё не нашла того, кого считала достойным себя. Теперь она нашла. Сильван был достоин. Сильван был благороден. Сильван был тем, с кем они могли бы стать парой. Нет! Тот, с кем она будет связана браком. рядом с ним.

Она проигнорировала то, что он сказал Марджори о верховой езде на Гиппеях, проигнорировала его совет новичкам. Это не соответствовало её представлению о нем, поэтому она вычеркнула это из его образа, когда строила его заново, в соответствии со своими собственными потребностями – Евангелие от святого Сильвана, по словам Стеллы, его создательницы.

Машина неслась галопом, её пружины и рычаги раскачивались и скользили, из динамиков мягко доносился стук копыт, проецируемые стебли травы беспрестанно убегали с обеих сторон, мягко хлестали её ритмичными ударами.

В какой-то отдаленной части своего сознания она вела воображаемый разговор с Элейн Брауэр, восторженно рассказывая ей всё о Сильване, об их встрече, о том, как встретились их глаза: – Он полюбил меня в тот самый момент. Он полюбил меня так, как никогда никого раньше не любил.

Сильван говорил себе примерно то же самое, когда шёл по извилистой тропинке в глубине знаменитых травяных садов Клайва. – Я полюбил её в тот самый момент, когда увидел. В тот момент, когда я заключил её в свои объятия. Полюбил так, как никогда раньше не любил.

Он говорил не о Стелле. Он говорил о Марджори.

***

– Благослови меня, отец, ибо я согрешила.

Марджори стояла на коленях в исповедальне, вечерний свет падал на её лицо, часовня была погружена в полумрак. – Я гневалась на свою дочь. И на моего мужа.

Она была одна в часовне, если не считать отца Джеймса. Риго заперся в зимних покоях с Гектором Пейном. Стелла, Тони и отец Сандовал поехали на кобылах в деревню, чтобы навестить Себастиана Механика и его жену Дулию, которая, по словам Себастиана, была лучшим поваром на всех шести планетах. После приема Эжени почти не высовывала носа из своего дома и сейчас была там.

– Я вышла из себя из-за Стеллы, – сказала она. Отцу Джеймсу не требовалось никаких объяснений по этому поводу. Он знал их всех слишком хорошо. – У меня была очередная перепалка с Риго… Я усомнилась в Боге…

Отец Джеймс встрепенулся: – Как вы могли усомниться?

– Если бы Бог был добр, мы с Риго любили бы друг друга, и Риго не относился бы ко мне так, как он относится, – подумала Марджори. – Если бы Бог был благ, отец Сандовал не относился бы ко мне как к служанке моего мужа, приговаривая меня к послушанию каждый раз. Я не сделал ничего плохого, но меня наказывают, и это несправедливо.

Она жаждала справедливости. Она прикусила губу и ничего этого не сказала, но вместо этого решила пустить исповедника по ложному следу. – Если Бог действительно могуществен, он не допустил бы, чтобы эта чума продолжалась.

В исповедальне воцарилась тишина, тишина, длившаяся достаточно долго, чтобы Марджори задалась вопросом, не заснул ли отец Джеймс на самом деле. Не то чтобы она винила его. Все их грехи были достаточно скучными, достаточно повторяющимися. Гордость – вот в чём была слабость Риго. Лень – фирменный знак Эжени. Зависть была припасена для Стеллы. А она, Марджори, кипела от неудержимого гнева по отношению ко всем им.

– Марджори, – голос отца Джеймса вернул её в реальность. – Несколько дней назад я порезал руку о травинку, сильный порез. Это было очень больно. Порезы здесь, похоже, не так-то легко заживают.

– Это правда, – пробормотала Марджори, знакомая с подобным опытом, задаваясь вопросом, к чему он клонит.

– Внезапно, до меня дошло, что я вижу порез между пальцами, но не могу его залечить. Я мог наблюдать за этим, но ничего не мог с этим поделать, хотя мне очень хотелось это сделать. Я не мог приказать клеткам по краям раны закрыться. Я не был и не являюсь посвященным в их процессы, я слишком груб, чтобы проникнуть в клетки собственного организма и наблюдать за их функционированием. Ни вы, ни кто-либо из нас не может этого сделать. Но предположим, только предположим, что вы могли бы создать… вирус, который видит, размножается и думает! Предположим, вы могли бы послать его в свое тело, приказав ему размножаться, найти любую болезнь или зло, которые там могут быть, и уничтожить их. Предположим, вы могли бы послать этих существ к месту раны с приказом зашить ее и заживить. Вы не смогли бы увидеть их невооруженным глазом. Вы не смогли бы узнать, сколько их было в бою. Вы бы не знали, где каждый из них был или что он делал, какие мучительные усилия затрачивал каждый из них. Все, что вы знали бы, это то, что вы создали племя воинов и послали его в бой. Пока ты не исцелишься или не умрешь, ты не узнаешь, была ли выиграна эта битва.

– Я не понимаю, отец.

– Иногда я задаюсь вопросом, не это ли Бог сделал с нами.

Марджори попыталась уловить смысл его слов: – Разве это не ограничило бы всемогущество Бога?

– Возможно, что нет. Это могло бы быть выражением этого всемогущества. В микрокосме, возможно, Он нуждается в помощи для создания. Возможно, Он создал помощь. Возможно, он создаёт в нас самих биологический эквивалент антибиотиков.

– Вы говорите, что Бог не может вмешаться в эту чуму?

Невидимый человек за решеткой вздохнул. – Я говорю, что, возможно, Бог уже сделал свое вмешательство, создав нас. Возможно, Он хочет, чтобы мы сделали то, о чем мы продолжаем молиться, чтобы Он сделал. Создав нас для выполнения определенной задачи, он послал нас в бой. Нам не особенно нравится битва, поэтому мы продолжаем умолять его отпустить нас. Он не обращает на это внимания, потому что не следит за нами по отдельности. Он не знает, где в теле мы находимся и сколько нас всего. Он не проверяет, отчаиваемся ли мы или упорствуем. Только если тело вселенной исцелится, он узнает, сделали ли мы то, для чего были посланы! – молодой священник кашлянул. Через мгновение Марджори поняла, что он смеётся. – Вы знаете о принципе неопределенности, Марджори?

– Я образованная, – фыркнула она, раздраженная его словами.

– Тогда вы знаете, что с очень маленькими вещами мы не можем одновременно знать, где они находятся и что они делают. Акт наблюдения за ними всегда меняет их поведение, их статус. Возможно, Бог не смотрит на нас как на индивидов, потому что это прервало бы нашу работу, помешало бы нашей свободной воле…

– Это учение, отец? – спросила Марджори с сомнением, раздраженно гадая, что на него вдруг нашло.

Еще один вздох. – Нет, Марджори. Это бормотание тоскующего по дому священника. Конечно, это не доктрина, вы лучше разбираетесь в катехизисе. – Он потер голову. Отец Сандовал не оценил бы того, что он только что сказал…

– Если чума убьёт нас всех, это произойдёт из-за наших грехов, – упрямо сказала женщина. – А не потому, что мы недостаточно хорошо боролись с этим. Да, и наши души бессмертны.

– Так говорит нам Святость. Так говорят Ветхие, – пробормотал он. – Они говорят, что мы все должны быть умереть, чтобы наши души могли жить в Новом Творении.

– Я не имею в виду, что мы освобождены от борьбы с чумой, – возразила Марджори. – Но это наши грехи навлекли это на нас пагубу.

– Наши грехи?

– Первородный грех, – пробормотала Марджори. – Из-за греха наших прародителей.

Она вздохнула.

– Первородный грех? – с любопытством спросил молодой священник. Когда-то он безоговорочно верил в это, но теперь не был уверен. Были и некоторые другие вещи в катехизисе, в которых он тоже не был уверен. Он думал, что его сомнение в доктрине должно сигнализировать о некотором кризисе веры, но его вера была такой же сильной, как и прежде, даже несмотря на то, что его восприятие деталей колебалось. – Так вы веруете в первородный грех?

– Отец! такова доктрина!

– Тогда как насчет коллективной вины? Вы верите в такое?

– Что вы имеете в виду?

– Виновны ли боны коллективно в том, что случилось с Джанеттой бон Мокерден?

– Это вопрос доктрины? – спросила она с сомнением.

– Как насчет Освящённых? – он спросил. – Виновны ли они коллективно в том, что приговорили своих мальчиков к тюремному заключению в Святом Престоле? Молодой Риллиби, например. Был ли он отправлен в рабство из-за коллективной вины или из-за первородного греха?

– Я старокатоличка. Мне не нужно решать, я знаю, что это так!

Он удержался от смеха. О, если бы только у Марджори было больше юмора. Если бы у Риго было больше терпения. Если бы у Стеллы было больше эмпатии. Если бы у Тони было больше уверенности – и, если бы у Эжени было больше ума. Не обращай внимания на их грехи, просто дай им больше того, в чем они нуждаются.

Он вздохнул, потирая лоб, затем дал Марджори и отпущение грехов, и назначил разумную епитимью. Она должна была смириться с тем, что Риго поедет верхом на Охоту с Гончими и постараться не судить его строго.

***

Ночь огласили ритмичные раскаты грома.

Марджори проснулась и пошла пройтись по коридорам резиденции, где она и столкнулась с Персаном Поллутом, который нервно расхаживал с места на место, дергая себя за длинные уши, теребя и скручивая бороду.

– Что это? – отчего-то шёпотом спросила она. – Я уже слышал эти странные звуки раньше, но никогда они не были так близки, как сейчас.

– Говорят, это всё гиппеи, – так же тихо произнёс Поллут в ответ. – В деревне так говорят. Часто весной они слышат этот звук, много раз во время Паузы. Этот грохот разбудил и меня, поэтому я поднялся сюда, в большой дом, чтобы убедиться, что со всеми вами всё в порядке».

Она положила ладонь на его руку, чувствуя дрожь под тканью. – Мы в порядке. Что они делают, эти гиппеи?

Он покачал головой. – Я не думаю, что кто-нибудь знает. Говорят, танцуют. Себастиан говорит, что знает, где. Кто-то сказал ему, где именно, но он не любит говорить об этом.

Они стояли, глядя в высокие окна на противоположной стороне террасы, чувствуя грохочущие удары подошвами ног. Тайна. Как и всё на Траве, это явление также было загадкой.

– Попроси Себастиана навестить меня, хорошо, Персан?

– Завтра, – пообещал ей мужчина, – когда рассветет.

Далеко за портом, за Городом Простолюдинов, за болотным лесом, один и тот же звук бил по ушам всех, кто был в Клайве. Семья бон Дамфэльс не спала, прислушивалась.

В длинном полуразрушенном коридоре в дальнем конце огромного здания Ставенджер бон Дамфэльс тащил свою сопротивляющегося Обермам по длинному пыльному коридору. Одна рукой он вцепился в волосы Ровены, другой держал её за воротник платья, душа свою супругу. Кровь со лба Ровены капала на пол.

– Ставенджер, – она задыхалась, цепляясь за его ноги. – Послушай меня, Ставенджер.

Казалось, он не слышал ее и ему всё равно, говорит она или нет. Его глаза были налиты кровью, а рот сжат в узкую линию. Он двигался как автомат, выставляя вперёд одну ногу, затем подтягивал к ней другую, наваливаясь на неё всем весом, как будто поднимал тяжелый мешок.

– Ставенджер! О, клянусь всем святым, Ставенджер! Я сделал это ради Димити!

Позади борющейся пары, прячась за углами и за полуоткрытыми дверями, следовали съежившиеся от ужаса Аметист и Эмирод. С тех пор как они увидели, как Ставенджер ударил Ровену в саду – он либо не заметил своих дочерей за фонтаном из травы, либо ему было все равно, увидят ли они, – они последовали за ним и их матерью. Коридор, в который они попали, был древним, замусоренным, обветшалым и нежилым. Пятиэтажное крыло, в котором он располагался, не использовалось по меньшей мере целое поколение. Потолок над ними провис широкими мелкими пузырями. Портреты на стенах были испорчены плесенью, а лестница, по которой они поднимались, была вонючей и скользкой от гнили.

– Он не знает, что делает, – прошептала Амми, слёзы текли по её лицу и собирались в уголках рта. Она слизнула их и снова сказала: – Он сошел с ума!

– Нет, – возразила Эмми, несшая фонарь, – В этом заброшенном месте не было света с тех пор, как мы родились, но по всему коридору горят светильники. Он достал их из гаража, точно так же, как я достал мой фонарик. Он принёс их сюда раньше. Он это всё спланировал.

Амми, глядя на тусклые фонари, расставленные тут и там на шатких столах или повешенные на дверные ручки, неохотно кивнула. – Но почему! Почему он так с ней поступает?

– Тссс, – предупредила её сестра, уводя их обоих обратно в тень. Ставенджер остановился в конце коридора, чтобы втолкнуть Ровену в открытую дверь, захлопнув её за собой и заперев на ключ. Ключ заскрежетал в ржавом замке. Он сунул его в карман, а затем замер, как будто прислушиваясь.

– Ровена! – голос Ставенджера, был похож на скрежет металла – резкий и отвратительный. – Не смей никогда больше туда ходить! Никогда больше не бывать тебе в Опал-Хилл! Никогда больше не общайся с фраграсами! Никогда больше не предавай меня!

Тишина.

Он повернулся и взял ближайшую лампу, затем пошёл по коридору к ним, собирая по пути фонари. Он медленно брел с бесстрастным лицом мимо двери, за которой дрожали его дочери, оставляя это место в темноте, уходя, как будто навсегда.

Они ждали, прислушиваясь к звуку, который наконец раздался, – тяжелому грохоту закрывающейся двери двумя этажами ниже.

За запертой дверью в конце коридора раздался женский вой, нескончаемый, горестный вопль боли и отчаяния.

Дрожащими пальцами Эмирод включила свой фонарь, который она несла, и они вдвоем с сестрой побежали к двери, спотыкаясь о покоробленные половицы, поднимая маленькие, удушливые облачка пыли.

Дверь была тяжёлой и толстой, сделанной из дерева болотного леса и подвешенной на больших металлических петлях в прочной раме. Только несколько дверей в эстансии были такими тяжелыми. Главная дверь дома. Дверь личного кабинета Ставенджера. Дверь сокровищницы. Чем когда-то была эта комната, раз понадобился вся мощь этого дерева?

Они стучали, звали, снова стучали. Вой продолжался и продолжался.

– Найди Сильвана! – скомандовала Эмирод отчаянным шепотом: – Он единственный, кто может помочь, Амми.

Аметист перевела затравленный взгляд на свою сестру, бормоча: – Я думала, позвать Шевлока…

Эмми встряхнула её: – Шевлок бесполезен. Он только и делал, что пил с тех пор, как Джанетта появилась на той вечеринке. Большую часть времени он даже не приходит в сознание. Найди Сильвана!»

– Эмми…

– Я знаю! Ты до смерти боишься папу. Я тоже. Он такой… он похож на одного из Гиппев, у него сияющие глаза и острые лезвия, так что к нему нельзя приближаться. Я продолжаю думать, что он собьет меня с ног и затопчет до смерти, если я открою рот. Но я не собираюсь оставлять маму истекать кровью там, запертую вот так, без еды и воды. Я не позволю ей умереть вот так…

– Но почему папа…

– Ты прекрасно знаешь почему. Мама поехала в Опал Хилл, она поговорила с людьми, которые нашли Джанетту. У неё есть идея, что… что… – Эмирод с трудом подбирала слова, захлебываясь ими, когда пыталась сказать то, что ей не разрешалось говорить. – Возьми фонарь. Я подожду здесь.

Амми помчалась вниз по лестнице, отпрянув от перил, которые заскрипели и прогнулись под ее рукой. Эти руины были соединены с главным домом старыми помещениями для прислуги и гаражом для аэрокаров. Соединяющая дверь была заперта, её запер их отец, когда они последовали за ним сюда. Он снова запер дверь, когда выходил, но рядом было разбитое окно, которое выходило на длинный двор и летние кухни. Была почти полночь. Слуги должны были уже давно лечь спать.

Ставенджер, который в этот момент находился в главном коридоре, что-то неразборчиво кричал на Фигора. Фигор мудро промолчал, позволив буре утихнуть. Другие члены семьи, разбуженные шумом, держались в стороне. Огромное здание гудело от бормочущих голосов, гремело открывающимися и закрывающимися дверями.

Амми проигнорировала шум. В этот час Сильван должен был быть в своей комнате, или в библиотеке, или в спортзале, двумя этажами ниже. Библиотека была ближе всего, и она нашла его там, в укромном уголке, глаза устремлены на книгу, пальцы в ушах. Она опустилась на колени рядом с ним и убрала его пальцы.

– О, Сильван, папа избил маму и запер её в старом крыле. Эмми ждёт там. У мамы нет ни еды, ни воды, Сильван. Эмми и я думаем, что он хочет оставить её там…

Она разговаривала со стулом. Сильван встал и ушёл.

***

С первыми лучами утра Себастиан Механик пришел в эстансию, где застал Марджори за очень ранним завтраком. В ответ на её просьбу он указал направление, хотя и неохотно, намекая ей, что выходить в заросли травы в одиночку – не очень хорошая идея. Ему не понравился её вид. Глаза Марджори выглядели затравленными. Какая-то глубокая усталость, казалось, угнетала её. Она сказала ему, что ей просто было любопытно, затем спросила о его жене и семье и завела светскую беседу с обезоруживающим терпением и очарованием.

Когда он, уверенный, что она проявила благоразумие, вернулся к своей работе, Марджори отправилась в конюшню и оседлала Дон Кихота. В её намерения не входило сообщать кому-либо, куда она направляется, хотя она всё же оставила сообщение одному из конюхов.

– Если я не вернусь до темноты, – сказала она, – но не раньше, скажите моему мужу или сыну, что я хотела бы, чтобы он приехал искать меня в аэрокаре. У меня с собой маяк, так что меня будет легко найти.

Личный маячок был пристегнут к её ноге под брюками. Любой резкий удар привел бы его в действие. Если бы её сбросило с лошади, например. Или если бы она резко ударила по нему кулаком. У неё был с собой путевой самописец того типа, которым пользуются картографы, который должен был служить пеленгатором. У неё также был с собой лазерный резак, чтобы расчищать себе путь в высокой траве, если в этом возникнет необходимость. Она показала оба этих предмета конюху, объяснив ему, для чего они нужны. Она хотела, чтобы всё в её путешествии говорило о цели. Она хотела, чтобы никто не подумал, что она планировала не возвращаться. Тем не менее, если бы с ней что-то случилось, это решило бы проблемы Риго. И Стеллы. И её собственные. Она решительно не думала о Тони.

Кихот рыл копытом землю, мимолетные движения пробегали по его подергивающейся шкуре от пяток до холки и снова вниз. Это было какое-то необычное для скакуна волнение, незнакомое Марджори, и она долго стояла, поглаживая его ноги, разговаривая с ним, пытаясь представить, что привело его в такое состояние. Он прислонился к ней, словно ища поддержки, но, когда она села на него верхом, он рысцой пустился в траву как ни в чём ни бывало Он доверял ей. Даже перед лицом смертельной опасности он доверял ей. Однако он не смог полностью сдержать нервную дрожь, после того, как они преодолели некоторое небольшое расстояние. Она погладила его. – Я не стану загонять тебя в ловушку, дружок. Я не позволю тебе подойти достаточно близко к ним.

Тем не менее, она могла пойти на просчитанный риск. Если она погибнет, Дон Кихот выживет. Быстрый, как ветер, Дон Кихот. Без седока на спине он мог бы убежать от самого дьявола.

Она проехала мимо маленькой арены, где тренировались её лошади, места, которое находилось сразу за травянистыми садами Опал-Хилла, хотя из-за особенностей рельефа оно казалось отдалённым. Впервые, Марджори покидала узкие границы области, называемой эстансией. Сады остались позади. Она вступала на территорию диких трав, на ту часть планеты, куда людям, их трудам не разрешалось вторгаться. Она ехала, неотрывно глядя вперёд, ни о чем особо не думая.

Раздавшийся вой заставил Дон Кихота вздрогнуть, навострить уши; он замер как вкопанный. Марджори сидела, едва дыша, сознавая, что вой раздается у неё за спиной. В этот момент она вспомнила Джанетту бон Мокерден и поняла, что гиппеи, если они найдут её, могут сделать нечто большее, чем просто убить.

Они шли по чему-то вроде тропы, извилистому руслу короткой травы среди более высоких стеблей. Марджори заставила Дон Кихота свернуть с этого лёгкого пути в более высокую траву; спешившись, она оправила примятые стебли, чтобы скрыть путь, которым она пришла.

Ветер предательски дул в её сторону с той стороны, откуда донёсся вой. Было бы разумно вернуться. Ошеломленная глупостью того, что она сейчас делала, она сказала себе, что возвращение было бы лучшим из возможных поступков.

Она проехала верхом совсем немного и остановилась в нерешительности. Что-то снова взвыло, совсем близко, между ними и посольством. Конь повернул и спокойно пошел назад по своему следу. Когда Марджори попыталась направить его, он проигнорировал её. После краткого приступа паники она сдалась, оставив его в покое. Итак… Итак, похоже Дон Кихот знал что-то, чего не знала она. Почувствовал что-то, чего она не могла уловить. Она сидела в седле неподвижно, не беспокоя его.

Жеребец двигался вверх и вниз по холмам, вдоль склонов хребтов, всегда шагая, не торопясь, насторожив уши, как будто кто-то невидимый нашёптывал его имя. Наконец, замедлив шаг, он остановился и сразу же повалился на бок, без сигнала. Марджори вытащила ногу из-под его изогнутого тела и встала. Он распластался по траве, всё еще насторожив уши, наблюдая за ней.

– Хорошо, – прошептала она. – И что теперь?

Жеребец не издал ни звука, но его кожа задрожала, как будто его жалили слепни. Опасность. Марджори чувствовала это, видела по поведению скакуна, чувствовала в тревожном воздухе. Согласно навигатору, они двигались в направлении, указанном Себастианом. Повторяющийся звук, негромкий, но настойчивый, заставил Дон Кихота повернуть голову в поисках его источника. Это был не тот громоподобный звук предыдущей ночи, а скорее организованная серия стонов и криков, ритмичных как по их частоте, так и по громкости. Ноздри Кихота расширились, его кожа дернулась. Порыв ветра налетел на них, донеся отчетливый звук и запах… запах чего-то совершенно странного. Ни приятного, ни отталкивающего. Марджори достала свой лазерный нож и срезала охапки травы, положив их поверх тела Дон Кихота, скрывая его и его запах. Затем она упала на живот и поползла сквозь высокую траву на звуки, которые приносил ветер, спускаясь с невысокого хребта на юге. Поднявшись на гребень, она затаилась, вглядываясь сквозь стебли травы. Небо расширилось, и она упала одновременно вверх к нему и вниз, раздавливая себя. Под подбородком распласталась её рука.

Что-то безболезненно наступило ей на голову, казалось, разбив её вдребезги. Ощущение тела исчезло. Она попыталась пошевелить пальцами и не смогла. Гончие. Неглубокая, поросшая травой чаша с Гончими, сидящими гончими, пригнувшимися гончими, серыми, зелёными от водорослей и грязно-фиолетовыми; головы запрокинуты, губы растянуты, обнажая длинные клыки и двойной ряд зубов по обе стороны массивных челюстей, из которых доносился ритмичный хор хрюканья. Пустые, белые шары их глаз уставились в небо. Открытое, падающее небо. Шкуры Гончих как будто пузырились, как будто что-то двигалось у них под кожей.

Этот запах. Неглубокая чаша с землей была полна этого запаха. Она лежала на краю этой чаши. Её язык свисал с нижних зубов, с него капала вода.

Там, поперёк чаши, была крутая вертикальная стена, пронизанная высокими, равномерно расположенными отверстиями, через которые проникал утренний свет, открывая пещеру позади неё. гиппеи двигались там, по одному или по двое, создавая своеобразный рисунок танца, гарцуя, высоко подняв ноги, запрокинув головы, лязгая зубцами.

Среди притаившихся гончих – груды жемчужных шаров размером с её голову. Землеройки-мигерары двигали сферы, перекладывали их так, чтобы все они лежали равномерно освещённые солнце; они держали шары в своих ороговевших передних лапах и прислушивались к ним. Что это были за круглые штуки? Яйца?

Там же, в чаше за пределами пещеры, расположились несколько десятков слизеподобных гляделок, только колышущееся движение их шкур выдавало в них живых существа.

Запах, казалось, давил на неё. Она была сейчас двумерной, безвольной тканью, лежащей плашмя за травой, тканью с глазами.

Гончие были большими, очень большими. Размером с тягловых лошадей, хотя и не с такими длинными ногами. Гляделки были огромными, в два раза больше обычного. Внутри пещеры в воздухе танцевали мириады тёмных фигур, существа, похожие на летучих мышей, с бахромой клыков. Одно из них приземлилось сзади на шею Гончей, закрепившись там. Через некоторое время оно отделилось и продолжило свой дёрганый, беспорядочный полёт.

Одна из Гончих начала тяжело дышать, затем завыла. Вой перешел в жалобный крик. На залитой солнцем почве гляделки превратились в сферические массы, все их морщинки разгладились. Так знакомо. Она видела это раньше. Где-то. Когда-то.

Постепенно все звуки прекратились. Существа, казалось, окаменели в своей неподвижности. Яростное движение внутри шкур гончих прекратилось. Наступила тишина, долгая тишина.

гиппей вышел из пещеры, медленно и высоко поднимая ноги при каждом шаге, раздувая ноздри, раскрывая губы, издавая хриплый лай – предупреждающие звуки. Через некоторое время вышел другой гиппей, чтобы противостоять первому, шея его распухла, челюсть оттянулась назад к выгнутой шее, глаза дико вращались; он присоединился к резким, враждебным звукам первого.

Они попятились друг от друга, поворачивая головы, склонив шеи, шипы на шеях злобно топорщились по сторонам, как веер сабель, когда они отступали назад, – расстояние между ними увеличивалось. Затем они атаковали друг друга, каждый ряд шипов проходил сквозь другого, оставляя длинные раны вдоль ребер и боков соперников. Появились длинные полосы крови. гиппеи рыли землю острыми, как бритва, копытами, молотя по ней, прежде чем повернуться, чтобы снова атаковать. Снова мелькающие шипы и полосы крови. Марджори мысленно съежилась, когда они бросились друг на друга, встав на дыбы и сверкая копытами.

И вот, наконец, один из гиппеев не упал на колени и не смог снова подняться на все четыре ноги.

гиппей-победитель попятился к передней части пещеры и как —будто что-то поискал там. Он повернулся спиной к своему врагу, ударил ногой назад, пинком посылая в полет черные ракеты. Чем он кидал в своего поверженного противника? Чёрные твари. Иссохшие черные трупики, которые ломались при приземлении, взметаясь в воздух взрывами облаков чёрной пыли. «Пинают друг в друга мёртвых летучих мышей». То, что сказал Сильван…

Тишина. Игра. Игра в тишине.

гиппей вскинул голову, выискивая зубами новые снаряды у входа в пещеру, разложил их на открытом месте, затем повернулся, чтобы нанести ответный удар еще раз. Одна из мёртвых мышей попала в голову коленопреклоненного зверя, окатив его чёрной пылью. Побежденный гиппей низко поклонился, с трудом поднялся на ноги и ушёл, удаляясь вдоль границы лощины.

Ритуальная битва была закончена.

Ветер дул у нее за спиной. Раздался какой-то новый резкий звук. Одна из распухших гляделок лопнула. Из разорванной шкуры гляделки торчала треугольная клыкастая голова Гончей. Затем появились две передние лапы, и постепенно, весь зверь.

Он был маленьким и выглядел до смешного хрупким, когда, пошатываясь, поднялся на ноги и, спотыкаясь, пролез через одно из вертикальных отверстий в пещеру, осторожно обходя груду других яиц. Марджори услышала звук изнутри пещеры, похожий на плеск. После долгой паузы существо появилось снова с капающей с челюстей водой. Новорождённая Гончая уже более уверенно стояла на ногах, её гладкое тело раздулось от влаги. гиппеи стояли на краю лощины и насвистывали. Молодая гончая поднялась им навстречу, пощипывая на ходу низкую голубую траву, которая там росла. Прямо на глазах у Марджори зверь, казалось, увеличивался в размерах, приобретая как рост, так и массу. Ветер подул сильнее.

Еще один звук рвущейся плоти привлек её внимание к лощине. Как Гончая появилась из разорванной шкуры гляделки, так и теперь гиппей появлялся из разорванной шкуры гончей. Метаморфоза. Сквозь разорванную шкуру одной из огромных гончих выпирал ряд шипов, крошечных лезвий, которые разрезали её кожу, позволяя высунуться наружу голове Гиппея. Процесс прекратился, когда голова оказалась снаружи, её глаза были закрыты. Стало тихо.

Подул сильный ветер, унося запах прочь. Она лежала там, плоскотелая. Только её глаза имели объём. Только её глаза.

Боль. Она моргнула, глаза были болезненно сухими. Она не моргала, долгое, очень долгое время. Кожу на затылке закололо, как будто кто-то наблюдал за ней. Она повернулась, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь завесу травы. Что-то было там снаружи. Она не могла этого видеть или слышать, но знала, что оно было там. Она поползла обратно вниз по склону, пробираясь сквозь траву, чтобы найти Кихота, который лежал там, где она его оставила, но с поднятой головой, торчащими ушами и раздувающимися ноздрями. Солнце клонилось к горизонту. Высокие травы отбрасывали на ложбины длинные зловещие тени. Она подбодрила его и села верхом, позволив ему вести себя, веря в его способность вернуть их обоих домой, если они когда-нибудь смогу очутиться там снова.

Жеребец двигался более прямым маршрутом, чем тот, которым они воспользовались утром, хотя всё еще ведомый невидимой нитью. Он так же, как и она, осознавал, что темнота не за горами, осознавал угрозу, таящуюся в траве. Кихот чуял то, чего не могла она – гиппеи, много, недалеко, но с подветренной стороны от них. Они приближались, двигаясь то в одну, то в другую сторону, как будто что-то искали. Кихот прибавил шагу, оставляя под ногами прерию, возвращаясь к Опал-Хиллу по длинной дуге, которая уводила его как можно дальше от приближающихся гиппеев, постепенно увеличивая расстояние между ними. Где-то там, в пространстве, незримое невидимое присутствие, подобряло его, указывало верный путь.

Они прибыли в конюшню в сумерках. Конюх, которому она доверила передать своё послание, ждал её, устремив взгляд на горизонт, как будто хотел определить, вернётся она к заходу солнца или нет.

– Сообщение для вас, леди, – нетерпеливо сказал он ей. – Ваш сын искал вас. Пришло сообщение, личное. Из эстансии бон Дамфэльсов.

Она стояла рядом с лошадью, дрожа, не в силах говорить. – Леди? С вами всё в порядке?»

– Просто… просто устала, – пробормотала Марджори. Она чувствовала головокружение, расфокусированность, нереальность того, что с ней произошло. Это было похоже на сон. Она действительно ходила одна в прерию? Она посмотрела в глаза своего скакуна.

– Умница дон Кихот, – сказала она, проводя руками по его шее. – Хорошая лошадь.

Она оставила его, похлопав напоследок по холке, и пошла вверх по тропинке так быстро, как только могла, изредка спотыкаясь на заплетающихся ногах. Тони наблюдал за ней с террасы.

– Где ты была? Честное слово, мама! Ты выглядишь ужасно!»

Из осторожности она решила не отвечать ему. Неважно, как она выглядела, она чувствовала себя… лучше. Более целеустремленной. Впервые с тех пор, как она приехала в это место.

– Конюх сказал что-то о сообщении?

– От Сильвана, я думаю. Он единственный, кто называет тебя «Достопочтенная леди Марджори Вестрайдинг». Сообщение настроено только для тебя. Я не смог прочитать эту штуку.

– Где твой отец?

– Все ещё на этом проклятом тренажёре. Но его никак нельзя прервать; у него ещё час или два.

Она села за коммутатор, позволив лучу идентификатору скользнуть по своим глазам. На экране высветилось: Личное. Только для предполагаемого получателя.

– Тони, отвернись.

– Мама!

– Отвернись. Если это личное, я не хочу, чтобы ты это видел, – сказала она.

Она нажала на кнопку и увидела сообщение полностью.

«Пожалуйста, ПОМОГИТЕ. НУЖЕН ТРАНСПОРТ ДЛЯ МЕНЯ, МАТЕРИ И ЕЩЁ ДВУХ ЖЕНЩИН В ГОРОДА ПРОСТОЛЮДИНОВ. МОЖЕТЕ ЛИ ВЫ НЕЗАМЕТНО ДОСТАВИТЬ АЭРОКАР В ДЕРЕВНЮ БОН ДАМФЕЛЬСОВ? ПРИВАТНО.

– Повернись, Тони. Всё в порядке.

Тони прочёл сообщение на экране, нахмурился, прочёл еще раз.

– Что происходит?

– Очевидно, Сильвану нужно забрать Ровену из Клайва, но он не может сделать это сам. Он должен сделать это тайно. Подразумевается, что он должен скрывать это от кого-то, возможно, от Ставенджера.

– Как ты думаешь, Ставенджер бон Дамфэльс узнал, что Ровена приходила сюда, чтобы спросить о Джанетте?

– Возможно. Или, может быть, она поссорилась со Ставенджером и боится.

– Я уже довольно хорошо управляюсь с аэрокаром.

– Как и Персан Поллут. Мне нужно, чтобы ты остался здесь и объяснил своему отцу, если он спросит, где я, чего он, вероятно, не сделает, произнесла Марджори с плохо скрываемой горечью в голосе.

Тони покраснел, желая помочь ей, но не знал как.

– Почему бы тебе не позволить мне забрать их.

– Я должна сама поговорить с Сильваном. Я кое-что видела сегодня…

Она описала пещеру и её обитателей быстрым, взволнованным шёпотом, в то время как её сын удивлённо смотрел на неё, не задавая вопросов.

– Метаморфоза, Тони! Как бабочка из гусеницы. Яйца должны быть яйцами гиппеев. Они вылупляются из гляделок. Я этого не видела, но это единственное объяснение происходящего, которое имеет смысл. Гляделки превращаются в Гончих, а Гончие – в Гиппев. Трехэтапная метаморфоза. Я не думаю, что люди на Траве имеют об этом хоть какое-то представление, – заключила она. – Никто даже вскользь не упоминал о том, что гляделки превращаются в Гончих, а Гончие – в гиппеев. Даже Персан.

– Но как они могли прожить здесь несколько поколений и не знать?

Она решила, что пришла пора открыть ему правду: – Потому что гиппеи убивают любого, кто шпионит за ними.

Она знала, что это правда, знала, что сбежала от них только по счастливой случайности. Или, учитывая, что Дон Кихот двигался, словно ведомый чем-то, по какой-то другой причине.

– Табу помешали бы им узнать, Тони. У них есть табу на то, чтобы повреждать траву, управляя транспортными средствами. У них нет дружелюбных верховых животных, таких как лошади, поэтому, если бы они захотели исследовать местность, они ограничились бы прогулкой пешком. На это тоже может быть наложено табу. Что-то глубоко в подсознании. Не просто обычай. Они могут думать, что это всего лишь обычай, но это нечто большее. Они могут думать, что вольны делать то, что им нравится, но это совсем не так.

– Ты имеешь в виду, что они думают, что сами решили не трогать траву, но на самом деле…

– На самом деле, у них не было выбора. Да, именно это я и имею в виду. Я думаю, что гиппеи руководят ими… Бог знает, как долго. Подозреваю, что любой, кто отправляется пешком в прерии на разведку, в конечном итоге погибает.

Тони, ты не должен ничего говорить своему отцу о том, что тебе что-то известно или о том, что я сегодня катался верхом. Если он захочет знать, где я, скажи ему, что я помогаю доставить Ровену в Коммонс. Не упоминай Сильвана. Риго стал очень странно относиться к нему. Даже не знаю почему.

Тони видел, что его мать, действительно, не понимала о причине такой враждебности, хотя сам Тони очень хорошо представлял, что беспокоило Риго. Пока Марджори танцевала с Сильваном на приеме, Тони был на балконе рядом со своим отцом и видел выражение его лица.

Было уже совсем темно, когда Персан Поллут бесшумно опустил аэрокар на окраине эстансии бон Дамфэльсов.

Сильван ждал с Ровеной и двумя простолюдинками. Лицо Ровены было забинтовано, одна рука перевязана. Две женщины почти внесли её на борт. Марджори не стала тратить время на вопросы или комментарии, а велела Персану немедленно подняться и доставить их в город как можно быстрее. Ровена бон Дамфэльс явно нуждалась в медицинской помощи.

– Не знаю, как вас отблагодарить, леди Вестрайдинг, – сказал Сильван странно официальным тоном, который никак не вязался с его растрепанным видом. – Я приношу извинения за свой внешний вид. Этим вечером мне пришлось выломать несколько дверей, и с тех пор у меня не было возможности переодеться.

– Ваш отец запер её?

– Среди прочего варварства, да. Я сомневаюсь, что он даже помнит о том, что сделал это. Охота очень глубоко укоренилась в моем отце.

– Куда ты её спрячешь, Сильван?

– Я не думаю, что отец заподозрит, что она покинула это место. Если он вдруг соскучится по ней и вспомнит, что он сделал, он, вероятно, подумает, что она сбежала и ушла в прерии травы. Он может захотеть искать её, но я сомневаюсь в этом. У этих женщин есть родственники в Городе Простолюдинов, которые спрячут её, обеспечат безопасность.

– Твои сестры в безопасности?

– На данный момент. Поскольку у обеих есть любовники, я настоятельно рекомендовал им обеим забеременеть как можно быстрее. Беременные женщины не должны ездить верхом, – его голос был ровным, словно бы лишённым чувств.

– Им будут рады в Опал-Хилл, Сильван.

– Это означало бы конец Опал-Хилла, Марджори, – он приблизился к ней и коснулся её руки, на мгновение отвлекшись от своих собственных проблем. – Вас пустили туда только в качестве уловки, чтобы отвлечь внимание Святого Престола. Наши… наши хозяева не хотят вашего присутствия. Они не хотят, чтобы на Траве были посторонние.

– Но они мирятся с Коммонсом и Космопортом.

– Просто, по каким-то неведомым нам причинам, они не могут добраться ни до Коммонса, ни до Порта. Возможно, только по этой причине город был до сих пор в безопасности. Я не знаю. Я не знаю, что делать. Все мы, боны, такие… словно одурманенные, загипнотизированные. С некоторыми из тех, кто помоложе, вроде меня, с теми, кто не охотился несколько лет, мы можем поговорить о разных вещах; но даже с нами, когда мы начинаем приближаться к… – он поперхнулся. – В Городе Простолюдинов чувство гораздо лучше. Всякий раз, когда я там бывал, меня поражало, насколько всё ясно. Я могу думать обо всём, что мне заблагорассудится, и ничто меня не связывает. Там я могу свободно говорить о чём угодно.

– Ты собираешься остаться в городе?

– Я не могу. Отец может заподозрить насчёт матери, если я исчезну тоже, – Сильван задумчиво замолчал, не сводя глаз с забинтованного лица матери. – Почему ты и твоя семья на самом деле приехали сюда?

– Я думаю, Святой Престол сообщил бонам о… болезни.

– Да, эта ваша чума. Нам известно об этом, – его лицо выдавало, что он не считает это чем-то ужасно важным. Марджори вгляделась в него, гадая, что ему рассказали боны.

– Это не «наша» чума, Сильван. Это бич всего человечества, всех обитаемых миров. Если эта пагуба продлится еще несколько десятилетий, человечество исчезнет. Все умрут, понимаешь?

Он уставился на неё, не в силах поверить в то, что она ему говорила: – Ты преувеличиваешь.

Она покачала головой: – С нами случиться тоже, что и с расой Арбаев. Мы исчезнем.

– Но, мы здесь… мы ничего такого не слышали…

– Похоже, здесь, нет никакой чумы. Или есть что-то, что останавливает болезнь. Вы не позволили бы нам прислать учёных или исследователей, но вы сказали, что разрешите присутствие посольства на Траве. Эти идиоты в Святом Престоле думали, что вы примете нас из-за лошадей, поэтому мы пришли, Риго и я, чтобы выяснить, что мы можем сделать.

– Я должен был и сам догадаться. Вот почему мастера охоты так тщательно отбирали тех, кто пойдёт на ваш прием. Среди них не было никого, на кого можно было бы повлиять. Все – старые наездники. Кроме меня. Но они не знают обо мне.

– Начинается болотный лес, – крикнул Персан. – Где вы хотите, чтобы я приземлился?

Марджори посмотрела на Сильвана, а тот на двух женщин. Они тихо посовещались, затем попросили, чтобы машина остановилась в порту.

Сильван согласился: – Больница находится в отеле «Порт». Кроме того, у нас меньше шансов быть замеченными там в тёмное время.

Они тихо приземлились, позволили женщинам уйти, а затем снова отправились в Клайв.

Когда они приблизились к эстансии, Марджори наклонилась вперед, чтобы положить руку на плечо Сильвана: – Сильван. Прежде чем ты уйдешь, я должен тебе кое-что сказать. Я пришла только для того, чтобы сказать тебе кое-что.

Она выложила ему историю своего дневного открытия, наблюдая, как он то и дело морщился и проводил пальцем по воротнику, испытывая дискомфорт.

– Из гляделки в Гончую, – выдавил он наконец. – Из Гончей в Гиппея. Это объясняет почему они так сильно ненавидят Фоксенов. Лисы едят гляделок.

– Откуда ты знаешь?

– Когда я был непослушным ребенком, я обнаружил, что мог держаться подальше от гиппеев, если у меня в голове будет пусто. Небольшой дар, который у меня есть или был тогда, которого, похоже, нет ни у кого другого. Иногда я ускользал в траву на несколько часов кряду. Не очень далеко, просто дальше, чем кто-либо другой осмеливался зайти. Если я оказывался с рощей, то находил дерево и забирался на него, а потом лежал там с подзорной трубой и наблюдал за всем, что происходило. Я видел, как Фоксены едят гляделки. Их легко поймать. Это не что иное, как кишка с небольшим количеством плоти вокруг неё и рудиментарными ножками по бокам. Я бы хотел посмотреть на их метоморфоз.

– Если ты сможешь добраться до Опал-Хилла до того, как закончится Пауза в Охоте, я могу показать тебе, где находится та пещера.

– Я больше не ребенок. Я уже не так хорош в этом, как когда-то. Если бы в радиусе нескольких миль от меня были гиппеи, я не уверен, что они мне разрешили бы вернуться.

Аэрокар снизился ещё раз. Сильван пожал руку Марджори, затем поблагодарил Персана Поллута. Машина вернулась в Опал Хилл и приземлилась на гравийной площадке, где Марджори пожелала Персану спокойной ночи и направилась к боковой двери, которая была ближе всего к её собственным апартаментам. Приблизившись, она снова услышала громоподобные раскаты, где-то в траве.

Голос Риго, неожиданно раздавшийся за спиной, заставил её вскрикнуть.

– Могу я поинтересоваться, где ты была?

– Я полетела с Персаном Поллутом, чтобы отвезти Ровену бон Дамфэльс в Коммонс, Риго, где она могла бы получить медицинскую помощь. С ней были её сын и две служанки. Мы высадили его в деревне бон Дамфэльсов и сразу вернулись домой.

– Ровена?

– Ставенджер избил её – боюсь, сильно.

– За что? – удивлённо спросил Риго. Для него такое поведение означало лишиться чести чести.

– За то, что она пришла сюда, к нам спросить о Джанетте. Ровена и Сильван пришли сюда, чтобы спросить о Джанетте. Они надеялись… надеялись, что Димити может вернуться живой. Димити. Младшая дочь Ровены. Сестра Сильвана. Девушка, которая исчезла. Вот почему они были здесь.

***

В ту же ночь, в одном из двориков Стейна, эстансии бон Мокерденов, Обермам Джеральдрия опасливо открыла дверь и осмотревшись вышла наружу. Её волосы рассыпались по вздымающимся плечам, когда она горько плакала в полотенце, которое прижимала к лицу. Через некоторое время она подняла покрасневшие глаза, чтобы постоять так, вглядываясь в ночь, не в силах ничего разглядеть из-за темноты и пелены слёз. В дальнем конце двора были ворота, ведущие на тропинку, идущую в деревню Мокерденов. Она тяжело подошла к воротам, открыла их, затем поманила кого-то к открытой двери.

Из тени дома медленно появились две фигуры. Одна из них была служанка Джеральдрии, Клима. Другой была Гусиная девочка Джанетта бон Мокерден, беспрестанно покачивающаяся под объёмным плащом, как будто под звуки музыки, которую могла слышать только она, её лицо было совершенно спокойным в желтом свете фонаря. Клима плакала, Джеральдрия плакала, но Гусиная девочка не подавала никаких признаков беспокойства.

Обермам придержал ворота открытыми, когда Клима приблизилась.

– Отведи её сначала в деревню, Клима. Затем, как только появится возможность, отвези её в Город Простолюдинов. Посмотрим, сможет ли доктор Бергрем… посмотрим, сможет ли Лиз Бергрем ей помочь. Я должна был отпустить её к доктору раньше. Я думала, она научится узнавать нас.

Джеральдрия еще раз прижала промокшее полотенце к лицу, заглушая звуки, которые, казалось, не могла сдержать. Когда спазм прошел, она порылась в кармане в поисках кредитного чека, который положила туда ранее. – На это купишь всё, что тебе нужно. Если будет нужно больше, чем это, дайте мне знать. Скажи доктору Бергрем… скажи доктору, чтобы она отослал её подальше с Травы, если это поможет ей.

Клима чек в карман. Она взяла Гусиную девочку за руку, чтобы та не пустилась в пляс, и потащила её через ворота к дорожке.

– Это не её вина, – сказала Клима, оборачиваясь.

Джеральдрия воскликнула: – Димот так не думает. Он говорит, что Джанетта виновата во всём сама. Он говорит, что иначе этого бы не случилось с ней. Винс согласен с ним. Забери её, Клима. Я больше не могу этого выносить, – она побежала к дому и скрылась из виду, закрыв за собой дверь.

Клима взяла девочку за руку и повела её по тропинке, свет от фонаря освещал их маршрут, столь же хорошо известный Климе, как комнаты в её собственном доме. Она отошла достаточно далеко, чтобы быть скрытой от дома травой, когда кто-то вышел позади неё и натянул мешок ей на голову, сбил с ног и завязал узлом верёвку на её лодыжках. Клима была слишком удивлена, чтобы кричать.

Она выпрямилась и нащупала веревку, торопливо развязывая узел пальцами. Она услышала звук аэрокара, взлетающего из травы. Наконец узел развязался, и она сняла мешок, поворачивая фонарь вокруг себя и вглядываясь.

Она звала, рыскала в траве, даже привела нескольких мужчин из деревни, чтобы они помогли ей в поисках, но всё тщетно – девушка исчезла.

***

Внезапно Пауза закончилась. Охота возобновилась. Имея великолепные навыки в верховой езде на земных лошадях, и Риго, и Стелла потратили гораздо меньше времени на тренировки, чем того могли ожидать боны. Вскоре настал день, когда Риго объявил, что через два дня он будет участвовать в Охоте у бон Дамфэльсов.

– Я ожидаю, что вы все будете там, – мрачно объявил он своей семье, – Ты, Марджори. Тони. Стелла.

Марджори не ответила. Тони сдержанно кивнул. Стелла же залопотала от возбуждения: – Конечно, папочка. Мы бы ни за что этого не пропустили.

– Я заказал гондолу на воздушном шаре, чтобы вы могли комфортно следить за Охотой.

– Это очень заботливо с твоей стороны, – спокойно произнесла Марджори. – Я уверена, что нам всем очень понравится.

Стелла бросила косой взгляд, встревоженная голосом матери. Слова, формулировка – всё было как обычно, и всё же в этом голосе было что-то холодное и безразличное. Она отвела взгляд, решив, что сейчас не самое подходящее время подтрунивать над матерью по поводу Охоты. Кроме того, было слишком много дел. Стелла была полна решимости ехать верхом, как и её отец, но найти подходящую одежду было нелегко. Она подделала заказ на имя Гектора Пейна и отправила их в Коммонс, перехватив доставку, когда он прибыл в Опал-Хилл. Теперь у неё было все, что нужно: брюки с подкладкой, специальные ботинки с зауженными носками, чтобы цепляться за рёбра креплений. Остальные вещи она подобрала из собственного гардероба: пальто и охотничий галстук, перчатки и жокейна. Она намеревалась спрятать свёрток с вещами в аэрокаре и тайно перевезти их в эстансию бон Дамфэльсов. Это была одна из последних охот в Клайве. Через несколько дней Охота должна была перейти к бон Лопмонам.

Поскольку Пауза закончилась, Марджори решила, что гиппеи больше не будут охранять пещеру. Следующим утро, ещё затемно, пока вся её семья спала, она взяла записывающее устройство из предыдущего путешествия и прокатилась на Кихоте по длинным петлям, которые они сделали в предыдущем путешествии. Она нашла гребень, неглубокий склон и пещеру. Там не было никакого запаха, кроме запаха травы. Ни звука. Возможно, громоподобный звук был чем-то наподобие брачного гона, если у гиппеев вообще были пары. В неглубокой впадине не осталось ничего, кроме кусочков сухой хрупкой скорлупы. Пещера была пуста, если не считать груд порошкообразных сгустков у входа. Она посмотрела на них, наконец узнав в них мёртвых летучих мышей, те самые порхающие тени, которые она видела раньше в пещере. Это было то, что победивший гиппей пинал ногой в своего побеждённого сородича. Она перешагнула через крошащиеся залежи трупиков и вошла в пещеру, отметив её сходство с той, что была в окрестностях Опал-Хилла. В обоих были одинаковые каменные столбы, одинаковые высокие отверстия, один и тот же источник с одной стороны.

Но было одно заметное отличие. Земляной пол этой пещеры был покрыт сложным узором, вырезанным копытами гиппеев, витиеватым узором, таким же сложным, как те, которые, как она видела ребёнком на доисторических кельтских каменных памятниках. Движимая необъяснимым порывом, Марджори достала записывающее устройство и прошлась по рисунку от одного конца пещеры до другого, по каждому его изгибу и переплетению, наблюдая, как узор полностью появляется на крошечном экране. Было бы бесполезно спрашивать Риго, что, по его мнению, это может означать. Возможно, однако, она могла бы спросить брата Майноа, когда увидит его снова. Всё осмотрев, всё записала, она вернулась в Опал Хилл без происшествий, чувствуя определенное удовлетворение от своей вылазки.

Настал день первой Охоты Риго. Марджори собралась с духом. На ней был один из её нарядов в стиле Травы, свободное струящееся многослойное платье, внешние юбки которого были немного короче нижних, дабы продемонстрировать драгоценные шёлковые ткани. Пальто из жёсткой парчи заканчивалось на коленях и локтях, так что наружу выглядывали экстравагантные гофрированные подолы и рукава платья. Это было похоже на те платья, которые она видела на беременных женщинах или на матронах, которые больше не ездили верхом. Она позволила своим волосам упасть шелковым пучком на спину, вместо того чтобы собрать их в обычную высокую золотую корону. Она использовала непривычно много макияжа, особенно для глаз. Когда она шла по коридору к посыпанному гравием корту, где её ждал Риго, она выглядела как женщина, идущая на встречу с любовником. Риго увидел её и весь внутренне задрожал. Она не была похожа на его Марджори. Это была незнакомка. Он пожевал губами, переминаясь с ноги на ногу, разрываясь между желанием протянуть к ней руку и решимостью не обращать на неё внимания.

Персан уже разворачивал аэрокар. Тони, запыхавшись, вышел из дома, поправляя одежду, затем выбежала Стелла в платье, похожем на платье её матери, хотя и не таком многослойном. Она видела, что Марджори планировала надеть, и оделась соответственно, ведь платье можно было быстро снять, без лишней возни и посторонней помощи. У нее было не так много времени, чтобы переодеться и осуществить свой план.

По пути они, к счастью, почти не разговаривали. Марджори сидела рядом с Персаном пока тот вёл машину; они вели беседу на языке Травы.

– Где Хозяин Охоты?

– Он едет по тропинке.

– Охотники убили лиса?

– Да, сегодня охотники убили фоксена.

– Звучит как жабье кваканье, – сказала Стелла, шмыгнув носом. – Зачем кому-то понадобилось изобретать такой уродливый язык?»

Марджори не ответила. В своих мыслях она была так далеко от нынешнего местоположения, что даже не слышала её ремарку. Она была словно бы окутана туманом, сквозь который можно было проникнуть только усилием воли. Она погрузилась в себя, отдалившись от окружающих.

В Клайве Аметист и Эмирод играли роль хозяек, обе с пустыми лицами, тихие, обе одеты очень похоже на Марджори.

– Обермам шлёт свои сожаления о том, что не может поприветствовать вас. Не хотите ли присоединиться к нам в холле?

Каким-то образом Марджори и Тони пошли в одном направлении, а Риго и Стелла – в другом. Марджори не сразу заметила отсутствие Стеллы. В какой-то момент она обнаружила, что пьёт что-то горячее и ароматное и вежливо улыбается то одному бону, то другому, и вот уже все они сдвигаются к первой границе травяного сада. Там собирались всадники, на лицах которых застыло выражение, которое Марджори привыкла ожидать от охотников. Сильван вошел в комнату, одетый явно не для Охоты.

– Не охотитесь сегодня, сэр? – спросил Тони невинным голосом.

– Небольшое несварение желудка, – ответил Сильван. – Шевлоку и отцу придется нести это бремя сегодня.

– Твои сёстры тоже не охотятся, – констатировала Марджори.

– Они сказали отцу, что беременны, – пробормотал он в ответ, почти шепотом. – Я думаю, что в случае с Эмирод это может быть правдой. Никто не ожидает, что женщины их возраста смогут охотиться так же часто, как мужчины. Отец понимает это.

– Неужели он…

– Нет. Нет, он, кажется, не скучает… он, кажется, не скучает по Обермам. Похоже, он ещё не знает, что она ушла.

– Ты что-нибудь слышал от неё?

– Она выздоравливает, – он повернулся и уставился через арочный проем на бархатный газон, челюсть отвисла, глаза расширились от удивления – — Клянусь всеми Гончими, Марджори. Это Риго?

– Риго. Да. Он чувствует, что должен отдать дань местным обычаям, – бесстрастно произнесла Марджори.

– Я же вас всех предупреждал! – его голос охрип от волнения, – Боже. Я же предупреждал его.

Марджори кивнула, изо всех сил стараясь сохранить свою холодную отстранённость. – Риго не прислушивается ни к чьим к предупреждениям, – она взяла чашку дымящегося чая с подноса, предложенного одним из слуг, и попыталась сменить тему. – Вы не видели Стеллу? Где она?

Сильван оглядел комнату, качая головой. В комнате было полно народу, и он отошел от Марджори, осматривая углы.

– Если вы ищете девушку, – сказала Эмирод, – то она вернулась к машине.

Сильван передал это Марджори, которая предположила, что Стелла что-то забыла, и пошла за этим. Раздался звук гонга. Слуги скользнули в дом. Ворота Гончих открылись. Гончие прошли мимо, парами, уставившись на всадников своими красными глазами.

Марджори непроизвольно сделала глубокий вздох. Риго стоял в крайней левой части группы. Когда всадники повернулись, чтобы последовать за Гончими к Охотничьим воротам, он был позади всех, за исключением одного последнего всадника, видимо опоздавшего, который выбежал из-за угла дома к первой границе сада, отвернув голову от наблюдателей, следуя за Риго через Охотничьи врата в хвосте процессии.

Это девушка, подумала отстранённо Марджори, удивляясь, почему Стелла не вернулась к началу церемонии.

Девушка.

Что-то знакомое в походке, в позе. Стиль одежды, покрой пальто…

Конечно, о, конечно же, нет.

– Разве это была не ваша дочь? – спросила Эмирод, бросив странный взгляд на Марджори. – Разве это не ваша дочь?»

Они услышали грохот удаляющихся ног за воротами.

Когда Сильван добежал до ворот, там уже никого не осталось. Все всадники сели на своих гиппеев и уехали.

***

Стелла предполагала, что Сильван будет среди всадников. Несмотря на то, что ей рассказывали об Охоте и что она видела сама, она надеялась, что найдёт способ приблизить своего Гиппея к его. Все подобные предположения были забыты в тот момент, когда она запрыгнула на спину зверя, который сам подошёл к ней. Прежде чем приехать к бон Дамфэльсам, она беспокоилась, что гиппей может оказаться недоступным для неё, может, так сказать, её не ждать. Однако всё, что ей рассказывали во время их наблюдения за Охотой, указывало на то, что гиппеев всегда было ровно столько, сколько требовалось собравшимся охотникам. Если же кто-то в последнюю минуту решал не ехать верхом, за воротами не появлялось ни одного зверя. Поскольку это было частью её плана – прийти в сад поздно, после того, как Гончие уже ушли, то ни у кого не было никакой возможности перехватить её. Она подошла к воротам, когда её отец садился в седло, а затем скорее почувствовала, чем увидела, как перед ней появился гиппей, вытягивающий для неё свою массивную ногу. Она повторила движения, которые столько раз отрабатывала на тренажёре до автоматизма.

До этого момента все происходило слишком быстро, чтобы она могла всё взвесить и передумать. Затем внезапно острые шипы оказались всего в нескольких дюймах от её груди, сверкая, как смертельные бритвы. Пока она смотрела на них, наполовину загипнотизированная и впервые начинающая испытывать страх, гиппей повернул свою голову и растянул губы в подобии улыбки, улыбки, достаточно похожей на человеческую, чтобы она поняла, что в ней было что-то вроде веселья, что-то вроде презрения, и особенно что-то, похожее на ободрение своего седока. Затем зверь резко бросился вслед за остальными. Стелла ахнула и собрала всю свою волю и концентрацию для того, чтобы держаться подальше от костяных лезвий.

Они проскакали некоторое расстояние, прежде чем ей пришло в голову поискать Сильвана. Сзади все всадники выглядели одинаково. Она не могла сказать, был он там или нет. Всадник прямо перед ней был её отцом. Она узнала его пальто, покрой которого отличался от пальто других охотников.

Все всадники выглядели одинаково. За исключением её отца…

Это был хороший день для Охоты. Хотя лето закончилось, пастбища всё ещё были зелёными после недавних дождей. Фермеры снесли некоторые из старых проволочных заграждений, и те, что остались, были хорошо видны. Впереди, пересекая серебристо-бежевую стерню овсяного поля, она увидела быстро бегущих Гончих, прежде чем стая скрылась за склоном слева от неё. Лёгкий ветерок доносил лай и звук охотничьего рожка. Тёмные фигуры окаймляли вершину холма. Одна из фигур взмахнула шляпой и указала в ту сторону, куда последовал Лис-Фоксен. Стелла направила Гиппея влево, вниз по рощице и ещё раз вокруг, вверх и через гребень холма, коротким обходным путем. С вершины холма она могла видеть, как Лис бежит по пастбищу внизу, низко опустив нос, с пушистым хвостом позади. Затем он проскочил под забором, затем проследовал по длинному бревну и скрылся в роще Фуллера. Она направила своего скакуна через забор к роще, совершив чистый прыжок, присоединившись к нескольким охотникам, уже находившимся там. Хозяин Охоты жестом велел им обогнуть рощу, и она повернула в сторону куда мог убежать Фоксен, оказавшись рядом с канавой.

Она слышала лай собак в роще. Загонщик был там с ними; он повысил голос, называя отдельных собак по имени, подгоняя их. «Баундер, убирайся оттуда. Даппл, вставай, девочка, вставай…»

Затем раздался далёкий крик, рог, и собаки снова подали голос…

Сильван. Он был здесь, рядом с ней, повернувшись в седле, он с нескрываемым обожанием смотреть на неё. Она почувствовала, как вспыхнуло её лицо, и гордо выпрямилась.

Некоторые из всадников отступили. Они скакали всё утро, а сейчас уже был полдень, солнце светило прямо над головой и припекало её шляпку. Лис укрылся в лесу Брента. Хозяин Охоты сделал странную штуку. Он встал на своего Гиппея, как какой-нибудь цирковой акробат, и начал метать вверх какой-то предмет.

А потом… накатила волна чувств. Вспышка чистого удовольствия, пронесшаяся вверх от её паха. Оргазм чистого наслаждения, который, казалось, продолжался, и продолжался, и продолжался.

Сильван тоже это почувствовал. Они все это почувствовали. Это было видно на каждом лице. Каждое тело было пронизано этим, головы охотников подёргивались, челюсти расслабленно отвисли.

Затем, наконец, Загонщик объявил об убийстве, и они повернули назад. Теперь солнце было у нее за спиной. Долгая поездка домой. Даже если бы они поскакали коротким путём, по гравийной дороге мимо старой фермы, обратный путь всё равно был долог.

Когда они наконец вернулись, Стелла чувствовала себя отчаянно уставшей. Отец подошёл к ней и взял её за руку, грубо, слишком грубо, и они прошли через ворота вместе с остальными.

– Что, во имя всего святого, ты здесь делала? – прошипел он, склонившись, его рот был почти у её уха. – Стелла, ты маленькая дурочка!

Она уставилась на него, разинув рот. – Ездила верхом, – ответила она, удивляясь его вопросу. – Папочка, я каталась верхом.

Она проследила за взглядом отца, поднявшегося на террасу. Мама стояла там с бокалом в руке, очень бледная, очень красивая. Сильван был рядом с ней. Он обнимал Марджори, указывая на них сверху вниз. Но как он мог быть там, даже не в охотничьем костюме, когда всего несколько минут назад он ехал верхом рядом с ней?

Стелла почувствовала, что её лицо предательски краснеет. Сильван на самом деле не был на Охоте. Он не мог быть там. Её отец отошел от неё, поднимаясь по пологой лестнице. Мать вцепилась в балюстраду обеими руками так крепко, что побелели костяшки пальцев. Сильван поддерживал её. Затем появился отец, оттеснив его плечом в сторону.

– Марджори!

Его жена слепо смотрела на него, как будто не знала, кто он такой.

– Стелла, – хрипло прошептала Марджори, указывая в сторону дочери. – Её лицо…

Риго обернулся, чтобы посмотреть на свою дочь, стоявшую у подножия лестницы, повернулся слишком поздно, чтобы увидеть то, что видела Марджори, – тот же холодный, бессмысленный взгляд, который был у Гусиной Девочки, когда она появилась среди них в день приёма в Опал Хилл

Что касается Стеллы, она с трудом поднялась на ноги, дрожа от ярости, от осознания того, что Сильван на самом деле не был там, чтобы увидеть её. Она помнила лошадей, гончих и лису, но это были настоящие лошади, настоящие собаки из какого-то другого времени, минувшего много лет назад. Она вспомнила ту волну чувств, которая наполнила её, и это воспоминание заставило её покраснеть. Глядя на обеспокоенное лицо Сильвана, на разъяренное лицо её отца, на встревоженное лицо её матери, она интуитивно осознала, что вокруг неё происходят какие-то странные вещи.

***

Шоэтай, помощник в Управлении Приемлемой Доктрины, сидел в столовой портового комплекса, ожидая разгрузки судна. Старший Брат Ноази Фуасои объяснил, что корабль перевозил очень важный груз, и он послал Шоэтая принять его. Лицо его было таким гротескным, что заставило нескольких сотрудников порта притвориться, что они его не видели, включая двух официантов в этой столовой.

Шоэтай настолько привык к своей уродливой внешности и к тому, как на неё реагировали люди, что даже уже не выказывал свою обиду и возмущение, хотя эмоции бурлили под поверхностью, становясь с каждым днём все более злобными. Старейшина Фуасои мог бы послать кого-нибудь другого. Яви, или Фумо. Любой из них. Они выглядели, конечно, не очень, но и на монстров не походили. Вечный вопрос. «Почему я?»

Там, в Святом Престоле, бывало какой-нибудь благонамеренный идиот пытался утешить Шоэтая, говоря что-то навроде: «И всё же ты рад, что жив, не так ли? Ты бы предпочел быть живым, чем мёртвым, так ведь?» Что только доказывало, насколько они были глупы и бесчувственны, изрекая в его адрес эти клише подобным образом. Нет, он не предпочел бы быть живым. Да, он предпочел бы умереть, если бы не боялся смерти. Ещё лучше было бы, если бы он вообще никогда не рождался, или если бы они позволили его отцу убить его в младенчестве, когда он попытался это сделать. Отец, по крайней мере, заботился о нём и хотел для него самого лучшего. Лучше всего было бы никогда не рождаться или, если это было невозможно, никогда не жить дольше нескольких недель, пока он был ещё слишком мал, чтобы что-то осознать. Что было бы абсолютно лучшим, так это никогда не смотреть на это лицо, сознавая, что оно его собственное.

Тем не менее, Старший Брат не послал Фумо или Яви. Старший брат послал Шоэтая, и это кое-что да значило. Это означало, что Фумо или Яви не должны были знать об этой партии. Если Фумо и Яви не должны были знать, то старший брат Джамлис Зои не знал, и Святой Престол тоже находился в неведении. Следовательно, груз был чем-то, о чём знали только Шоэтай и Фуасои, только эти двое.

– Ты знаешь, кто такие Ветхие? – спросил его однажды Старший Брат ни с того ни с сего, когда Шоэтай убирал кабинет Старшего Брата.

– Это мученики чего-то там, – ответил Шоэтай небрежно.

– Мученики последних дней, – поправил его Старший Брат. – Группа людей, которые посвятили себя тому, чтобы ускорить конец мира. Ты когда-нибудь читал их «Книгу конца»?

Шоэтай покачал головой. Конечно, он не читал никаких заплесневелых еретических книг. За это в Святом Престоле по головке не погладят.

Старший брат словно прочитал его мысли.

– Знаю, что нет. Это один из запрещённых томов. Тем не менее, я думаю, тебе было бы полезно прочитать это, Шоэтай. Я дарую тебе разрешение. Возьми книгу с собой, когда будешь уходить, но не показывайте её никому другому. Особенно, Джамлис Зои.

Это был даже не ридер. Это была бумажная книга старого образца, с побуревшими от времени страницами. Старейшина Фуасои разложил её на столе и просто оставил там, эту старинную штуковину с надписью: «Книга Конца», выделенной золотом на лицевой стороне. Позже Шоэтай спрятал книгу в глубоком кармане своего халата и читал её только тогда, когда был один – большую часть времени. Он почти выучил её наизусть и часто цитировал про себя отдельные её фрагменты.

«Облачённые в свет, мы будем жить в доме света», – декламировал он сейчас про себя, цедя чай сквозь щели в зубах. После конца человечества наступило бы Новое Творение. В Новом Творении он больше не будет носить это лицо и это тело. В Новом Творении он больше не будет деформирован. Он будет облачён только в сияние, прекрасный, как ангел. Как будто это было написано специально для него. Справедливо. Если у людей не было шансов в этой жизни, они могут попытаются в следующей.

– Пусть перемены придут, – прошептал он, делая ещё один глоток чая. – Пусть Новое Творение проявит себя.

Управляющий столовой принес ему чай после яростной перебранки шёпотом с двумя официантами. Шоэтай молча молился, чтобы официанты были одними из первых, кого уберут, причем самым болезненным образом. Конечно, это будет болезненно. Старейшина Фуасои уже говорил ему об этом. Старейшина Фуасои видел чуму. Старейшина Фуасои на самом деле провел почти год в чумном лагере. Старейшина Фуасои был Ветхим. Он сказал, что никто не кто видел чуму не может не стать одним их них.

Как только старейшина Фуасои признался, что на самом деле он из ветхих, Шоэтай добровольным стал преданным новообращенным, хотя они были единственными Ветхими на Траве, и Джамлис Зои убил бы их обоих, если бы узнал. Для того, чтобы сделать то, что нужно было Ветхим, не требовалось больше двух человек. Двух, как сказал ему старейшина Фуасои, будет более чем достаточно.

– Благослови меня, о Создатель, – безмолвно размышлял Шоэтай, глядя сквозь своё собственное отражение на снующие фигуры вокруг корабля, – ибо я очищу твой дом от уродства.

Уродство само по себе было грехом против Творения. Старший Брат даже намекнул, что Создатель дал Шоэтаю это лицо, чтобы донести до Шоэтая определенное знание, знание об абсолютной порочности и недостойности человека, напечатав это послание на плоти Шоэтая, чтобы все могли его видеть. Старейшина Фуасои сказал, что то, чем Шоэтай казался снаружи, на самом деле было всем человечеством внутри. Каким выглядел Шоэтай, таким на самом деле и было человечество. Деформированное. Искажённое. Причуда творения. Разум не должен существовать в такой вонючей, подверженной ошибкам плоти. Плоть годилась для животных, но не для разумных существ, и человечество было экспериментом, который не удался. Для тех немногих, кто помог навести порядок, были уготованы божественные награды. А для остальных наступил бы окончательный конец, который оставил бы вселенную очищенной и непорочной, готовой начать всё сначала.

Под собой он увидел наземные транспортные средства, движущиеся от корабля к зданию порта. Груз должен был находиться в одном из них. Брат Шоэтай решил какое-то время оставаться там, где он был. Пусть толпа расступится, прежде чем он спустится в грузовой отсек. Спешить было некуда. Как только старейшина Фуасои получит груз и распределит его, все на планете умрут, но это займет некоторое время. Вирус не действовал сразу, да и спешить было некуда. Часом больше или меньше не имело бы большого значения. Шоэтай хихикнул, потягивая свой чай. Затем, увидев, что хихиканье сделало с его отражением в окне, он остановился и отвернулся, так чтобы больше не видеть себя.

В своем кабинете в монастыре старший брат Ноази Фуасои облокотился на стол, подавляя боль в животе. Вторая пересадка желудка и кишечника прошла ничуть не лучше, чем первая, даже несмотря на то, что офис тщательно обследовал кающихся братьев в поисках максимально близкого соответствия тканей. Это было лучшее, что врачи могли сделать здесь, на Траве, и даже тогда они были крайне недовольны тем, что донор не отдал свое тело добровольно. Его органы использовали после того, как он получил смертельное ранение в голову (как сообщил им старейшина Фуасои) при неудачном падении с башни. На Траве не было средств для клонирования тканей и органов, и в то время как старший брат Ноази Фуасои из Святого Престола обладал достаточным влиянием, чтобы вернуться в Святость и подождать, пока ему клонируют кишечник, Ветхий брат Джорни Шейлс не мог тратить время попусту.

– Можно подумать…» – прорычал он про себя слова, которые повторял каждый раз, когда у него болели внутренности, – можно подумать, что Создатель может даровал освобождение тем из нас, кто выполняет Его работу.

– Простите, ваша светлость? – подал голос Яви Фуш со своего места за столом у окна. – Простите?

– Ничего, – прорычал Старший. – У меня опять колики, наверное, это всё из-за того, что я съел.

Хотя это было совсем не из-за пищи, которую он ел. Это была плоть, вот и всё. Подверженная ошибкам плоть. Полная вони, боли и гнили. Вместилище слабости и глупых, уродливых аппетитов и грязных выделений. В следующем творении не было бы плоти, по крайней мере, для тех, кто очистил это творение. Старейшина Фуасои вцепился в край стола и вспотел, думая о других временах и местах, пока ждал, когда пройдет очередная судорога.

До лагеря он никогда по-настоящему не ощущал боли. Тогда его звали Джорни, пятнадцатилетнего мальчика притащили в лагерь вместе с его дядей Шейлзом. Когда-то он жил с дядей Шейлзом в рыбацком городке, ходил в школу, рыбачил с пирса, катался на лодке, когда была хорошая погода, писал любовные записки Джерандре Андрауз, милой малышке Джерри с задорной попкой, задаваясь вопросом, достаточно ли он взрослый, чтобы действительно что-то делать о ней. На следующий день он был там, в лагере, переполненный пятнадцатью другими мужчинами и мальчиками в одной комнате, лишённый школы, девочек, рыбалки и дяди Шейлса.

Позже, когда он спросил, они сказали ему, что дядя умер. Он думал, что тогда они его отпустят, но они этого не сделали. Они продолжали осматривать его в поисках язв, подобных тем, что были у большинства людей в лагере.

И вот однажды в лагере произошла Ветхая проповедь. Проповедь о том, что настал Конец Времён для человека. Пришло время человеку уйти, ибо он был всего лишь гнилой плотью и разлагающимися костями. Пришло время оставить вселенную чистой для следующего поколения. Те, кто умер сейчас, воскреснут в Новом Творении, облачённые в свет, прекрасные, как рассвет.

Тогда Джорни понял, что случилось с дядей Шейлзом. Он сбросил свою плоть, чтобы вернуться, одетый во все светлое, как ангел.

Джорни заплакал, впервые позволив себе заплакать вслух, прямо там, на пыльной улице лагеря, спрятавшись за одним из чахлых деревьев. Он дождался, пока Ветхий проповедник закончит, подошёл к нему и сказал, кто он такой, и что его дядя умер, и он хочет выбраться из лагеря. Мужчина похлопал его по плечу и сказал, что может вытащить его, что Джорни может прямо сейчас обратиться в их веру. Он сел в грузовик с этим человеком, и они осмотрели его со всех сторон, чтобы увидеть, есть ли у него какие-нибудь язвы, и когда они увидели, что у него их нет, они спрятали его под какими-то вещами, пока они тайно вывозили его в место, где было много людей и других детей, и ни у кого не было язв. Не то чтобы им действительно пришлось провозить его контрабандой. Ветхий наставник сказал, что коменданту лагеря заплатили. Заплатили за то, чтобы Ветхий мог проповедовать и приносить утешение умирающим.

Когда ему было семнадцать, Ветхие отправили его на Святость послушником с инструкциями учиться, работать и подниматься в иерархии. Он стал членом Бюро Приемлемой Доктрины. Это Ветхие, подкупив людей, организовали всё так, что Святой Престол отправил его на Траву. Миру Травы пришло время присоединиться к другим домам человека. Время для очистки Травы пришло.

И теперь он был здесь, готовый распространить чуму, которая убила всё. Если дядя Шейлз заслужил чуму, то не было никого, кто бы этого не заслуживал. Если дядя Шейлз умер, то все должны были умереть.

Он открыл глаза, с удивлением обнаружив, что напротив него стоял его начальник в Святом Престоле, старший брат Джамлис Зои.

– Ты неважно выглядишь, Фуасои.

– Ничего серьёзного, Старший Брат. Небольшой приступ кишечных колик, вот и всё.

– Ты обращался к врачам в городе? Что они сказали?

– Органы приживаются не так хорошо, как им хотелось бы.

– Возможно, пришло время отправить тебя обратно на Святость.

– О, нет, Старший брат. Здесь слишком много работы.»

Старший брат Джамлис выглядел волнованным, почесывал свой бесконечно маленький нос, поднимался на цыпочки, затем снова опускался.

– Фуасои?

– Да, старший брат?

– Не приходилось тебе слышать о какой-нибудь… болезни в округе в последнее время?

Фуасои недоверчиво уставился на него. Болезнь? Был ли этот человек в своём уме? Конечно, вокруг была болезнь. Весь мир болен.

– Что имеет в виду Старший Брат?

– Ну, любая более-менее серьёзная болезнь. Любая… ах… ну. Что-то навроде, э-э… чумы?

– Святой Престол учит нас, что чумы не существует, – твёрдо сказал брат Фуасой. – Старший Брат ведь не ставит под сомнение учение Святости?

– Конечно нет. Я скорее думал о… какой-нибудь местной заразной хвори, ну, что может угрожать монастырю. И всё же приятно знать, что ничего подобного нет. Ничего. Береги себя, Фуасои. Дай мне знать, если захочешь вернуться…

И он выскочил за дверь, торопливо удаляясь по коридору.

Так, так, подумал Фуасои. Интересно, что послужило причиной этого разговора?

– Шоэтай здесь, – сказал Яви, прерывая его мысли. – Я слышу, как он идет по коридору.

Он встал и подошёл к двери, слегка приоткрыв её и обернувшись, вопросительно посмотрел на своего начальника.

– Пусть он войдет, – сказал Фуасои, кивая. Боль в животе прошла. Другая боль, та, из-за которой он просыпался ночью, обливаясь потом и плача, тоже пройдет, когда всё закончится. Он промокнул лоб салфеткой и воззрился на дверь. – Я хочу поговорить с ним наедине.

Яви пожал плечами и вышел, минуя Шоэтай в дверях.

– Ваше преосвященство, – Шоэтай упал на колени.

– Вставай, – нетерпеливо приказал Фуасои. – Оно у тебя?

Шоэтай устало кивнул, вставая, чтобы положить маленький свёрток на стол.

Старший жестом показал пальцами, чтобы тот отдал ему свёрток. Получив его, он осторожно открыл его, обнаружив внутри пакет размером с кулак.

– Это все? – спросил Шоэтай.

– Всё, – улыбнулся его начальник, довольный наконец тем, что работа может продолжаться и его собственная боль закончится. – Вирус чумы. Упакован специально для Травы.

***

Братья Майноа и Лурай прибыли в Опал-Хилл как раз вовремя, чтобы прервать разыгравшуюся ссору. Когда Персан Поллут объявил о прибытии аэромобиля с Зелёными Братьями, Марджори была застигнута врасплох. Она совсем забыла, что они придут. Однако после минутной паузы она вышла им навстречу, чтобы привести их в дом, надеясь, что их прибытие положит конец, пусть и временным, разногласиям между Риго и Стеллой.

Не обращая внимания на появление двух незнакомцев, Риго продолжал кричать на Стеллу, разъяренный тем, что она не сказала ему, что собирается ехать верхом, сделала это без его разрешения. Хотя Тони и Марджори тоже были злы на обоих наездников за то, что они рисковали своими жизнями на Охоте бонов, они были обеспокоены тем, что конфликт затянулся надолго. Марджори вмешалась в звуки разыгравшейся словесной бури, представив Братьев своему мужу и дочери.

Когда Риго повернулся и протянул руку брату Майноа, его лицо всё еще было багровое от гнева. Святой отец был близорук и немолод, полноват и с залысинами. Все, что Риго мог заставить себя сделать, это извиниться перед гостями и уйти со Стеллой, оставив Марджори и Тони вместе с ними.

Майноа отмахнулась от ее извинений. В каждой семей есть свои сложности, леди Вестрайдинг. Насколько я понимаю, ваш муж и дочь вчера ездили на Охоту с Гончими.

– Как вы узнали?

– Эта новость распространилась по Траве молниеносной скоростью, – ответил монах. – Слуга из эстансии позвонил другу. Друг позвонил кому-то ещё, а тот позвонил ещё троим. И вот один из братьев пришел рассказать брату Лураю и мне. О да, леди Вестрайдинг, уже все знают.

С тех пор как Стелла ушла с Риго, Риллиби стоял и смотрел ей вслед с выражением удивления на лице. Он резко сел.

– По всему, она полна решимости продолжать, – констатировал он.

– Риго полон решимости продолжить. Стелла настроена не менее решительно. Мой муж считает, что ей не следует этого делать. Он говорит, что в его случае всё по-другому, – она вздохнула, всплеснув руками.

– До меня дошло, что Ровена, Обермам бон Дамфэльс, находится сейчас в Коммонсе, – заметил брат Майноа. – Кроме того, я слышал, что Обермун бон Дамфэльс, похоже, не в курсе, что она ушла от него. Это так, леди Вестрайдинг?

– Зовите меня Марджори, брат. Пожалуйста. Да, это так. Кстати, отец Джеймс очень хотел бы видеть вас, пока вы здесь.

Брат Майноа кивнул, улыбаясь. Ему очень хотелось поговорить с кем-нибудь из Отцов.

Когда пришло время, он поговорил с молодым священником, тихим молодым отцом Джеймсом – племянником Риго, а также с отцом Сандовалом, а также с Тони и Марджори. Весенний воздух был приятно свеж, так что для них был накрыт ланч на террасе… Ни Риго, ни Стелла к ним не присоединились. Ни Риго, ни Стеллу найти не удалось.

– Я особенно хотел поговорить с вами, отцы, – доверительно сообщил брат Майноа своим спокойным голосом, – потому что у меня есть философский вопрос, по которому я ищу совета.

Отец Сандовал произнёс покровительственным тоном: – Вы хотите получить совет с религиозной точки зрения?

Отец Сандовал хитро склонил голову набок:

– Именно. Вопрос, не имеющий никакого практического значения, но важный в доктринальном смысле. Чтобы задать свой вопрос, я должен попросить вас сначала предположить, что известные вам Фоксены здесь, на Траве, являются разумными существами и что их беспокоят некоторые вопросы совести.

Тони рассмеялся. Марджори улыбнулась. Отец Сандовал, казалось, был лишь слегка удивлен: – При всём уважении, я могу принять это предположение как основание для этического спора.

Брат Майноа удовлетворенно кивнул: – Это вопрос первородного греха.

– Первородный грех?» Отец Джеймс удивлённо воздел глаза. – Среди местных лис?

Он посмотрел на Марджори с улыбкой, как будто вспомнил их недавний разговор на ту же тему. Она опустила взгляд в свою тарелку. Она все еще была обеспокоена тем, что он сказал, и не была уверена, что это повод для смеха.

Брат Майноа присутствовал при этом обмен репликами, но притворился, что не заметил.

– Предположим, что вы согласились признать, что они мыслящие существа, отцы. Считайте их полностью разумными. Настолько, насколько вы сами можете быть. Теперь, сделав это – не смейтесь, сэр, – сказал он Тони, – мы предполагаем, что идея первородного греха угнетает Фоксенов. Они плотоядные животные. Их тела нуждаются в мясе. Итак, они едят мясо. Они едят гляделок, личинок гиппеев.

– Так вы знаете! – воскликнула Марджори, не в силах сдержать удивления, – Вы знаешь, кто такие гляделки на самом деле.

– Не многие знают это, мадам, но я знаю. И давайте предположим, что фоксены тоже знают. И они их едят.

– И что же, лисы считают это греховным? – поинтересовался Тони.

– Что ж, юный сэр, это интересный момент. По моим наблюдениям, личинки гиппеев не являются мыслящими существами. Они максимально безмозглые создания. Однако, когда они вырастают большими и толстыми и не могут больше двигаться, они совершают свою первую метаморфозу и превращаются в Гончих.

– Мда, – произнёс Отец Сандовал. Он уже слышал об этом от Марджори, и теперь он видел, к чему клонит Майноа.

– Некоторые говорят, что Гончие – мыслящие существа. Конечно, они способны на какую-то мысль. Я верю, что они осознают себя. Являются ли они таковыми или нет, они претерпевают дальнейшую метаморфозу и становятся чем-то другим…

– Ездовыми животными, Гиппеями, – Марджори согласно кивнула. – Я видел их.

– И, как леди Вестрайдинг знает в глубине души, как и все мы знаем в глубине души, гиппеи – мыслящие существа. Мы с вами уже обсуждали это раньше, не так ли? Итак, когда Фоксены едят гляделок, они убивают детенышей мыслящей расы.

– Но если они знают это, почему тогда они…

– А что ещё они могут здесь есть? Самих гиппеев? На Траве есть ещё несколько видов существ, но все они слишком проворны или слишком малы, чтобы быть полезными в данном случае. Лисы-фоксены едят гляделок, потому что они доступны и их много. Гляделок гораздо больше, чем здешняя экосистема могла бы вместить, если бы все они прошли через метаморфозу. История Терры свидетельствует нам, какие ужасы следуют за религиозными предписаниями неограниченного размножения. Однако дело не в этом. Дело в том, что лисы едят гляделок и наслаждаются этим. Но теперь давайте предположим, что в последние годы, с тех пор как они подверглись воздействию мыслей людей, лисицы приобрели некоторую стыдливость. Они научились чувствовать вину.

– По вашим словам, у них не было этого чувства вины, пока на Траву не пришёл человек?

– Давайте предположим, что нет. Давайте предположим, что у них была причина для этого, но не было самого чувства стыда. Они переняли это от людей.

– Тогда они, должно быть, переняли его у простолюдинов, – сказал Тони. – Я видел мало стыда среди бонов.

Брат Майноа рассмеялся: – От простолюдинов. Конечно. Скажем так, они научились этому у простолюдинов.»

– Но, те, кто придерживается нашей веры, – слегка нахмурившись, сказала Марджори, – похоже, согласны с тем, что первородный грех человечества был, э-э… любовным.

– И раса лис, которые узнали об этой доктрине от кого-то, бог знает от кого, задаются вопросом. Давайте предположим, что они пришли ко мне с этим вопросом. «Брат Майноа», – сказали они, – «мы хотим знать, виновны ли мы в первородном грехе?» Ну, я сказал им, что не понимаю доктрину первородного греха, что это не та доктрина, которой Святость когда-либо интересовалась. «Однако я знаю кое-кого, кто сведущ в этом. Отец Сандовал, будучи старокатоликом, должен знать об этом всё», и поэтому они хотят обсудить этот вопрос.

– Обсудить этот вопрос?

– Ну, в некотором роде. Давайте предположим, что они нашли какой-то способ общения с людьми.

Отец Сандовал нахмурился; он откинулся на спинку стула, сложив кончики пальцев вместе, и некоторое время сосредоточено смотрел на них.

– Я бы сказал им, – произнёс он после значительной паузы, – что их чувство вины вовсе не проистекает из первородного греха. Изначальный грех совершили не их прародители, если это грех, а они сами.

– Разве это имеет значение?

– О, да. Грех, который они сами совершили, если это грех, может быть исправлен их собственным покаянием и прощён Богом. Если они раскаиваются. Если они верят в Бога.

– Если Бог верит в них, – мысленно поправила Марджори.

Брат Майноа переставил приборы перед собой, сосредоточенно нахмурившись: – Но предположим, что это был грех их… их предков.

– Дело не просто в том, кто совершил грех, будь то сами создания, или их предки, или их сообщники, с их попустительства или молчаливого согласия, или без него. Мы должны были бы спросить, как Бог видит это. Для того чтобы это стало эквивалентом первородного греха, было бы необходимо определить, существовали ли лисы когда-либо в состоянии божественной благодати. Было ли время, когда они были безгрешны? Впали ли они в немилость, как пали наши прародители, как учит нас наша религия?

Брат Майноа кивнул: – Давайте предположим, что они этого не сделали. Давайте предположим, что так было всегда, сколько кто-нибудь себя помнит.

– И никаких приданий или легенд о былых временах. Священного Писания?

– Ни одного.

Отец Сандовал скорчил недовольную гримасу: – Тогда вполне возможно, что никакого греха нет.

– Даже если в последнее время эти разумные существа терзаются угрызениями совести из-за того, что они всегда делали?

Отец Сандовал пожал плечами и улыбнулся, воздев руки, словно к небесам: – Брат, давайте предположим, что мы думаем, что они могут быть виновны в первородном грехе. Сначала мы должны установить, возможно ли их спасение, то есть существует ли какой – либо божественный механизм, чтобы устранить их чувство греха, даровать им прощение. Они не могут по-настоящему раскаяться в том, чего не совершали, и поэтому раскаяние для них бесполезно. Они должны полагаться на сверхъестественную силу, которая искупит их от греха, совершенного давным-давно или кем-то другим. Среди старокатоликов это искупление было предложено нашим Спасителем. Через Него нам даровано бессмертие. Среди вас, Освящённых, искупление предлагается вашей организацией. Через это вам даруется бессмертие.

– Освящённые верят в того же Спасителя, что и вы, – заметил брат Майноа. – Когда-то они называли себя Его святыми.

– Возможно. Если это так, то это больше не является сколько-нибудь существенной частью веры Святости, но я не буду спорить с вами по этому поводу. Сейчас не время обсуждать виды бессмертия и каковы могут быть наши ожидания. Моя церковь учит, что те благочестивые мужчины и женщины, которые жили до человеческой жизни и жертвы Спасителя, были искуплены этой жертвой, несмотря на то, что они жили и умерли задолго до того, как она была принесена. Итак, я задаюсь вопросом, могли ли эти фоксены быть спасены той же жертвой, несмотря на то, что они жили и умерли в другом мире. Я бы не сказал здесь и сейчас, что это невозможно. Однако это вопрос, который должна решать вся власть церкви. Ни один простой священник не должен пытаться ответить на такой вопрос.

– А, – брат Майноа широко ухмыльнулся, качая головой, чтобы показать, что он находит такое измышление презабавным, – Это интересный момент, не так ли? Именно с такими предположениями я коротаю время, пока копаюсь в земле и составляю каталог найденных артефактов.

Увидев слегка сердитое выражение на лице отца Сандовала, Марджори повернулась к младшему брату, пытаясь изменить направление их разговора: – А ты, брат Лурай? Рассматриваешь ли ты такие философские и этические моменты?

Риллиби оторвался от своего салата, пристально вглядываясь в глаза отца Сандовала, казалось, видя там больше, чем было удобно старому священнику.

– Нет, – решительно сказал он. – Мой народ ни против кого не грешил. Я думаю о других вещах. Я думаю о деревьях. Я помню своих родителей и то, как они умерли. Я думаю об имени, которое они мне дали. Мне интересно, почему я здесь?

– И это все? – Марджори снисходительно улыбнулась.

– Нет, – ответил Риллиби, удивив и её, и себя. – Интересно, что означает имя вашей дочери и увижу ли я её снова.

– Ну что же, – сказал Майноа, приподнимая брови и ободряюще похлопывая своего младшего коллегу по руке. – Он ещё так молод. Я тоже думал о таких вещах, давным-давно.

Воцарилась неловкая тишина.

Марджори упорно старалась увести разговор в сторону от проблемных областей.

– Брат Майноа, вы не знаете, здесь, на траве, есть животное, похожее на летучую мышь?

Она описала существ, которых видела в пещерах, остановившись на их самой примечательной особенности – острых мелких зубах.

– Не только знаю, – ответил монах, – но и был укушен одной из них. Такое происходило с большинство людей здесь, на Траве, по крайней мере, однажды. Это кровососы. Оно выпархивают из сумрака и кусают тебя прямо сюда, – он прижал огрубевшую от работы руку к задней части шеи, как раз у основания черепа, – вонзают в тебя свои зубки. Они не наносят большого вреда людям, им мешают кости нашего черепа. Очевидно, у животных на Траве есть выемка в черепе прямо здесь.

Марджори удовлетворённо кивнула.

– Где вы их видели?

Она объяснила, ещё раз рассказав историю о пещере. Риллиби и отец Джеймс были крайне заинтересованы её рассказом, а вот брат Майноа совершенно не выглядел удивлённым.

– Тогда вы, несомненно, тоже видели их трупики там. Их тела устилают землю вокруг пещер гиппеев толстым слоем, словно листья во время осеннего листопада. Я один из немногих, кто прокрался в пещеру и потом сбежал оттуда.

Он бросил на неё многозначительный взгляд, как бы давая ей понять, что он догадался о причинах её визита в дикие травяные прерии.

– Сбежал? – еле слышно повторила за ним Марджори.

– Если бы они учуяли ваше присутствие, они бы вас схватили.

– Я ехал верхом. На лошади.

– И всё же я нахожу это удивительным. Что ж, если ваша лошадь быстро вытащила вас оттуда, возможно, вы их обогнали. Или, может быть, ветер был с другой стороны, и вас просто не заметили. Или, может быть, запах лошади сбивал их с толку достаточно долго. Ваша жизнь была на волоске, леди, – он бросил на нее сосредоточенный, проницательный взгляд. – Я бы посоветовал вам больше так не искушать судьбу.

Марджори смущённо опустила глаза

– Им не нравится, когда за ними шпионят? – спросил Тони.

– Они этого не потерпят. Вот почему о них так мало известно. Вот почему так мало людей возвращаются обратно после похода в дикие травы. гиппеи откладывают яйца где-то зимой или ранней весной. Я видел яйца в глубине пещер поздней весной и знаю, что осенью их там не было. Когда начинает пригревать, мигерары переносят яйца на солнце и переворачивают время от времени их, пока от тепла они не начнут проклёвываться. Примерно в то же время некоторые из гляделок и некоторые из Гончих, те, которые уже достаточно выросли для метаморфоза, возвращаются в пещеры и превращаются во что-то новое. гиппеи охраняют их в это время. Вот почему в Охоте наступает Пауза.

– Боны не знают об этом, – сказала Марджори, скорее утверждая, чем задавая вопрос.

– Верно, они не знают. Это табу для них.

– У меня есть кое-что, чего вы, возможно, не знаете, – сказала Марджори, вставая, чтобы взять записывающее устройство и показать рисунок, который она обнаружила на полу в пещере. «Мне сказали, что громыхание, который мы иногда слышим, производят танцующие гиппеи. Что ж, похоже, вот к чему приводят их танцы.

Брат Майноа уставился на изображение, сначала в замешательстве, затем с недоверием.

Марджори улыбнулась. Хорошо. Несмотря на всю его проницательность, он не был таким уж всеведущим.

Риллиби небрежно заметил: Это похоже на слова в книгах Арбая, не так ли, брат?

– Яйцеобразные гляделки! – воскликнула Марджори, внезапно вспомнив изображения округлых гляделок и геральдических гончих, вырезанных на фасадах домов города Арбай. Переплетающийся узор действительно был похож на слова в книгах Арбая – или на те виноградные лозы, вырезанные на фасадах домов. Она тут же высказалась об этом вслух.

Брат Майноа очень хотел показать снимок, сделанный Марджори одному своему другу – так он сказал, уходя, – и Марджори одолжила ему своё записывающее устройство, полагая, что он имел в виду какого-нибудь друга среди Зелёных Братьев.

***

Когда на следующий день Риго отправился на Охоту, последнюю Охоту, которая должна была состояться в Клайве в этом сезоне, Стелла, которая беспрестанно думала о Сильване, потребовала сопровождать его.

– Ты сказал, что не станешь рисковать детьми, – напомнила ему Марджори. – Риго, ты обещал.

– Я бы этого не сделал, – объяснил Риго самым рассудительным тоном. – Я бы никогда не приказал никому из вас ехать верхом. Но она этого сама хочет. Это совсем другое дело.

– Она может умереть, Риго.

– Любой из нас может умереть, – спокойно сказал он. – Но Стелла не станет. По словам Ставенджера бон Дамфэльса, она скакала просто блестяще. Ставенджер убедил меня привести её на Охоту снова.

– Ставенджер, – тихо произнесла Марджори. – Человек, который избил Ровену до полусмерти и пытался уморить её голодом. Мужчина, который даже ещё не понял, что она ушла от него. Этот Ставенджер. Зачем тебе рисковать жизнью Стеллы по приказу Ставенджера?

– О, мама, – сказала Стелла голосом, очень похожим на голос ее отца в его непреклонной рассудительности. – Прекрати это! Я поскачу, и всё тут.

Марджори стояла на ступеньках террасы и смотрела им вслед, глядела в небо, пока удаляющийся аэрокар не превратился в точку и не исчез из виду. Когда она уже собиралась уйти, Персан Поллут приблизился к ней сзади. – Леди…

– Да, Персан.

– Для вас сообщение по каналу связи. Сильван бон Дамфэльс спрашивает, будете ли вы присутствовать на Охоте, я сказал ему, что вы не будете. Он говорит, что в таком случае, он хотел бы навестить вас здесь сегодня днём.

– Возможно, у него есть известия о Ровене, – печально сказала Марджори, всё еще глядя в пустое небо. – Проведи его в мой кабинет, когда он придет, пожалуйста.

Когда он пришел, у него действительно было кое-какие новости о Ровене. Он сказал ей, что раны на теле Ровены заживают. Раны, нанесенные её психике, доставляли больше хлопот. Поиски Димити стали для неё навязчивой идеей. Она не могла принять, что её дочь ушла навсегда, а если нет, то её появление может быть еще более болезненным, чем просто считать её мертвой.

На самом деле, ничто из этого не было тем, что Сильван действительно хотел сказать. Вскоре он оставил тему Ровены и Димити, которую находил болезненной, и заговорил о чём-то другом. Прошло так много времени с тех пор, как Марджори была объектом чьих-либо откровенных романтических намерений, так что ему удалось не сразу высказать большую часть того, что он планировал, прежде чем она поняла смысл его слов.

– Сильван, – произнесла она, внезапно испугавшись его признания. – Не надо.

– Я должен, – прошептал он. – Я люблю вас. Я полюбил вас с того самого момента, как увидел. В тот момент, когда я впервые заключил вас в объятия на балу. Вы, должно быть, почувствовали…

Она покачала головой, запрещая ему говорить что-либо еще. – Если ты скажешь что-нибудь ещё в том же духе, Сильван, мне придётся запретить тебе посещать этот дом. Я не вольна слушать тебя. У меня есть семья.

– И что? Какое это имеет значение?

– Для тебя, возможно, никакого. Для меня есть.

– Это всё ваша религия? Те священники, которые живут у вас? Они охраняют тебя по приказу Риго?

– Отец Сандовал? Отец Джеймс? Конечно, нет, Сильван. Они помогают мне защитить себя! – она отвернулась от него. – Как я могу тебе объяснить? У вас на Траве нет понятия об этом. И ты так молод. Это было бы грехом!

– Потому что я молод?

– Нет. Не по этой причине. Но поскольку я замужем за кем-то другим, это было бы грехом.

Он выглядел озадаченным. – Только не на Траве.

– Разве у вас не существует таинства брака на Траве?

Он пожал плечами. – Бонам нужны не браки, а дети. Законные дети, конечно, хотя есть немало бонов с кровью простолюдинов, хотя обермуны будут это отрицать. Ну, посудите сами! Почему Ровена должна лежать в холодной постели всю весну и всю осень, пока Ставенджер охотится, или восстанавливается после охоты, или потеет на тренировках, думая о новой Охоте? Я не сомневаюсь, что Шевлок – сын Ставенджера, но у меня есть некоторые сомнения насчет себя.

Он уставился на неё, как будто пытаясь разглядеть за её внешностью тайную причину по которой она оттолкнула его. – Я полагаю, было бы неправильно убивать другого бона. Или принуждать женщину, если она не этого хочет, или причинить боль ребенку. Или взять что-нибудь из какой-нибудь другой эстансии. Но никто не счел бы неправильным, если бы мы стали любовниками.

Она смотрела на него почти со страхом. Его глаза горели, его руки тянулись к ней. Её мимолетное желание взять эти руки наполнило Марджори паникой. Так она когда-то страстно желала взять Риго за руки.

– Ты говоришь, что любишь меня, Сильван.

– Так и есть.

– И под этим ты подразумеваешь нечто большее, я полагаю, чем просто страсть. Ты говоришь мне не только о том, что хочешь моё тело, – она покраснела, сказав то, чего никогда не говорила даже Риго. Она отошла от него к окну, где теперь стояла и смотрела наружу.

– Конечно, нет, – выпалил он, уязвленный.

Марджори заговорила, смотря в окно на сад трав.

– Тогда, если ты любишь меня, ты больше не станешь заговаривать со мной об этом. Ты должен принять то, что я тебе говорю. Я замужем за Риго, и не имеет значения, счастливы ли мы в браке или же нет. Не имеет значения, что мы с тобой могли бы быть счастливее вместе, чем любой из нас мог бы стать с другими. Всё это не имеет значения, и ты не должны говорить об этом! Мой брак – это факт, и по моей религии, этот факт нельзя изменить. Я буду твоим другом. Я не могу быть твоей любовницей. Если тебе нужны религиозные объяснения, попроси отца Сандовала объяснить это.

– Что же мне делать? – почти умолял Сильван. – Что мне делать?

– Ничего. Иди домой. Забудь, что ты приходил сюда. Забудь, о нашем разговоре, что я и попытаюсь сделать.

Он поднялся, нехотя, неохотно, гораздо более возбужденный её отказом, чем её согласием. Он просто не мог отпустить её.

– Я буду вашим другом, – воскликнул он. – Это дело с чумой, мы не должны забывать о нём. Вам нужна моя помощь.

Она повернулась к нему, скрестив руки на груди, словно защищаясь. – Да, ты нам нужен, Сильван.

В горле у нее пересохло. Ей хотелось утешить его, он казался таким расстроенным, но она не осмеливалась прикоснуться к нему или даже просто улыбнуться.

– Тогда очень хорошо. Я вам другом, – он сделал широкий жест двумя руками, как бы отбрасывая всё прочь, хотя он ни от чего не отказывался. Если разговоры о любви не были способом завоевать расположение Марджори, он попытается найти какой-нибудь другой способ. Он не откажется ухаживать за ней. Он не понимал религии Марджори, но хотел узнать о ней побольше. Очевидно, что она терпела многое из того, чего не допускалось по её вере. Иначе этот гордый, суровый человек, её муж, не смог бы держать свою любовницу почти на пороге дома своей жены!

Некоторое время он оставался сидеть на приличном расстоянии от неё, обсуждая то, что ей хотелось знать. Он пообещал сделать всё, что в его силах, чтобы выяснить, не было ли на Траве какой-либо необычной болезни. Когда он уходил от нее, он почувствовал, как его глаза увлажнились, задаваясь вопросом, что она думает о нём, пораженный тем, что это имело для него такое большое значение. Он не был юнцом, чтобы беспокоиться о том, что подумает женщина! И всё же… и все же он это делал.

Она, глядя ему вслед, была взволнована больше, чем когда-либо за последние годы, всем сердцем желая, чтобы он никогда не приходил, чтобы он никогда не разговаривал с ним или чтобы она встретила его до того, как встретила Родриго Юрарьера. Это была греховная мысль. Она пошла в часовню и помолилась. На протяжении многих лет молитва утешала её. Но сейчас этого не произошло, хотя она простояла на коленях большую часть часа, ища покоя. Когда-то она считала себя Божьим чадом. Теперь же она была всего лишь мыслящим вирусом, существом, обуреваемым страстными желаниями.

Она вышла на улицу. После полудня стало прохладно. С северо-востока донесся приглушенный рёв аэрокара. Она поспешила к посыпанной гравием посадочной площадке, постояла там, глядя вверх, дрожа всем телом. Она нуждалась в Риго, нуждалась в Стелле, нуждалась в семье, нуждалась в том, чтобы принадлежать кому-то, быть кем-то обнятой.

Летательный аппарат медленно приближалась, превращался из пятнышка в шарик, из шарика в ёлочное украшение, одно из тех что её семья вешала на Рождество.

Он приземлился. Дверь открылась, и слуга, который управлял машиной, вышел и молча ушёл, даже не взглянув на неё. За ним на землю ступил Риго. Он стоял спиной к Марджори. Когда он повернулся она увидела его неподвижное, пустое лицо. Последовал бесконечный миг, в течение которого всё вокруг и внутри Марджори застыло, миг, в который первое ужасное подозрение превратилось в уверенность.

– Стелла! – закричала она; её голос пронзительно перекрикивал ветер.

Риго безнадежно развел руками, но ничего не сказал. Он не двинулся к ней.

***

– Брат Майноа, – выкрикнула Марджори, стукнув кулаком по кухонному столу, за которым она застала отца Джеймса и своего сына за совместным ужином. – Брат Майноа что-то знает! Он что-то видел. Если гиппеи забрали Стеллу, он единственный, кто, возможно, может нам помочь.

– Где ваш муж? – спросил священник.

– Я не знаю, – сказала она, устремив на него дикий взгляд. – Он пошёл в дом.

– Что именно он сказал?

– Что она пропала. Исчезла. Она так и не вернулась. Как Джанетта. Как девчонка бон Дамфэльсов. – она жадно глотала воздух, как будто никак не могла набрать его в легкие. – От него не будет никакой пользы. Он такой же, как они. Как Ставенджер и как Обермун бон Хаунсер. Я всё думала, кого бы спросить. Боны ничего не делают, когда похищают их собственных детей; они бы ничего не сделали для моих. Простолюдины в Коммонсе… Они ничего об этом не знают. Селяне тоже. Они до смерти боятся травяных прерий. Видели ли бы вы лицо Себастиана Механика, когда он рассказывал мне о громе в ночи. Но кто-то сказал ему! Как вы думаете, кто это? Я спросила. Он говорит, брат Майноа. Все концы ведут к брату Майноа!

– Ты намереваетесь отправиться к Зелёным Братьям сейчас, Марджори?

– Сейчас. Да!

– Вы уверены, что он сейчас там?

– Нет, – она беспомощно всхлипнула. – Он должен быть там.

Священник кивнул Тони в сторону коммутатора, стоящего в углу кухни. Затем он поднялся и усадил Марджори в кресло. Тони пробормотал что-то в экран коммутатор, затем ещё раз, прежде чем отключить связь и повернуться к ним.

– Он там. Я рассказал ему и его юному спутнику о том, что произошло. Он говорит, что прибыл бы к вам, но у него нет машины. Ты можешь подождать пока я слетаю за ним, или, если хочешь, я доставлю тебя туда.

– Я полечу, – она вскочила, дико озираясь по сторонам. – Я вела себя безнравственно, отец Джеймс. Я возненавидела её. Бог забрал ее из-за…

– Марджори! – отец Джеймс приблизился к ней. – Прекратите это! Неужели Бог настолько несправедлив, что наказал вашу дочь за то, что сделали вы? Вы не поможете Стелле этим приступом вины. Прекратите же!

Она сглотнула, явно снова овладевая собой.

– Да. О, да, конечно. Простите меня. Вы правы. Тони, возьми с собой какую-нибудь еду. Я должна взять своё пальто.

Она выбежала из комнаты, и они услышали, как её шаги загрохотали по коридору.

В городе Арбай брат Лурай отвел их в дом, который занимали они с Майноа, – один из раскопанных ими домов, защищенный от непогоды, с печью в одном углу и несколькими предметами мебели, подходящими для человеческого тела. Брат Лурай провёл их туда под проливным дождем. Встретивший их брат Майноа запретил Марджори говорить, пока она не сбросила мокрый плащ и не села у огня с дымящейся чашкой перед собой. Затем, не в силах больше сдерживаться, она разом выложила историю исчезновения Стеллы.

– Но почему вы пришли именно ко мне? Спросил брат Майноа.

– Вы знаете почему, – ответила Марджори, словно бросая вызов. – Возможно, вы одурачили всех остальных своей теоретической дискуссией по поводу Фоксенов, но я думаю, вы сказали много из того, что является правдой. Я думаю, вам известно то, чего не знают остальные. Может быть, что-то важное о Гиппеях. О Фоксенах. О том, что на самом деле происходит там, в траве.

– Вы хотите найти свою дочь.

– Конечно, я хочу найти свою дочь.

– Даже если она станет похожа на ту, другую девушку, Джанетту бон Мокерден?

– Чёрт возьми, – сердито вмешался Тони. – Вам обязательно было поднимать этот вопрос?

Брат Майноа одарил его долгим, оценивающим взглядом. – Я не знаю, где твоя сестра. Я лишь знаю, что её забрали гиппеи. Я не был на вашем приёме, но я слышал о появлении Джанетты бон Мокерден. Я разговаривал с Джандрой Джеллико. Я слышал, что происходит, когда гиппеи забирают молодых женщин, и вы видели это сами. Прежде чем мы все рискнем своими жизнями ради чего-то смертельно опасного, лучше знать наверняка, что мы действительно этого хотим, не так ли?

– Полегче, Тони, – сказал отец Джеймс. – Этот человек прав».

Риллиби/Лурай встал со своего места у стены и снова наполнил их чашки.

– Джанетта провела у них долгое время. Стелла у них только с сегодняшнего утра.

В свете сказанного братом Майноа его голос звучал более обеспокоенно, чем ожидала Марджори.

Брат Майноа кивнул: – Мой коллега прав. Есть надежда, что, если мы найдем Стеллу – при условии, что это произойдет скоро, – она, возможно, не будет… сильно отличаться от той, какой была на момент исчезновения.

– Это не имеет особого значения, – устало сказал отец Джеймс. – Даже если бы мы знали наверняка, что она будет похожа на ту другую девушку, будь у нас есть хоть крошечный шанс найти Стеллу, мы все равно должны попытаться использовать его. Однако, если это означает верную смерть, я не допущу этого, Марджори. У нас должна быть хоть какая-то надежда на успешный исход.

– Вы ведь был там, не так ли? – Марджори снова обратилась к брату Майноа. – Вы многое повидали, и гиппеи вас не убили.

– У меня была защита, – сказал брат Майноа. – Я мог спокойно пойти один в траву и посмотреть на таящиеся там вещи. Я понятия не имею, сможем ли мы получить такую защиту сейчас. Возможно, было бы лучше позволить мне попробовать поискать девочку в одиночку.

Марджори покачала головой: – Отправляемся сейчас же, немедленно!

– Нет. Не так сразу, – осадил её брат Майноа. – Мы отправимся на поиски довольно скоро, но не сразу. После возвращения из Опал-Хилл, брат Лурай и я пытались разобраться в том рисунке, который вы нам показали. Многие тома книг Арбай уже были отправлены в Коммонс для компьютерной обработки данных. Кроме того, у них есть связь с Семлингом. В течение нескольких часов у нас могут быть некоторые результаты… некоторые признаки того, что есть корреляция с узорами на резных дверях в городе Арбаев.

– Неужели это важнее, чем жизнь Стеллы? – Марджори не верила своим ушам.

– Это может быть ключом к жизни Стеллы, – терпеливо сказал Брат Майноа. – Если рисунок в пещере гиппеев имеет смысл, если мы сможем понять этот смысл, возможно, это даст нам способ достучаться до них. Подождите здесь. Это может занять всего час или два.

Отчёт пришёл по коммутатору меньше чем через час. Когда вся информация была записана, брат Майноа сунул портативное устройство в карман и поспешно поднялся на ноги, жестом подзывая остальных. – Я лишь бегло просмотрел информацию. Сейчас мы не будем тратить время на её изучение. Помните, что с воздуха мы не можем увидеть ничего полезного. Мы должны идти пешком. И мы должны начать оттуда, откуда начала Стелла. С эстансии бон Дамфэльсов, – он повернулся к двери.

– Не пешком, – возразила ему Марджори, закутываясь в свой все еще влажный плащ. – Нет, брат Майноа. Мы можем сделать кое-что получше этого. Мы поедем верхом.

***

Риго зашёл в дом освежиться. После нескольких бокалов превосходного бренди, которым снабдил его Роальд Фью, Риго отправился на поиски своей семьи, но не нашел ни Марджори, ни Тони, ни даже отца Джеймса, когда спустился в дом священников. Отец Сандовал сказал ему, что они ушли.

– Они отправились на раскопки в Арбае, я думаю, я слышал, так сказал отец Джеймс. Марджори думает, что оттуда может исходить какая-то помощь.

– Помощь в чём? – прорычал Риго, разозлённый тем, что его даже не поставили в известность.

– В поисках Стеллы, – ответил старый священник. – По какой же ещё причине?

Отец Сандовал изо всех сил пытался найти что-нибудь, что успокоило бы гнев Риго. – Я не разговаривал с Марджори, Риго. Я знаю только то, что сказал мне отец Джеймс.

Риго снова безмолвно зарычал и резко повернувшись оставил старого священника в одиночестве. Риго бесцельно бродил по саду, ругаясь про себя. Когда ноги привели его к дому Эжени, он вошел, сказав себе, что останется здесь совсем ненадолго. Он хотел быть в своей комнате, когда Марджори вернётся. Тем не менее, Марджори удалилась от него на некоторое расстояние, так что спешить было некуда. Он начал изливать душу Эжени, рассказывая ей о наболевшем. Эжени сочувственно бормотала что-то, не обращая особого внимания на его состояние.

Она налила ему немного выпить, а затем ещё немного. Риго погрустнел и стал сентиментальным. Он плакал, а она утешала его. Вскоре они оказались в летней спальне. Ни один из них не слышал, как аэрокар вернулся посреди ночи.

Отец Джеймс, который в юности занимался верховой ездой, оседлал Миллефьёори, самую резвую из кобыл, в то время как Марджори, которая уже оседлала Дон Кихота для себя и Эль Диа Октаво для Тони, попросила братьев Майноа и Лурая помочь ей с Её Величеством и Голубой Звездой. Это были грациозные кобылки с покладистым нравом.

– Вы поедете на этих двух, братья. Все, что вам нужно сделать, это сесть сверху и расслабиться. Лошади сделают все остальное за вас.

Монахи посмотрели друг на друга в смущённом недоумении. Риллиби несколько раз ездил верхом в детстве, ехал медленным шагом, с кем-то, ведущим лошадь или осла. Брат Майноа не мог припомнить, чтобы когда-либо раньше прикасался к какому-либо ездовому животному. У Марджори не было времени их успокаивать. Она была занята, надевая седло на великолепную ирландскую тягловую кобылу.

– Моя ирландская девочка понесёт большую часть наших припасов. Кроме того, Стелла сможет поехать на ней, когда мы найдем её.

– Когда мы найдем ее, – подумал про себя отец Джеймс. Если… если мы найдём её.

Он не вернулся в дом, который делил с отцом Сандовалом. Он не сказал пожилому священнику, что собирается на это безумное предприятие. Было бы легче попросить прощения позже, чем искать его благословения сейчас, благословения, которого он всё равно не получит.

– Я должен ненадолго выйти в траву, прежде чем мы отправимся – сказал брат Майноа. – Есть кое-что, что мне нужно сделать, если мы хотим попасть туда, куда направляемся.

Марджори уставилась на него, страстно желая поскорее отправиться в путь и в то же время сознавая, какие опасности подстерегают её в диких травах.

– Это так необходимо?

– Если мы собираемся добраться до бон Дамфэльсов целыми и невредимыми, то да.

Марджори прикусила губу.

– Поторопитесь. Если это возможно.

Она стояла, глядя ему вслед, в темноту, гадая, что он задумал.

Тони вошёл в конюшню с ворохом вещей. Он поставил свою поклажу на пол, объявив: – У нас есть еда и кое-какое оборудование.

– Отец Джеймс? – Марджори указала на вещи. – Есть ли что-нибудь ещё, что нам нужно, чего Тони не нашел?

Она устало прислонилась к боку огромной лошади и спросила Тони: – Ты сказал своему отцу, куда мы едем?

– Я не нашёл отца, – сообщил Тони. – Я прошелся по дому.

– Оставьте ему сообщение на автоответчике. Скажи ему, что мы отправились на поиски Стеллы, что мы забрали лошадей, – сказала Марджори, испытывая облегчение от того, что Риго не сможет помешать им. Вероятно, он был с Эжени.

– Я уже сделал это.

– Нужны бутылки с водой, – сказал священник, – Принадлежности для оказания первой помощи.

– Сейчас принесу.

Юноша повернулся и ушёл, священник последовал за ним.

– У тебя есть все, что тебе нужно?» спросила Марджори брата Лурая.

Он выразительно пожал плечами, как бы спрашивая, кто знает, что нужно.

– Каждый из нас взял с собой смену одежды и ботинки. Брат Майноа совершил набег на наши склады.

Тони и отец Джеймс вернулись с новыми припасами.

Пришёл Брат Майноа. С задумчивым видом он помог им разложить припасы по седельным сумкам, включая два контейнера размером с корзину, которые должна была нести ирландская кобыла. Закончив, они стояли, глядя друг на друга, словно не желая делать следующий, неизбежный шаг. Молчание нарушил брат Майноа.

– Я поведу, если позволите, леди Вестрайдинг. Но лишь некоторое время. Не подскажете ли вы мне, как с этим управляться?

Марджори объяснила, как пользоваться поводьями, и поехала рядом с ним, чтобы убедиться, что он понял. Через несколько мгновений они сошли с садовой тропы и стали пробираться сквозь высокую траву. Каждый из путников едва мог видеть ближайшего всадника. Затем, миновав высокие жёсткие стебли, они зашли в более низкую траву и целенаправленно повернули на северо-восток. Ехали молча, если не считать редкого бормотания брата Майноа: – Скажи-ка мне ещё раз, что я должен сделать, чтобы продвигаться дальше правильно?

Некоторое время они ехали в тишине, нарушаемой лишь мягким стуком копыт и шелестом травы.

Марджори, ехавшей рядом с братом Майноа, показалось, что она услышала, как он заговорил, и наклонилась ближе, чтобы прошептать: – Брат?

Она снова услышала тот же звук. Храп. Он ехал верхом и спал, в то время как Синяя Звезда под ним безмятежно брела по склонам залитых звездным светом холмов, по извилистым тенистым долинам, как будто она была на пути домой, навострив уши, как будто слышала, как кто-то зовёт её по имени.

***

Риго проснулся с опухшими воспалёнными глазами и кислым привкусом во рту. Какое-то время соображал, где находится; затем, увидев мелькнувшую птицу за высокими окнами и услышав, как из травяного сада неоднократно донёсся крик пискуна, он вспомнил Траву. Мягкие розовые занавески, колышущиеся на утреннем ветру, подсказали ему, что он находится в комнате Эжени, а не в своей собственной спальне, примыкающей к спальне Марджори. Место рядом с ним было пустым.

Эжени вошла с подносом, с развевающимися волосами и в шелковом халате.

– Служанка приходит позже, Риго, так что я сама приготовила тебе кофе.

Она взбила его подушку, села рядом с ним на кровать и мило наклонилась вперед, чтобы налить напиток. Чашечки были розовыми, изогнутыми, словно лепестки цветка. От сливок шёл пар.

– Где ты взяла сливки? – спросил он. – Я не видел сливок с тех пор, как мы здесь».

– Пустяки, – кокетливо произнесла Эжени. – У меня есть свои способы.

– Нет, правда, Эжени. Где ты их раздобыла?

– Себастиан приносит их мне. У его жены есть корова.

– Ты флиртовала с ним?

Она не стала ничего отрицать, просто улыбнулась ему сквозь ресницы, потягивая кофе из своей чашки.

Он начал говорить что-то о флирте, о флирте Стеллы на приёме, и память вернулась к нему. Чашка выпала у него из рук и покатилась по толстому ковру.

– Риго?!

– Я совсем забыл о Стелле, – воскликнул он. – Я забыл!

– Ты не забыл, – ласково сказала она ему. – Ты всё сказал мне прошлой ночью.

– Проклятье, Эжени. Это не то, что я имел в виду.

Он опрометью забежал в ванную. Эжени слышала, как льется вода. Она осталась сидеть, отстранённо уставившись в свою пустую чашку.

Риго направился прямо на кухню, затем в комнату Марджори, а затем в комнату Тони. Там он обнаружил краткое сообщение на коммутаторе. Тони и его мать уехали. Они забрали лошадей. Они отправились на поиски Стеллы. Риго взвыл, наполовину от гнева, наполовину от боли. Хрустальная люстра над его головой завибрировала. Куда могла пойти Марджори? Тони не сказал, но была только одна отправная точка для поисков. Эстансия бон Дамфэльсов.

Он покраснел, вспомнив, как накануне покинул дом бон Дамфэльсов, умоляя их помочь ему найти его дочь, в то время как Ставенджер, сначала ледяным тоном, а затем разгоряченный гневом, обвинил его в недисциплинированном, не охотничьем поведении.

Димот и Густав сказали ему пойти домой и оплакать Стеллу наедине и перестать о ней кричать; в то время как тетушки и кузины бон Хаунсер и бон Дамфэльс насмешливо показывали на него пальцами. Несмотря на все это, жители Клайва сегодня не были на Охоте.

Риго решил вернуться в Клайв.

В гараже он обнаружил оба аэромобиля частично разобранными. Себастиан склонился над ящиком с новыми деталями.

– Что, во имя всего святого…?

– Ваш водитель вчера жаловался на неисправный стабилизатор, – ответил удивлённый Себастиан. – У нас были проблемы, и поскольку сегодня Охоты нет…

Риго сдержался от того, чтобы выругаться.

– Есть ли здесь какое-нибудь другое транспортное средство? Или может в деревне?

– Нет, сэр. Я могу собрать его заново через час или два. Если вам нужно уехать, возможно, кто-нибудь из Коммонса…

***

Когда они прибыли в Клайв, Марджори поехала прямо к воротам Гончих Это было самое близкое место к первой границе сада. Над первой границей находилась терраса. Она была уже на полпути ко входу в дом через террасу, когда некто увидел её и быстро двинулся ей навстречу, чтобы перехватить. Сильван.

– Марджори! Что вы здесь делаете?

– Я пришла, чтобы узнать всё, что возможно, о Стелле.

Она стояла перед ним, скрестив руки на груди, наполовину сердясь, наполовину умоляя.

Он взял её за руку и отвёл в сторону от окон.

– Давайте спустимся в сад.

Она последовала за ним, несколько неохотно и слишком поздно. Громогласный крик напугал их обоих. Ставенджер вышел из дверей и теперь возвышался на верхней ступеньке, лицо его было багровым от ярости.

– Что ты здесь делаешь? Фраграска! Я обращаюсь к тебе!

Его кулаки были сжаты, как будто он намеревался ударить Марджори. Её собственная потаённая ярость поднялась внутри горячей волной в одно мгновение. Она выпрямилась, вытянув одну руку вперед, указательным пальцем указывая на него.

– Ты, – закричала она. – Ты нечестивое чудовище!

Её крик повис в звенящем воздухе.

Ставенджер вздрогнул от неожиданности и отстранился. Он не привык ни к неповиновению, ни к упрекам, и он был так ошарашен, что ему потребовалось время, чтобы вспомнить о своём намерении напасть на Марджори.

– Ты варвар! Отвечай, где вы видели мою дочь в последний раз? – Марджори двинулась к нему, размахивая пальцем, как будто это было её оружие.

– Я не наблюдал за ней, – прорычал в ответ Ставенджер.

– Как может Мастер не наблюдать за своей Охотой? гиппеи настолько поработали тебя, что стал бесчувственным?

Его лицо потемнело от гнева, вены на шее вздулись. Он нечленораздельно взвыл и двинулся по направлению к ней с выпученными глазами.

Сильван схватил её сзади и потянул прочь.

– Беги! – прошипел он ей. – Он убьёт тебя, если ему представится такая возможность!

Он потащил её вниз по ступенькам, по Тропе Гончих, затем проследовав через Врата, он закрыл за ними тяжёлые створки. Стоя там она всё ещё могла слышать бессловесный рёв взбешённого Ставенджера.

Сильван прислонился к воротам, его лицо было бледным.

– Я знал, что ты захочешь знать. Я выяснил это для тебя. Я спросил Шевлока и некоторых других бонов. Честно говоря, они мало что замечают во время Охоты. Это случилось в Роще Даренфельда, там же, где исчезли Димити и Джанетта. Это то место, где их видели в последний раз.

– Ты должен показать мне! – потребовала Марджори, вскакивая в седло. – Сейчас же!

– Марджори…

– Не медли! Ты можешь оседлать ирландскую кобылу. Она меньше тех чудовищ, на которых ты привык ездить верхом.

Видя, что он рассеянно смотрит на большую лошадь, она произнесла скороговоркой: – Вставь левую ногу в стремя, вон ту металлическую штуку. Ухватись за седло и подтянись; она не собирается подставлять тебе свою ногу. А теперь возьми поводья в свои руки, как я. Не утруждайте себя тем, чтобы что-то с ней делать. Она поскачет сама. А теперь покажи мне, где это злосчастное место!

Сильван указал налево, и они поскакали в том направлении, проехав совсем немного, прежде чем услышали, как с грохотом распахнулись ворота, и, оглянувшись, увидели, что Ставенджер бессильно воет им вслед.

Вскоре всадники решительно въехали в высокую траву, которая скрыла их из виду.

Сильван довольно уверенно держался в седле, время от времени вытягивая вперёд ноги, как будто пытаясь найти углубление для пальцев ног, к которым он привык скача на Гиппеях.

– У неё нет шипов, которые могли бы тебя пронзить, – коротко проинструктировала его Марджори. – Наклонитесь вперёд. Погладь её. Ей это нравится.

Он сделал это медленно, почти со страхом, постепенно принимая всё более расслабленную позицию.

– Хотя у меня ломит во всём теле от этой непривычной позы, я не боюсь этих земных зверей, – поделился впечатлениями брат Майноа

– На Охоте с Гиппеями тоже по-настоящему не боишься, – рассеянно отозвался Сильван.

Он огляделся вокруг, как будто ища ориентиры.

– Вот туда, – он указал вперёд и немного вправо. – Это Океанский сад. Обычно мы бы поехали с другой стороны, но мы можем добраться туда в обход этим путем.

Он жестом показал Марджори дорогу, та поехала впереди.

– Почему твой отец ведёт себя как бесноватый? – спросил Тони.

– Из-за твоего отца. Когда они вернулись прошлой ночью с Охоты, Родриго потребовал, чтобы они помогли ему найти твою сестру. Но такого никогда не делают. Когда кто-то исчезает, все делают вид, что не замечают этого. Никто не ищет. Никто не требует помощи от других. Отец – мой отец – не смог сдержаться. Он был на взводе со вчерашнего дня.

Внезапно глаза Сильвана широко раскрылись, и он судорожно погладил свое горло. – Неужели…

– Поблизости не должно быть гиппеев, – пробормотал брат Майноа. – Во всяком случае сейчас. Я думаю, что наши… ну, наши проводники отпугнули их. Или, возможно, они отправились за подкреплением.

– Что за проводники?

– Сейчас не время объяснять это. Позже.

Сильван вернулся к массированию горла и недоверчиво огляделся вокруг. Только после того, как они прошли несколько миль по густой траве, он успокоился.

Там, вон там, начинается гребень, который ведёт к роще.

Они повернули в указанном направлении и двинулись дальше, достигнув нижней оконечности хребта. Начался подъём. Достигнув вершины холма, они смогли обозреть усеянную перелесками долину с высоты. Сильван указал на самый большой из них: – Даренфельд.

– Почему Даренфельд? – спросил Риллиби. – Нет на Траве бонов с таким именем.

– Были, – ответил Сильван. – Изначально здесь было одиннадцать семей. Эстансия Даренфельдов и вся их семья погибли в пожаре, когда загорелась трава, несколько поколений назад. Другие были сожжены раньше.

– Пожар в траве? – озадаченно произнесла Марджори. – Мы не видели ни одного пожара с тех пор, как прибыли сюда.

– Вы не бывали здесь летом.

Он пристально посмотрел на линию горизонта.

– Летом здесь почти нет дождей, но бывают сухие молнии. Пожары накатывают огромными волнами, пожирая траву, поднимая клубы дыма к облакам. Весной иногда случаются пожары, но они небольшие, потому что трава свежая и полна влаги…

– И летний пожар сжёг эстансию Даренфельдов?

– Это было ещё до того, как у них появились травяные сады, – заметил брат Майноа. – Мы в монастыре спроектировали сады, чтобы остановить пламя. В них устроены участки и проходы с низким дерном, которые тлеют, но не горят. Огонь распространяется вокруг. Мы сделали то же самое в монастыре, чтобы защитить его, а также в Опал Хилл и других эстансиях. Прекрасные сады Клайва были посажены не только ради их красоты.

Марджори направила Дон Кихота к роще перед ними, что вырисовывалась тёмным, таинственным пятном среди трав более светлых оттенков. Маленькие топкие лужицы засасывали лошадиные ноги. Огромные стволы уходили ввысь, в мрачную тень, узловатые корни поднимались, чтобы поддержать их чудовищную массу, их нижние ветви были просто огромными.

– Что теперь? – спросил Тони. – Охота пришла и ушла отсюда. Мы должны найти тропинку, протоптанную в траве Гиппеями. Потом мы должны найти другую тропку, по которой шёл один гиппей.

– Если бы это было так просто, – отозвался брат Майноа. – Хотя это место и называется рощей, на самом деле это небольшой лес. Что скажешь, Сильван? Полмили или больше?

Сильван покачал головой.

– Боюсь, оценка расстояний – это не то, чем мы так уж часто занимаемся. На Охоте это не имеет значения. Мы измеряем Охоту в часах, а не в милях, километрах или стадиях, как это делают на Покаянии.

– Если мы не найдем тропу, ведущую наружу, из леса – решительно сказала Марджори, – тогда мы будем искать внутри, среди деревьев.

Брат Майноа неподвижно сидел на своей лошадке. Выражение его лица было настороженным, как будто он слышал что-то, чего она не могла услышать.

– Брат Майноа? – спросила она.

Его брови поползли вверх, и он улыбнулся ей.

– Конечно. Конечно. Давайте сначала поищем следы.

Путь, по которому пришла Охота, найти было легко. То, как она проследовала дальше, тоже не составило труда определить. Примятая трава свидетельствовала о том, что недавно этим путём проходила не одна Охота. Некоторые стебли были полностью высушены, другие были недавно сломаны, и всё ещё источали сок. Брат Майноа проехал по этой широкой тропе, а затем остановил Синюю Звезду, указав налево. Все они могли видеть узкую тропу, петлявшую в высокой траве. Отец Джеймс сорвал стебель примятой травы и протянул его Марджори. Он всё еще была влажной.

– Так, – многозначительно произнесла она.

– Если она у гиппеев, – сказал Тони, старательно пытаясь не выказывать волнения, – Как нам её заполучить обратно?

– Спрячемся, – предложила Марджори. – Подождём, пока они оставит её в покое и незаметно выкрадем её.

– Жаль, что у нас нет оружия, – сказал отец Джеймс.

Марджори лишь слегка покачал головой.

– Будем надеяться, что мы встретим только одного из этих зверей.

***

Риго провел всё утро, ожидая, пока Себастиан починит аэрокар, что заняло значительно больше времени, чем ожидалось. Новые детали, хотя и были соответствующим образом пронумерованы, не совсем подходили друг другу. Себастиан отнёс их в свой собственный магазин в деревне, как он выразился, «чтобы немного их подладить».

К середине дня первая машина была собрана и протестирована. Ведомый Себастианом, в компании Персана, Риго отправился в Клайв. Полёт занял чуть больше часа. Через южную оконечность болотного леса, слева от них виднелся Коммонс, Город Простолюдинов. Они приземлились на гравийной площадке за первой границей сада.

– Ваше превосходительство, – раздался тоненький голосок из-за балюстрады. – Ваше превосходительство!

Риго обернулся и с удивлением увидел, что одна из дочерей бон Дамфэльс подзывает его. Он нехотя двинулся к ней, желая как можно скорее зайти в Клайв и посмотреть, там ли Марджори.

– Они ушли, – сказала девушка. – Родриго Юрарье, ваши жена и сын и Зелёные Братья, все они ушли вместе.

– Ушли куда? – выпалил он.

Она покачала головой, слезы внезапно потекли по её щекам. – Вы не должны подниматься туда. Отец, обермун, в ярости. Он убьет вас. Он уже до полусмерти избил Эмми. Ваша жена пришла спросить о том месте, где пропала ваша дочь. Сильван рассказал ей. Он узнал от Шевлока и рассказал вашей жене. Сильван пошёл с ними. С тех пор отец постоянно кричал. Эмми пыталась успокоить его, а он избил ее…

Крик, донёсшийся из дома над ними, заставил девушку броситься бежать вдоль стены дома. Риго остановился, поставил одну ногу на ступеньку перед собой и почувствовал, что его решительно тянут прочь. Себастиан держал одну руку, а Персан – другую, и они, казалось, были полны решимости оттащить, при необходимости применив грубую силу.

– Не поднимайтесь туда, сэр. Он не внемлет к голосу разума.

– Послушайте меня, сэр. Он не окажет вам никакой помощи, не сейчас. Вы должны подождать. Подождите, пока он не успокоится. Подожди, пока вы не сможете поговорить с кем-нибудь ещё.

– На Охоте, – предложил Себастиан. – Завтра. На охоте у бон Лапмонов.

Они потащили Риго прочь, он не протестовал, как будто какая-то часть его осознала смысл того, что они сказали, даже несмотря на то, что его тело не желало соглашаться.

***

Лошади шли цепочкой след в след. Их всадники сначала прислушивались к любому звуку, затем постепенно, по мере того как миновали миля за милей, стали чувствовать себя увереннее. Майноа и Лурай были озабочены ломотой в суставах и пульсирующими ягодицами. Марджори думала о Риго, а Сильван – о Марджори. Отец Джеймс молился, чтобы он не поступил неправильно, а Тони думал о девушке, которую не видел уже очень давно. Шлёпающий звук травинок по их телам оказывал гипнотический эффект. Даже Марджори, обычно чуткая к нюансам поведения лошадей, не заметила, что лошади вели себя очень похоже на Дон Кихота, когда она увозила его из пещеры гиппеев. Настороженно выставив уши вперед, они двигались так, как будто кто-то говорил с ними. Солнце светило в спину их седоков, они ехали, не произнося ни слова, единственными звуками были стук травы, да размеренный топот лошадиных копыт.

Солнце поднялось в центр неба, затем снова скатилось вниз. Раз или два они останавливались, чтобы попить и справить нужду, но тропа, загадочно петлявшая впереди, побуждала делать их остановки короткими.

Протяжный вой раздался позади них, далеко справа.

Марджори напряглась. Она слышала этот звук раньше, и он нагонял на неё ужас.

– гиппеи, – спросил Сильван упавшим голосом, – они знают, что мы здесь?

– Пока нет, – сказал брат Майноа.

– Откуда вам знать? – недоверчиво сказала Марджори.

– Вы пришли ко мне за помощью, Марджори, леди Вестрайдинг, и согласился. Как или почему – это пока не то, о чем мы можем говорить, ибо у нас кончается время. Я бы предложил действовать расторопнее. Я говорю вам открыто, гиппеи ещё не знают о нашем присутствии. Они узнают, скоро, но не сейчас. Посему нам следует поторопиться.

Тони пустил Эль Диа Октаво галопом по узкой тропинке, остальные последовали за ним. Братья Майноа и Лурай тряслись в сёдлах, кряхтя от напряжения. Плюмажи высокой травы то и дело хлестали их по лицам.

– Упритесь ногами в стремена, – крикнула им Марджори. – Держитесь прямо. Это не сложнее, чем сидеть в кресле-качалке.

Снова разнеслось завывания позади них, теперь и справа, и слева.

– Куда мы хоть направляемся? – спросила Марджори через плечо.

– Болотный лес, – коротко объяснил Майноа сквозь сжатые зубы, – прямо впереди нас.

Не успел он закончить фразу, как они перемахнули через заросли высокой травы и увидели в низине под ними лес на значительном расстоянии впереди, простиравшийся до пределов видимости в обоих направлениях. Тропа, по которой они шли, тянулась к лесу, как полет стрелы, нацеленной на скалистый выступ, возвышавшийся над полосой далёких деревьев. Заросли травы, стоявшие перед ними, доходили лошадям до груди.

Дон Кихот и Эль Диа Октаво приняли одно и то же решение или же оно было внушено им кем-то извне: без какого-либо сигнала своих седоков они помчались вниз по склону с прижатыми ушами и развевающимися хвостами. Кобылы устремились за ними, тяжёлая ирландская лошадь с грохотом неслась позади.

Сквозь стук копыт Сильван услышал дикий крик с гребня холма. Он наполовину развернулся на широкой спине ирландки, крепко держась за одну из огромных корзин, которые несла лошадь. Дюжина огромных зверей гарцевала на возвышении. У их ног прыгала и лаяла огромная свора Гончих. Словно в ответ на какой-то сигнал, которого Сильван не видел, вся их Охота бросилась вниз по склону вслед за убегающими лошадьми. Не бесшумно, как когда они охотились на Фоксена, а громко завывая; их вой слился в один пронзительный, оглушающий рёв.

Сильван вернулся в прежнее положение. Другие лошади были впереди него, намного впереди. Лошадь-тяжеловоз была не такой проворной, как другие.

Он снова оглянулся назад, чтобы наблюдать за погоней. Один огромный гиппей в фиолетовых пятнах возглавлял преследователей, рот его был широко раскрыт, ноздри раздувались. Вот он споткнулся в траве, потом ещё раз. Затем и вовсе упал, глаза зверя закатились. По траве в разные стороны пробежала рябь.

гиппеи позади поверженного монстра замедлили шаг, неуверенно гарцуя.

– Вперед! – выкрикнул Сильван в самое ухо своей кобыле. – Вперёд, девочка! Как можно быстрее!

Ирландка услышала его и понеслась на всех парах. Она делала всё возможное, но разрыв между ними и другими всадниками неумолимо увеличивался.

Снова гиппеи завыли вдогонку. И снова первый из них споткнулся и упал. Снова рябь побежала по траве на их пути.

Эль Диа Октаво добрался до леса. Дон Кихот скакал сразу за ним, Миллефьёори была следующей, затем Синяя Звезда и Её Величество. Всадники спешились- они ждали Сильвана.

Гончая поравнялась с ирландской кобылой Сильвана, её голова металась в траве, зубы были оскалены. Не останавливаясь она сделала выпрыг, намереваясь ударить бегущую лошадь по ногам. Позади Гончей задрожала трава, и что-то, всё в блестящих колючках, схватило и молниеносно утащило Гончую прочь. Сильван не видел, что это было, но он слышал, как кричала Гончая. Звук воя остальных членов стаи затих у него за спиной. Огромная кобыла заржала под ним. Её шкура была влажной и гладкой, изо рта текла пена.

– Хорошая девочка, – с нежностью прошептал Сильван.

И вот, наконец, он присоединился к остальным. Он обернулся ещё раз и увидел, что трава позади него задрожала. Там что-то двигалось. Что-то, о чем знала стая преследующих их гиппеев: они нервно кружили в стороне, пронзительно крича, но не смея приблизиться.

– Куда теперь? – спросил Тони. Он указал на деревья, где среди тёмной листвы поблескивала вода.

– Да, – сказал брат Майноа. – Нам туда. Следуйте за мной.

– Вы бывали там раньше?

– Нет.

– Ну, тогда…

– Раньше я не выезжал в траву верхом на лошади. Тем не менее, мы здесь. Непосредственная угроза миновала. Нас направляли. Защищали.

– Кто?

– Пока что я не могу раскрыть вам этого, поскольку это наверняка подвергнет нас опасности. Эти твари, – он махнул рукой в сторону гиппеев, – могут прочесть ваши мысли. Мы должны попасть в лес. Барьер между нами и ними слишком зыбок. Если мы останемся здесь слишком долго, гиппеи могут это понять.

Тони посмотрел на свою мать, как бы спрашивая разрешения. Отец Джеймс уже снова садился в седло. Со вздохом брат Майноа приподнялся, изо всех сил пытаясь перекинуть ногу через лошадь. Брат Лурай помог ему. Сильван всё это время оставался в седле.

– Ведите нас, – сказала Марджори.

Голубая Звезда двинулась по мелководью, пробираясь между высокими стволами и сквозь заросли, похожие на тростник. Остальные последовали за ним. Кобыла следовала по извилистой тропинке, резко поворачивающей в новом направлении.

– Внимательно следуй за ней, – хрипло крикнул брат Майноа. – Она обходит опасные места.

Когда они зашли в болото достаточно далеко, чтобы больше не видеть травяных прерий, Синяя Звезда оставила свой извилистый путь и повела их прямо по неглубокому каналу между двумя непроницаемыми стенами деревьев. Этот залитый водой проход, казалось, тянулся на многие мили. Наконец в бесконечной череде исполинских стволов появился просвет, и кобыла с трудом выбралась на неглубокий берег, на твёрдую почву.

– Остров? – спросила Марджори.

– Что-тот навроде того. Здесь мы в безопасности, – ответил брат Майноа, тяжело дыша. Он наполовину соскользнул, наполовину свалился со своей лошади и теперь лежал ничком на земле.

– В безопасности? Но как…

– Ни гиппеи, ни Гончие сюда не пойдут, – Майноа говорил лёжа на земле, глядя сквозь деревья на далекие отблески солнечного света, похожие на призрачные блёстки или драгоценные камни. Его глаза были закрыты.

– Но один из них всё-таки смог пройти сюда, – возразила Марджори. – Мы же видели след.

– Только до болота, – коротко ответил Майноа, не преставая тяжело дышать. – А потом, я думаю, он пошёл в обход…

Его рот приоткрылся, и из него вырвался тихий звук. Храп.

– Он уже старый, – сказал им Риллиби, как будто они обвиняли старика. – Он часто так засыпает.

– Мы не можем продолжить наш путь, пока он не проснётся, – сказал Тони.

– Мы всё равно должны дать лошадям немного отдохнуть, – вздохнула Марджори. – У них была отличная тренировка. Примерно полтора дня и ночь непрерывной ходьбы плюс бешеный бег. Не давайте ей много воды, – предупредила она Сильвана. – Побудь около неё, пока она не остынет, и только тогда дай ей попить.

– Иначе что? – спросил Сильван. «Это может навредить ей?

– От этого она может захворать, – ответил ему Тони, поднимая глаза, как это делал Майноа перед тем, как заснуть. Солнечные блестки, очень высоко. Там, наверху, тоже есть что-то ещё. Что-то высокое, что закрывало солнце. Тони указал пальцем. – Что там наверху?

Сильван повернулся, чтобы посмотреть: – Где?

– Прямо на верхушке этого дерева, оно переходит к тому дереву, другому…

– А этот остров довольно большой, – сказал отец Джеймс, возвращаясь к группе из-за деревьев. – За этими деревьями есть поросшая травой поляна. Там лошади смогут хорошенько подкрепиться.

Риллиби-Лурай снял сёдла с Голубой Звезды и Её Величества и сложили их у узловатых корней дерева. – Солнце уже низко. Скоро стемнеет. Слишком темно, чтобы ехать верхом.

– И как долго брат Майноа будет спать?

Лурай пожал плечами: – Столько, сколько ему нужно. Он не спал с середины ночи, большую часть этого времени провёл на лошади. Я же говорил вам, он старик.

Марджори кивнула: Тогда ладно. Мы все отдохнём. Тони, выясни, есть ли здесь дрова для костра, пока ещё светло. Сильван, пожалуйста, помоги ему. Нам нужно столько дров, чтобы хватило на всю ночь. Отец, если вы найдёте чистую воду, то наполните это ведро…

– А как насчет меня? – спросил брат Лурай.

– Мы с тобой будем поварами, – сказала Марджори, роясь во вместительных корзинах, которые были сняты с ирландской лошади. – Сначала подкрепимся, а потом подумаем о том, что нам делать дальше.

Тони и Сильван побрели к ближайшим зарослям. Тони достал свой лазерный резак и срезал тонким лучом пучок травы.

Сильван воскликнул: – Что это?

Тони отдал ему лазерное лезвие.

– Это что-то новенькое? – спросил Сильван.

– Конечно, нет. Они существуют уже целую вечность.

– Я никогда раньше такого не видел, – изумился Сильван. – Интересно, почему?

– Наверное, потому, что они бы тебе не позволили, – сказал Тони. – Из этого получилось бы удобное оружие.

Брат Майноа проснулся к тому времени, когда еда была уже готова. Когда они поели, когда посуда была вымыта и убрана обратно в корзины, путники сели вокруг огня и стали ждать.

Марджори прервала молчание: – Ну что ж, брат Майноа. Итак, мы здесь.

Он кивнул.

– Мы хоть немного ближе к Стелле, чем когда отправлялись в этот путь?

– Тропа вела вдоль болотистого леса, – сказал Майноа, – К сожалению, за его пределами, мы не могли бы оставаться.

– Как насчёт завтрашнего дня?

– Можем попробовать, если гиппеи ушли. Сегодня вечером мы всё равно ничего не смогли бы увидеть.

Она вздохнула.

Тони сказал: – Мама, это даже к лучшему. Лошади не могут идти дальше.

Марджори пристально посмотрела на брата Майноа: – Вы что-то знаете. Вы, очевидно, знаете гораздо больше, чем рассказали нам.

Он лишь пожал плечами: – То, что я знаю или думаю, что знаю, – это пока не то, чем я могу поделиться с вами. Возможно, завтра.

– Кто это решает? – спросила Марджори.

– Всё, что я могу сказать сейчас, та это то, что решение будет не за мной.

– Чего же они хотят? Посмотреть на нас?

Майноа кивнул.

– Леди Вестридинг, я бы предложил нам отдохнуть. Поспите, если можете. Здесь мы в полной безопасности. Уже слишком темно, чтобы найти тропу.

Марджори поднялась со своего места у костра и направилась между деревьями к поросшему травой участку, где паслись лошади. Только когда она прислонилась к боку своего верного Кихота, она поняла, насколько отчаянно она устала.

Позади неё остальные путники устраивались на ночлег у огня.

Марджори думала, что будет лежать без сна. Вместо этого сон накатил на неё, словно неумолимый черный прилив. Она погрузилась в тьму без сновидений. Время шло, но она этого не осознавала. Рука легла ей на плечо и слегка встряхнула.

– Мэм, – сказал Риллиби. – Я что-то слышу.

Она села.

– Который сейчас час?

– Полночь, более или менее. Послушайте, леди. Эти звуки, которые разбудили меня, может быть, это люди?

Она затаила дыхание. Через мгновение она услышала их – звуки голосов, доносившиеся до них с лёгким ветерком, поднявшимся, пока она спала. Беседа. Слов она не могла разобрать, но безошибочно различала звуки человеческой речи.

– Дай мне света, – прошептала Марджори.

Фонарь в её руке отбрасывал тусклый круг света перед их ногами. Они прошли между деревьями, через луг, где с мерным чавканьем паслись лошади, затем за луг, снова к деревьям. Риллиби указал вверх. Звуки доносились откуда-то сверху.

Она больше не была уверена, что это были люди. Звуки был какими-то свистящими, словно шелест. И всё же…

– Как звуки в деревне Арбаев, – осенило её.

Риллиби кивнул, вглядываясь куда-то вверх: – Я поднимусь туда.

Она вцепилась в него: – Ничего же не видно!

Он лишь покачал головой: – Я могу чувствовать дорогу даже с закрытыми глазами. Не ждите меня. Возвращайтесь к остальным.

– Ты упадёшь!

Он рассмеялся: – Я? О, леди, в монастыре я слыву первым верхолазом. У меня пальцы как у древесной лягушки. Возвращайтесь к остальным, леди, – и он ушёл, повесив фонарь себе на шею; свет падал на огромный ствол дерева, когда он ловко карабкался по нему, словно обезьяна.

Когда круг света удалился и схлопнулся в ничто, она вернулась тем же путем, которым пришла, уверенная теперь, что больше не уснёт. И всё же, когда она легла на своё место у костра, сон одолел её почти мгновенно. Она лишь успела вяло подумать о том, что же всё-таки брат Лурай найдёт там, среди ветвей.

***

В монастыре Старший Брат Фуасои допоздна засиделся за своим столом, сердито переворачивая страницы книги. Яви Фуш понурившись сидел на соседнем стуле, зевая и изо всех сил пытался не задремать.

– Значит, никаких следов Майноа или Лурая? – спросил Фуасои, наверное, в десятый раз.

– Нет, Старший Брат».

– И они никому не говорили, куда они направились?

– Майноа и Лурай были совсем одни в развалинах. Когда мы добрались туда, мы пошли к Майноа, но его уже не было. Ни его ни Лурая. Мы осмотрели все руины города, Старший Брат, – вздохнул Яви. Он рассказывал эту историю уже четыре раза.

– И где вы нашли эту книгу?

– Это Шоэтай нашел её, Старший Брат. На рабочем столе брата Майноа. Он принес её прямо сюда, к вам.

Фуасои впился взглядом в книгу. Записи были сделаны рукой брата Майноа. Предположения о чуме. Удивление, что она не затронула Траву. Опасения касательно секты Ветхих и мысли о том, что они могут быть на Траве. И если это так, то что они могут замышлять здесь. Интерес к людям в Опал Хилл: их работа на Святой Престол, поиски средств остановить чуму.

Фуасои выругался, резко захлопывая книгу. Только случайность до сих пор уберегала Траву от чумы! Простая случайность. Вирус не попадал сюда до сих пор, потому что… потому что планета была в удалении, на задворках ойкумены. Просто заражения ещё не произошло. Глупо думать, что здесь есть нечто, предотвращающее распространению этой пагубы.

Но… но даже если бы так и было, никому нельзя позволить узнать об этом. Если бы они узнали об этом, они могли бы остановить чуму в другом месте, в других мирах. Майноа и тех, из Опал Хилл, нужно остановить.

– Старший брат? – пробормотал Яви.

– Да, – раздражённо прорычал Фуасои.

– Могу я теперь быть свободен? Я пробыл здесь уже очень долго.

– Иди! – выпалил Фуасои. – Иди, Бога ради, и пришли сюда Шоэтая.

– Шоэтая, Старший Брат?

– Ты что, оглох? Я сказал Шоэтая.

Не то, чтобы Шоэтай мог чем-то помочь, но, по крайней мере, он мог бы выслушать мысли Фуасои.

Шоэтай удивил своего собрата в секте Ветхих, у него появилась идея.

– Тебе следует послать за ними Верзилу и его команду, – предложил уродливый Брат. – Да, пошли по их следам Верзилу, обеих братьев – Длинного Моста и Малого Моста, а также Канатоходца и Цепкого.

– О ком, черт возьми, ты толкуешь? – вспылил Фуасои.

Шоэтай покраснел.

– О Верхолазах. Это их клички. Так они себя сами называют. Верзила – это брат Фламзи.

– Почему я должен посылать этих верхолазов?

– Потому что они ненавидят брата Лурая. Потому что он лазит лучше, чем кто-либо из них. Потому что некоторые из младших братьев прозвали его Ящерицей. Когда они заставили его взбираться на башни, и он превзошел их всех. Он поднялся на самый верх и спустился незамеченным и невредимым, так и не будучи пойманным. Верзила ненавидит его.

Что же Верзила Фламзи был одним из самых верных преследователей Шоэтая. Фуасои понравилась идея Шоэтая.

Старший брат положил книгу в ящик своего стола, бормоча что-то себе под нос.

– Если Майноа бродит где-то в диких травах, нам не нужно беспокоиться о нём. Нет, перво-наперво, нужно выяснить, куда он направляется. Надо навести справки в Опал-Хилл.

Старший брат Фуасои связался с Персаном Поллутом. Персан осторожно сказал, что, по его мнению, братья Майноа и Лурай могли уехать с леди Вестрайдинг и некоторыми другими сопровождающими лицами, но он не знает, куда именно.

Шоэтай задумчиво забормотал: – Посольская дочь исчезла вчера во время Охоты. Везде судачат об этом. Она исчезла где-то недалеко от эстансии бон Дамфэльсов. Возможно, они отправились туда.

Старший брат Фуасои посмотрел на своего помощника с интересом.

– Если они пошли по травяной прерии, – рассуждал Шоэтай, – значит там должна быть какая-то тропа. Отправьте Верзилу и остальных по их следам.

– Что пешком?

– Нет, нет, – поправился Шоэтай. – В аэрокаре. Они с лёгкостью обнаружат их следы с воздуха.

Яви Фуш покинул кабинет старшего брата Фуасои только для того, чтобы направится прямиком в кабинет Старшего Брата Джамлиса Зои.

– Чем сейчас занимается Фуасои? – поинтересовался Джамлис.

– Шоэтай нашел дневник брат Майноа, и отдал его Фуасои. И теперь Фуасои весь в негодовании по поводу содержимого записей Майноа.

– Что же там такого?

– Я не знаю, Старший брат. Шоэтай не позволил мне заглянуть туда.

– Он должен был принести его мне! Что же я пройдусь, посмотрю, что там у них назревает.

Старший Брат Джамлис поднялся со своего стула и зашагал по коридору. Яви держался на приличном расстоянии позади.

Дверь в кабинет была открыта. Сама комната была пуста. Джамлис выдвинул ящик письменного стола.

– Это оно? – спросил он, помахивая в воздухе книгой и подзывая Яви поближе.

Яви кивнул: – Похоже на то.

***

Риллиби двигался вверх по стволу гигантского дерева, его ноги ловко находили опору в переплетении древесных лоз. Когда он поднялся на первый ярус леса, он огляделся. Листья светились мягким флуоресцентным светом, или может быть, свет исходил от каких-то обитателей леса: зелёные лужицы плавали у основания ветвей, жёлтые линии очерчивали ветки, синие точки мерцали в массе цвета индиго. Ветви мрачно пересекали эти сияющие туманности, эти светящиеся галактики. Он взбирался среди движущихся пятен мерцающего света.

Легкий ветерок прошелся по деревьям, принеся облако крылатых розовых цветов. Когда ветер стих, они уселись на ствол, покрыв молодое деревце живым пламенем своих тел. Большекрылые создания с цветом и запахом душистой дыни медленно порхали от ствола к стволу. Другие чашеобразные существа пульсировали золотистым светом, привлекая других летунов, – фиолетового и голубого цветов.

Листья касались его лица, источая смолистую сладость. Твердый комочек ударился о его руку. Он сорвал фрукт, понюхал и откусил. Хрустящий, кисло-сладкий сок потёк ему в рот, покалывая язык, как если бы он пил шипучий напиток.

Звуки, которые он слышал на земле, были теперь повсюду вокруг него, на деревьях. Голоса. Один голос смеется. Другой говорит, как будто рассказывает длинную историю.

– Ты не поверишь в это, но…

– Итак, что же, по-твоему, произошло?

Риллиби медленно продвигался сквозь ветви. Звуки затихли у него за спиной. Он повернулся и снова двинулся к источнику звуков, лаская ветви пальцами, любя их ногами. Голоса были где-то там, среди светящихся деревьев. В конце концов, он найдёт их источник.

Нужно было найти и кое-что ещё. Девушка. Стелла. Она должна была принадлежать ему, Риллиби Перезвону. Хотя её семья была богатой и влиятельной, она все равно должна стать его. Хотя она, скорее всего, будет сама презирать его, но всё же…

Марджори проснулась от пения птиц и музыки воды. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить, где она находится. Она огляделась в поисках брата Лурая. Не найдя его, она встретилась взглядом с Майноа.

– Он не вернулся, – сказал старик.

– Вы знал, что он ушел…

– Я знал, что он разбудил вас ночью, и вы оба отлучались. Но вы вернулись, а он нет.

Отец Джеймс вернулся с полным ведром воды, выглядя бодрым и отдохнувшим.

– Я так хорошо не спал уже несколько недель, – сказал он. – Мне снились удивительные, странные сны.

– Да, – сказал брат Майноа. – Я думаю, что-то здесь проникло в наши сны.

Марджори встала и огляделась, внезапно забеспокоившись.

– Нет, нет, – поспешил успокоить её Майноа. – Ничего враждебного, Марджори. Им тоже любопытно.

– Кому им?

– Тем, с кем, я думаю, мы встретимся сегодня, позже. После возвращения брата Лурая.

– Разве у него нет другого имени? – спросил Тони.

– О, да. Он был Риллиби. Перезвон Риллиби.

– Тони думает, что он не похож на того Освященного из Святого Престола, которого мы знаем, – предположила Марджори. – Мы должны попытаться напасть на след Стеллы сегодня.

Майноа поспешил добавить: – Возможно, это будет невозможно сделать в течение дня или двух.

Она повернулась к нему, раздраженная и разочарованная. Отец Джеймс положил руку ей на плечо.

– Терпение, Марджори.

– Я знаю, отец, но я боюсь даже представить, что сейчас происходит с моей дочерью.

Отец Джеймс тоже думал об этом. Он отбросил дурные мысли в сторону.

– Мы найдем ее, Марджори. Доверьтесь брату Майноа.

Они поели сухие пайки. Затем умылись в тихом пруду, одном из тех, что окружали остров. Марджори и Тони осмотрели лошадей, внимательно разглядывая их копыта, ноги. Несмотря на вчерашнюю бешенную пробежку, животные, казалось, не пострадали. Хотя Марджори изо всех сил старалась сохранять спокойствие, она чувствовала, что готова взорваться от нетерпения, прежде чем они услышат долгожданный зов сверху, оттуда, куда полез Риллиби.

Риллиби, словно обезьяна, сползла с огромного дерева, увитого виноградной лозой.

– Я тут немного заплутал, – сказал он. – Деревья выглядят по-другому при свете дня, и мне потребовалось некоторое время, чтобы найти дорогу обратно.

– Ты нашел их? – она спросила. – Голоса?

– Я нашел их город, – ответил Риллиби. – Вы должны пойти посмотреть.

– Нам надо идти совсем в другую сторону, – сказала Марджори, – чтобы найти след…

– Нам следует идти поверху и посмотреть на город, – настаивал Риллиби.

– Зачем? – воскликнула Марджори. – Стеллы там нет…

– Марджори, пока вы ещё спали, мы с Тони подошли к опушке леса. гиппеи всё ещё там. Сейчас мы никак не можем пойти этим путем, – сказал Майноа.

– Но почему? – Марджори досадливо махнула рукой, борясь с подступающими слезами. – Ради бога, я не хочу осматривать достопримечательности.

– Вы догадываетесь, что там наверху, брат Майноа? – спросил отец Джеймс

– Да. У меня возникли кое-какие подозрения с тех пор, как пришло сообщение с Семлинга.

– Что же там такое?

– Я думаю, что это последний город Арбай, – сказал Майноа. – Самый последний.

Риллиби вёл их, через неглубокие заводи, по проходам между деревьями. Иногда он останавливался и просто смотрел на деревья, пока они ждали. Однажды он спешился и положил руки на дерево, прислонившись к нему, как будто это был его друг. Сильван хотел было что-то сказать во время одной из таких пауз, но брат Майноа положил руку ему на плечо, призывая его к молчанию. Они пересекли небольшие острова и, наконец, подошли к большому острову с холмом в центре.

На плоском каменном постаменте стоял искривленный монумент, очень похожий на тот, что стоял на площади города Арбай.

– Арбаи? – прошептала Марджори, не веря своим глазам.

Риллиби указал вверх вдоль склона холма, где тропа вилась к отвесному краю утеса.

– Вот как я спустился, – сказал он. – Оставим лошадей. Они будут здесь в безопасности.

Они спешились, стараясь делать это тихо, чтобы не перебивать шелестящие голоса над их головами. Людские голоса. Пение. Истории под приглушенный смех. Риллиби повел их по тропе. На краю обрыва между причудливо вырезанными столбами через зияющую пропасть к деревьям вёл мост – мост, замысловато сплетённый из тугих травы, лиан и щепок. Перила были украшены узорами из листьев и фруктов. Пол был заплетен цветными завитками, прочными, как мостовая. В двухстах футах в воздухе они прошли за Риллиби в тень деревьев.

Там были жилища – беседки и купола, шатровые крыши и конические шпили, плетёные стены и решётчатые окна – висели, как плоды на ветвях деревьев, выходя на плетеные аллеи и висячие кружевные улицы. Наверху они увидели залитые солнцем перголы, затенённые беседки, замысловатые павильоны, соединенные между собой тонкой паутиной лестниц. Ажурные домики висели на высоких ветвях, словно гнёзда иволги.

Жители кричали из окон, разговаривали в комнатах наверху и внизу, двигались по проезжей части, их голоса становились громче по мере приближения и стихали по мере их удаления. Теневые фигуры мелькали вдоль перил моста. Группа теней вынырнула из дверного проема в трепещущий свет от колышущихся листьев. Несмотря на свою рептильную внешность они были грациозны. Их глаза искрились смехом, руки тянулись навстречу, как бы говоря: «Добро пожаловать!»

Но на самом там никого не было, совсем никого.

Пара влюбленных оперлась на перила моста, переплетя руки. Риллиби прошёл сквозь них. Это были лишь призраки, отголоски прошлого.

– Призраки, – выдохнул Тони.

– Нет, – сказала Марджори, заворожённо смотря на фигуры влюблённых. – Это голограммы, Тони. Они создали их. Прожекторы должны быть где-то на деревьях.

– Эти образы скрашивали жизнь последних из Арбаев, когда их становилось всё меньше и меньше, – сказал Майноа

– Откуда вы знаете?

– Мне сказали, – ответил Майноа, – только что. Всё это согласуется с другими вещами, которые я узнал с тех пор, как мы вместе обедали в тот день в Опал Хилл. Великие машины в Семлинге пережевали информацию, поглотили и снова выплюнули. Машины смогли перевести книги из города Арбай. Не все, некоторый. Половину из них. О содержимом другой половины они могут догадываться. Ключ к их языку был скрыт в резьбе на дверях.

– А сами резные двери?

– Они сумели прочесть зашифрованное в их узорах.

– И что там написано?

Брат Майноа покачал головой, пытаясь рассмеяться, смех превратился в кашель, который согнул его пополам.

– Они говорят, что арбаи умерли так же, как и жили, в соответствии со своей философией.

– Здесь?

– Там, на равнине, они быстро умирали. Здесь, на деревьях, их уход был приостановлен. Их философия не позволяла им убивать любую разумную вещь. В своем городе на равнине гиппеи вырезали изображения своих сородичей. Те, кто жил в этом летнем городе среди деревьев, не могли вернуться туда жить. Они не хотели умирать. Так они прожили одно последнее лето здесь, а когда пришла зима, они медленно угасли, зная, что во всей вселенной они были последними из своего народа.

– Как давно это было?

– Века. Века в системе исчисления времени Травы.

Марджори оглядела плетеные здания и в недоумении покачала головой.

– Но это невозможно. В конце концов все эти конструкции должны были разрушиться, пасть под гнётом времени. Эти извилистые дороги должны были просто сгнить.

– Нет, потому что они обновлялись час за часом, день за днём все эти бесчисленные годы. Их постоянно поддерживают.

– Но кто?

– Я думаю, что мы встретимся с ними уже очень скоро.

Риллиби вёл их по извилистым улочкам. Перед ними проход расширялся, превращаясь в широкую платформу с перилами в стиле рококо и спиралевидными столбами, поддерживающими широкую шапку крыши.

Городская площадь, подумала Марджори. Зелёные лужайки. Зал заседаний на открытом воздухе, наполненный игрой ветра и пением птиц. Вокруг ходили, танцевали и приветствовали друг друга призрачные фигуры, отбрасываемые ими тени были такими густыми, что на мгновение люди подумали, что внушительная фигура, идущая к ним через платформу, была еще одной тенью. Когда они увидели, что это не так, Тони потянулся за ножом, который носил с собой.

– Нет, – сказал брат Майноа, положив свою руку на руку юноши. – Нет. Он не причинит нам вреда.

Майноа решительно пошёл вперед, чтобы увидеть то, что так часто хотел увидеть глазами, а не разумом.

Существо, представшее перед ними, не имело какой-то чёткой формы, отчего они не могли его толком разглядеть, как ни старались. Они видели большое тёмной пятно подрагивающей кожи, с блеском клыков, или чего-то навроде клыков цвета слоновой кости. Огромные на выкате глаза, колышущееся марево фиолетового сияния волос, похожих на всполохи холодных молний или на северное сияние.

Брат Майноа пробормотал, церемонно опустив голову, как будто обращаясь к иерарху: – Это честь для нас.

По телу существа прошла дрожь, оно произвело странное движение, отдалённо похожее на кивок. Лапы его согнулись – нет – руки сжались на плетёном травяном узоре. Путники на мгновение увидели трёхпалую ладонь с отставленным большим пальцем. За гривастыми плечами открывалась обширная броня мозолистых пластин на крапчатой шкуре. Всё это предстало лишь на мгновение, а может быть, и вовсе почудилось им. В их умах осталось всего лишь впечатление от увиденного, исчезнувшего слишком быстро, чтобы можно было определить реальность произошедшего. Они не могли описать стоящего перед ними, кроме как сказать, что он не было похож ни на одно известное им земное существо, также как на существ, известных на Траве.

Брат Майноа смотрел на эту величественную тень с выражением благоговения, быстро моргая, как и его спутники, пытаясь сфокусировать своё зрение.

Длинный изогнутый коготь, торчавший из пальца, наполовину покрытого мехом, наполовину чешуей указал на горло брата Майноа. Брат Майноа улыбнулся, как будто услышал шутку.

– Полагаю, ты имеешь ввиду, что вам не понадобиться ничего из вашего арсенала когтей и клыков. Да, действительно, но только до тех пор, пока люди не решат использовать против вас своё тяжелое оружие, и тогда вся ваша броня не сильно бы помогла вашей расе. Люди -довольно опытные убийцы, если не сказать больше.

Выпученные глаза сузились, и брат Майноа резко схватился за голову обеими руками. Остальные упали на колени, также держась за головы, за исключением Сильвана, который рванулся вперед, охватившая его вспышка гнева с изрядной долей страха сделала его безрассудным.

– Эй, эй! Погоди! – Майноа выпрямился, почти задыхаясь. – Я вовсе не хочу, чтобы они это делали.

Теперь он знал, какие эволюционные перипетии привели к появлению такой брони на теле Фоксенов. Когда-то у них был естественный враг на Траве, огромное, свирепое существо. Брат Майноа получил ясный мыслеобраз яростного монстра, пожирающего и гиппеев, и Гончих. У Майноа не на шутку разболелась голова от яркости полученных впечатлений.

– Они вымерли? – спросил он, и сразу же получил утвердительный телепатический ответ. – Вы, Фоксены, истребили их?

Ощущение недоумения. Нет. Раса арбаев истребили их. Бронированные монстры не были разумными существами, просто ходячими комками примитивных инстинктов. Арбаи покончили с ними, чтобы защитить гиппеев.

Брат Майноа сел на плетённую дорожку, внезапно почувствовав усталость.

– Это существо – мой друг, – сказал он другим людям. – Мы с ним уже некоторое время общаемся.

– Фоксен, – выдохнул Тони. Он всё еще стоял на коленях вместе с остальными.

– Да, раса местных лисов, так сказать, – согласился Майноа. – Ему или им удалось сдерживать гиппеев достаточно долго, чтобы мы смогли добраться сюда. Он и несколько его друзей хотели, чтобы мы прибыли сюда, где они могли бы хорошенько нас разглядеть, познакомиться.

– Он знает, где Стелла… – умоляюще произнесла Марджори. У нее возникло впечатление огромной головы, повернутой в её сторону. Она вздрогнула, потом сказала: – Понятно. Конечно, да.

Сильван удивлённо спросил: – Марджори?

– Я слышу его, – воскликнула она. – Сильван, я слышу его. Разве ты не слышишь?

Сильван покачал головой, бросив подозрительный взгляд на то место, где, по его мнению, находился Фоксен.

– Нет. Я ничего не слышу.

– Ты слишком долго был охотником, – сказал Майноа. – Всех вас, бонов оглушили гиппеи.

– Он умеет говорить? – спросил Сильван.

Риллиби ответил ему: – Это чем-то похоже на речь. Картинки вперемешку со словами, звучащими у меня в голове.

Он поднялся на ноги. Ему больше ничего не нужно было здесь. Он не хотел разговаривать с лисами. Он, как и Марджори, хотел лишь найти Стеллу.

– Что он говорит о вашей дочери? – спросил Сильван. – Что её ищут и другие представители его вида, – ответила Марджори. – Что они дадут нам знать, когда найдут её.

– Они многое хотят нам рассказать и расспросить нас, – устало сказал брат Майноа, страстно желая и в то же время страшась этого разговора. – Много вещей.

– Я вернусь вниз и расседлаю лошадей, – сказал Риллиби. Если они не собирались и дальше искать Стеллу, то он хотел бы побыть один, прильнуть к стволу огромного дерева, ощутить его запах. Он повернулся, чтобы вернуться тем же путё1м, которым они пришли.

Сильван последовал за ним.

– Я помогу тебе, – сказал он. – Мне здесь что-то нехорошо.

Риллиби неохотно кивнул ему.

Остальные даже не заметили, как они уходили.

***

Шевлок Бон Дамфэльс, размеренно потягивал вино, устроившись поудобнее в кресле в своих апартаментах, расположенных высоко в эстансии Бон Дамфэльсов. Рассвет только занимался. Через открытое окно он мог видеть ютившиеся друг к другу домики селян; дым из их труб поднимался прямо в небо. Мёртвый штиль. Утро ещё не было нарушено звуками нарождающегося дня. Даже гляделки в этот рассветный час молчали. Рядом с ним стоял открытый ящик с бутылками, половина из которых была пуста.

На мятой кровати спала Гусиная Девочка. Она не вставала со своего ложа несколько дней. Иногда она спала. Иногда просто неподвижно лежала под тяжестью тела овладевавшего ею Шевлока, пока он ласкал её, горячо нашёптывая ей что-то. Её тело реагировало на его манипуляции: кожа розовела, соски твердели, промежность становилась влажной и приветливой.

Кроме этого, она не выказывала никаких признаков того, что вообще что-то чувствует. Её глаза оставались открытыми, устремленными куда-то в пространство, наблюдая за чем-то, чего Шевлок не мог видеть.

Однажды, только однажды, во время очередного соития, ему показалось, что он увидел искру в её глазах, мельчайшую искорку, как будто какая-то мысль промелькнула в её голове, но так быстро, что её невозможно было уловить. Теперь она спала, пока Шевлок пил. Он пил с тех пор, как впервые привёл её сюда.

Она должна была стать его Обермам. Она должна была править семьёй вместе с ним, после смерти Ставенджера. Она подходила на эту роль. Более того, он страстно любил её, Джанетта была всем, чего он желал в своей жизни.

Но существо, безвольно раскинувшееся на скомканной кровати, уже не было его Джанеттой.

Он ещё не решил, оставить её себе или нет.

Кто-то постучал в дверь, а потом, не дожидаясь приглашения, вошел.

– Так это правда! – Это была Аметист, вглядывающаяся в полутёмную комнату. – Шевлок, о чем ты только думал?

– Думал, она меня вспомнит, – пробормотал Шевлок, слова лениво слетали с его онемевших от вина губ. – Но нет. Она не узнала меня.

– Как долго она…

Он покачал головой.

– Какое-то время.

– Что ты собираешься с ней делать дальше?

– Не знаю.

– Тогда тебе лучше вернуть её. Отведите ее обратно в деревню бон Мокерденов. Её ищут. Знаешь какой переполох поднялся, когда она оттуда исчезла!

– Лучше бы она умерла, – сказал Шевлок с удивительной ясностью.

– Нет, – вскрикнула Амми. – Нет, Шевлок! Представь, что на её месте оказалась бы Димити.

– Если бы это была Димити, то лучше бы она умерла, – вяло отозвался Шевлок. – Уж лучше смерть.

– Как ты можешь!

Он встал, грубо взял сестру за руку и потащил её к кровати. – Посмотри на неё, Эми! Посмотри на неё!

Он сорвал одеяло, чтобы показать обнажённую девушку, лежащую лицом вверх. Большим пальцем он оттянул веко девушки: – Глаза Джанетты блестели как вода на камнях. Они искрились солнцем. Посмотрите на это! Эти глаза подобны лужам, которые собираются в подвалах весной, когда тает снег. В них нет солнца. В них только тьма. Когда я смотрю в эти глаза, всё, что я вижу, – это тьма, спускающаяся все ниже и ниже в бездонный колодец, где корчится что-то искалеченное и ужасное. Её замкнуло. Они что-то сделали с ней. Она больше ничего не чувствует. Она больше никого не узнаёт.

– Верни её обратно, Шевлок…

Шевлок задохнулся от внезапного приступа гнева.

– Будь они прокляты!

Его сестра лишь горько рассмеялась, потирая ушибленную руку.

– Ты один из них. Ты согласился. Вы все одним миром мазаны. Ты, и отец, и дядя Фигор, все вы знали, что гиппеи делают с девочками, но ты всё равно заставлял нас ездить верхом, – меня, Эмми и Димити.

Шевлок неуклюже покачал головой.

– Я ничего об этом не знал.

– Боже правый, Шевлок, а куда тогда они, по-твоему, исчезают? Ну, отвечай!

– Я не знаю, – прошептал Шевлок. – Мне бы и в голову не пришло, что они такое делают.

– И в голову бы не пришло! – Аметист повысила голос до крика. – Верно! Зачем тебе вообще себя озадачивать такими вопросами. Это ведь не могло случится с тобой. Чёрт тебя побери, Шевлок! Не смей винить гиппеев за то, что они ввергли её в такое состояние. На самом деле это сделал ты сам. Ты, и Отец, и Фигор, и все вы, чёртовы охотники…

– Нет… я не виноват.

– Если бы этого не случилось, ты бы женился на Джанетте, завёл бы детей и тоже заставил бы их охотиться, – она продолжала обличать его. – Ты бы спокойно наблюдал, как исчезают ваши дочери, а сыновьям откусывают конечности, но ты бы всё равно ничего бы не стал делать, чтобы положить этому конец!

– Я не знаю. Наверное, я мог бы… Я не знаю.

– Ты собираешься сегодня отправиться на Охоту к Бон Лаумпонам?

Он пожал плечами.

– Вероятно.

– Вот видишь! Вы все знаете, что происходит, но вы всё равно продолжаете. И исчезнет какая-нибудь бон Лапмон или бон Хаунсер, но это не имеет значения, потому что ты в них не влюблен. Она указала на спящую девушку: – Что с ней будет дальше?

– У меня есть женщина из деревни, чтобы кормить её, ухаживать за ней, играть с ней, как с котенком.

– Если ты идёшь на Охоту, значит отец тоже…

Он встряхнулся, поглядел на неё, пытаясь улыбнуться. Он любил её и Эмирод, Сильвана и свою мать.

– Я слышал об Эмми. Вм нужен аэрокар, не так ли? Вы хотите отвезти Эмми в Коммонс. Она совсем плоха?

– Она не умрёт, если ты это имеешь в виду. Мы сумели вовремя оттащить отца. Но её нельзя оставлять здесь. Отец сказал слугам не слушаться меня, но он не наказал им не подчиняться тебе.

– Я скажу старому Мерфону. После того, как отец уедет к бон Лаумпонам, Мерфон заберёт вас. Не позволяй никому увидеть вас.

– Мне взять и её? – Эми указала на распростертую девушку.

Шевлок, пошатываясь, поднялся на ноги и подошёл к спящей фигуре.

– Забирай. Если ты оставишь её здесь, я убью её.

***

Риго попросил Себастиана Механика сопровождать его до дома бон Лаумпонов, а также Персана Поллута и Асмира. Никто не должен был ничего заподозрить, ведь брать на Охоту слуг было вполне обычным делом.

Он принял шляпу и перчатки у крестьянина, заменявшего ему камердинера, и осмотрел себя в зеркале. По крайней мере выше пояса он выглядел как настоящий джентльмен. Как будто это имело какое-то значение.

– Риго? – раздался нежный голосок из-за двери.

– Эжени! Что ты здесь делаешь? – Риго не удержался и сорвал своё раздражение. Как ни странно, на какое-то мгновение он подумал, что это Марджори.

– Я подумала, что тебе может понадобиться какая-нибудь помощь в отсутствии Марджори…

– У меня есть для этого камердинер, Эжени. Марджори не одевает меня.

Эжени всплеснула руками и попыталась сменить тему.

– У вас есть какие-нибудь новости о Стелле?

– Я ничего не слышал ни о Стелле, ни о Марджори. И тебе не место здесь, в моей спальне. Ты прекрасно знаешь это.

– Ты прав, – слеза скатилась по щеке Эжени. – Но мне так одиноко.

– Съезди в Коммонс, – нетерпеливо бросил ей Риго. – Сними номер в отеле «Порт». Развейся. Ради бога, Эжени, у меня сейчас нет на тебя времени.

От обиды у неё перехватило дыхание. Эжени побледнела и резко отвернулась. Что-то в этом повороте, в изгибе шеи напомнило ему Марджори. Ну вот, ему удалось обидеть их обоих! Боже, что же он за человек такой?

Полный отвращения к себе, он вышел на гравийную площадку, где ждал аэрокар, затем нетерпеливо остановился. Проклятые женщины! Поскольку другого водителя не было, Асмиру пришлось остаться, чтобы отвезти Эжени в город.

Риго не хотел думать о женщинах. Женщин он так и не смог понять. Он попросту не ладил с ними. Марджори. Кто бы мог ожидать, что она возьмёт инициативу на себя и устроит всю эту заварушку с Зелёными Братьями, увлекая за собой Тони и отца Сандовала. Она никогда не была такой. На Терре она довольствовалась ролью матери или наездницы. Конечно, она не была похожа на Эжени, чтобы проводить по полдня в магазинах и салонах красоты…

Он сел в аэрокар. Летели молча. Эстансия бон Лаумпонов находилась примерно в часе езды, восточнее дома бон Дамфэльсов.

Интересно, почему на Траве нет никакого оружия, даже в городе простолюдинов? Это крайне странно. Было время на Терре, когда детей приносили в жертву. Молоху. Посейдону. Дикие Менады блуждали по горным вершинам, разрывая юношей на части зубами. Тайные общества требовали крови и молчания. И всё же он не мог вспомнить ни одного случая в истории Терры, когда люди теряли своих детей и делали вид, что не замечают этого. Никогда. С таким он столкнулся только здесь, на Траве.

Риго сжал зубы, затем глубоко вдохнул, сбитый с толку. Зачем он поехал на эту их Охоту? Он что действительно собирался скакать верхом? Снова? Зная то, что он знал сейчас? Зачем? Потребовать помощи в поисках Стеллы, конечно. От кого?

Он просмотрел список всех бонов, которых встречал, отличая их по семьям.

– Персан, – сказал он наконец пристыженным голосом. – Кто-нибудь из них поможет мне найти мою дочь?

Персан посмотрел на него долгим взглядом.

– Нет, – наконец сказал он. – Никто из них не станет.

– Марджори предупреждала меня, – упавшим голосом произнёс Риго.

– Многие из нас пытались предупредить вас, сэр. У леди Вестрайдинг ясный взгляд и сильная воля. Эти гиппеи не смогли её заморочить.

– Ты считаешь, это правда, что они делают что-то с человеческим разумом…

Персан удержался от сарказма, и ровным голосом поинтересовался: – У посла есть какое-нибудь другое объяснение?

– Я сажусь, – сказал Себастиан. – На корте собралась большая толпа, сэр. Как будто нас ждали.

Риго посмотрел вниз. Бледные лица бонов взирали на их кружащий аэрокар. А внизу уже были гиппеи! Они и вправду как будто ждали. Он уже было подумал приказать Себастиану, чтобы тот поворачивал и возвращался домой. Но это оказалось бы вопиющей трусостью с его стороны! Лучше смерть, чем бесчестья!

– Садись, – скомандовал Риго.

Когда он открыл дверцу аэрокара, снаружи стоял Обермун Джеррил бон Хаунсер, на его лице не было ровным счётом никаких эмоций.

– Ваше превосходительство, – бесстрастным тоном произнёс Джеррил. – Имею честь передать вам вызов Обермуна Ставенджера бон Дамфелса. Он хочет, чтобы я сказал вам, что ваша жена шлюха увела его сына Сильвана. И что вы ответите за это или будете затоптаны насмерть. – Он указал назад, в сторону стены эстансии, где стояла дюжина гиппеев. Огромные монстры переминались с ноги на ногу, сталкивая шипами на своих шеях, не обращая внимания на мужчин и женщин с пустыми лицами на их спинах.

Риго почувствовал, как расплавленное железо гнева ударило ему в лицо.

– Как ты смеешь? – прорычал Риго. – Как смеет кто-либо из вас?

Он повысил голос до крика: – Мать идёт искать свою дочь, а вы называете ее шлюхой? Это ваши жены сделали себя шлюхами. Ваши жёны и дочери! Кто распутничал с ними! – Он ткнул жестким пальцем в шеренгу гиппеев вдоль стены. – Ваши жёны и дочери раздвигают ноги для любовников, которые даже не являются людьми!

Среди всадников не было ни малейшего движения. Лицо Обермуна бон Хаунсера не изменилось. С тем же успехом он мог быть глухим и слепым. Казалось, он не услышал презрительного оскорбления Риго. Он поклонился, скривил губы в пустой улыбке и указал на приближающегося Гиппея.

– Ваш скакун, – сказал он.

Риго почувствовал, как Персан схватил его за руку.

– Пойдёмте, ваше превосходительство. Они не смогут нас остановить!

Риго стряхнул руку Персана.

– Я не стану убегать, – прорычал он сквозь красную завесу ярости. – Ни от них, ни от кого-либо ещё.

– Тогда, ради бога, возьмите это, – Персан сунул что-то сзади в карман куртки Риго. – Лазерный резак, ваше превосходительство. Один из моих инструментов для резьбы по дереву. Леди Марджори не простит мне, если я позволю вам вот так умереть.

Риго вышел из машины и встал в ожидании приближающегося Гиппея. Зверь как будто бы ухмылялся, обнажая зубы и сверкая глазами. В этих глазах горела злоба и высокомерие. Риго понял, что Ставенджер бон Дамфэльс не бросал ему вызов. Вызов исходил от гиппеев! Это они устроили это противостояние, Джеррил бон Хаунсер исполнял только их волю, а не свою.

На террасах собрались люди, наблюдающие за происходящим с открытыми ртами, толи от удивления. толи от страха. Определённо это не было привычным зрелищем. Как зверям это удалось? Как им удалось выманить своих всадников из эстансии? Как они собрали всех этих охотников?

Не было времени думать, как и почему. гиппей выставил перед ним свою мускулистую пёструю ногу. Риго нащупал в кармане кольцо для поводьев, неуклюже накинул его на нижний шип монстра и почувствовал, как оно натянулось, когда он подпрыгнул вверх. Пальцы его ног безошибочно нашли отверстия в боках Гиппея и как раз вовремя, – зверь поднялся на дыбы. Риго смотрел в небо, подвешенный только на натянутых поводьях; мышцы ног и спины напряглись, удерживая его на месте. гиппеи теперь ходили на задних лапах, смеялись почти человеческим смехом, казалось, передвигаться в таком положении для них было так же легко, как и на четырёх ногах. Прошла вечность, так ему показалось, прежде чем гиппей опустился, и он снова упал вперёд.

Рядом с ним возник большой зелёный гиппей, гарцевавший рядом с синим в паре, как на параде. На нём сидел Ставенджер, пустой как выеденное яйцо, от которого осталась только скорлупа, в которой он когда-то обитал. Зелёные гиппеи щелкнули шипами, и Ставенджер издал яростный крик без слов. Затем его рот закрылся, и он снова застыл, словно окаменел.

Синий зверь щёлкнул шипами, и Риго почувствовал, что кричит против своей воли. Звери словно бы танцевали бок о бок, как пара в кадрили. Поскакали, потрусили, переобулись, еще раз. Они научились этому у Дон Кихота и Эль Диа Октаво. Это было издевательством. Это было унижением. Он крепко сжал на поводе левую руку, чтобы освободить правую, затем полез в карман в поисках лазерного ножа. Простой инструмент, которым Персан вырезал кусочки дерева и стебли травы, и, вероятно, он использовал его для резьбы на панелях в кабинете Марджори.

Риго уставился на шипы на массивной шее Гиппея перед ним. Они были похожи на рога. Или на бивни. Нож имел клинок переменной мощности и длины. При более высокой мощности лезвие могло снять эти зазубрины вровень с живой плотью.

гиппеи продолжали свой звериный танец. Риго вытянул руку вперёд, нажал на рукоятку ножа и коснулся кончика шипа. Нож оставил на нём след, словно раскалённое лезвие на воске. Гиппей никак не отреагировал. Риго быстро огляделся вокруг. На него никто не смотрел. Этот скачущий танец не был предназначен для застывших вдоль стены зомби, ни для Джеррила, ни для Эрика, ни даже для Ставенджера. Он был нужен самим Гиппеям. Они были единственными, кто наслаждался всем этим. Они так высокомерно стремились продемонстрировать свою силу и превосходство, что даже не удосуживались следить за своими всадниками. Быстрым взмахом Риго срезал острый край ближайшего шипа, сузив его таким образом, чтобы за него можно было бы ухватиться, затем спешно сунул лазерное лезвие обратно в карман и стал ждать, что же будет дальше.

Поединок гиппеев вступил в новую фазу. Истошно ревя, звери развернулись спинами и стали забрасывать друг друга комьями грязи, используя для этого свои задние ноги. Но грязь ли это была? Гиппеи бросались какой-то черной комковатой субстанцией, которая тут же взрывалась в воздухе. На Риго посыпалась чёрная пыль. Затем гиппеи снова повернулись друг к другу своими треугольными мордами и поднялись в воздух на задних копытах. Издав шипящие звуки, они кинулись друг на друга, сталкиваясь шипами, затем вдруг разошлись по сторонам, отступая в обратном направлении, пока между ними не образовалось значительное расстояние. Сто ярдов. Двести. Риго мельком взглянул на толпу на стенах, на застывших всадников. Ни криков, ни волнений. Гробовое молчание. Риго стиснул зубы и покрепче вцепился в поводья. Наконец зелёный зверь опустил голову и бросился в атаку. Гиппей Риго сделал то же самое.

Зелёный гиппей заходил справа от него, шея его выгнулась, шипы-лезвия злобно ощетинились. Гиппей Риго занял ту же позицию. Они были похожи на двух боевых коней, несущихся друг на друга с полуопущенными головами. Ставенджер сидел, как манекен, с абсолютно стеклянными глазами. В самый последний момент Риго выдернул носок правого ботинка из стремени и привстал на носке левой ноги, высоко подняв и согнув назад правую ногу, крепко сжав левой рукой затуплённый им костяной вырост.

Мгновение и шипы гиппеев Ставенджера и Риго столкнулись, прошив то место, где ещё недавно была правая нога Риго, не долетев до синей шкуры зверя всего каких-то несколько сантиметров. По-прежнему держась высоко в стремени, Риго увидел, что от правого сапога Ставенджера остались лишь жалкие лохмотья. Кровь струилась из ноги мужчины, оставляя в пыли длинные бурые следы. Гиппеи не собирались причинять друг другу вред. Шипы были нацелены на ноги их седоков.

Риго подтянулся повыше, уселся на плечи существа под ним, и, когда звери снова разошлись, он вынул лазерный нож из кармана и одним махом снёс сразу четыре шипа прямо перед собой, так что они больше не представляли для него угрозы. Гиппеи повернулись и изготовились к новой атаке. Их головы были опущены, и они не могли видеть, куда несутся, однако какой-то инстинкт позволял им точно определять местоположение их противника. На этот раз атака пришла слева, шипы с лязгом сцепились, словно шестерёнки. Со свистом всадники пронеслись мимо друг друга, и снова Риго пришлось балансировать, высоко поднявшись на одной ноге.

Теперь левый ботинок Ставенджера был стёсан, по левой ноге толчками стекала кровь. На его лице по-прежнему не было никакого выражения. Гиппеи собирались продолжать в том же духе, даже если Ставенджер упадёт, даже если он умрёт, – понял Риго. Не было смысла пытаться убить Ставенджера. Всё равно, что прихлопнуть блоху на шее нападающей собаки. Нет. Чтобы остановить их битву, нужно было остановить самих гиппеев.

Следующая атака был снова справа. Риго намотал поводья на левую руку, схватился за обрубленный шип, оттолкнулся правой ногой, бросился через своего скакуна, в момент, когда другой гиппей пролетал мимо, и ударил того по задним ногам выпущенным на всю длину гудящим лазерным лезвием. Зелёный зверь громко взвыл, попытался пройти на подрезанной ноге, но тяжело рухнул на землю. Гиппей Риго загарцевал, завыл и попытался хлестнуть его шипами, которых у него больше не было. Риго слегка наклонился и высоко взмахнув рукой отсёк заднюю ногу своего Гиппея, мягко скатившись на землю, когда зверь под ним упал.

Пространство разрывали крики раненных зверей. Риго, пошатываясь, поднялся на ноги, не сводя с них глаз. Они пытались подползти к нему, силились встать на три ноги. Он выдвинул лазер на максимальную длину и сжав челюсти двинулся вперёд, полоснув гудящим клинком один раз, а затем ещё раз, ловко рассекая два огромных черепа. Крики резко оборвались и по ушам ударила тишина. Обезглавленные прижжённые шеи гиппеев продолжали почти бесшумно биться друг о друга.

В разлившейся тиши нарастал какой-то гул. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как гиппеи, выстроившиеся вдоль стены, бросаются на него, высоко подняв копыта и вытянув челюсти. Не было никакого способа укрыться от них, кроме как за телами умирающих зверей. Перед его воспалённым взором замелькали острые копыта и зубы, которые искали его сверху. Он стал наносить удары лазером наотмашь вслепую. Кровь хлынула на него, ослепив.

Что-то ударило его по голове. Он упал, оглушённый. Послышались звуки, рёв, крики, вой голосов. Гиппеи истошно визжали, отступая. Чернота окружила Риго.

Голос Персана Поллута произнёс: – Вверх, вверх, сэр. Садитесь. О, садитесь же, мы не можем их долго задерживать.

Потом он ощутил вибрацию, звуки стали стихать, и, наконец, его полностью поглотила тьма.

Фигор бон Дамфэльс прождал значительное время, прежде чем гиппеи закончили свою резню и ускакали. Слуги Родриго Юрарьера оттеснив гиппеев на аэрокаре, выскочили и спасли его. Фигор был поражен этим. Никто из слуг дома бон Дамфэльсов или бон Лаумпонов не предпринял никаких шагов, чтобы защитить своих хозяев. Двенадцать всадников приняли на себя всю тяжесть ярости гиппеев. Все двенадцать умерли на месте, большинство из них были бон Лаумпонами. Ещё четырнадцать были убиты, включая Ставенджера бон Дамфэльса и Обермуна бон Хаунсера. У Ставенджера не было никаких ран, хотя он был бледен и холоден как лёд. Его охотничьи сапоги превратились в лохмотьях. Только тонкая полоска кожи внутри удерживала сапоги на ногах. Внутри они были полностью заполнены кровью. Ставенджер истёк кровью, даже не пошевелившись.

Четыре гиппея тоже были мертвы, двое из тех, что участвовали в поединке, и двое других, – их ноги были отрублены, словно каким-то большим острым тесаком. Именно за эту смерть гиппея стремились отомстить остальным всадникам.

Было сложно понять, что больше взбесило зверей, смерть сородичей, или побег Юрарьера. Они яростно скакали, выли и подпрыгивали, пытаясь вцепиться зубами в поднимающуюся машину.

– Фигор, – позвал его двоюродный брат Тэронс бон Лаумпон. – Я нашел это там, где стоял фраграс.

Фигор взял из его рук какую-то вещицу. Там был переключатель для большого пальца, и он нажал его. Лезвие задрожало у него в руке, высвобождая смертельную силу, и Фигор поспешно щёлкнул, отключая его. Он потрясенно прошептал: – Клянусь нашими предками! Тэронс! Ты видел?

– Должно быть, это то, чем он отрубили им ноги, разрубил им головы надвое. Также как они рубят нас. Они и меня так порезали, – Тэронс опасливо огляделся, потирая плечо в том месте, где его протез соединялся с телом. – Убери это, пока кто-нибудь не увидел.

– Я приберу эту вещицу, не беспокойся. Я не дам им знать, что он у нас есть, – прошептал Фигор своему кузену.

– Здоровская штука и такая маленький. Можно запросто держать её в кармане, и они даже ничего не заподозрят. Тогда, если один из них нападёт на тебя…

– Но, если у Юрарьера есть эта штука, их, наверное, легко можно раздобыть. Может быть, в Коммонсе. Почему же мы до сих пор ничего не знали об этом?

– Они не давали нам знать. Или, может быть, мы сами не хотели этого знать раньше.

***

Когда Персан и Себастиан Механик добрались до Опал Хилл, они не стали трогать Риго и оставили его лежать в аэрокаре. Персан связался со своим отцом по телефону и рассказал ему, что они хотят эвакуировать всю эстансию. Риго был без сознания. Они ничего не могли для него сделать; его нужно было немедленно переправить в больницу в Коммонсе, но было также ещё одно важное соображение.

– Эвакуировать деревню? – спросил Хайме Поллут сына. – Ты шутишь, Перс?

– Отец, послушай. Риго Юрарьер убил как минимум двух гиппеев. Я не знаю, сколько человек погибло в той заварухе, которую мы оставили после себя, но определённо не обошлось без жертв. Вспоминаю рассказы о Даренфельдской эстансии. Как она была сожжен до тла после того, как кто-то ранил гиппея. Тогда все люди в деревне погибли. Люди в деревне Опал Хилл, слуги здесь, в большом доме, – это всё наши люди, отец. Простые люди.

– Сколько вас в Опалл Хилл?

– Сто с небольших человек. Нужно попросить Роальда Фью прислать несколько грузовиков…

– Люди будут готовы?

– Себастиан сейчас на пути в деревню. Если вы добудете для нас грузовики, тогда мы незамедлительно отправимся на зимние квартиры, чтобы привезти скот. Им понадобятся их животные…

На той стороне наступило долгое молчание.

– Ты можешь привести иностранцев из эстансии?

– Его превосходительство, да. Его секретаршу и её сестру. Старого священника. Вот и всё. Больше никого нет.

– А где же его жена? Дети? Другой священник? Любовница Юрарьера, Эжени?

– Сегодня утром Асмир Танлиг отвез Эжени в Коммонс. Остальных здесь нет, но у меня нет времени сейчас о них рассказывать. Мне надо идти.

Он отключился и побежал по комнатам, останавливая всех встречных слуг. Все они были из деревни. Нескольких человек он послал за отцом Сандовалом, Андреей Чапелсайд и её сестрой, сказав им, что может выделить им на сборы всего час. Такая задержка ставила под угрозу жизнь Риго, но он не мог просто собрать женщин и улететь, бросив всё их имущество. Им понадобятся их вещи. Женщинам всегда нужны вещи.

Марджори. Ей тоже понадобятся вещи. Он подозвал трёх горничных и велел им собрать личные вещи леди Вестрайдинг и её дочери – драгоценности и самую необходимую одежду.

Время поджимало. Им всем грозила смертельная опасность.

Чувствуя подступающую панику, он подбежал к коммутатору.

– Роальд Фью одолжил в порту четыре грузовика, – сказал его отец. – Они уже в пути. Он согласен с важностью сохранения домашнего скота.

Собрав всё, что только мог, Персан взял Себастиана и тех, кто был готов, и погнал на аэрокаре прямо в больницу возле гостиницы «Порт».

Врачи унесли Риго; Андреа, её сестра и отец Сандовал отправились в портовый отель.

– Где Эжени? – спросил Персан у входящего Асмира.

– Я не знаю. Разве она не была с тобой?

– Сегодня утром она хотела поехать в Коммонс.

– Она сказала мне, что передумала. Я просто пришёл забрать кое-какие припасы.

Никто из его пассажиров также не знал о местонахождении Эжени. Персан без промедления полетел обратно в Опал Хилл, желая использовать всё дневное время. В эстансии уже вовсю грузили людей, скот и необходимую технику в прибывшие машины. Ещё один грузовик приземлился, когда Персан выходил из своего аэрокара. За рулем был Себастиан.

– Нигде не могу найти Эжени, – прокричал ему Персан.

– Вторую женщину его превосходительства? Разве она не в Коммонсе? Разве она не с Асмиром?

– Нет, она отменила поездку в последний момент.

– Спроси Линею, вон там. Она заботилась об Эжени.

Линея не знала. Она не видела Эжени с раннего утра. Подумав, она предположила, что Эжени должно быть у себя дома или, может быть, в саду.

Персан затрусил обратно по тропе к эстансии, к дому Эжени, ругаясь себе под нос. Её и там не было. Мягкие розовые шторы развевались на весеннем ветру. В доме пахло цветами, которых Персан Поллут никогда не видел. Женщины не было. Он проследовал в травяной сад и несколько раз прокричал её имя. Без ответа.

Из эстансии с рёвом моторов поднимались грузовики. Осталось несколько свиней, кур, да одинокая корова, флегматично мычащая в небо. Солнце ушло на запад.

– Они ведь ещё вернутся? – спросил Персан у сидящей среди узлов с вещами старухи. – Грузовики?

– Конечно! Ты же не думаешь, что мы решили остаться здесь, когда все ушли? – рявкнула на него старуха. – Что случилось? Никто ничего толком не знает, кроме того, что гиппеи собираются зарезать нас всех в наших постелях.

Персан не ответил. Он уже возвращался в дом, чтобы попытаться найти Эжени в последний раз. Он прошёл через весь большой дом, комнату за комнатой. Её нигде не было.

Часовня! Жители эстансий почти не использовали часовни. Они были не особо религиозны.

Он подошел к подъехавшей машине, помог пожилой женщине сесть в неё, погрузил её ящик с цыплятами.

Стемнело.

– Я должен вернуться, – крикнул он Себастиану, только что вернувшемуся из последней поездки. – Она должна быть всё ещё там.

– Я пойду с тобой, – сказал Себастиан. – Я всех разгрузил. Они устроятся на зимних квартирах. Есть какие-нибудь новости о его превосходительстве?

– Его сильно ударили по голове. Он дышал, но совсем не шевелил ногами. Я опасаюсь, он может быть парализован.

Они снова подняли аэрокар в воздух и направили ее от Коммонса к Опал-Хилл. Они отлетели не так уж далеко, когда увидели огонь всполохами разлетавшийся по траве и воздымавшийся над эстансией.

– Я-то думал, что сады должны останавливать пожары, – произнёс Себастиан.

– Так и есть. Если только огонь не пустят в самом здании. Себастиан, посмотри на вот тот след!

В некотором отдалении от Опал-Хилла, отчётливо виднелась прямая как стрела тропа, вытоптанная в траве, как будто стадо гиппеев прошлось по ней своими колоннами. Мужчины посмотрели друг на друга в ужасе.

Тропа вела по направлению к болотному лесу.

– Как ты думаешь, она там внизу? – прошептал Себастьян.

Персан кивнул.

– Да, она должна быть где-то там.

– Может нам попробовать…

– Нет. Посмотри туда. Гиппеи. Их должно быть сотни. Некоторые танцуют возле самого пламени. Некоторые идут по тропе. И гончие тоже. Все гончие на Траве должны быть там, и все движутся к Коммонсу. Нет, мы не можем спуститься. Вернёмся завтра, когда огонь погаснет. Будем надеяться, она как-то смогла добраться до зимних квартир. Иначе… Иначе она сгорит.

***

Ночь спустилась на лесной город арбаев словно вежливый гость, медленно двигаясь среди травяных мостов, мягко ступая по призрачным обитателям, тихонько проникая в каждую комнату, покрывая тенью каждый пол. Сияющие сферы стояли вдоль каждой дорожки и свисали с каждого потолка. Они отбрасывали опалесцирующее свечение, недостаточное для работы, но достаточное, чтобы видеть стены, полы и пандусы, знать, куда идти, видеть лица своих друзей, видеть призраков, когда они входят и выходят.

Путники расположились в одном из домов, выходивших фасадом на высокую платформу. Тони и Марджори расстелили пастели и разложили свои вещи. Два Зелёных Брата, священник и Сильван разместились в соседнем доме. Как только вечерние приготовления были закончены, они собрались на открытой площадке, чтобы поужинать вместе, разделить свои припасы и те странные фрукты, которые Риллиби собрал с ближайших деревьев. Присутствие расы фоксенов больше не ощущалось ими, из чего люди заключили, что они остались в городе одни.

– Я многого не понимаю из произошедшего, – сказал Тони

– Вы ни одиноки, молодой человек. Для меня также многое до сих пор остаётся загадкой, – сказал брат Майноа. Он выглядел как никогда усталым.

– Эти лисы, фоксены – дети гиппеев? – спросил отец Джеймс.

– Не дети, – ответил брат Майноа. – Нет. Не больше, чем бабочка – дитя гусеницы.

– Ещё одна метаморфоза, – задумчиво произнесла Марджори. – Гиппеи превращаются в фоксенов.

– Некоторые, – согласился Майноа. – Но не все.

– Всё когда-то именно так и было, – настаивала Марджори, уверенная в своей правоте. Ей это было абсолютно ясно, хотя трудно было определить, каким образом пришло это знание. Она просто знала.

– Когда —то, давным-давно, все гиппеи превращались в лис.

– Так и было, – кивнул Майноа. – В те далёкие времена лисы несли яйца.

– Должно быть, произошла какая-то мутация, – продолжила Марджори. Некоторые особи, должно быть, начали преждевременно размножаться, находясь ещё на стадии гиппеев, а не лис. Я имею в виду, начали размножаться на личиночной стадии. Но для того, чтобы эта мутация закрепилась, должно было быть какое-то репродуктивное преимущество…

– Возможно, гиппеи более усердно охраняли свои яйца, укрывая их в пещерах, – предположил отец Джеймс. – Возможно, у гиппеев выживало больше яиц, чем у лис.

И уже не все они превращались в этих существ, в фоксенов, в лисов. Интересно, сколько теперь всего на Траве фоксенов?

– На всей планете? – Брат Майноа покачал головой: – Кто ж знает? Каждый раз, когда раздаётся Великий Крик, старые лисы узнают, что посредством трансформы родился новый фоксен. Они выходят, много десятков лис, и пытаются найти новорожденного собрата, чтобы поприветствовать его и привести в лес, где он будет в безопасности. Но если гиппеи находят его первым, они убивают его, пока он ещё слаб и неопытен или, если он успевает укрыться в роще, они сажают себе на спину людей и выслеживают его.

– Но всё это очень странно, вы не находите? Разве гиппеи не знают, что они сами… – отец Джеймс покачал головой.

Брат Майноа горько рассмеялся.

– Они не верят. Они не верят, что превращаются в лис. Они отказываются в это верить. Они думают, что всегда остаются такими, какие они есть, пока не умрут. Многие из них так и умирают. Вспомните себя, когда вы были ребёнком, отец? Вы когда-нибудь думали, что станете старше?

Сильван беспокойно разгуливал вдоль плетеных перил, глядя в ночной лес.

– Они должны ненавидеть нас, – подал он голос. – Всё то время, пока они с вами разговаривали, я думал, как они, должно быть, ненавидят нас, бонов.

– Потому что вы охотитесь на них? – спросил Тони.

– Да. Потому что мы помогаем гиппеям охотиться на них.

– Я не думаю, что они винят вас, – сказал брат Майноа. – Скорее, они винят себя. – Он задумался на мгновение, затем поправился. – По крайней мере, так чувствует себя тот, с кем я разговаривал. Другие могут чувствовать по-другому.

– Как ты его называешь? – спросила Марджори. – Я не могу придумать для него хотя бы мало-мальски подходящего имени.

– Я зову его Первым. Или «Он» с большой буквы, как если бы Он был Богом, – Майноа тихо рассмеялся.

– Именно о них вы говорили, когда мы вместе обедали в Опал-Хилл, – сказал отец Джеймс. – Лисы! Это они озабочены идеей первородного греха.

Брат Майноа вздохнул.

– Да. Хотя причина их беспокойства совсем не та, что я вам назвал. У фоксенов нет угрызений совести из-за того, что они едят гляделки. Они всегда так делали. Гляделок несоизмеримо больше, чем местная экосистема могла бы в себя вместить, если бы они все повзрослели, и лисы это знают. Они едят их, как большая рыба ест маленькую рыбу, не заботясь об этической стороне. Нет, их тяготил геноцид расы арбаев. Некоторые из них переняли идеи греха и вины из нашего ума, и они не знают, что делать с этими концепциями. Это огорчает их. Тех, кто думает об этом. Не все озабочены этими вопросами. Как и мы, они все разные. Как и мы, они спорят между собой.

Отец Джеймс повернулся к нему с любопытством в глазах.

– Они чувствуют себя виноватыми из-за бойни в городе Арбаев?

– Не только за это локальное убийство. Я имею в виду геноцид арбаев, – повторил Майноа. – Всех Арбаев. Повсюду. Я не знаю, как это было сделано, но гиппеи убили их всех.

– Повсюду? – Марджори не могла поверить услышанному. – В других мирах? Везде?

– Как чума теперь убивает нас повсюду, – внезапно поняв, сказал отец Джеймс. – Я думаю, именно поэтому брат Майноа привел нас сюда.

– Раса лис, по крайней мере некоторые из них, не хотят, чтобы такое повторилось. Они думали, что предотвратили повторение этого. Не спрашивайте меня как, я не знаю. Но они также проговорились, что, возможно, уже слишком поздно.

– Нет, – запротестовала Марджори. – Нет. Я не верю, что для нас уже слишком поздно. Я отказываюсь верить в такое!

Брат Майноа пожал плечами, его усталое лицо посерело и сморщилось.

***

Пока готовили аэрокар и собирали снаряжение, Фуасой уединился в своём кабинете в монастыре, чтобы обдумать план действий. Возможно, Святость уже прознала о планах Ветхих и подослала своих людей. Возможно, Управлению Здравоохранения Семлинга также стало известно о присутствии Ветхих на Траве. Не исключено, что Майноа тоже в курсе; возможно, и посол знает. Он в десятый раз выдвинул ящик стола в поисках дневника Майноа, которого там не было. Кто же его взял? Джамлис? Этот идиот? А если не он, то кто? Предположим, что Зеленые Братья действительно захватили планету с помощью секретного арсенала, уничтожили бонов, гиппеев и гончих; что тогда они будут делать дальше? Они найдут лекарство от чумы, вот что они сделают. Майноа, помниться, полагал, что здесь есть лекарство. Они непременно найдут его, если оно существует. Дайте им только немного времени…

Он, Фуасои не спешил. Времени для распространения вируса предостаточно. Да, братья должны найти и убить этого проклятого Майноа, Лурая и всех, кто был с ними. Да, это следует сделать. Но было ещё неотложное дельце. В Коммонсе сейчас стало как никогда многолюдно, что только ускорит распространение чумы.

Он достал из шкафа маленькую сумку, положил пакет с вирусом поверх сменной одежды, накрыл его сутаной, вышел из кабинета и проследовав по пахнущим сеном, оказался на гравийной площадке, где он нашел Шоэтая, закрывающего кожух двигателя.

– Готово? – спросил Старший Брат Фуасои и посмотрел на аэрокар с сомнением.

Шоэтай поморщился, захихикал и сказал, что да. Старший Брат предположил, что мысль об уничтожении Майноа доставляет ему удовольствие. Ну так и должно было быть. Мысль о чьей-либо гибели не могла не радовать последователей секты Ветхих. Чем больше ушло, тем меньше осталось.

В этот момент из переулка показался Верзила, за которым следовали четверо его приспешников. Увидев Старшего Брата, они остановились в замешательстве, запоздало вспомнив о поклоне.

– Я поеду с вами, – объявил Старший Брат. – Надеюсь, ты сможешь управлять этой штукой.

Верзиле удалось подавить внутреннее ликование и сохранить серьезное выражение лица.

– Конечно, старший брат. Я отличный водитель.

– Ты знаешь, куда следовать?

– Шоэтай сказал, что это место под названием Даренфельдс Коппис, к северо-востоку от Клайва. У меня есть карта. Мы должны поискать там тропу.

Фуасои кивнул в знак согласия.

– Мы с Шоэтаем займём заднюю каюту.

***

Приземление было жёстким, старое корыто чуть не разбилось о землю.

Они без труда обнаружили тропу. Однако идти по ней было нелегко. Тропа петляла среди травянистых пригорков и через рощицы уходила на запад. Далеко впереди, темной полосой на горизонте, тянулся болотный лес. Тропа вела к нему.

– Слушайте, – сказал Маленький Мост, испуганно глядя на заходящее солнце. – Если мы собираемся заночевать здесь, нам следует остаться в машине, на тот случай если нас найдут какие-нибудь гиппеи.

– Болотный лес прямо перед нами, – отрезал Верзила. – Мы идём туда.

– Болотный лес! Ты с ума сошёл?

– Я сказал, мы идём туда. Кто хочет остаться здесь, может оставаться. Я иду в лес. К твоему сведению, гиппеи в лес не заходят.

– Люди тоже, – пробормотал Цепкий.

Верзила не ответил. Он уже был на полпути к тропе. Достигнув её, он повернул направо и начал спускаться. Те, кто шли этим путём, наломали немало высокой и жёсткой травы, так что идти было нетрудно. Хотя он и не оглядывался, через несколько мгновений он услышал, как остальные бредут позади него.

В задней кабине Шоэтай медленно пришёл в себя. Его, и Старшего Брата швырнуло о дверь. Он посмотрел вверх через иллюминатор. Небо. Темнеющее небо.

– Старший брат!

Фуасои со стоном принял вертикальное положение.

– Что случилось?

– Мы… оно… мы приземлились.

– Ты же должен был отремонтировать его!

– Мы… я… я не думал, что мы полетим на нём!

– Ты подстроил сделал это?

Шоэтай молчал, сгорбившись. Фуасои рассмеялся.

– Думал так расправиться с ними, убить двух зайцев одним выстрелом или даже больше? Давай выбираться отсюда.

Шоэтай закричал в ярости и бросился на Фуасои. Защёлка на двери аэрокара дёрнулась, и они вывалились наружу. Фуасои отшвырнул нападавшего в сторону и поднялся на ноги. Шоэтай съёжился среди трав, то всхлипывая, то крича. Сумка выпала вместе с ними. Фуасои расстегнул её и вынул пакет. Вирус. Хорошо. Он собирался распространить чуму в Коммонсе, но, возможно, ее просто придётся доверить ветру. Он потянулся за ножом и разрезал пакет.

И тут же замер. По траве шла гончая. Огромная гончая. Зверюга как будто ухмылялась, обнажив свои зубы.

Фуасои рефлекторно отбросил пакет и попытался забраться обратно в машину. Пакет лопнул, взорвавшись чёрным пыльным облаком и испачкав своим содержимым приближающегося зверя.

Увидев это Шоэтай взвизгнул.

***

Верзила и остальные услышали вой позади себя. Звук позади этот был почти ликующим. Верзила и его спутники прибавили ходу. Вскоре Малый Мост и Цепкий стали не поспевать и отстали, скрывшись из виду. Однако звук становился всё ближе, словно кто-то невидимый шёл по их следу. После небольшой паузы вой снова разрезал пространство. Они остановились только тогда, когда подошли к первым глубоким лужам, блестевшим маслянистыми отблесками в угасающем свете дня.

– Что теперь? – спросил Длинный Мост. – Хочешь пойти туда побродить?

– Нет, – сухо сказал Верзила. Его глаза были прикованы к увитым виноградными лозами на возвышающихся деревьях. Он положил руки на ближайшую лиану и попробовал её на прочность, затем оттолкнулся и начал проворно взбираться вверх по стволу. Остальные двое, Канатоходец и Длинный Мост, последовали его примеру.

***

В своих личных покоях в мужском монастыре Джамлис Зоуи искал письмо от своего старого друга Кори Стрэнджа, роясь в многочисленной корреспонденции, пришедшей из Святого Престола. Он запечатал его и спрятал, чтобы уберечь от посторонних глаз. Теперь, когда он увидел записи Майноа, ему нужно было снова прочитать это письмо.

На пакете была защитная пленка, и Джамлису пришлось несколько раз останавливаться, чтобы прочесть кодированное сопроводительное письмо и запомнить правильную последовательность действий, иначе эта штука взорвалась бы прямо у него в руках.

Ознакомившись с содержимым, Джамлис сложил письмо и сунул его в карман. Больше нет нужды хранить его. Он избавится от него позже.

Оставался открытым вопрос: было ли на Траве какое-нибудь лекарство от чумы? Вот что хотел бы знать Иерарх! Брат Майноа куда-то ушел. Оставался единственный, кто мог знать. Родриго Юрарье, этот еретик-старокатолик, что не лучше язычника.

Старший брат Джамлис призвал Яви Фуша.

– Выясни, где сейчас находится посол Родриго Юрарье. Устрой мне встречу с ним

Яви переминался с ноги на ногу, глядя в пол.

– Видите ли, Старший Брат, я думаю он мёрв.

– Как мёртв?!

– Видите ли, у бон Лаумпонов случилась большая заваруха. Ну, понимаете, гиппеи, всадники и всё такое. Многие из них были убиты. Несколько гиппеев, кстати, тоже. Посол был в центре всего этого. Насколько я слышал, его слуги увезли Юрарьера в госпиталь в порту, но он скорее всего мёртв.

Старший брат Джамлис сел и, нахмурившись, уставился на стол с всё возрастающим тревожным чувством. Кори это бы не понравилось.

– Что ж, если он всё-таки жив, мне просто необходимо его увидеть, чтобы прояснить ситуацию.

Яви убежал, чтобы навести справки. Джамлис же сидел с мрачным видом и представлял себе, как новый Иерарх отреагирует на сообщение, гласящее: «Дорогой Брат в Святости! Единственные два человека, которые могли что-либо знать, вероятно, уже мертвы».

Джамлис решил отказаться от своего намерения сжечь письмо Иерарха.

***

Риго пришел в себя среди электронного шёпота машин. Он попытался пошевелиться и обнаружил, что не может. Его руки были засунуты в два громоздких механизма, по одному по обеим сторонам узкой кровати, на которой он лежал. Ещё одна машина обхватила его ноги. Он попытался заговорить и не смог. Его нос и рот закрывала дыхательная маска.

Какая-то фигура, подошла и посветила ему в глаза. Через мгновение кто-то снял с него маску и спросил: – Вы знаете, где вы?

– Не уверен, – ответил Риго хриплым, булькающим голосом. – Больница, я полагаю. В порту. Думаю, меня затоптали эти звери.

– Хорошо, хорошо, – произнёс тот же голос. Голос был определённо женский. Риго присмотрелся. Да, это была определенно женщина.

– Хорошо, – повторила женщина.

– Кто? – спросил Риго. – Кто привёз меня сюда?

– Ваши люди, – ответила женщина.

– Они здесь?

– Нет. Им пришлось спешно вернуться и эвакуировать людей в эстансии. Они говорили что-то о мести гиппеев.

– Марджори! – Риго попытался сесть прямо.

Мягко, но настойчиво, Риго был возвращён в лежачее положение.

– Вы не должны волноваться. Они уже всех перевезли оттуда в Коммонс.

Не всех. Марджори там не было, также как Тони, отца Сандовала, а также двух Зелёных Братьев из города Арбаев, согласно записке Тони; их тоже там не было. Все они ушли вместе. С Сильваном. По крайней мере, судя по вызову, брошенному бон Хаунсерам гиппеями, они ушли с Сильваном.

Риго застонал, пытаясь вспомнить, что произошло. Последнее ясное воспоминание было о том, как этот проклятый бон Хаунсер говорил что-то о Марджори и Сильване. Сильван ушёл с ней.

Но с ними Тони, напомнил он себе, и священник, и два монаха. Вряд ли у них будет шанс остаться наедине. Нет, Марджори никогда не изменяла ему. Марджори никогда не была виновна ни в чём из того, в чем он её обвинял. Она никогда не отказывала ему. Всегда позволяйте ему войти в её комнату, в её постель. И теперь Марджори была… Ну, где она была?

– Есть новости о моей жене? – спросил он, когда вспышка ясности сменился чувством нарастающей боли.

– Тише, – сказала женщина, пристально вглядываясь в лицо Риго. Риго почувствовал, что его снова непреодолимо затягивает в трясину сна. Во сне он увидел Марджори. Марджори наедине с Сильваном.

***

Риллиби забрался на вершину высокого дерева, а затем снова спустился, чтобы сказать им, что через болотный лес нет пути в Коммонс. По крайней мере по земле. Путь через деревья займёт достаточно много времени, но, по его словам, он сможет добраться туда, если возникнет такая необходимость. Затем он лег рядом с братом Майноа и погрузился в круговерть повторяющихся тревожных сновидений.

Лис поблизости не было. Некоторое время назад путники располагались в доме, в то время как жарко лисы что-то обсуждали между собой. Среди них вспыхнул спор, который ощущался людьми накатывающими на их разум волнообразными вспышками. Через какое-то время они почувствовали, что лисы их заметили, а потом появилось странное ощущение, как будто один из расы фоксенов сказал другому: «О, мы угнетаем умы этих маленьких человеческих существ. Нам лучше сейчас уйти подальше от них». После ухода лис брат Майноа казался ещё более утомленным, чем когда-либо, отягощённым тяжелым бременем своего возраста и свалившихся на него забот.

– Они не скажут мне, – воскликнул он. – Они знают, но мне не скажут.

Марджори догадывалась, чего они не скажут. Раса лис знала о чуме всё, она была в этом уверена. Они знали, но не сказали. А бедный старый Майноа был так устал, что она так и не решилась предложить ему попытаться поговорить с ними о чуме побольше.

Тони и отец Джеймс отправились исследовать Древесный город. Марджори думала, что Сильван пойдёт с ними. Но Сильван решил остаться. Теперь, когда Марджори была вдали от своей семьи, от своего мужа, который стоял непреодолимой преградой между ними, ему снова захотелось поговорить с ней о своей любви. Она, вероятно, снова приказала бы ему уйти. Что же, он скажет ей, что ему некуда идти. Так он сказал себе. Так он говорил себе в течение некоторого времени.

Удивительно, но она не попросила его уйти. Вместо этого она посмотрела на него со странной отстранённостью.

– Я нахожу тебя очень привлекательным. Сильван. Я и Риго находила привлекательным до того, как мы поженились. Только потом я узнала, что мы совсем не подходим друг другу. Интересно, было бы то же самое с тобой.

Что было на это сказать?

– Не знаю, – сказал он запинаясь. – Я действительно не знаю.

– Он ни разу не позволил мне войти в его мужской мир – сказала она с грустной улыбкой. – Он не замечает, кто я есть, принимая меня за ту, коей я не являюсь. У Эжени дела обстоят намного лучше, чем у меня. Он очень мало от неё ждет, и это ей только на руку. Она податливая, как глина. Она подстраивается под него. Сначала я тоже пытался быть такой. Но это не сработало. Я могла бы быть кем-то другим, может быть другом, но это не соответствовало его представлениям о том, какой должна быть жена, так что мы не очень хорошие друзья, Риго и я. – Марджори повернулась к Сильвану, устремив на него пристальный взгляд. – Я никогда не полюблю никого, кто не будет мне другом, Сильван. Интересно, мог бы ты стать мне таким другом?

– Конечно!

– Ну что же, приступим! – она улыбнулась ему, изогнув губы в печальной полуулыбке. – Сначала я должна найти своего ребенка. У меня нет выбора, кроме как сделать это или убить себя, пытаясь сделать это. Ты можешь мне помочь. Если же мы справимся, то нас ждет другая задача. Люди умирают повсюду. Мы должны попытаться найти решение. Постепенно, если мы успешно выполним свою миссию и не умрём, наша природа проявится, и мы сможем понять друг друга лучше. Возможно, мы могли бы стать друзьями.

– Но, но…

Она предостерегающе покачала головой.

– Если ты не хочешь этого делать, тогда ты мог бы показать свою любовь, о которой говоришь, просто оставив меня в покое. Прошу прощения за то, что потащила тебя с собой, но мне нужно было, чтобы ты вёл нас. Извинения – это все, что я могу предложить. Пока мы не найдем Стеллу, я не могу тратить время ни на что другое, даже на споры.

Марджори встряхнула головой и волосы упали на её лицо, словно золотая вуаль.

В отдалении раздался голос Тони. Когда он подошел ближе, они почувствовали, что его и отца Джеймса сопровождает Первый.

– Это друг брата Майноа, – многозначительно сказала Марджори Сильвану.

– Я думаю, он пытается сказать мне, что нашёл Стеллу, – Тони почти плакал от нахлынувших чувств. – Но я не уверен, что понял его в полной мере. быть уверен. Где брат Майноа?

– Я здесь, – старик высунулся из двери соседнего дома. Он протянув одну руку по направлению к лису, словно это была антенна.

– Да, – сказал Майноа. – Твоя дочь. Они нашли её.

– О, Боже, – воскликнула Марджори. – Что с ней? Она…

– Жива, – подтвердил Майноа. – Жива, но либо спит, либо находится без сознания. Они не стали её беспокоить.

– Пойдём же за лошадьми? Мы вернёмся сюда?

Брат Майноа ответил после небольшой паузы: – Да. Но вы поедите не на лошадях. Я останусь здесь.

Отец Джеймс, бросив обеспокоенный взгляд на Майноа, предпочел остаться с ним.

Остальные с опаской оседлали на лисьи спины и понеслись по деревьям, по плетённым дорожкам Древесного Города, всё больше погружаясь в полумрак леса, мимо водоёмов, мимо самих звёзд. Наконец они приблизились к опушке леса. Лисьи спины были шире, чем лошадиные, – шире и с другим строением мускулатуры. Их как будто несли на сказочном ковре-самолёте. Телепатическое сообщение было чётким: «Мы не позволим вам упасть». Через некоторое время путники расслабились и просто отдались на волю их лесных хозяев.

Вскоре они безошибочно почувствовали, как другие фоксены появились на краю деревьев и стали сопровождать их огибая участки болота. Наконец они оказались у склона, по которому текла вода, первому ручью, который они видели здесь на Траве. Ручей стекал вниз, образовывая широкий пруд. У самой воды лежала Стелла в гнезде из травы, свернувшись калачиком, босая, полураздетая, с большим пальцем во рту.

Когда Марджори опустилась на колени рядом со Стеллой и прикоснулась к ней, девочка проснулась, и вздёрнулась, отталкивая от себя Марджори, выкрикивая своё имя снова и снова: – Стелла, я Стелла, Стелла».

Риллиби схватил девушку, крепко обнял её, заставил замолчать. Через некоторое она затихла. Риллиби стал говорить со Стеллой мягким, успокаивающим тоном. Тони прикоснулся к ней. Она дёрнулась, открывая рот для крика. Каждый раз, когда Марджори приближалась к дочери, у неё начинались неистовые припадки крика и плача. Лицо Марджори исказилось от чувства вины и страха.

Очевидно, Стелла не могла находиться рядом с теми, кого знала. Но, по крайней мере, она знала своё имя. По крайней мере, она могла различать тех, кого знала. Риллиби был для неё незнакомцем и на него она реагировала спокойно. По крайней мере, она не была похожа на Джанетту.

Сильван ласково положил руку ей на плечо.

Марджори выпрямилась, заставила себя кивнуть, заставила себя думать и говорить. Не было времени горевать.

– Если лис понесёт вас обратно, я хочу, чтобы вы провели её через лес в Коммонс. Ей нужна медицинская помощь, и быстрей всего это смогут сделать фоксены, пронеся её туда через деревья. Иди с ней, Риллиби, потому что она, кажется, доверяет тебе. Тони, ты уладишь все дела. Я же вернусь к брату Майноа и отцу Джеймсу.

Сильван с надеждой сказал: – Я пойду с тобой.

– Нет, – сказала она, строго глядя ему в глаза. – Я хочу, чтобы ты пошёл с ними, Сильван. Я говорила это тебе раньше. Я прибыла на Траву с миссией, по важной причине. Чем больше я узнаю, тем важнее становится эта причина, но я всё время отвлекаюсь – на тебя, на Риго, на Стеллу, на тревоги, загромождающие всё вокруг.

Стелла жива. Я рад этому, но мы не должны забывать обо всём остальном. Там чума, и люди умирают от неё. Лисицы знают что-то. Я должна разузнать об этом как можно больше. Брат Майноа стар и устал, и отцу Джеймсу может понадобиться моя помощь. Я останусь и узнаю, что смогу.

– После того, как я передам Стеллу в надёжные руки, я вернусь, – сказал Тони.

– Да, конечно. И если сможешь, расскажи отцу о произошедшем.

Она повернулась к фоксенам. Из травы донеслось мурлыканье. Фоксен подошел ближе. Люди пустились в обратный путь на широких спинах лисов. Риллиби держал обмякшее тело Стеллы; та поскуливала словно маленькое раненое животное.

Марджори почувствовала, что её зовут, и снова забралась на спину Первому. В её сознании тотчас же возникла ощущение поглаживания рук. Она склонилась вперёд на бесконечное пространство шкуры лиса и заплакала. Через некоторое время поглаживание перешло в лёгкое похлопывание, призванное привести её в чувства. Марджори мысленно произнесла: – Хорошо, мамочка.

В её уме тут же возник мыслеобраз, что Первый был мужчиной. Она увидела множество форм, не совсем отчетливо, большинство из них были мужчинами. Самцы были фиолетовыми, сливовыми, розовато-лиловыми и темно-красными. Самки были меньше, более нежно-голубого цвета.

В её голове раздался голос: – Я – «Первый». Я мужчина.

В его собственном сознании символ его имени имел образ движения и цвета – пурпурное марево, наполненное всполохами алых молний, окутанное серо-голубым туманом.

Картины двигались в её сознании, сменяя друг друга. Она увидела Майноа, дородного и одетого в зеленое, спокойно идущего среди лисьих фигур. Вокруг него расцвела его аура, но вот её свет стал тусклее. Тем не менее он продолжал идти.

Майноа, подумала она. Он мне тоже нравится.

Новое видение. Марджори среди множества фоксенов. Точнее, не она сама, а идеализированная Марджори, танцующая на газоне из низкорастущей травы среди лис, существ без формы и ограничений. Они танцевали вместе с ней, а солнце то вставало, то садилось и их длинные тени, казалось, тянулись почти до самого горизонта. Извилистые тени. Чувственные тени. Она, Марджори, среди извилистых чувственных теней танцует с фоксенами.

Они танцевали парами, мужчины и женщины, сплетая свои тени вместе, позволяя своим теням соприкасаться. Тени и умы соприкасаются. Марджори танцует с Первым, рукава её рубашки развиваются, словно крылья, развиваются, как хвост, её волосы распущены и вьются шелковистой гривой по плечам. Женщина. Танцы. Ты. Марджори. Женщина. Походка. Движение. Цвет. Запах.

Мышцы его плеч под ней двигались, словно невидимые пальцы, касающиеся её. Его кожа разговорила с ней, также как это было при общении с её лошадьми, передавая эмоции, передавая намерения. Она лежала на его спине, как лежала на спине Дон Кихота… На одно ослепительное мгновение она ясно узрела, и великолепие увиденного ошеломило её, и она отвернулась. Она почувствовала, что с дрожью отстраняется, отказываясь. Отрицание.

Он чувствовал её отрицание. Его образ в танце встал на задние лапы и изменился, став похожим на человека, с гривой и хвостом, не человеком, а похожим на человека, грива и хвост развевались, смешиваясь с её собственными волосами, когда он вовлекал ее в более тесный танец. Другие лисы тоже двигались парами, являясь частью всего этого кружения.

Радость. Движение и радость. Одна пара касается другой пары. Как подвесные колокольчики, ударяющиеся друг о друга, но нежно, едва соприкасаясь, порождая мелодичный звон; умы ударяют, мягкие удары, как от исполинских лап, нежные, как листья, мелодичные звуки, как будто трубят серебряные рожки.

Нет слов. Мурлыканье, рычание, рычание из широких глоток, где клыки цвета слоновой кости свисают, словно сталактиты чувств, глубоко проникая в неё. Широкие челюсти смыкаются, но нежно, лаская. Она не присоединилась бы к танцу по своей воле. К ней присоединится Первый. Она не увидит Его. Он увидит её.

Никаких мыслей. Только ощущения. Она плыла на нём, а он вздымался под ней, словно большой парус. Здесь и Сейчас. Только сейчас. Когти мягко выпускаются. Волнение мышц. Тяжесть, тяжесть внизу живота, гром в сердце. Молнии струятся по нервам.

Когти нежно коснулись её, скользя по её обнаженной плоти. Край его горячего влажного языка коснулся её обнаженного бедра, скользнув, как словно змейка, в её промежность.

Пылающий символ с двумя частями, которые двигались вместе, чтобы с мучительной медлительностью слиться в одну. Она почти могла видеть их. Моё имя, сказал Он. Наше имя. Мы.

Змей поднял её и унёс далеко. Она подошла к двери из пламени, Он пригласил её, но она испугалась и не пошла…

Когда к ней вернулось сознание, она обнаружила себя лежащей на траве, прижавшись к его груди, между его передними лапами, укрытая мягкой шерстью его живота. Его дыхание отдавало в её ушах звуками ветра. Её лицо было мокрым, но она не помнила, чтобы плакала. Её волосы были распущены по плечам.

Он встал и ушёл, оставив её лежать там. Она встала, радуясь, что было темно, и Он не мог видеть её смущённого лица. Она было подумала, что ей нужно одеться, и но вдруг обнаружила, что была одета, что нагота скрывается внутри. Её разум. Что-то изменилось.

Через несколько мгновений Он вернулся, снова предлагая свои плечи. Она села, и Он осторожно и аккуратно понёс её, а танец стёрся в памяти. Что-то прекрасное и ужасное.

Менады, подумала она. Танцы с богом.

Он разговаривал с ней. Объяснял. Он назвал имена, но она увидела лишь несколько самок, их явно было не так много, как самцов. Лишь немногие из них способны к размножению. Безнадежность. Будущее раскрывается, как бесплодный цветок, его серединка пуста. Нет семян.

Откуда лисицы знают про цветы? Здесь, на Траве, не было цветов. Твой разум. Всё там. Я взял там… Мы виновны, сказал Он. Возможно, все мы должны умереть, предложил Он. Искупление. Грех. Не первородный грех, может быть, но грех, тем не менее. Коллективная вина. (Ей представилась картина говорящего отца Сандовала. Очевидно, отец Сандовал думал об этом). Лисы допустили это. Не они сами, а такие же, как они, давно. Она увидела картинки у себя в уме, лисы были где-то в другом месте, пока гиппеи резали арбаев. Крики, кровь. Чётко и ясно. Как будто это было вчера. Они были виноваты, все лисы.

Это была не ваша вина, сказала она. Не твоя вина.

Ей стало холодно от образов. Столько смерти. Так много боли.

Но предположим, что некоторые из нас сделали это. Когда мы были гиппеями. Кто-то из нас.

Не ваша вина, настаивала она. Когда вы были гиппеями, вы был в неведении. У гиппеев нет представления о морали. Гиппеи не знают греха. Как ребёнок, играя со спичками, сжигает дом.

Больше картинок. Прошлое время. Гиппеи давным-давно вели себя лучше. Прошлое воспоминание. До мутации. Тогда никто не убивал. Когда лисы откладывали яйца. Изображение фоксена, согнувшей голову между передними лапами и выгнувшей спину от горя. Покаяние.

Тогда вы должны всё вернуть. Сделайте вещи такими, какими они были раньше. Некоторые из вас все еще могут размножаться.

Их так мало. Очень мало.

Неважно, что мало. Не тратьте своё время на раскаяние или чувство вины. Решение проблемы – вот лучшее! Это было правдой. Она знала, что это правда.

Она подумала о коленопреклоненной фигуре, о лисе, согнувшейся от горя, в то время как гиппей гарцевал и мычал.

Ночь прошла незаметно для них. Впереди появились светящиеся шары Древесного Города Арбаев, к которому они поднимались. Она услышала довольное ржание лошадей, пасущихся внизу на своём островке. Она очень устала, так устала, что едва держалась. Первый встал на колени, ссадил её и ушёл, растворился в пространстве.

– Марджори?

Она посмотрела на озабоченное лицо отца Джеймса.

– Стелла…

– Жива, – сказала она, облизывая онемевшие губы. Произносить слова было странно, как будто она использовала определенные органы для неуместных целей. – Она знает свое имя. Думаю, она нас узнала. Я послала остальных отвезти её в Коммонс.

– Их забрали лисы?

Она кивнула.

– Некоторые из них. Потом ушли остальные, все, кроме… все, кроме Него.

– Первого?

Она не могла называть Его так. Благослови меня, отец, ибо я согрешил. Я совершила прелюбодеяние. Не с человеком, не со зверем.

– Вас не было очень долго. Половина ночи прошла.

Она неопределённо кивнула. Он помог ей подняться и привёл её в дом, который она выбрала сама. Там она наполовину села, наполовину упала на свою постель.

– Нет сомнений, что гиппеи убили арбаев. Есть также небезосновательные подозрения, что гиппеи убивают человечество. Я не знаю, как. Лисы не говорят нам, как. Как будто они не уверены, достойны ли мы этого знания. Это как играть в шарады. Или расшифровывать ребусы. Нам показывают картинки. Время от времени они показывают нам отдельные слова. И как бы ни было с нами трудно, они общаются с нами лучше, чем с гиппеями. Они и гиппеи передают или принимают на разных длинах волн или что-то в этом роде. После мутации они не общались с гиппеями, хотя у меня есть ощущение, что в прежние века, когда лисы откладывали яйца, они могли направлять своих детёнышей.

Для самой Марджори это уже не были шарады или ребусы. Это был почти язык. Это мог стать полноценным языком общения, если бы не отступила в последний момент.

– И как давно они претерпели такую трансформу? – спросил отец Джеймс.

– Очень давно. Ещё перед появлением арбаев. Века. Тысячелетия.

– Огромный отрезок времени, чтобы они могли помнить об этом, и всё же они помнят.

– Как бы вы это назвали, отец? Эмпатическая память? Расовая память? Телепатическая память? – Марджори провела пальцами по волосам. – Боже, я так устала.

– Когда же вернутся остальные?

– Когда смогут. Завтра, возможно. Завтра… завтра мы должны во всём этом разобраться.

– Он кивнул, такой же усталый, как и она.

Ранним утром, когда солнце едва показалось над горизонтом, Тони и его попутчики высадились чуть ниже порта на опушке болотистого леса. Лисы скрылись за деревьями, оставив своих наездников.

Риллиби взял Стеллу на руки и, шатаясь, побрел вверх по склону. Стелла погрузилась в глубокий сон.

Больница располагалась на вершине холма. Человек в белой куртке высунул голову из дверей, посмотрел на них и молча удалился. Вскоре появились санитары. Из последних сил Риллиби передал свою ношу, а затем оперся на одного из служителей, чтобы проникнуть внутрь.

– Кто она? – спросил кто-то.

– Стелла Юрарьер, – ответил Тони. – Моя сестра.

– Ах! Вот так дела. Ваш отец тоже здесь.

– Отец? Что случилось?

– Поговори с доктором. Доктор Бергрем. В том офисе. Она сейчас там.

Через несколько минут Тони смотрел на лицо спящего отца.

Худощавая курносая женщина склонилась над медицинскими приборами. Её густые тёмные волосы были собраны в тугой пучок, а тело в свободном халате казалось почти бесполым.

– Что с ним случилось? – спросил он доктора.

– К счастью, ничего фатального. Несколько порезов и небольшой ушиб мозга. Кроме того, травмирован нерв на одной ноге. Это всё лечится. Всё, что ему нужно, это остаться здесь и полежать спокойно ещё день или два.

– Вы ввели ему успокоительное, – прокомментировал Тони.

– Он подключён к устройству искусственного сна. Он принадлежит к невротическому тип у пациентов, так что нам пришлось погрузить его в бессознательное состояние. Это ему только на пользу, поверьте. А вот ваша сестра, это нечто совсем другое. Реконструкция разума. Я не сомневаюсь, что Гиппеи поработали над ней.

– Вам и об этом известно!

– Видите ли, боны частенько приходят ко мне со сломанными костями или откушенными конечностями. У всех них отсутствуют нормальные реакции, поэтому я говорю им, что проверяю их рефлексы, хотя на самом деле я смотрю на их мозги. У все одна и та же странная картина с мозговой деятельностью, но боны запрещают мне вмешиваться в это.

– Но что нам делать со Стеллой? Вы можете помочь.

– Да, однако полностью восстановить её не получится. Есть пределы тому, что мы можем сделать.

– Не лучше ли тогда отправить её обратно на Терру? Там у нас больше возможностей.

– Ну, молодой человек, говоря на чистоту, на данный момент я бы сказала, что она в большей безопасности здесь, на Траве.

– Что вы имеете в виду?

– Чума, – коротко ответила доктор.

– Что вам известно о ней? Что её вызывает? Вы не знаете, есть ли они здесь?

– Здесь чумы нет. В этом я почти уверена. У меня есть дипломы по молекулярной биологии и вирусологии Университета Семлинг-Прайм. Я изучала иммунологию. Я могла бы поработать над этим. – Она повернула к нему своё открытое любопытное лицо. – Говорят, ты пытался выяснить это тайком.

– Наша миссия на Траве – тайная, – прошептал он. «Чтобы секта Ветхих не прознала об этом. Если бы они узнали…

Некоторое время доктор обдумывала его слова, затем её лицо медленно побелело, когда она поняла, что он имел в виду.

– Они привезут чуму сюда? Намеренно?

– Если узнают, то да.

– Боже мой, юноша! – она горько рассмеялась. – Да все вокруг знают.

***

Всем всё было прекрасно известно. Доктор говорила правду. Все знали, что была чума. Все знали, что на Траве могут быть Ветхие. Все знали, что там, в прериях есть тропа шириной в полмили, заканчивающаяся аккурат с болотным лесом. Истерия нарастала. Доктор Бергрем была уверена, что на Траве чума не могла распостраниться. Она видела, как один или два человека прибывали на кораблях с грязно-серыми язвами по всему телу. Через неделю или две на Траве они выздоравливали.

Роальд Фью потребовал от доктора объяснений.

– Вы имеете в виду, что болезни здесь нет, доктор? Вы имеете в виду, что пагуба не может проникнуть к нам сюда. Что-то здесь мешает её распространению?

Доктор утвердительно кивнула.

– Нет, это не так, – устало сказал им Тони. – Дело не в том, что чума не может прийти сюда. Всё дело в том, что болезнь зародилась именно здесь, на Траве. Фоксены так думают.

Тут же на Тони посыпались вопросы: «С каких это пор фоксены разговаривают с людьми? И где были эти лисы всё это время?»

Тони и Риллиби рассказали всё, что они знали, Роальду и мэру Альверду Би. Они попытались описать расу лис, но вышло это у них неубедительно и все их объяснения были встречены со скептицизмом, если не с откровенным недоверием.

Душка Джонс и Святая Тереза также прибыли послушать последние новости, но не только и не столько за этим. У них была припасена своя собственная шокирующая история. Они обнаружили в порту абсолютно обнажённую Диаманте бон Дамфэльс и она теперь занимала палату в больнице рядом с палатами, в которых располагались, о, вы не поверите, её кровные родственницы: Эмирод, которую избили, а также Ами и Ровена, которые отказались вернуться в Клайв. Сильван, услышав это, поспешил повидаться с матерью и сёстрами. Простолюдины с сожалением смотрели ему вслед. Бон, здесь, в Коммонсе, абсолютно бесполезен. Всё равно, что собаке пятая нога.

– Но как Диаманте попала сюда? – спросил Тони у собравшихся. – Мы лишь недавно прошли через болотный лес, и если он везде такой же, как те части, которые мы видели, то прохода к Коммонсу нет! Есть острова у дальнего края, есть и у этого края, но посередине глубокая вода и сплетения низких ветвей и лиан, куда ни глянь, как заросший лабиринт. Если она не была верхолазкой, как брат Риллиби, и если её привели не лисы, то как она сюда попала?

– Мы спрашивали себя об этом бесчисленное количество раз, милый мальчик, – со вздохом сказал Душка Джонс. – Снова и снова. Не так ли, Тереза? И единственный ответ – в должен быть другой вход. Тот, о котором мы не знали до сих пор.

– О котором, мы до сих пор ничего не знаем, – поправила товарку Тереза.

Риллиби слушал все это сквозь завесу усталости. Он сказал: – Я не думаю, что лисы принесли её. Брат Майноа знал бы об этом.

– Знаю ли я этого брата Майноа, о котором вы всё время говорите? – спросил Альверд Би.

Риллиби напомнил ему, кто такой брат Майноа.

Сильван снова присоединился к ним, его лицо было бледным и осунувшимся. Димити был в сознании, но не узнавала его. Эмми была без сознания, хотя ей становилось лучше. Ровена спала. Ами поговорила с ним. Она сообщила ему, что его отец умер, и он внутренне недоумевал, почему ничего не чувствует по этому поводу.

Тем временем Риллиби рассказывал мэру о попытках Майноа перевести язык Арбаев.

Сильван устало опустился за стол неподалёку от них, подперев голову руками и с отсутствующим взглядом созерцал продолжающуюся вокруг него суматоху. В Коммонсе было больше дел, чем он предполагал. Люди оказались умнее и богаче, чем он думал. У них были вещи, которых не было даже у эстансий. Еда. Машины. Более комфортные условия проживания. Несмотря на всё своё недовольство Ставенджером и другими членами аристократического класса, он всё же признавал, что боны были выше простолюдинов. Теперь он задумался, так ли это было на самом деле? Почему он думал, что Марджори будет рада его вниманию? Что он мог ей предложить?

Никто из простолюдинов не подчинялся ему. Никто из них не спрашивал его мнения. Как только Риллиби и Тони рассказали всем, что Сильван был глух к сигналам фоксенов, люди Коммонса стали презирать его, как если бы он был глухим – и немым – и к ним. И каждый из них знал больше, чем он! Ему отчаянно захотелось стать частью их жизни, частью чего-то большего…

Он тяжело поднялся и пошёл поискать чего-нибудь попить. Риллиби поднялся со стула рядом с Роальдом.

– Я должен вернуться к остальным, старейшина Фью. Я не могу оставаться здесь дольше.

Он ушёл, зевая. Выйдя из здания, он направился вниз по склону к тому месту, где ждали фоксены. Что-то незримо тянуло его туда. Возможно красота деревьев. Возможно, что-то ещё.

В комнате, которую он оставил, доктор и две местных мадам ломали голову, гадая, зачем голая, безмозглая девушка пыталась попасть на грузовое судно.

– Зачем она несла с собой сушёную летучую мышь? Что это значит? – спросила доктор Бергрем собравшихся людей.

– Гиппеи, – сказал Сильван, проходя мимо. – Гиппеи пинают сушёных летучих мышей друг в друга. В пещерах гиппеев их полно. Это жест презрения, вот и всё. Так гиппеи выражают презрение друг к другу, что является частью вызова. Или в конце схватки, чтобы закрепить поражение, они бросаются друг друга дохлыми летучими мышами.

Доктор Бергрем кивнула.

– Я слышала об этом. Слышал, что у гиппеев много символического в поведении…

Чувствуя себя благодарным за их внимание, Сильван рассказал им о том немногом, что он узнал о гиппеях, когда был ребенком.

***

Полдень застал Майноа с Марджори и отцом Джеймсом на просторной открытой платформе Древесного Города. Брат Майноа изучал материалы, записанные в его портативном устройстве, в то время как отец Джеймс пытался наладить телепатическую свзя с лисами.

Марджори не пыталась общаться с фоксенами. Время от времени Первый протягивал руку и что-то транслировал ей. Она принимала эти обрывки информации, пытаясь скрыть на лице то, что происходило с ней каждый раз, когда Он контактировал с ней: огонь по её нервам, экстатический прилив, вкус, запах, что-то еще.

Наконец трое людей уселись лицом к лицу, пытаясь собрать воедино обрывки обретённых знаний и возникших гипотез.

– У Арбаев были машины, которые их перевозили, – сказала Марджори. Она наконец поняла это. – Та штука на возвышении в центре города? В действительности это было транспортное устройство. Такие машины перемещали расу Арбаев с одного места в другое.

Брат Майноа вздохнул и потёр голову.

– Думаю, вы правы, Марджори. Давайте посмотрим, что я узнал за последние несколько часов? Было ещё одно сообщение из Семлинга.

Он вынул устройство и поставил его по центру, постукивая по нему одной рукой.

– Исходя из теории, что вещи, написанные непосредственно перед трагедией, могут быть для нас наиболее полезными, лингвисты на Семлинге уделили первоочередное внимание переводу рукописной книги, которую я нашёл в одном из домов некоторое время назад. Они перевели около восьмидесяти процентов. Кажется, это дневник. В нём рассказывается о том, как автор пытался научить гиппея писать. Гиппеи рассердились и убили двух арбаев, находившихся поблизости. Когда гиппеи успокоились, автор возразил им. Он или она объяснили, что убивать разумных существ неправильно, что их друзья оплакивали мёртвых арбаев и что гиппеи никогда больше не должны этого делать.

Марджори вздохнула.

– Бедный, наивный, благонамеренный глупец.

– Вы имеете в виду, что автор дневника, просто сказал гиппеям больше так не делать? – Отец Джеймс не мог поверить. – Он что же, всерьёз думал, что гиппеев это волнует?

Майноа грустно кивнул, нервно потирая плечо и руку, как будто пытаясь унять боль.

Марджори продолжила: – Когда Первый… когда фоксены думают об Арбаях, они всегда окружают себя светом, – так мы могли бы представить себе ангелов.

Брат Майноа задавался внутренним вопросом, как бы выглядели золотые ангелы высоко на башнях Святости с клыками и чешуей расы Арбаев.

– Но не то чтобы они были святыми для них, как вы думаете, Марджори? Скорее, похоже на то, что они были неприкасаемыми.

Марджори кивнула. Да. Видение вызывало у неё именно такое чувство. «Неприкасаемые Арбаи. Ставить на пьедесталы. Недоступные». Так транслировал ей Первый.

– Арбаи не могли поверить в то, что гиппеи злы? – отец Джеймс не мог поверить своим ушам.

Майноа снова кивнул.

– Дело не в том, что они не могли поверить в злонамеренность гиппеев. Они просто не были способны в это поверить, и точка. Похоже, у них не было понятия о зле. В материалах, которые я получил из Семлинга, нет самого слова, обозначающего «зло». Есть слова для ошибок или вещей, сделанных непреднамеренно. Есть слова для несчастных случаев, боли и смерти, но нет слова для зла. Слово «Арбаи», обозначающее разумных существ, имеет корневую кривую, означающую, согласно компьютерам, «избегание ошибок». Они думали, что нужно было просто указать на ошибку, и гиппеи стали бы избегать её повторения.

– Конечно, это не было ошибкой, – сказала Марджори. – Гиппеи наслаждались убийствами».

Отец Джеймс возразил.

– Мне трудно поверить в такой злокозненный ум…

Брат Майноа вздохнул.

– Она права, отец. Они перевели слово, которое гиппеи вытоптали на полу той пещеры. Это арбайское слово, точнее сочетание трёх и более арбайских слов. Одно из них означает «смерть», другое указывает на «чужаков» или «незнакомцев», а третий означает «радость». Машины Семлинга с большой долей вероятности переводит это как «удовольствие убивать чужаков».

– Они думают, что имеют право убивать всех, кроме самих себя?

Отец Джеймс потряс головой.

Марджори горько рассмеялась на это.

– О, отец, разве это так уж необычно? Посмотрите на наш бедный родной мир. Разве человек не считал себя вправе убивать всех, кроме себя? Разве ему не доставляло радости это делать? Где гиганты киты? Где слоны? Где яркие птицы, которые когда-то жили в наших болотах и лесах?

Брат Майноа продолжил: – Они не могли убить тех, кто жил здесь, в Древесном Городе. Гиппеи не умеют плавать, они не умеют лазить, поэтому они не могли убить арбаев, которые были здесь.

– Тем не менее для тех, кто жил здесь, должно быть, было уже слишком поздно, – сказала Марджори, глядя на призрачную голограмму влюбленных в тени, которые только что вернулись на мостик и, прислонившись к солнцу, перешептывались друг с другом.

– Возможно, они умерли, когда пришла зима. Было слишком поздно для всех остальных, там, в других мирах.

– Те, кто обитал здесь, в городе, должно быть, были невосприимчивы к этой болезни, – сказал отец Джеймс. – Они ведь могли уйти в подполье. Почему нет? Мы тоже должны быть невосприимчивы к пагубе. Все люди на Траве должны иметь такой иммунитет.

– О да, – сказала Марджори. – Я уверен, что у нас есть иммунитет, пока мы остаемся на Траве. Само собой разумеется, что Арбаи на Траве тоже были невосприимчивы к чуме. Вот почему гиппеи убивали их именно так. Но ничего из этого не помогает нам узнать главное! Ничто не говорит нам, как это началось. Ничто не указывает, как остановить эпидемию, когда она уже началась. Я не перестаю думать о доме. У меня там осталась сестра. У Риго там мать, брат, у нас есть племянницы и племянники. У меня есть друзья!

– Прошу вас, успокойтесь, – сказал Майноа. – Мы знаем по крайней мере один способ исцеления, Марджори. Любой, кто прибывает сюда…

– Даже если бы мы могли привести каждого живого человека с каждого обитаемого мира на Траву, мы не знаем, заразятся ли они снова после того, как покинут эту планету. Мы не знаем, как вирус распространяется. – выпалила Марджори. – Лисы определённо знают что-то, что может помочь нам, но они не скажут! Как будто они чего-то ждут. Но чего?

Она подняла глаза и увидела сгусток тени поперёк перил моста. Большие глаза сверкнули на мгновение и исчезли. Что-то пронеслось в её сознании. Она сердито покачала головой.

– У меня ужасное чувство безнадежности. Как будто уже слишком поздно для всего этого. Как будто мы уже прошли точку невозврата.

Что-то безвозвратно изменилось. Какой-то важный этап был пройден. Она была в этом уверена.

Фоксен коснулся её разума бестелесными руками. Она услышала успокаивающий голос, говорящий: «Тише, дорогая, тише». Она прислонилась лбом к широкому плечу, которого на самом деле не было рядом. Фоксены-лисы танцевали в её голове, и она вместе с ними.

Внезапно плечо отпрянуло. Она посмотрела вверх. Фоксен ушёл.

Через мгновение она поняла, почему. Она услышала человеческие голоса, перекрывающие шум речи Арбаев. Но Тони ещё слишком рано возвращаться. Это были совсем незнакомые ей голоса.

Её заметили, и чей-то молодой зычный голос из-за высоких деревьев издал крик ликования. В этом крике было что-то угрожающее. Крик охотника, увидевшего дичь.

Марджори и её спутники попятились, отступая через площадь, с опаской наблюдая, как три фигуры прыгают между деревьями как обезьяны.

– Брат Фламзи, – сказал брат Майноа спокойным, усталым голосом. – Не ожидал тебя здесь увидеть.

Брат Фламзи стоял на перилах плетённого моста, приподняв одно колено и скрестив руки.

– Зови меня Верзилой, – произнёс он нарочито весело. – Встречайте моих друзей. Цепкий. Длинный Мост. Нас было ещё двое, но гиппеи сожрали Малого и Канатоходца.

Он махнул рукой, указывая куда-то еще.

– Вместе со старшим братом Фуасои и его шестёркой Шоэтаем. Не то чтобы наверняка. Мы слышали их крики и вой, но, возможно, они смогли убежать.

– Зачем вы здесь? – спросил брат Майноа.

– Меня послали за тобой, брат, – Верзила растянулся в улыбке. – Они сказали, что ты больше не один из нас.

– Но ты сказал, что Фуасои был с тобой! И Шоэтай!

– Мы не ожидали, что они попрутся с нами. Они собирались высадить нас и уехать куда-то ещё, но видно не судьба…

Голографическая фигура начала двигаться среди трёх верхолазов. Верзила замахал руками, будто отмахиваясь от роя насекомых: – Что это за чертовщина?

– Всего лишь проекция, – сказала Марджори. – Голограммы людей, которые когда-то жили здесь.

Верзила повернул голову, осматривая город.

– А здесь не дурственно, – сказал он. – Хватит ли здесь еды, чтобы кто-нибудь мог здесь жить?

– Летом, да, – сказал брат Майноа. – Здесь и фрукты, и орехи.

– Но не зимой, да? Что же, зимой мы могли бы пойти в город, не так ли? А летом расквартироваться здесь.

– Ты имеешь в виду остаться здесь? – спросил Длинный Мост. – После того, как мы сделаем задуманное, ты имеешь в виду остаться здесь?

– Да почему нет то? – вздёрнулся Верзила. – Ты что же, думаешь, что есть лучшее место для верхолазов, чем это?

– Мне не нравятся эти штуки, – Длинный Мост махнул на голограммы Арбаев, двигавшиеся прямо перед ним. – Мне не нравятся эти монстры вокруг меня.

Брат Майноа потянулся умом, ища разум фоксена. Ничего. Ни образов. Ни слов.

– Вы голодны?» – спросила Марджори. – У нас есть немного еды, мы можем поделиться с вами.

– О да, мы проголодались, – криво ухмыльнулся Верзила. – Но совсем по другому лакомству.

Он провел языком по губам, похотливо уставившись на неё.

Марджори внутренне напряглась.

– Ты выглядишь молодой и здоровой, – продолжал Верзила. – Там, в монастыре, говорили о чуме. У тебя же нет чумы, красотка?

– Не исключено, – сказала Марджори, изо всех сил стараясь, чтобы её голос звучал спокойно. – Когда мы покидали Терру, там была чума.

– Нехорошо врать, – оскалился Верзила. – Если бы вы подцепили заразу там, вы были бы уже мертвы. Так все говорят.

– Иногда на то, чтобы болезнь проявила себя, уходят годы, – сказал отец Джеймс.

– А ты кто такой? – со злым смешком сказал Верзила. – Что это у тебя за странный наряд? Ты что слуга? Следи за своими манерами, прислужник. С тобой никто не разговаривает.

– Если Фуасои послал тебя за мной, – задумчиво произнёс Майноа, – у него могла быть только одна причина для этого. Если он не хотел, чтобы информация о причине чумы получила огласку, значит, он был одним из Ветхих.

У Марджори перехватило дыхание. Секта Ветхих уже здесь?

Верзила проигнорировал сказанное. Он спрыгнул на мост и встал, широко расставив ноги.

– Готовы, мальчики? – спросил он своих компаньонов, лениво потягиваясь. – Держите мужиков. Сначала я получу женщину…

– Верзила! – позвал голос сверху, прячась в солнечных отблесках среди высоких ветвей. – Верзила – трус! Лжец с длинными костями. Посмеет ли он подняться?

Сердце Марджори заколотилось с удвоенной силой. Это был голос Риллиби. Но только Риллиби. Никаких других голосов.

Верзила повернулся, вытянув шею в поисках говорившего. – Лорай! – прокричал он. – Где ты, гляделка!

– Иди сюда. Я здесь, – позвал голос сверху. – Я там, куда ты, Верзила не сможешь взобраться.

– Подожди, гляделка. Я уже иду за тобой, – прорычал Верзила, прыгая на перила моста, а оттуда на ближайшее дерево.

Рюкзак Марджори был как раз за дверью. В нем был нож. Она повернулась и начала двигаясь к нему. Цепкий бросился ей наперерез и оттолкнули от двери. Она споткнулась и инстинктивно вытянула руки. Низкие перила навесного моста ударили её по коленям, она перевернулась, и полетела вниз, видя, как вокруг неё кружится усыпанная солнечными бликами листва, и слыша свой собственный крик. Потом вдруг всё резко оборвалось. Тишина.

– Это малое создание, хочет увидеть тебя, о Боже, – объявил ангельский слуга. Слуга был очень похож на отца Сандовала, за исключением того, что у него были крылья. Марджори остановилась в сводчатом прозрачном дверном проеме и пригляделась. Это были не лебединые крылья, как она ожидала, а полупрозрачные крылья насекомого, как у гигантской стрекозы. Анатомически они имели больше смысла, чем птичьи крылья. Ангел уставился на неё.

– Да, да, – доброжелательно сказал Бог. – Войдите.

Бог стоял перед высоким окном, затянутым облаками. Снаружи раскинулись травяные сады Опал-Хилл, простирающиеся вдаль до самого горизонта. Через мгновение Марджори поняла, что сад состоит из звёзд.

– Как поживаете? – услышала Марджори собственный голос. Бог был неуловимо похож на кого-то, кого она знала прежде. Костлявое лицо, с огромными глазами, тёмные кудри до плеч с проседью на висках.

– Добро пожаловать, малое создание, – сказал Он, улыбаясь. Свет заполнил вселенную. – Тебя что-то беспокоит?

– Никак не могу смириться с тем, что ты не знаешь моего имени, – сказала Марджори.

– Подожди-ка, – сказал Он. – Мне ведомы истинные имена всего сущего. Что ты имеешь в виду, говоря, что я не знаю твоего имени?

– Я имею в виду, что ты не знаешь, что я Марджори.

– Марджори, – прошептал он, как будто звук показался ему незнакомым. – Правда, я и не знал, что тебя зовут Марджори… У вас там должно быть настали трудные времена. У таких малых существ бывают трудные времена. Вот для чего я их создаю.

Он указал на вселенную, вращающуюся под ними:

– Элементарная химия, немного математики, и вот всё работает, пылает как в печи. Это детали, которым нужно время, чтобы вырасти, развиться, стать. Масло в подшипниках, так сказать. Чем ты занята сейчас?

– Я не уверена, – сказала она.

Ангел в дверях нетерпеливо заговорил: – Это маленькое существо работает над милосердием, сэр. И справедливостью. С изрядной долей чувства вины.

– Милосердие? Справедливость? Интересные концепции. Но я бы не стал тратить время на чувство вины.

– Я в смятении, – сказала Марджори. – Многое из того, чему меня учили, не имеет смысла.

– Такова природа обучения. Что-то происходит, и разум сначала это фиксирует, затем составляет об этом правило, а затем пытается передать это правило. Очень маленькие существа неизменно действуют таким образом. Однако к тому времени, когда информация передается, происходят новые вещи, которые не соответствуют старому правилу. В конце концов разум научится переставать устанавливать правила и понимать поток.

– Мне сказали, что вечные истины…

– Вечны? – Бог рассмеялся, – Если бы дела обстояли таким образом, я бы знал! Я создал вселенную, основанную на изменении, и крошечное создание говорит мне о вечных истинах!

– Я не хотела вас обидеть. Просто, если нет никакой истины, откуда мы сможем знать, что есть правда?

– Ты не можешь обидеть меня. Я не создаю вещи, которые оскорбительны для меня. Что касается правды, то правда то, что написано. Каждая созданная вещь несет в себе моё намерение, записанное в ней. Горные породы. Звёзды. Очень маленькие существа. Все работает только в одном направлении, как я и задумал. Беда в том, что очень маленькие существа пишут книги, которые противоречат камням, а потом говорят, что я написал книги, а камни – ложь.

Он рассмеялся. Вселенная задрожала.

– Они изобретают правила поведения, которым не могут подчиняться даже ангелы, и говорят, что я их придумал.

– Ваше Великолепие, – сказал ангел, стоя у двери. – Ваша встреча по рассмотрению неудачи с Арбаями…

«Ах ты ж, – сказал Бог. – Я полностью провалился с ними. Я решил пробовать что-то новое, но они были слишком хороши, чтобы приносить пользу, понимаешь?

– Мне говорили, что это именно то, чего вы хотите, – сказала Марджори. – Чтобы нам было хорошо!

Он похлопал её по плечу. «Слишком хорошо – уже не хорошо. У долота должно быть острие, моя дорогая. В противном случае он просто перемешивает вещи, никогда не затрагивая причин и реальностей…

– Ваше Великолепие, – раздраженно повторил ангел. – Малое созиданье, ты отвлекаешь Бога от его работы

– Помни, – сказал Бог, – хотя я и не знал, что ты веришь, что тебя зовут Марджори, я знаю, кто ты на самом деле….

– Марджори, – сказал ангел. – Боже мой, Марджори! Рука, лёгшая на её плечо, с силой встряхнула Марджори.

– Отец Джеймс, – простонала она, не удивившись. Она лежала на спине и смотрела на залитую солнцем листву над головой.

– Я думал, он убил тебя.

– Он говорил со мной. Он сказал мне…

– Я думал, этот проклятый верхолаз убил тебя!

Марджори села. У неё болела и кружилась голова.

– Вы, должно быть, ударились головой. Он сбросил вас через перила. Вы упали.

– Где он? Где они?

– Один из фоксенов загнал их в дом Арбая. Он спустился с деревьев рыча, как гроза. Он там, я всё ещё не могу его видеть. Вместе с ним пришли ещё двое фоксенов. Меня спустили к тебе.

Она с трудом поднялась на ноги, опёршись о большой корень.

– Падение с такой высоты должно было убить меня.

– Вы упали на упругую ветку. Потом вы соскользнул с оттуда на другую, пониже, и наконец приземлились в эту кучу травы, – сказал он. – Это как приземлиться на мягкий матрас. Ваш ангел-хранитель присматривал за вами.

– Как нам подняться? – спросила она, совсем не веря в ангелов-хранителей.

Он снова указал вверх. Два фоксена ждали у дерева. Нечёткие тени, колеблющиеся формы без ясных границ.

Она долго стояла, глядя на них, обдумывая всё произошедшее. Ее охватило головокружение, и она прислонилась к дереву, бормоча: – Горы. Звёзды. Очень маленькие созданья.

– Я думаю, у вас небольшое сотрясение мозга. Как вы себя чувствуете, Марджори…

– Может быть, у меня случилось религиозное откровение. Инсайт. Такое ведь случается у людей.

Отец Джеймс позволил Марджори опереться на него, когда они, шатаясь, сделали несколько шагов к ожидающим их фоксенам. Один из них подхватил её и понес вверх по свисающим ветвям и едва заметным лианам, направляясь на площадь высоко наверху. Она чувствовала вокруг себя фоксенов, тяжесть их разумов в её сознании, гром мыслей, приливный шорох, словно дыхание огромного дракона во тьме.

– Господи, – прошептала она. – Откуда они все взялись?

– Они уже были здесь, – сказал Майноа. – Просто подошли ближе и смотрят на нас с деревьев. Марджори, вы в порядке?

– С ней не все в порядке, – вступил в разговор отец Джеймс. – Она говорит странные вещи и странно смотрит…

– Я в порядке, – произнесла Марджори с рассеянным видом, стараясь внутренне вглядеться в собравшееся множество фоксенов, не в силах различить отдельных лис в общей массе. – Почему они здесь?

Брат Майноа посмотрел на неё, нахмурившись, как бы напряжённо прикидывая что-то в уме.

– Кажется, они пытаются что-то выяснить. Я не знаю, что именно происходит…

Один из фоксенов заблокировал дверь. Марджори увидела чёткую картину двух человеческих фигур, сброшенных с высокой ветки. Она мысленно провела линию. В толпе лис позади неё чувствовались две крайности – одобрение и неодобрение. Изображение изменилось на одного из двух пленённых мужчин. Она снова провела линию через этот образ. Больше одобрения, чем неодобрения. Очевидно, среди лис шёл спор. Фоксены не могли сойтись во мнении, что нужно делать.

Внезапно на неё навалилась слабость, её ноги подкосились, и она пошатнулась.

– Риллиби ещё не вернулся?

Брат Майноа покачал головой: – Нет.

Марджори подошла к двери дома. Двое верхолазов, крепко связанные по рукам и ногам, смотрели на неё.

– Кто послал вас убить брата Майноа?

Пленники переглянулись. Один покачал головой. Другой, по кличке Цепкий, угрюмо сказал: – Вообще-то, Шоэтай. Но приказ исходил от старшего брата Фуасои. Он сказал, что Майноа отступник.

Она потерла лоб от подступающей головной боли.

– С чего он так решил?

– Шоэтай сказал, что понял это из каких-то записей Майноа. Он ещё упоминал какую-то книгу из города Арбаев.

– Мой дневник, – сказал брат Майноа. – Боюсь, я был неосторожен. Мы так спешили уйти…

– О чем вы писали, брат? – спросила Марджори.

– Про чуму, и арбаев, и про тайну всего этого.

– А, – сказала она, повернувшись к пленникам. – Ты, э… Длинный Мост. Вы намеревались изнасиловать меня, ты и другие, не так ли?

Длинный Мост уставился себе под ноги и пробурчал: – Конечно, мы собирались попробовать. Почему бы нет?

– Ты думаешь, это был бы… – она с трудом подобрала слово, которое он мог бы понять, – умный поступок?

– Это было то, что мы хотели сделать, вот и всё, – усмехнулся Длинный Мост.

– И тебе было всё равно, как я к этому отнесусь?

– Женщинам это нравится, что бы они ни говорили. Все это знают.

Марджори вздрогнула.

– Я так полагаю, вы собирались убить меня после?

– Если бы нам так захотелось, конечно.

– Женщинам это тоже нравится?

Пленник смутился и нервно облизал пересохшие губы.

Длинный Мост не ответил. Цепкий сделал это за него: – Возможно, мы бы сожалели позже, если бы захотели, чтобы ты была рядом, а ты бы уже была мертва.

– Понятно, – сказала она. – Но ты бы не пожалел меня?

– С чего это? – сердито спросил Длинный Мост. – Почему это мы должны вас жалеть? Где ты была, когда нас забрали и отправили сюда?

Марджори получила новый телепатический образ двух пленников, сбрасываемых с высокого дерева. Она провела в уме линию, хотя и медленнее, чем раньше: – Чего хотят все эти лисы, брат Майноа? Зачем они здесь?

– Подозреваю, они хотят посмотреть, что вы предпримете, – ответил старик.

Отец Джеймс поинтересовался: – И что вы намереваетесь делать?

– Мне нужно кое-что выяснить, – сказала Марджори. – Я пытаюсь решить, можем ли мы позволить себе быть милосердными. Арбаи были милосердны, но при столкновении со злом милосердие становится злом. Это убило Арбаев, и это может убить нас, потому что эти двое могут вернуться и просто прикончить всех. Вопрос в том, злые ли они? Если да, то неважно, как они к этому пришли. Зло можно создать, но нельзя уничтожить.

– Прощение – это добродетель, – заметил отец Джеймс.

– Нет. Это было бы слишком просто. Если мы простим этих двоих, мы действительно можем способствовать ещё одному убийству, – Марджори обхватила голову руками, размышляя.

– Я говорю, что эта жизнь имеет значение, продолжила она после минутной заминки. – Я не совершу ошибку Арбаев.

Женщина повернулась к пленённым мужчинам.

– Мне жаль, но единственный способ оставаться в безопасности – это позволить лисам убить тебя.

– О, ради бога, леди, – в смятении воскликнул Цепкий. – Отведите нас в Коммонс и передайте тамошним офицерам порядка. Мы ничего не можем сделать, будучи связанными.

Она снова схватилась за голову, зная, что это плохая идея. Это была очень плохая идея. Она была в этом уверена. В её голове пульсировал огромный вопрос, ожидающий ответа.

Отец Джеймс решил вступился за верхолазов: – Майноа связала их очень крепко. И в конце концов нам всё равно придется отправиться в Коммонс. Мы можем передать их офицерам порядка. Они, наверное, не хуже половины портового сброда, который держит в узде местная полиция.

Марджори кивнула, хотя и не была убеждена в верности этого непростого выбора.

Ближайшие к ним фигуры лис пришли в движение. Свет и тень закружились в их сознании, вибрируя и создавая разноцветные мерцающие полосы.

– ОН недоволен, – предположил брат Майноа.

– Я тоже, – сказала Марджори, её глаза лихорадочно блестели. В её уме возник образ лис, уходящих по деревьям. – Они уходят. Мы должны ждать здесь Риллиби.

Марджори доползла до своей постели и устало легла. Постепенно боль в голове уменьшилась. Лисы удалились.

Солнце успело войти в зенит, прежде чем они услышали «Эй, привет!» в тени, низко среди деревьев.

Марджори с трудом поднялась на ноги и вышла на платформу моста.

– Риллиби, – позвала она.

Он показался внизу, устало двигаясь среди лиан.

– Ты выглядишь усталым!

Его худое лицо было бледным, под глазами залегли тени, из-за чего они казались огромными, как у ночных обитателей леса.

– Долгий подъем, – пробормотал он, медленно скользя по перилам моста.

– Что случилось? – спросил брат Майноа.

– Верзила пытался поймать меня. Он не смог. Я увёл его в лес, далеко-далеко. Затем я спряталась от него, оставил эту сволочь его там одного и вернулся.

Марджори коснулась его щеки: – Мы можем идти. Назад в Коммонс.

Риллиби покачал головой: – Нет. Ещё нет. Нам нужны… нам нужны лисы. Мне жаль, что я потратил столько времени на Верзилу, но я не знал, что ещё можно сделать, кроме как убрать его отсюда. Ого, я вижу, вам удалось разобраться с остальными.

– Это сделал один из фоксенов.

– Ох, – Риллиби устало сел. – Я должен вам кое-что сказать, Марджори. Опал-Хилл был сожжён гиппеями. Я видел тропу гончих шириной в полмили, ведущую к болотному лесу. Посол, ваш муж, в больнице. С ним всё будет в порядке. Ставенджер бон Дамфэльс мёртв, он и ещё дюжина бонов. Там, в порту, нашли дочку Бон Дамфэльсов. Димити. Ту, что исчезла этой весной, как и Джанетта…

– Их обоих забрал Гиппей, – удивленно воскликнула Марджори. – И оба они оказались в порту!

Риллиби кивнул.

– Голые. Безмозглые. Джанетта и Димити каким-то образом попали в Коммонс. Они не могли пройти через лес, если только их не принесли лисы. Если же это не лисы, то, очевидно, есть какой-то другой вход. Должен быть. Мы должны выяснить, как они туда попали…

– Лисы пошли искать путь, который, по словам Риллиби, должен быть там. Пока они шли, они думали о мигерарах.

– Землеройки? Значит, они подозревают наличие туннеля.

– Что-то навроде того, – устало произнёс Майноа, уронив голову на руки. «Марджори, я всего лишь усталый старик. Я не в состоянии помочь вам в поисках этого туннеля.

Риллиби приобнял старика.

– Я очень устал, юноша, брат. Если лисы ищут, давайте позволим им это сделать. Мне нужно немного отдохнуть. Если только вы не думаете, что им нужна наша помощь…

Хотели они этого или нет, он больше ничего не мог сделать. Марджори забралась обратно на свою кровати, и вскоре заснула, на этот раз лишённая морока лисьих снов. Риллиби и Майноа последовали её примеру.

Отец Джеймс сидел у перил, гадая, что на самом деле случилось увидеть Марджори в её видении после падения с моста. Длинный Мост и Цепкий переговаривались в полголоса, потирая свои оковы.

Ещё до того, как Первый вернулся ближе к вечеру, они знали, что путь в Коммонс найден. Когда Первый лис был ещё на некотором расстоянии, образы лошадей и всадников всплыли в их сознании, и они поняли, что ОН задумал. Снова оседлав лошадей, они проследовали окольным путем, пересекая тихие заводи и переходя вброд темные ручьи. Без проводника было бы невозможно найти их дорогу. Некоторые заводи представляли собой мелководье над зыбучими песками. Другие же были полны невидимых в иле острых корней. Лисы показывали им безопасный путь.

Они вышли на траву рядом с тем местом, где была найдена Стелла. Огромные снопы травы были сорваны, обнажая зияющий вход в туннель, широкий и глубокий. Высокая трава вокруг скрыла его.

– Работа мигераров, – сказал брат Майноа.

Где-то закричал лис, – громкий, леденящий крик.

– Этот туннель уходит глубоко под болото. Один из фоксенов прошёл сквозь него до самого порта.

Не было нужды спрашивать, кто пользовался им раньше. Треугольные отпечатки копыт гиппеев были в нём повсюду, кроме тех мест, где их смыли струи воды.

Марджори, ведущая под уздцы Дон Кихота, вошла в тоннель первой и тут же намокла под каплями мутной воды, просачивающейся сверху сквозь мягкий известковый камень. Остальные плелись за ней, тихо ругаясь на сырой воздух, вонь от помёта и хлюпающей грязь под ногами и копытами. Пленников вели за собой на верёвке. Потолок туннеля был недостаточно высоким, чтобы кто-либо из них мог ехать в седле. Ирландская кобыла-тяжеловоз шла с опущенной головой, её уши касались грязных корней, свисающих сверху. Путники освещали свой путь фонарями.

– Этот туннель недостаточно высок даже для Гиппеев, подал голос Риллиби, – но фоксены идут за нами, я чувствую их. Они ползут, словно большие львы, очень медленно.

В нескольких ярдах от входа туннель начал круто спускаться вниз. Струйка воды, которая бежала наружу, развернулась и начала течь в направлении их движения. Но уже по прошествии несколько минут, уровень выровнялся. Они шли в темноте, вода капала сверху и плескалась у них в ногах. Темнота над ними, казалось, окутывала их.

Марджори осветила стены туннеля, найдя в них множество маленьких отверстий.

– Что это? – спросила она.

– Полагаю, это дренажные отверстия, – ответил отец Джеймс. – Вся эта вода должна куда-то деваться.

– Куда? Вода не может бежать в гору!

– На самом деле мы на холме, – сказал брат Майноа, откашливаясь. – Весь Коммонс, включая болотный лес, лежит в каменистой котловине выше окружающей их прерии. Как чашка на столе. Если в ней просверлить отверстия, вода будет стекать вниз.

– Впереди что-то есть.

Прямо перед ними оказалась боковая камера туннеля, узкая и сухая, заваленная кучами травы. Марджори использовала свой фонарь, чтобы осмотреть это помещение. На полу валялись обрывки нижнего белья, два левых сапога и изодранная охотничьей куртка.

– Она была здесь, – сказала Марджори, – Джанетта.

– И кто-то ещё, – Брат Майноа указал на сапоги. Возможно, Димити бон Дамфэльс.

Туннель наполнился далёким рычанием лис.

– ОН хочет, чтобы мы продолжали путь, – сказал брат Майноа. – Опасность позади.

Марджори посмотрела на Дон Кихота и подумала, что наверняка он тоже понимает лис, и не исключено, что намного лучше, чем она сама. Скакун двигался настороженно, подняв уши, как будто шёл на невидимый зов.

Далеко в туннеле раздался какой-то крик. Эхо пронеслось мимо них – э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э, – рикошетом отскакивая от стен и растворяясь в тишине.

– Поторопитесь», – раздалось в их головах. Они получили образ пульсировавшего слова на терранском, чёрные буквы на оранжевом фоне, большие, подчеркнутые, с восклицательным знаком. «ТОРОПИТЕСЬ!»

Затем далеко впереди забрезжил розовый свет. Дорога шла вверх. Силуэт фоксена вырисовывался на фоне этого света и тут же исчезал. Туннель вывел их на крошечный островок. Их окружала неглубокая вода. Лошади подплыли к опушке леса и жадно бросились вверх по длинному склону. Всадники оглянулись, ожидая увидеть погоню. Ничего. Ни звука. Возможно, лисы выиграли им время.

– Я отведу этих двоих в полицию, – сказал Риллиби, дёргая за веревку, которой были связаны пленники. Он указал на холм.

– Это больница. Там Стелла и твой муж, рядом с отелем «Порт».

Марджори направила Дон Кихота вверх по склону.

Отель «Порт» был битком набит людьми. Они оборачивались и с любопытством смотрели на Марджори и остальных. Кто-то крикнул. Себастьян Механик отделился от толпы и подбежал к ним.

– Леди Марджори, – воскликнул он. – Здесь ваши сын, дочь и муж.

Она спешилась, наспех вытирая грязное лицо.

– Мне нужно немедленно их увидеть. Ты знаешь, где Риго?

– Вон там, – Себастиан указал через дверь на толпу людей, казалось, разговаривающих одновременно. – Врач разрешил ему встать несколько часов назад. Люди судачат о чуме и о том, не придут ли гиппеи и не сожрут ли нас всех! Ваш муж там, пытается навести во всем этом порядок…

Она могла разглядеть худощавое тело Риго в центре толпы. Он сидел в кресле, бледный и изможденный.

– Я должен рассказать им об этом туннеле… с этим нужно что-то делать, – сказал брат Майноа позади них.

– А Стелла? – спросила Марджори у Персана.

– Туда, – Персан указал на коридор.

– Я пойду с вами, – сказал Риллиби, когда брат Майноа, тяжело опираясь на руку отца Джеймса, присоединился к остальным.

Персан провёл Марджори и Риллиби внутрь, через маленькую боковую дверь и дальше по коридору в угловую комнату, большую часть которой занимало тихо гудящее медицинское оборудование, похожее на саркофаг – Исцелитель.

– Она там, – сказал Персан.

Марджори посмотрела вниз через прозрачную крышку и увидела лежащую Стеллу, всю опутанную тончайшими проводками и трубками.

– Вы ее мать? – доктор вошла следом за ними.

Марджори повернулась.

– Да. Что с ней? Я имею в виду, что вы…

Доктор указал на кресло.

– Я доктор Лис Бергрем. Я ещё не совсем уверена, каков прогноз. Она здесь всего чуть больше суток. Во всяком случае я не нашла каких-либо необратимых физических повреждений.

– Они что-то сделали с ней… с её телом?

– Кое-что крайне необычное. У неё регистрируются какие-то странные процессы в центрах удовольствия мозга, в узлах нервной системы, отвечающих за сексуальные ощущения. Я пока точно не знаю, что было сделано, но явно что-то извращённое. Сексуальное удовольствие, по-видимому, возникает в результате подчинения командам. Думаю, я смогу исправить это.

Марджори ничего не ответила. Она ждала.

– Она может не помнить всего. Она может быть не такой, какой была раньше, какой вы её знали, – доктор покачала головой. – Вы знаете о Джанетте бон Мокерден? Вы слышали, что была найдена ещё одна девушка? Диаманте Бон Дамфэльс. Дело представляется мне так, как будто их мозговые функции были вытерты дочиста, за исключением одного контура. Вашей дочери повезло больше. Она ещё не была отключена полностью. Даже если она что-то потеряет, у нее будет время восстановиться, снова обрести утраченные навыки.

Марджори не ответила. Что тут сказать? Она почувствовала руку Риллиби на своем плече: – Всё будет хорошо. Я почти уверен в этом.

Слуги приходили и уходили. Мелькали тазы с водой и мягкие полотенца. Кто-то одолжил ей рубашку.

Доктор расспрашивала Марджори про болотный лес, про лис, и она отвечала, рассеяно смотря в пространство.

Через некоторое время доктор ушла, и в комнате стало слышно только её собственное дыхание и гудение Исцелителя. Марджори начала размышлять о книге доктора Бергрема. Она думала о загадках интеллекта, о Стелле.

***

В переполненной комнате, где сидел Риго, брат Майноа был из последних сил настаивая на немедленных действиях.

– Туннель должен быть закрыт, – твёрдо сказал Майноа. – Немедленно. Это возможность для вторжения гиппеев в Коммонс. Мы слышали их позади себя, когда шли по нему. Конечно, туннель слишком мал, чтобы они могли пройти, кроме как по одному, но всё же даже нескольких из них достаточно, чтобы нанести людям ощутимый вред.

– Некоторые из них пошли прямо вслед за вами, – сказал мэр Альверд Би. – В ту минуту, когда вы прибыли и рассказали нам, что там есть проход, я послал двух своих людей охранять туннель, и они сообщили о нескольких гиппеях у входа в туннель.

– К ночи дюжина может превратиться в сотню, – сказал Риго. – Брат Майноа прав. Этот туннель должен быть разрушен.

– Хотел бы я знать, как это сделать, – воскликнул мэр, повернувшись к своему тестю. – Роальд? Есть ли у тебя какие-нибудь идеи?

Роальд заёрзал на стуле.

– Ну, взорви его чем-нибудь, – он нервно потёр голову. – А знаешь, Химэ Поллут хорош в таких вещах. Спроси-ка его.

Альверд немедленно связался с Химэ Поллутом. Через несколько время мэр произнёс: – Химе думает, что мы должны взорвать его. Но он ещё точно не знает, что у нас есть для этого.

Риго спросил: – Разве вы не используете взрывчатые вещества для строительства? У вас же есть взрывчатка для прокладки шахт. Используйте её!

– Мы думали об этом, посол, но на обоих концах туннеля собрались гиппеи. Мы никак не сможем подобраться туда, чтобы взорвать его, не будучи растерзанными ими, – Альверд жевал губы, размышляя. – Водитель аэрокара насчитал около сотни зверей в траве и около двух десятков охраняющих вход в сам туннель. Если предположить, что они так там и останутся, у нас нет никакой возможности добраться до туннеля.

– А если сбросить взрывчатку сверху?

– У нас есть взрывчатка, но нет детонаторов. Мы могли бы потратить время на изготовления бомб, но, вы и ваш друг говорите, что его у нас нет. У нас нет ни дней, ни недель. Счёт идёт на часы, в лучшем случае. Гиппеи изложили свои кровожадные планы на полу пещеры, которую обнаружила ваша жена. Мы тоже видели эти узоры там. Брат Майноа рассказал нам, что они означают. Там говорится о том, что они планируют прийти сюда и перебить нас всех, как были перебиты арбаи. Говорят, что убийство людей- что-то навроде развлечения или игры для гиппеев.

– Где именно туннель выходит на поверхность? – спросил Риго, наморщив лоб.

Брат Майноа ответил: – На маленьком острове среди деревьев у подножия этого склона. Полоса леса здесь узкая, там на восточной стороне порта. В других местах лес шире, но с этой стороны земля поднимается по обеим сторонам болота, за счёт чего он сужается до перешейка. Вот где копали проклятые мигерары. Вот где они, должно быть, копали годами. Туннель должен быть достаточно глубоким и над ним должен быть значительный слой каменной породы, иначе он будет полон воды. Один бог знает, сколько времени им потребовалось!

– Вы можете добраться до входа в туннель? – спросил Риго Альверда Би.

– Могли бы, если бы не гиппеи, да, – Альверд провел пальцами по волосам и нахмурил брови. – У нас нет ни бронетехники, ни вообще какой-либо боевой машины. Мы могли бы использовать аэромобили, чтобы загнать их обратно в туннель, прямо внутрь, но они же снова вылезут наружу, когда кто-нибудь из нас попытается заложить взрывчатку.

– Если бы мы смогли их выманить, тогда вы могли бы подойти вплотную и взорвать вход, заблокировать его.

– Но как же нам их выманить оттуда? – Альверд повернулся к Риго с надеждой.

– Пока не знаю.

– Боже правый, всё это кажется безнадёжным, – Альверд покачал головой.

Риго посмотрел на мэра.

– В любом случае, собери всех своих людей. Эвакуируйте торговый район и порт. Забери всех на зимние квартиры, кроме тех, кто собирается воевать с гиппеями. Убедитесь, что корабли в порту плотно заперты. Если мы выберемся отсюда, они могут понадобиться нам позже. Где у вас электростанция?

– За городом, на зимних квартирах.

– Посол?

– Да, Себастьян.

– Один из Зелёных Братьев хочет тебя увидеть. Глава всей этой банды.

– Как его зовут?

– Джамлис Зои. Говорит, что ему нужно поговорить с тобой.

– Я могу уделить ему минуты три.

– Он ждёт вас, чтобы поговорить наедине.

***

Старший Брат был категоричен: – Посол, мне нужно знать, что вы знаете о чуме.

Хотя в комнате было довольно прохладно, у него выступили капельки пота на лбу.

– Неужели, – сказал Риго. – На каком основании?

Он уставился на странное лицо перед собой.

– Власти Святого Престола. Они послали вас и они же наказали мне оставаться на связи.

– Мне никто не отдавал такие приказания. Мне сказали, что никто на Траве не должен ничего знать о моей миссии здесь.

– Я получил сообщение от нового Иерарха, Кори Стрэнджа. Его послание пришло на том же корабле, что доставил сюда вас.

Риго мрачно ухмыльнулся: – Итак, у вас новый Иерарх. Я бы хотел, чтобы он вступил в должность раньше и мне бы не пришлось участвовать в этом бардаке. Но, это не имеет значения. На Траве нет чумы. Это означает, по крайней мере косвенно, что здесь есть лекарство, но мы не знаем, где и какое. Мы не знаем, излечиваются ли люди, приезжающие сюда, и если да, то навсегда или только на время. Ответ, вероятно, скрыт здесь, на Траве. Это всё, что мы знаем.

Старший Брат вытащил из кармана мантии носовой платок и вытер им лицо. – Я… я… то есть я ценю, что вы предоставили мне эту информацию, посол. Прощайте!

Он повернулся и вышел из комнаты, почти бегом.

Риго последовал за ним, но остановился, увидев лежащий на полу сложенный лист бумаги. Он выпал из кармана Брата, когда он вытаскивал свой носовой платок. Риго поднял его и разгладил.

«Мой дорогой старый друг Нодс», – так начиналось письмо, написанное чётким, причудливым почерком. «Здесь чума, как и везде… Мы не хотим, чтобы информация об излечении широко распространялась… уничтожая язычников, чтобы оставить миры для заселения одной лишь Святостью…»

– Риго.

Он повернулся и увидел жену рядом с собой.

– Марджори! Они сказали, что ты был со Стеллой.

Она выглядела очень бледной. Очень уставшей.

– Она заперта в огромном Исцелителе. Риллиби остался с ней.

– Как она?

– Доктор сказала, что она надеется на выздоровление. Она была осторожна в прогнозах.

Он стоял неподвижно в стороне от неё. Он не хотел говорить об их дочери, пока. Бумага издала звук в его руке. – Ты должна взглянуть на это. Глава монастыря пришел ко мне, чтобы расспросить о чуме. Эта бумага выпала из его кармана.

Она прочла и недоумённо повернувшись к нему бледным лицом.

– Святость не даст хода лекарству, даже если мы его найдем?

– Человек, подписавший это письмо, и есть новый Иерарх. Дядя Карлос, может, и был отступником, но на такое он был бы не способен!

– Что же нам делать?

– Вероятно, нам придется убить всех этих проклятых гиппеев…

– Нет! – она сложила письмо и аккуратно сунула его в карман куртки. – Нет! Мы не можем убить их. Они становятся другими существами. Важными существами. Лисами, Риго. Это разумная раса. Даже сами гиппеи в некотором роде разумные существа.

– В любом случае, нам придётся убить некоторых из них, – возразил Риго. – Кем бы они ни стали впоследствии. Если мы этого не сделаем, мы умрем сами. Мы должны обезопасить Коммонс от них, или все здесь умрут, как это случилось с Арбаями.

– Да, похоже это вынужденная необходимо – согласилась Марджори. – Но жертв среди гиппеев должно быть как можно меньше. Но я пришла сказать тебе о другом. Я слышала, что вы ищите способ выманить из туннеля. Мы должны использовать лошадей.

Сначала он хотел рассмеяться, но она посмотрела на него с твердой решимостью, не похожая на себя. В любом случае, он не мог предложить ничего лучше.

***

Спотыкаясь, на слабых ногах, Риго вышел из отеля «Порт», чтобы сделать приготовления, в необходимости которых она убедила его. Аэромобили не могли попасть в лес, где заканчивался туннель. При любой угрозе сверху гиппеи просто отступали в болото, или прятались в туннеле. Гиппеи ненавидели лошадей, и они решили использовать их в операции с гиппеями и их тоннелем.

С рассветом они пришли в большой сарай, где стояли лошади.

Риго, бледный, но решительный, оседлал Эль Диа Октаво. Марджори выбрала Дон Кихота. Тони взял Блю Стар, а Сильван, Её Величество. Ирландская кобыла-тяжеловоз, как показал опыт, оказалась недостаточно быстрой. Оставался только Миллефьёори.

– Хотел бы я, чтобы у нас на Траве были такие животные, – сказал Сильван, с нежностью гладя кобылу.

– Теперь они у вас есть, – сказала Марджори. Она была очень спокойна. Отец Сандовал предложил ей исповедаться и получить отпущение грехов.

– Тони, тут кое-кто хочет повидаться с тобой.

– Кто? – удивленно спросил он.

– Я, – сказал женский голос из-за двери. Она стояла там очень бледная, одетая в свое пальто для верховой езды и наспех переделанные брюки. Ровена.

– Мама! – воскликнул Сильван.

– Я рада, что у меня остался ребенок, который будет называть меня мамой, – холодно сказала она. – Ты не видел Димити, Сильван?

Он склонил голову от нахлынувших чувств, не в силах ответить сразу.

– Я видел её, да. Я знаю, в каком она состоянии. Но ты ещё не оправилась…

– Я обещал Марджори свою помощь, если она когда-нибудь понадобится. Сейчас она нужна ей. Ты видел Эмми, Сильван? Она выглядит почти как Димити. Хотя врачи говорят, что со временем она поправится.

– Отец сделал это, – сказал Сильван бесстрастно.

– Я не виню Ставенджера, – сказала она. – Что толку винить мертвеца? Я виню гиппеев. Я виню тех, кто в этом виноват, и это они.

– Боны и лисы в равной степени заслуживают порицания, – горячо сказала Марджори. – Лисы закрывали глаза на существующий порядок вещей на Траве. Потом, когда всё зашло слишком далеко, они решили узнать у брата Майноа об искуплении. Они рассуждали о первородном грехе, коллективной вине.

Она так яростно дёрнула подпругу, что Дон Кихот жалобно фыркнул. В десятый раз она проверила свое импровизированное копьё, стержень из лёгкого прочного металлического сплава с установленным на нём спусковым крючком, который включал большой лазерный резак, один из тех, что они снабдили своих работников для сбора травы. Лазерное лезвие крепилось на острие копья и уравновешивался грузом на обухе. Люди Роальда изготовили копья, а также щиты, которые носил каждый из них. Грудь и бока лошадей были защищены аналогичным образом лёгкими пластинами, закреплёнными на прочной ткани, что значительно снижало вес доспехов.

На самом деле Марджори не собиралась атаковать. Она предложила быструю вылазку, чтобы втянуть гиппеев в погоню и увести их от входа в туннель, задержать, чтобы люди Альверда взорвали туннель.

У них было совсем немного времени для короткой тренировки с копьями.

– Помните, на равнине лошади быстрее, – напомнил им Риго. – Гиппеи же будут быстрее бежать в гору. Так они скроены. Они скорее большие кошки, чем лошади. Их ноги могут давать больше толчковой силы при движении вверх, чем при движении вперёд.

Они покинули большой сарай для сена и проехали по мощёной площадке, отделявшей его от отеля «Порт», вокруг пустого отеля и больницы к склону, ведущему к болоту. Травянистый, заросший сорняками склон, невозделанный, усеянный камнями и дырами от маленьких землероек. Солнце светило им в глаза. Болото лежало в тени у подножия склона, сразу за первой опушкой деревьев. Гиппее не было видно, но время от времени до холма доносился их вой. Никто не знал, чего ожидать.

– Готовый? – спросил Риго.

Тишина. Он посмотрел по сторонам и увидел, что они кивают, готовые, не желающие нарушать тишину словами. Он подтолкнул Эль-Диа Октаво коленом, и скакун уверенно затрусил вниз по склону.

***

Дон Кихот подумал: «Она едет верхом. Доверься ей. Доверяйте тому, что она делает. И слушайте, все вы! Прислушайтесь к голосам!»

У подножия холма от гиппеев их отделяли лишь несколько глубоких луж и завеса из листвы. Риго молча проверил свое копье и начал стучать рукоятью копья по своему самодельному щиту, одновременно выкрикивая оскорбления: – Гиппеи – тупые образины! Эй, вы, пародия на лошадей! Глупое зверьё!

Не то чтобы они понимали, что он говорил, но вполне могли уловить его тон.

Гиппеи стремительно выскочили из зарослей, затем остановились, а те из них, кто был на холме, замолчали. Люди ожидали увидеть гиппея. Они не ожидали, что у них будут всадники. Первым среди них был огромный серый зверь с седоком, которого они все знали.

– Шевлок, – выдохнула Ровена. – О, ради бога, сын мой.

– Это больше не Шевлок, – выпалил Сильван. – Посмотри на его лицо.

Лицо всадник было маской, пустой, ничего не выражающей маской.

– Вы сражаетесь со зверями, а не со всадниками, – возвестил Риго. – Помни это!

Он перевел Эль Диа Октаво коленом на рысь. Позади него остальные сделали то же самое, выстроившись в диагональную линию, чтобы у каждого было место для атаки и поворота, дабы не подвергать опасности тех, кто находился у них сзади.

Гиппеев было десять. Тот, что нёс тело Шевлока, был впереди, а три других – справа от Риго. Ну и хорошо. Тот, кто впереди, примет на себя основной удар. Другие всадники-гиппеи – кто они были? Он бросил быстрый взгляд. Лансель бон Лаумпон. Трое бон Мокерденов: Димот, Винс и тот, чьё имя он забыл. Других он не знал или не узнавал. Лица совсем не были похожи на лица. Они были превращены во что-то чисто символическое, в ничего не выражающие маски.

Он был всего в нескольких футах от них, когда почувствовал, как гиппеи словно толкают его разум, стирая его намерения. Он завыл и этот вой прогнал их прочь из его ума. Щелчком Риго активировал лазерный резак на конце своего копья, и дал сигнал Октаво идти медленным, собранным галопом. Серые гиппеи высоко поднялись на дыбы, и Октаво побежал к ним, затем без колебаний повернул направо, когда Риго отрубил им передние лапы своим огненным копьем. Такого они от него не ожидали!

Октаво ускорил шаг и поскакал по склону холма, быстро разбегаясь, когда трое гиппеев вышли из болота и попытались перехватить его слева. Выругавшись, Риго поднял наконечник копья из-под левой руки, перенес его и закрепил в правой подмышке, затем вытянул левую руку, чтобы держать копье перпендикулярно линии движения Октаво. Гудящее лазерное лезвие полоснуло плоть гиппея-перехватчика. Зверь упал, а двое других завыли и попятились.

Сильван был позади него, Её Величество летела прямо в гущу гиппеев, быстро, как птица. Он видел, как Риго переложил копье и почти одновременно переложил своё собственное. Цель состояла в том, чтобы заставить гиппев пуститься в погоню, напомнил он себе. Не обязательно их убивать. Он ткнул копьем в сторону зелено-пёстрого гиппея и услышал, как тот взревел от боли и гнева. Сильван пролетел дальше и, бросив быстрый взгляд через плечо, увидел, что зелёное чудовище бежит за ним. Хорошо! Он направил копье в направлении своего движения, и наклонился вперёд, чтобы прошептать нежные слова на ухо Её Величеству. Это были слова, которые он шептал своим возлюбленным.

Ровена скакала позади Сильвана. Она повторила его тактику слишком поздно, и ей не удалось сделать широкий поворот. Только когда её копье вонзилось в горло визжащему грязно-красному существу, она вспомнила, что им нужно бежать. Миллефьёори всё решила за неё. Повернувшись на задних лапах, она бросилась прочь, в то время как чудовище грязно-красного цвета осталось с криком шататься из стороны в сторону позади них.

– Энтони! – закричала Марджори сыну почти в ухо, – Следуй за мной!

Она активировала лазер на копьё и поскакала к двум оставшимся гиппеям. Третий держался сзади, словно готовясь к засаде.

– Следи за ним, – крикнула она Тони, указывая на крапчатого бордового зверя, наполовину скрытого деревьями.

Тони что-то крикнул в ответ, она не могла понять что. Затем оба гиппея ринулись на неё, повернув свои шеи набок, готовясь наносить удары. Она повернула копье влево, как и другие, и пронзила их лазерным лучом. Крики. Она развернула Дон Кихота и поскакала вверх по холму и вокруг.

Тони. Он стоял лицом к лицу с последним гиппеем, его копье ныряло и кружилось, но зверь держался далеко позади, вне досягаемости. Тони был слишком близко. Если он повернёт, чтобы бежать, зверь схватит его!

Марджори оглянулась. Двое гиппеев, которых она полоснула, не сильно пострадали: она коснулась их шей, а не ног. Она потянула Дон Кихота вверх и назад, подъехав прямо к монстру, стоявшему перед Тони. За зверем был участок ровной земли.

Её сердце стучало так громко, что она могла слышать только его, ничего больше, пульс в ушах, заглушавший стук копыт. На скаку она переложила копьё в левую руку.

– Приготовься к прыжку, – сказала она Дон Кихоту. – Мы собираемся перепрыгнуть через него, мальчик. За ним! Бёдра Кихота подобрались, и он совершил высокий прыжок, пролетев высоко над спиной монстра. Марджори держала копьё направленным вниз, вниз и назад. Конь мягко приземлились с другой стороны от гиппея, и они очутились на крохотном островке, достаточно большом только для того, чтобы Дон Кихот мог остановиться, повернуться и ещё раз прыгнуть обратно через заводь на твердый склон холма. Тони был там, удивлённо глядя вниз на лежащего, истекающего слюной гиппея с перерубленным позвоночником, в то время как двое других раненых зверя уже подбирались нему сзади.

– Энтони! – крикнула Марджори, поравнявшись с ним. – Вперёд, Блю Стар!

Лошадь услышала. Дон Кихот рванулся вверх по склону быстрее раненого гиппея, и Блю Стар последовала за ним. Когда они удалились на небольшое расстояние, Марджори повернула на юг. Она поглядела на Тони. Он был похож на Шевлока, его лицо было белым и непроницаемым. Она погнала Дон Кихота рядом с Блю Стар, так что их разделяло всего несколько дюймов, затем изловчилась и ударила Тони перчаткой.

Он пришел в себя и слёзы наполнили его глаза.

– Я не мог ни о чём думать! – воскликнул он. – Они проникли в мой разум!

Примерно в полумиле впереди них на склоне холма Октаво и две кобылы мчались бок о бок с четырьмя гиппеями, преследующими их.

– Смотри! – воскликнула Марджори, указывая вперёд и вправо. – Нужно их перехватить!

Риго, Сильван и Ровена скакали по ровной линии холма. Полный круг по склону, обратно к тоннелю, – всё это займет два или три часа, если двигаться на максимальной скорости. Если она и Тони возьмут немного вверх по склону и на запад, они должны перехватить остальных немного дальше самой южной точки, по дуге. Дон Кихот и Блю Стар, вытянув шеи, мчались бок о бок, как близнецы, сросшиеся сердцем. Их преследовали два раненых гиппея с всадниками на спинах. Они были недостаточно быстры, чтобы представлять собой непосредственную угрозу.

– Они все еще пытаются залезть мне в голову, – крикнул Тони. – Но я не поддаюсь.

Сама она их вообще не чувствовала. Но вот в её голове возникло что-то другое, не разум гиппеев. Кто-то другой.

Мысль очень похожая на вздох. Лёгкое прикосновение, словно ласка.

Земля убегала под всадниками. Кожа сёдел ритмично поскрипывала. Изредка их хлестали пучки высокой травы. Перед копытами лошадей материализовались кусты. Дуга холма на фоне неба не казалась ближе, сколько бы они ни скакали.

Но вот, наконец, они поднялись на высоту и увидели Риго и других, которые шли к югу под ними, приближаясь, чтобы загнуть дугу, которая проведёт их обратно вдоль западной стороны длинного холма, на котором был построен Коммонс. Четыре гиппея по-прежнему преследовали Риго и двух других всадников, еще теснее, чем прежде.

Марджори посмотрела на то место, где должны были пересечься две линии движения. Она легла на шею Дон Кихоту и подтолкнула его. Когда они вдвое сократили расстояние, она запела йодлем, увидев, как поднялись три головы. Риго оглянулся через плечо, предчувствуя намерения Марджори. Она собиралась зайти за четверых гиппеев, преследующих Риго, Ровену и Сильвана. Затем Риго и другие могли повернуться и атаковать их спереди, а Марджори и Тонина нести удар сзади. Это было бы приемлемой тактикой, если бы не два других гиппея, которые только что спустились с холма позади Марджори и Тони. Их присутствие зажмёт её между двумя их группами. Он помахал рукой, указывая ей за спину.

Она повернулась, увидела, что приближается, и выругалась. Она думала, что лошади смогут обогнать раненых зверей, но гиппеи не отставали. Таким образом, шансы составляли шесть гиппеев против пяти людей.

С востока донесся громкий грохот, сотрясение воздуха, похожее на гром. Земля задрожала. Двое гиппеев на холме закричали от ярости, поняв, что произошло раньше, чем Марджори. Люди Альверда Би взорвали туннель. Туннель! Внезапно Марджори осознала, что туннель был слишком узким и низким, чтобы допустить внезапное полномасштабное вторжение в город простолюдинов. Если гиппеи давно планировали нападение, вероятно, были и другие туннели. Там в траве была большая тропа. Должны быть и другие туннели…

– Мы ищем, – произнёс голос в её голове. – Других мы пока не нашли.

– Ты собираешься вообще нам помочь? – мысленно спросила она. – Ты что собираешься позволить нам погибнуть?

Ответа не было.

Риго слышал взрыв. Теперь он склонился над шеей Октаво и подтолкнул его вперед. Её Величество и Миллефьёори бежали за ним, двигаясь подобно ветру, сокращая расстояние между ними и гиппеями.

Марджори взяла к северу. Было бы бесполезно подходить сзади других всадников. Теперь им оставалось просто убежать от преследователей. Добраться до каменистых хребтов Коммонса, добраться до ворот.

– Если бы это были фоксены, я бы попыталась помочь, – решила продолжить внутренний диалог Марджори.

– Люди помогали гиппеям убивать лис, – последовал резкий, ясный ответ. Это был незнакомый ей голос. – Всё это время.

– Ты прекрасно знаешь, что это не так! – запротестовала Марджори. – Гиппеи использовали людей для убийства лис. Это совсем другое!

На самом деле, это было не совсем так. Люди были сами готовы поддаться дикому удовольствию от Охоты.

Ответа не последовало.

Дон Кихот взмылился и тяжело дышал. Холм был длинным, а на скакуне была ещё и его броня. Марджори зажала поводья в зубах, вытащила из кармана нож и перерезала ремни, удерживающие доспехи. Пластины упали с груди коня, и тот издал звук облегчения. Тони сделал то же самое.

Риго наблюдал за ними всё это время. Он и Сильван последовали примеру Марджори и Тони. Увидев это, Ровена вскрикнула. У неё не было ножа. Она пришла последней, и никто не подумал дать его.

Словно отвлекшись на этот крик, Миллефьёори споткнулась и упала. Ровена упала с седла, но тут же поднялась и подбежала к лошади, взобравшись на неё одним плавным движением. Миллефьёори с трудом поднялась на ноги, хромая. Между Ровеной и остальными открылось широкое пространство.

Сильван повернул Её Величество и сделал узкий круг, который привёл его к матери. Он протянул руку и посадил её на седло перед собой. Один из гиппеев прыгнул вперед с ошеломляющей скоростью и разинутой пастью, схватив Сильвана со спины Её Величества. Другой зверь бежал вровень с Миллефьёори, готовый к смертельному прыжку.

Марджори закричала от гнева и боли, слезы струились по её лицу.

Вой Ровены. Рычание гиппеев.

– Те, что позади нас, набирают обороты, – крикнул Тони. – Блю Стар на пределе.

Внезапно позади Миллефьёори возникло нечто, рябь, движущийся мираж в дрожащем воздухе.

– Поверните к дороге, – пришёл мысленный приказ.

Она посмотрела назад, затем на солнце. Они скакали уже больше часа. Возможно два. Тридцать миль, и всё это по пересеченной местности и в гору. Оставалось пройти еще двенадцать или пятнадцать миль, прежде чем они вернутся к воротам.

– Что-то там происходит, – воскликнул Тони. – Гиппеи остановились.

Они остановились. Остановились, развернулись и начали убегать прочь, но, совсем, не тем путём, которым они пришли. Они двигались в гору, к Марджори.

– Тони, мы должны уничтожить двоих позади, прежде чем остальные доберутся до нас. Если они доберутся до нас первыми, они окружат нас, замкнут в кольцо.

Он кивнул, закусив губу.

Всадники развернулись и двинулись навстречу к преследующим их монстрам, прежде чем гиппеи поняли, что происходит.

Над головой Марджори раздался какой-то шум. Она подняла глаза и увидела Асмира Танлига и Роальда Фью, махавших из аэрокара и что-то кричащих. Она прочитала по губам: – Мы тебя подберём, подберём!

Оставьте Дон Кихота и Голубую Звезду наедине с этими чудовищами! Ну уж нет! Она покачала головой, отмахнулась от них. Нет! Только когда машина поднялась, она поняла, что наделала. О, Боже, как глупо. Как глупо.

Гиппей кружил перед ней, вне досягаемости, бросаясь то вперёд, то назад. Он мог маневрировать быстрее, чем Кихот. Кихот не сводил глаз со зверя, пританцовывая на месте. Позади себя она услышала крик Тони. Кихот атаковал. Копьё Марджори нашло уязвимое место, и вот уже гиппей вопил, уставившись в небо с наполовину перерезанной шеей.

Широко раскрыв пасть, присевший гиппей завыл на Тони, готовый одним огромным укусом снести ему голову. Кихот бросился вперед, крича…

На спине атакующего гиппея мелькало какое-то пушистое пятно. Другое возникло между челюстями зверя и головой Тони. Ещё одно каталось где-то в ногах гиппея. Три лиса. Фоксены. Гиппей рухнул набок и покатился по земле. Тони остался лежать неподвижно.

Марджори спешилась и попыталась затащить сына на спину опустившегося на колени Дон Кихота. Ей это удалось. Они поскакали тем же путем, что и Блю Стар.

Другие лисы набросились на стоявших внизу склона гиппеев. Ровена скакала позади Риго. Миллефьёори сильно хромала.

Снова застрекотало где-то сверху.

– Я знал, что ты не оставишь лошадей, – крикнул Марджори Персан из приземлившегося аэрокара.

***

Штаб-квартира была устроена в порту под бдительным оком Джеймса Джеллико. Если не считать больной ноги Миллефьёори, с лошадьми всё было в порядке. В углу доктор Бергрем с беспокойством смотрел на Ровену. Она сидела неподвижно, с бледным лицом, не реагируя. Когда Марджори подошла к ней, она снова и снова шептала имя Сильвана.

– Мы нашли его, – сказала Марджори. – Мы нашли его, Ровена.

– Что? – встрепенулась та. – Как он?

– Он мёртв, Ровена. Сломал шею при падении. Они не тронули его. Мы привезли его тело, чтобы похоронить.

– Он не… о, он не…

Марджори вернулась к Тони, который сидел в углу и медленно приходил в себя. За ним она увидела брата Майноа, сидевшего за пультом коммуникатора.

Деревянными, непослушными пальцами Марджори открыла карман и достала письмо. Она положила его перед братом Майноа.

– Я думаю, что это следует отправить на Семлинг, – сказала она.

Майноа прочитал его, и лицо его стало серым.

– Это письмо не должно быть обнародовано, пока мы не добудем лекарство от чумы, Марджори. Иначе начнётся паника, вспыхнет бунт.

– Хорошо, – согласилась Марджори.

– Мы сделаем копии, – предложил брат Майноа. – Иерарх может опровергнуть наши обвинения. Здесь говорится, что Иерарх уже едет сюда, так что мы должны попросить кого-нибудь вывезти копии его письма за пределы планеты. В порту стоит грузовой корабль с Семлинга, готовый к отправлению Звёздная Лилия.

– Сколько лететь до Семлинга?

– Две недели по времени Травы.

– Тридцать дней, – пробормотала она. – Как замечательно, если бы к тому времени у нас было лекарство… Тони! Мы пошлём на Семлинг Тони. Вот только… на Семлинге может быть чума. Скажите экипажу, чтобы они были осторожны.

Майноа кивнул.

Ей стало невыразимо грустно, но она запретила себе плакать.

– Все согласны с тем, что, вероятно, есть еще один туннель? – спросила она Роальда Фью, пытаясь отвлечься.

– О да, – сказал Роальд. – Наверняка, их более одного. Наверное, они ещё не закончены, иначе они бы нас окружили.

– Туннель может легко пройти по эту сторону стены, – прошептала Марджори, оглядываясь, чтобы убедиться, что никто больше ее не слышит. – Вы думали об этом?

Роальд лишь устало кивнул.

– Итак, если туннели не будет достроены, что гиппеи будут делать дальше?

– Сожгут эстансии, – ответил Роальд, – так же, как они сделали это с Опал-Хилл.

– Кто-нибудь предупредил людей в эстансиях?

– Нет, не было времени! Да и послушают ли боны нас? А вот леди Ровене, ей могут поверить. Мне они точно не поверят.

Марджори встала, прикидывая в уме, что ей сделать первым: изготовить копии письма, доставить Тони на Звёздную лилию и найти Ровену.

***

В Клайве никто не ответил на сообщение. У бон Лаупмонов ответили, но отказались от эвакуации. Однако в Стейне, узнав, что и Димот, и Винс мертвы, Джеральдрия бон Мокерден умоляла Ровену прислать любую помощь из Коммонс, чтобы эвакуировать домашних и жителей деревни.

Аэромобили и грузовики, отправились во все деревни, включая деревню Бон Дамфэльсов.

Ещё до того, как туннель был взорван, Гиппеи напали на Клайва. Ни там, ни в эстансии, ни в деревне не осталось в живых ни одного человека, кроме одного человека, Фигора, найденного бродящим среди обгоревших домов с лазерным ножом в руках.

Услышав эту новость, Ровена заплакала, вытирая слёзы левой рукой. Правая рука и плечо были сломаны.

– Эмми здесь, – произнесла она через некоторое время. – Эми здесь. Шевлок здесь, в каком-то смысле живой. С Фигором все будет в порядке. Но, я горюю по Сильвану.

Ни у кого не было времени горевать вместе с ней. Из Клайва в болотный лес вела тропа. Все гиппеи на Траве, казалось, собрались там.

Эвакуационный флот курсировал взад и вперед по прериям, продолжая движение даже после того, как в Стейне и Джоруме, эстансии бон Биндерсенов, вспыхнули пожары. Обермун Карл и Обермам Лисиан отказались покинуть эстансию бон Биндерсенов, но их дети, Травен и Мод, ушли с жителями деревни и многими другими из большого дома.

В доме бон Хаунсеров Эрик присоединился к эвакуированным вместе с Джейсоном, сыном Обермуна. Фелиция погибла за стенами бон-Лаупмонов, во время того, «рыцарского поединка» Риго.

Усадьба бон Лаупмонов была полностью разрушена ещё до прибытия машин, хотя простолюдины прорубили вокруг деревни противопожарную полосу и, вооружившись ножами для сбора урожая, стояли на месте со своим скотом. У бон Смерлоков спасателям сказали, что боны ушли на охоту с бон Танлигами. Все, даже старики. Ранним утром явилась огромная толпа гончих и верховых животных, и все обитатели эстанций отправились на охоту. В эстансиях остались только дети. Детей и жителей деревни эвакуировали; широкая тропа гиппеев вела от эстансий к Коммонсу.

В зимних квартирах был устроен импровизированный госпиталь для Ровены, Стеллы, Эмми, Шевлока, Фигора и дюжины других тяжелобольных или раненых до или во время эвакуации.

Тони спал в общежитии дежурной части, готовый отбыть на Звёздной Лилии. Майноа и Риллиби ушли в лес. Персан и Себастьян помогали мэру Би расселять эвакуированных и укреплять зимние квартиры.

Марджори и Риго разместились у Роальда в городе.

Кинни со слезами на глазах повела их в просторные комнаты внизу.

– Мы потеряли только одну деревню, – сказала она. – Одну из семи. Но все в городе оплакивают Клайв…

Кинни пригласила их на кухню, и только когда они поели и принялись за чай, она вспомнила: – О, Роальд звонил, пока вы были внизу. Завтра прибудет большой корабль. Из Святости. Роальд говорит, что на нём прибудет тот, кого вы называете Иерархом.

Воображение Марджори живо нарисовало картину возможных проблем.

– Риго, мы должны увести доктора Бергрема из больницы. Это прямо у порта. Мы должны спрятать её. Если Святой Престол узнает, над чем она работает…

***

Корабль Святого Престола с Иерархом на борту, Исрафель расцвел, как звезда, и, как звезда, остался сиять на небе. Один небольшой шаттл отделился от него, чтобы выгрузить небольшой отряд людей под командованием Серафима, военного с погонами с шестикрылыми ангелами на плечах. Его встретил мэр Би.

– Иерарх желает поговорить с Джамлисом Зои в мужском монастыре Зеленых братьев. Нам не удалось связаться с ним через вашу систему связи.

Мэр Би кивнул.

– Монастырь был уничтожен степными пожарами, – сказал он. – Сейчас мы ищем выживших.

Наступило задумчивое молчание.

– Иерарх может захотеть спуститься и убедиться в этом лично.

– Мы эвакуировали отель «Порт» для нужд Иерарха, – согласился мэр. – Пожары выжгли и большие участки пастбищ и семь деревень. Город полон беженцев.

Выражение лица Серафима не изменилось.

Иерарх не стал спускаться в Траву. Вместо этого он послал за Риго. Марджори настояла на том, чтобы пойти с ним.

– Для правдоподобия, – сказала она. – Мы прибыли на Траву вместе. Давайте же поддерживать друг друга. Думаю, Серафим ждёт нас.

– Серафим, – фыркнул Риго. – Почему его нельзя назвать полковником или генералом? Серафим!

Иерарх не выказал подозрений, хотя это было бы трудно заметить, так как он приветствовал их из-за прозрачной перегородки.

– Мои советники, – сказал он. – Они не позволяют мне подвергать себя риску.

– Очень мудро, – вставил Риго.

– Да? Здесь, на Траве, есть какая-то опасность, посол?

Иерарх был одет в белые одежды с вышитыми по подолу золотыми ангелами. Их блестящие крылья отбрасывали вокруг него сверкающий ореол. Лицо у него было обычное. Это было лицо, которое можно было забыть, едва отвернувшись.

– Мы не знаем, – сказал Риго.

И это была правда.

– Есть случаи бесследного исчезновения на Траве, – честно сказала Марджори. – Мы пытались выяснить, как и почему это происходит. Было бы полезно, если бы мы точно знали, что изначально привлекло внимание Святого Престола к Траве. Информация, которую нам дали в начале нашей миссии, была не полной.

Иерарх окинул её с ног до головы долгим взглядом, оценивая. Такого взгляда Марджори раньше не встречала, отчего она даже непроизвольно поёжилась.

– Я расскажу вам ровно то, что нам известно. Один из приезжих родственников мелкого клерка в Святом Престоле работал портовым контролером на Позоре. Время от времени, этот родственник после работы заходил в портовый трактир. И вот однажды за пинтой пива он разговорился с матросом безымянного грузового корабля. Член экипажа рассказал, что у его друга, чьё имя осталось неизвестным, высыпали язвы на ногах и руках как раз перед тем, как корабль приземлился на Траве. Больной находился в карантинной капсуле. Корабль пробыл на Траве неопределённое время. Когда же он прибыл в какой-то дальний пункт назначения, этот человек полностью вылечился.

– И это всё?

– Наши компьютеры говорят, что велика вероятность того, что у неназванного члена экипажа была чума, но мы не смогли проверить эту историю. Человек, который рассказал об этом нашему чиновнику, умер от чумы вскоре после отъезда с Терры. Мы не знаем, куда летел этот корабль дальше с Травы. Нам не удалось идентифицировать ни корабль или членов экипажа.

Риго развёл руками, выказывая разочарование.

– Если предположить, что данная история правдива, лекарство могло появиться здесь или где-то ещё. А может, чумы у него и вовсе не было. Такие симптомы вызывает не только чума!

Иерарх бесстрастно смотрел на них.

– Были ли найдены выжившие из монастыря?

Риго кивнул.

– Несколько человек точно спаслись. Братья начинают возвращаться в монастырь, так как понимают, что мы будем искать их там.

– Мой старый друг Нод, то есть Джамлис Зои?

Риго лишь отрицательно покачал головой, не желая показывать волнение в своём голосе. Нет. Джамлис Зои не появлялся. Если бы Риго сказал это вслух, анализирующее устройство Иерарха немедленно определило бы, что он рад этому факту.

Иерарх неопределённо кивнул, кивнул, как будто кто-то невидимый задал ему вопрос.

– Я думаю, что мы пока останемся здесь. Зои ведь ещё может объявиться. Или же вы сможете найти более точную информацию.

В шаттле Марджори спросила: – Риго, как думаешь, этот член экипажа в карантинной капсуле получал еду, воду и воздух с Травы, не так ли?

– Конечно. Карантинные капсулы никого и ничего не пропускают наружу, но всё необходимое поступает извне беспрепятственно.

Обратно в шаттле их сопровождала небольшая группа солдат.

– На этом корабле определенно достаточно вооруженных людей, чтобы контролировать всю планету, – сказала Марджори Роальду Фью по прибытию на станцию.

– Я думаю, Иерарх сомневается, – сказал Риго. – Если бы я был Иерархом, моим следующим шагом было бы отправить ученых вниз.

– Разве он не сказал бы вам об этом? – спросил мэр.

Марджори невесело рассмеялась.

– Мы не среди Посвященных, мэр Би. Он не доверяет нам. Хотя, наверное, он никому не доверяет. Он получит от нас всё, что можно было, но ничего не даст нам взамен.

– Что же, это умно с его стороны, – заметил Альверд. – Мы, в Коммонсе, совсем не жалуем Святой Престол.

– Когда это его письмо станет достоянием общественности, он может пожалеть об этом, – сказала Марджори. – А пока мы должны затруднить его деятельность на Траве, насколько это возможно сделать не подставляясь.

Как они и предполагали, в тот же день, с корабля Иерарха на Траву высадились учёные и заняли госпиталь, установив там своё таинственное оборудование.

– Неважно, что они узнают, – напомнила Марджори Риго. – Главное, чтобы доктор Бергрем смогла найти лекарство от чумы в ближайшее время.

– Мда, лучше, если бы она нашла его первой, – сказал Риго, взяв Марджори за руку и повёл в тихий уголок. – Нам с тобой нужно договориться о том, что мы скажем, если Иерарх задаст нам больше вопросов. Нам нужно отвечать согласовано.

Они обсудили свою стратегию, сначала наедине, затем с Роальдом и Альвердом. После, они вернулись в свои апартаменты на зимних квартирах, чтобы насладиться стряпнёй Кинни и долгожданным сном.

Поздно вечером из болотистого леса вернулся Риллиби. Марджори, зевая, вышла из своей комнаты, закутавшись в легкий халат, и увидела Риго, сидящего на своей кровати; Риллиби устроился на полу у его ног.

– Я пришёл за отцом Джеймсом, – сказал он.

– Что происходит, Риллиби?

– Хотел бы я знать. Похоже, наши друзья лисы пытаются придумать что-то.

– В лесу много сотен лис. Похоже на то, что все они беспрестанно спорят друг с другом, рычат и воют. Весь болотный лес наполнен их ворчанием и завываниями. По всему выходит, что у них идёт какое-то серьёзное обсуждение. Что-то должно произойти. Вы нужны фоксенам, Марджори, но я сказал Первому, что не знаю, сможете ли вы прийти. Тогда Он согласится на отца Джеймса.

Марджори со вздохом покачала головой:

– Я не должна уходить отсюда сейчас. Если я вдруг исчезну, Иерарх может что-то заподозрить. У него тысяча вооруженных людей, и он, не колеблясь, уничтожит болотный лес, или даже город. Отец Джеймс, наверняка захочет пойти с тобой.

– Я бы хотел взять Стеллу, – сказал Риллиби, отводя взгляд от Риго, глядя себе под ноги. Марджори вздохнула и отвернулась.

Я бы хотел забрать с собой и Димити. И Джанетту. Если их погубили гиппеи, может быть, лисы помогут их исцелить.

– Почему бы и нет, – сказала Марджори.

– Марджори! – возмутился Риго.

– Я верю, что он не сделает ей ничего плохого, – воскликнула она, – Я верю, что он позаботится о ней лучше, чем мы, Риго! Лучше, чем её отец или её мать. После всего, что было в Древесном Лесу, я доверяю ему.

Риго не ответил.

По коммутатору она немедленно связалась с Джеральдрией и Ровеной, рассказав им о предложении Риллиби и посоветовав принять его.

Риго повернулся и оставил её, вернувшись в свою комнату. Она пыталась снова заснуть, но так и не смогла. Лишь несколько часов спустя, ближе к рассвету, когда Серафим и его вооруженная охрана пришли за ними, она узнала, что он тоже не сомкнул глаз.

Им дали немного времени, чтобы одеться. Когда их проводили к Иерарху, там были ещё два человека. Рука Риго сжалась на руке Марджори, когда он увидел их.

– Риго, это Адмит Маукерден. Я так рада, что вы избежали пожара в Опал-Хилл. Себастьян и Персан возвращались раз за разом, но вас среди тех, кого они эвакуировали, не было.

– Моё имя Адмит бон Мокерден, – холодно произнёс Адмит. Мне поручили выяснить, что вы делаете на Траве. Боны хотели знать, чем вы тут занимаетесь, – он указал через стекло на Иерарха. – Он хочет знать, чем вы занимались.

– Меня больше интересует то, что мне говорит этот другой, – елейным голосом сказал Иерарх из-за своей прозрачной перегородки.

Другой вальяжно развалился на стуле, как ящерица на камне. Верзила.

– Брат Фламзи? – спросила Марджори Иерарха. – Он и его друзья намеревались убить меня в болотном лесу.

– Он сказал мне, что вы были хорошо знакомы с одним из Братьев, Братом Майноа. Он говорит, что брат Майноа считался отступником. И что он что-то знал о чуме.

– Он что-то знал, – сказал Верзила. – Фуасои хотел, чтобы его непременно убили.

– В ваших же интересах, леди Вестрайдинг, и в ваших интересах, посол, рассказать мне всё, что Брат знал или думал, что знал.

– С удовольствием, – сказал Риго. – Хотя сам он мог бы рассказать вам гораздо больше, чем мы…

– Он жив?

Марджори ответила: – Ну, разумеется. Верзила бросил двух своих друзей в лесу, чтобы убить Майноа и брата Лурая, но им это не удалось.

– Фуасои приказал убить Майноа! – выпалил Верзила.

– Вполне возможно, – продолжила Марджори, сохраняя спокойствие в голосе. – Ведь брат Майноа небезосновательно полагал, что Фуасои из секты Ветхих.

Иерарх, поражённым данным заявлением.

– Ветхий? Фундаменталисты здесь, на Траве? – прошептал Иерарх, заметно бледнея.

Аудиенция резко прервалась и их препроводили обратно в шаттл.

Марджори почувствовала прилив надежды. Если бы им поверили, может быть, Иерарх ушел бы с Травы. Однако когда Марджори и Риго добрались до порта, им не разрешили вернуться в город. Вместо этого их отвезли в пустой отель «Порт» и дали номер с охраной за дверью.

Когда за ними закрылась дверь, Марджори прижала губы к уху Риго.

– Нас, скорее всего, прослушивают.

Он кивнул.

– Я думаю, Майноа был прав, – громко сказал он. – Я думаю, что Брат, как его там, был из секты Ветхих. Вероятно, ему доставили вирус несколько недель назад. Я думаю, мы должны покинуть эту планету, Марджори. Как можно скорее.

Она посмотрела на его измученное лицо и почувствовала, что действительно нужна ему.

***

В Древесном Городе Арбаев двое религиозных священников сидели на лёгком вечернем ветру и ели фрукты, принесённые с окрестных деревьев лисами. Один из фоксенов остался с ними, присоединившись к их пиршеству.

Отец Джеймс прибыл в город на лисах ещё утром. Брат Майноа приехал в город раньше. Брат Джеймс изо всех сил пытался рассмотреть лиса. Он мельком увидел лапу или что-то похожее на руку, глаз, часть ноги или спины. Попытка увидеть существо целиком вызывала у него резь в глазах и головную боль. Он отвернулся.

– Хамелеоны, – прошептал брат Майноа. Ментальные хамелеоны. Гиппеи тоже такое могут, хотя и не так хорошо.

На мосту, ведущего от площади, танцевала Джанетта бон Мокерден, напевая себе что-то под нос. Димити бон Дамфэльс наблюдала за ней с площади, удивлённо открыв рот. Стелла была с Риллиби в комнате, выходящей окнами на площадь. Пожилые люди могли слышать его голос.

– Возьми фрукт в руку, Стелла. Вот так. А теперь перекуси. Хорошая девочка. Вытри подбородок. Хорошая девочка. Откуси-ка ещё…

– Он очень терпелив, – прошептал брат Майноа.

Навстречу им подошла группа голографических теней арбаев, похлопала их по рукам, ногам и плечам, а затем прошла мимо. Внизу, от дерева к дереву, пронеслась стайка ярко окрашенных птиц, похожих на земных попугаев. На мосту, где танцевала Джанетта, одна из теней ухватилась за перила своими призрачными руками и присела на корточки.

– Вытри подбородок, – сказал Риллиби. – О, Стелла, ты такая умница.

Джанетта всё пританцовывала и мурлыкала себе под нос, затем на мгновение остановилась и совершенно отчетливо сказала: «Горшочек!» Она ухватилась за перила и присела на корточки в той же позе, которую тень Арбай приняла несколько мгновений назад.

– Она может говорить, – сказал отец Джеймс.

– Она может учиться, – согласился Брат Майноа.

Внезапно Отец Джеймс ощутил прилив печали, прилив эмоций, настолько болезненных, что они казались почти физическими.

Кто-то наблюдал за ним. Он поднял голову и увидел пару светящихся нечеловеческих глаз, и они были полны слёз.

***

Вскоре после задержания четы Юрарьер, Серафим, командовавший войсками Иерарха, в сопровождении нескольких своих «святых» в боевом облачении прочесал город и окружающие фермы в поисках брата Майноа – больше для того, чтобы произвести впечатление на народ, чем по какой-либо тактической причине.

Отряд бегло обшарил клочок вдоль опушки деревьев и направил патруль немного вглубь леса. Солдаты вернулись промокшие по пояс ни с чем. Те, кто осматривал болотный лес вблизи, признавали, что если этот Брат, как его там, зашёл туда, то он, вероятно, утонул или давно ушёл.

Тем временем солдатам, оставшихся в городе, предложили пирожные, жареного гуся и кувшин доброго пива. День клонился к вечеру.

Серафим рапортовал Иерарху об опасности посещения им планеты. Не только возможность чумы, но и присутствие больших свирепых зверей делало спуск Иерарха опасным. Враждебные существа могут планировать захват порта.

Персан Поллут, Себастьян Механик и Роальд Фью вынесли сигнальные устройства «Серафима» на луг к северу от города. Их было достаточно просто установить: тонкие трубки нужно было вбить в землю с помощью механического привода, длинные нитевидные устройства нужно было сбросить в трубы, а передатчики привинтить к верхушкам.

Мужчины использовали аэрокар для перевозки дюжины комплектов сигналок. Они начали с западного конца предполагаемой дуги, установив каждое устройство, а затем двинулись на север, параллельно изгибу леса. К тому времени, когда семь устройств были на месте, прошла уже большая часть дня.

Персан прислушался, прикрыв глаза рукой и сказал: – Кто-то в беде. Вскоре послышался отчётливы тарахтящий звук неисправного двигателя. Затем они увидели аэрокар, летевший к ним чуть выше леса. Он дергался и раскачивался, приближаясь урывками. Машина миновала деревья и тяжело рухнула на полпути к болоту, в сотне ярдах от них.

Персан бросился к аэромобилю бегом, Себастьян за ним. Поначалу в упавшей машине не было никаких признаков жизни, но затем с визгом истерзанного металла дверь распахнулась, и из неё выбрался ошеломленный Зелёный Брат, держась за голову. За ними последовали другие: шесть, восемь, дюжина. Они повалились на землю рядом с машиной, явно обессиленные.

Самый старший из них с трудом поднялся на ноги и протянул руку.

– Я старший брат Лаэроа. Мы остались возле монастыря, думая, что сможем подобрать выживших. Очевидно, мы задержались слишком надолго. Нашего топлива едва хватило для полёта.

Лаэроа вытер лицо дрожащими пальцами.

– Когда мы услышали о нападении на Опал-Хилл и эстансии, мы предложили старшему брату Джамлису Зои эвакуировать монастырь. Он сказал, что гиппеи не ссорились с Братьями. Я пытался сказать ему, что гиппеям не нужен предлог для убийства.

Он пошатнулся на ногах, и один из его товарищей вышел вперёд, чтобы предложить старику свою руку.

– Зои всегда был нетерпелив в спорах и невосприимчив к рассуждениям.

– Мы были в машине, когда начался пожар, – сказал один из младших братьев. – Мы взлетели, думая, что позже подберем выживших. Не знаю, сколько дней мы пробыли там, но нашли только одного человека.

– Мы подобрали пару десятков ваших людей, – сказал им Себастьян Механик, – Они бродили довольно далеко в траве. Мы ходили туда каждый день. Гиппеев там больше нет. Они сейчас в болотном лесу.

– Они не могут пройти, не так ли? – спросил один из мужчин, очевидно, спасённый братьями. Его лицо было очень бледным.

– Насколько нам известно, нет, – сказал Себастьян. – А если и так, то у нас на зимних квартирах прочные двери, и люди уже изготавливают для нас оружие.

Братья устало поднялись на ноги и шаркающей вереницей пошли по длинному лугу.

– Помощь уже в пути, – сказал Роальд.

– Хорошо, – пробормотал Себастьян. – Некоторые из них выглядят так, будто не могут пройти и ста ярдов.

– Вы заметили, как тихо?

Болотный лес, обычно наполненный мелким шумом, щебетанием птиц и шелестом листвы, молчал.

– Что-то здесь не так. Я чувствую это, – прошептал Себастьян. Он направился обратно к аэромобилю, нащупывая в кармане нож. За его спиной застонал Себастьян.

Голова всадника невидяще смотрела на них с опушки. Пустые глаза смотрели в их сторону. Плоть над глазами была разорвана, обнажая влажно поблескивающие белёсые кости. Всадник на гиппее! Мёртвый всадник. Опушка леса ожила. Гиппеи вырвались на открытое пространство широким фронтом, и всадники, и кони выкрикивали что-то с ненавистью.

Персан повернулся, чтобы схватить Себастьяна, который стоял как загипнотизированный, но тот тут же был разорван на части. Персан попятился к аэромобилю и взмахнул ножом.

На севере был еще один туннель. Зубы, словно бритвы, царапали его руку с зажатым ножом. Оружие с лязгом упало на камень. Он сжал челюсти, готовясь к последней боли, его глаза смотрели в слепые мертвые глаза всадника над ним.

Внезапно на землю упала тень, прямо и между ним и зубами гиппея. Над ним максимально низко завис аэрокар; Роальд высунулся из машины и закричал. Зубы гиппея метнулись к нему, потом прочь. Персан бросился в открытый аэрокар, увидев при этом, что другие машины зависли рядом с вереницей братьев в зелёных мантиях; некоторые, пошатываясь, убегали, другие же были израненные или мертвы. Несколько человек нашли убежище в аэрокаре, в то время как вокруг них выли и бушевали гиппеи, с дёргающимися всадниками на их спинах, как будто они были навечно связаны друг с другом.

Персан старался не смотреть на то, что осталось от Себастьяна, пока они поднимались в воздухе. С его пальцев капала кровь. Стаи гиппеев и гончих уже двигались к городу. Роальд что-то кричал в телефонную трубку.

В то время как гиппеи захватывали город с севера, батальоны мигераров прорубали последние несколько ярдов второго туннеля на юге, который был выше и шире предыдущего, так что гиппеи могли легко пронестись по нему в полный рост. Они шли волнами из леса к порту, воя, готовые убивать. К югу от стены они не встретили существенного сопротивления. Горстка неопытных солдат была застигнута ими врасплох и немедленно разгромлена.

Тем не менее, трое или четверо самых быстрых из них успели вооружиться и добраться до верхних уровней портала обслуживания кораблей, куда гиппеи не могли добраться. Гиппеи начали умирать целыми десятками, крича и воя, не веря своим глазам, учась таким образом избегать выстрелов.

К северу от стены Роальда подал звуковой сигнал тревоги, и все общины немедленно ретировались на зимние квартиры, укрывшись за толстыми дверьми.

Спешно вызванный Серафим благоразумно взялся защищать город.

– По два человека на каждом входе, – приказал он, – — Девяносто пять градусов зоны действия автоматического огня. Шлем на полную мощность. Активировать ночное видение. Огонь с верхних этажей этого сооружения, Херувим, я должен вызвать подкрепление.

Он знал, что на это уйдут часы, даже дни. Корабль Иерарха не имел штурмовых кораблей. Кто мог подумать, что они понадобятся? У них были только маленькие шаттлы, доставляющие по десять человек за раз.

– Сэр, – сказал Херувим, – а как насчет тех людей в том отеле?

– Каких людей? – удивленно спросил Джеймс Джеллико.

– Там осталась исследовательская группа учёных, которых послал Иерарх, – ответил Херувим. – И ещё этот посол. Он и его жена.

***

Марджори проснулась в своём номере от первых завываний вторгшихся гиппеев. Она прошла через комнату, где спал Риго, к окну, выходящему на улицу. В порту двигались какие-то огни. Она увидела мелькнувшую фигуру гиппея. Не став будить Риго, она подошла к двери номера и открыла её. Дневного караульного сменил напарник.

– Солдат, – сказала караульному. – Быстро взгляните в окно. Звери захватили город. Мы в опасности. Если мы собираемся остаться здесь, нам нужно максимально обезопасить себя от их атак. В конце концов они придут и сюда.

– Что вы предлагаете, мадам?

– Они, эти звери, гиппеи, не могут подниматься по лестнице, – сказала она. – Но они не глупы. Они в состоянии понять, что такое лифты и зачем они нужны. Нам нужно отключить питание. Мы здесь на четвертом уровне. Без лифтов они, наверное, не смогут сюда добраться.

Солдат колебался, направляясь то к лифту, то обратно.

– Давай, мальчик, – рявкнула на него Марджори она. Решай, что ты собираешься делать! Куда идти?

Он указал. Комната питания находилась несколькими уровнями ниже.

Тяжёлая металлическая дверь открывалась в комнату, полную мигающих консолей и счётчиков.

Марджори стала изучать надписи. Управление основным питанием. Главный насос. Главный насос, похоже, был на отдельной цепи от регулятора мощности. Она резко передвинула регулятор мощности. Комната потемнела.

Но тут же в глаза ей ударил яркий свет.

– Я должен был сразу надеть его, – признался солдат, регулируя фонарь на своём шлеме.

Они вернулись к спускному желобу. Теперь они полезли вверх по перекладинам. Их восхождение освещал фонарь солдатского шлема.

– Удобный гаджет, – заметила Марджори, когда они снова приблизились к четвёртому уровню. – Я имею в виду твой шлем. Он видит в инфракрасном диапазоне?

– Да, – ответил караульный. – Плюс около шести других комбинаций фильтров. Он может отличить живой объект от неживого. И датчик движения есть. И если вы привяжете его к элементам управления брони, у него появится возможность вести автоматический огонь.

– Теперь, – сказала она, когда они наконец достигли четвертого уровня, – заходи в наш номер. Мы забаррикадируем дверь изнутри.

Риго продолжал спать. Он выглядел измученным.

– Он будет голоден, когда проснется, – сказала она. – У нас здесь есть еда?

– Аварийный паёк, – сказал парнишка-солдат из-за её спины. Одному человеку хватит на десять дней. По крайней мере, на какое-то время его нам троим хватит.

Он указал на спящего.

– Он был болен?

Марджори кивнула. Да. Риго был болен. Все всадники гиппеев были больны.

– Как тебя зовут? – спросила она. – Ты из освящёных? Парень гордо ухмыльнулся.

– Фавел Кобэм, мэм. И да, я из освящённых, мэм. Как и вся моя семья. Меня зарегистрировали, когда я родился. Я спасен для вечности.

– Вам повезло, – сказала Марджори.

Она вернулась к окну, глядя через поле боя на огромные амбары у стены. Лошади! Она могла видеть сарай, где они содержались. Он был достаточно крепким, но, правда, не непроницаемым. Он был соединен сетью туннелей со зданием, в котором они находились. Сможет ли она найти дорогу туда? Она порылась в кармане куртки и нашла свой навигатор, который ей вернул брат Майноа.

– Что происходит? – спросил сердитый голос из-за двери. Риго стоял голый по пояс, с босыми ногами.

Марджори отошла от окна, чтобы он мог видеть.

– Они всё-таки прошли, – сказала она. – Этот молодой человек и я отключили электричество в отеле. Гиппеи не смогут подняться сюда, если здесь нет какой-нибудь лестницы, о которой нам не известно. Однако, боюсь, что мы теперь в ловушке.

Риго бесстрастно посмотрел в окно.

– Гиппеи, – констатировал он. – Сколько их тут, как думаешь?

– Достаточно, чтобы нанести большой ущерб, – ответила Марджори. – Я перестал считать на восьмидесятом, а их всё прибывает.

– О, чёрт! – выругался Риго.

Марджори и молодой солдат приблизились к окну.

Гиппеи нашли учёных в пристроенной больнице и вытащили их на заросший сорняками склон. Даже когда все они были мертвы, гиппеи продолжили неистовствовать среди тел, ревя и топча их.

Марджори тихо выругалась, по её лицу текли слезы. Она не знала, что в здании порта находились другие люди. Когда она и солдат отключили питание, они могли бы… доставить их в безопасное место. Вид разъяренных существ заставил ее снова подумать о лошадях. Она не оставит их наедине с этим ужасом.

Двое мужчин застыли у окна. Она тихо повернулась и незаметно вышла из комнаты.

Большинству общин удалось укрыться за крепкими дверями зимних квартир до прибытия гиппеев. Большинству, но не все. Тем, кто остался на поверхности пришлось с боем, пробиваться на верхние этажи зданий, где они могли бы продержаться хоть какое-то время. У них не было оружия, чтобы противостоять гиппеям и гончим. Кроме того, гончие могли подняться по лестнице, как большие кошки. на Улицы Коммонса были завалены телами.

Серафим потел и ругался, сожалея, что у него нет возможности связаться с защитниками города.

– Аэрокар, – предложил Джеймс Джеллико. – Вы можете пролететь над их головами. У аэрокара есть динамики.

– Ты сделаешь это, – рявкнул Серафим. – Скажи им, чтобы убирались с улиц на крыши, где мы сможем их подобрать.

Итак, Джеллико, Асмир, Альверд, и даже старый Роальд скользили по крышам зданий, отдавая указания паникующей толпе внизу взбираться на крыши.

С нижнего этажа зимних квартир отеля «Порт» Марджори пробиралась через сеть туннелей к амбару, стоявшему у стены. Навигатор не мог направить её, но и не давал ей окончательно заблудиться. Вывести лошадей незамеченными было сложно, повсюду орудовали гиппеи и гончие. Однако, если бы они всё же смогли добраться до болотистого леса, они были бы там в относительной безопасности.

Перво-наперво ей нужно исхитриться вывести лошадей на склон. Тогда, она могла бы заставить их двигаться в правильном направлении. Как только они доберутся до леса, Первый возьмет их под свою защиту. Отважные лошадки. Они не заслуживали такой нелепой смерти. Они заслужили мирно пастись на лугах под солнцем со своими жеребятами.

Шаги эхом отдавались от камня. Тусклый свет высветил место соединения одного туннеля с другим. Когда навигатор сообщил, что она продвинулась достаточно далеко в правильном направлении, она начала искать дорогу наверх. Лошади должны были быть где-то над ней. Молись, чтобы лошади не были ранены или мертвы.

Нет, сказал кто-то в её голове. Лошади в безопасности.

Она остановилась, ошеломленная. Этот голос принадлежал прерии, деревьям, а не этому тёмному подземелью. Когда шок прошел, она уверенно пошла на голос, как стрелка компаса, дрожа, поворачивается на север.

Сюда, позвал голос. Здесь.

Она ползла вверх на этот зов по наклонным коридорам, вверх по извилистым лестничным пролетам, её тянуло за ним, как рыбу на леске.

ОН был в амбаре с лошадьми, лежал поперек двери. Она увидела дрожащее марево его образа, блеск зубов и глаз. Лошади стояли тихо, безмятежно жевали сено. Когда она вошла, Кихот приветственно заржал, но она, дрожа, прислонилась к стене. Был ли ОН единственным, кто вмешался, или были и другие лисы?

– Почему ты здесь? – спросила она.

– Я знал, что ты придешь сюда, – ответил ОН словами, человеческими словами, ясными, как воздух.

– Я не могла бросить своих друзей, – сказала она.

– Я знаю, – сказал ОН. Я знал это и раньше, но мой народ не верил в тебя. Но теперь, они изменили своё мнение. Важно знать, что человек рискует собой ради другого, не похожего на себя. Важно знать, что дружба для вас не пустой звук.

– Арбаи были вашими друзьями?

Отрицание. Тем не менее, ОН чувствовал жалость и вину за то, что они умерли.

Они умерли, – сказала Марджори, – теперь и мы умираем. Гиппеи там, наверху. Они войдут в Коммонс и убьют нас всех.

– Уже в Коммонсе. Но умирают не многие. Не в этот раз.

– Ты защищаешь нас?

– На этот раз мы знаем, что происходит. Некоторые из наших ненавидели людей, потому что вы охотились на нас». Некоторые считали, что это не наше дело, не наша забота, потому что вы не станете нашими друзьями, как и Арбаи. Я сказал им, что Майноа мой друг. Они говорили, что он исключение из человеческой расы, фрик, не похожий ни на кого. Я сказал нет, будут и другие. Потом пришла ты. Они спорили, считали тебя таким же отклонение, как и Майноа. Но мы пришли к компромиссу. Мы согласны помочь, если ты действительно мой друг. Если дашь слово остаться с нами, на Траве.

Она согласилась на это сразу. Она ведь уже решила остаться здесь. Она не увезет отсюда Стеллу. По крайней мере, люди здесь понимали, что с ней случилось.

– Я даю слово, – сказала она.

– Быть там, где я?

– Да.

– Даже если это не здесь?

– Не здесь? Что это значит?

Она ждала объяснений, но его не последовало.

Она вздохнула.

– Да. Я обещаю.

Тогда ОН показал ей, почему и как умерли Арбаи.

Когда она поняла, она прислонилась к Нему, стараясь побороть головокружение. Наконец всё стало вставать на свои места. Она понимала показанное ИМ лишь отчасти, и всё же ответ был там, рядом, как сверкающее сокровище в струящемся потоке.

***

Марджори вошла в пещеру, где нашла Лис Бергрем, сидевшую за столом. Некоторое время она стояла в углу, невидимая, собираясь с мыслями. Лиз подняла глаза, почувствовав, что за ним наблюдают.

– Марджори? Я думала, ты в портовом отеле! Я думала, гиппеи заманили тебя в ловушку!

– Под стеной есть как минимум один туннель. Я пришла через него. Я должна был поговорить с тобой.

– Нет времени, – сказала Лис Бергрем, возвращаясь к своей работе. – Нет времени ни о чем говорить.

– Лекарство, – произнесла Марджори. – Я думаю я знаю, что это такое.

Доктор взглянула на неё горящие глаза: – Знаешь? Так скажи мне!

– Первая важная вещь: гиппеи убили арбаев, подбрасывая дохлых летучих мышей в их транспортные устройства. У нас нет таких, поэтому гиппеи убивают нас, подбрасывая дохлых летучих мышей на наши корабли.

– Сухие трупики местных летучих мышей! – Доктор поджала губы. – Человек из дома бон Дамфэльсов говорил мне, что это символическое поведение, ритуал гиппеев! Гиппеи пинают мёртвых летучих мышей друг в друга. Сильван бон Дамфэльс рассказывал мне, что это означает: «Ты всего лишь паразит».

– Да. Первоначально это должно было означать именно это. На Терре когда-то жили животные, которые бросали свои фекалии в незнакомцев. Гиппеи презирают незнакомцев, чужаков. Они думают обо всех других существах либо как о полезных инструментах, таких как мигерары или Охотники, либо как о существах, которые следует презирать и, если возможно, убивать. Арбаи попали в эту категорию, поэтому гиппеи пинали дохлых летучих мышей в них, в их дома. И вот по чистой случайность, такая дохлая летучая мышь попала через транспортеры Арбаев за пределы Травы и это означало Чуму. Смерть.

– Переносчики инфекции…

– Да. Где-то, куда был направлен транспортер, умер Арбай. Наивные Арбаи здесь, на Траве, рассказал гиппеям о случившемся. С этого момента этот жест больше не означал «Ты паразит». Он означал «Ты мёртв». Как только гиппеи узнали, что могут убивать чужаков, запустив летучих мышей в транспортер, они продолжали повторять это действие снова и снова. Так сказать, пинаем дохлых летучих мышей, пока все арбаи не заразились. Возможно, это не заняло много времени. Может быть, всего лишь день или неделю. Во всех мирах есть руины Арбая. В сотне миров, которых мы никогда не видели. Арбаи умирали повсюду. Гиппеи увековечили это событие в своих плясках. Великая победа. «Как весело убивать чужаков». Они это запомнили.

Когда люди пришли на Траву, гиппеи хотели повторить всё же самое, но у нас не было транспортеров, у нас были корабли. Гиппеи решили подбрасывать дохлых летучих мышей на наши корабли. Наши корабли, однако, находились в лесу, где лисы внушили нам разместить наш порт. Лисы считали, что если порт находится внутри болотного леса, он будет в безопасности. Лисам нравилось, что рядом с ними находится Арбаи. Хотя они хотели бы прямого контакта, будучи телепатами, они не нуждались в нем. Они искали своего рода интеллектуальную близость с арбаями, но получили отказ, поэтому они и не пытались установить контакт с нами.

Они недооценили гиппеев. Возможно, они думали, что гиппеи не сохранят в своей памяти произошедшее за столетия, но они помнили. Они преобразовали свою память в танцы, в узоры. Когда люди впервые прибыли, гиппеи заставили мигераров рыть туннель, сначала очень маленький, но достаточно большой, чтобы в него мог входить один человек-посланник за раз.

– Это невероятно!

– Это вполне правдоподобно. У гиппеев способность воздействовать на умы окружающих и направлять эти умы на свои цели. Подумай, что они делают с мигерарами и Охотниками! Когда гиппеи превращаются в лис, их способности увеличиваются стократно. Гиппеи не обладают достаточно развитым интеллектом. Они злые и хитрые, да, способные учиться. Они научились убивать случайно, но однажды научившись, они продолжали это снова и снова. Всё, что они сделали, было просто повторением схемы, которую они уже знали…

– Марджори, но ты сказала, что знаешь две важные вещи.

– Вторая ключевая находка была в твоих книгах, Лис. Я пыталась их читать. Я не учёный. Все, что я могу вспомнить, это то, что большинство живых клеток здесь, на Траве существует в двух формах, и только здесь. Мне стало интересно, почему так. Почему здесь эти две формы? А потом я подумала, а что, если здесь существует что-то что перевернуло всё с ног на голову? Что, если что-то здесь, на Траве, превратилось в необходимое для жизни питательное вещество? Что-то, что нужно всем нашим клеткам и что они используют. Что-то, что мы не могли бы использовать в такой перевёрнутой форме…

Наступило долгое молчание.

– Мне нужна дохлая летучая мышь, – произнесла Лис Бергрем.

– Я захватила одну, – сказала Марджори, залезая в свой глубокий карман. Она положила высохший крошащийся трупик на стол.

Две женщины пробыли в импровизированной лаборатории два дня. В городе шли бои. Были погибшие, хотя и не так много, как опасались. Были союзники, которых никто не мог увидеть. Затем, солдаты приземлились на шаттле и распределились по различным районам Коммонса. Они занялись охраной периметра. Подрывники нашли туннели под болотистым лесом и превратили их в руины. Смерть пришла в Коммонс, смерть, кровь и боль, но также пришла и победа.

Роальд Фью был спасён фоксенами. Один из его сыновей погиб. Многие из его друзей были убиты или пропали без вести. В зимовье был устроен морг. Первым погибшим стал Сильван бон Дамфэльс. К нему присоединилась сотня других.

Один за другим были найдены и убиты оставшиеся гиппеи, прятавшиеся на опушках леса. Солдаты окружили этот периметр, и применили оружие с тепловым наведением.

Ближе к концу битвы Фавел Кобхэм восстановил электропитание отеля «Порт», прежде чем присоединиться к своим товарищам.

Риго вышел из отеля позже, когда увидел последних солдат, плетущихся обратно к порту. В порту военные хоронили своих погибших и готовились к отлёту с Травы по приказу Иерарха. Риго отправился в Коммонс, чтобы спросить, не видел ли кто-нибудь его жену. Ему сказали искать там, где все ищут пропавших родственников, в морге. Он нашел её там, стоящей у тела Сильвана.

– Ровена попросила меня приехать и устроить похороны, – сказала Марджори. – Она хочет, чтобы его похоронили там, где раньше был Клайв. Себастьян тоже мёртв, Риго. Кинни потеряла одного из своих детей. Персан Поллут чуть не погиб. У него повреждена рука. Он не сможет больше никогда заниматься резьбой.

Она подошла к двери, он последовал за ней.

– Я работала с Лис Бергрем, – сказала она, оглядываясь, чтобы убедиться, что её не подслушивают. – Она думает, что мы нашли лекарство, но его нельзя протестировать здесь, на Траве. Она послала сообщение в Семлинг. Они могут изготовить лекарство и протестировать его.

– Какая-то вакцина? – спросил он жену, не веря.

Она кивнула, подошла ближе к нему, фактически обняла его.

– Нет, не вакцина. О, Риго, я действительно думаю, что мы нашли ответ.

Он потянулся к ней, но она уже отвернулась.

Марджори и Лис Бергрем провели следующий день после их открытия, беспокойно прохаживаясь взад и вперед по гулкой комнате, где они работали. Вскоре пришло сообщение из Семлинга. В течение нескольких часов после полученного лечения все заражённые начали поправляться.

Марджори плакала от радости.

– Теперь мы можем сообщить всем.

Она подошла к коммутатору, чтобы позвонить брату Майноа. Только тогда она узнала, что за несколько дней до этого он умер на коленях у одного из фоксенов. Только тогда она поняла часть из того, что Первый пытался ей тогда сказать.

***

– Наша работа окончена, – сказала Марджори. – То, для чего нас послали, сделано.

Она, Риго и отец Сандовал сидели за столиком в ресторане мэра Би и пили настоящий земной кофе. Вокруг них шла работа по восстановлению и обновлению города. У подножия улицы проезжали носильщики со своим скорбным грузом, и Марджори отводила глаза. Она не хотела больше думать о смерти.

– Так вы говорите, – сказал отец Сандовал тем отчужденным тоном, которым он пользовался в последнее время. – Но я не видел никаких доказательств этого.

– Думаю, я могу объяснить. По крайней мере, я могу рассказать вам то, что я узнала от Лис Бергрем.

Марджори сложила руки на коленях, как делала это в детстве.

– Лис говорит, что всё в нашей Вселенной, имеет почти одинаковый набор лево- и правосторонних молекул. Она говорит, что нет никакой известной нам причины, почему некоторые молекулы закручены в одну сторону, а некоторые – в другую, но они есть везде. Некоторые из этих веществ необходимы для различных форм жизни, и одним из них является питательное вещество L-аланин. L-аланин существует везде, во всех известных нам обитаемых мирах. Человеческие клетки, большинство клеток, не могут обойтись без него. Однако здесь, на Траве, развился вирус, который в процессе своего размножения продуцирует фермент анизомеразу, превращающий L-аланин в D-аланин. L-аланин является обычной формой. D-аланин – это его зеркальное отражение, изомер, и он не существует больше нигде, кроме как здесь, на Траве.

Она прервалась на мгновение, чтобы выпить и обменяться взглядом с Риго. Тот небрежно махнул рукой, как бы говоря ей, чтобы она продолжала.

– Через сотни тысяч лет вирус широко распространился здесь, в живых клетках растений. После того, как растения погибали, форма D выходила в окружающую среду. Со временем здесь, на Траве, форма D стала такой же распространенной, как и форма L. Это важный факт. Здесь, на Траве, повсюду сосуществуют D-аланин и L-аланин. Мы не можем ни дышать, ни пить этот кофе, ни есть что-либо, выращенное здесь, чтобы не впустить их в себя вместе с вирусом.

В ту самую минуту, когда мы сошли с корабля, мы заразились. Вирус в воздухе, в пыли, в воде. Однако для размножения вирусу нужен кофактор. Своеобразный активатор. D-аланин является таким кофактором. Вирусный белок связывается с этим кофактором, а затем очень быстро превращает L-форму в D. Однако вирус работает в обе стороны. Он также может связываться с L-аланином, и когда это происходит, вирусный белок превращает D-форму в L. Связывание с D-аланином здесь почти не занимает времени, поскольку его здесь в избытке. На Терре, например, где в пространстве может присутствовать всего несколько случайных молекул, это может занять много времени. другом месте. Вот почему на Траве нет чумы. Как только мы начали дышать здешним воздухом, все наши клетки беспрестанно снабжались и D и L-формами этого вещества.

Итак, здесь вирус инвертирует L -форму, которая нам необходима для жизни, в D, которую наш организм не может использовать. Однако, поскольку и D, и L в изобилии, обе формы одновременно превращаются, и каждая из наших клеток находит достаточное количество L-аланина, чтобы продолжать жить. На других планетах изначально было мало или совсем не было D-аланина и клетки не могли его использовать. Когда человеческие клетки умирали, вирусы мигрировали в соседние клетки и процесс повторялся. У людей появлялись язвы, которые распространялись по всему телу. Бинты, вода для мытья, все, что касалось тела, служило источником инфекции, а мертвые клетки служили кофактором для вновь инфицированных клеток.

– Но не здесь, – сухо заметил Риго.

– Не здесь. На траве много как D- так и L-аланина; наши клетки выживают. Жизненный цикл вируса прерывается, клетки погибают естественным путем. Люди приходят сюда, заражаются и уходят, даже не подозревая об этом…

– И его, вирус распространили летучие мыши? – спросил отец Сандовал.

– Доктор говорит, что летучие мыши не используют аланин. Это всего лишь одна из множества аминокислот, и летучие мыши её просто не используют. Однако в крови других животных есть аланин. Летучей мыши это не нужно, поэтому вирусы и сопутствующие факторы существуют в кровяных тельцах летучей мыши. Когда летучие мыши умирают и высыхают, их внутренности, наполненные вирусами и кофакторами, становятся похожими на гриб со спорами. Мёртвые кровососущие летучие мыши – идеальный переносчик.

– Да, но вы до сих пор ничего не поведали нам о лечении, – сказал отец Сандовал.

– Всё, что нужно, отец, это распылить вокруг огромное количество D-аланина. Малые дозы не годятся. Если кто-то получит небольшие его дозы, то он просто свяжется с ферментом, и клетки погибнут. Но если они получат, больше, чем необходимо для связывания, тогда возникнут равные пропорции преобразования L в D и D в L. На Семлинге быстро обнаружили, что это чрезвычайно легко сделать.

Отец Сандовал покачал головой.

– Это звучит так просто. Но ведь арбаи не смогли избавиться от чумы, какими бы мудрыми они ни были?

– Возможно, они умерли быстрее, чем мы. Мой информатор не знает.

– Твой информатор? – сказал Риго. – Лис! Тебе мало лошадей, Марджори?

Она предостерегающе нахмурилась, сдерживая внезапный гнев.

– Перестань, Риго. Если ты служишь послом на Траве, значит ты также являешься послом и у них. Они не животные.

– Это не вам решать, – сказал священник. – Это вопрос к церкви, Марджори.. Они могут быть разумными и при этом оставаться животными. Ваши отношения с ними могут быть серьезной ошибкой. Я предостерегаю вас! Под страхом отлучения от церкви, Марджори. Не продолжайте это бездумное преклонение перед этими существами.

Марджори спокойно посмотрела на священника.

Она взяла на себя обязательство.

Марджори поднялась со стула, наклонилась вперёд и спокойно сказала: – Вы двое… вы двое можете идти к чёрту.

Она повернулась и ушла, оставив их смотреть ей вслед; на их лицах гнев сменялся изумлением.

Все, о чем мог думать Риго, глядя ей в спину, так это то, о ком она думает теперь, когда Сильван мёртв.

– Отец?

Мужчины подняли глаза и увидели отца Джеймса, стоящего рядом с ними. Отец Сандовал коротко кивнул ему.

– Я пришёл попрощаться, – сказал младший священник, с лёгкой дрожью в голосе.

– Ты помнишь, о чём я тебе говорил? – спросил отец Сандовал сквозь зубы.

– Да, отец. Я глубоко сожалею, что вы не можете понять мою точку зрения. Однако я чувствую, что вы ошибаетесь, и моя совесть не позволит…

– Послушание позволит!

Молодой человек покачал головой и продолжил.

– Моя совесть больше не позволяет мне колебаться.

– Ты возвращаешься в лес? Несмотря на то, что я тебе сказал?

– Да. Я согласен с Марджори, что это может быть самая важная работа, которую мы должны сделать.

Ноздри Риго затрепетали.

– Что это за работа? Больше благотворительности? Расселение бездомных? Вдовы и сироты?

Отец Джеймс покачал головой, бросив на Риго проницательный взгляд.

– Никаких вдов и сирот. Нет. Лисы – единственная разумная раса, которую когда-либо находил человек. Я уже отправил запрос в Церковь в изгнании. Несмотря на то, что говорит отец Сандовал, я уверен, что Секретариат сочтёт важным для нас завязать дружбу с расой фоксенов.

Он ушёл, как и Марджори, оставив их двоих обсуждать случившееся, зная, что все, что они могут предложить, так же бесполезно, как и то, что они уже сделали.

***

В Древесном Городе Арбаев весна сменилась бесконечным летом, а лето – бесконечной осенью. Сезон медленно приближался к зиме, день за днём, в каком-то безмятежном тумане. Жители города знали, что скоро должны спуститься на зимние квартиры, но медлили. Солнце ещё блестело на верхушках деревьев. Ветер лишь изредка был прохладным. Большинстве дней были ещё достаточно теёплыми, чтобы посидеть у открытого окна с книгой или с письмом…

– Мой дорогой Риго, – писала Марджори. – Ты просишь Тони и меня вернуться на Терру. Тони должен ответить за себя. Я писала несколько раз с тех пор, как ты отбыл с Травы, пытаясь объяснить, почему я не могу вернуться. Кажется глупым использовать одни и те же слова снова и снова, Здесь, на Траве, осень. Это означает, что годы прошли там, где находитесь вы. Я удивляюсь, почему тебя вообще это волнует спустя столько времени.

Она выглянула в окно своего дома и увидела, как Риллиби выходит на площадь, возвращаясь с восхождения на деревья в лесу. Зелёные Братья на Траве продолжали свой труд. Кто станет разводить травяные сады, если Братья уйдут?

– Все листья скручиваются, или опадают, – крикнул ей Риллиби. Он остановился рядом со Стеллой, которая читала на площади. – Лягушки зарываются в грязь.

Стелла оторвалась от книги. Лицо у нее было открытое и какое-то детское.

– Даже пушистики?

– И эти тоже, – ответил он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее.

Марджори вернулась к своему письму.

– Спасибо, что проинформировал нам о том, что произошло в Святом Престоле. Мы уже слышали, что Иерарх был свергнут заочно, а сама Святость была захвачена и в значительной степени разрушена. В последний раз, когда Риллиби был в Коммонсе, ему сказали, что Святость – это всего лишь оболочка, что ангелы на башнях возносят свои трубы к пустому небу.

Здесь, на Траве, лисы решили взять на себя ответственность за свою жизнь. Они построили для себя несколько новых деревень, обнесённых высоким ограждением, чтобы не пускать туда гиппеев. Те лисы, которые еще способны на это, начали откладывать там яйца. Вылупившиеся из лисьих яиц гляделки будут содержаться отдельно. Лисы будут питаться только теми, кто вылупится из яиц гиппеев.

Зелёные Братья разбили сады вокруг этих деревень.

Марджори отложила стилус и потерла затекшие пальцы, продолжая смотреть в окно, вспоминая Клайва. Вспоминая Опал-Хилл.

Снаружи на площади Древесного Города Стелла дернула Риллиби за руку. Вдвоем они пошли по мосту к зелёному; там, у подножия высокого плодового дерева, была могила Майноа.

Марджори закрыла крышку своего письменного стола, и направилась к Стелле и Риллиби. Они сидели у холма могилы Майноа, когда она спустилась к ним.

Сверху донеслась трель, мурлыканье. Фоксен. Марджори пропела в ответ. С соседнего луга в ответ заржала лошадь.

– Ты видел нового жеребенка? – неожиданно спросила Стелла.

Марджори кивнула.

– Сегодня утром. Новый жеребчик Блю Стар выглядит в точности как Дон Кихот.

Среди листьев она услышала голос отца Джеймса, возвысившегося в споре с лисами. Теперь, когда он был главой официальной миссии по контактам с фоксенами, он много спорил с ними и всегда повышал голос, когда его логика была слаба.

Позади нее раздалась знакомая трель. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто там. ОН прикоснулся к её шее нежно, едва вытянутым коготком, мельчайшим уколом.

– Сейчас? Взволнованно спросила Марджори.

Он положил её рюкзак на землю рядом с ней.

Она колебалась.

– Я не попрощалась с Тони, со Стеллой!

Тишина.

Она попрощалась. Каждый час прошедшего сезона был прощанием. Отец Джеймс дал ей свое благословение только сегодня утром. Больше нечего было сказать. ОН коснулся её сознания ещё раз. Его коготь снова коснулся её, дразня.

Марджори посмотрела на город и увидела, как отбрасываемые ветром тени двигаются среди залитых солнцем деревьев.

Письмо для Риго осталось в столе. Тони или Риллиби найдут его и отправят.

– Сейчас, – произнёс ОН.

С НИМ были и другие, хотя и не много. Лисы пришли попрощаться – все они были вокруг неё. В сотне ярдов восстановленный транспортер Арбаев сиял перламутровыми отблесками. Пора было отправляться в путь.

– Марджори, – произнесла она вслух.

Возможно, это был последний раз, когда она слышала своё имя. Марджори, милостью Божией. Трава. Аминь.

КОНЕЦ

Content

Охота на лиса
Фиона Фабрициус

Аннотация