Оборона дурацкого замка. Том 8

Глава 1

"Как узнать, что вы точно смотрите сериал в жанре сянься?

Подозрение первое: герои постоянно жрут шиповник или боярышник в сахаре на палках — танхулу.

Если боярышник жрет героев — то это День Триффидов, лучше переключить.

Подозрение второе: бессмертные уходят в странствие с одним мечом и флягой на поясе, да и та свистит. При этом одежда каждый день у них новенькая и постиранная, прическа поражает монументальностью, а на морде лица никаких помятостей.

Подозрение третье: первым в неизвестность идет второстепенный лох главного героя, чтобы получить удушающую слабость в свой заиндевелый, не к ночи будет сказано, пепел.

Затем бурно умирает на руках безутешных (весь остаток серии) героев сянси, при этом успевает попрощаться с каждым живым существом в радиусе поражения и произнести надгробную речь Перикла.

Зачем я вообще смотрел это в прошлом? Блин, не знал бы о жанре, может и не попал бы в такую унылую гадость. Нет бы фанатеть от «Теории большого взрыва» или разухабистых гаремников…"

Бессознательного Алтаджина взвалили на плечи Уру с Ма, расставили людей с факелами по периметру, в том числе сзади, а затем медленно потащились вперед, в темноту (для остальных), в неизвестность.

В неиллюзорную угрозу холода и голодной смерти.

Разумеется, честь идти первым выпала счастливому подателю инициативы, сиречь Саргону, что и вызвало целый шквал разнонаправленных бубнений, впрочем, исключительно про себя.

На самом деле, он не слишком возражал: темный для остальных лес казался практику окрашенным в мистические серо-голубые оттенки. При свете многочисленных ярких звезд, сведенных в сверкающую спираль далекой-далекой галактики, тайга приобретала завораживающий вид.

Хотя злой ветер постепенно усиливал свои козни, снег падал все также медленно, неохотно, через «не могу», на последнем издыхании. Пробираться вперед выходило совсем не обременительно: следовало лишь таиться от потенциальных обладателей аналогичного зрения да выбирать тропу таким образом, чтобы по ней могли пройти остальные.

Саргон скользил меж деревьев, непокрытую голову согревал иллюзорным могуществом тусклый свет убывающей, мелкой луны, пустые меридианы внутри тела понемногу наполнялись лунной Ци, чья изменчивая природа моментально подстраивалась под дуализм духовной энергии Саргона, легко и естественно делилась на две противоположные фракции.

Темный лес расступился подозрительно быстро.

С момента входа в чащу не прошло и одного-единственного кэ, как деревья вокруг стали редеть, сдвигаться в стороны, словно отодвинутые гигантской лапой неизвестного друида.

Юноша вступил на широкую, покрытую разбитой фигурной плиткой площадку размером с многоквартирный дом (если бы кому-либо из архитекторов новейшей эпохи пришло в голову строить бетонную коробку ровным квадратом).

Вслед за ним на расчищенную от леса поляну, нет, целую просеку, вывалились остальные члены команды.

— Вы… видите? — хрипло спросил их Саргон.

— Я чувствую, — тихо, в унисон, отозвались Ян и Дун Цзе.

Остальные лишь крутили головой, не способные различить ничего, кроме оглушающей тьмы, ядовитой тишины и невнятно-огромного силуэта где-то впереди.

Саргон в это время переводил дух, а также почтительно созерцал величественное, хоть и довольно жуткое в ночи строение, у разбитых ворот которого пытались найти приют измученные, очарованные проклятием странники.

На соседней ветке вдруг заперхала ворона, в темном небе надменно прокаркала ее товарка.

Неожиданные звуки вызвали секундную оторопь, чуть ли не столбняк, так все привыкли за время движения по лесу к тяжелой, пологовой тишине, где даже шорох шагов товарищей умирает в ночном воздухе.

Крик вороны раздался еще раз, товарка ответила откуда-то издалека, за соснами на северо-востоке.

А потом все резко стихло, до ушей доносилось лишь вибрирующее, натужное дыхание сбитых в кучу людей.

Только теперь Саргон понял, какая объемная, какая нарочитая тишина окружала их в последние… А когда вообще началось подобное затишье? Неужели после того, как они покинули чертову поляну? Да, так и есть, с того момента, а может и после боя. Где же конкретно момент перехода?

Юный культиватор снова огляделся. Теперь неизвестное строение безымянного зодчего больше не выглядело для него таинственным, интересным, загадочным в духе дорожной романтики.

Древние стены гноились старыми ранами, мхи и лишайники обвивали их на манер паразитов-кровопийц. Башня с ореолом слабой метели, так похожей в его серо-голубом зрении на зернистый туман, напоминала лавкрафтианское чудовище, невыразимый ужас из толщи льда, чья израненная пасть замерла в засаде на манер глубоководных удильщиков.

Нет, теперь здание будило в Саргоне тревожное озлобление обывателя, который пережил очень неприятный день, чтобы по приезде домой вдруг ощутить себя героем фильма ужасов.

«Надеюсь, это не китайская копия призрака дома на холме, а настоящее здание. Если уж придется отбиваться от духов, вампиров, пришельцев и прочего дандадан, то стоит делать это хотя бы с крышей над головой».

Шагать вперед не хотелось. Странное сооружение впереди не внушало доверие ни своей древностью, ни удачей, с которой оказалось найдено.

Еще и природная Ци вокруг древних стен вела себя странно: давила на плечи, жгла кожу легким зудом засохшей крови, пахла рекой, затхлостью, жестокой свободой, без границ или красных линий, человеческими жертвоприношениями.

Однако, стоило Саргону оглянуться…

Позади нависал беззвучный, пустой лес. Не раздается ни треск валежника под ногами, ни стон деревьев под злыми порывами, ни снежные скрипы. Крики птиц, звуки животных, стрекот насекомых: на самом деле, ночью лес должен быть полон звуков.

Биом, до такой степени забитый живыми существами в ограниченном пространстве, попросту не может не издавать шума, это инстинктивно понимали даже городские жители в десятом поколении, что уж говорить про группу привычных к природе людей.

Подобная истошная, дьявольская тишина холодила кровь сильнее, чем все ветра маленького пятачка цивилизации вокруг Облачного Форта.

Саргон вновь внимательно оглядел чащобу позади. Казалось, кольцо деревьев медленно сжималось вокруг усталых путников. Да и деревьев ли?

Он помотал головой, силой убрал непрошенные ассоциации обратно, кивнул остальным следовать за ним, двинулся вперед. Лишь постарался свалить на усталость тот факт, что так и не смог высмотреть широкую тропу, по которой они дошли до небольшой крепости. Неважно. Сейчас все внимание стоит сосредоточить на возможном убежище.

Здание перед ним выглядело необычно даже на искушенный взгляд иномирца.

Квадратная внешняя стена имела не меньше десяти метров в длину на каждой из сторон, сквозь несколько разбитых секций и одну рукотворную дыру проглядывали остатки деревянной галереи вдоль каменной кладки. Через эти прорехи мелькала некая пагода в самом центре, чья крытая тростником крыша, словно загадочная улыбка посреди апокалипсиса, выглядывала из-за трехметровой каменной ограды.

К квадрату гниющих мхом и временем стен прилегал давно высохший ров, который превратился в череду неопрятных ям, а у ближайшего к ним угла находилась небольшая башенка, не выше центральной пагоды и шириной в две трети участка стены.

Именно ее разрушенные, избитые, уничтоженные в ярости ворота с остатками вдавленных внутрь створок и полуобрушенного свода оказались первым, что Саргон увидел сразу после выхода из леса.

Вход в башню располагался на юго-западе, по разбитым доскам маленького подвесного моста — ворота сломаны внутрь, ров под гнилым настилом давно и безнадежно засыпан.

Отряд вышел прямо ко входу в диковинное строение, оставалось пройти не больше дюжины шагов.

— Здесь храмовая плитка! — раздался удивленный возглас Уру.

— Впереди целый замок! — Кань подбежал вплотную к башне.

Его восхищенный взгляд следовал за факелом, огонь являл глазам то треснувший участок стены, то гнилую клеть из потемневшей лиственницы поверх зубцов, то лежалый известняк между разбитых досок подвесного моста.

То одну из ям на месте рва, доверху заполненную желтеющими костями позвоночников.

Остальные энтузиазм мальчишки не разделяли и до неприятной находки. Каждому в отряде становилось не по себе от одного взгляда на угрюмую коробку с кокетливой пагодой поверх, словно соломенная крестьянская шляпа на побитом верзиле.

«Коробку», чей возраст мог восходить ко временам легендарным, до катастрофы трехсотлетней давности, до окончательной гибели Аркада — к предыдущей династии синских Императоров.

«Что за жуть скрывается в этих стенах, неподвластных пыльным векам, огню и людской ярости? Почему обезглавленный монстр так упорно двигался в это место?»

— Дак неужто мы прямо сюда войдем, прекрасная госпожа? — смятенно спросил Акургаль у Дун Цзе.

Он единственный решился нарушить тишину звездной ночи.

— Нечисть здесь гнездо свило. Или поклонники демонические издревле свой вертеп оставили. Кто знает…

— Это место не принадлежит и не может принадлежать Желтому Источнику! — раздался бескомпромиссный голос Юлвея, прежде чем взвинченная дева оставила бы признак своего неудовольствия прямо на лице десятника.

Аристократ не имел при себе факела, однако это нисколько не отвратило его внезапно деятельную натуру от личного осмотра найденной крепостицы.

Ради такого дела, он вырвал самый яркий из рук ошарашенного такой наглостью Камея.

После дерзкого заявления, воодушевленный Юлвей не стал ничего объяснять: лишь коротко поклонился и безбоязненно подошел к ветхим, но все еще рабочим, функциональным стенам. С улыбкой провел пальцем по древнему камню, высветил факелом каждую щель, каждый стык камней, затем принялся осторожно, с ладонью на прерывистой, исхлестанной трещинами кладке, обходить строение по периметру.

Свое мнение тот еще раз прокричал уже с противоположного башне угла здания, прежде чем окончательно раствориться в темноте.

Торопливый окрик осторожного десятника не произвел на подчиненного никакого впечатления. Остальные не пытались как-то остановить сокомандника. Их вполне устроило, что тот добровольно взвалил на себя непопулярную ношу ночного исследователя старых строений в глухих углах.

— Я не чувствую опасности внутри. Вообще ничего не чувствую, — нахмурился Саргон.

Ян покосилась на него, затем прикрыла глаза, сосредоточилась… тонкие, с красивым излетом, брови изумленно поползли вверх. Она покачала головой, словно отказывалась верить в происходящее, села в позу медитации.

Саргон с удивлением наблюдал за своей коллегой по культивации. Потом до него дошло: происходит нечто экстраординарное, стоит посмотреть глубже обычного.

«Нет, серьезно, что не так с местной Ци⁈»

В медитации он смог ощутить куда больше, чем из обычного чувства Ци во время прогулки.

Природная энергия в этом месте закручивалась причудливым водоворотом с центром в той самой пагоде. Структурированная круговерть потоков Ци самых разнообразных видов пронизывала пространство, смешивалась друг с другом, уплотнялась и постоянно, непрерывно высасывала Ци из окружающих объектов.

Вместе с крепостью на поляне, круговорот природной линьши охватывал всю просеку, небольшой кусочек леса, а также бил вверх на сотни метров.

Эдакое аномальное пятно, в самый центр которого так неосторожно ступили представители Облачного Форта.

— Моя Ци не слушается меня! Я не могу пользоваться техниками! — голос Ян звучал потрясенно, точно опровергли один из столпов мироздания.

Девушка со сложной эмоцией удивления, спортивной злости, затем неприятия то и дело пыталась использовать хоть один духовный массив из доступных. Тщетно.

— У меня работает только вместе с начертанием, — лаконично сообщила Дун Цзе, стоило ее подопечной наиграться со своими силами и задать вопрос.

— Не работает, — мрачно отозвался Саргон.

Его «Лунное копье» рассеивалось еще на стадии сбора Ци, «гидродинамическая левитация» вовсе чувствовалась непосильной ношей. Лишь «закрытая циркуляция» мерцала пассивной защитой, стоило только подать избыток энергии во внешние каналы.

В целом, не так уж плохо. Он спасал чужие жизни и с более слабой позицией. Проблема только в неизвестности, и…

…И в том, что счетчик «Time is Alter» прошлой ночью все также показывал цифру «0».

Никаких вторых шансов.

— Предлагаю зайти внутрь. Мы не можем вечно стоять у порога, — черноволосая дева безо особой опаски подошла к изрубленным остаткам ворот, дернула за парочку деревянных огрызков, покрытых пылью, ржавчиной и птичьим пометом.

В свете факелов их острые, выщербленные концы казались намазаны черным ядом, а провал входа в башню алчно зиял чудовищной пастью на трепетных посетителей.

Стоило только Цзе выдернуть одну из перекрывших вход балок, как сзади раздались панические возгласы про «проклятие», «покой умерших», даже «безрассудство бессмертных». Бойцы свистящим шепотом, поминутно оглядываясь на лесной массив вокруг, принялись умолять о снисхождении, проситься покинуть это гиблое место.

Все, кроме Юлвея, который успел полностью обогнуть здание. И о котором все как-то позабыли, стоило ему исчезнуть с поля зрения.

А когда тот поспешно прибежал обратно, испуганный лесом, долго и выразительно пялились на него со сдержанными, постными рожами.

— Узнал что-нибудь? Давай, не молчи, — поторопил Саргон, тем самым выразил чувства всех людей на поляне.

— Перед нами мин тан, Ясный Зал, — благоговейно произнес усталый аристократ, покрытый комьями грязи, странной зеленой паутиной, застарелой кровью после боя и каменной пылью от долгого контакта со стеной.

— Мин тан?

Бойцы недоуменно зашептались. Сам Вань хмурил брови да невразумительно бормотал, о таких сооружениях он или не слышал ничего, или не мог вспомнить, про остальных даже говорить нечего.

Только Дун Цзе чему-то нахмурилась, окинула строение долгим немигающим взглядом, да Уру отвесил лесным руинам уважительный поклон.

— Пять инструментов зодчего, пять божеств сторон света, — представитель рода Чжан произносил слова нараспев, заученным образом, как говорили маленькому Юлвею в детстве его наставники, — Тайхао — циркуль, Ян-ди — весы, Хуан-ди — отвес, Шаохао — угольник, Чжуань Сюй — безмен. Великая кумирня ждет императора, помесячный приказ повременного указания, Ясный зал, Темный зал, Соединенная четкость, Молодая солнечность: годовой круг солнца, небесный ход земли.

— Ты сам хоть понимаешь, что это значит? — Саргону надоело топтаться на месте.

Он присоединился к Дун Цзе, принялся отдирать мешающие доски, которые откидывал в сторону безо всякого пиетета. Сейчас не до ЮНЕСКО, да и никакой статуи Будды он тут не взрывает. Так, отдирает ненужное. Практически реставрация.

Еще бы не морщиться от мурашек под лопатками, будто наблюдают за ним из теней, из древесных массивов, из лунных бликов. Наблюдают и не одобряют.

— Понимаю. В общих чертах, — слегка смутился бывший наследник Чжан, — Нас заставляли заучивать на всякий случай, чтобы стать проводником императору или… неважно. Остальное — секреты моей семьи.

— Эта башня со стенкой тоже семейный секрет? — Ян раздраженно сдула вьющуюся прядь с лица.

— Нет, госпожа, — позволил себе улыбнуться Юлвей, — этот младший просит позволения объяснить суть Ясного Зала.

Мечник дождался кивка, после чего продолжил:

— Такие места возводились только по личному императорскому повелению, лишь сын неба и его кровь могли приносить здесь жертвы предкам. Считается, что Ясный Зал обычно посвящен Желтому Предку Хуан-ди. Более старые посвящены Вышнему предку Шан-ди, поэтому я не уверен, в какой из вариаций императорского храма мы находимся.

— А ты много знаешь, — нейтрально произнесла Дун Цзе.

Она расчистила достаточно, чтобы пройти внутрь, но они, вместе с Саргоном, лишь топтались на пороге. Проверять странное, вероятно прОклятое строение, к которому так стремился погибший демонический практик, не горел желанием никто, включая всех трех бодрствующих культиваторов.

— этот мечник благодарит Дун-нюйши за высокую оценку. Однако он уже рассказал почти все, что знал. Остались незначительные мелочи…

— В таком деле мелочей не бывает, — Саргон отступил от дверного проема и возник при свете факелов кровожадной тенью, испугал собственных товарищей до придушенных криков, — поведай нам еще немного подробностей. Вряд ли ушедшая династия обидится на тебя за, хм, разглашение культурных сведений.

Саргон запанибратски хлопнул его по плечу, довольный предлогом, что позволил ему отвлечься от расчистки расчищенного входа и избежать сомнительной чести переть впереди паровоза.

Брюнетке-«паровозу» подобное сачкование совсем не понравилось, поэтому она как бы случайно тоже подошла к остальным, чтобы и самой послушать Юлвея.

Ясный Зал остался чернеть входом в преисподнюю позади изнуренных, измотанных как физически, так и морально бойцов.

— Разглашение культурных… — ошарашенно повторил аристократ, сбитый с толку странной формулировкой в духе чиновников нижних палат, но в совершенно несвойственной для них теме, — Тогда внимай… шисюн. Этот почтительный к предкам воин поведает тебе о Ясных Залах.

— Башня у входа, — он махнул рукой на ворота, которые сперва разбили неизвестные, потом на них частично обрушился свод, а под конец два культиватора повыкидывали остатки древесины в ближайший ров, — она называлась Куньлуньской. В смысле, ее всегда называют так в Ясном Зале.

Сын Неба проникал внутрь через этот вход, чтобы помолиться вышним предкам. Обрати внимание: башня должна находиться строго на юго-западе. Ведь мировая гора Куньлунь находится именно там. А верховный предок Шан-ди обитает над священной горой. Он поддерживает существование времени и пространства, удерживает Солнце и Луну на их путях и не дает небу обрушиться на землю.

— Какой, мгм, великий небесный держатель. Настоящий Atlant, чтоб он никогда не расправлял плечи без нормального писательского таланта…кхм, но что прежние императоры делали в таких вот, мэ, Ясных Залах? Если их сотни по всей стране, то не слишком ли много времени нужно потратить, чтобы хотя бы раз в год объездить каждый храм?

— Их не могло быть больше десятка, может быть дюжины, — покачал головой, но не Юлвей, а вечно встревающий в чужие разговоры Вань, — такие сакральные строения, особенно там, где приносятся жертвы ДУХАМ ПРЕДКОВ ДИНАСТИИ, — фраза произнесена с придыханием и благоговением на старом лике, — их не может быть СЛИШКОМ много, иначе предки обидятся. Один Зал непременно в столице, другой — в провинции Тан, еще — на родине первой императрицы. А вот остальные…

— В провинции Ки-Ури нашему клану известно два Ясных Зала, один из которых все еще используется, теперь уже новой династией. Ну, немного переделанный… — он заюлил, однако Саргон быстро оборвал акт самодоносительства, направил разговор в более конкретное русло.

Как уже было отмечено ранее, порча местных памятников юного паладина нисколько не волновала.

— Давай по делу. Что-нибудь еще знаешь? Как они использовались? Приносили здесь кровавые жертвы или нет? Чем нам грозит вход на территорию? Что может здесь забыть демонический практик?

На последнем вопросе напряглись все, Уру и вовсе заозирался по сторонам, словно в поисках пути отхода с печатью привычного страха на заостренном от казарменных харчей лице.

Юлвей покачал головой.

— Я уже перечислил божеств, которым здесь поклонялись. Конечно, есть Боги, благосклонные или безразличные к Желтому Источнику, однако в Ясном Зале я таких не припомню. Духи Предков и вовсе впадут в ярость, если в Ци воззвавшего к ним жреца будет хотя бы эхо демонических эманаций.

Этот плохо образованный практик не уверен насчет опасностей проникновения внутрь: кажется, в благословенную старину ворота всегда охранялись и отнюдь не людьми. Поэтому любой вошедший мог считаться достойным из-за самого факта входа, — он беспомощно пожал плечами, не слишком заинтересованный в ответе.

Опальный аристократ явно считал, что даже при самом худшем варианте наличие в его жилах микроскопической доли крови прежних властителей даст ему признание стражей этого места.

Саргон не стал отнимать у Юлвея маленький кусочек наивного оптимизма через свою безбожную рациональность. Вместо этого он продолжил (д)опрос.

— Ладно. То есть причин лезть сюда у демонопоклонника не имелось? Исходя из его природы.

— Желтому Источнику и его эмиссарам внутри не рады, — уже менее уверенно подтвердил аристократ.

— Может быть, скрытый черный ход? Ценные ресурсы внутри? Вариант для перевалочного пункта? Тоннель контрабандистов под ним? Тайная тропа через горы рядом? Место силы для качественного улучшения практики? Зачем-то же поставили важное сакральное сооружение аж самого императора именно в этом месте. Хоть что-нибудь!

— Этот необразованный практик просит простить его бесполезность… — Юлвей действительно чувствовал себя подавленным и беспомощным.

— Не важно. Благодаря тебе мы уже знаем больше, — Саргон успел отвернуться, когда его собеседник вдруг посветлел лицом и прокашлялся, снова привлекая к себе внимание.

— Шисюн, насчет использования Залов… — аристократ глубоко вздохнул, сосредоточенно нахмурил брови, устремил взгляд расфокусированных глаз вверх, а затем быстро и четко продекламировал:

— «Вэнь-ван всеобъемлюще озирал приобретения и потери, полностью оглядывал правду и ложь. То, почему процветали Яо и Шунь, то, почему погибли Цзе и Чжоу, — все было наглядно явлено в Ясном Зале. Потомки хранили устройство Ясного Зала, наблюдали знаки жизни и уничтожения, видели, в чем состоят переходы от успехов к поражениям».

Так цитировал по «Хуайнань-цзы» устройство Ясных Залов Юлвей, гордый дальним родством с упомянутыми Шунь, вырезанных еще предками современных аркчжэней.

— Да, это многое объясняет…

"Ну надо же, прям Дельфийский Оракул. Провижу грядущее — бабло с настоящего. Жаль, активировать могут только потомки прежней династии… или нет?

Не поэтому ли рвался сюда демонический выродок? Нашел способ подергать Бога за бороду без последствий? А, неважно, его метод, даже если не завязан на Желтые Источники, все равно теперь размазан сектантскими мозгами по квадратным километрам местных пердей.

Проверять же вслепую, перебирать способы — себе дороже, учитывая С КЕМ у меня в итоге образовалась связь", — вздохнул Саргон, — «да и неэффективно. Просидим до морковкина заговенья, пока друг друга жрать не начнем. С нулевым выхлопом».

Юного паладина снова отправили первым, теперь уже в башню. Дун Цзе с молчаливого одобрения остальных привела кучу аргументов, которые свелись к: «ты мужик, иди в башню, а то нам страшно, мы еще жить хотим. И вообще, ты собака смрадная, а мы, из Города, глину не месим».

Можно было отправить вместо себя еще более бесправных глиномесов, но Саргон пожалел болезных. Острой опасности… для себя он не ощущал, духовная защита работала. А смерть земного практика ничего не даст: тот ни почувствовать Ци не может, ни в темноте ориентироваться толком. Поэтому потопал практик поперед тетки в пекло.

Тем более, шепот интуиции подсказывал ему, как привык подсказывать в темном измерении, на волнах и в застенках Ксина: опасность кроется отнюдь не в самой башне.

Впрочем, от такой туманной наводки легче не становилось.

Башня перед ним едва заметно мерцала отраженным светом на полированных временем участках кладки, пьяно заваливалась на стену, откровенно жуткая в ночи, с осознанной тишиной, без скрипов и шорохов.

Он переступил через порог с ороговевшим телом и пульсирующим даньтянем. Кожа горела от вложенной Ци, темная, подколодная мерзость срывалась угольной пылью со скрюченных пальцев, глаза сверкали потусторонним знанием, метались по пустому, осиротевшему месту.

Настоящий склеп: никаких следов чужого присутствия, лишь звенящая старина в мелких деталях: пыль, предметы обстановки, архитектурный стиль. Будто вскрытый курган, взломанная пирамида, шаткая древность, что цепкими старческими пальцами цепляется за свои давно мертвые секреты.

Стоять посреди такого места не хотелось, ему стало откровенно не по себе. Тем не менее, реальных опасностей Саргон там не нашел, сколько бы ни метался по углам.

Лишь разглядел под порогом разбитую шкатулку с маленькими косточками указательных пальцев — ее раскопали вполне осознанно, а затем почему-то бросили в мелкую ямку, из которой практик и достал свою находку. Достал, посмотрел, затем быстренько положил обратно и присыпал землей, от греха подальше.

В остальном волновался он совершенно зря: башня как башня. Если отбросить целый пласт людских суеверий, надуманных страхов и шепот интуиции.

Восьмиугольный зал в центре раньше делился ширмами на три части, их остатки гнили цветастой ветошью на полу. Личная комната сохранила часть сломанной деревянной мебели. Каменная лестница с выбоинами и светлыми разводами на серых булыжниках вела на ярус выше, к смотровой бойнице, но подняться туда казалось малореальным.

Дощатый пол второго этажа оказался наполовину проломлен и частично сожжен: его обугленные обломки разбросаны тут и там на первом этаже, вместе с остатками парочки стульев, разбитым в щепки столом и сломанной кроватью, при жизни весьма добротной.

Из примечательного, кроме лестницы, оставалась лишь толстая, совершенно нетронутая временем или людьми дверь во внутренние покои пагоды, виденной Саргоном сквозь проломы в стене.

Почему она не уступала в размерах внешним воротам? Зачем ее сделали такой прочной, дебелой, с огромным количеством клепаных железных пластин? И почему она выглядела настолько целостной, невредимой при общей разрухе, запустении, следах боя?

Никто не мог дать ответ.

В башню отряд входил уже после культиваторов и делал это неуверенно, с оглядкой, с мелкими ритуалами вроде: «чур меня», с дрожью, подгоняемые злыми окриками раздраженной Дун Цзе.

Впрочем, больше помогало то, что странного леса и кромешной, обезмолвленной тьмы за пределами Ясного Зала они боялись больше, чем разведанного культиваторами подозрительного места.

Для Саргона это были явления одного порядка.

Удивительно: пространства впритык, но хватило для тринадцати человек, с учетом малых размеров башни на взгляд снаружи. Люди из Первого Отряда сидели буквально на головах друг у друга, тогда как две девушки отгородили немаленькое пространство выцветшей лакированной ширмой из башни, а все еще бессознательного Алтаджина прислонили к стеночке рядом с собой.

Оставшееся место в центре обе группы использовали для костра.

Из-за холода им все же пришлось святотатственно разжечь огонь прямо в предбаннике святого места, сиречь Куньлуньской башне, от чего их долго, пускай и безуспешно отговаривал Юлвей.

Основной жар дал костяк большой, роскошной кровати, для продолжения заготовили стулья и деревянные обломки. Из «сгораемого мусора» в башне не использовали только двери. Не тронули ни остатки внешней (Саргон вспомнил о закопанных костях и полностью поддержал партию осторожных), ни, тем более, внутренней.

Ее даже не проверили. За окованной железом дверью шли уже ритуальные залы, туда никто не хотел лезть по темноте, несмотря на всю тесноту и обиду.

Стоило только воинам отгородиться от страшного внешнего мира толстыми крепостными стенами да баррикадой на воротах, как беспокойство отступило на второй план, а веселый, трескучий костер из столетних досок настроил на позитивный лад.

Разумеется, всем тут же захотелось поговорить.

Робкий, вздрагивающий гул раздался меньше, чем через кэ после розжига костра, когда большая часть успела насытиться остатками нехитрой снеди из прихваченного в дорогу и сходила до «кустиков», коими дружно нарекли нишу надо рвом. Ее лишь стыдливо прикрыли плащом Иккагецу.

А за проявленную в бою с культиватором трусость некоторые сочли возможным использовать рукава для почтительных вытираний грязных мест, недостойных в таком виде осквернять священную обитель.

Через несколько минут гул набрал мощь, вибрацию. До громкости казарменных криков не дошло, хотя ор не беспокоил покатые своды старой башни только из-за присутствия за ширмой практиков Старого Города. Но и так пережитый страх здорово развязал людям язык.

Говорили обо всем: бабах, прошедшем бое с дилоу (хорнов признали более опасными), бабах, битве с практиком (стремный ублюдок, какие же мы все везучие, что живые и одним куском), бабах, прошлых бабах, бабском отряде новобранцев, будущих бабах, составляли сравнительное бытописание отдельных, богатых бабами, регионов…

В этих беседах чувствовалась недосказанность. Две темы жгли язык, тенью мелькали в каждом предложении, неведомым зверем цензурой вторгались в умы и чувства достойных практиков.

Первая, самая опасная: бабы культиваторы. От двух напарниц Алтаджина, обсудить которых натурально зудело, причем до такой степени, что пытались изъясняться многозначительными подмигиваниями, ного-руко-махами и зверскими рожами, до всех остальных, включая мельком виденных охранниц на воротах, практиканток И Шенга и дочь коменданта.

Второй темой с молчаливым, очевидным для каждого запретом являлась сцена после отрубания головы демоническому практику. Каждый ощутил тогда высвобождение Зла, каждый распознал посмертное проклятие. Каждый до дрожи боялся обнаружить себя целью, поэтому…

…Каждый гадал, чем же является последнее заклинание демонопоклонника.

В итоге сам же Саргон и поднял наиболее безопасную тему — проклятие. А то кто-нибудь все же разовьет тему с новыми бабами. Шанс опасности и правильного проклятия есть, причем довольно высок. Старый-добрый мозговой штурм поможет накидать варианты. Авось, нечто полезное и сгодится.

Юлвей предпочел считать, что отвело, его в этом поддерживал Ма со всем религиозным пылом оторванного от священной бочки фанатика Богини Чанъэ. Каню оставалось все равно, пока проклятие не отрастит ноги, чтобы дать ему подсрачник.

Камей хотел отлить, но нишу оккупировал укакавшийся Вань, выходить из башни не горел желанием уже сам бандит, а если пожурчать на угол, то мало ли как отреагируют великомудрые бабы, еще более бешенные, чем обычные, раз дорвались до силы.

Уру отмалчивался, Акургаль перевязывал торс. И лишь благоухающий Вань, после возвращения из обители мудрых мыслей, уверенно заявил, что знает, о чем идет речь: именно так описывались посмертные проклятия в одном из ветхих свитков, которые он читал в своем уезде.

Тот практик много где путешествовал, а потом заносил в свиток заметки об увиденном. Правда, писал автор в собственном дурацком стиле, то есть совершенно бессистемно, зачастую без понимания о том, что произошло, как он или окружающие победили, преодолели, убили потустороннюю тварь или откупились от нее, что или к чему привела охота: в общем, ни начала ни конца большинства историй.

Высветленные фонарем детали длинного темного пути, не более.

Педантичного Ваня такая небрежность доводила до белого каления, поэтому он, невиданное дело(!), закончил книгу на середине. Как раз из-за упоминания посмертного проклятия, где сразу после шло многословное описание гаолянской бражки и начало следующей истории.

На этот моменте проснулся Алтаджин.

Он не стал громко орать, вопрошать, где они оказались, требовать немедленных ответов или проявлять свою эксцентричность.

Молча сел возле огня рядом с удивленными новобранцами, поел выданную такой же тихой Дун Цзе пустую адлайскую кашу, затем молча выслушал подробный пересказ того, что произошло, вяло отмахнулся от вопросов о своем состоянии, снова начал угрюмо пялится в огонь.

Через полчаса, когда неуютное напряжение вокруг него стало совсем уж невыносимым, он, наконец, поднялся, машинально отряхнул свой подбитый ватой халат, потоптался, оглядел башню изнутри, бросил равнодушный взгляд на перекрытые ворота и дал знак Саргону следовать за ним.

Хотя они всего-то прошли три шага, чтобы присоединиться к уютному, совсем не дымному, апельсинового цвета костерку двух высокомудрых дев.

— Все заметили? — угрюмо бросил кочевник.

Три практика переглянулись между собой.

— Активные техники не работают, шисюн, — отрапортовала Ян, — Ци ведет себя странно, место похоже на духовную круговерть, как «Вершина почтительности» или «Холм голодных пастей». Только я не могу понять, какая энергия здесь течет. Даже самое простое: злая она тут или добрая.

— Зильая или добьряя, — совсем не добро передразнил ее Алтаджин, — линьши называют светлой или темной, бестолочь!

Девушка обиженно поджала губы, Дун Цзе покосилась на временного командира, который походил скорее на угрюмую, ошакаленную версию самого себя и молча отодвинулась обратно к костру. Ян последовала ее примеру.

Саргону ничего не оставалось, кроме как пересесть ближе к Алтаджину, на единственное свободное место. У него еще остались вопросы и уходить просто так не хотелось, даже если кочевник сейчас в действительно плохом настроении.

Воцарилась недобрая тишина, усталая и простуженная, как промокшие ноги дождливой осенью. Саргон хрустнул шеей, покосился на двух девушек. Одна неподвижно смотрела на огонь, другая уселась в позу медитации и прогоняла Ци по телу. Слабую, но со стихийным оттенком — воздушная, судя по его ощущениям.

Он отвернулся в сторону, встретился глазами с Алтаджином. Поймал его понурый, необычно тихий взгляд. Казалось очень странным видеть его без всегдашней ухмылки, без закатывания глаз или выражения легкого превосходства, причастности к чему-то, недоступному остальным.

— Мой! — в этот раз без пальца вверх, — не может говорить со мной в этом проклятом месте, — вдруг прошептал он и придвинулся еще ближе.

— Часто такое происходит? — Саргон не нашелся, что ответить, не жалеть же придурка? поэтому выпалил первую попавшуюся фразу.

— Не впервые, но… редко. Не расслабляйся, сяобо. Нам здесь достанется, клянусь Великим Червем.

Страшное предположение посетило голову юного паладина. Он вздрогнул, замотал головой в отрицании, потом неохотно прикрыл веки, потянулся к виртуальной надписи на внутренней стороне век.

Пусто.

Нет, не так. Словно некая сущность поместила его любимую систему под стеклянный колпак, в комнату кривых зеркал, где не найти ничего истинного.

Он чувствовал присутствие герменевтики виртуальности в своем духовном теле, чувствовал и тянулся к нему чистым сознанием, но лишь скользил по невидимому, неосязаемому барьеру, утопал в потоке бушующей за пределами тела природной Ци, дрался со своей же внутренней энергией: черствой, непослушной.

Канал связи с Богиней также ощущался мертвым, перегруженным. Как упавшие сайты во время внезапного наплыва посетителей.

И внезапно Саргон утратил львиную долю своей бравады. В ситуации полного запрета доступа к системе он оказался впервые.

— Я посижу с вами еще немного? — он едва-едва сумел удержать голос от просящих, чуть ли не заискивающих ноток.

Алтаджин понимающе, слишком понимающе кивнул.

Девушки только прищурились на него, одна с хмурой неприязнью, другая с очередной вспышкой интереса, но никто не проронил ни слова. Ян снова ушла в медитацию, а чем именно занимается Дун Цзе с куском камня и походным набором начертателя не смог бы сказать даже Ван Сичжи, Мудрец Каллиграфии.

В окружении культиваторов, связанных такими же ограничениями даже дышалось легче. Особенно, как ни странно, помогала желтушная, пасмурная, раздавленная прерванной связью с Богом физиономия Алтаджина. Кому-то приходилось еще хуже, чем Саргону.

От этого становилось немного спокойнее.

Юный паладин решил уйти в медитацию по примеру Ян. К его удивлению, получилось в разы проще, чем среди унылого плато Облачного Форта. Линьши хлынула в него могучим Северным Потоком, раскаленным газом влилась в даньтянь, мигом стянула все силы и все внимание практика.

Для хандры по забаненой системе не осталось времени.

Обратно к своим Саргон ушел, по ощущениям, часа через два интенсивной медитации. Как только он привык и стал пропускать энергию сквозь себя, словно посредник, прокладка между двумя точками пространства природной Ци, его пропускная способность стала расти как на дрожжах, а меридианы укреплялись чуть ли не по два-три процента за час.

Огромная скорость, и близко недоступная в Форте.

«Так вот почему все эти секты, школы, Ясные Залы и прочих Свидетелей Иеговы ставят в строго определенных местах. Конечно, если ты станешь крутым практиком от одних только медитаций! Да у них каналы должны быть толщиной с мою руку!» — возмущался про себя Саргон.

Он понимал, что все не так просто, однако быстро пополняемая энергия для боев и практик, а также постоянное давление внешней среды в разы ускоряет духовное развитие. Правда, как подозревал юный культиватор, лишь до определенного момента. Такая аномалия — костыль, бустер и духовная пилюля в одном ключе, но никак не панацея.

Впрочем, всевозможные духовные школы имели и другие преимущества: наличие равных братьев для соревнований и спаррингов, учителей, доступных ресурсов.

К его приходу Первый Отряд уже устраивался спать. Дозор определен, все насущные темы облизаны, место для отдыха выбрано. Только Юншэн рассерженным енотом метался по башне, царапал ногтями тех, кто не успевал увернуться и громко, очень громко, неразборчиво громко выговаривал свои возражения против тесного, плечом-к-плечу, отхода ко сну.

— Представь, что это pizhamnaya vecherinka!

— Хсссс!

— Не нравится спать бутербродиком?

— Шшшшш!!!

«Ладно, хватит срывать свою злость на безответном… ай-яй-ай, сука, как ты прокусил пленку Ци⁈ Да, о чем я? На безответном инвалиде».

Пришлось дать фармацевту место в самом конце и отгородить от остальных обломком доски из заготовок под дрова.

Наконец, безумный день подошел к концу.

Часовой (первым вахту повезло нести Уру) остался сидеть спиной к костру, лишь время от времени поворачивался, чтобы подкинуть дровишек. Остальные быстро заснули, пока сам Саргон медленно размышлял о том, о сем.

Он вспомнил свой бой против Ксина, те проклятия, которые раз за разом кидал в Гвардейца. Удивительно, как тот не принял темную Ци за демоническую. Первый раз юный практик оказался рад его компетенции. И далеко не в первый — горд собственным прогрессом.

Теперь он гораздо лучше понимал, как действуют проклятия. После боя с Ксином нащупал некий возможный путь. Очень точный, безо всякой иронии эффективный, удар по демоническому культиватору показал правильность выбранного пути. Конечно, все еще оставалось множество белых пятен, теорий, возможностей: воистину безграничный простор для творчества.

«Пока стоит сосредоточиться на двух, гм, проклятиях? связках? заклинаниях? Скорее дебаффах. Пелена и Тремор. "Способ доставки» может меняться, техники защиты у всех разные, ситуации в бою — тем более. Сколько там слоев накинуть для незаметности, духовной маскировки или, там, скорости — уже чисто техническая проблема. Главное — вложенные концепции.

А они весьма хороши. Да, без любимых синами ярких техник, взрывов, безумия, пафоса, отрубания голов, названием длиннее, чем список литературы на лето. Но я и не претендую.

«Пелена» резко обрубает поступление информации из органов чувств. Не только зрение: слух и осязание я ему тогда тоже отключил, а всего-то изобразить концепцию вируса, чтобы он из глаз по нервам перешел в мозговой центр. Просто два дополнительных слоя. Правда, духовную чувствительность или равновесие так не вырубишь.

Тремор, наоборот, лучше кастовать максимально часто и кучно, прокнет-не прокнет. В идеале, чтобы я его отработал до автомата, мог кидать прямо во время боя, без отвлечения и лишнего контроля Ци. Типа, сплетаю совсем мерзкое днище, а попутно треморы летят. Ну, это в идеале и не факт, что так вообще выйдет. Но задумку лучше, ау-уа, затестить".

С этими приятными мыслями о способах причинить страдание ближнему своему, начинающий малефик провалился в сон.

Глава 2

Говорят, хлеб всему голова.

Тогда чему голова настоящая голова, отдельно от тела?

Демонический практик оказался в нелегком деле усекновения ближнего своего лишь первой ласточкой. Декапитация стала модной болезнью, весенней инфлюэнцей, сезонным ротавирусом.

Потому что первое, на что наткнулся Саргон после того, как открыл утром глаза — уродливое, желтушное лицо аристократа Юлвея.

Белесые глаза закатились, взгляд бессмысленно-липкий, болотистый, резиновый язык вывален, челюсть некрасиво отвисла, кожа на лице сухая, отливает пугающей, неестественной синевой.

Все бы ничего, непритязательный внешний вид уставом не регламентируется. Пусть себе выглядит живым мертвецом. Проблема крылась в другом: Юлвей выглядел мертвецом вполне себе мертвым, без кинематографа.

Обезглавленное тело мирно прислонено к дверному косяку. Кровь из обрубка шеи аккуратно слили вниз, на черные от времени доски подвесного моста, в остатки рва, в засыпанный под него песок.

Все проделано тихо, с деловитой профессиональностью, с вниманием к мелочам. Так забивают свинью или птицу в домашнем хозяйстве: без лишних мучений, без возможности испачкать кровью округу, с рачительностью хозяина.

Голова в момент удара откатилась… Нет. Ее откатили, отрубили после, выпнули подальше. Слишком характерные следы на шее — зарубки, как на деревянном чурбане: как бы ни погиб Юлвей, голову ему отрезали уже после убийства.

Саргон тупо пялился на труп, пока выдернутый из спячки мозг рождал предположения, отмечал детали, настороженно вслушивался в тихую возню за женской ширмой.

Тело бросило в жар, на душе стало гадко.

Потому что первой эмоцией, которую он ощутил, когда встретился взглядом с застывшими, подернутыми жирной пленкой зрачками своего товарища, оказалась брезгливость.

Лишь спустя пару секунд, когда затуманенное сознание аварийным рывком привело в чувство тело и разум, когда реакцией на труп побежала по духовным каналам разогнанная, гудящая от возможностей светлая Ци, когда глаза четко зафиксировали обстановку вокруг…

Он понял, прочувствовал всем телом, что его отряд понес безвозвратные потери.

Впервые с момента первой волны с хорном-культиватором.

— Юлвей… — плечи опустились.

Глупый, по-детски обиженный мозг никак не хотел верить в простую истину чужой смерти. Саргон не испытывал страха перед убийцей, что легко и просто снял часового вплотную к их безмятежно спящим телам. Культиватор успеет отреагировать на враждебное намерение.

Саргон не испытывал ненависти, гнева, разочарования или спортивной злости. Слишком внезапно, слишком утилитарно, с промышленной деловитостью попавшего под станок рабочего умер аристократ.

Лишь глухое неприятие расползлось в тревожность, та стала горящей магмой разливаться по диафрагме, пока в горле ворочался противный комок и надежно перекрывал голосовые связки.

Вокруг вовсю храпели сокомандники.

Игривые солнечные лучи проникали сквозь дырявую крышу, сквозь прорехи каменной кладки и узкие бойницы второго яруса башни, проказливо светили в закрытые глаза спящих мужчин, оставляли мягкие полосы на древних, грустных от времени досках, подсвечивали красные пятна на дверном косяке, задорными искрами серебрились на луже крови под телом Юлвея, точно искры на снежных сугробах.

Все оставалось мирным, погруженным в сонливую тишину и солнечный праздник нового утра.

Только какой-то дурак решил не проснуться.

Саргон почувствовал знакомую дрожь в руках. Не тот прилив адреналина, сил, энергии, иногда ярости или стойкой решимости. Нет, эта эмоция ощущалась мягче, компромисснее, как мягок и неконфликтен бывает сознательный прием таблеток с простым и тривиальным превышением безопасной дозы.

Жжение в груди, когда сонная магия утра перетекает в тупое, тревожное горе, открытая бездна в центре желудка, чувство беспомощного падения, головокружительная двойственность — ты все еще твердо стоишь на ногах, но словно проваливаешься вниз, а мир тошнотворно вертится вокруг.

И в застывших чертах мертвого лица чудится укор, чудится обвинение.

— ПОДЪЕМ!!! — закричал он во всю мощь усиленных духовной энергией легких, пока горький комок рассасывался случайными каплями в уголках глаз — как после зевка или ветра.

Люди подорвались при первых же звуках командного голоса.

«В запоздалой тревоге нет никакого смысла: враг убил Юлвея и ушел незамеченным. Начали появляться трупные пятна — он пролежал не меньше часа. А то и больше, на холоде-то».

Оружие моментально оказалось в руках бойцов, никакой суматохи, никакой паники — ровный строй спина к спине, внимание на двух приоритетных угрозах: кое-как перегороженный деревянной балкой наружный вход в башню и огромная деревянная дверь в основные покои Ясного Зала.

«Почему враг убил лишь часового? С этого обычно все только начинается!».

Алтаджин принялся раздавать приказы. Казалось, он не ложился спать вовсе: темная кожа некрасиво посерела, лицо осунулось, на лбу то и дело выступал холодный пот.

Свое плохое состояние он компенсировал хорошим криком и добрыми, домашними, как домашнее насилие, угрозами.

Настолько действенными, что пугливый Ма первый выскочил из Ясного Зала в опасный, жуткий окружающий мир. Он рванул от единственных людей так, словно за ним гналась тысяча чертей во главе с самим капитаном королевских мушкетеров, ушел в скрыт сразу, как только покинул территорию древнего сооружения.

Саргон не сомневался: бывшему вору оказалась поручена самая опасная миссия, неважно, скрывался ли в лесу или нет вчерашний убийца.

Остальные с облегчением вздохнули (на смерть отправили другого), после чего начали осторожно обшаривать маленькое пространство Куньлуньской башни: Дун Цзе деловито склонилась над обезглавленным телом, Ян пыталась активировать «Взор сиятельного цилиня», позабыв про невозможность активных духовных техник, ее била дрожь запоздалого страха, Кань полез на второй ярус, его прикрывал Камей, Уру исследовал каменную кладку, а также пол на предмет скрытых проходов.

Юншэн… Юншэн продолжал безбожно дрыхнуть, абсолютно невосприимчивый ни к каким словам, крикам или действиям, обращенным на общество людей в целом. Он мог слушать только те слова, которые произносились адресно, ему или с его упоминанием.

Конечно, если в чужих криках не содержалось ничего интересного. Тогда он кружил вокруг голодной акулой и творил глупости, богохульства или несмываемые оскорбления.

Юный практик неуверенно посмотрел на второй и последний выход из башни: дверь в покои зала предков.

Ее исследовал радостный Вань, ползал по периметру, отмечал каждый цунь, скрипел косяком, изучал рисунок пылевых отложений, подглядывал в замочную скважину, тогда как более уместный в расследовании культиватор Алтаджин тупо махнул на все рукой и уселся в позу медитации.

В итоге, лишь один Саргон неловко топтался посреди этого сборища деловитых людей, каждый из которых выглядел напряженным, устрашенным или ожесточенным, но никто — просто скорбящим.

Он понимал, что так поступать правильно, что они на задании, что сперва следует гарантировать безопасность себя и окружающих, и только потом позволить себе испытывать чувства, но все же, все же, все же…

Его отряд слишком давно не нес безвозвратных потерь.

«А ведь мне только начал нравиться наш больше-не-спесивый аристократ. Хороший парень, когда перестал говорить с каждым через губу и чванливую рожу».

Ему не хотелось ни плакать, ни рыдать, ни причитать. Словом, делать все то, чем занимаются профессиональные женщины на похоронах или в преддверии крупной покупки.

Есть такое слово в японском: «моттаинай». «Слишком расточительно», чувство сожаления о безвозвратной потере, которая того не стоила. Такое слово ближе всего описывало смятенную душу Саргона.

«Как же глупо ты погиб», — он без разговоров взял на руки тело, когда Дун Цзе закончила осмотр и ткнула на него пальцем.

— Можно выкинуть… — заикнулась она, но натолкнулась на злой, по-настоящему злой взгляд Саргона и благоразумно промолчала.

— Я сам похороню его.

— У нас нет на это времени! — Ян, между тем, спорила с остальными членами команды, вернее, давила на них своим авторитетом и аурой, — мы должны как можно скорее покинуть это место! Никакой мести, никаких расследований! Это не наша работа. Надо вызвать более опытных заклинателей… то есть специальный отряд из Форта!

— Который уже не будет неизвестным образом проклят и с самого начала будет понимать, с чем столкнется, — добавил Алтаджин.

Не в качестве поддержки или согласия — он лишь бесстрастно иллюстрировал ход ее мыслей.

Его медитация прервалась чуть ли не сразу после старта и сейчас он походил на оставленного в Ясном Зале стража, терракотового солдата с хорошо прорисованным человеческим лицом, которое лишь слегка облупилось от времени.

Для мира живых Алтаджин выглядел слишком мертвым.

Паршивая внешность отражала не только проблемы со здоровьем, но и самочувствие, эмоциональную опустошенность. После убийства демонического культиватора, вернее, после потери сознания, кочевник словно бы выцвел, превратился в собственную нелицензионную копию, где, кроме старого-доброго Алтаджина с задорной кровожадностью и фанатичными выкриками, ютилось еще 99 игр на картридже.

Голос стал старческим, шелестящим. Брови комичным домиком хмурились на переносице, губы по-старушечьи сжаты. В глазах — вялость и апатия.

"Неужели все это из-за того, что придурок перестал слышать голос своего Бога? Если проблема в этом, то передо мной натурально фанатик, потерявший связь с реальностью. Своей собственной, правда, но группе от этого не легче.

Сейчас большинство действий, командование, например, или поход в кустики, он выполняет на автомате. Что произойдет еще спустя несколько суток внутри ситуации: «абонент временно не доступен» даже думать не хочется. Ян права: нам нужно как можно скорее уходить отсюда".

— Добрая госпожа, этот старый десятник все понимает и не хочет мести, — зубы людей вокруг него заскрипели ожесточением, задушенные возгласы раздались тут и там — десятник и дева Старого Города предпочли не обращать на них внимания, — однако мы не можем просто взять и уйти…

— Почему⁈ — яростный крик души вырвался на волю, а самому Акургалю прилетел маленький кулачок: шатенка окончательно потеряла самообладание, — враг подкрался к нам и НИКТО НИЧЕГО НЕ ЗАМЕТИЛ!!! Он мог убить КОГО УГОДНО!!!

— В каком направлении стоит идти, Ян-нюйши? — прохрипел Акургаль куда-то в аккуратные туфли-лодочки юной девушки.

Паникующая девица резко осеклась. Ее глаза комично округлились, будто в новомодных сериалах старого мира Саргона, рот открылся, чтобы невысказанные слова вырвались безобидным выдохом, затем челюсть захлопнулась обратно.

— Этот десятник уже отправил подчиненных на разведку, — мягким, увещевательным, почти отеческим голосом продолжал Акургаль, пока осторожно вставал обратно на ноги, — скоро они вернутся назад, зачитают доклад, а затем госпожа Ян сама и решит, что дальше делать, куда идти. Надо только подождать совсем немного…

Меньше всего потрепанному мужику хотелось снова провоцировать культиватора.

Спустя час, волнения окончательно улеглись. Саргон лично похоронил тело невезучего аристократа в одном из нетронутых временем рвов у восточной стены, проследил за опросом предыдущих часовых: Уру не слышал ничего подозрительного, когда передавал пост Юлвею, а Камея аристократ так и не разбудил, отчего тот счастливо дрых вместе со всеми остальными, когда наступил его час дежурства.

Дун Цзе не нашла ничего примечательного: убит перерезанием горла, то есть достали его вплотную.

Голову действительно отрезали после, кровь осторожно слили, словно крестьяне свинье или корове. Никаких следов вторженец не оставил, признаков Ци не имелось: все сделано исключительно человеческими силами, даже если действовал культиватор или потусторонняя тварь.

Тем временем, с разведки возвратился целый и здоровый, однако чем-то расстроенный Ма, пошептался с Акургалем, потом оба пошли на поклон к Алтаджину, тот отфутболил их к ЦзэДун, за брюнеткой увязалась ее шимей, обе слушали отчет со всевозрастающим изумлением и тревогой на лицах, выражение Ян снова стало беспокойным, загнанным, почти паническим.

Следующий приказ Дун Цзе озвучивала, ненароком касаясь плечом своей младшей.

— А теперь разошлись! Встреча будет здесь же, перед воротами, через шичэнь.

Саргон вздохнул и поплелся в сторону.

Разведка всеми, кроме только что пришедшего Ма и его десятника. Алтаджин и не думал принимать участие в общем обсуждении или действиях: так и просидел в позе медитации, лишь кивнул на брюнетку, когда к нему подошел с отчетом бывший вор.

— Пошли, Юншэн, — вздох вырвался сам собой.

Вот уж кого ситуация не волновала ни в малейшей степени: все, чего хотел фармацевт — это найти интересные ингредиенты, сцапать уголь из костра, пока никто не замечает да как можно чаще использовать подаренный артефакт. В идеале с возвышенности и в толпу людей: статистика сама себя не соберет.

Одно везение — с его ужасной координацией забраться на остатки второго этажа Куньлуньской башни практически невозможно.

Впрочем, он сосредоточился на синице в руках и уже успел наскрести в свои коробки несколько видов мха с башни, один — со стен, парочку невзрачных растений у северного угла, а также… пропитанный кровью Юлвея песок из-под остатков подвесного моста, сам по себе редкий в этих снежных краях.

Саргон не стал просить его выкинуть столь неприятный ингредиент или взывать к чувствам, который фармацевт не испытывает. Лишь отвернулся, ощущая, как шевельнулся тревожный комок невысказанной злости и чувства вины где-то под солнечным сплетением.

— Попытаться найти дорогу к Форту. Или любую другую тропинку, просеку, след пребывания людей или хотя бы вчерашнюю поляну, поле боя с ублюдским демонопоклонником, — вольно повторил он отданный приказ.

В этот раз на разведку шла большая часть Первого Отряда. На месте оставалась только троица культиваторов Старого Города, а также Ма с десятником, которые должны проверить окрестности, набрать дров и выполнить другую поденную работу.

Девушки пытались осторожно изучить дверь во внутренние залы, Алтаджин сразу после инструкций внаглую уселся медитировать, после чего оказался окончательно потерян окружающим миром.

Саргон пожал плечами, помахал рукой товарищам, чтобы разбивались на пары и выбрал себе самую опасную сторону, отчего каждый из четверки украдкой вздохнул.

Сам культиватор только пожал плечами на их просьбы быть осторожнее. Беспомощная злость пополам с исступленным раздражением гнала его вперед. Хотелось драки, хотелось разбить парочку (десятков) черепов, хотелось вернуться в казарму и побыть в одиночестве, запустить циркуляцию Ци на полную, чтобы проклятый холод позорно бежал из его промороженных костей.

Хотелось многого и ничего не хотелось вовсе, но движение и действие, любое действие, могли помочь. Поэтому он потянул недовольного фармацевта к выходу из башни и вышел наружу.

Странное дело: в красочных, совершенно Пушкинских зимних лучах неизвестное строение вовсе не потеряло своего тревожного, слегка инфернального вида.

При свете дня башня стала выглядеть куда пристойнее, чем в виде темной заброшки в пузыре звуконепроницаемой тьмы, как вчерашним вечером. Однако теперь стали открываться другие подробности, ранее тщательно скрытые покровом ночи.

Башню явно пытались поджечь: строение основательно подкоптилось сверху, обугленный навес выглядел потекшим, будто состоял из пластмассы, а по всему зданию, сверху донизу, шли следы копоти… в виде отпечатков человеческих рук. Десятки, если не сотни. Ни одной одинаковой, но все чем-то похожие: узкие, мелкие, слишком тонкие, чтобы…

«Костей, не рук», — понял Саргон и вспомнил невеселую находку под порогом, а также одну из ям во рву, доверху заполненную полуистлевшими желтыми позвонками.

— Что за дерьмо здесь творилось?

Казалось, лес вокруг судорожно вздохнул в ответ на его вопрос: резко зашумели листья от ветра, заскрипели ветки, где-то вдали заперхали разноголосьем две вороны, а потом все также внезапно затихло.

Посреди привычной тишины эта короткая какофония заставила парня подпрыгнуть на месте и начать озираться. Но пейзаж оставался неподвижным, застывшим во времени — словно не часть реального мира, а искусная картина, запечатление некой местности на холсте с дотошностью камеры обскуры.

Краски этого полотна включали в себя исключительно холодные оттенки.

Юншэн все порывался пошарить в ямах около рва, пришлось буквально тащить его за руку и рычать в лицо, чтобы непонятливый фармацевт все-таки прислушался к его мнению.

Им остался восток, сторона противоположная той, откуда они пришли. Вань с Уру пытались пройти по вчерашним следам, найти дорогу назад, тогда как Камей с Канем исследовали южный участок: он мог вывести их к дороге. Северный признали совсем бесперспективным: деревья там образовали совершенно непролазный бурелом, который переходил в густой лес до самых гор.

В итоге, Саргону и Ко пришлось обходить Ясный Зал, как делал вчера Юлвей, подозрительно много знавший о…

Юный практик остановился на месте. Встал у мышастых стен точно разом иссохшее дерево. Внезапная догадка вызвала в нем волну тошноты.

«Нет, это может быть простым совпадением».

Он уже знал: никаких совпадений здесь нет. Потому что Ци стучала в его груди сердечным ритмом, била в висках тревожным сигналом, трепетала хищником, посаженным на цепь, где все звенья — единое целое.

Его вывод легко объяснял все странности, все нестыковки и прочее, упускал лишь мотив. Мотив, который легко мог знать убитый демонический практик: именно сюда он так настойчиво пытался попасть, даже во время преследования слаженной боевой группой.

Сейчас, когда Саргон хорошо выспался, отдохнул, а другие эмоции полностью вытеснили горячку и гордячку прошлого боя, он смог посмотреть на вчерашние события с холодной головой.

И увидеть множество тревожных мелочей, нелогичных действий, которые совершал демонолюб. Далеко не все из них можно списать на личность, на помешательство или другие варианты отупения из-за неправедной секты.

"Почему практик уровня Алтаджина просто не стал петлять по лесу? Он мог оторваться от большей части бойцов, а потом щелкать остальных по очереди. Почему не устроил засаду раньше, когда понял, что его догоняют? Почему его подельник не помог ему, если я прав и у нас предательство внутри группы.

Положим, сделать засаду или гадость заранее он не мог, оторваться, благодаря мстительным духам Алтаджина, тоже. Но почему дрался в одиночку? Не знал про союзника? Это два совершенно разных практика из разных сект? Конкуренция?

Пока поведение демонического культиватора — самое слабое место моей теории".

Саргон двинулся дальше, влекомый фармацевтом. В том все же проснулось рвение, стоило ему увидеть на той стороне редкие цветущие сосны: во всем неотличимые от остальных, только на кончиках веток между иголок виднелись мелкие желтые цветы.

«Пускай соберет все. Даже я слышал про редкость таких ингредиентов. Авось, с новым артефактом и избытком разных трав для экспериментов Юншэн выдаст нечто действительно мощное для новых волн и конца света».

Стена с другой стороны приютившей их башни казалась более целой, сохранилась лучше, нежели остальные три участка. Лишь плотная, длинная, почему-то зеленая, подстать сосновой хвое, паутина раскинулась сразу на десяток квадратных метров каменной кладки. Не она ли стала причиной подобной сохранности?

— Юншэн, кто мог оставить такую паутину?

Фармацевт скорчил мерзкую рожу, что у него означало пренебрежение и нечто вроде покровительственного вздоха.

— Лю.ой.бл.шой.па.вук. Се.-ый.жнец. Пан.ци-ный. Яш.мо.-ый.пау.ти-.ник.

Слова посреди зимней хмари и черных деревьев звучали жутко, как будто шепот в этих суровых местах оставался куда безопаснее обычной речи.

После очередного взгляда на паутину Саргона едва заметно передернуло. Демонов с чертами насекомых он не любил больше всего. Те же дилоу пугали сильнее хорнов, хотя представляли меньше опасности и вообще оказались куда слабее — гибриды змеи с насекомыми уступали во всем, только двигались лучше и получились мобильнее за счет змеиных тел.

Саргону очень не хотелось проверять, каким по силе окажется неизвестный паук, чья паутина так удачно раскинулась по стене, при этом загадочно отсутствовала на ближайших к Ясному Залу деревьях. Факт, неприятный своей нелогичностью.

— Пошли дальше, — буркнул юный практик через полчаса, когда их отрядный фармацевт насобирал целый мешок странных хвойных цветов.

Все это время он высматривал «блшого павука», но так никого и не обнаружил. Неужели хозяин ловчей сети уже успел умереть? Признаться, это устроило бы парня больше всего, хотя в такой удачный расклад он не верил ни на секунду.

Повернуться спиной к паутине оказалось сложнее, чем предполагал Саргон. Заставить себя оголить тыл казалось психологически невозможным, хотя и понимал: с новым восприятием Ци он почти наверняка заметит атаку до того, как та нанесет урон. Бояться нечего.

Но когда подобные успокоительные мантры вообще действовали на человека?

«А-а-а! Черт-черт-черт! А мы еще спали с такой дрянью на здании! А вдруг бы нам членистоногое страховидло встретилось прям ночью⁈ Блин, Юлвей, мог и сказать нам. Точно же видел паутину. Или, хотя бы, чувствовал руками».

Через пару минут Саргон сумел пересилить себя и они углубились в лес. С восточной стороны он подступал вплотную к Ясному Залу, при этом никакого подобия тропы, просеки или былого присутствия дороги не было и в помине.

Зато деревья здесь, в отличие от северной стороны, стояли далеко друг от друга, а упавшие стволы, засохшие части и прочий валежник совершенно не мешали движению.

"Хм. Может, комплекс скрывали в старые времена? Не вижу никаких признаков былой цивилизации, как по пути сюда или вокруг поляны с Ясным Залом. Вероятно, туда вела только одна дорога, по которой мы и попали в башню.

А с этой стороны дальше только голая природа, негостеприимный край, который стал совершенно убийственным после катаклизма и гибели Аркада. Идти дальше вперед вообще не имеет смысла, если только я не хочу заблудиться да помереть от голода".

В этот момент фармацевт замер, а потом начал что-то мычать и дергать задумчивого товарища за руку, требовать отпустить или обратить внимание.

— Ну что там, Юншэн? — раздраженно бросил он, поднял голову и удивленно округлил глаза.

Впереди, насколько хватало взгляд, между редких деревьев располагалось вялое, плешивое снежное безмолвие. Сквозь жидкую белую пленку иногда проглядывали коричневые участки почвы или невнятно-зеленые пятна мха. Деревья стояли поодаль друг от друга больше в шахматном порядке. Под ногами пружинил хвойный перегной на тонкой снежной посыпке, как посыпка на куличе.

А вдалеке, на границе обычного человеческого зрения, как нельзя более четко виднелся знакомый извив насыпанного дорожного полотна.

— Мы нашли путь обратно, Юншэн! — Саргон бледно улыбнулся своему спутнику, тот хмуро оглядывал путь и неприязненно пыхтел, а также мотал головой, словно не хотел идти дальше.

— Да ладно тебе, нам надо разведать полностью, вдруг там непроходимый овраг или этот участок дороги ведет в никуда…

Фармацевт зашипел, рванулся из хватки. Тщетно. Саргон держал крепко. Его терпение, обычно очень большое по отношению к больному недугом Яншао, сегодня истощилось до опасной отметки.

— Либо ты идешь со мной, либо я иду один, без тебя, — равнодушно сказал он.

Юншэн невольно вздрогнул. Не от слов, от интонации, от неприятного равнодушия. От печального, невыносимого, невозможного сходства, с… с теми, с ДРУГИМИ. Всеми остальными, которые не Саргон.

И юный практик заметил эту невольную дрожь.

Ему стало стыдно, он пробормотал: «прости», слегка приобнял товарища, пока тот злобно вырывался и шипел среди деревьев не хуже тропической змеи. Но решения своего не изменил.

Они медленно, осторожно, потом все более быстрым шагом двинулись к дороге.

Через пустую, безжизненную пустошь, мимо редких кустарников, мимо деревьев, бурелома, участка изломанных в щепки елей, по снегу, по хвое, по истлевшей ткани с черным от времени древком, мимо паутины, мимо паутины, мимо деревьев, почти, скоро, близко, ближе, еще ближе, шаг, быстрый шаг, очень быстрый шаг, бег, быстрый бег, деревья, паутина, деревья, скелет, деревья, снег, паутина, гигантский паук…

Саргон резко пришел в себя. Мир перед глазами вертелся противосолонь бесконечными слайдами, пятнами в калейдоскопах, бессознательными образами, вспышка вызвала мигрень, головокружение казалось настолько сильным, что он с трудом остался на ногах.

Рядом стоял на коленях Юншэн, отрывисто кашлял, отфыркивался, в приступе ярости царапал себе шею грязными ногтями, пока его товарищ не спохватился, не взял за запястье и отвел руки окровавленной, покрытой тройкой длинных, неопрятных царапин шеи.

Саргон почувствовал прилив стыдливого облегчения. В своем беспомощном исступлении, абсолютной концентрации на цели впереди он совершенно забыл о напарнике. К счастью, тот все же сумел выдержать последние сотню метров взвинченного темпа культиватора и не оторваться по пути.

Он не хотел думать, к чему это могло привести. Учитывая смутные образы в его памяти…

И все же,

— Что вообще произошло, когда…

Саргон осекся.

Вокруг него стояли бойцы Первого Отряда, вся четверка отправленных на разведку. Люди имели бледный вид, саркастические усмешки, увядающее эхо гордой радости на лице.

Пока темный, глубинный ужас все сильнее мерцал изнутри их глаз, прорывался наружу с уловленными фотонами света, держал в твердой хватки их бессмертные души.

Все четверо встретились друг с другом практически одновременно у разбитых ворот в Куньлуньскую башню, с остатками гордой радости на лице и твердым намерением дойти до ориентира. Саргон с фармацевтом припозднились меньше, чем на двадцать-тридцать ударов сердца.

Каждая пара испытала одно и то же.

Стоило людям отойти примерно на половину ли от Ясного Зала, как они внезапно замечали знакомый ориентир, у каждого разный, в сердце тут же разгоралось воодушевление, начинался душевный подъем, ноги начинали нести все быстрее и быстрее, ориентир безраздельно завладевал вниманием, окружающий мир превращался в фоновый шум, а затем они также скоропостижно оказывались рядом с Куньлуньской башней.

Все это, только намного дольше и бессвязнее, четверка «разведчиков» вывалила на Саргона, тогда как фармацевт до белых костяшек сжимал в объятиях мешок с ингредиентами и серебряный артефакт.

— Мы не сможем отсюда уйти, — тихо прошептал Уру.

Из всего отряда именно он выглядел наиболее напуганным. Вторым, как ни странно, шел Камей. Мужчина так сильно сдавливал свое копье, что на ладонях остались характерные полосы от полированного древка.

— Идите с докладом, я попытаюсь прорваться в одиночку, — хмуро бросил им юный культиватор, чем подавил приступ паники.

По крайней мере, на какое-то время.

Недолгое, потому что сам Саргон не верил в успех самоназначенной миссии. Нечто внутри, шестое чувство, духовная интуиция говорили ему, что здесь замешано нечто более фундаментальное, чем чьи-то злые проделки трехсотлетней давности.

Так и получилось.

Вернулся обратно Саргон через полчаса, ровно два кэ, еще более злой, чем уходивший в разведку. И тут же двинулся в другую сторону.

Он пробовал дважды, в две стороны, куда раньше пошли другие группы. На третий раз потратил времени больше, чем на предыдущие вместе взятые: он взял исключенное ранее северное направление.

Приходилось пробираться через бурелом, бегать от дерева к дереву, а также отбиваться, нет, уворачиваться от странных теней в глубине чащи как раз в тот момент, когда увлеченность ориентиром шла крещендо: малейшее неверное движение в таком состоянии могло стать последним.

Когда он оказался на поляне в третий раз, его уже ждала вся остальная группа, включая и трех культиваторов Старого Города. Саргон застонал от чудовищной мигрени, обхватил руками затылок, затем проморгался, перестал видеть боковым зрением яркие пятна и остаточные образы, выпрямился, обвел молчаливых людей вокруг него долгим неприязненным взглядом.

Никому не нравится одному выполнять самую долгую и опасную работу.

Глава 3

«Трудно понять китайцев и женщин. Я знал китайцев, которые два-три года терпеливо просиживали над кусочком слоновой кости величиной с орех. Из этого бесформенного куска китаец с помощью целой армии крохотных ножичков и пилочек вырезал корабль — чудо хитроумия и терпения, — и все это было ни к чему…»

Теперь Саргон, как никогда раньше, понимал Аверченко. Никаких преувеличений, никакого юмора: синская дотошность в некоторых вещах могла доходить до умоисступления, женить несчастных свидетелей на неврозе и порождать ненависть к людям с той или иной формой перфекционизма.

Особенно когда китаец и женщина объединяются по недосмотру природы в одно сверхсущество, трансформера с ползунками в характеристиках, выкрученных на максимум дотошности, въедливости и без единой черточки в графе: «жалость».

Если бы терминатора сделали дальневосточной женщиной, то из коротенького рассказика не родилось бы никакой франшизы, а человечество не получило бы ни единого шанса.

Дотошная Дун Цзе вывернула Саргона наизнанку. Заставила вспомнить все детали, задействовала всех разведчиков. При помощи взвинченной Ян, с искусанными губами и загнанным блеском в огромных, точно с полотен Маргарет Кин, глаз, устроила нечто вроде перекрестного допроса.

Под конец надоело даже Алтаджину, который бездумно ошивался поблизости, и он одним вялым жестом заткнул свою напарницу.

Саргон рассказал про первый рейд, они сравнили странности с остальной четверкой, а потом он наиболее полно расписал три последних путешествия.

Те моменты, которые мог вспомнить в своем состоянии эйфорической зацикленности.

Только сейчас, постфактум, до Саргона дошло, насколько опасным оказалось такое состояние.

Ци расходуется слишком быстро, ориентир безраздельно завладевает вниманием: в таком виде ты легко можешь напороться на дерево, что и доказал Камей тот же своей довольно неприятной раной. Человек перестает замечать окружение и людей рядом, то есть бросить товарища или случайно подставить его легко и просто. Под такой одержимостью жертва не видит врагов, не атакует их, и не обращает внимания.

— А я ведь встретил паука в самый первый раз, еще с Юншэном, — вдруг вспомнил Саргон.

Рассудок обожгло запоздалым, брезгливым страхом, точно перед огромным насекомым, которого вдруг нашел ночью в кровате — сонное состояние, темнота и внезапный, липкий ужас осознания…

— Па-пауком? — Ма странно взвизгнул, прижал руки ко рту, будто хотел удержать содержимое, затем резко повалился на ноги перед культиваторами, принялся униженно извиняться под их недовольными взглядами.

ЦзэДун махнула рукой: сейчас им не до глупой деревенщины.

— А, никто ведь не видел. Кроме Юлвея, — Саргон заскрипел зубами, затем продолжил, с известной долей злорадства:

— Там, на восточной стороне, висит паутина. Зеленая такая. Во всю стену, свободного места после нее не осталось. Вот я и подумал: здоровая же тварь должна быть. А она в reale, гм, на деле, не больше собаки (не считая лап) — и медленная, даже Юншэн без проблем смог сбежать от монстра. Или демона, я не знаю — его не догнали.

— Я. не. ви.де. па.ву.ка. толь.-о. твою. спи.-у, — отозвался фармацевт, когда Саргон повернул к нему голову и пауза началась затягиваться.

Пришлось задать вопрос напрямую. Ответ юного практика скорее удивил.

А вот Ян нахмурилась еще сильнее, затем долго, прерывисто вздохнула, тихо всхлипнула, сухо, без слез и болезненной гримасы, затем ее плечи сжались и она молча пошла в указанном направлении.

Пусть неопытная, напуганная, суеверная девушка — она все равно знала, как поступать правильно. Если требуется ее оценка, то она ее даст. А отряду она требовалась, поэтому дева пошла сама, не оставила Алтаджину возможности дать ей безопасно отсидеться.

И за это Саргон поневоле начал ее уважать. Особенно, когда видел, как трясутся ее поджилки под слишком тонким для такой погоды ханьфу.

То, что выше поджилок, тряслось куда более симпатично.

— Вы двое — идете с ней. Проверяете паутину, а потом быстро назад, — Алтаджин пробубнил приказ монотонным голосом человека, который зачитывает по памяти выученный стишок.

Камей с Акургалем без единого слова перегнали Ян, настороженно двинулись впереди, рыскали взглядами, как норовистые лошади. Просека вокруг Ясного Зала больше никому не казалась безопасной.

Особенно, когда Саргон своими глазами увидел обитателя паутины. Надежда на покинутое логово умерла даже не родившись.

— Что еще опасного ты видел? — допрос продолжился.

Тем не менее, без Ян рядом в брюнетке словно бы пропала всяческая заинтересованность. Она спрашивала настойчиво, дотошно вгрызалась в детали, но Саргон чувствовал: это все будто для галочки. Точно, как и внимание Алтаджина, хотя фанатика можно было понять.

— В последний раз, когда я пробирался на северной стороне через бурелом… — Саргон ненадолго замолчал, потом неуверенно продолжил, — я видел их только боковым зрением, в последний момент. Не уверен, что они — не плод моего воображения. Запомнил только из-за опасности, которую чувствовал…

Он вспомнил, как появилось и разом окрепло неестественное, уродливое ощущение вовлеченности, энтузиазма на пустом месте, потери себя во время дикого забега. Как тени вокруг изломанных, мертвых деревьев сгущались все сильнее, когда его душа стала ощущать чужие сумерки.

В один момент практика атаковали неуклюжие, подозрительно материальные тени на полпути северного направления.

Он сумел кое-как сконцентрироваться, увернуться от мелких, совсем не опасных на вид гладких пальцев дымчато-черной окраски, изогнуть само тело, потому что идея хоть немного изменить маршрут в том состоянии в принципе не могла прийти ему в голову.

После рассказа, Алтаджин с Дун Цзе недоуменно переглянулись. Никакой настороженности: твари, неспособные убить практически беззащитного человека, бегущего по прямой линии, не могут стать серьезными противниками.

Для культиваторов.

— У кого-нибудь есть идеи? — брюнетка демонстративно бросила слова в пустоту, хотя ее цепкие серые глаза не отрывались от потеющего на морозе Ваня.

«Старик совсем отвык от женского внимания в крепости, раз его от одного взгляда в жар бросает», — похмыкал про себя Саргон, который удивительным образом не замечал у себя той же самой проблемы, причем совсем не в ироничном ключе.

— Этот старый собиратель преданий слышал краем уха о похожих существах… — неуверенно протянул старик, седой, как времена, про которые он так любит рассказывать.

— Живее, — заинтересованности в голосе Дун Цзе оставалось меньше, чем крови в теле похороненного Юлвея.

— Когда-то, в бытность мира юным и…

Никакие окрики, никакие просьбы или показная наглость Каня не могли сбить со старика его велеречивую манеру древнего гусляра, от которой тот же Саргон приходил в пассивное бешенство: с обильно текущими слюнями, боязнью воды в художественном произведении и жажде беспощадного облаивания автора собственным мнением.

Удивительно, как на его глазах совершилось невозможное.

Два культиватора с помощью доброго слова (которое подумал в их сторону Саргон) и крепкой сосновой палки смогли ускорить воспроизведение басней Ваня как минимум до отметки 1.5.

— Похоже на младших слуг туди-шэнь, — разродился кочевник после минуты раздумий, поймал на себе скептический взгляд Дн Цзе, — что? Какая земля, такой и покровитель. И защитники у него подстать, слепил из того, что было.

Непонятно только, почему с такой дрянью в лесу паук все еще жив и свободно культивирует. Тьфу! Паук-культиватор. Каждая собака в отряде Сороки будет тыкать в меня пальцем и ржать громче жеребцов Ян-ди и Хуан-ди.

Под конец рассказа Ваня и свиста палки-спасительницы подошла Ян со своей охраной. Молча устроилась рядом, дослушала, кивнула на выводы Алтаджина.

— Похоже на то.

И наступила неловкая тишина, где каждый ее участник из страха или ослиного упрямства пытался оттянуть неизбежный вывод.

Они стояли всей компанией возле изломанных башенных врат, буро-коричневые пятна на дебелых, обугленных досках угрюмо темнели, неразличимые с нескольких метров. Лишь лучи заходящего солнца тихо подсвечивали брызги красно-оранжевым тревожным блеском гражданской сирены.

— На восточной стене правда есть паутина, — отрапортовала Ян сухим, ломким от непролитых слез голосом, — след Ци не ниже ранга Закалки Тела. Монстр где-то поблизости. Я… я не знаю, что это за вид. Паутина совсем не клейкая, только прочная. Цвет — зелены…

— Зеленый⁈ — встрепенулся Алтаджин.

На мгновение в голосе прорвалось эхо его прошлой личности — властное, самодовольное, шебутное, жадное до любой кровавой кутерьмы.

— Есть один вид. О, еще в самом начале моей службы последняя волна месяца породила одних совершенно уморительных тварей. {Мой!}… — он осекся, замолчал.

Взгляд остекленел, Алтаджин невидяще уставился в пространство. Никто не решился его перебивать, он отмер сам спустя минуту и продолжил шелестящим, низкокалорийным тоном лишенного веры фанатика:

— Пауки-воскобойники. Также давили из людей требуху, скатывали в свечи, а потом утаскивали в свою паутину и ели понемногу. Их сеть — это погреб для хранения, а не ловушка.

— Может ли… — неуверенно начала Дун Цзе, на что Алтаджин безэмоционально хмыкнул, снова больше обозначил нужную эмоцию, чем действительно ее ощутил:

— Может! Проблема таких пауков была в том, что это не демоны в нашем понимании. Они не из Диюй, просто Желтые Источники подчинили этих тварей и бросили на Форт. Яньло-ван тоже не стоит на месте: пока крепость моего Бога, — он запнулся, но сумел продолжить без пауз, — пока Облачный Форт стоит, владыка Ада понемногу захватывает окрестные пустоши, бывшие земли Аркада, дикие племена людей на границах, остатки нелюдей времен Катастрофы и другую шваль.

— Этот практик хочет уточнить… — Саргон попытался направить мысли Алтаджина в нужное русло, хотя в голове звучал совершенно другой вопрос:

«Если хозяин Желтых Источников прибирает все, что плохо лежит, то как скоро нам придется столкнуться не просто с демонами, а с местными людьми или разумными, такими как элами? И как скоро все это опять превратится в драку между людьми, где с каждой из сторон будут сражаться свои мордорские рыловороты и неповторимые эльфы, светлые, как стены в психушке…»

— Хочет уточнить, действительно ли паук может собирать Ци… шисюн.

— Ему не нужно, — шмыгнула носом Ян-гуйфэй, — животные плохо переносят места с такой насыщенной Ци. Большинство умирает, уходит или привыкает. Ну, обычно это птицы и они часто меняются. Только есть очень маленький шанс, что зверь — Ци собирать начнет. Вроде как из окружения тянуть. У них, тварей неразумных, не как у людей все.

— Такие животные, после усвоения Ци, очень быстро начинают расти в размерах, у них исчезает желание давать потомство. До обретения разума они только культивируют да защищают территорию. Или охотятся на других существ с развитой духовной системой. В основном — людей.

Все три культиватора синхронно вздохнули, пока остальной отряд пялился на них с нечитаемыми эмоциями на вытянутых физиономиях.

— Здесь особое место, место силы. А для неразумных тварей оно даже полезнее, чем для людей — у монстров редко бывают активные техники. Полезнее, для выживших, но один уникум у нас здесь есть.

— То есть пауки шисюна добежали до Ясного Зала и стали… культивировать⁈ — Ян обхватила голову руками и устало застонала, хотя будь она слабее, абсолютно каждый услышал бы в ее голосе плаксивое хныканье и потом сказал бы об этом.

— Но я никогда не слышала, чтобы насекомые могли культивировать!!!

— Пауки не насекомые. Они — паукообразные, тип — членистоногие. Туда входят и насекомые, поэтому они…

Саргон вовремя разглядел чужие лица, поэтому счел за лучшее просто заткнуться. Он сам не понял, зачем вообще завел этот разговор. Ох уж глупое стремление покрасоваться своим знанием. Сколько отвратительных полотен комментариев оно принесло человечеству!

— Вряд ли пауков добежало много. Один, может два, иначе бы весь лес превратится в паутинник. А паук-культиватор и вовсе один. Такие звери не терпят конкурентов. Так. Кокона внутри не было? Или следов? — спросил Алтаджин у десятника.

Тот поклонился и обстоятельно произнес:

— Этот воин разглядел в дальнем углу, рядом со стеной, такую шишку из паутины. Нарост, стало быть. Или как яйцо разбитое, из паутины слепленное. Там дырка прогрызена была, да и сам, эм, кокон, мелким показался. Сдутым немного.

— Сдутым. Значит, дожрал… Это все?

— У этого десятника все, гунцзы, — Акургаль сделал акцент на первой половине фразы, словно бы подгонял, вынуждал подчиненного открыть рот и представить свой доклад.

— Этот воин тоже заметил, — Камей открыл рот нехотя, злился, но эмоции держал при себе, — кокон, как и говорит де… господин десятник. Только не один он. Я еще три таких же, изнутри выжранных нашел.

— Значит, в фазе охоты. Стоит поберечься. Пауки-воскобойники хорошие охотники, любят действовать по ночам. Внутрь он вряд ли залезет незаметно, а в таком тесном пространстве мы от него избавимся без особых проблем. Только он и не полезет, даже голодный.

— Почему, гунцзы? — не вытерпел любопытный Кань.

— Потому что хороший охотник, сказал же, болван. Паук, особенно старый, да еще с даньтянем точно умнее и осторожнее сородичей: он будет до последнего пытаться напасть по одиночке или снаружи ночью, снизить риски до порога. Поэтому слушайте мой следующий приказ, — голос Алтаджина усилился, легко перекрыл едва заметный гул толпы, разнесся по мертвенно-тихому лесу, срезонировал от древних стен:

— С этого момента запрещается ходить по одиночке. Каждому. Без исключений. С этого момента запрещается выходить наружу меньше, чем группой в четыре и больше людей. С этого момента запрещается выходить наружу ночью. С этого момента запрещается продолжать попытки выбраться наружу.

Последнее распоряжение вызвало просто шквал недовольства, особенно со стороны Ян. Не то, чтобы девушка не понимала резонов своего временного командира, однако ее страх перед Ясным Залом, ее нежелание и дальше оставаться в таком неприятном месте не давал мыслить здраво, отметал любые доводы тихого в моменты истерики разума.

— Как мы тогда вернемся обратно в Форт, если не можем ходить нигде меньше, чем отрядом⁈

Возмущение набирало обороты, а Алтаджин не собирался ее уговаривать: он дал подчиненной звонкую пощечину, а затем скрестил руки на груди и принялся ждать, пока Ян не перестанет глотать обиду. Через пару минут в прекрасные аквамариновые глаза шатенки вернулся разум и она остыла достаточно, чтобы формально извиниться перед командиром.

— Мы заперты здесь, — бросил кочевник фразу, что вертелась на языке у каждого человека в пределах Ясного Зала.

Люди вокруг него зябко поежились, взгляды заскользили по темной, недружелюбной кромке леса, по исчезающим от ленивого снегопада следам, остановились на червивой, отлупленной древними захватчиками башни.

Каждый из них вдруг осознал, что им придется заглянуть внутрь нее, в самое сердце Ясного Зала, чтобы разгадать хотя бы часть темных секретов этого затерянного в снегах и времени места.

Алтаджин поморщился, когда на нем скрестились ожидающие взгляды. Меньше всего ему хотелось убирать эти древние конюшни, разматывать ту спутанную пряжу противоречий и кривотолков, в которую угодила их брошеная Богами группа. Тем более, только у него на данный момент хватало чувствительности, чтобы ощутить всю незавидность их положения.

— Мы пришли с запада, но вчерашней дороги не видно. Активные техники Ци не действуют в природной Ци этого места, один из отряда погиб, значит некий враг все еще рядом…

— Этот практик хочет узнать, могла ли одна из тех плотных теней напасть на Юлвея, шисюн? — спокойно спросил Саргон.

Он вклинился в маленькую паузу в речи командира. Тот покосился на него раздраженно, однако на вопрос ответил:

— По идее — могла, — вынужденно признал Алтаджин, — на деле это почти невозможно. Слишком много удачных совпадений. Лучше искать дальше. Паук здесь тоже не причем. Иначе никто бы половина из нас проснулась от лицезрения мерзкой хари со жвалами и слюнявым поцелуем паучьего яда.

— … Некий враг все еще рядом, — продолжил кочевник, — А мы не можем уйти из этого места дальше, чем на половину Ли.

«Кстати об этом, неужели я появляюсь из воздуха? Ведь помню, что бежал по незнакомой местности. Только ориентир впереди маячил миражом».

Саргон задал свой вопрос и даже получил ответ.

— Нет, это выглядит скорее продвинутой техникой перемещения. Ты возникаешь там, на опушке, потом легкое сияние и ты появляешься уже здесь. Кстати, проверь…

Саргон выругался от удивления: его Ци уменьшилась, причем значительно! Он все еще не мог применять активные техники и даже так после забегов у него осталось не больше пяти процентов от светлой Ци, тогда как темной не убавилось вообще нисколько.

К сожалению, конвертировать один вид духовной энергии в другой юный практик все еще не умел и не знал, возможно ли такое в принципе. Пришлось смириться с мыслью, что сейчас он почти беспомощен.

— Все помнят о проклятии синского выродка? — вдруг спросил их Алтаджин.

Каждый молча поклонился. Говорить на такую тему не хотелось совершенно, хотя большая часть присутствующих во всех своих бедах и тяжелом положении обвиняла именно неизвестное проклятие.

— После долгих медитаций я сумел нащупать мерзость демонического ублюдка. Безумец разделил душу По на осколки. Каждый из нас получил свой.

На этот раз шум поднялся куда сильнее.

Дун Цзе, на пару с командиром, вяло пыталась утихомирить несчастных. Сосновая палка, протестированная на Ване, умудрилась сломаться, в ход пошли кулаки и обещание скорой расправы. Только боль смогла подавить панику, казалось бы, давно уже покорных существующей системе людей.

Однако дикий, животный страх перед нечестивыми практиками, ужас потери бессмертной души, безнадежность их положения — все это вынудило даже трусливого Ма и хладнокровного Уру метаться по утоптанному снегу площадки, бросаться обвинениями, и, невиданное в Форте дело! орагнизовать стихийный бунт.

Дело принимало дурной оборот.

Камей вытянул вперед копье, Уру, Ма и Кань яростно его поддержали, Вань потерянно метался, Акургаль всплескивал руками, его дубина дрожала. Он панически боялся начала кровопролития. Другой отряд ему уже не доверят. А за бунт подчиненных его ждет казнь вместе с мятежниками.

Ян потянула из-за пояса изящный жезл из чертодрева, на лице — ни капли сомнений. Если чернь хочет бунтовать, то ее долг — подавить его в зародыше. Дун Цзе, напротив, вяло размышляла о чем-то, Алтаджин также не спешно потянулся к копью.

Без поддержки Бога он бы не смог выдать максимум, как в своем бою с демоническим культиватором, однако этого и не требовалось: практик уровня Закалки Тела мог победить бунтовщиков Первого Отряда самостоятельно.

Если только…

Саргон почувствовал, как время снова замедляет свой ход. Каждый из воинов тискал, поднимал, готовил оружие к бою, их решимость загнанных в угол, паникующих крыс крепла все сильнее, эмоции давно отобрали пальму первенства у здравомыслия.

Все висело на волоске. Если он поддержит бунтующих, то у них появится неиллюзорный шанс против Алтаджина. Юншэн торчал в центре событий ядовитым анчаром, безразличный к накаленной обстановке, без капли понимания и вовлеченности. Однако и он вступит в бой по первому приказу Саргона. Вань, может быть, даже Акургаль присоединятся к нему. Тогда есть шанс. Если только…

Юный культиватор плавно шагнул вперед. Рука тускло блестит от собранных остатков Ци, впереди два мутных, невыразительных пятна — глаза кочевника. Чужая душа отражает тяжелое, психическое безразличие, лишь у самой поверхности — грязный налет праздного любопытства: как поступит странный подросток, истинное лицо мо шен рен. С какой атаки начнет, будет ли бить по временному командиру всерьез, почему…

Маска безразличия Алтаджина дрогнула, брови начали подниматься вверх, морщинки вокруг глаз сжались, добавили каплю жизни застывшим чертам.

Саргон поступил по-своему.

Тяжелый, свистящий, усиленный каплей Ци чапалах прилетел прямо в затылок главного бузотера. Камей совершенно не по-бандитски квакнул, голова резко нырнула вперед, тело не удержало равновесие и завалилось следом, вместе с вытянутым копьем, которое он в падении подгреб под себя.

Воцарилась недоуменная тишина. Только хлюпал носом в грязной снежной каше Камей, да вилял своей отклянченной задницей, пытался выползти из-под копья и подняться на ноги.

— Хватит КРИЧАТЬ КАК ПОТЕРПЕВШИЕ! — заорал он в ухо самому голосистому мятежнику — Ма.

— Тупые troglodity'! Испугались дохлого извращенца, mudily' greshnie! — злобно голосил он и раздавал смачные, изумительной красоты подсрачники удивленным вне всякой меры товарищам.

Досталось всем, кроме культиваторов и десятника. Те остались праздными зрителями. Тогда как даже колеблющийся Вань не избежал позора на свою седую бороду.

— Кто за вас будет думать, ДЯДЯ PETYA⁈ ТЕТЯ MOTYA⁈ АКУРГАЛЬ⁈ ИЛИ ДРУГАЯ СКАЗОЧНАЯ ХРЕНОТЕНЬ⁈ КТО НЕ МОЖЕТ СДЕРЖАТЬСЯ — ПУСТЬ КЛАДЕТ В ШТАНЫ, А НЕ ИСТОРГАЕТ СЛОВЕСНЫЙ ПОНОС!!! Куда вы отсюда сбежите? Это не тот случай, где если долго мучиться, то что-нибудь получиться! У вас получится только тупо сдохнуть! Не знаешь что делать, слушай старшего по званию, dolbodyatel!!!

Он с удовольствием косплеил Ксина. Не нынешнего вестника смерти, от которого до сих пор хочется купить себе бесперебойник для кала, а прошлый, чьи вопли воплощали в себе третий тип искусства, после «свободного» и «механического» по Аристотелю.

Тем временем, каждая награда уже нашла своих героев, остался только самый стойкий оловянный солдатик.

Поэтому Саргон перешел от стонущих на снегу тел персонально к Иккагецу. Бывший вор смешно округлил глаза, тут же попытался цветом лица слиться с окружением, но Саргон все равно четко его видел, несмотря на странную технику скрыта, все еще доступную в этой аномалии.

— Боишься за свою душу, да? — ласково спросил он у Ма, который последнее время только и делал, что мотал нервы по мелочи.

Тот закивал как китайский болванчик.

— А ДОЛЖЕН БОЯТЬСЯ НЕ СТАТЬ ПЕРВЫМ В БОЮ!!! — Саргон с удовольствием выпустил пар, злость, фрустрацию, разочарование, тяжкую вину.

Чем хуже он себя чувствовал, тем более смачный, тем более театральный удар он отмачивал так задолбавшему его вору.

Он вспомнил все. Трудовыебудни прошедших армию знакомых, от которых ему достались секретные техники упрямствующего лося, цветущей сливы и исполненных грации ударов по тормозам, чтобы Ма не разгонялся так сильно. Фильмы девяностых и нулевых с артистическими прыжками и ударами ног, великая песня про бетономешалку.

Под конец Саргон достаточно выпустил пар, чтобы не знакомить мир с самыми чудовищными версиями: приемами из зеленого слоника или школоты в контр-страйк.

Когда он закончил, из земных рангов на ногах остался стоять только Юншэн, который довольно скалился и тыкал веткой в ногу кряхтящего Ваня.

Неестественная тишина аномального места теперь приятно оттенялась стонами, бурчанием, пыхтением работников после наведения дисциплины и персональным всхлипыванием несчастного Ма, которого отлупцевали сильнее, чем крокодилов в зоопарке.

— Так вот, как должны работать десятники, — произнесла Ян после долгого, ошеломляющего молчания.

В паникующем до этого голосе девушки звенел смех. С Ма Саргон работал исключительно на публику, в духе рестлеров, но с куда большим разнообразием приемов, в том числе унизительных и нарочито пафосных, чем сумел поразить неискушенных синов театральщиной в священных для них боевых искусствах.

— Если каждый будет так работать, то их недалекие подчиненные сотрутся за неделю, как подошва из дрянной кожи, — даже в вялом тоне морально усохшего Алтаджина чудилась усмешка.

— Этот культиватор извиняется перед гунцзы за позорное поведение подчиненных. Больше подобное не повторится, — опустил голову юный практик.

К нему быстро присоединился Акургаль, который разочаровывал Саргона все больше и больше. Вплоть до степени: «а тот ли это десятник?».

— Рано или поздно потребовался бы пример. Ты убрал проблему заранее, — Алтаджин не стал делать ничего и заткнул взглядом далеко не такую толерантную Дун Цзе.

Ян лишь вздохнула, радостная, что все закончилось, позабавленная выступлением и слегка пристыженная, потому что в своем душевном равновесии не далеко ушла от бойцов Первого Отряда.

Благодаря демонстративному, иногда откровенно шутовскому поведению Саргона при наставлении команды на путь истинный, напряжение слегка спало, а виновники всей кутерьмы даже стали несмело улыбаться.

Хотя вид все равно имели бледный: каждый вдруг понял, что совершил чуть ли не мятеж и лишь их отрядный культиватор оградил отряд от прямого предательства. Вот только факт неповиновения ржавым ярмом повис на столь лелеемой бойцами душе каждого мятежника.

— Я нашел у себя не только осколок, — меланхолично сообщил кочевник, как только Ян и Дун Цзе успокоились и приготовились слушать.

На остальных ему было плевать, поэтому униженные извинения Ма замерли на полуслове, когда командир группы продолжил свой монолог:

— Остатки души По в наших телах — тупые проводники посмертной воли культиватора. Они не могут причинить вред, но и я не могу убрать их. По крайней мере, сразу.

— Сколько нам нужно времени, чтобы они исчезли, шисюн? — звонко спросила Ян и уставилась на него своими аквамариновыми омутами.

— Неделя. Может больше, дней двенадцать-тринадцать. Для мяса, — пренебрежительный взгляд на земных практиков, — все пятнадцать или шестнадцать, а то и вовсе две недели.

«Двадцать дней? Нам нельзя ждать столько!»

— Ты сказал, они только проводники… — несмело начала Ян.

— Да. Проводники посмертного проклятия. Почти наверняка — проклятие на местность. Но оно не может просто возникнуть. Демоническая дрянь уцепилась за что-то. Не до конца разрушенный алтарь, артефакт внутри, массив или некий конструкт. Что угодно, что могло послужить проводником недоброй воли и Ци Желтых Источников.

— Этот практик хочет напомнить: Юлвей говорил, что Ясный Зал посвящен Богам и духам предков, которые бы не стали…

— Я знаю! — вдруг рявкнул Алтаджин, — значит, внутри есть что-то еще. Что-то, в отличие от сакральных сил Зала, способное помочь демонолюбу. Наша задача — найти это что-то и уничтожить. И не стоит забывать, что они могли специально осквернить один из Алтарей. В крайнем случае нам придется воссоздать прошлое таинство, найти подношения и пройти цикл времен года.

Остальные молча согласились с заявлением. Более того, многие выпрямили спины, в глазах начала загораться надежда. Теперь имелось занятие для всех, а также возможность спастись. Поэтому страх перед гиблым местом слегка поблек, уступил место решимости.

На этом фоне Саргон не стал мешать, не стал уничтожать хрупкое, эфемерное дуновение надежды.

Он не стал спрашивать, почему никто не планировал расследовать гибель Юлвея. И что делать с возможными предателями.

Потому что Алтаджин должен был прийти к тем же нехитрым выводам и начать присматриваться к остальным.

А если он предатель… Что ж. Тогда их компания обречена.

— Наш командир прав. У нас нет других вариантов: мы должны войти в Ясный Зал. Возможно, там кроется загадка проклятия или способ его снятия. Не спроста же он завязан на местность вокруг храма, — Ян поддержала кочевника.

Дун Цзе нахмурилась, недовольно поджала губы, но спорить дальше не стала. Других вариантов действительно не осталось.

— Не храма. Зала поклонения духам предков. Это большая разница, — тихо проворчал Вань.

Даже всегдашний оптимизм старика медленно шел ко дну. Не мудрено: старый писарь успел познать как сытую жизнь, так и голод, скитания, внезапную потерю всего — он представлял ситуацию лучше своих товарищей. Например, он первым понял, что никакой живности в котел им поймать не получится: включенные в закрытый барьер остатки леса словно бы вымерли. Только парочка вездесущих ворон по-женски обидным карканьем потешалась над неудачниками.

Вот почему они не могли ждать так долго. Запасов еды осталось на один прием пищи, при этом никто не станет делиться.

За десять дней в аномальном массиве, который принудительно гоняет Ци внутри организма, они дойдут до отчаяния, начнут есть обувь и объедать мучной клей. А потом может дойти и до самого страшного.

Саргон не знал, дело ли в метаболизме или проблему стоит искать исключительно в духовном, однако факт есть факт — принудительные тренировки съедали очень много калорий.

Вдвое-втрое и это по самым оптимистичным подсчетам.

Они вернулись в башню, выстроились вокруг двери во внутренние покои угрюмым, царапистым облаком — копейные шипы наружу, сомнения — внутрь.

Закрытая дверь поддалась легко: петли не издали ни единого скрипа, окованный железом массив шел ходко, точно бесшумный ночной призрак. После безмолвного открытия группа несколько секунд тупо пялилась в черноту темного зала, затем, словно завороженный, Алтаджин сделал первый шаг вперед. Один, другой, третий.

Вскоре его фигура полностью скрылась плотным, кисельным мраком таинства центрального зала поклонения предкам.

Глава 4

«Сколько нужно подростков из две тысячи восьмого, чтобы вкрутить лампочку? Сколько ни возьми, все будут сидеть и плакать в темноте. Как бы нам самим не закончить также…»

Он наблюдал, как спина Алтаджина медленно, словно улыбка Чеширского кота, исчезает под давлением священного сумрака Ясного Зала. Наблюдал и чувствовал неясное томление, прилив крови к кончикам пальцев, чужое, обезличенное внимание…

Оставленные за порогом люди столь же молчаливо переглянулись между собой. Каждый из них уверен: другие получили те же самые ощущения.

Никто не находил в себе достаточно сил, чтобы осквернять священную тишину жуткого, вне всяких сомнений проклятого, места своей низкой речью, вульгарными звуками речевого аппарата, откровенно неуместными среди застывших столетий боязливой богобоязненности.

Вспышка из центрального зала заставила самых впечатлительных задушено пискнуть от внезапного страха. Остальные бросились обратно, отскочили или, хотя бы, сделали шаг назад.

В мозгу на редкое, исчезающее мгновение мыльными пузырями проплыли кровожадные образы: пара поединщиков дерутся до смерти, одинокий воин льет кровь в канал на каменном постаменте, люди вокруг рукоплещут и делают шаг вперед, множество животных и золота вливается в открытый проход…

Видения исчезли из памяти, но оставили неприятное послевкусие, испачкали подсознание наведенной агрессией, заставили пальцы инстинктивно сжимать рукояти…

— Хватит трястись, как холощеные тельцы! — голос Алтаджина зазвучал нетерпеливо и голодно, а сама его фигура сотканным светотенью силуэтом стояла у каменного алтаря местного божества.

Хлопок, в высоком каменном фонаре разгорается тусклое, невзрачное пламя. После первого источника оно продолжает вспыхивать по спирали: свыше трех десятков маленьких, желто-синих огоньков в ловушке давящих фонарных плит стали возгораться по кругу, стоило только кочевнику дойти до центра подозрительно просторной залы.

Несмотря на изрядное число источников, сам свет фонарей выглядел блеклым, неверным, символическим. Словно свет пробивался сквозь толщу воды, а не иссушенный пылью времен воздух крипты.

В комнате осталось множество неосвещенных мест, пятен, углов, как по весне остаются неприкаянными плеши зимнего снега в холодной тени.

Пляшущие тени от неверного, ломаного пламени путали, околдовывали, погружали сознание в калейдоскоп зрительных иллюзий, путали эффектом картин Эшера, пугали оптическим обманом геометрических фигур.

После Алтаджина, в Ясный Зал шагнул фармацевт.

Как и прежде, он не испытывал никакого страха, разве что нетерпение и привычное недовольство от бестолковых, нелогичных существ рядом с ним.

Зал никак не отреагировал на вступление под его своды земного практика, да еще больного недугом Яншао. После Юншэна и остальные достаточно быстро заполнили исчерченную полумраком комнату.

Только та странная вспышка никак не давала его интуиции успокоиться. Скорее…

Приводила в ярость

Помещение отличалось каким-то сверхъестественным присутствием, невнятный шепот тысячи незримых глоток обволакивал фигуру каждого гостя духовными шорами, но очень быстро приедался, становился обыденностью, переставал действовать на нервы.

Из самой комнаты с алтарем вело шесть дверей: одна в башню, которой и воспользовалась группа, другая — на противоположной стороне, такой же дебелый массив дерева и железных пластин без малейших следов ржавчины или гнили.

Еще по две двери располагалось слева и справа в глубине арочных, круглых сводов типично синской архитектуры. Каждая из них выглядела легким, изящным полотном, без претензий на защиту или монументальность. Скорее ширма, чем отдельное помещение.

— Похоже, именно об этом месте говорил Чжан Юлвей. Великая Кумирня. А здесь алтарь Шан-ди, — возбужденно, экзальтированно зашептал Вань сразу всем, кто мог его услышать.

Большинству было все равно. Они искали следы чужого присутствия, злоумышленника, убийцы, который так легко и незаметно расправился с их не самым сильным, зато чутким, осторожным, закаленным постоянными волнами товарищем.

И если остальные злились или пугались, когда находили полное отсутствие следов человека в зале, то Саргон лишь укрепил свою мрачную уверенность.

Убийца наверняка один из них. Причем, не стоило отметать и такую возможность, смерть Юлвея могла быть никак не связанной с укорененным на месте проклятии.

А еще, наличие предателя не означало отсутствия других опасностей. Такие как паук или тени в лесу у северных стен.

"И все же кому могло понадобиться его убивать? Нашим? А смысл? Неужели произошло что-то серьезное за четыре дня моего отсутствия? Несмываемое оскорбление, смертельная угроза, несметное сокровище, которое можно будет забрать после. Да не, бред какой-то. Общались друг с другом тоже нормально, пока я за ними наблюдал.

Тогда кто убийца? Практики Старого Города? Еще меньше смысла. Подобное могло быть выгодно разве что, ох, насколько же тупо звучит, тайному союзнику культистов. Но даже так, почему именно Юлвея?

Проклятие успело активироваться еще вчера, в этом нет никаких сомнений. Оно может вообще не зависеть конкретно от Ясного Зала — просто прилепилось к первому же зданию, в которое мы дружно вошли еще вечером. Значит — диверсия?

Тогда логичнее убить именно меня — мало того, что отряд запаникует гораздо сильнее, вплоть до идиотизмов вроде бунта и внутреннего конфликта, так еще и сразу минус третий по силе практик в группе. Тогда что, предателя нет и все дело в местных духах? Дерьмо! Надеюсь, голова такой мерзостью забита не только у меня. Почему именно в этот момент Алтаджину понадобилось впасть в свою дурацкую депрессию⁈"

Его товарищей больше волновало собственное выживание. Понемногу страх бойцов притупился надеждой, решимостью найти неизвестный артефакт или скрытый алтарь, развеять демоново проклятие над их группой.

За один кэ они освоились в Зале достаточно, чтобы начать разбредаться по помещению.

— Тому, кто первый обнаружит источник нашего проклятия, я лично выделю сотню облачных юаней, а также любой продукт со склада на выбор! Даже горячительные напитки или… — она помедлила, — ночь с продажной женщиной из Старого Города.

Последний раз такое воодушевление на простодушных лицах бойцов Первого Отряда возникало после успешного уничтожения последней волны месяца. Только атмосфера святилища и страх перед древними залами удержали людей от восторженного рева.

Саргон моргнул, затем недоуменно уставился на девушку. Очень коварный, расчетливый, максимально эффективный шаг. Несмотря на всю свою отстраненность она прекрасно понимала их положение. И то, что приказы выполняются тем хуже, чем дальше Отряд от Форта.

В закрытом проклятием старом капище Облачный Форт представляется еще более далеким, чем звезды на ночном небе.

Саргон покачал головой. Ведь хватило же ей гордости признать сложную обстановку и смекалки, как моментально превратить минусы в плюсы. Он скорее ожидал такого предложения от Алтаджина, но нет.

Дун Цзе стоит посреди комнаты в полумраке, Алтарь за спиной темной глыбой оттеняет хрупкий силуэт, уголки губ приподняты в вялом, иезуитском подобии улыбки, прищуренные глаза цепко осматривают каждого из «соискателей», слабое подергивание щеки выдает гнев и презрение к подчиненным.

Большая их часть моментально забегала по сторонам, как тараканы, принялась обшаривать каждый цунь пола.

Каня в приказном порядке отправили в башню за дополнительными факелами, Вань наморщил лоб и зашлепал губами, Камей пополз на четвереньках, стал нюхать пол как огромная смрадная собака, Уру издавал тонкие щелчки языком, вслушивался в эхо. Остальные тоже не сидели без дела.

Кроме фармацевта и его бессменного приятеля.

Всеобщий энтузиазм мало затронул Саргона. Принимать подачки из рук высших в Облачном Форте вообще чревато, а уж таскать ради этого каштаны из огня ему и вовсе не улыбалось.

Впрочем, кто-то должен, поэтому он не пытался вразумить товарищей. Девушка лишь ускорила процесс и избавилась от ненужных сомнений.

Сплошные плюсы, а риск из-за поспешности на этом фоне достаточно малый, чтобы им пренебречь.

Пока Первый Отряд продолжал бегать с высунутыми языками, Саргон неторопливо осматривался, вслушивался, пытался прощупать немногочисленную утварь и пристенные факелы. Он провел быструю медитацию, чтобы распробовать потоки Ци, но быстро свернулся из-за мрачной черной дыры там, где стоял Алтарь.

В устройстве Ясного Зала сказывалась умеренность и экономность предков: глиняные части не расписаны, деревянные — не обтесаны. Находившиеся возле Алтаря металлические сосуды не покрыты гравировкой, каменные фонари не подверглись привычной для синской культуры шлифовке.

Стены лишены штукатурки, однако кое-где полированы.

Понять, насколько они ровные, на глаз невозможно — с потолка до пола пространство покрыто вертикальными темными линиями разной толщины и плотности. Среди их гипнотического однообразия взгляд терялся, соскальзывал в сторону и так по кругу. Попытка всмотреться получше вызывала головную боль.

Из-за этих странных линий казалось, что пол плывет под ногами, а тени куражатся в хороводе вокруг Алтаря.

В целом, Ясный Зал демонстрировал нарочитый аскетизм, даже некоторую грубость и пренебрежение к входящим. А также множество примитивных элементов искусства, в которых, при должном старании, совсем не сложно разглядеть истоки куда более развитых форм современной синской культуры.

«Насколько же старо это место?»

«Древнее, чем предательство…»

— Кто здесь! — он резко обернулся, напуганный тихим шепотом из-за спины.

Но рядом с ним никто не стоял: до ближайшего, Ма, оставалось больше пяти шагов.

«Просто странный звук», — помотал он головой.

Интуиция молчала на этот счет, а сама фраза звучала неестественно, потусторонне — словно он услышал нечто осмысленное в шепоте ветра или шуме волн. Случайное звукоподражание пополам с достраиванием реальности человеческой психики.

Саргон дернул плечами, цыкнул, затем подошел к Алтарю, рядом с которым стояли Дун Цзе и Алтаджин. Последний опять уселся в свою опостылевшую медитацию, тогда как девушка смерила отрядного культиватора подозрительным взглядом.

— Что ты бродишь у Алтаря? Ни один темный артефакт или массив не может находится рядом с посвященным Шан-ди таинством, — уверенно сказала она и загородила спиной каменное основание, — ищи в другом месте, боец.

Саргон не стал обострять конфликт. Единственное, что он успел разглядеть — это два странных предмета на постаменте, рядом с глиняным изображением божка.

Первый представлял собой две перпендикулярные деревянные планки в форме перевёрнутой буквы Т, на вертикальной дощечке закреплен грузик на нитке. Второй инструмент походил на первый: форма буквы E, от которой конический груз на вервии подвешен к верхней внешней части E.

«Второй артефакт — точно отвес! Им еще древние египтяне пользовались, я видел в музее. А еще — не такие древние мебельщики и ремонтники у нас на хате в моем детстве, без особой разницы в конструкции… Причем отвес-то новёхонький! Время ничего с ним не сделало! А другая халабуда… Скорее всего, тоже какой-то инструмент. Дерьмо! Надо было лучше запоминать Юлвея, когда он болтал про всю эту…»

Юный практик дернулся, уголок рта болезненно скривился. Он нарочито медленно сделал вдох, выдох отправил в пространство споры сожалений и неприятия, извлек пыль вины из возвышенной души, развеял ее в стерильном воздухе священного места.

Помогло плохо.

"Еще одна странность: воздух совсем не затхлый, нет привкуса пыли, гнили, специфического запаха закрытых и брошенных помещений, вроде старых бункеров.

Нет, скорее ощущение, словно на секретном производстве, словно я опять на практике в Чистых Зонах, где все ходят в комбезах и даже телесные чешуйки сбрасывать не разрешается".

Недоверчивый взгляд брюнетки демонстративно сверлил его спину, пока он в раздумьях шагал от одних врат к другим, тогда как ее шимей исследовала брата-близнеца двери, через которую люди попали в Алтарный зал.

«Надо бы рассмотреть Алтарь поподробнее, но эта стерва меня подозревает непонятно в чем…»

Его колебания прервал Юншэн.

Фармацевт бесцеремонно взял его за рукав, потянул к левой двери, затем демонстративно ткнул пальцем с обгрызенными ногтями в выбитые над круглой аркой иероглифы. С учетом того, как он старательно отворачивал взгляд от Саргона и вообще любого объекта выше уровня пола, выглядела его поза донельзя странно — точно вампир, указующий на солнце.

Саргон пожал плечами и покорно уставился на участок стены с надписью. Прямо под иероглифами располагалась круглая арка из серых кирпичей, ажурная дверь в святилище тускло переливалась тонкими досками в паре метров вглубь сводчатого входа.

— Ты хочешь, чтобы я их прочитал? — недоуменно спросил практик.

Фармацевт покачал головой, явно раздраженный недогадливостью своего товарища.

— У.-оль.ни, — он ткнул в один из символов.

Действительно, угольник. В самом примитивном его понимании — просто две планки, соединенные друг с другом под прямым углом с выбитыми рисками. По крайней мере, так ему говорили ассоциации синского языка.

К сожалению, кроме этого иероглифа, Саргон мог прочитать только символ: «управление», то есть «угольник управляет», но чем, что, как, зачем такая надпись — оставалось без ответа.

Он сомневался, что кто-нибудь из его спутников понимает древнюю письменность лучше него, способного распознать некоторую архаику чисто по ассоциации, благодаря щедрому языковому паку герменевтики виртуальности.

— У.-оль.ни, — снова повторил Юншэн, затем зашипел и попытался грызануть Саргона за плечо.

Тот озлобленного фармацевта осторожненько отвел, а сам…

«Дева Мария и все ее ангелы!!!» — патетично воскликнул он, благо что про себя, — «дебильная песня Дун Цзе, ей еще подпевал, гм, подвывал Юншэн! Как же там звучало? Где-то следуют уровню, в движении что-то там что-то. А потом… Да, потом точно пелось про инструменты! Угольник не помню, но циркуль и какой-то безмен… что это вообще такое? А, неважно. И весы, весы тоже! Откуда она все знала⁈»

Ему стоило больших усилий не оглядываться, не сверлить формальную начальницу подозрительным взглядом, не начать пафосно обличать грязную предательницу.

Смущало только одно обстоятельство: зачем так тупо подставляться своей дурацкой напевкой? Промолчи она тогда — и все: никакой догадки, никакого подозрения не возникнет вовсе.

«Ладно, пора прищемить хвост нашей лисице. Только сначала прочту надписи на остальной тройке залов».

Саргон волевым усилием сохранил неторопливый, созерцательный шаг праздного человека в сложной ситуации. Не стоит срываться с места и бегать сивым мерином по всей зале. Несколько минут ничего не решат.

Следующие три зала содержали в себе похожий набор архаичных иероглифов, из которых расшифровки подлежал лишь вездесущий символ: «управление» да название инструментов. Помимо угольника, залы содержали в себе надписи весов, безмена и циркуля.

Причастность песенки Дун Цзе к происходящему официально подтвердилась.

Тем временем, остальные соискатели сверлили их отрядного Мельмота Скитальца ревнивыми, подозрительными, затем недоуменными взглядами, когда тот в компании пылесборника (Юншэн, серьезно? Нахрена тебе пыль?) дефилировал от одного входа к другому, залипал на архаичных надписях, при этом вовсе не думал пройти дальше.

Спустя пару часов, команда вновь собралась на одном месте. Ян недоуменно хмурилась: она так и не смогла отворить противоположную дверь. Лишь определила, что та вела во внутренний двор. Остальные не могли похвастаться и таким достижением.

Немногочисленная утварь не несла в себе следов демонической Ци и прекрасно подходила по стилю этому месту, никаких предметов извне не обнаружено. Другие вещи тоже никак не тянули на роль темных артефактов, по углам, в темных местах или основании свода никаких сюрпризов не выявили. Поэтому непроверенными оставались лишь залы в круглых арках да дверь во внутренний двор.

Глава 5

Дерево толщиной в обхват вырастает из былинки.

Девятиэтажная башня начинается с горстки земли.

Путь в тысячу ли начинается с первого шага.

«Тотальная резня начинается с маленькой нелепой смерти», — творчески дополнил Саргон книгу: «Дао дэ дзин».

Спустя пару часов, команда вновь собралась на одном месте. Ян недоуменно хмурилась: она так и не смогла отворить противоположную дверь. Лишь определила, что та вела во внутренний двор. Остальные не могли похвастаться и таким достижением.

— Этот практик хотел бы задать несколько вопросов сиятельной госпоже Дун, — Саргон демонстративно обратился к Алтаджину, стоило тому выйти из медитации и вяло выслушать доклад подчиненных.

— Говори, — он слегка помедлил, нервно дернул головой, но больше ничего не сказал.

— Этот практик слышал, как Дун-нюйши напевала одну интересную песню по дороге сюда. Что-то, связанное с отвесом и остальными инструментами, — долгий, выразительный взгляд на Алтарь с двумя инструментами на нем, — а потом завершила словами про Ясный Зал.

Недоброе, подозрительное напряжение после начала его речи достигло апогея, прорвалось невнятными, кое-как задушенными возгласами. Вряд ли каждый из бойцов подробно помнил конкретную ерунду, но сам факт могли подтвердить все.

— О, кто-то любит подслушивать старших? — ровный голос, мягкий до степени кошачьих лапок.

Безразличие почти не наиграно, на лице проступает неприязненное выражение, глаза сужаются на фигуре Саргона.

— Сяобо говорит правду, Цзе-шицзе, — отстраненно отметил Алтаджин.

Девушка перед ним задохнулась от возмущения.

— Шисюн! Как ты можешь…!

Она стукнула в порыве чувств ладошкой по краю Алтаря, вскрикнула от ожога неясным зеленым пузырем, а Саргон сотоварищи скривился от внезапной вспышки природной Ци в крипте, но ему быстро стало не до духовной аномалии.

Брюнетка и ее временный начальник перешли на шепот, в котором ЦзеДун отказывалась отвечать на вопросы и лишь упирала на оскорбление «от жалкого новобранца».

БАХ!

Саргона выкинуло из надуманных размышлений внезапным ударом.

Древко копья Алтаджина впилось ему под ребра, собственная Ци вспыхнула в месте контакта. Юный практик едва успел отреагировать: в последний момент отклонил корпус назад, одновременно с ударом попытался схватить оружие у самого основания.

Кочевник вложил слишком много Ци: Саргона отбросило сразу на десять шагов назад. Он едва не впечатался спиной в дверь, затормозил ногами по храмовой плитке. Живот свело судорогой от боли, пленка опасно замерцала, однако закрытая циркуляция справилась с атакой.

Тем не менее, он без серьезных проблем пережил атаку, хоть и просадил десятую часть светлой Ци, а проникающий удар не давал воздуху нормального доступа в легкие.

В отличие от него, Алтаджин запыхался(!), его Ци лилась неравномерно, контроль просел до уровня Дун Цзе, когда раньше едва-едва не доставал до мастерства Саргона, а мощь Ци, абсолютно доминантная в их четверке культиваторов, теперь, хоть и выделялась на фоне его спутниц, но перестала быть настолько ультимативной.

"А ведь в этом его состоянии у меня должен быть шанс на победу. Без активных техник, в своем странном состоянии духовного похмелья, он может проиграть, если я нанесу первый удар. Вероятность победы не велика, но она хотя бы есть. Ну так, чисто гипотетически.

С другой стороны, если первым начнет придурок, хм, нет, теперь уже безбожник", — Саргон подавил улыбку от немудреной шутки, — «То он меня размажет: не даст провести контратаку, закроет в глухую оборону и спокойно забьет…»

«Используй жертву, усиль ритуалом агонию…»

Саргон оцепенел.

Пьянящий ужас накрыл его смердящим, окровавленным рубищем. Нервы выплеснули страх под кожу, душная волна осознания с привкусом подступающего безумия и космической пустоты плотно завернула блудного сына в свой безмолвный крик.

Он понял, что в прошлые разы голос ему отнюдь не чудился.

Второй удар Алтаджин нанес нудно, демонстративно, с долгой оттяжкой, ожиданием сопротивления, жаждой найти повод для ленивой расправы. Не копьем — ногой, не усилением Ци — лишь стандартной напиткой.

Приступ паники накрыл Саргона так внезапно, так неотвратимо, что он пропустил все признаки нового нападения. За долю секунды конфликт полностью вылетел из его головы, поглощенной осознанием не то затмения разума, не то потусторонней жути в собственных мозгах…

Конфликт забылся, чтобы тут же вернуться в память новой порцией боли, гулом собственной Ци над животом, которую безуспешно продавливал плотный, кожаный ботинок временного командира.

Он не нанес новых повреждений, но продлил старые, заставил юношу опять поперхнуться воздухом заново начать дыхательную технику.

— Никогда не клевещи на старшего по званию, — Алтаджин словно специально давил на больное, провоцировал на конфликт в рамках, нет, на грани их тяжелой ситуации и собственного долга.

Он отвернулся, обратился уже к девушке:

— Ну что, теперь ты расскажешь, в чем дело? — вяло спросил Алтаджин, пока Саргон откашливался и громко, протяжно дышал с трубным звуком недовольных ослов: «ЫЭЭ, ЫЭЭ».

— Мой отец служил архитектором у вана провинции Тан, да продлятся дни его вечно в Персиковом Саду Шан-ди, — спокойно ответила Дун Цзе, — он часто напевал подобные стихи. Они помогали запоминать последовательность и веселили его подчиненных. Эта дева даже не знала, что такое Ясный Зал, пока тот раб не назвал так здание.

Тот раб…

Мерный рокот алтаря совпал с вспышкой злости от чужого глумления.

Юный практик сжал зубы. Он хотел пойти дальше, хотел выбить из девицы все ответы вместе с содержимым желудка, вот только… Даже он чувствовал правду в ее словах. Неужели действительно совпадение? Но как вообще такое может быть?

— Достаточно для тебя, мо шен рен? — спросил его Алтаджин.

Саргон видел его болезненный профиль и чувствовал чужую бессильную злобу сквозь вислые усы. Накопленное отчаяние, которому все равно, где найти выход.

Вокруг воцарилась вязкая, недоверчивая тишина.

Несмотря на все свое вялое безразличие, кочевник оставался удивительно злопамятным человеком. Он не простил прямые нападки на собственную подчиненную и ее вынужденный допрос. Или собирался поступить так изначально, а Цзе лишь удачно подвернулась под руку.

Тень привычной дьявольской ухмылки легла на узкие, обескровленные губы. Теперь Алтаджин молчал. Все слова уже сказаны.

Взгляд глаза-в-глаза и чужой гнев показался в отражении собственного.

После его разоблачения не последовало никаких шокирующих возгласов. Не вытянулись лица у девушек-культиваторов, не загомонила команда. Лишь вокруг Саргона да его верного, беспамятного, непонятливого, такого внекультурного фармацевта образовалось пустое пространство.

Безмолвный крик потери доверия.

Есть предел, после которого начнут сомневаться даже самые верные люди. Каждый из отряда успел со смаком обсудить слухи и странности внеочередного прорыва в Старом Городе. Никто не придерживался одной версии, варианты пестрели дикостью, фантазией, отражали предпочтения говорунов.

Единственные общие черты, дружный вывод: дело темное, держаться подальше.

И мо шен рен — как инструмент не то масштабной чистки, не то организованной бойни, не то гнусной провокации.

Все это, вкупе с прошлым заявлением об ученичестве, говорило только об одном.

ПОДСТАВА, ПОДСТАВА и еще раз ПОДСТАВА

На всех уровнях сразу, от коменданта до последнего раба в их старом бараке.

Грядущая буча зацепит всех. Поэтому первое же стремление любого сина — отойти в сторону, пасть ниц у дороги, пока события и люди несутся вскачь от стремления к смерти.

«Моя хата с краю» — в Империи не деструктивная черта характера невнятных ничтожеств, а чуть ли не единственное свойство, наряду с раболепием, которое тысячелетиями позволяло выживать бесправным людям в азиатской деспотии со сломанными рамками, без универсального уравнителя и ограничений смертного тела.

Испуг, неуверенность, подозрения — особенно на фоне убийства одного из них. Не удивительно, что никто не хотел связываться с таким дурно пахнущим делом.

По крайней мере, не сейчас, не в месте, где жизнь и смерть менялись местами, как фигуры во время игры в Бел-Накбу.

Люди не горели желанием говорить с Саргоном даже на уровне объяснений. Потом — определенно, но сегодня, сейчас… Сейчас им требовалось переварить все эти новости и думать, как отделить зерна от плевелов.

Лишь Кань с Камеем порывались подойти к своему соратнику, но их мягко увели в сторону Вань и Ма, не забыв отвесить ошарашенному Саргону демонстративный поклон младшего старшему.

— Как мило. Посмотрим, что скажет Кс… Чжэнь лао сянь-шен на твое самоуправство, шисюн, — злость липкой, гуталиновой кляксой медленно ползла вниз, от комка в горле к диафрагме, разгоралась лавовыми потеками, била в голову черным облаком извержения вулкана.

Демонстративный укол попал в цель, стал последней каплей. Порывом, который открыл все шлюзы.

Ненависть мало помало отвоевывала себе сознание, к невнятному шепоту Ясного Зала добавился глумливый хохот на самом краю — там, где периферийное зрение сливается с курганным сумраком.

Черная мерзость уверенно, безо всякой команды, засочилась из пальцев. Хватило одного только намерения, неоформленного, неопределенного желания.

Теперь, стоит лишь Саргону наметить цель, как заклинание сорвется с его ладони: быстро, плавно, неотвратимо. С удивительной легкостью, недоступной еще во время схватки с демоническим культиватором.

Стоит

Только

Захотеть…

Лишь эта легкость отрезвила Саргона. Не дала ему сорваться в самоубийственную атаку.

Самоубийственную, потому что он видел, как свет его кровожадных намерений бликует и отражается в прищуренных глазах временного командира.

Кочевник тоже искал драки. Жаждал ее, как потерянный погорелец может жаждать алкоголя на руинах своего жилья. Он не хотел больше мыслить, не хотел бродить в потемках, оставленный светом своего Бога.

Решение загадок плохо дается таким, как Алтаджин.

Они сеют бурю, и никогда не заботятся ни о сроках, ни об урожае, ни о последствиях.

Остальные эпизоды для Саргона слились во фрагменты.

Он лишь пытался подавить свою ярость, не дать ей найти выход, не сорваться в бессмысленную месть за страшные смерти от и рядом с Намтару, за унижение на плацу, за смерть Юлвея, за личный страх, клаустрофобную упертость, невозможность заклинать.

Вот Дун Цзе стоит сзади — на круглом лице беспокойство, неуверенность, толика страха. Ян непонимающе переводит взгляд с одного на другого. Она и предположить не может, что вчерашние соратники сегодня могут драться насмерть буквально на пустом месте.

Девушка отстранена, напряжена, но в ненужную сторону: рефлексы слишком ослаблены, в голове пытается уложиться мысль про Саргона в обличии мо шен рен, про его ученичество, про напряжение между ним и кочевником.

Камей медленно звереет, взгляд постоянно соскальзывает в сторону, непонимание на лице шаг за шагом проигрывает озлоблению, Вань рядом медленно отходит, его сын тянет губы в гуттаперчевой усмешке…

Старик отпускает внука, отстраняется от остальных. Он жадно смотрит на Алтарь, его грудь вздымается слишком часто, но нет привычного старческого пыхтения — воздух выходит со свистом незнакомой Саргону медитации.

Уру тянется к флейте, пальцы бегают вдоль полированной поверхности, местная Ци закручивается противосолонь отверстий, выходит с потоком воздуха от движения руки и пальцев. Его поза выдает сосредоточенность, мелкая моторика рук легка, выверена и… бессмысленна — он словно загребает невидимую воду и брызгает ей в пространство. Лишь хмурая печать легкого транса на лице заставляет воспринимать его всерьез.

Кань отступает назад, в башню.

Ма исчез еще раньше, сразу после слов: «мо шен рен». Его силуэт мелькал вокруг ближайшей к группе арки, скрылся за взломанной дверью святилища…

— Я открыл!!! Сюда, сюда! — самый трусливый соратник вдруг показал свое мужество, спас ситуацию.

Лично вошел в святилище одного из пяти Богов частей света, вскрыл символический замок на ажурной дверце, не побоялся наказания.

«Или знал, что его не будет. Должен же статус жреца Чанъэ иметь хоть какие-то преимущества», — Сознание постепенно возвращалось, фрагменты склеились в единое целое, река времени вернулась в свои берега.

Несколько часов потрачены впустую, на успокоение, медитации, усмирение глумливо-легкой, подавляющей желанием темной Ци.

В конце-концов, ненависть перестала бичевать его кожу и нутро, спряталась до времени вне пространства.

Дрожащая, приклеенная улыбка Иккагецу, его испуг по отношению к нему… задели.

Саргон вздохнул, разом выпустил больше трети своей светлой Ци через внешние каналы ладоней, груди, шеи, даже лица и кожи головы. Отправил духовную энергию вокруг себя тонкой капельной взвесью, невидимым туманом, рассветной дымкой бесцветно-золотистого оттенка.

Сразу стало легче дышать. Расцепились зубы, заболели скулы после разжатия постоянно сомкнутых челюстей, разгладилось лицо.

И черные мысли стали медленно покидать его тело, просачиваться печным дымом уже отгоревших углей.

Рядом отвернулся Алтаджин, кровожадное намерение погасло, оставило напряженную позу, как оставляют взрослые дети своих постаревших родителей.

Плечи кочевника поникли, круги под глазами стали еще темнее, походка из вялой превратилась в моряцкую, с раскачиванием и непредсказуемым ходом.

На молчаливый взгляд Саргона он кивнул и отвернулся к Алтарю.

— Проверить, — хрипло бросил он.

Никто не стал спорить.

Взрывоопасная ситуация, коллективный ужас, который чуть не перетек в массовый психоз, истощил силы людей в комнате. На место громкому чувству опасности пришел откат: апатия, отсутствие мотивации, наведенное безразличие.

Только Дун Цзе с Ян не испытывали ничего подобного. Они же и прошли в святилище первыми, а уже после них ввалилась толпа сутулых зомби, они же — Первый Отряд.

По иронии судьбы, Ма выбрал крайнюю левую арку, ту самую, с угольником, к которой Саргона подвел Юншэн.

Простая дверь отворилась легко, одним касанием, стоило только убрать примитивный крючок, который запирал святилище изнутри, что и сделал Ма. Люди вошли в зал.

Никаких проверок, никакого подвоха. Лишь комната, схожая с главным залом Шан-ди, вся разница в размерах и подношениях. Стены в тех же головокружительных черных полосах, грубые и шершавые, тихий запах магнолии и лаошаньского сандала исподволь обволакивал ноздри, щекотал горло.

Новый гул, не такой надменный, не такой требовательный, как в момент входа в Великую Кумирню, тихий калейдоскоп образов, в основном различные свечи, масла, жертвенные животные, танцы вокруг каменного постамента, снова воин, льющий кровь, а за ним — дева с ребенком на руках.

Саргон помотал головой и принялся рассматривать главную композицию залы.

Малый алтарь — точная копия Великой Кумирни за исключением размера. На круглых каменных плитах — нарочито грубая утварь, позабытая курильница из зеленеющей меди, а также торжественный отрез шелка, на котором расположен угольник. Тот самый, что упоминается в иероглифах над входом в зал.

— Шицзе…! — восхищенный голос Ян зазвучал глухим облачком, заставил группу выйти из прострации, очнуться от наведенной дремы, безмолвного благоговения.

Брюнетка вздрогнула, затем сфокусировала взгляд на алтаре, словно бы через силу выдавила:

— Нужно проверить артефакт. Ты, старик, возьми его в руки.

Вань побледнел.

О, богобоязненные сины прекрасно представляли себе, что может произойти с охальниками, презревшими волю Богов. А что такое священный артефакт, как не ее проявление в тварном мире?

Уйти без последствий такого святотатства можно было лишь в определенные дни, когда тот самый Бог отсутствовал в своем домене. Но такой информацией Вань не владел.

— Дун-нюйши… Этот недостойный просит повременить с приказом! Сначала этот старик должен принести…

— Ха? — нарочито тихий возглас, привычная безмятежность на лице, шаг к подчиненному, острый взгляд глаза в глаза, — Что случилось? Ты не хочешь выбраться, смерд? Или не желаешь получить награду? Выполняй приказ! — хлестнула она словами.

Алтаджин рядом поморщился, рот шевельнулся в неопределенном жесте, но апатия победила и он не произнес ни слова, лишь прислонился к стене. Кочевник успел незаметно пройти с остальными, мазнуть абсолютно незаинтересованным взглядом по Алтарю, а затем опять самоустранился.

Саргон почувствовал секундную солидарность. Опустошенность после вспышки гнева и ненависти так и призывала его присесть у Алтаря, возжечь парочку ритуальных свечей, а потом долго, долго, умиротворенно и очень долго смотреть гипнотическое, душеспасительное пламя…

Саргон вздрогнул от неприятных, скрипучих звуков голоса Ваня. Возвышение имело отнюдь не только плюсы — человеческие голоса становились тем невыносимее, чем дальше они отстояли от идеала здоровья, молодости или духовных практик.

Тем временем, никто и не думал возражать деве-культиватору.

Старик заохал, болезненным голосом заверил Дун Цзе в своей безоговорочной лояльности и энтузиазме, нерешительно двинулся к Алтарю, отвесил долгий, глубокий поклон, пробормотал себе под нос не то молитву, не то мольбу, почтительно протянул обе руки, взялся за угольник.

Медленно, словно имеет дело с великой тяжестью или раскаленным металлом, взял его в руки, в той же позе полупоклона начал пятиться обратно, ни в коем случае не поворачиваясь к священному месту спиной.

Допятился таким образом до трех практиков Старого Города, почтительно протянул им на обозрение странный артефакт на шелковой подложке, вместе с которой Вань его и стянул.

Дун Цзе смотрела на инструмент практически безразлично: лишь подтвердила его светлую природу. Такой артефакт никак не мог быть проводником сил Желтого Источника.

Ян, напротив, распирало от энтузиазма: она рассматривала, чуть ли не облизывала предмет культа, пыталась потрогать пальцем риски и вырезанный «глаз» в центре, пока её старшая сестра не дала по рукам — девица даже попыталась воздействовать на него своей Ци.

Все, чего добилась неугомонная шатенка — это небольшая вибрация, а также свечение случайной плитки пола в фокусе внимания «глаза».

«Похоже, что артефактный угольник делает примерно то же самое, что и обычный. Зашибись, теперь я знаю, что этот рандомный участок пола, оказывается, удивительно ровный. Очень важное и необходимое свойство. Как и ожидалось от предмета культа самого Императора!»

Саргон чувствовал себя немного обманутым. Ладно, может быть не немного…

Обманутым ощутил себя не только Саргон: сразу после использования угольника Вань вдруг пошатнулся, неестественно заскрипел ртом — так, словно камень трется о камень.

Шея с хрустом рванула вверх, искривленное лицо уставилось в черное пятно потолка. Нечеловеческий горловой скрип затих на самой высокой ноте, а следом Вань рухнул на землю, задергался в апоплексическом припадке: изо рта пошла пена, руки скрючились, белки глаз вращались под веками.

— Что с ним, что с ним…? — испуганно запричитал Ма, закрутился бестолково пред чужими глазами.

Саргон грубо отбросил его в сторону, сунул руку за отворот халата, приложил ладонь к иссохшей старческой груди.

От даньтяня старика тянулась тонкая, натянутая спортивной резинкой связь с Алтарем. Использование угольника без разрешения, отсутствие подношений и множество других полуоформленных связей и намерений, которые он банально не смог разобрать.

— Надо принести подношение Алтарю! Быстрее, пока нас не перевели в разряд…

Пол ощутимо вздрогнул.

Следом затряслась комната. Сумрак и фонарное освещение размазались перед глазами, соприкоснулись, смешались, как смешивается кофе с молоком, как смешиваются ингредиенты девичьих коктейлей в клубе.

Громко, дребезжаще кричал Вань, откуда-то снаружи пытался пробиться к ним Кань, удары по чему-то тонкому и деревянному ощущались, словно биение жуткого каменного сердца Ясного Зала.

— Ащщщщ, тухлые яйца, тупые крестьяне, сыны ослицы… — очередным толчком Камея буквально бросило на Алтарь.

Берсерк мгновенно воспользовался оказией: несуразный каменный нож с постамента разорвал предплечье со звуком пилы мясника, кровь ливанула на Алтарь, каменное основание завибрировало и…

Очередной мощный толчок сменился благословенным покоем.

Саргон почувствовал, как глупая улыбка сама лезет на лицо. Не иметь твердой почвы под ногами, претерпеть минутную качку — какая глупость, даже внимания не стоит! Так бы он мог подумать, если бы услышал со стороны. Сейчас юный практик шаркал ногой только, чтобы успокоить фантомные ощущения тряски, доказать неподвижность каменных плит под своею стопой.

Удары в дверь прекратились, послышался шорох раздвижных створок.

Кань рванул было вперед, затем резко затормозил перед культиваторами Старого Города, отвесил глубокий поклон да так в нем и остался, пока собственный отец хрипло дышал на полу, бессознательный, сломленный, покрытый серой испариной.

— Чтобы использовать артефакт, нужно сначала оставить подношение… — Ян взволнованно щебетала вокруг невозмутимой Дун Цзе, Алтаджин ковырялся в ухе, кусал блеклые, обжеванные губы, пялился на бессознательного старика.

В пустых стекляшках его мелких глаз пряталась неоформленная до конца мысль. Нечто важное, плохо осознанное наблюдение, способное серьезно перевернуть все их представления о негостеприимном месте мин тан.

— Алтаджин-шисюн. Этот практик хотел бы попросить Цзе-нюйши снова прочитать тот стих про Ясный Зал. Возможно, так удастся быстрее понять происходящее.

Кочевник передернул плечами, кивнул через силу.

Теперь он выглядел на редкость миролюбиво, с удовлетворенно-ленивой негой на неопрятном лице. Казалось, их временного командира безо всякой причины бросало то в гнев, то в меланхолию, то в умиротворение. И одним отсутствием Бога такой расклад было не объяснить.

— "В покое следуют уровню,

В движении следуют отвесу.

Весной управляют при помощи циркуля.

Осенью управляют при помощи угольника.

Зимой управляют при помощи безмена.

Летом управляют при помощи весов.

Вот устройство Ясного Зала"

Покорно повторила Дун Цзе, стоило только Алтаджину вежливо попросить ее об этом, а затем добавила:

— Эта дева слышала песню отца в глубоком детстве, она не уверена в точности. А еще, ее родитель говорил: «каждый мин тан не похож на другой. Архитектор — главный жрец этого места, устройство Зала зависит от него больше, чем от посвященных Богам священников». Прошу учитывать его слова, шисюн, — чопорно закончила она.

Всегдашняя невозмутимость изменила ей сильнее, чем в другие ключевые моменты группы. Воспоминания об отце давили ее, слова-цитаты вырывались через силу, исключительно из чувства долга.

«Хм, надо же. Не стала ни ломаться, ни пытаться увильнуть в сторону. С другой стороны… Дебильная загадка! Причем здесь времена года и инструменты каменщика? Единственное, что можно утверждать более-менее уверенно: на Алтаре Шан-ди лежит уровень и отвес, я тогда угадал верно».

— «В покое следуют уровню, в движении следуют отвесу», — тихо повторил он первые строчки, — ну и как это понимать? Очередная синская белиберда? Украшательство? Руководство к действию? Завуалированное проклятие поноса или запора? Ага, в зависимости от того, какой предмет тронешь.

— Ой!

Он отвлекся на возглас единственного сверстника.

Кань все это время со смешанными чувствами на лице сверлил взглядом желтушное, еще более уродливое, чем обычно, лицо Ваня. Он успел спросить разрешения пройти в комнату и даже получил его от Алтаджина, чей возвышенный силуэт темнел в дальнем углу бесформенной кучей человека на корточках.

Получил, но все не решался войти.

А когда сделал первые пару шагов.

Уперся в идеально прозрачный, сверхплотный барьер.

Потребовалось не больше часа, чтобы выяснить, что это и как от него избавиться.

— Простоит сутки, потом преграда должна исчезнуть, — заключила Дун Цзе, — либо мы должны пройти некое «испытание».

— Про испытание и так ясно, — Алтаджин яростно расчесал затылок под сальной косичкой, — старые пердуны наверняка провели его по самому простому варианту. В такие святилища пускают только самых преданных, но не самых нужных. Императору при таких раскладах ничего не грозило в любом случае. Правда, почему тогда вообще пустил к малому Алтарю? Не проще провести испытание там же, раз явились без даров?

— Что ты имеешь в виду, шисюн? — нехорошие подозрения безо всяких посредников отразились на невинном личике Ян-гуйфэй.

— Поединок двух случайных человек в комнате, вот что я имею в виду, — если бы некий талантливый прерафаэлит задумал писать картину: «благостное безразличие», то наверняка бы одобрил кандидатуру Алтаджина перед всеми прочими.

Поначалу новость не слишком расстроила присутствующих. Время разгадать загадку алтарного барьера имелось, а на самый крайний случай пришлось бы потерять одни сутки. Досадная, но отнюдь не смертельная потеря времени.

Так считали даже культиваторы, пока не начала кружиться голова, а легкие судорожно сжиматься в попытках вобрать в себя побольше кислорода.

Внезапно заинтересованные практики нашли отгадку, на фоне которой их досадное недоразумение представало в совершенно ином свете.

Барьер пропускал через себя только свет: ни вода, ни пыль, ни чистый воздух не могли пройти сквозь него ни в одну сторону.

Глава 6

«Если ты ищешь битвы, то потом не жалуйся, что она имела не тот исход. Если ты наносишь вред людям, то не возмущайся, когда люди станут вредить тебе», — говорят, эти слова раньше любил повторять Чжэнь лао сянь-шен, когда бил новобранцев бамбуковой палкой.

Та палка давно уже сломалась, в очередной раз подтвердив его высказывание. Поэтому расстроенный куратор поклялся больше не использовать столь хрупкую драгоценность: с тех пор он околачивал дурней исключительно здоровенной дубиной из чертодрева, пока, в конце-концов, не раскололась и она.

Тот день люди из Лагеря Новобранцев нарекли Днем Всех Святых и каждый год праздновали, заодно пугали новичков рассказами о кураторе. К сожалению, и славная традиция, и посторонние предметы в руке куратора уже давно канули в прошлое.

А пинки он отвешивал еще больнее, чем удары дубиной.

Впрочем, боль от побоев сейчас казалась Саргону куда приятнее, чем медленная смерть от удушья.

Он не знал, как долго они пробыли под барьером. После того, как Вань взял в руки угольник? С момента жертвы Камея? С самого начала, когда последний человек переступил порог этой священной клетушки?

От кэ до часа.

А воздуха уже перестало хватать на всех земных практиков.

Вряд ли им осталось больше десяти-пятнадцати минут.

А через несколько часов, после окончательного исчерпания кислорода, задохнется и сам Саргон. Ци могла многое, но перерабатывать углекислый газ, подобно растениям и мхам, не под силу и ей. По крайней мере, на его уровне развития.

Что там у других культиваторов группы юный практик не знал, но если картина и отличалась от его личной, то разве что в худшую сторону.

— Я не понимаю, простите… — Ян поникла, закусила губу в непритворном стыде, — никаких уязвимостей. Мне он кажется монолитным.

Она не смогла расшифровать барьер, как до этого не смогла и ее старшая сестра Цзе.

Впрочем, та успела куда быстрее: грубая бумажка со сложной сикаракой из чернил помигала сломанным светофором, стала дымиться по краям, после чего брюнетка сноровисто спрятала ее обратно в рукав и развела руками.

— Надо попробовать…

Саргон осекся, когда Алтаджин перекрыл его своим громким, но при этом вялым, незаинтересованным голосом уездного чиновника на выезде в деревню:

— Этот недостойный просит предков узреть Испытание!

Он поклонился так тягуче, словно успел несколько раз заснуть, пока тело двигалось туда-обратно.

А затем стуком костлявой задницы о каменный пол хлопнулся в медитацию, с лицом бестягостным и благоприимным. Дальнейшие события моментально перестали его интересовать.

На несколько секунд воцарилась недобрая, искрящаяся тишина, полная подозрительных взглядов и взаимных претензий, что срывались с губ гибельным шепотом углекислого газа.

Алтарь загудел.

А затем…

На его поверхности родилось из дымки, из пропитанных жертвенным подношением полостей в камне облако кровяных сгустков, что быстро стало двумерным, потемнело, расплылось, разделилось на два красных круга, точно пролитая жидкость идеальной формы.

После чего два кровавых диска стекли…сползли… переместились вниз, на угрюмые плиты пола, беззвучно шлепнулись на него странными блинами, при этом нисколько не изменили форму.

Красные пятна заскользили по полу с задорной клубной вибрацией. Словно дискошар направлял освещение ночного клуба, а не Алтарь выбирал… Выбирал что? И как вообще работает этот покинутый Богами сакральный артефакт?

— Культ предков, — ответил ему вслух Уру, пока Саргон любовался красным кругом ровно под своими ногами. Другой остановился под изящной фигурой Дун Цзе.

«О, так вот, как это рабо…»

Она ударила неожиданно.

Подло.

Когда красная область только нацелилась на ее безмятежную фигуру.

Видимое безразличие обернулось змеиным выпадом.

Саргон надеялся поговорить со вторым кандидатом, подключить Алтаджина, попробовать обойтись миром. Но в глубине души понимал, что ничего не выйдет.

Поэтому на его пальцах уже плясала особо неприятная мерзость, концентрация многих сил, размышлений и подспудной ненависти самой сути Ци темной стороны луны.

«Высуши, забери жизнь. Заставь страдать, заставь кричать от боли…»

Первый удар Дун Цзе силен, выверен, хирургически точен.

Взмах изящной руки, три талисмана хрупкой рисовой бумаги шелестят в воздухе, опорная нога толкает тело вперед, кулак летит в живот противнику, пока амулеты вокруг женской фигуры вспыхивают прозаическим красно-желтым пламенем.

Мерзость Саргона хлопает безвредной промокашкой прямо перед глазами, две печати перехватили ее сразу после броска.

БАХ!

Резкий уворот, кулак Цзе задевает тело по касательной, разворачивает в воздухе, противника отбрасывает назад, она бросается следом, тело Саргона пропускает кулак над головой, выгибается с тошнотворным хрустом, ответный удар ногой упирается в последний барьер-амулет, левая рука Цзе сверкает кинжалом из рукава, металл скрежещет по коже подростка с гудением и искрами духовного покрова, ответный выпад ломает барьер, на его месте появляется следующий, мятым куском пародии на бумагу приземляется у плеча хозяйки.

Темп взвинчен, бумажные амулеты жалят, защищают, скрывают. Грубые, слабые поделки меняют рисунок боя, Саргон должен поспевать, должен быть сильнее, бой не на жизнь, а на смерть мало закончить чужой смертью, он должен победить не убивая.

Сложно, тяжело, больно.

Темная Ци уравнивает шансы, едким натром нейтрализует амулеты, размазывает чернила, плавит уродливую, дешевую бумагу, поджигает чужой конструкт раньше времени, надо только подать больше, кидать темные капли, сгустки, шары чаще, примитивнее, быстрее, больше энергии меньше мастерства…

Новый выпад зачарованным лезвием не может пробить защиту закрытой циркуляции, удар кинжалом ощущается на порядок слабее чужих кулаков, гнилая зелень борозды у острия наводит на мысли о яде.

«Жаль, но моя защитная техника не потерялась в местной аномалии, как твои техники», — злорадная усмешка против воли лезет на лицо.

Новому выпаду — новый кинжал. Чернила очередной бумажки сползают на лезвие, взмах оставляет длинную царапину на предплечье, защита гудит, пытается закрыть пораженную область, Ци на поверхности кожи идет в разнос, темная гниль вспыхивает у самого лица, испуг, ответный удар из низкой стойки едва не проламывает нежное запястье, отдача сводит судорогой женские пальцы, оружие падает звонко, хрустит под ногами атакующего практика.

ФШШ!

Драка на кулаках отрывает цветастый рукав, обнажает на руке резной деревянный амулет, новый удар следует за пропущенным, Саргон небрежно блокирует выпад плечом, чужой браслет выпускает струю магически-белого дыма в благородный профиль культиватора.

«Спасибо, Юншэн!»

Носоглотка, рот и слизистые глаз защищены достаточно, чтобы сделать безопасным получение в лицо неизвестным составом.

Саргон со злорадным, слегка постыдным удовлетворением опустил локоть на ее предплечье, треск, шипение темной Ци, мазутное пятно растекается по нежной коже, ощущение чужого смятения через гримасу боли и паволоку на глазах.

«Сломай, поставь на колени, заставь молить о пощаде…»

Девушка тонко вскрикнула, болезненный стон против воли огласил комнату, отразился от хмурых каменных стен.

Собственная обида, наведенный гнев, отголоски грязных, отвратительных эмоций владельцев голосов, Ци обратной стороны луны, что незаметно окрашивала все его чувства и реакции в темные оттенки, адреналиновая эйфория движений на пределе молодого тела, злой кураж схватки культиваторов…

Ужасный коктейль заставлял кровь кипеть, а боль противницы, ее мимика и стоны, доставила искреннее наслаждение.

Прийти в себя он ей не дал.

Новая партия амулетов еще не успела прогореть, барьерный Саргон проломил кулаком, Цзе увернулась, увернулась, выпад, промах, потеря темпа, уверну, отбила, вспышка, отбила, увер, мощная оплеуха возвратным ударом оглушает, отбрасывает к Алтарю, секундное замешательство подводит, тонкие пальчики хватают лишь пустоту вместо тяжелой плиты позади.

«Надо дожать, надо заставить признать поражение».

Саргон чувствовал, как теряет контроль над реакциями, как сатанеет от вида ослабленного, такого хрупкого противника, нет, противни цы. Почему это важно?

«ПризнАет ли Алтарь…»

Голоса становились привычнее, естественнее, чаще попадали в унисон собственным мыслям.

Локоть бьется с локтем, выпад, удар, кулак-в-кулак, барьер, ошибка, светлая Ци не слушается, рвется, гаснет, болит голова, последняя вспышка, рывок, барьер проломлен, Ци уходит с ним, неважно, удар, темный всплеск, пропуск, слабо, новый удар, больше, сильнее, удар, удар, удар-удар-ударударудар

Темная Ци скорее мешает, отвлекает, скользит с ладони слабая, полуоформленная, без нужной концентрации и намерений, лишь слегка обжигает кулаки и открытую кожу Дун Цзе.

Но Саргон уже не может отказаться от ее использования. Тратит все больше и больше, все расточительнее, заливает ей каждую атаку, плещет неоформленными волнами, транжирит, как золотой мальчик отцовские деньги…

Неважно.

Всегда есть больше.

Хозяева голосов охотно делятся своей личной мерзостью, оформленной в духовную силу.

Эйфория каждого удара перекрывает все недостатки, Ци и не думает кончаться, голоса наполняют тело дополнительной силой, скоростью плетения, новыми идеями новых мерзостей…

Оплеуха отбрасывает девушку на Алтарь, поясница бьется о каменное основание, левая рука разодрана наждачной поверхностью ребра овальной плиты, кровь неопрятно размазана по священному месту, расточительно капает на безликие плиты.

«Я пустил кровь… ПУСТИЛ КРОВЬ!!! По… по-почему Испытание никак не закончится⁈»

Даже в таком состоянии, издерганный, перевозбужденный, в плену темных страстей, он ясно помнит про свою цель.

И не должен, не хочет убивать ее. Только.

Слегка.

Немного.

Причинить боль.

Дать почувствовать. Вкус

«Унижения. Поражения. Страха…»

«Если я заставлю. ПризнАет ли Алтарь? Поражение. Ее».

Саргон не дает выпрямится, наваливается следом. На лице Дун Цзе замешательство, боль мешается со злостью, отчаяния нет. Почему? Гдетвоеотчаяние, женщина?

— Нна!

Он вошел в клинч, бросил ее на Алтарь, придавил сверху, жестко, бескомпромиссно, на грани удушения прижал горло своим локтем, пока правая рука наносила удары по ребрам, селезенке, печени.

Девушка под ним хрипела, ответные удары стали слабее, глаза стали подергиваться дымкой, ожидание в них стало бороться с неизбежностью и крепнущей решимостью.

Последняя эмоция привела его в ярость, удары стали сильнее, Ци девы истощилась, почти перестала защищать…

«Нет! Я не должен ее убивать!»

«Пролей, пролей кровь, кровь — это жертва, жертва, сила и жертва»

«Но я уже! Просто сейчас недостаточно…»

«Нет, стоп! А сколько будет достаточно? Так она умрет…»

Импульс, жажду убийства удалось отвратить в самый последний момент. Каменный нож вместо груди вонзился в середину ладони, пригвоздил ее к месту. Ожидание во взгляде сменилось болью.

Дун Цзе издала полузадушенный крик, кадык заходил под тяжестью предплечья, ломкое тело под ним выгнулось дугой, но так и не смогло скинуть с себя массивную мужскую тяжесть недавнего подростка.

Из-под отворота ханьфу выпало маленькое, плотное зерцало чистого железа, иероглифы по краям медленно гасли, мистический свет уходил, истончался по спирали, использованный в никуда.

Если бы Саргон попытался пронзить не ладонь, а сердце…

Белые от напряжения, от истеричного гнева пальцы вцепляются в кокетливое ханьфу, ткань рвется неохотно, расходится завязками, а не треском, руки встряхивают тело на предмет очередной подлянки,

бессмысленно, не нужно, руками движет безотчетное желание, рубаха под ханьфу рвется не в пример охотнее, обнажает скромную девичью грудь с небольшой родинкой под левым соском, дорожки пота на тонкой, почти прозрачной коже, верх живота, с едва заметным намеком на кубики пресса и светлым девичьим пушком.

Кровоподтеки от ударов лишь подчеркивают привлекательность тренированного, больше не человеческого тела. Показывают эфемерность, неземное изящество высокомудрой девы. Поднять руку на такую утонченную редкость…

Темная часть его вопит от восторга, хочет больше, хочет уничтожить, осквернить этот прекрасный вид.

«Есть и другой вид крови, и другой способ ее пролить»

В гулком, бессмысленно-злом голосе намек и насмешка.

«Способ оставить в живых»

Он отвлекся едва ли на долю секунды, когда голодный взгляд впился в открытое перед ним зрелище.

Очередной амулет прошуршал в спертом, умирающем воздухе, взорвался густой, мучнистой тучей безвредного, но исключительно плотного дыма у его лица.

Лица наблюдателей, очертания комнаты, верх и низ — все скрыто дымовой завесой девы-культиватора.

Со всех сторон раздался мучительный, выворачивающий нутро кашель. Не из-за компонентов дыма, из-за самого его появления.

Счет чужих жизней, и так короткий, пошел на минуты.

Тело под ним снова задергалось, от двух мощных ударов ногами Саргон покачнулся, вовремя заметил угрозу, прижался ближе, снизил возможность сильных ударов

Глаза Дун Цзе некрасиво выпучились.

Усилил напор, с радостью улыбнулся в напряженное, потное, прекрасно видимое лицо.

Весь мир за пределами Алтаря превратился в серый туман.

За. Пределами. Алтаря.

Ни единой струйки дыма не проникло за невидимую границу.

Прекрасный план почти столь же прекрасной начертательницы опять пошел прахом из-за сущей случайности.

Усиленный напор на горло заставил брюнетку закатить глаза, потратить остатки Ци на защиту трахеи.

«Клятва слуги в обмен на жизнь…»

Прошлый голос продолжал убеждать его заставить девушку принять клятву. И делать, делать с ней все, что предусмотрено договором.

Для его заключения подойдет консумация.

«Перед Алтарем, как обряд вхождения в семью, подчинения мужчине, свадьба для наложницы»

Маленькая грудь с гипнотически привлекательной родинкой заходила ходуном под его ненасытным взглядом, пыталась вдохнуть сильнее, продавить больше Ци вверх, от легких к изящной шее.

Испытание будет завершено покорением одного участника другим.

«Так пусть же ублажит победителя!» — хохочущий голос эхом вторил одурманенным, разгоряченным мыслям в темных оттенках обратной стороны луны.

Он резко ослабил давление локтя, подался вперед, накрыл ее губы своими, когда брюнетка инстинктивно приоткрыла ротик

Она бессознательно ответила на поцелуй, глаза расширились, вспыхнули огнем желания, мычание сдерживаемого стона сквозь поцелуй сменилось криком боли от движения пронзенной кинжалом ладони, а затем очередным сладострастным вздохом.

Пальцы правой руки юноши ощутили, насколько она уже мокрая там внизу, возбуждение бессознательно довлело не только над ним одним.

«Так вот в чем может быть смысл испытания!»

От удивления в парне на секунду проснулось благоразумие.

«Очередная синская двойственность. Мужчины бьются насмерть, познают друг друга в бою. Мужчина и женщина бьются насмерть, поединок сменяется и они познают друг друга в парной культивации».

Он уже не мог противиться своим (своим ли?) своим! желаниям.

Теперь пала последняя преграда морали.

«Она хочет меня!»

Ладонь собственническим жестом огладила низ живота, кончики пальцев нежно сжали горошину клитора, принялись поглаживать, примеряться к дырочке внизу

Прекратилось ее сопротивление, но не его давление

Громкие стоны поглощались ненасытным серым облаком, ноги в туфлях экстатично стучали в кромку Алтаря, упирались и скребли по камню, дергались в воздухе, скользили по бедрам юноши на ней, одна слетела, обнажила маленькую ступню, что вывернулась, уперлась в его плечо, затем обе ноги скрестились за его спиной, сжались, сдавили, потянули вниз

Рука двинулась дальше

Щель такая узкая, что указательный палец едва влез на всю длину несмотря на всю смазку

Дун Цзе задвигала бедрами, стонала и хныкала, глаза потемнели от невыносимого желания

Однако в тот момент, когда он уже почувствовал ее горячее лоно, почти вошел в нее, когда пальцы их рук переплелись, языки вели друг с другом неравный бой, а его левая рука, с нежностью сжимая пальцы ее правой, продолжала локтем давить на девичье горло, чувствуя, как возбуждает ее эта вынужденная покорность, это ощущение властного доминирования

.

.

.

БАБАХ!!!

Взрывная волна подарила секунду опустошительной, беспомощной невесомости.

Защитный покров сорвало как упаковочную пленку, дуновение благодати проникло внутрь, голоса разом зашлись в уродливых, звериных криках, чужая, наведенная ненависть, гнев и садизм отступили, сбежали глубже, в потемки его вознесенной души.

Голоса замолчали

Тело вбило в черные, тюремные полосы древней стены, светлая Ци отозвалась радостным золотистым ретривером, темная заворчала в глубинах, кольнула голову предупреждением.

Взрыв смел весь прошлый туман. Две дорогие, сияющие пластины зависли в воздухе с противоположной стороны Алтаря. Там, под малиновый звон золотого амулета, затягивала расхристанный поясок ханьфу избитая, израненная, злая, как все грешники Диюй, Дун Цзе.

«Гунге Цунванг — Почетный Король Великого Сострадания», — успел прочитать Саргон, прежде чем одна из бесценных пластин утратила свой блеск, позеленела окисленной медью и моментально спрятана бледными, все еще непослушными пальцами брюнетки обратно в рукав.

Второй артефакт не имел официальных иероглифов «спонсора» техники или явления. Лишь архаичный символ инь-ян, который медленно наливался тревожным черно-белым блеском, почему-то с красной каймой.

Когда он завершил рисунок, Дун Цзе издала крик раненого, падшего торжества, «мы за ценой не постоим», когда эта цена стала чрезмерной.

Зато теперь Саргон прекрасно ощущал, как ее переполняла Ци. Своя, не чужая, не заемная, не временная или с другими ограничениями.

«Раунд цу. Файт!» — сострил он у себя в голове, хотя положение не располагало к веселью.

«Вот почему она не боялась. До последнего держала козырь»

Он все еще чувствовал присутствие тьмы на задворках сознания. Кровожадность никуда не делась, лишь снизилась до переносимых значений, остатки эйфории одарили легкомысленностью, прошедшее возбуждение — пренебрежением к противнице.

Единственное, что четко осознавал Саргон — это собственную неадекватность.

«Спасибо Дун Цзе и за это. Хотя я был бы более благодарен, если бы мы все же успели завершить Испытание… пусть и таким странным образом»

Образ стонущей под ним миниатюрной женщины снова вскипятил кровь темными мыслями.

Светлой Ци осталось меньше половины, использование темной слишком чревато, даже без «беды с башкой» каналы горели от чрезмерного использования линьши гадкой стороны Луны, а также пропущенного объема переданной голосами энергии.

Саргон заранее знал, что не сможет без нее обойтись. Следовало хотя бы попытаться снизить последствия.

В своем неадеквате он пропустил через каналы почти двойной объем даньтяня заемной мерзости. Еще хотя бы треть от уже использованного, и каналы могут просто не выдержать.

«Очень не хочется выяснять, чем духовный тромб отличается от физического», — весело хмыкнул слегка безумный юноша, хотя в душе ему хотелось рвать на себе волосы, — «Надеюсь, мне будет достаточно просто победить ее… в смысле вырубить. С полностью восстановленной Ци, когда я близок к донышку. Эх, и сдаваться злая гордячка явно не желает, а завершить начатое…» — он осклабился разом от стыда, гордости, смущения и остатков плотских желаний.

А потом Дун Цзе с яростным криком метнула в него легкий, дымчато-фиолетовый луч.

Глава 7

"Возьмемся за руки, друзья,

Возьмемся за руки, ей Богу"

ФШ-ш-ш-БАМ

Уже второй фиолетовый луч, точнее маленькая и слабая молния в виде луча, хлопнула по его многострадальному телу.

Первый оказался пристрелочным, он с утробным стуком покорябал каменную кладку позади Саргона, оставил мимолетный запах озона с мокрой курицей, зато после него молнии били точно в цель.

«Как вообще она может использовать технику⁈»

По крайней мере, он выяснил, как Дун Цзе все время попадает. Понять не сложно: Саргон нащупал духовную метку. Ничего особенного, девушка даже не ставила ее осознанно, лишь использовала обрывки той связи, которая случилась у них на Алтаре. Пусть на мгновение, но их телесные энергии начали сливаться в парной культивации.

Жаль, но приближаться к нему, чтобы взяться за руки и одной свободной как следует отбить друг другу почки, брюнетка категорически не хотела. В отличие от их первого раунда, где она обоснованно рассчитывала на свое преимущество в ближнем бою за счет куда более долгого опыта духовного пользования.

Реальность вышла с точностью до наоборот и теперь дева-культиватор сменила пластинку.

Ее тактика отличалась от стариковской Гэ Шуншу. Если тот оставался исключительно начертателем, владел техникой воздушной каллиграфии, любил покрасоваться и предпочитал атакующие формации, то для Дун Цзе перед ним область бумажных амулетов казалась лишь удобным подспорьем.

Она не полагалась на изначально вспомогательную дисциплину.

Только оттеняла ей свое искусство преломления Ци и продуманный ближний бой.

«Ах, так вот как надо использовать Пурпур»

Остальные не вмешивались.

Саргон не сомневался: Алтаджин ударил бы его в ту же секунду, когда выбрали поединщиков. Однако кара за вмешательство в священное испытание должна многократно превышать наказание Алтарем несчастного святотатца, который решил воспользоваться священным инструментом без должного разрешения и щедрых даров.

То есть, отскребать потом временного командира со стен оказалось бы слишком проблематично, что прекрасно понимал и он сам.

Саргон закашлялся, невольно вздрогнул, когда на здоровой ладони его противницы заплясали фиолетовые проблески, оттенили бликами и светотенью кровожадную, психически-широкую ухмылку.

Два попадания пробили его защитный покров, вдвое истощили светлую Ци, вызвали судороги в мышцах груди и левой руки.

Его положение во «втором раунде» оказалось куда опаснее, чем в начале поединка, шансы на победу упали с фифти-фифти вдвое, а то и втрое. Однако сам Саргон чувствовал себя намного лучше.

Его эмоции все еще оставались неадекватно-позитивными, эйфоричными, злой кураж пока владел его мотивацией, а кровожадность и подсердечная ненависть никуда не ушли, лишь притаились.

Зато ушло безумие. Он теперь мог воспринимать и анализировать реальность. Настоящий подарок!

Еще бы не летела с желтушной, испачканной кровью ладони очередная молния.

ШШ-хш-БАХ!

В глазах вспыхнули холодные звезды, левая рука хрустнула, резко перестала слушаться, Ци устремилась в место перелома.

Положение осложнилось еще больше.

Дун Цзе напротив дышала отрывисто, с ненавистью толкала обогащенную кислородом Ци в свои маленькие, перетруженные легкие. Новая молния никак не хотела формироваться, столько сырых всплесков неизвестной Саргону Ци, которой придали вид природного аналога, не могло не сказаться на системе циркуляции.

С бессильным хлопком пурпурная линьши испарилась в пространстве.

Саргон подобрался, напряг ноги для броска, пустил все самообладание, чтобы пересилить грядущий всплеск нового безумия, Ци обратной стороны луны со страстной торопливостью устремилась по венам.

Пальцы истекали чернильной кровью, тьма клубилась впереди и позади, подбиралась к сердцу, околдовывала даньтянь.

Он твердо решил не разбрасываться сырыми, неэффективными всплесками, не стал использовать и прошлые наработки. Затуманенное сознание посчитало их слишком тривиальными, командными, удобными, скомпрометированными перед глазами всех людей в комнате.

Не говоря уже о том, каких трудов стоило бы заставить конструкт пролететь хотя бы полметра после создания.

У Саргона имелся другой вариант. Целых два, если быть точным, но лишь один из них — его собственный, а не придуманное его неадекватным сознанием нечто в плотной связке с голосами и их коллективным разумом.

То прошлое заклинание боли, которое он кинул в Ксина во время поединка. В первый раз, когда потерял контроль. То самое, которое Гвардеец так легко отбил ладонью. Слишком очевидное, слишком медленное, слишком уязвимое.

За последующие долгие и нудные поиски неизвестно чего: привнесенной скверны, порчи на Алтарях или их переориентирования на других Богов, у него появилось достаточно возможностей подумать в относительной тишине.

Время наедине с собой слишком отдавало болью и самоуничижительными мыслями насчет смерти Юлвея. Поэтому он не хотел думать конструктивно, пытаться решить непонятные загадки, следовать запутанным традициям или что вообще происходит в этом гребаном Ясном Зале?

Вместо этого парень выполнял базовые действия, не забывал отмечать странности или смотреть по сторонам, но его основные мысли оказались заняты способом мести.

Не ради какой-то особой практики.

Просто думать, как ты отрываешь голову ублюдку, кто умудрился всерьез задеть тебя за живое, оказалось на редкость приятно.

В начале Саргон просто представлял себе разные проклятия: как у врага отсыхают глаза или отваливается достоинство, как болезнь начинает пожирать убийцу изнутри, а страшные, непонятные местным слова гаррипоттеровского заклинания: «простудифилис спидоракус» поражают местного Питера Петтигрю, потому что крыс нужно давить, пока они не превратились в людей.

Разумеется, все эти крутые, радикальные, супер сильные заклинания на его нынешнем уровне совершенно недоступны. Однако распаленное, увлеченное сознание постепенно свернуло с чисто умозрительного Ада и Израиля, до более доступных, обыденных подлянок, и размышления свернули в конструктивное во всех смыслах русло.

Он начал думать над новым проклятием, дополнительно к «Пелене» и «Тремору».

Сперва попытался уйти в иллюзии, затем в болезни или гниение, но все это было не то, казалось сложным, громоздким, плохо реализуемым, не трогало никаких струн в душе.

В отличие от слова боли. Того самого, которым он в прошлом, без малейшего понимания работы собственной темной Ци, пытался попотчевать своего куратора.

В этот раз он куда лучше знал, что делать.

Осталось только создать подходящий момент. Потому что сам он не представиться — девушка напротив для этого имеет слишком много опыта. И уже бита жизнью в самом прямом смысле.

Дун Цзе оказалась хороша.

Девушка хорошо успела понять и принять его потенциальную силу в ближнем бою, поэтому не торопилась сокращать дистанцию, смирила гордость, осторожничала даже после сломанной руки.

Вместо этого она решила закрепить успех и вместо молний в Саргона полетел… Разный мусор, втихую собранный брюнеткой по всему Ясному Залу и окрестностям, а также более качественные заготовки, не использованные ни в битве с темным практиком, ни в их «первом раунде».

Куски палок с эффектом швыркового ножа, комки пыли с зарядом быстрого расширения и взрыва, камешки с коварной областью замедления. В один такой резко угодила нога Саргона, что привело к очень неприятному результату собаки, которую резко дергают за поводок.

Юный практик чувствовал, как горит лицо от боли в обожженной щеке, как плавится халат, как ноет сломанная рука, а капли крови медленно и неизбежно марают свежие, такие чистенькие и высокоморальные плиты зала угольника.

Он для вида кидал темную мерзость. Изредка, чтобы сбить особо опасные подарки. Имитировал истощение Ци, хотя по факту и так был к нему близок.

Но никак не мог выбрать момент для собственной контратаки.

Активные заклинания не работали здесь, в Чертогах Пяти Богов Сезонов, однако легкие, максимально простые конструкты из вложенной мысли и примитивной формы, вроде капли или облака, могли пролететь четыре-пять шагов, прежде чем их структура окончательно не разложится на плесень и мед, не исчезнет в круговороте природной Ци местной аномалии.

БАХ

Комок пыли взрывается, добавляет грязи в мутное облако их поля боя. Щепка летит с кинжальной точностью, тусклая вспышка на кончике пробивает слабый, истрепанный, почти исчезнувший покров, дерево глубоко входит в тонкую кожу культиватора, следом идет новый взрыв, новый бросок, теперь сонм осколков камня и чертодрева, на уклонение почти нет времени, рывок вперед, влево, темная мерзость улетает контратакой, пытается подловить, тщетно, слишком осторожна, взрыв, боль от пропущенного осколка, резкий рывок замедления, новый осколок, металлическая игла, отбил, кусок лезвия, отбил, две щепки, взрыв, взрыв, замедление…

Дун Цзе перешла в ближний бой только когда у нее кончились все заготовки, когда заемная Ци перестала болезненно переполнять ее даньтянь, перестала мешать своей переполненностью движениям и циркуляции, вышла через напитанные до предела поделки, оставила чуть меньше привычного резервуара.

Когда Саргон стал дышать тяжело и безнадежно. Когда его обожженные легкие перестали справляться с объемом бессмертного, а выжженный кислород постепенно уходил из воздуха, замещался углекислым газом, от которого кружилась голова и хотелось побыстрее прикончить противника.

Вскрик, удар, пируэт.

Дун Цзе не дралась честно.

Ее мягкие, плавные, типично синские пируэты казались вдвое, втрое, вчетверо более отработанными чем все еще шероховатый, потертый от частого применения, сухой и сермяжный стиль Саргона.

Казались в первый акт их боя. Избитое тело с травмированной рукой не могло поспевать за пируэтами своей более здоровой версии. Хотя у ее противника дела с телесной целостностью шли еще хуже.

Она брала эффективностью, качеством, внезапными отскоками, плавным уходом за спину, ударами из неожиданных мест, мощной концентрацией Ци, которая нет-нет, да продавливала остатки его плотной пленки, нарушала замкнутую циркуляцию тела.

Дун Цзе не чуралась атаковать по уже раненым местам, бить в глаза, кидаться напитанной Ци пылью и мусором в лицо, внезапно кричать, чтобы сбить концентрацию.

Всё благородство, все попытки победить как в типичной дуэли практиков после первого акта их пьесы прошли, как с белых яблонь дым.

К ее ужасу, противник отвечал тем же. Вот только стиль Саргона куда больше походил шакальей, бескомпромиссной тактике взаимного уничтожения.

Шаг, разворот, механически выставленный локоть ломает течение Ци, ранит уязвимое запястье. Следующий шаг одновременно вправляет сустав пальца, что пришлось вывернуть для ускорения и бьет из невозможной, ломанной позиции под колено.

Брюнетка сознательно пропускает атаку, амулеты вылетают из рукавов одновременно с болезненным вскриком, треск рисовой бумаги заглушается скрипом белых зубов, ответный удар по скуле оставляет гул, слом и хлад, Саргон дергается, глаза закатываются, вынужденный отскок в сторону, новый выпад по челюсти проходит вскользь, ожидание нового удара, который не следует.

Металлический звон оружия на священных плитах.

Нога Дун Цзе на выбитом раньше ядовитом кинжале, два движения отделяют злую брюнетку от окончательной победы.

Саргон отчаянно рванул вперед, ударил из положения в прыжке, ободрал руку, потянул и так гуттаперчивые связки, нанес себе больше травм, чем противнику.

Неважно.

Нельзя дать ей поднять кинжал, подкинуть кинжал ногой, притянуть к себе амулетом, уникальной Ци, зовом, чем угодно.

Иначе он проиграет, умрет, сдохнет от яда. Закрытая циркуляция нарушена, пленка Ци почти не активна, больше нет спасения, нет неуязвимости к ослабленному, хрупкому, зачарованному на яд оружию.

Теперь это — его смерть.

Голову снова начинает мутить, дыхание не успевает восстановиться, злость исподволь захватывает прежние позиции, обживает новые редуты в душе юного практика.

Эйфория уходит, ей на смену отчаяние, страх, паранойя.

Тем сильнее, чем больше Дун Цзе теснит его, чем сильнее ранит. И чем ярче в ее чертах лица проступает желание убийства.

Ей больше ничего не надо делать. Она убьет его, пока Саргон вынужден подставляться, атаковать, отвлекать, не давать завладеть кинжалом. Она убьет его, если Саргон возьмет время на передышку, позволит ей завладеть кинжалом. Хватит одной царапины.

«Дун Цзе не сдастся. Не отпустит меня живым. Не смогу ее вырубить. Не чувствую, что могу победить. Драться… надо драться насмерть, чтобы остаться в живых».

Пан или пропал. Больше никаких игр, попыток спасти или договориться. С Алтаджином он будет иметь дело уже после собственного спасения.

Одна из двух придуманных им новых мерзостей должна сработать.

Если нет, то он…

Хлопок ладони отодвигается остатками светлой Ци. Девушка не ожидает сопротивления, тело ведет в сторону, подшаг вперед и вправо, на левой руке начинает зреть недобрый темный огонек.

Удар под ребра застает его врасплох, серия выпадов в грудь кое-как отбита, ответный удар слишком размашистый, неумелый предельной усталостью, контратака под челюсть, Саргон не уклоняется, прижимает голову к шее, встречает женский кулачок дебелым лбом с нарощенной коркой Ци. Колено отодвигает локоть шицзе, ломает гармонию движений, течение Ци на долю секунды мутнеет.

Рука твердеет от предельной концентрации темной Ци, собственная энергия начинает разъедать плоть, неважно, все равно ненадолго,

Жесткие, смоляно-черные пальцы в новой технике наотмашь проводят по чистому лицу, словно мягкой кисточкой. Девушка дергается от неожиданности и боли, мимические мышцы кривятся в непритворном страдании: Саргон широким жестом, будто железной губкой, стамеской, стирает с половины ее лица целый слой кожи с мясом под ним.

«Литания Боли: лицемерие!»

Ци защищает не полностью, сбивается, идет в разнос, не защищает вовсе, нежная кожа лезет уродливо, неаккуратно, кровоточащей плешью, разорванным носом, огромными ожоговыми пятнами обнаженной плоти, пустотой на месте левого глаза.

Новая, озлобленная, отчаянная контратака сильна, предсказуема, излишне, неэффективно перекачана духовной энергией. Саргон не уклоняется, подставляет скрещенные руки.

Предплечья давит, кости трещат от напряжения, сломанная рука прогибается в противоположную сторону, осколок кости пронзает плоть, кожу в месте столкновения стачивает на манер его собственной атаки, но он терпит, терпит, терпит, отводит корпус в сторону, чтобы повторить прошлый жест.

Полуслепая от боли и ранения Дун Цзе разгадывает его маневр: атака прекращена, прорва Ци улетает впустую, голова отклоняется в сторону, остатки его светлой Ци не достанут до ее уязвленных мест второй раз…

В руке практика истекает слюнявой тьмой чернота нового заклинания.

«Литания Боли: страдание»

Маленький, чудовищно плотный спрут подкроватной чернотой мелькает в руке, входит прямо в отсутствующий глаз шатенки, бежит по нервным каналам быстрее ее собственной Ци, без препятствий ГЭБ, без природного барьера внутренней энергии.

Даже так заклинание по пути теряет часть экзоплоти, истончается, ослабевает, безвредными мазутными пятнами остается на стенках сосудов, каналах, погибает по преодолении остаточной защиты организма.

Неважно. Саргон всегда закладывает запас прочности в свои творения.

Не меньше четверти рукотворной тьмы выживает, чтобы вгрызться, въесться в чужой мозг, добраться до центра боли, впиться ложноножками

— АААААА

В крике Дун Цзе ничего человеческого. Так вопит пожираемый заживо козленок, так плачет лошадь, когда ломает ноги

«О, как восхитительно больно…»

Девушка с кровоточащим, обезображенным лицом падает на колени, руки тянутся к голове, рвут волосы клочьями, крик не стихает ни на минуту

Остатки пыли, взвеси, прибитая импульсом золотых пластин дымовая завеса — все это мешает рассмотреть поле боя, мешает дышать, оставаться в сознании, большинство силуэтов упадочны и недвижимы…

Ян стоит у дальней стены, хватает руками остатки воздуха, с бледным видом опирается на невидимый, необнаружимый барьер, в ужасе пялится на чудовищное представление, кровавую потеху давно мертвых предков ушедшей династии.

Алтаджин все еще сидит в медитации, спина также прижата к препятствию Алтаря, дебелая, выветренная рука цепко держит в своем плену девичью ладошку гуйфэй, не дает сдвинуться с места, помешать, прекратить поединок, невзирая на его ход, на жертвы, на страдания, на любые действия участников.

На секунду юный практик обрадовался, что Дун Цзе скрыла самые пикантные подробности своим туманом.

Саргон не стал мучить ее дольше необходимого. Остатки светлой Ци собираются вокруг сложенных копьем указательного и среднего пальцев. Техника не активируется, не может собраться в осмысленную структуру, однако это сейчас не нужно. Лишь усиление Ци, намерение и точный удар.

Хлопок, легкий треск, пыльцы легко пробивают висок, ощущение чужой плоти и пробитого черепа проходит через руку отвратительной дрожью, что-то плещет на руку внизу, соскальзывает вниз с мокрых пальцев.

У него не хватает мужества посмотреть выше уровня глаз.

Истошные вопли, агония и скрежет ногтей по плитам, крик, насыщенный страданием — всё резко стихает, будто повернули рычаг. Будто каждый из них слышал всего лишь сгенерированный нейросетью звук и достаточно нажать на кнопку: «мьют», чтобы чужие страдания прекратились.

Саргон пробил ей висок, и этот ломкий, эфемерный стук показался страшнее всех услышанных им криков.

Блики в глазах появились отнюдь не из-за усталости.

Он дождался, пока неприятная, вязкая тяжесть не освободит его руку. Вздрогнул, машинально прижал ладонь ко рту — сухой спазм. Скаредный желудок не выдал ни капли своего сока. Медленно отнял руку от лица, передернул всем телом от темной, слегка светящейся крови на запястьях и двух особенных пальцах. Почувствовал, как что-то липкое и терпкое стягивает кожу вокруг левого уголка рта.

Новый спазм вышел таким же бесплодным. В этот раз Саргон успел среагировать, не трогать лицо.

Светлый, слышимый только в их подсудной тишине шорох словно щелкнул пальцами, пробудил людей от прострации.

К моменту конца их схватки, в сознании не осталось никого, кроме Ян и Алтаджина. Остальные люди зависли тут и там в нелепых позах с исцарапанной грудью, запоздалой агонией, искаженными страданиями чертами.

К счастью, их поединок успел закончиться вовремя.

Барьер пал. Без спецэффектов, без звона, шелеста или величественных слов из ниоткуда.

Просто в один момент мягкий, засушливый сквозняк заставил тела вдохнуть полной грудью.

Застывшая вечность пришла в движение, словно насыщенный кислородом ветер согнал с них пыль наваждения. Люди начали кашлять, тереть глаза, несмело приподниматься на локте и оглядываться по сторонам, нетерпеливые сходу вскакивали на ноги, чтобы потом шлепнуться на бок или колени.

Только у дальней стены прислонился грязной, угрюмой куклой их отрядный фармацевт. И его грудь совсем не стремилась вздыматься снова.

Глава 8

Когда-то давно, еще в прошлой, полузабытой жизни, Саргон ходил на курсы оказания Первой Помощи…

«Ладно-ладно, не ходил, а смотрел рилс, как люди ходят и в чем трудности. Не ну серьезно, это практически одно и то же!»

Но когда он увидел бездыханное, брошенное, точно старая псина, тело фармацевта, его словно облили холодной водой, а из всех знаний осталось только нелепое: перехвати кулак кулаком (или ладонь над ладонью?) под солнечным сплетением на два пальца, да дави…

Саргон сам чувствовал себя выдавленным.

Голова не вовремя закружилась, он нелепо вытянул вперед руку в поисках опоры, переставил ногами, точно нервная лошадь, начал заваливаться на бок.

«Отставить обморок, друзья! Отставить обморок, ей Богу! Тьфу, въелось», — темные осколки сознаний на выселках его разума многозначительно прохрюкали нечто неразборчивое, — «Нужно помочь Юншэну…»

Тот медленно сползал спиной по одной из черных настенных полос, весь покрытый пылью, расхристанный, с клочьями пены на подбородке.

Остальные, на первый взгляд, могли оклематься сами: к неподвижному Ваню прибежит его сын, грудь Ма едва заметно вздымалась, другие земные практики вовсю шевелились и пытались встать. Все, кроме фармацевта.

Вот только жалкие, дрожащие ноги самого Саргона никак не могли сделать решительный шаг.

Голоса внутри захихикали хором Пятницкого — далекие, глухие, без отчетливых интонаций или понятного смысла. Все еще опасные, пугающие своим безумием, но уже не настолько подавля…

Он вздрогнул от девичьего вопля со стороны исчезнувшего барьера.

Труп Дун Цзе едва успел рухнуть на пол, расслабленно растечься кровью из пробитого виска, как

на глаза Ян навернулись слезы, она с нечленораздельным воплем рванула вперед, распростерлась перед неподвижным, изуродованным телом, пугающим как в смерти, так и после смерти.

Осторожно, точно новорожденного младенца, обняла мертвую подругу, задрожали спелые девичьи губы, когда встретились взглядом с неподвижным, пристрастным зрачком единственного уцелевшего глаза шицзе.

Пальцы прикрыли его обгоревшим веком, всхлипы усилились, хлестали из девы неровными всплесками. Так рвется рысь из охотничьего капкана — природная ярость давит, но никак не пробьет плотину человеческих ограничений.

От ее полузадушенных воплей открыл глаза Алтаджин.

Кочевник узрел картину, обиженно поджал губы. Он хотел победы Дун Цзе, хотел вмешаться, хотел убить выскочку мо шен рен, чтобы больше не ломать голову, не делить людей на подозреваемых и невиновных, не пытаться понять непонятное.

Вместо этого умерла его боевая подруга. И в первый раз в своей жизни он не понимал не только, что ему делать. Но и что он ХОЧЕТ делать.

В отличие от него, Ян понимала свои желания куда лучше.

— Нелюдь! Убийца! Хуньдзань! — заорала она, и от этого крика у Саргона сжалось сердце.

«Мог ли я выиграть чисто, сохранить ей жизнь, если бы проклял посильнее и вырубил ее сразу, пока она меня недооценивала и лезла в ближний бой? Или если бы Ксин отдал мне обратно свой подарок? Оружие действительно решает, при всем его неудобстве. Даже самая плохая дубина лучше родных любимых кулаков…»

Он оперся рукой на стену, сделал первый шаг.

Ян аккуратно положила тело Дун Цзе на пол. Глаза почти ничего не видят из-за слез, зубы сжаты, на лице — скорбь, ярость, кровавые разводы по щекам и у глаз, от испачканных рук.

Алтаджин бросил взгляд на свою подопечную, в его пустых от тоскливой апатии глаз сверкнул на мгновение блик беспокойства, лицо слегка изменилось, морщинки вокруг крыльев носа стали намекать на присутствие воли, борьбы с безучастностью…

Ян не обращала на командира никакого внимания. Весь ее мир теперь сузился до одного-единственного человека. Она посмотрела в его сторону, рот открылся, легкие набрали воздух для

«ЗАДУШИ ЕЕ, ЗАБЕРИ ЖИЗНЬ!!!»

— А-А-А, — заорал Саргон.

В его голове словно выкрутили громкость на максимум.

Голоса, далекие и почти безобидные, снова вернулись во всем своем гнилом великолепии. Их отстраненное бормотание приблизилось, воплотилось в редкие, но уже осмысленные фразы. Смех, выкрики, чужая ненависть, жажда крови — все это снова обрушилось на слабое, мягкое, вязкое после прошлого сеанса психоза сознание Саргона.

Его чувства противоречили друг другу, тело стало знобить, но зато теперь он был уверен: вся эта жажда насилия и вытаскивание наружу темных эмоций — наведенные. Дело не только и не столько в использовании Ци обратной стороны

Новая волна кровожадности прокатилась по Ясному Залу гнилостным дыханием вскрытого склепа.

Он застонал, когда чужая, навязанная ненависть столкнулась с кричащими голосами, каждый из которых хотел бросить его в объятия мерзости, заставить совершить нечто отвратительное ему самому, чтобы душа и тело ожесточились, сломались, нет, изменились, переродились, перековались заново.

Голоса противоречили друг другу, чужая ярость подействовала на них сильнее всего, до Саргона дошли лишь остатки. Однако какофония в голове не давала сосредоточиться, следить за обстановкой, попытаться успокоить остальных.

— Это все вина Саргона!!! — обычно спокойный Уру в этот раз практически перешел на визг.

Все его скрытые эмоции толчками, детской, фонтанирующей обидой под действием внешнего раздражителя вырывались наружу.

— Почему вы думаете, что он на нашей стороне? Кому проще всего было убить Юлвея? Где он был когда

Уру кричал так сильно, что заглушил рыдания Ян. Он не заметил, ни когда девушка поднялась на ноги, ни когда к нему подошел Камей.

— А НУ ЗАТКНИСЬ, МУСОР!!! — заорал он.

Пудовый кулак рванулся к бледному, впалому лицу бывшего чиновника. Флейта оказалась в руках, а затем взметнулась вверх так быстро, точно ждала не жеста — одной мысли.

Выбеленная кость инструмента поймала удар у самого лица исполнителя, погасила часть инерции, а затем кулак вдавил флейту в переносицу Уру. Мужчина обескураженно квакнул, отлетел в сторону, прямо на Ян, которая с искаженным от боли, ярости, чувства предательства лицом летела на невменяемого от внешней и внутренней какофонии Саргона.

Легкий хлопок ладонью взбешенной фурии — Уру снова летит прочь, падает в объятия Акургаля. Десятник отставляет его в сторону, кричит нечто боевитое и нечленораздельное: голоса в голове юного практика не дают разобрать ни единого слова.

Что-то такое же срывается с искривленных губ Ян.

— Всем стоять! Это наведенные чувства! ТОБОЙ ДВИЖЕТ ЧУЖАЯ НЕНАВИСТЬ, — Алтаджин рычит в лицо Ян, мощная оплеуха должна сбить девушку на пол,

Ловкая работа ног, серия микровспышек Ци на костяшках вместо цельного покрова, кочевника отбрасывает назад, Ян не жалела Ци, поворот к убийце шицзе, кулаки в привычном покрове, прошлая техника слишком накладна, рывок в сторону ослабленного, избитого практика

Саргон машинально отбивает атаку, получает новый удар в печень, сгибается, отскакивает в сторону, оступается из-за ран, усталости, дезориентации, из-за демонова перекоса в Ци, когда энергия темной стороны Луны корежит меридианы, врывается в систему циркуляции, слишком тяжеловесная, чтобы не иметь никаких, хотя бы краткосрочных последствий.

Искренне жаль девушку, пытается сказать ей, опровергнуть, кулачок безжалостно, но избегая смертельных ранений, лупит по многострадальному телу, выбивает остатки светлой Ци, окончательно перекашивает энергетику, заставляет яростные, злые от наведенной эмоции голоса звучать все громче, неоднородно, рывками, грубо перехватывать управление телом, дергать за кардинально разные группы мышц.

Саргон медленно сходит с ума, звереет от невыносимой какофонии, кричит в душе, потому что больше нигде не может. Язык перестал слушаться, слова шли от сердца, ползли по носоглотке, чтобы вырваться наружу невнятными, извинительными хрипами, непонятными даже ему самому.

«Стой, прошу, остановись!» — мысленно кричал он, пока сознание неотвратимо заволакивало темной пеленой разнонаправленных явлений.

Наверное, стоило радоваться, что личности из темной Ци так непоследовательны, так бескомпромиссны, так не хотят договориться друг с другом и лишь дергают его в разные стороны, будто Карабас Барабас — это целая группа людей, каждый из которых тянет жирные пальцы порулить его несчастным, отравленным темными миазмами Паладина Нингаль, кукольным телом.

Даже в своем фаталистичном отчаянии, в раненом страхом за Юншэна сознании он славил всех присутствующих в Ясном Зале Богов за то, что больше не остается с голосами на одной волне темных эмоций.

Пусть он все еще злился, злорадствовал или ненавидел по чужой указке, пусть терял контроль над частями своего тела, пусть слышал голоса в голове — прошлое безумие больше не повторится.

Этот умудренный опытом культиватор чувствовал, что до такого скотства больше не дойдет.

— Хва.тит. На-на-кх-ндо спсти е-о, помги, — хрипел он, а девушка все не бросала, не

Шорох оружия прошел для Саргона незамеченным.

Ян в очередной раз ударила его в живот, отбросила к стене, неуверенно пошла дальше. Ее перехватил за талию, откинул в сторону Алтаджин, начал скороговорку неубедительных, неважных для нее слов.

Фармацевт, как назло, лежал дальше, юный практик вывернул шею, чтобы получше рассмотреть его состояние и вдруг прикипел взглядом к маленькому, непритязательному зрелищу, где разъяренный Камей пытается достать уже побитого Уру, пока Акургаль выдерживает шквал его ударов.

Ма подскочил неожиданно для всех, даже ослабленного, мятущегося Саргона.

Бывший вор вцепился в плечи бандита, одним решительным, техничным рывком отшвырнул и от кряхтящего Уру, пока тот приподнимался на локте, пытался приникнуть губами к флейте, и от десятника с землистым, расквашенным лицом, с толстым, опухшим, свекольным, типично славянским носом, таким странным и нелепым в этом мире, в этой эпохе.

В отличие от забавных совпадений внешности, клинок в руке десятника, что нарисовался, стоило только Ма сбить натиск берсерка, совершенно не умилял.

Камей вскочил на ноги быстрее, чем бывший вор успел распрямиться. Окончательно рассвирепевший, он проигнорировал призывы остановиться, помочь остальным, ударом отбросил Ма, который выставил вперед руки, загородил ему дорогу.

Огромный, заросший косматый мужчина набрал в рот легкие для очередного вопля. Саргон видел, как бьется жилка на его мощном покатом лбу, как ходуном ходит встопорщенная борода, а глаза становятся совершенно шалыми, без малейших признаков разумности.

Внешний эффект наложился на предрасположенность, нужное состояние и ситуативную напряженность.

Камей поплыл.

Даже Ян нерешительно замедлила шаг после его звериного вопля, рев берсерка послужил триггером и слова Алтаджина мало помалу стали доходить до ее воспаленного душевной раной сознания.

— Это происходит под конец каждого шичэня (2 часа) (…) Должен быть призыв к прохождению испытания от алтаря Шан-ди…Тот демонический практик развратил сигнал или дело в…

Саргон не слушал.

«Берсерка надо останавливать. Пусть этим займется Ян, пока я дойду до Юншэна», — первая связная мысль за последние десять минут безумия и духовной шизофрении, мышление образами имеет свои неудобства.

— Но здесь нет эманаций жертв! — Воскликнула дева, которая вернула себе самообладание и

Инфернальный рев прекратился сам.

Глубокий, инфразвуковой вопль не успел как следует ввинтиться в уши, не вышел на пик расчетной мощности. Он бесславно оборвался, кончился, заставил окружающие стены слабо вибрировать от пыльного разочарования.

«Неужели… контроль… он смог успокоиться сам?»

За переругиванием голосов и глупым монологом Алтаджина Саргон совершенно не услышал.

Резкий сабельный удар.

Хлюпающий хруст алчущего плоти металла

Резкую тишину непоправимой трагедии

Гул от тяжелого груза на каменных плитах.

Камей не ожидал эскалации. Не после того, как отвлекся на Ма, кто загораживал ему обзор.

Безоружный, мало что соображающий, способный различать лишь тех, кого надо убивать и бить не до смерти, он ошибочно записал Акургаля во вторую категорию.

Десятник своим клинком прописал его в первой.

В отличие от Дун Цзе, тело Камея осело на каменный пол без капли изящества: грузно и неотвратимо, как самый тяжелый товар купца, после которого с облегчением вздыхает даже ломовая лошадь.

Один удар. Один выверенный, хладнокровный, подлый удар с ускорением от подобия духовной техники.

Акургаль оказался не таким уж бесталанным, как считалось ранее. Сумел выделить компонент скорости своей единственной техники клинка, применить его в местной аномалии.

При полном попустительстве апатичного, деревянного, как двери святилища, Алтаджина.

Он сейчас даже голову туда не повернул. Лишь продолжил свой дурацкий, никчемный разговор с пустоголовой дурой, которая все время не туда воюет.

— Значит первая смерть была не случайной… — ровный тон степняка совпал с грохотом падения Камея.

От самодовольного голоса воротило физически, хотелось заткнуть кочевнику пасть его собственным копьем, лишь бы он перестал болтать со своей истеричкой и занялся делом…

Саргон чувствовал, как нечто хрупкое у него внутри обрывается: быстро, неотвратимо, с максимальной, расчетливой болезненностью.

Расплывается по внутренностям также, как красная кровь их неунывающего отрядного берсерка щедро плещет на жадные плиты святилища.

Его вера в лучшее, робкая надежда на удачный исход.

Акургаль хрипел, задыхался, держался за бок, меч в руке похмельно дрожал: ему пришлось использовать единственную знакомую технику, напитать движения вручную, самостоятельно, без финальной вспышки, без предзнания Ци. По сути — повторить две трети элементов техники.

Впечатляющее достижение, особенно для земного ранга, однако Саргону не хотелось хвалить своего бывшего командира.

Да, наверное все же бывшего.

Как прежде больше ничего не будет.

На лице десятника легко читалась решительность, некая покорность, искренняя печаль, расстройство. Его взгляд то и дело скользил себе за спину, к защищаемому Уру, который только-только вставал на ноги.

Все вокруг застыли.

Кань перестал тащить тело отца к выходу. Уставился неверящими, шалыми глазами на такое массивное, такое… холодное тело Камея, своего всегдашнего недобровольного участника розыгрышей и раздатчика болезненных оплеух, что делало игру только интереснее.

Впервые за все время, голоса в голове Саргона дали ему минуту молчания.

— Чт… почему? — заплаканные глаза Ян метнулись от своего невольного противника к новому убийце, — все уже закончилось!!! Почему вы продолжаете убивать друг друга?!!! — сорвалась она в крик.

Саргон молчал.

Только руки больше не сдерживали буйство фантазии засевших в мозгах затейников.

Он не особо следил за своими действиями дальше.

Вот шаг.

Маленький, неуклюжий, как у свежих тел одержимого или неопытного кукольника.

Вот еще один шаг. Более умелый, голоса внутри кричат от энтузиазма, сноровисто делят между собой сферы влияния.

Безумная ярость прошла, теперь они могут мыслить более конструктивно.

В отличие от Саргона, который за один блядский день потерял уже второго товарища.

И, в отличие от Юлвея, этот был ему хорошим другом.

Одним из трех и единственным вменяемым среди них.

Первые несколько проклятий срываются, исчезают во вспышке или бездарно растворяются в воздухе. Голоса в своем высокомерии никак не учитывают аномалию, а Саргону не хочется им помогать.

Он лишь не сопротивляется некоторым идеям, подталкивает неуверенные, чужие импульсы своего тела собственным управлением.

Пока Акургаль не оглядывается в его сторону и на красном от недостатка воздуха лице не проступает понимание.

Он не пытается вымолить прощение.

Он бежит к Алтаджину, меч в руке трясется на воздухе.

Уру выдает диссонирующую ноту. Его навыки — единственные оформленные подобия заклинаний, которые худо-бедно работают в проклятом природной Ци воздухе.

Защитная пленка отсутствует, Ян добила остатки. Темная энергия никак не может защитить тело, поэтому Саргон подставляет под звуковой удар предплечье, безразлично отмечает, как трескается уже сломанная кость, как лопается кожа вокруг и так потревоженных Дун Цзе участков.

Короткая мелодия бьет как таран, затем Уру заходится в кашле, выдыхает, снова подносит флейту к губам. В глазах яркая, рассудочная ненависть безо всяких наведенных мороков пыльных залов давно мертвой династии.

Саргон срывается вперед, его мерзость летит впереди.

Совместные усилия голосов родили невразумительный мусор: заклинание срывается, новое попадает прямо в испуганного флейтиста, однако чисто физическое проявление язв, струпьев и гниющих ранок на его плече и открытом участке шеи — вот и весь эффект, не слишком отличный от стандартного описания последствий.

Ударить новым он не успевает.

Ян не дает ему совершить месть — отбрасывает его в сторону, ее рот открыт в крике, глаза смотрят с ненавистью, с преданым доверием, и, почему-то, с мольбой.

Ни единого звука снаружи не доносится внутри его головы, но Саргон интуитивно понимает: девушка просит остановится. Он хочет отмахнуться, отодвинуть ее в сторону, добраться до ублюдского чинуши, до двуличного десятника, сгноить на темной стороне Луны все их мерзкие секретики…

Вторженцы, кукловоды его безвольного тела имеют собственное мнение. Им не важна месть, они лишь хотят его проклятия, хотят причинить ему вред.

И хотят использовать. Темную Ци. Его самого. Щедро делятся первым в расчете на второе.

Использовать, использовать, использовать, пока он сам не станет одним из них, бесплотным, сошедшим с ума от разочарования и злобы темным духом, очередной сущностью, что сведет с ума следующего глупца, последователя Темной Богини.

Руки его и Ян соприкасаются, как тогда, после идиотской выходки Алтаджина с самоназначением Саргона в ученики Ксину.

Он ощутил холодный пот в маленьких девичьих ладонях

И в этот раз его голосам темная мерзость удалась на славу.

Ян вскрикнула.

Слабо, удивленно, почти доверчиво. Словно не ожидала атаки. Словно до сих пор не могла связать смерть своей старшей сестрицы и странного, дурашливого парня с самым большим талантом в Лагере Новичков за последние десятилетия.

Никакой избыточности, темных облаков, шаров энергии. Ци обратной стороны Луны оставалось не больше трети, львиную долю которой новые жильцы головы Саргона вложили в доверчивую ладошку Ян.

Он чувствовал, как каналы горят, плавятся, получают рубцы и внутренние раны от избыточной духовной энергии. Порог пропуска даньтяня и системы циркуляции уже давно пройден.

Но его страдания казались детским лепетом по сравнению с ранением несчастной шатенки.

Темная жидкость оказалась вязкой, прилипчивой, не оттираемой, как масло, едкой, словно кислота. И совершенно безболезненной… на первом этапе.

Девушка тупо смотрела, как въедается плотная, пахучая жидкость в пальцы, втягивается в ладонь, как вода в бумагу, смотрела, чтобы затем закричать от ужаса.

Она принялась вытирать руку об одежду, обволакивать ее собственной Ци, затем резко повернулась к Алтаджину, ее глаза заволокло пеленой боли.

«Отторжение»

Так он мог назвать извращенное, мерзкое проклятие, если бы придумывал его сам.

Как его именовали вторженцы, Саргону безразлично, он лишь пялился на Ян, на ее сморщенное лицо, на прижатую к груди руку.

Пялился, пока она пыталась войти в медитацию, пялился, пока Алтаджин отбрасывал от себя испуганного Акургаля, деревянной походкой шел к своей подопечной, садился перед ней на колени, брал руку, пытался воздействовать Ци на исторгнутую рукой Саргона мерзость.

Заклинание практика, как и следовало из несуществующего названия, заставляло отторгать. Что? Да что угодно.

Это был недоступный ему уровень концепции, абстракция, вложенная с единственным намерением навредить, хоть и строго определенным способом.

Заклятие начало отторгать все, до чего добралось: ткани и компоненты крови друг от друга, кости, мышцы, кровь и иные жидкости от организма и так далее.

Эффект длился лишь жалкие секунды, однако урон организму…

Он отвернулся, чтобы заметить тусклый блеск окровавленного лезвия.

Акургаль опустил клинок.

Саргон машинально поймал лезвие между ладонями. Бородач запыхтел, его свекольная рожа попа-расстриги выражала обреченность, неприятие, душевную боль. Он чувствовал, что совершает предательство. Чувствовал, что поступает неправильно.

И правильно в то же время.

Десятник считал, что таким образом спасает хотя бы те жизни, что еще остались.

Саргону плевать на его мнение.

Лезвие затрещало под пальцами, черная гнусь проскользила по мутному, дешевому металлу, побрела огромной каплей к примитивной рукояти.

Токкккк

Саргон ощутил толчок, странную волну в груди.

Звуки вдруг стали четче, наружний гул пробился в закрытую черепную коробку, начал сливаться в нечто простое, почти осмысленное, в человеческие голоса, а мерзкие возгласы вторженцев резко потеряли силу, отдалились, перетекли из главного блюда в общий фон, пятиминутную рекламу часового ролика.

— Ах, вот почему, — он улыбнулся, гордый от правильной догадки.

Каменный кинжал, которым Камей ранее нанес себе рану и прервал буйство Алтаря, теперь торчал из его плотного, стеганого халата. Кокетливо выглядывал из-под ворота, скрежетал по кости.

Кашель вырвал мягкий сонм красных капель, окропил бородатую рожу Акургаля. Тот хрипел от наведенной гнуси, руки повисли плетьми.

Чужое лезвие стало весить слишком, совершенно нестерпимо много.

Саргон выпустил меч десятника, вздрогнул от малинового звона расколотого о каменный пол металла, затем медленно, через силу повернулся к своему убийце.

Уру непреклонно посмотрел на него в ответ, в глазах неожиданно мелькнуло чувство вины.

Именно оно не дало Саргону убить его напоследок.

Руки окончательно опустились вдоль тела, кинжал с убийственным скрежетом вышел из неуместного лежбища, а затем избитое сразу двумя культиваторами, несколько раз проклятое распоясавшийся темной энергией тело неохотно, трагически опало на пол. Ноги перестали держать, подломились спичками.

Последней мыслью мертвого культиватора стало тривиальное: «У меня ведь нет ни единого реролла Time is Alter»

Глава 9

Саргон всегда плохо просыпался.

В прошлой жизни он долго ворочался, клацал по боковой кнопке телефона, чтобы отставить будильник еще на десять минут, затем переворачивался с бока на спину, клал руки под голову и еще какое-то время готовился к тоскливому поднятию с кровати.

В этой жизни он просыпался куда быстрее, а бытность культиватором позволяла настраивать биологические часы не хуже электронного будильника. Однако он все равно любил валяться по нескольку минут, лениво размышлять о том, о сем.

Не в последнюю очередь потому, что возвращение: «Time is Alter» всегда происходило мгновенно, без скидок на адаптацию, выдергивало из шокирующего факта собственной смерти в когда-то знакомое нечто, временной отрезок, который предстояло моментально опознать, сходу встроиться в текущие события.

И все же, под грузом раздражения пряталась благодарность, припорошенная пыльной усталостью.

Он очнулся, когда ощутил упругость собственных шагов по редкому, позорному снегу, что лежал на блеклом, пластиковом перегное леса уродливой залысиной завуча.

Пустой, свободный от ветра воздух, далекий, успокаивающий звук оставленных позади людей. Сумрак серо-голубого оттенка ночного зрения.

Он шел и ни о чем не думал.

Наслаждался отсутствием голосов в голове, скверны глубоко в даньтяне, что исчезла совсем, даже те крохи, которые появлялись в прошлом после боя с демоническим практиком. Искренне радовался здоровому телу, отсутствию боли, тому, что все вокруг еще живы.

Что все поправимо, что

«Time is Alter» работает.

А еще, совершенно не нужно смотреть в глаза своим погибшим друзьям и двум девушкам, одна из которых пала от его руки, а другая пострадала по его вине. Пострадала в тот момент, когда решила остановить, образумить, протянуть руку помощи убийце ее названной сестры.

Шаги успокаивали. Шаги вселяли уверенность.

Под предлогом тщательной разведки и проверки территории он зашел куда дальше первого раза, облазил все окрестности вокруг тропы.

"Моя чувствительность повысилась. Объем Ци вырос. Кажется… я стал быстрее. Сильнее. Апнул уровни, других объяснений нет. Чересчур глобально, выросла ведь и сила всякая, и, гм, духовность.

То есть, моя система все же работает? Просто я зайти не могу, сервер сбоит, ага. По-любому работает. Иначе «Time is Alter» не вернул бы меня в прошлое. Осталось узнать, как я в прошлом цикле умудрился поднять балл отката во времени. А", — горько махнул рукой, — «что тут гадать, наверняка убийство».

Он вздохнул от последнего вывода. Теперь не думать о Дун Цзе стало ещё сложнее, но он все же отвлекся.

Потому что теперь Саргон знал, куда смотреть и что чувствовать. Особенно изнутри.

Новое усиление лишь помогло узнать подробности.

Он понял: проклятие зреет в нем. Более того, оно уже нашло свою цель. В тот момент, когда отряд его носителей ступил на тропу, проклятие проснулось и окончательно завершится, когда люди дружно, всем отрядом, войдут в Куньлуньскую башню, предбанник окаянного Ясного Зала.

О, он определенно разгадает его загадку. Уничтожит все препятствия, вычислит правильную последовательность. Принесет положенные подношения. Благо, стишок брюнетки теперь отпечатан в памяти до последней строчки.

Понять бы только, как вести себя с людьми, которым дал умереть.

Не смог защитить.

Убил, прямо и косвенно.

«Зато теперь я знаю, кто из нас — предатель. Мгм, точнее, уверен в этом. Потому что прямых доказательств нет. Придется выпытать подробности у двух ублюдков…»

Саргон остановился, на пару мгновений шагнул в медитацию, успокоил взбурлившее внутреннее море.

В этом месте нельзя идти на поводу у темных эмоций.

Защита Ясного Зала, неважно, природная или «улучшенная» демоническим культиватором, действует через игры разума, подталкивает неосторожных посетителей в сторону глобальной бойни.

Юный практик продолжил свой шаг.

«Уру и Акургаль. Два самых подозрительных персонажа в нашем бон вояж. И как до такого дошло, господин десятник?» — с тоскливой иронией спросил он у далеких звезд и молодой луны, — «что с тобой случилось, пока из меня выбивали дерьмо на арене коменданта?»

Риторический вопрос. Саргон не хотел знать ответы. Жаль, новый мир давно приучил его: «хочу» и «надо» живут в параллельных вселенных.

"…Они могли действовать не одни, а с внешней помощью, чужими указаниями или артефактами. Типа: положи хреновину на жертвенник. Я не лопну, деточка? А ты возьми да отойди! Блин. А ведь звучит правдоподобно.

Должен же быть местный аналог связи: не знаю, фамилиары, духовное радио, темная метка, вещий сон, что-нибудь! Смущает меня та парочка ворон — постоянно вьется вокруг, стоит только кому-нибудь из нас покинуть здание. Да и во время боя с демонолюбом терлись поблизости.

А в прошлом цикле твари следовали за мной по пятам все три раза, когда я пытался покинуть гребаные окрестности мин тан".

Он шел и шел, кружил вокруг трижды проклятого Ясного Зала, лишь бы оттянуть момент рокового перехода, лишь бы не пришлось снова смотреть в снова живые лица, не тронутые подозрением, безумием, алчной жаждой выжить за чужой счет.

Какое облегчение знать, что все они живы.

Голова Юлвея не успела отделиться от тела, не рухнул в кому Вань после отката от Алтаря, не встала напротив него Дун Цзе в битве насмерть, неважно, что она высокомерная сучка и стерва, он не хотел пятнать руки кровью красивых женщин, тем более насиловать их в наведенном безумии, не погиб Камей от рук Акургаля и Уру…

Зубы Саргона заскрипели, благостное настроение сошло с него лавиной в горах, потревоженным снегом громкого эха последних убийств.

Эта парочка…

Он должен был догадаться раньше.

Заметить их перегляды, узнать, чем без него занимался Уру, выпытать правду у десятника, невзирая на культиваторов и задание. Утром, после смерти Юлвея, расставить все точки над i, окончательно избавиться от подозрений… или подтвердить их.

"Теперь будет куда сложнее. Если я не допущу смерти нашего аристократа, то у меня не появится надежного повода пригласить их на интимный разговор в стиле Хармса.

Или в пыточную, если наш чай: «беседа» окончательно прокиснет, а они не захотят делится со мной уютными пижамными секретиками.

Самый главный вопрос здесь один: не имеется ли покровителя Уру среди трех культиваторов?

Ян отбрасываем сразу — мало опыта, очевидные реакции, нет влияния или опыта сделать все за спиной у остальных. Максимум — использовать в темную. Конечно, будь я параноиком, то обязательно бы изобразил ее гнусным манипулятором-эмиссаром Желтого Источника, еще и того паука в подчиненные приписал.

К счастью, реальность вотэповоротные подвыверты очень не любит. Вывод: предателем или скрытым покровителем она быть не может.

Остались Дун Цзе с Алтаджином.

С ними сложнее.

Старшая сестрица спокойно может изображать из себя кого угодно, тайну не выдаст ни словом, ни жестом. Свои мысли или отношение к происходящему — тоже. Максимально не заинтересованная в окружающих особа, вдобавок тихушница.

С другой стороны, в прямом бою она неожиданно сильна. Уровень старика Гу, только более балансный.

И это с учетом странных жестов, некоторого зависания, оборванных связок и комбинаций боевого стиля. Она точно выстроила свое искусство вокруг отработанных техник, в Ясном Зале попросту недоступных. Поэтому ее периодически коротило.

Печально для суки, отрадно для меня…"

От ругательства Саргон вновь вспомнил охваченное страстью лицо, тяжесть скрещенных за спиной ног, одуряющий запах разгоряченного схваткой тела, смешанный с остаточным маревом благовоний Алтаря….

«…Иначе, без хлыста и с этим допингом золотых пластин, я бы проиграл».

Жадный поцелуй с привкусом крови разбитых и покусанных губ, скользкая от ее соков ладонь, утробный, вибрирующий низменной страстью хрип из-под прижатого локтем горла, мгновения до слияния в парной культивации…

— ААААА, хватит вспоминать! — вслух взмолился он.

Лгать самому себе глупо — Саргон все еще хотел ее. Не влюбился, нет… не совсем. Ба Мяо никуда не исчезла с пьедестала, только рядом появилась более реальная девушка, с которой хотелось продолжить начатое, и не один раз, сделать своей, наслаждаться довольной улыбкой стервозного лица, сбитым дыханием, страстными криками под ним…

— Забудь. Сейчас не до этого. Тупое либидо, какого демона⁈ Аааа, Забудь-забудь-забудьзабудьзабудь

Он все же вспомнил про медитацию. Одной минуты хватило, чтобы отсечь возбуждение и воронку мыслей. Размышления вернулись в конструктивное русло.

"Да, в общем, где я остановился? Ага, без хлыста я бы точно проиграл.

Почему Дун Цзе не показала такой мастер-класс в бою с практиком-демонюкой? Она тогда заметно испугалась, даже паниковала. Встречалась с такими раньше? Тогда нам действительно повезло, что уродец не стремился устроить кровавую баню. Тоже тот еще странный тип.

Как итог, Дун Цзе — фигура мутная, но предсказуемая, вдобавок обложена со всех сторон: миленький, навязчивый щеночек Ян не даст много времени остаться одной, а еще есть мерзкий, непредсказуемый шисюн.

Въедливый, цепкий командир, которого понятие личных границ, чужих тайн и прочей буржуазной деликатности не волнует от слова: «дай посмотреть».

Остается сам Алтаджин.

Предателем его назвать тяжело: такую реакцию на духовную аномалию и обрыв связи с Богом не подделаешь.

С другой стороны, в качестве покровителя Уру… да вообще, кого бы то ни было он не тянет. С третьей, его могли попросить присмотреть за этой парочкой покровители реальные, кочевник, несмотря на свои выкрутасы, вполне договороспособен, просто редко этим пользуется.

Вывод аналогично Ян: могут использовать втемную. Остальное вряд ли.

Как итог — очевидные кандидаты в предатели у нас Уру и Акургаль. Могли ли они убить Юлвея? Да, могли. Особенно через артефакт или призванное существо. Но стопроцентной гарантии их вины… нет"

Саргон сделал такой вывод через силу, — злость и жажда мести застилала глаза.

А еще он не забыл взгляд Уру, которым тот одарил его перед нападением Акургаля.

У бывшего чиновника, оказывается, есть свои причины ненавидеть отрядного культиватора, желать ему если не смерти, то несчастий, ничтожества, шуток Каня в двойном размере.

«Вопрос: насколько понимает, знает или разделяет такие мотивы сам десятник? Непонятно».

Как вариант: Юлвея убивает не таинственный предатель во время опаснейшей ситуации для КАЖДОГО человека в ловушке, а один из лесных духов-теней или паук. Он мог придушить паутиной, утянуть к себе, выпить кровь и сбежать, пока никто не хватился. Версия притянута за уши, но имеет право на жизнь.

«Единственный способ точно узнать, кто убил Юлвея в прошлом цикле — это присмотреть за ним ночью», — позволил себе улыбнуться Саргон.

И не позволил себе думать о том, за кем ещё он мог бы присмотреть ночью, если бы Алтаджин вдруг взял да испарился.

«Ага, а остальные две девушки вдруг стали бы героинями хентай-манги. Нет, лучше пусть останется на месте. Без него нам отсюда не выйти»

Саргон вздохнул, когда мрачная, величественная громада Ясного Зала темным мороком предстала перед глазами.

Как назло, именно в этот момент его нагнали два самых скользких вопроса.

Первый: точно ли нужно вести группу в мин тан?

Второй: почему он еще жив?

«Да, нужно. Проклятие уже на нас. Мин тан лучше, чем рандомная чащоба, где опасностей будет больше, способов защититься — куда меньше, да еще непонятно, как снимать проклятие. В Ясном Зале проще — мы уже успели нащупать алгоритм».

Саргон зажмурился, вспомнил стишок Дун Цзе, затем продолжил мысль:

«Сперва надо дать подношение в главном зале, затем двигаться по мелким Алтарям, активировать их в четкой последовательности. Непонятно, правда, какой. Вроде бы начать с "зала угольника» — правильный ответ, если бы не накосячили изначально.

Главная ошибка — мы тупо взяли артефакт, без подношений, без уважения. Вот и обиделся сидящий в них божок. Или духи предков, тут нельзя сказать точно. А ведь Вань пытался предупредить, но его не послушали. Вот он, минус безусловного подчинения.

Слава Бо…гине, хотя бы ломать голову над жертвами не придется. Щедрая доля крови, если больше ничего не придумаем, даст нам карт-бланш на использование всех этих циркулей, уровней и прочих станков ЧПУ".

Какая-то настойчивая мысль зудела в подсознании, момент, который он упускает. Забытый диалог, кусок мозаики.

Он решил подумать над этим позже.

А пока Саргон вернулся и позвал остальных.

К этому моменту снаружи стемнело настолько, что отряд пришлось вести чуть ли не под руку. Начался мелкий, едкий, как слабая кислота, дождик, от капель которого воспалялись глаза, моментально гасли факелы и кружило голову.

Саргон слишком долго бродил по лесу, успокаивал себе нервы. В итоге — дождался непогоды, которую в прошлый раз они вовремя переждали внутри. Пришлось поторапливать испуганных, сбитых в кучку людей.

Самым сложным оказалось играть напряжение и скрываемый испуг, в прошлый раз вполне естественный. Сейчас же… вещи, которые его пугали, еще не произошли, а из напряженных мест оставалась стена с паутиной, исследовать по темноте Юлвею он запретил, да массивная дверь в Великую Кумирню — ее откроют лишь поутру.

«Тоже ведь источник будущих проблем. Нет убийства — нет запрета шарахаться по территории. А паук-культиватор не сказки, я его видел, чтоб ему Арахна чумное одеяло сплела, как англичане индейцам! Хоть бери и сам иди в разведку».

— Помогите мне отодрать доски. Быстрее, если не хотите мокнуть под этим ливнем. Он явно насыщен Ци! — Саргон подбавил испуга в голос, его удачно поддержала напряженная Ян.

Девушка чувствовала потоки воды даже лучше, чем он, а бледная Дун Цзе старалась больше всех — ее подводило чутье, но вел опыт.

Из всей группы на загадочное сооружение и хляби небесные плевать было только Алтаджину: кочевник подгонял других людей пинками, ругался на вездесущих ворон, шипел от боли в сломанной руке, громко сморкался в ров обеими ноздрями поочередно.

В общем, вел себя в разы энергичнее, чем в прошлый раз, когда, из-за раннего прихода, успешно очнулся в самой башне, а не на полпути.

В результате, отряду не удалось в должной мере прочувствовать пряную, насыщенную пылью и нотками ладана, атмосферу тревоги и предательства мин тан, что медленно, неутомимо варилась в закрытом казане былых обид, темных делишек, военной разрухи, а также падшего величия старой династии.

— А-а-а, чертова вода! — Ма, как всегда, плаксиво ныл, когда пытался счистить найденным куском деревяшки пятна с его халата.

Капли дождя снаружи никак не хотели счищаться, вели себя как жир на человеческой коже. Приходилось стряхивать или смахивать их, ни тряпки, ни зола пятна не брали. Только львиная доля Ци помогала окончательно избавиться от токсичных осадков.

Кроме четверки культиваторов, остальные члены отряда вдоволь промучились со странной жидкостью, поэтому страх перед неизвестной постройкой, боязливая почтительность и тревога значительно ослабли по сравнению с предыдущим циклом.

Они обследовали башню наспех, без сакральной дотошности и богобоязненной почтительности другой реальности. Лишь перед дверью во внутренние покои практики завороженно замерли, поклонились, после чего дружно решили отложить поход в глубину Ясных Залов на завтрашний день.

В этот раз они тоже поделили башню на две части, для практиков Старого Города и всех остальных. Саргон успел перехватить взгляд Ян, когда она ставила найденную в башне ширму. Девушка стыдливо прикрыла глаза, а потом неловко улыбнулась и вдруг подмигнула, с задором, щедро окрашенным смущением.

Саргон застыл как вкопанный, что довольная девушка отнесла за свой счет и сноровисто скрылась за пологом.

Дун Цзе зашла следом, после неодобрительной гримасы на своем круглом лице.

Алтаджин сидел за ширмой, все еще ненормально деятельный, хотя тревожная тень уже омрачила его фигуру, а в глазах поселилась неясная тоска. Подобную эмоцию Саргон частенько наблюдал в своем прошлом мире, когда навещал деда в больнице. Так смотрели на мир неизлечимо больные люди.

На ум снова пришел неловкий флирт Ян.

И от собственного стыда вдруг захотелось побиться головой о стену или сбежать в никуда, чтобы очутиться среди незнакомцев.

«Прости меня», — тихо прохрипел он и повторил еще раз, для Дун Цзе, пока внезапный приступ самоуничижения с оттяжкой бил его под дых и катал слезливый ком в горле.

Пока он переживал душевные муки, остальные постепенно заканчивали обыденную подготовку ко сну и отдыху, расстелили обрывки старой ткани в углу, прикрыли одну сторону обломком балки со второго этажа, чтобы дуло не так сильно, а их отрядный берсерк пытался приготовить кашу понажористее из того, что нашлось у Первого Отряда по карманам.

«Спасибо тебе дождь за то, что хоть немного сплотил нас перед лицом непогоды», — через силу выдавил Саргон дурашливую благодарность, попытался вернуть себе оптимизм.

Тем более, в прошлый раз жрать остатки еды всухомятку ему совсем не понравилось.

Костер из обломков старой мебели разгорелся еще сильнее, растопленный снег в котелке забурлил, их остатки нехитрой снеди довели до готовности. Камей слегка притушил пламя, снял котелок с огня, повесил на стену за фонарную петлю, затем с беспокойством обратился к своему товарищу:

— Эй, Саргон, у тебя все в поряд…

— А давайте рассказывать страшные истории, — вдруг предложил Кань, причем вполне искренне.

Хмурые, усталые люди недовольно повернулись к юному баламуту, однако Саргон смог разглядеть искры интереса у большинства.

На возмущение своих сокомандников, дескать, и так страшно, он ответил гнусной провокацией.

Это решило дело, а недовольный Акургаль не стал протестовать, к облегчению Саргона. Тот не думал, что сможет сдержаться во время споров, даже по пустяковому поводу.

Тем более, и десятник, и бывший чиновник Уру успели отметить странные взгляды, которые он на них бросал, а также немногословность, демонстративную отчужденность их отрядного культиватора.

Правильных выводов они сделать не могли, но от такого поведения серьезно напряглись, от чего сидели тихо, как мышь под метлой.

— Отлично, тогда ты первый и рассказывай, — Ма попытался заставить выступить инициатора, вдруг тот приготовил очередную гадость?

Но был высмеян и отметился первый глупеньким рассказом о своем раннем «деле» — воровстве в пустом особняке пропавших хозяев, пока остальные ели с треском и жадностью их отрядного костерка.

— Так вот, иду я по второму этажу. Вокруг темень, а факел, там, или фонарь нельзя, соседи или патруль свет в окнах заметят. Не видно ничего, за что схватился, то проверяю, надо-не надо. Золото с серебром на ощупь, статуэтки, если маленькие, бумагу. Затем опускаю в мешок, иду дальше. Хорошо, запомнил расположение, когда днем заглядывал в окна. По памяти иду…

— Ну темно, ну и что такого? — проворчал Камей.

— А сам бы попробовал так, чтобы чуть оступиться и шею свернуть на лестнице или шум поднять! — взвился Ма, затем сбавил тон, — особняк старый, мало ли что хозяева в защиту накрутили. У нас, в воровской гильдии, проклятия — самый частый способ уйти на Запад.

— Так вот, дошел я до середины, дальше спуск вниз, до подвала, а там у них склеп фамильный. Я замер вдруг, безо всякой причины. Не хотелось мне дальше идти, друзья, как есть не хотелось.

Ма вздрогнул, воспоминание ранней юности пугало даже спустя дюжину лет после происшествия.

— Стою я. В руке — мешок с добром набранным. А спину точно взгляд сверлит. Но не прямо сзади, а как… снизу, что ли. Как будто на стене я стою, а меня с караулки нашей Чжэнь лао сянь-шен взглядом ищет.

— Ну, а дальше?

— Не стал я идти дальше. Ни шажочка вперед не сделал. Даже разворачиваться не стал: пошел задом наперед, четко по следам своим, с испугу ни одной ошибки не сделал. Потом знакомый стражник нашим рассказывал, когда особняк еще через год отсутствия хозяев вскрыли: следы, дескать, в пыли обрывались, точно исчез человек. Но вот что странно…

Ма помедлил, пока остальные подались вперед, превратились в слух. Даже за ширмой культиваторов прекратились разговоры и только слышалось частое дыхание взволнованной Ян.

— Да что странного-то⁈ — как всегда не выдержал их отрядный берсерк.

— Что следов тех, разных, не один и не два насчитали, со всех сторон дома. Шли туда воры, как за шелком. И сходились следы вокруг подвальной лестницы. А потом все, обрыв, слой пыли до самых ступенек или ограды деревянной.

— И ничего больше.

— Вот только, из десятка целого лишь одна цепочка следов пыльных плотной казалась, почти свежей. Моя, стало быть. Остальные едва виднелись, хотя за какую-то неделю до вскрытия поместья рядом человека видели: у дома терся да внутрь посмотреть норовил.

Ма закончил шептать, прерывисто вздохнул, пока с остальными говорила настороженная, вязкая тишина страха необъяснимого.

— Дом тот, когда вскрыть пытались, также и стражу поглотил. Упал с того места вниз пацан неразумный, новобранец, напарник следом спустился да так и пропали оба. Хотя как он умудрился, там жешь перила… — неожиданно продолжил бывший вор.

Саргон аж вздрогнул от его голоса.

— Потом целый мастер фэн шуй туда ходил, с охраной из учеников местной секты. Раскатали тот дом по каменную кладку, а внутри черепа человеческие словно лесенкой сложены. Ни трупов пропавших, ни вещей, даже доспехи охраны не нашли. Думается, не просто так хозяева пропавшими числились.

— А место с тех пор все равно стороной обходят. Плохое оно, люди там ходят, как по голове огретые.

«Неужели и здесь Желтый Источник отметился? Насколько же глубоко они проникли в империю изнутри⁈ Или местные просто с чернухой переборщили, безо всяких демонов?» — задумался юный практик.

Тихий коллективный гул шепотов растянулся на несколько минут, прежде чем люди отошли достаточно, чтобы слушать нового рассказчика.

У большинства не получилось нагнать и доли той жути, которую выдал Иккагецу. Хотя именно благодаря заданной атмосфере даже пресные рассказы прошли на ура.

Камей поведал про бегающую руку, что хватала подвыпивших людей за причинные места. Скорее стыдно и смешно, чем страшно. Юлвей — про признак мертвой невесты: до сих пор на подступах к его родовому гнезду нападает она на беспечных путников, Вань важно и торжественно рассказал о блуждающих огнях-проклятиях, Кань — интересную, но не жуткую историю соседа с психическим расстройством прямо по МКБ.

Остальные восприняли такое не в пример тяжелее.

Десятника демонстративно проигнорировали, да он и не рвался, как и Юншэн. Никому не хотелось знать, что может выдать больной на голову фанат алхимии. Зато Уру разродился целым детективным сюжетом об одном нечистом на руку чинуше, которого сам Яньло-ван по итогу за ноги таскал в Преисподнюю.

Предельно странный сюжет для возможного демонопоклонника.

Последним ответ держал Саргон и у него возникла отличная идея, пока он перебирал знакомые по прошлому миру страшные истории.

— Это произошло десять лет назад, когда пара торговцев редкостями, муж и жена, решили срезать путь и свернули на старую дорогу мертвой Империи. Они ехали на чудесной повозке, что сама катила их нехитрый скарб. Муж плохо умел читать карты и не признавал ошибок. Пока жена спала он с упрямством паршивого ишака заезжал все дальше в неизвестность.

— Они ехали быстрее любой колесницы, несколько часов подряд, а знакомый торговцу тракт все никак не показывался. Дорога петляла, из каменной становилась грунтовой, а затем вовсе стала проселочной, начала виться посреди глухого леса, похожего на здешний суровый край. Лишь старые, потрепанные указатели вселяли в упрямого путника бессмысленную уверенность…

— А затем, когда проснулась жена, когда они оба поняли, в какую глушь забрели по воле случая, когда заряженные артефакты для движения повозки стали отказывать, деревья расступились и перед ними возник странный город…

Саргон безраздельно завладел вниманием неискушенных слушателей. Он решил рассказать небольшую повесть Стивена Кинга про город мертвых рокеров, в котором несчастные люди после концерта остаются навсегда.

Только переделал чужую повесть в бродячих сказителей и игрунов на пипе, ранее знаменитых по всей империи, чтобы торговцы могли начать узнавать их в странных слугах и подавальщицах.

— Как знать, может и мы однажды наткнемся на известных мертвецов. Или сами станем ими, если будем жить неправедно и знаменито, чтобы сам Янь-ван проводил нас в свою вотчину, — закончил он повествование.

Да, отличие от привычных историй оказалось на лицо. Вернее, на поджилки.

Они тряслись у каждого члена группы.

Даже Алтаджин пучил глаза, тискал в руке копейное древко. Ян стучала зубами, жалась к Дун Цзе за мелкой перегородкой, тогда как сама брюнетка имела вид бледный и словно стукнутый пыльным мешком. Какой именно элемент рассказал дал на нее такой странный эффект, он не знал. Зато теперь…

Повышенная боевая готовность — чек. Небольшое сплачивание, прямо из будней детского лагеря, спасибо Каню за идею, новый страх перед демонами, который будет свежим во время похода в глубины Ясного Зала. Мелочи, однако в борьбе разума с навязанными эмоциями даже самая малость может перевернуть картину.

А главное — теперь ему проще будет защитить Юлвея и потом не отбояриваться тем, что он не спал, решил проверить и так далее. Впечатлительные люди более склонны верить в счастливую случайность на фоне таких вот историй.

Ведь в защите аристократа важно не только сохранить ему жизнь, но и не спугнуть врага раньше времени, поймать на живца, хотя чувство вины за невольную подставу дозорного все же слегка кололо.

Как же его схватить, когда Саргон будет бодрствовать? Ведь если потенциальный злоумышленник не найдет его важной тушки среди валетиков остального отряда, то никакого покушения может и не быть.

Надо спать ближе, вповалку.

Решение оказалось очень легко протащить на фоне испуганных рож. Они окопались в темном углу еще гуще и теперь в ворохе тел разобрать конкретное не представлялось возможным. А старый Вань храпит за весь отряд сразу.

Как и в прошлом цикле, Саргон поговорил с Алтаджином, в этот раз получилось не радоваться за его счет, а немного успокоить кочевника, толкнуть речь про временные трудности и проверки Богами верности адептов через испытание.

Вроде бы получилось, хотя загнанное выражение оставалось будто приклеенным к фактурному, оригинально-некрасивому лицу кочевника.

Саргон на всякий случай проверил свой статус, убедился в том, что никому из них ничего не доступно, а также, что у него еще осталось время до покушения.

Он не стал ложиться спать, только сделал вид. Сам в это время провалился в глубокую медитацию, не очень хорошую альтернативу сну. Впрочем, не спать день-другой без последствий он мог свободно и без всяких костылей, но лучше иметь свежую голову.

В медитации Саргон нащупал одно интересное решение: оно позволяло усваивать местную энергию, и не заработать себе ни истощения каналов, ни перенасыщения, оставаться достаточно отстраненным, чтобы уставший от слишком большого количества событий мозг немного расслабился.

К сожалению, дольше четырех-пяти часов такое состояние не поддерживалось — организм успевал полностью отдохнуть на дармовой подпитке, поэтому «спать» не хотелось. А активная медитация вызовет целый вал энергии, пришлось прервать свою странную находку.

Саргон осторожно огляделся. Вокруг все спали. Все еще дежурил Камей, судя по его движениям, живой и здоровый, хоть и отчаянно скучающий.

В прошлый раз Саргон лег где придется. В этот — он грамотно распорядился доставшимся местом: сперва положил фармацевта, вокруг которого возникло мертвое пространство, затем дал немного места Акургалю, к нему пристроились Ма с Уру, а сам он прикорнул в тесноте да обиде с Канем, Ванем и Юлвеем.

Разглядеть что-либо в ворохе тряпья темного угла не смог бы даже он сам ночным зрением, нечего говорить про возможного убийцу.

Фигура подростка в углу имелась, двое или один — непонятно, оставалось только удачно выскользнуть и тщательно замаскироваться. При этом никак не потревожить их бдительного (действительно бдительного, молодец, Камей!) стража.

Саргону удалось, хотя здоровяк, казалось, что-то все же почувствовал. Но опасности он не заметил, поэтому со спокойной совестью вернулся к разглядыванию кусочка странного неба с незнакомым созвездием сквозь широкую надвратную пробоину.

Теперь осталось замаскироваться получше да сохранять неподвижность.

Никаких техник сокрытия ему ранее не выпадало ни благами системы в бытность земным практиком, ни после возвышения. Зато имелся отличный контроль вкупе с развитой интуицией, пониманием, а также чувством Ци. Достаточно, чтобы на интуитивном уровне нащупать первый шаг слияния с природой в идеальном для таких практик месте.

Духовная аномалия Ясного Зала в прошлом цикле только мешала, зато теперь внезапно оказалась союзником: Саргон никогда не сумел бы за такой малый срок замаскироваться в любом другом нормальном месте так, чтобы его не заметил опытный или чувствительный практик примерно его ранга.

Теперь он словно вошел в поток природной Ци, что причудливыми водоворотами крутилась внутри башни Куньлун. Долго так сидеть чревато, да и не хватило бы ему ни усидчивости, ни желания, но уж закиснуть на пару часов в потоке без серьезных последствий Саргону оказалось под силу.

Теперь осталось только ждать.

И размышлять о вечном.

Например о том, что именно пошло в зачет «Time is Alter».

Убийство Дун Цзе, очевидно, однако могли быть другие варианты.

Девушка перестала дышать к моменту его собственной смерти, а больше ничего выдающегося Саргон совершить не успел: загадку не разгадал, никого другого, тех же теней или паука, да хоть Акургаля, не убил, Алтари не активировал.

Единственный правдоподобный вариант, кроме чужой смерти, — прохождение испытания Алтаря угольника (ну не знал никто, какому Богу он принадлежит, слишком архаичные иероглифы!)

«Да нет, вряд ли. Система никогда не любила особо мудрить. Если мы выберемся из демоновой крипты, то откуда брать другие очки? Тогда убийство. Не абы кого, а культиватора», — вздохнул он.

Каким бы Саргон ни считал себя циничным, безжалостным или отстраненно-эффективным, резать практиков ради гарантированного выживания он бы не стал… сейчас. Потом же… мало ли культиваторов-преступников бродит по здешней редакции Поднебесной Империи? Надо только пережить чертов Форт, а дальше его жизнь наладится.

«Тем более, среди Старого Города, в который я скоро переведусь, тоже будет полно всяческого отребья. Надо наметить заранее парочку целей: если попаду в ситуацию: "миссия невыполнима», то придется «убить Билла», чтобы потом получить еще один шанс.

Резать подонков заранее не стоит: могут вычислить и казнить. А петля редко когда откатывает дальше нескольких дней. Могу и не попасть в диапазон".

Сидеть неподвижно становилось все скучнее и скучнее.

Саргон не стал подготавливать заклинание раньше времени: любая активация духовной энергии вызовет характерные колебания — врага они спугнут с гарантией, зато союзники моментально начнут задавать неудобные вопросы.

Наконец, когда смена Юлвея уже подходила к концу

Саргон дождался.

Глава 10

«Лучше один день быть человеком, чем тысячу дней быть тенью», — говорили древние сины.

«Лучше заткнуться и не отсвечивать, а то оба найдут», — поправил Саргон.

«Эх, хорошо хамить давно умершим людям. В отличие от вымышленных, их чувства не защищает государство», — Саргон не мог скрыть предвкушающей улыбки.

Когда смена Юлвея уже подходила к концу

«На нас напали!» — подумал он громко, но ничего не сказал вслух.

Пока рано, юный практик видит лишь самое начало драмы.

Кто бы мог подумать.

Что за нападением стоит

.

.

.

Стоят

Всего лишь тени.

Те самые темные создания из затхлой, остаточной Ци душ По, что напали на него во время попытки выйти с территории мин тан через непролазный север.

Целый сонм жутких, потусторонних созданий собрался снаружи, буквально набился у входа, смотрел на бесстрашного Юлвея точно через невидимое стекло. Мерзкие твари не могли проникнуть внутрь, это сразу стало понятно, но даже Саргон на месте аристократа не смог бы вести себя столь же беззаботно…

«Он их не видит!» — возник в голове очевидный вывод.

— Тени можно разглядеть только через биение Ци или пламя костра! — понял культиватор, — «а Юлвей сидит к костру спиной. Вот почему он ничего не чувствовал до самого конца. Но как они тогда проникли…»

Мягкий, воздушный южный ветер, с нотками вяленых томатов, горячего песка и благовоний для бальзамирования разнесся бодрящим, интригующим ароматом по Куньлуньской башне.

Некоторые люди забормотали во сне, за ширмой донеслось сонное мявканье Ян, Юлвей встрепенулся, с интересом поводил носом по воздуху, на секунду отвернулся от единственного входа…

Сквозь который безо всяких проблем просочились вязкие тени.

Аристократ резко дернулся в другую сторону, глаза встретились с бельмами двумерных чудовищ, рот Юлвея начал раскрываться.

Слишком поздно, призраки успевали добраться до него первыми…

Саргон прыгнул со своей балки

— ТРЕВОГА!!!

Копье Ци все также не желало оформляться. Энергия светлой стороны Луны в эту ночь слушалась менее охотно, украдкой, точно делает что-то предосудительное

Не важно. Им хватит.

Саргон помнил, что его Ци умеет бить нематериальное, наносит урон бесплотным созданиям мрака.

Саргон помнил, а тени знали наперед.

Свирепый, многоголосый вой вибрирующим эхом раздался в тесной каморке Куньлуньской башни.

Люди повскакивали с мест. Дикие, искаженные страхом, непониманием или яростью лица, руки хватают оружие, рты раскрываются в крике.

Они рванули к выходу, к окруженному тенями подростку, к неподвижному, трясущемуся Юлвею, где у самого лица истаивал депрессивной дымкой недобрый силуэт.

Саргон уничтожил первую тройку одним размашистым круговым движением. Рука по инерции идет дальше, пальцы вспыхивают светлой, колеблемой Ци, блеклая, невыразительная, почти незаметная в отсветах пламени костра энергия неумолимо, безжалостно выжигает темные эхо мертвых душ.

Палец упирается в упругое темное марево, дырка от Ци начинает расползаться подожженной бумагой, дымить паяльником, силуэт резко теряет четкость, истаивает, Саргон бежит к новому, кулак вырывает целый кусок, точно корочку с заживающей раны, новый дух показывает спину, он рассекает ее поперек, крик в пространстве наползает на вой других умирающих теней, складывается в мрачную какофонию старых, использованных тряпок, которые безжалостные прачки рвут на одноразовую ветошь.

Земные практики растеряны, заняли круговую оборону, Уру отбрасывает темные эхо протяжной мелодией, Алтаджин откинул копье в сторону, кулаки месят плотные силуэты, Дун Цзе в ореоле амулетов, твари сгорают в одно касание, Ян вырвалась вперед, внезапный страх выталкивает гнев наружу, окутанный Ци кулак развеивает алчные осколки душ, одну, другую, остаток врагов наваливается разом, девушка удивленно вскрикивает, две последние тени хлещут когтями в лицо, черные когти истаивают на полпути — Саргон разрубает ребром ладони основы

Все кончено.

Почти два десятка ночных убийц уничтожены полностью.

Ни следов чужого присутствия, как внутри, так и снаружи.

Напряжение не ушло моментально, осталось на добрую минуту, исчезало исподволь, неохотно, как истаивали плотным промышленным дымом туманные силуэты вторженцев.

Наконец, Алтаджин сплюнул, пробормотал ругательство, шумно втянул в себя воздух, затем буркнул застывшему изваянием Юлвею: «разбудишь когда положено — еще шичень посплю» и удалился за ширму с эпичной незамутненностью

Только после этого перфоманса давление и горячка боя окончательно ушли из позы присутствующих.

Саргон легонько похлопал по плечу бледного, как поганка, аристократа, который как вскочил, так и рухнул обратно к огню, лишь длинные пальцы до сих пор тискали рукоять килича да глаза по инерции бегали по сторонам, словно силились узреть остатки врага.

«Дам ему посидеть так еще немного».

Он подошел к расстроенной Ян.

— Ты в порядке?

Дун Цзе рядом зыркнула исподлобья, но ничего не сказала, продолжила молча сворачивать свое полчище амулетов.

— Да, спасибо, — слегка растерянно отозвалась юная гуйфэй, помотала головой, приходя в себя и ярко улыбнулась.

— Ты так легко победил их! — ненаигранное восхищение в аквамариновых глазах откровенно льстило, Саргон сам не заметил, как приосанился, — у тебя природная склонность быть охотником на темных тварей! В нашей секте наставники бы устроили серьезную драку за чаепитием… — улыбка сникла, хоть и ненадолго.

— Спасибо, — он легонько сжал ее ладонь, она погладила его пальцы своими, под взглядом шицзе смущенно одернула руку, затем стрельнула глазками в его сторону и украдкой улыбнулась.

— Ты и правда быстро отреагировал, — их отрядный ЦзеДун с цитатником наперевес уже тут как тут, сверлит юношу и свою подругу прищуренными глазами.

— Плохое предчувствие, — буркнул Саргон, — плохо спал, ну, ты знаешь, после всех этих историй, — он поболтал рукой в воздухе, а Ян энергично закивала в ответ.

Он быстро отвел взгляд, что явно лишь увеличило чужое недоверие, но изобразить перед брюнеткой нейтральный взгляд юный практик не мог.

Ему до сих пор неловко смотреть в это хмурое, неприязненное лицо, когда Саргон помнил совсем другое выражение — где сплеталось ненависть и желание, а сексуальные хрипы сменялись чувственным стоном во время страстного поцелуя.

Тот цикл прошел, спал мелким грибным дождиком, не оставил после себя ни луж, ни людской памяти. Как и все циклы до него. Лишь сам Саргон разбирался с последствиями и терзался от желаний, которым больше не суждено сбыться.

— Так как ты их все же заметил? — Ян обошла его, заглянула снизу вверх в его лицо с тенью подозрения.

Нехарактерно собранный взгляд шатенки метнулся между ним и старшей подругой. Почему он так быстро отвел глаза от лица шицзе? Как те мальчики в секте от первой красавицы Лян.

— Я проснулся среди ночи и «понял, что все идет по плану», хотел, хм, сходить до ветру, но вдруг заметил неясные тени снаружи.

«Вот почему всякая хрень лезет в голову так не вовремя? Чертова заминка!»

— Почему тогда часовой не бил тревогу? — вернулась в диалог Цзе.

— Он не мог их видеть, потому что сидел к костру спиной, — мрачно отозвался Саргон.

Юлвея в двух шагах от них смачно передернуло, пока остальные земные практики тихо обсуждали свое и бросали на своего отрядного культиватора взгляды в равной степени недоверчивые и восхищенные.

Все, кроме Юншэна.

У алхимика имелось оправдание, нефритовое, как самый прочный жезл императора: он дрых без задних ног.

Как уже заявлялось ранее, фармацевт не воспринимал никаких обращений в толпу.

— Хм-м-м, — протянула брюнетка, — кажется, ты прав. Эти твари нечто вроде оскверненных душ По. Простым смертным не дано их видеть.

— Но тени ушедших не могут проникать под чужой кров! Особенно храмовый! Только… — она замялась, — только если их не позвать.

— Э, кхм, этот часовой почувствовал дуновение ветра, шицзе, — обратился к ней Юлвей.

— Направленная Ци? — уточнила посмурневшая Ян.

— Вне всяких сомнений, шицзе, — поклонился мечник.

— Пусть завтра Алтаджин разбирается, — со вздохом предложила Дун Цзе, — вряд ли кто-то решится бежать в ночь по незнакомой местности, даже если среди нас и поселился предатель.

Мысль неожиданно здравая. Особенно на фоне предзнания Саргона о проклятии места. А если вдруг преступник действительно надумает уйти по-английски, то никуда не денется, даже если сумеет просочиться мимо часового.

Со скрипом, но ее шимей приняла предложение подруги, особенно когда Саргон предложил покараулить вместо аристократа.

— Ему нужен отдых, а я вряд ли теперь усну.

— Мы на тебя рассчитываем, — благодарно поклонилась Ян.

— Рассчитываем, — с толикой сомнения повторила ее подруга, но тоже отвесила кивок, после чего обе удалились за ширму, пока Саргон задумчиво смотрел на их… им вслед.

— У вас все нормально? — для порядка спросил он остальных.

— Можешь не рассказывать, — махнул рукой Камей, когда Саргон открыл рот.

Нет, он и не собирался, но откуда такая скромность?

— Пока ты знаешь, что делаешь, пока спасаешь нас от тьмы, никто не посмеет сомневаться в твоих решениях. Мы оправдаем доверие, — удар кулаком в грудь, многообещающий взгляд на Акургаля, который предпочел ничего не заметить и просто лег на свое место.

Хуже всех по итогу чувствовал себя Юлвей. Аристократ рассыпался в благодарностях, лег на место Саргона, но еще добрый кэ не мог пошевелиться, лежал, парализованный страхом, осознанием, чуждой, недоброй энергией порождений этого места.

Саргон сменил его, чтобы назло всем правилам мрачно пялиться на огонь.

Тот выброс Ци. Слабый, почти неощутимый.

Он не нес в себе ни единого следа индивидуальности: артефакт, амулет или даже бумажный массив, воспользоваться которым может кто угодно, вплоть до того воронья, что преследует несчастного, попрекаемого каждой собакой Алтаджина.

И все же, в Саргоне крепла уверенность, что волна пришла именно из башни. Что именно здесь, у них, сидит предатель.

Он позволил себе расслабиться через несколько кэ после нападения. Теплое, радостное чувство заполнило даньтянь вместо ставшей привычной темной мерзости обратной стороны Луны.

«Я спас его. Ничего не прошло напрасно. Все же петля — это имба и не контрится», — позволил он себе задорную, ребяческую ухмылку, — «надо продолжать в том же духе! Взломать гребаные залы, как…»

Он замер, ухмылка сменилась отстраненностью. Саргон будто бы поймал нужную мысль за хвост и теперь изо всех сил тянул на себя, пытался вспомнить важную тему, не упустить

«РАЗГОВОР ЯН И АЛТАДЖИНА!!!»

Он чуть не подорвался с места, едва сдержался, чтобы не начать бормотать вслух, не ходить кругами, не бросаться раненым тигром от одной стороны башни до другой.

"Это происходит под конец каждого шичэня [2 часа] (…) Должен быть призыв к прохождению испытания от алтаря Шан-ди…Тот демонический практик развратил сигнал или дело в…

— Но здесь нет эманаций жертв!"

— Как я мог не заметить сразу⁈ — яростно прошипел он себе под нос, — безответный гаремник мне в ОЯШа, надо же быть таким слепым! И ведь хватило наглости называть их важную догадку «тупыми разговорами»… я даже не попытался его запомнить!!!

"Ладно, зато теперь действия злоумышленника обретают смысл. Смерть Юлвея запустила некую гадость, которая превратила поток видений, призыв для прохождения испытания, в массовый психоз. Версию с проделками мертвого демонолюба отметаем, в прошлый раз удары по психике начались с самого утра, просто их было тяжело заметить на фоне гибели одного из наших.

А хуже всего такие волны психоза перенес уязвимый от потери связи с Богом Алтаджин.

Кажется, смерть Юлвея несла больше последствий, чем я мог предположить".

Следующее утро оказалось менее богатым на впечатления, чем новый день его прошлого цикла. Никаких отрубленных голов, скрытых подозрений, сердечного страха и подсердечной ненависти.

Просто все хором решили взять и уйти.

Кроме недовольного таким решением Саргона и нахмуренного, потревоженного суровой тенью интуиции Алтаджина.

— Нам нужно продолжить задание, шисюн, — спокойным тоном убеждала Дун Цзе, — убийца найден и уничтожен, как и его собранный отряд.

— Каравану больше ничего не угрожает, но они не сдвинутся с места, пока не вернутся их разведчики или наша группа. Нулевая волна начнется раньше, чем через неделю: чем дольше мы ждем, тем меньше у новобранцев будет времени на подготовку.

— С каких пор тебя волнуют жизни черноногих, шицзе? — ядовито спросил Алтаджин.

— С тех пор, как со стороны Лагеря Новобранцев не прошло ни одного прорыва за месяц, — парировала она, — если среди того сброда, что скинула нам Империя, есть хотя бы один одаренный, то у него должно быть больше времени на привыкание и возможность проявить себя. Иначе это бессмысленный расход ресурсов.

Она вдруг открыла книгу и прочитала, с нескрываемым удовольствием от текста:

«Мы стремимся к красоте, и только к красоте, но если эта красота не сотворена, она не настоящая. Не является таковой и красота, сотворенная из прекрасного. Истинная красота достигается преобразованием уродливого».

— Опять твой ДУРАЦКИЙ МО ЯНЬ, КАК ОН УЖЕ ЗАДОЛБАЛ!!!

Люди рядом аж пригнулись от его вопля. Саргон рядом ухмыльнулся:

— Спасибо, что не про ослов.

Кочевник с Ян синхронно фыркнули, тогда как лицо шицзе обиженно вытянулось.

Он хотел всего лишь поколебать ее позицию шуткой, но искреннее огорчение девушки задело его — та чересчур болезненно воспринимала нападки на своих любимых авторов.

«А, плевать. Потом извинюсь, может даже заимствованным рассказиком. Раз уж Дун Цзе такая литературоцентричная. Хм, а удобно, когда знаешь, как понравиться. Может, у нас еще и получится…» — он усилием воли отогнал от себя очередное яркое видение их «схватки» на Алтаре.

«Сейчас важнее не позволять этим благодушным пошехонцам разбрестись козлами по бездорожью. Иначе выловлю потом далеко не каждого».

Что будет, если весь отряд попадется на то «очарование» проклятия Саргон не знал и проверять не собирался. Скорее всего, станет халявной пищей для паука.

Пришлось лениво пнуть Ма и отправить на разведку, пока он сам предпринял вялую попытку убедить Алтаджина исследовать главные залы мин тан.

— Когда нам еще встретится такой замечательный шанс?

Ничего замечательного в стремной постройке посреди леса, со следами разрушений, трупов и жертвоприношений не видел почти никто.

К несчастью и головной боли кочевника, компанию Саргону по убеждению неожиданно составили Юлвей и Ян-гуйфэй.

— Этот недостойный фамилии Чжан, — многообещающий акцент на последнем слове, — не может словами передать, насколько великой ценностью станет для достойных носителей упомянутого рода знание о возможном месте пребывания нового мин тан. А если некий таинственный благодетель возьмет на себя труд описать внутренние покои…

Юлвей позволил многозначительной паузе мягко обнять высказанное предложение, лучше прочувствовать возможность

— Шисюн, мы должны туда попасть!!! — тут же влезла Ян.

Девушке определенно не хватало чувства такта.

Юлвей едва удержался от страдальческого закатывания глаз.

С аристократом все казалось понятным: новая информация может оказаться настолько ценной, что опального родича примут обратно с распростертыми объятиями, осыпят почестями и торжественно вернут старое место наследника клана. А если он еще и соответствовать будет, например, все же прорвется на уровень культиватора, как обещал ему один отрядный гений…

«Неудивительно, что у засранца такая одухотворенная физиономия», — раздраженно подумал Саргон, — «а ведь чуть не сдох вчера. Трех часов еще не прошло, а он уже как огурчик — бегает по дурацкой башне да орет белугой за шанс войти внутрь. Если бы наш Чжан только знал, что его там ждет… то все равно мог пойти. Придурок».

В противоположность ему, Ян стремилась ко всему новому, «была за любой движ», искренне очарованная Ясным Залом.

Как же, настоящее приключение!

Атака прошлой ночью лишь настроила ее на боевой лад, заставила закусить удила, очаровала дорогой приключений и романтикой исследования древних мест, про которые только и шли разговоры в ее старой секте.

К большой головной боли степняка, ему пришлось прислушаться к мнению двух стукнутых на голову. Трех, но себя Саргон таковым не считал.

— Ну а тебе-то что надо, отродье всеми любимого сянь-шена?

— Вдруг там будет что-нибудь эдакое, — для убедительности он даже захлопал своими большими наивными глазами.

За шанс лицезреть на диво тупую физиономию Алтаджина он был готов повторить эту идиотскую фразу еще раз триста.

— Какое эдакое? — подалась вперед Ян.

— Саргон слегка приблизил к ней лицо, заговорщицки прижал ладонь ко рту, чтобы не прочитали по губам, после чего произнес сакраментальное:

— Кое-какое.

Глядя на лицо Ян захмыкал даже хмурый как тучка-тучка-тучка Алтаджин.

"Что с ним? Куда делась вся его апатия? Он, конечно, даже вполовину не такой деятельный, как прошлый, одаренный Богом и нарциссизмом Алтаджин с доступным абонентом, но сейчас мужик не ведет себя так, словно поменялся телами с любимой бабкой, ее кошкой Деменцией и каловыми массами на стенах.

Почему он все еще вызывает хотя бы остатки чувства надежности? Неужели смерть Юлвея в прошлый раз так сильно на него повлияла? Да нет, бред какой-то. Что означает… то убийство действительно не имело ничего общего с местью или другой фигней.

Скорее, настоящий демонический ритуал. А значит, где-то близко есть демонический практик. Все-таки предатель", — скривился практик, точно у него заныли все зубы и нерожденные дети разом.

— А еще, — Саргон отставил в сторону всякий намек на веселье, — я чувствую, как давит на мою душу то проклятие. Оно уже вошло в силу. Кажется… кажется, мы не уйдем отсюда так просто.

Кочевник поджал губы. Он сам пришел к подобному выводу, а затем объяснил это остальным рубленными, сцеженными через бессильную ярость фразами.

Следующая сцена беготни, выявления паутины и невозможности вернуться назад повторилась довольно близко к прошлой реальности.

За исключением теней, которые оказались уничтожены Саргоном и возможного присутствия паука — его испугались куда сильнее чем в первоначальной версии, где люди уже достаточно боялись самой обстановки.

Но в этот раз, после ночного нападения, они знали, что опасность — реальна.

Хотя идти в Ясный Зал людям теперь хотелось гораздо меньше.

Мин тан все еще производил днем гнетущее впечатление. Куда более гнетущее, чем суматошной, прерывистой ночью, разбавившей впечатление дождем и последующим нападением.

Сейчас, при свете дня, люди смотрели и робели, дискуссии по поводу вскрытия двери кипели нешуточные, двух мнений по вопросу не имелось.

Та же Дун Цзе, в прошлый раз едва ли не первая проголосовавшая за распечатку Великой Кумирни, в новой версии стояла насмерть за неприкосновенность сакрального обиталища духов предков предыдущей династии.

Никаких причин, почему «канон» так сильно в ее случае отклонился в сторону Саргон не нашел, поэтому просто махнул рукой. Все его внимание осталось сосредоточено на двух других, куда более подходящих субъектах: Уру и Акургале.

Оба они выглядели ночью достаточно встревоженными и удивленными, у каждого имелось шаткое алиби, но…

«Гребаный зов гребаного артефакта. Кто-то из нас впустил лесных теней внутрь священной башни. Причем цацку для такой диверсии нарисовал сильно заранее. Либо сделал… получил универсальную, что более вероятно».

Саргон так и не придумал, каким образом отделиться от толпы и незаметно для всех надавать двум уродам по почкам. Тем более, сделать это достаточно тихо и быстро, чтобы не вызывать подозрений уже собственным поведением.

Внутри самих Залов такой возможности не предвидится, решать надо сейчас.

Пришлось идти на поклон к командиру отряда.

Удивительно, но Алтаджин серьезно выслушал его подозрения, невнятные и надуманные, из-за невозможности рассказать о прошлой ветке развития. Выслушал и

Дал свое согласие, даже без всяких попыток поиздеваться за чужой счет.

Определенно, в лесу что-то сдохло вместо Юлвея, и это явно не только тени.

— Я видел тебя в деле, я знаю твою культивацию, твой Дао, мо шен рен, — Он не упустил случая надавить на больное, похвастаться, а также намекнуть на компромат, — тем более, тебя проверял Чжэнь сянь-шен, — серьезно ответил он.

— Если уж есть человек… мутный человек в нашем отряде, в котором я могу быть уверен, то это ты. Ты и Дун Цзе.

— Не Ян-гуйфэй? — удивление вышло отнюдь не наигранным, пусть и по другому поводу.

"Эй, кто-нибудь, возьмите этого странного двойника реального кочевника и окружите заботой и лаской! Чтобы нарочито бестолковый, бессмысленно злой и без меры кровожадный оригинал никогда не смог вернуть свое место обратно!

Серьезно, откуда такая перемена в характере⁈ Если бы я не знал про версию первой, так сказать, арки, то подумал бы, что отсутствие Бога сделало его лучше! Как минимум, ответственнее, серьезнее и внимательнее к окружающим.

Но нет, внутри он все тот же мудак. Тогда в чем цимес? Может спросить у Ян? У Дун Цзе спрашивать как-то не хочется", — Саргон вздрогнул.

Он до сих пор не мог смотреть шатенке в глаза, что уже начали замечать остальные. Он видел как Алтаджин хмуро скалился, глядя на его заминки, но молчал, чем удивлял и чуточку пугал осторожного попаданца. Впрочем, пускай.

Если они считают, что подросток неровно дышит к их снежной королеве, то это будет куда лучше версии, где он едва не лишил ее девственности, а потом вовсе убил в параллельном потоке времени, чтобы потом умереть самому.

— Шимей — новичок, прибыла в Форт в одно время с тобой, уже будучи культиватором. Редкий случай, клянусь моим! — привычный палец в небо ощутимо дрожал, — в наш отряд Сороки ее взяли только по протекции Цзе-шицзе, на прошлой неделе, причем в обход Испытания. Это ее первое серьезное задание. Второе, если считать прошлую волну. Я не подозреваю ее ни в чем, просто не знаю.

— Этот практик знаком шисюну еще меньше, — не мог не сказать Саргон.

— Верно, — гнусная ухмылка, жалкое подобие привычного оскала за пределами человеческой физиологии, — но я видел тебя в деле. В безвыходной ситуации, в роли овцы на заклание.

— А потом беззубая скотинка отрастила клыки в палец толщиной и отправила в Преисподнюю гребаного демонолюба. Ты — страшное отродье, Саргон, помесь вонючей пасти крокодила с маленьким игривым жеребенком. Но ты наше отродье. Вне всяких сомнений.

Алтаджин помог.

С абсолютно нейтральным лицом, скучным голосом раздал приказы. Будто бы случайно отправил вместе Саргона, самого преданного ему бойца — Камея, Акургаля и Уру наружу, выслеживать паука, чтобы потом не наткнуться на него ненароком.

Там-то Саргон и припер к стенке двух недоумевающих людей.

Такой же удивленный Камей просто стоял рядом.

— Что же, настало время получить ответы, — кровожадно оскалился Саргон.

Неугомонная парочка сбледнула под его злым, немигающим взглядом.

Глава 11

«Без суда не имеете права, я малолетка!» — вдруг вспомнился Саргону глупый фильм времен нулевых.

Сейчас он испытывал примерно те же эмоции.

Первым не выдержал Уру.

Акургаль еще пытался апеллировать к своей должности, грозить карами от вышестоящих Алтаджинов, тогда как бывший чиновник сходу кинулся в лес, на ходу вынимая свою флейту.

Саргон безо всякой жалости метнул в него заранее подготовленный кусок глины, который вывалял в грязи для ослабления убойного эффекта.

Уру хватило: он беспорядочной грудой осел в грязь.

Так истощенный тряпичник грузно шлепает со спины потертый мешок со своим бесценным добром в жидкую гаоляньскую грязь, не в силах уже переть на своих узких, впалых от недоедания плечах изрядный груз.

Акургаля Саргон вырубил парой ударов точно в челюсть, когда Камей неожиданно схватил его сзади.

Маленькую потасовку никто не заметил, лишь осуждающе качались зеленые ветви тихого леса да смеялись с верхушки вездесущие вороны.

— Слишком опасная ситуация, чтобы и дальше быть в неведении, — объяснил он Камею свои действия, — ты слышал выводы. Теням открыли дорогу.

Тот лишь вздохнул и с мучительным смирением уставился в серое, неприятное небо.

Камей не одобрял разбирательства внутри отряда в такой опасной ситуации, но вынужденно согласился.

— Пока тебя не было, Уру тоже пропадал непонятно где. Стоило за ним проследить, но…

«Но это было не твое дело и ты самоустранился».

Каждый из них легко мог продолжить фразу.

Теперь избегание ответственности их отрядного берсерка обернулось проблемами, которым позволили вырасти и заколоситься. Чувство вины за собственное малодушие подавило робкие ростки неприятия и сочувствия товарищам.

Наверное, уже бывшим.

— Мы все делаем ошибки, — Саргон похлопал хмурого гиганта по его руке, — важно то, как их исправить. Если не сделать это сейчас, не вытащить наружу все их грязные тайны, то в один день они погубят нас.

— Как погубило меня, — угрюмо пробасил Камей, — такие тайны… в нашей ватаге тоже копились обиды, а я наказывал всех без разбора, не хотел вникать. Пока на нас не навели стражу. Действуй, Саргон. Прости, что свалил на тебя эту мерзость.

— Нам нужно узнать, почему Акургаль отпустил Цзяо, где тот ублюдок сейчас, как все это связано с Уру… а также, на что вообще рассчитывал наш десятник? Что мы не спросим? Что отвечать не придется?

Саргон почувствовал, как его мысли снова заволакивает пелена гнева. Теперь не наведенная. Целиком и полностью его собственная.

Он едва удержался, чтобы парой выверенных ударов не искалечить двух беспомощных, бессознательных людей.

— С Уру даже сложнее. Он не обязательно предатель, но их с Акургалем… и с Цзяо тоже что-то связывает. А странности начались далеко не вчера. Возможно…

— Из-за него наш отец-командир пошел в разнос, — закончил Камей.

Теперь и он заметил закономерность — угрюмая физиономия еще сильнее почернела от гнева и подозрений.

— Тут такое, Саргон… этот глупый практик только что понял: у него нет веревки, — смущенно сообщил он.

«Да, промашка»

— Ничего страшного, — мягко улыбнулся юный культиватор.

От такого жеста товарищ едва подавил в себе рефлекс отпрыгнуть в сторону.

— Если они слишком сильно будут буянить, то всегда можно сломать что-нибудь ненужное.

Брови Камея против воли поползли вверх.

«Сломать что-нибудь ненужное» в таком месте в такое время значит обречь на смерть, не иначе. Долго беспомощного приятеля на себе не потаскаешь, даже если найдется кому. Первый же бой — и беззащитное тело огребает от любой случайной атаки.

Старый Саргон никогда бы так не поступил.

Больше из телесной, цивилизованной мягкости, чем душевного превосходства.

«Все они, аристократы, одинаковые: как приговорить сотни тех, кого они в глаза не видели, так никаких препятствий, а как умертвить знакомого человека, что мозолит глаза, то самим марать руки не хочется. Вечно выдумывают гадости: то на мороз выгонят без единой меры риса, то руки сломают в Пустоши, то к диким зверям бросят».

Камей хмыкнул, покачал головой, отогнал застарелую неприязнь.

Даже если Саргон действительно из благородных, то ТАКИМ благородным он готов был подчиняться во всем. Ни один человек за все время не заслуживал в его глазах столько доверия, как их отрядный гений.

— А пока… о, вон там, как раз, земля помягче. Бери меч Акургаля, я возьму ту деревяху и мы их потихоньку вкопаем, как столбик для ослов.

Бывший бандит смешно выпучил глаза, а после залился глумливым, перхающим, слегка визгливым смехом. Абсолютно неуместным в этой юдоли напряженной тишины и необъявленного траура.

Земля оказалась тверже, чем рассчитывали, поэтому следующий кэ выдался довольно напряженным, даже с учетом сил культиватора.

Пришлось оставить идею вкапывать придурков по самую шею: удовлетворились серединой груди, но зарыли «столбики» сразу с прижатыми к телу руками, чтобы заговорщики могли шевелить разве что плечами да головой на них.

Они пару раз приходили в себя, но Саргон дозировано вырубал мужчин качественным, усиленным Ци подзатыльником. Чтоб не мешали.

Наконец, они оба пришли в себя.

— Итак, что вы можете сказать в свое оправдание?

Саргон лукавил. Он не хотел слышать ничьих оправданий. Он хотел удавить мерзавцев, забыть про их существование. И если Уру не вызывал в нем особых эмоций, чиновник всегда держался слегка наособицу, то вот Акургаль…

Саргон помнил то щемящее чувство благодарности, когда десятник не стал отмахиваться от впервые увиденного мальчишки. Когда согласился с ним и погнал народ на тренировку, когда доверил наладить общение с фармацевтом, пусть совершенно не верил в результат.

Когда прислушивался к его советам вопреки собственной гордости, вопреки патриархальной синской традиции с почтением к старшим, вопреки даже здравому смыслу, ведь как сопляк может разбираться в чем-то лучше опытного воина?

Но он решил довериться Саргону. Не до конца, не сразу, однако именно действия Акургаля сохранили Первый Отряд в его сегодняшнем виде.

А теперь десятник словно предал собственное наследие, наплевал на их общую кровь, что щедро лилась на выветренные камни Облачного Форта.

Как будто все жертвы: его, людей под его началом, оказались напрасными, ненужными.

Как будто такие беспринципные подонки, как Цзяо, все же победили, вырвали право эксплуатации человека человеком.

Он наплевал на память тех людей, что честно выполняли свой долг, а потом замерзали насмерть, голодные, брошенные и проклятые молчаливым, запуганным согласием безликой толпы.

Своих же собственных друзей. Тех, кто умер из-за мелких интриг и жажды власти одного лагерного подонка.

Саргон старался не смотреть на десятника. На его насупленное, натужно-бесстрастное лицо, всклокоченную бороду, красную лысину с капельками от тающих снежинок.

Какое облегчение, что первым прервал молчание именно Уру.

— Оправдание⁈ — нейтрально-участливое выражение лица, с самого первого дня точно приклеенное к лицу чиновника, сошло с него дорожками злого пота.

— Оправдание будешь искать ты, черноногий выродок, когда мои братья станут выдавливать тебе глаза, рвать тело клещами, хлестать батогом, как последнего ишака!

Первый испуг прошел, теперь Уру сверкал глазами в показной насмешливости, за которой скрывалась злоба, пренебрежение,

дрожь осознания, что неразумно игнорировалась шокированным рассудком.

Юный практик молча повернул голову вправо.

Акургаль все еще молчал.

Не испуганно, не потеряно, не озлобленно.

С выражением принятия судьбы, меланхоличной отстраненностью. В такой позе он всегда стоял на скользком от росы камне замковой стены, перед тем как очередная орда пробовала старый Форт на прочность.

Саргон решил начать с чиновника.

Может, десятник еще одумается, начнет сотрудничать, когда подельник сдаст его секреты.

Глупая, неоформленная даже в мыслях надежда все еще теплилась в его надломленном ненавистью рассудке.

— О, то есть у тебя есть братья. Многодетная семья, да? Нелегко пришлось папашке, — дурашливо-сочувственный кивок головой.

Камей зашелся в кашляющем смехе. Уру оскалился, открыл рот

Саргон не стал пытаться давить, угрожать, пугать аурой Ци. Скорее, мягко провоцировал бывшего чиновника раскрывать свою душу, дать понять, как много у него связей, сильных людей, что примчатся на выручку, в какой опасной организации состоит.

С каждым словом в нем крепла необоснованная надежда подавить, запугать умного, чересчур талантливого для своего возраста, но пока еще наивного, прямодушного пацана. А затем, кто знает, даже привлечь к своим делам во славу Ордена и к выгоде самого же Саргона…

Юный практик продирался сквозь оскорбления, азиатские славословия и самовосхваления, постепенно вытаскивал из Уру крупицы информации, по которым мог ориентироваться дальше, понять, какие вообще вопросы стоит задать.

Саргон не показывал истинных чувств: лишь улыбка становилась все более елейной, да Камей качал головой, искал взглядом будущие инструменты. Он успел достаточно хорошо узнать своего юного гения, чтобы видеть, как медленно сгнивает его мораль под гнетом перемен. А еще

Еще Саргону было совсем не жаль Уру.

Постепенно тот становился все наглее, начал громко требовать, чтобы его вытащили из-под земли, почистили одежду от отвратительно-липких комьев. Но последним гвоздем в крышку гроба оказалось

— Вот, посмотри на своего десятника. Сколько он сопротивлялся Цзяо-шисюну? — чиновник успокоился достаточно, чтобы выдать одну из своих загадочно-очаровательных улыбок, — а потом вы, смерды, зашли слишком далеко. И к Акургалю пришлось зайти одному из братьев нашего Ордена. Ах, как приятно видеть искреннее сотрудниче…

БАХ!

Уру вырвало из-под земли с силой промышленного крана.

Голова мотнулась вверх, глаза закатились, несколько пальцев на руках сломаны от внезапного рывка, ноги подкосились, тело рухнуло на землю, нейтральная Ци подается в чужой даньтянь, шок, долгий воплевдох, рвота, дрожащая челюсть, шалый взгляд

— То есть кто-то из вашей шатии похитил Цзяо, точнее, надавил на Акургаля, и уже он передал ублюдка с рук на руки, — спокойно заключил Саргон.

Уру на вопрос не отреагировал, пришлось добавить мыском под ребра. Тот как стоял на четвереньках, так и поднялся в воздух визгливой псиной, чтобы мгновением позже растечься по земле пролитым кефиром.

К сожалению юноши, пришлось серьезно сдерживаться, а на первый удар вовсе обхватывать собственной Ци подбородок предателя, чтобы голова не улетела в дальние края, как Карлсон, оставив тело-Малыша грустно сидеть в земле.

— Так я правильно понял? — ненависть под фасадом дружелюбия, губы расходятся едва-едва, по миллиметру, чтобы не распахнуться разом в фирменном оскале Алтаджина.

— Б-бгавин-на, — прогундосил он со свернутым набок носом.

Залитое кровью лицо, грязная, в земляных комьях, одежда, дорожки слез, синеющие на глазах сломанные пальцы, огромная краснота на челюсти грозит налиться в большой синяк. Все еще непокорный взгляд, в глубине которого начинает плыть смирение.

Выглядело совсем не эстетично.

— Давай, я расскажу тебе ситуацию так, чтобы точно дошло, — с фальшивым дружелюбием произнес Саргон, пока Камей, после короткого кивка, принялся раскладывать нехитрый инструмент: деревянный клин, ржавые клещи, выловленные во рву башни, небольшой молоток, стандартный для рядовых Облачного Форта.

Уру смотрел на его неторопливые жесты точно на священнодействие, сакральное таинство, из которого нельзя пропустить ни мгновения.

— Проклятие места — не шутка, не интрига Алтаджина, — Саргон намеренно пропустил хонорифик, — мы правда не сможем выйти, пока не пройдем опасные Испытания на Алтарях. При этом среди нас есть предатель… может быть даже невольный, — дал он призрачную возможность избежать ответственности, — одно его вмешательство способно уничтожить всю группу. В таких условиях…

Саргон взял бывшего чиновника за толстую косу, вздернул, намотал волосы на пальцы, безжалостно поднял хрипящее тело на вытянутую руку, так, чтобы мучитель и жертва оказались лицом к лицу, пока белые руки с переломанными пальцами пароксично цеплялись за рукава и запястье, а ноги висели на цыпочках, царапали взрытую землю.

— Мне плевать кто ты, какие есть связи, — Уру затрясся, когда нейтральный фасад треснул и он увидел под ним выражение холодной, рассудочной жестокости, — война все спишет, никто не станет тебя искать — погиб при исполнении. Я хочу вернуться живым. Мне не нужны предатели.

— Камей, готовь клещи. Зубы всегда лечить больнее всего…

Он отпустил волосы, пленник рухнул на бок, попытался встать, ноги не держали.

— Ржавые, — тот с сомнением оглядел подобранный инструмент, — занесем заразу.

— Не моя проблема.

«Вылечу, если понадобится. Уж с инфекцией нейтральная Ци справляется лучше всего».

Даже в такой безвыходной ситуации чиновник не бросился Саргону в колени, не стал молить о пощаде, как поступило бы абсолютное большинство людей в Форте. Предпочел пройти до конца, но

Переоценил себя.

Стоило только Камею потянуть первый же зуб…

Уру сдался вскоре после того, как затрещали корни. И начал говорить.

Он мог сказать не так много.

Таинственный «Орден» назывался: «Указующий путь Хунцюэ», сам чиновник имел там ранг «адепта», второй снизу, после «неофита». Правда, для высших рангов он назывался по-другому, Уру случайно подслушал часть названия: «Орден Звезды…», но полностью истинного наименования организации не знал.

«Адепта» заработал уже здесь, когда пережил первую волну и сам нашел контакт. «Неофита» получил ради продвижения по службе еще в родном городе соседней с Ки-Ури провинции. Получил по семейным связям: привел двоюродный брат жены.

Чем занимался здесь? Ничем особенным, клянусь милосердной Гуань-Инь! Рассказывал куратору (своему, не Чжэнь Ксину), общие дела и события отряда, описывал личности сокомандников, некоторые сцены рассказывал в подробностях, если того требовал собрат по ордену, обобщал информацию, давал свои выводы и точку зрения.

За доклад после волны «безбожной ночи» мертвецов удостоился зримого подтверждения ранга: «адепт», получил возможность различать своих, а значит, продвигаться выше. Не за горами и «ученик», следующий уровень.

Третий, самый важный для соискателя, так как «ученика» прикрепляют к «учителю» (пятый ранг), он становился вхож (как сопровождение наставника) в основную часть ложи, на собрания Ордена, получал доступ к скрытым от низших рангов тайнам и так далее.

— Зачем Ордену Цзяо?

— Я не знаю. Он тоже имел ранг «адепта». Так и узнали друг друга. Братья нижних ступеней могут опознать только людей своей иерархии, и то лишь на ближайший год, может два.

Потом, если человек не сумел добиться ничего важного за такой срок, выпадает из общей жизни, с ним больше не связываются, а знаки отличия меняются каждый год-полтора, поэтому он не сможет узнать бывших братьев.

Говорят, таким неудачникам дают последний шанс. Моя потеря должности должна была закрыть доступ, но Форт, почему-то, важнее. Наоборот, повысили. А я ещё и отличился!

Нотку гордости он не смог спрятать даже на допросе.

— Кто куратор, посредник между тобой и Орденом?

— Не знаю имени. Тоже адепт. Брат из отряда: «Загадочной Улыбки Хризантемы». Культиватор, «Сборщик Ци». Он часто бывает у Йи Шенга. «Улыбка» отвечает за поставки сырья. А я «пытаюсь понравиться практикам Старого Города», помогаю со всем, что поручат при больнице, — Уру презрительно хмыкнул.

— Как отличить «адепта»?

Чтобы Уру ответил на этот вопрос, пришлось вырвать один зуб. С корнем, пусть тот начал кричать о согласии, стоило лишь щипцам как следует взяться за желтую эмаль.

«Это сделает его более сговорчивым».

Очередной компромисс «надо» с «не хочу» и «я превращаюсь в чудовище».

«Пожалуйста, пусть я останусь прежним даже после всей этой грязи…»

— А-адебд… — от волнения он снова стал гундосить, пришлось второй раз поправить нос с помощью нейтральной Ци.

— Адепта определить сложно, особенно издалека. Нужно смотреть на рукав: у всех бойцов простая оторочка, даже в Старом Городе. Рукава никак не выделяются на фоне общей композиции халата, ханьфу или что там у них надето.

Адепт нашьет заплатку. Строго квадратная, любого двойного оттенка, кроме красных. Серый и черный, коричневый и белый…

Саргон скосил взгляд на рукава пленника.

Действительно, маленький, не больше сантиметра грань, аккуратный квадрат заплатки, разделен цветом на два равных треугольника. Один — зеленый, другой — матовый черный. На фоне синего халата и армированных вставок смотрелось стильно. И совершенно не вызывало подозрений.

— А неофита? — спросил он чисто для проформы.

Особым образом выбритая часть на виске. Правда, сам Уру не мог сказать, успел устареть этот метод опознания или Орден придумал другой с момента принятия в свои ряды тогда еще действующего чиновника.

— Неважно.

Настало время для главного вопроса.

— Как ты связан с демонопоклонниками?

— НИКАК!!!

«Это будет долго».

Это не было долго, стоило только снова направить Ци в чужой даньтянь и не отпускать, отслеживать процессы.

Уру не врал.

Он действительно никогда напрямую не вредил ни Форту, ни Первому Отряду. По крайней мере, флейтист в это верил. С демонами боролся абсолютно искренне.

Помощь Цзяо посчитал безвредной, ведь тому пришлось устраивать побег, а на волну тот не попадет, чем нарушит главное правило. Саргон сработал чересчур радикально: вернуться бывший командир сможет только если удавит половину Лагеря Новобранцев или Первый Отряд в полном составе.

— Кому вообще нужен такой отживший актив? — вслух удивился практик.

— У Цзяо-шисюна скверный характер и уродливое лицо, — начал Уру, — однако немало достоинств, все еще нужных братьям по Ордену. Он умен, видит чужие недостатки, хорошо работает, грамотный управленец…

«Грамотный» Уру упомянул в буквальном смысле, что, действительно, являлось важным достоинством.

— Что ты знаешь о вчерашнем нападении теней?

— Ничего нового… шисюн. Я проснулся от странного дуновения, не уверен, сон это или нет.

Ни следа лжи.

«То есть, чинуша не связан с демонами?» — разочарование в себе, в собственной неприязни, серьезно било по самолюбию, — «или он не знает о шашнях верхушки. Сам же говорил: выполняет разные задания, типа передать посылку, узнать что-то или пропустить человечка на стену во время караульной службы… зачем — неизвестно. Низкий градус, используют в темную…»

Он задал последние несколько вопросов, однако ничего особо интересного не узнал.

— С тобой мы закончили, — Саргон демонстративно отошел, дал побледневшему пленнику чуток отдышаться, не стал убивать после завершения допроса.

Вполне возможно, этот их товарищ все же вернется живым с миссии.

То, что Уру будет молчать про допрос, он не сомневался. Уже хорошо. С этой стороны они прикрыты, зато дальше через живого «адепта» открывались вкусные варианты: от более вдумчивого допроса каким-нибудь Ксином до роли двойного агента.

Поэтому флейтист будет жить.

Бывший чиновник облегченно выдохнул, безо всяких понуканий сел у ямы, завел руки за спину, нарочито покорный, неопасный. Он понял, что бежать некуда.

Саргон вздохнул, тяжко прикрыл глаза.

Время ожидания кончилось, а их второй пленник

Так и не захотел говорить.

— Теперь ты, Акургаль, — произнес он пустую, ничего не значащую фразу.

Каждый из них уже понял, что легко, как с Уру, не будет.

— Я ничего не скажу, Саргон, — он уставился в землю, упрямый, обреченный.

В тишине отчетливо слышно, как скрипят сжимаемые кулаки Камея.

— Почему, ПОЧЕМУ, АКУРГАЛЬ⁈ — берсерк снова чуть не сорвался. Саргон успел подавить огненную энергию, остудить даньтянь, но

Он и сам хотел знать ответы.

— Как они на тебя надавили? Я не верю, что ты согласился… добровольно.

— Тебе же хуже. Меня никто не заставлял. Продолжай дальше верить людям и дождешься, как тебе засадят копье по самый…

Он оскорблял долго, пресно, безыскусно.

Очередная провинность, необходимая программа, прописанная посторонним кукловодом.

А в душе молодого практика все крепнет, ширится черная воронка разочарования и страха

Что он окажется прав. Что из двух людей настоящий предатель

Совсем не Уру.

Саргон пытался по-разному: взывал к совести, к чести, к боевому братству, совместно пролитой крови. Пытался оскорбить, задеть за живое. Пошел через презрение. Только тогда он добился хоть какого-то ответа.

— СЕМЬЯ! У НИХ МОЯ СЕМЬЯ!!! — заревел выведенный из себя Акургаль.

— Да как это возможно? Как далеко они находятся⁈ Тебя обманывают…

— Я уверен, — бесцветно произнес десятник, — и я сделаю все, что мне прикажут.

«Дальняя связь. Сам же о ней думал. Если у врагов шпионы по всем провинциям, то насколько сложно попросить одного из „неофитов“ навестить чужую семью? Элементарно».

— Он не спал, когда тени напали! — выпалил Уру, стоило лишь Саргону повернуться к нему, — а еще, я видел, он встречался не только с моим куратором, но и с другими… личностями, — чиновника передернуло.

— Они выглядели… плохо. Я понял, что Цзяо вел с ними дела и доложил своему куратору. Еще одна причина, по которой тот мог понадобиться Ордену. Чтобы накрыть демонопоклонников! — неожиданно злобно закончил он.

— Хочешь сказать…

— Если в отряде кто-то и связался с демонами, то только наш десятник.

Уру верил в свои слова, хотя и лукавил в конце. Он считал, что связаться способен абсолютно каждый, вопрос в цене. Но в случае десятника возможность перетекала в уверенность.

Все.

Больше не осталось оправданий.

Теперь им жизненно важно получить признание. Выбить сведения. Вскрыть ячейку террористов Желтого Источника.

Никакая личная приязнь не может перевесить ЖИЗНЕННО важную необходимость.

Иначе он не переживет и текущий цикл. Без возможности возвращения.

«Форт падет через месяц» — так сказала Богиня Нингаль.

«Не с помощью ли культистов? Тех, кто уже сумел убить Гвардейца Императора. Одного из двух во всей крепости»

Саргон дал отмашку начинать.

Акургаль держался до конца. С вырванными зубами, с раздавленными костями, выдавленными глазными яблоками, вскрытой грудной клеткой. Он не мог больше плакать, горло охрипло от криков, совершенно не слышимых в Великой Кумирне.

Саргон рыдал вместе с ним.

По поруганной дружбе, по преданному доверию. По упущенному шансу спасти его.

Больше ничего не будет прежде: десятник плотно сел на крючок. А он даже не может вычислить урода, попытаться убить его, расправиться чужими руками, натравить на врагов Богиню, Ба Мяо или, чем черт не шутит, самого Ксина.

Жаль, но Акургаль верил в того человека больше, чем в их отрядного культиватора.

Больше, чем в их куратора.

Не в плане личной силы — скорее, заинтересованности, желания довести дело до конца.

Даже у Ксина, в большинстве своем, связаны руки. Не всегда у него есть потребность идти до конца, трясти связи за пределами их провинции, да и насколько серьезно тот провокатор виновен по меркам Облачного Форта? Нет, по меркам сибаритствующего коменданта.

В очень несерьезной степени.

Всего-то использовал в темную одного из глупых бойцов Лагеря Новобранцев, коих как грязи.

Демоны? Черноногий лишь придумывает себе оправдания. Разве уважаемые люди будут вести дела с Желтым Источником? Нет, они лучше профинансируют Облачный Форт еще раз.

Акургаль понимал это лучше, чем они думали.

Он поставил на себе крест в тот момент, когда освободил Цзяо.

Все его мысли, истинные чувства прорвались в последний момент. Желания, рухнувшие надежды. Он выдал себя до донышка, рассказал обо всем

Кроме информации про врагов.

Даже сейчас, под пытками, на пороге смерти, он все еще оставался верен их Отряду. До конца, до последних вырванных зубов, до отрезанных пальцев, до…

Саргон отвернулся от изуродованного, неподвижного тела.

Камей сделал всю грязную работу.

Саргон навсегда останется благодарен ему за это.

Саргон больше никогда не сможет смотреть на него по-прежнему.

Не перестанет доверять, вовсе нет, просто…

Просто образ наивного бретера, Портоса с его: «дерусь потому, что дерусь», бесхитростного человека-воина дополнился еще одной определяющей чертой.

Этот человек хорошо умеет причинять боль. Превращать живых людей в орущие обрубки.

Искусство, оправдать которое Саргон не мог и никогда не сможет.

— Мы так ничего и не выяснили, — подал голос Камей после напряженного молчания.

— Нет, не выяснили…

О, как он жалел о том, что все же решился на прямой допрос. О том, что поддался эмоциям, озверел, перешел на пытки, рассчитывал выбить признание, в том числе ради самого Акургаля.

Не успел вовремя остановиться.

Но где проходила точка невозврата?

В отличие от Уру, десятник по прибытии в Форт доложил бы обо всем, что знал, видел, чувствовал. Чему оказался свидетелем. Он не руководствовался спасением собственной жизни.

— Я думал, он покрывает наших врагов. Но он покрывал только семью… и нас самих.

— Да и враги ли это? — усомнился простодушный, не искушенный в интригах Камей, — ну, состоит… состоял Уру в каком-то там обществе. Тьфу! Плюнуть да растереть по ослиной морде. Акургаль, вон, тоже в нем замешан и все. Демоны-не демоны, непонятно.

— Люди из этого же общества забрали Цзяо, — мрачно напомнил Саргон, — это помимо темных личностей, контактов Цзяо и Акургаля, о которых Уру не знает.

Он тяжко, прерывисто вздохнул. Слишком похоже на всхлип. В груди не хватало воздуха, пришлось отойти, чтобы не дышать резким запахом дерьма и крови.

— Но он же не сказал прямо…

— Камей! — Саргон чуть не сорвался, — злой до текущих слез от непонятливости одного берсерка, — Акургаль прямо признался, что навел на нас теней артефактом, — палец указал на неприметную подвязку на шее.

— Что, если бы не Юлвей, а ты принял тогда смену? Кого они могли убить следующим? Остались ли те духи единственной угрозой? Выжил бы в итоге хоть кто-нибудь? Ясный Зал — не игрушки. Один неверный шаг, одна точная диверсия похоронит группу.

Бывший бандит угрюмо и вместе с тем понимающе запыхтел. Бывший чиновник так и сидел в сторонке, даже дышать старался через раз.

«И как не потерял сознание?»

— К тому же, я не верю в невиновность так называемого Ордена. Почему они с Цзяо и теми демонопоклонниками действуют вместе? Почему именно тот ублюдок свел десятника с «темными личностями»? И Акургаль освободил Цзяо УЖЕ ТОГДА. То есть его УЖЕ ШАНТАЖИРОВАЛИ!!!

Далее. Зачем Уру с Акургалем вместе поручили такое странное дело? Вернее, отпустили на него. Пусть с разными приказами. Такое ощущение, что «адептом» Уру просто пожертвовали в угоду устранения группы. А десятник — torpeda, эм, одноразовый исполнитель.

А есть еще их таинственный посредник между верхними чинами и простыми исполнителями. Культиватор Старого Города, представь себе. Из именованного отряда! Всего лишь «адепт». Тогда получается: высшие иерархи, архитекторы грядущего падения, сидят рядом с комендантом и имеют высокую ступень! Учителя, чтоб их. Возможно, на должности командира отряда или сходной по значимости.

Саргон осекся.

Он не понял, когда сорвался на крик.

Двое практиков смотрели на него выпученными глазами и тряслись от осознания грандиозности проблемы.

— Г-грядущего падения? — заикнулся Уру.

— Потеря Старой Насыпи, смерть Лань лао сянь-шена, тот странный прорыв под носом коменданта, — устало пояснил Саргон, — тот огромный накопитель демонической Ци, который мы раздолбали. Все это звенья одной цепи.

Он не стал распространяться о своей роли, так и о предателе Гэ Шуншу. Не нужно им знать.

— И самая верная нить просто оборвалась, — он старался не смотреть на изуродованный труп, — настоящий gemorroy, головная боль с этими тайными обществами в том, что нижние чины никогда не знают, ни свою верхушку, ни реальные цели. А для исполнителей они могут выдумать какие угодно сказки, хоть свобода-равенство-братство, хоть реки из лимонада.

«Ага, звучит по-дебильному, но есть же в нашем мире фурьеристы…» — грустно подумал он.

— Но Акургаль что-то знал, — указал Камей на несоответствие.

— Знал, — согласился Саргон, — скорее всего, догадался самостоятельно. Либо его посчитали достаточно контролируемым, чтобы посвятить в подробности. Не все, понятно. Только нужные для «маневра». «Всяк солдат должен знать свой маневр», — усмехнулся он, — может, случайно узнал их тайный знак.

— Так и мы можем… — вскинулся было Камей, но сник под двумя синхронными хмыками.

— Заплатка на рукаве сущая мелочь, по сравнению с возможными знаками отличия. Не знаешь точно — никогда не догадаешься.

«По крайней мере, так было в моих любимых тайных обществах Земли. Всякие масоны, которые использовали для шифра Сведенборга или Гегеля, Орден Золотой Зари с их шифрованными рукописями и строгой иерархией, да мало ли кто еще! В том же Китае европейских тайных обществ еще с восемнадцатого века развелось, как говна за баней. Почему бы и здесь, в сраном синском Форте, не появиться чему-нибудь подобному?»

Действительно, ведь больше у аборигенов нет никаких достойных занятий, чем сделать ширму для интриг и прибирания к рукам местечковой власти.

Никакие демоны ничего тут не штурмуют, судьба провинции никого не трогает. А ведь прорвись они, и жизнь по ту сторону гор существенно усложнится. Это если узнают и примут меры. А не узнают… Демоны так силы накопят да вдарят ордой по беззащитным селениям. А! Не мое дело"

На этой невеселой ноте они вернулись обратно.

Втроем.

Труп Акургаля Камей сбросил в ров и присыпал землей.

«Спи спокойно, мой первый командир. Ты защитил свою семью».

Глава 12

«Жизнь — это последовательный сон, и, когда он перестает сниться, весь мир с его красотой и болью, печалями, с его невообразимым разнообразием перестает существовать».

И в этот день

Когда мертвое тело десятника за считанные минуты распалось на черную жижу и кости

Еще один кошмар закончился.

До Ясного Зала Уру они практически тащили. Бывший чиновник едва переставлял ноги. Не из-за физических повреждений: Саргон бил его вполсилы да и то, пострадало лишь лицо.

Из-за исключительного напряжения души.

Когда они пришли, доковыляли через башню внутрь древних, затерянных в смутных годах Залов, вокруг деловито сновали сокомандники, зараженные энтузиазмом денежного предложения Дун Цзе.

Стоило только борзой, потрепанной печалями тройке войти в окованную железом дверь, как все взгляды, мало помалу, переместились к ним.

Каждый успел отметить слабого, окровавленного Уру, что цеплялся за широкие плечи Камея раненым советским командиром.

Каждый разглядел отсутствие десятника, мрачный, потерянный вид Саргона, угрюмого Камея, забрызганные кровью руки, что так и не смог до конца отмыть редкий, бесноватый снег территории мин тан.

Первым к ним подошел расслабленный, безразличный Алтаджин.

— Ну что, проверил? — он демонстративно смотрел на пустое место рядом с Саргоном.

Там, где должен стоять еще один человек.

Там, где он больше никогда не встанет.

— Акургаль… оказался предателем, — Саргон закрыл лицо рукой, униженный и скорбящий.

Ближайшие люди подошли ближе. Дела оказались забыты.

Не важно. Такую информацию все равно не скроешь, да и не зачем.

— Что он успел сказать? — втиснулась в разговор Дун Цзе, требовательно уставилась на него своим испытующим взглядом.

«Ах, вот и плюс моей маленькой трагедии. Теперь меня не так сильно снедает желание затащить ее в постель… или на Алтарь».

— Мы так и не смогли узнать. Акургаль боялся своих покровителей больше нас. Кажется, они вышли на его семью…

— Ты уверен, что спрашивал достаточно? — Алтаджин стал серьезнее.

Даже в своем подавленном состоянии Саргон понял, что имел в виду кочевник. Да, угроза семьи звучил недостаточно, странно, слишком зыбко. Его держали гораздо крепче, чем туманными угрозами. Но на поверхность выплыл только этот факт, несмотря на всю костедробительную прилежность Камея.

— Этот старательный практик использовал все возможное. Лучше могли только великомудрые, — Камей ответил раньше товарища, склонился в глубоком поклоне.

— Нам, мне пришлось убить его. Простите, — выдавил Саргон.

На лицах Первого Отряда замерли все краски, от сомнений до неприятия. Неожиданно, но обе девушки выглядели не столько удивленными или безразличными, сколько… сочувствующими?

В отличие от их командира. Выражение на лице степняка с точностью соответствовало фразе: «умер дед Максим, да и комендант с ним».

— Ты уверен?

— Более чем. Он сам признался. Это Акургаль навел на Юлвея теней.

Удивленный, сумрачный шепот, стиснутые кулаки, Юлвей, несчастный и презрительный.

— Другие сведения лучше рассказать наедине, — сухо обратился Саргон к Алтаджину.

Тот не стал спорить, и они отошли обратно в башню.

Камей вернулся к остальным, начал эмоциональный рассказ, пересыпанный жестами гнева, удивления… самооправдания. Рядом с ним дрожал, словно осень в плакучих ивах, чудом выживший Уру.

— Хм, — Саргону удалось разжечь слабый огонек удивления в каменеющей от крикливой безучастности душе Алтаджина, — Чжэнь сянь-шен будет доволен. Новая зацепка, без связи с кланами. Хорошее настроение нашего милого гвардейца — тот ресурс, которого мне в последние дни очень не хватало… — искренне(!) вздохнул(!!) кочевник.

— Плохо, что не нашел кукловода или выходов к нему, сяобо. Дурни из «Улыбки Хризантемы» — это несерьезно. Павлины снаружи, черепашье яйцо — внутри. Ложный след, хотя проверить стоит.

Они вернулись обратно.

— Ты в порядке, Саргон? Мне жаль, что так произошло, — первой к нему подошла Ян с искренним участием на лице, — тебе пришлось самому…

— Нет, мой товарищ взял на себя, эм, тяжелый труд.

— И все равно. Тебе больно, но ты поступил правильно!

— Спасибо, шимей…

Она забавно надулась от именования «младшей сестрой» и он позволил себе бледную улыбку, когда хотелось рыдать от обиды.

Никто из его товарищей так и не подошёл, кроме вездесущего фармацевта.

— Сар.-он

Лишь Вань грустно кивнул ему, а Кань поджал губы и отвернулся. Злой. Не на него, на гребаную ситуацию, на подлых ублюдков, которые заставили убить хорошего человека руками Отряда.

— Сар.-он.

Но самым болезненным для него казалась не сама смерть боевого товарища, а ее полная бессмысленность.

Они толком ничего не узнали.

Лишь устранили возможную угрозу. Одну из. Саргон не верил, что таинственные покровители десятника решили сложить яйца в одну корзину. Если только все это не одна нелепая цепочка случайностей.

— Сар.-он!

Блажен, кто верует.

Саргон же не считал себя юродивым.

И постепенно сужал вокруг себя круг доверия.

— Сар.-он!!

Изображать подавленность и злость не пришлось, Саргон сыграл настолько достоверно, насколько он мог.

«Напомни, зачем я вообще изображаю чувства? Ах, новый цикл…»

— Сар.-он!!!

— Ай, чтоб тебе жена изменила с коровьим выменем! Юншэн!!! Нельзя бить своих друзей гребаной подставкой для фонаря! Зачем ты вообще ее вырвал? Верни на место!!!

— Ты. не от-ывал.ся. имя. прави-ино. ска.зал. мно-.о, аз.

Рядом хихикала Ян и весело, без глумления, ухмылялись Дун Цзе с Алтаджином.

«Жизнь продолжается», — меланхолично подумал Саргон, — «какая нелепая странность».

— Так что ты хотел? — он закрыл рот под конец фразы, когда проследил взглядом за искривленной шеей и мучительным для нормального человека наклоном головы.

Там, на биссектрисе внимания фармацевта, сидел на голом каменном полу Камей. Сидел, тихо, ностальгично улыбался скромной, самой приятной из когда-либо виденных у него улыбок, да беззаботно осматривал верхнюю треть стен, неразличимые в тенях барельефы.

У его ног курилась серебряная кадильница, артефакт Богини Нингаль, лично отданный Саргоном в пользование больного древним недугом алхимика.

— Хо.-ешь. ра.-ость?

— Юншэн! Ты… ты беспокоишься обо мне? — растроганно произнес Саргон и попытался обнять своего слегка ненормального, но такого приятно-искреннего и непосредственного

— ХШСХШШ!!!

Несколько кровоточащих порезов у переносицы и на руках не погасили нечаянную радость, но заставили выражать ее исключительно словами.

— Это типа успокоительного? То лекарство духа, про которое я тебе говорил на днях?

На самом деле, он рассказывал неожиданно внимательному фармацевту про целую практику психиатрии. Не по конкретной причине, так, от нечего делать и занять себя. И уже забыл, что конкретно успел выдать. Иногда просто хотелось поговорить о старом доме, вспомнить другую жизнь, другие ценности, а умница-Юншэн хорош своей абсолютной неспособностью выдать чужую тайну.

Даже если очень захочет.

— Про.-ерил. на. не.-ужном. смесь. безо.-асна.

— Камей нам нужен, — улыбка Саргона слегка задергалась, аккурат вместе с левым глазом, — как ты вообще его уговорил… а, неважно, лучше объясни, что оно делает?

— у.-окаи.вает. сра.зу. пло.-ое. забы.-аешь. бы.трее. мень.-е. ду-ма.ешь.

«Хм».

— Не советую дольше пары вдохов, — Алтаджин уже давно стоял за спиной и с интересом слушал нечленораздельные пояснения, — ты мне нужен с ясным сознанием.

— Как этот Зал? — пошутил Саргон.

Если бы в мин тан имелся хотя бы один сверчок, именно в эту секунду мог настать его звездный час.

Кочевник даже комментировать не стал это убожество. Только молча указал пальцем на кадильницу, подождал несколько секунд, а потом все с тем же осуждающим молчанием потащил парня к главному Алтарю.

— Кстати, куда тело дел?

— Похоронил, — мрачно, но уже без надрыва бросил нерасположенный к беседе юный практик.

Людоедского ответа про ингредиенты он уже не слышал.

Смесь фармацевта действительно помогла, отодвинула переживания, обесцветила их.

— Там от тела Акургаля вообще мало что осталось. Темная Ци разъела остатки.

Истинная правда. Скинутое в ров тело не пролежало и минуты. Еще одно вещественное доказательство измены десятника. Надо было снять тот амулет перед допросом. Вдруг… нет, вряд ли.

Остальные бойцы вздрогнули, Ян передернуло всем телом. Каждый из них представил, что могло произойти, не успей Саргон вовремя поднять тревогу.

Юлвей побледнел и мелко, почти незаметно (для простых людей) затрясся.

«Правильно, трясись», — злорадно подумал юный практик.

Он вспомнил легкое, обескровленное тело, пустые глаза, похожие на сморщенные, вареные яйца, и ему стало стыдно.

— Как у вас прошли дела? — осторожно спросил он у Ваня и Юлвея, которые осматривали дверь во внутренний двор аккурат после Ян.

Он не пытался скрыть мрачную скуку, безразличие к собственному же вопросу.

Парочка энтузиастов смущенно потупилась.

— Эти бездарные, необразованные глупцы просят у шисюна прощения, — осторожно начал Юлвей, — но они не смогли найти ничего, похожего на проклятый артефакт или рабочий демонический массив.

— Единственное, в чем они могут быть уверены, — подхватил Вань, — перед нами действительно Великая Кумирня, а в центре находится Алтарь Шан-ди! — произнес он с восторгом и завистью.

Странная, непонятная реакция. Саргон вспомнил: в прошлом цикле Вань также радовался после тщательного осмотра главного зала. Однако настолько ярких эмоций не выдавал.

«В этот раз Юлвей подтвердил его догадки», — понял он, — «почему именно Шан-ди вызывает благоговение и радость? К той же Чанъэ старик относится равнодушно».

Саргону не хотелось решать эту загадку. В другое время он обязательно бы расспросил, узнал, пошутил…

Все потом.

— Есть ведь и другой способ найти причину нашего проклятия, — сухим, пресным голосом вбросил он и не прогадал: глаза Юлвея моментально загорелись.

— О, неужели шисюн намекает на ритуал: «Молодая Солнечность»? Тогда этим богобоязненным практикам стоит провести годовой круг солнца, или небесный ход земли! — аристократ из богатой семьи, с хорошим воспитанием, с серьезным самоконтролем радовался, точно ребенок.

Однако его луноликое, светлое от торжества лицо быстро нахмурилось тучами сомнений:

— Однако… Ясные Залы отличались друг от друга, этот неопытный бывший наследник не уверен, что сможет определить, как…

— Давай попросим Дун Цзе. Она снова расскажет свой стих.

— Стих? — недоуменно спросил Юлвей.

В тот момент аристократ находился далеко и занимался своим делом, поэтому оказался единственным из группы, кто не слышал ни слова из незатейливой песенки брюнетки.

— О, несравненная Дун-нюйши…

Кое-как сумел посмотреть в глаза без дурацкого смущения, реакции молодого тела, изобразил почтительность вместо пожирания взглядом ладной фигуры.

Девушка отнеслась к его просьбе не в пример благосклоннее прошлого цикла.

Наверное потому, что в этот раз Саргон не стал огульно охаивать ее, чуть ли не обвинять, не дал ни словом, ни жестом намека на причастность к проклятию.

«Какой же дурак я был!»

В новом цикле даже формально обвинить ни ее, ни кого-либо другого попросту не в чем! Юлвей выжил, нападение совершили лесные тени, проклятие повесил еще до прихода отряда в мин тан мертвый демонический культиватор. А предателем по итогу оказался Акургаль.

«Надо поскорее пройти гребаный Ясный Зал и покончить с этим гнусным проклятием».

На миг он представил, как разбирает по прибытии в Форт весь тот демонов ворох проблем, и Саргону внезапно, совершенно беспричинно, захотелось побыть на прекрасном курорте святилища предков еще недельку-другую.

До усёру, если быть точным. Пока не настанет ситуация: «Ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы».

В любом случае, Саргон подозревал: найдутся и другие саботажники, помимо убитого, кто начнет вставлять экспедиции палки в колеса. Причем не обязательно люди.

Расслабляться не следовало.

Но и отвлекаться тоже. Первейшая задача группы — пройти Испытания Алтарей.

Он решил довериться профессионалу, а по ходу пьесы сопоставить его советы со своими собственными знаниями. Поэтому спросил у Юлвея, как им поступить дальше. Пригласил Алтаджина, который и в этой реальности все время поиска просидел в глубокой медитации. Хотя и не упускал окружение из виду, а остатки нездоровой инициативы превратились в инициативу здоровую, даже умеренную.

Большой шаг вперед по сравнению с его обычным психическим энтузиазмом. Практически чудо, если вспомнить загнанное, агрессивное безразличие первого цикла.

Когда вся группа собралась вокруг него, аристократ слегка занервничал, но все же изложил свой план.

— Нужно обновить энергетику мин тан, тогда усиленные потоки Ци сами покажут место с демоническими пятнами. Для ритуала следует принести дары каждому Алтарю в строгой последовательности времен года.

«В принципе, как мы и сделали в прошлом-будущем. Но без „строгости“, „времен года“, „даров“… в общем, понимания и толка».

Именно Юлвей смог прочитать архаичные иероглифы. Не все, имена Богов остались скрыты для них за излучиной реки времени, но на каждом зале он точно определил написанное время года: зима, весна, лето, осень.

Вопрос, в какой из них пойти первым, оставили открытым. Сначала следовало пробудить главный алтарь в Великой Кумирне.

— Верховный Шан-ди любит справедливость, храбрость, влияние новизны на вечность, — объявил Юлвей, — обычно к Алтарю приводили двух храбрых рабов, что успели прославиться на поле брани, устраивали между ними схватку насмерть.

«Ага. Значит, в моей битве с Дун Цзе виноват все же Шан-ди. Логично. Раз уж начали проход, то сначала должок погасите, а потом перейдете к новой цели».

Они обошлись имитацией. Для начала обряда хватило напитки артефактов нейтральной Ци, после чего Юлвей и Камей провели несколько ритуальных танцев-поединков, где аристократ расстарался, подчеркнул свои способности на фоне неуклюжего собрата.

Искренний смех, одобрение зрителей и эмоции проигравшего, смущение с ревностью к чужим талантам, искренне порадовали духов предков.

Изо всех углов Великой Кумирни раздался шепот, сердце на секунду прекратило биться, перед глазами замелькали смутные образы будущего, чувство нереальности окрепло, очень, неприятно похоже на испытанное во время воплощения Богини Нингаль

Саргон вздрогнул.

Все закончилось.

Алтарь Шан-ди засветился, принимая жертву.

— Получилось! — радостно выдохнул Юлвей.

Однако настоящие Испытания начинались только сейчас.

Следующее решение считалось самым важным. Нужно было пройти в один из четырех залов сезонов. Выбрать правильный, с которого начнется правильное исчисление цикла сезонов.

Юлвей считал, подходить надо к алтарю зимы, вместо осеннего угольника из прошлой версии.

— А что, если бы вместо этого пошли к лету или весне? — поинтересовался Саргон.

— Вероятно, дух Шан-ди мог разгневаться, и вы бы проходили испытание Великой Кумирни заново. Случайный бой насмерть, написание хвалебных гимнов, театральное представление или призыв к ритуальному самоубийству. Только после успешного завершения цикл мог быть сброшен, а проход обратно в залу — открыт, — пожал плечами Юлвей.

Саргон остановился как вкопанный.

«А не была ли та дуэль наказанием не за игнорирование главного Алтаря, а… неправильный выбор? Или наоборот? Одно из двух. Дерьмо!»

— Стой! Нам точно нужна зима? Вань же говорил: сейчас осень.

— Ах, неважно, какой сейчас сезон, — снисходительно посмотрел на него Вань, — цикл начинается с зимы.

Старик повернулся к Юлвею, чтобы тот подтвердил его слова, но тот замер с фальшивой, приклеенной улыбочкой на тонких губах.

Которая быстро менялась на неопределенную гримасу попранной гордости и боли в заднице одновременно. Удар по личному и духовному сразу.

— Традиционный круг соблюдался со времен Желтого Господина Хуан-ди. Шан-ди появился раньше, там приносить жертвы можно было не раз в год, а раз в сезон, поэтому…

Все всё тут же поняли.

«То есть осень — все-таки правильный выбор⁈ Ох, ладно. Главное — разобрались».

Повисло неловкое молчание.

Которое прервал Алтаджин, вернее, его низкий, неприятный, визгливый, как несмазанная калитка смех.

— Жаль, я бы поглядел бой насмерть между вами, идиотами. Саргону не привыкать, — он открыто оскалился в сторону юного практика, но тому, в кои-то веки, оказалось все равно.

Он помнил, что его временный командир тот еще ублюдок еще по прошлому циклу, когда тот, в угоду сиюминутному желанию и наведенному гневу, раскрыл всем сущность мо шен рен.

«Уверен, это бы здорово мне аукнулось, сумей мы каким-то образом выбраться из этого места в прошлый раз», — уныло подумал он.

К многочисленным проблемам добавилась еще одна: несдержанность кочевника, его наплевательское отношение к чужим тайнам.

«Надо будет, на всякий случай, предупредить Ксина о чьем-то длинном языке. Если тот все еще не до конца убрал кровожадность, то он пойдет и вытрясет душу из тупого выродка… Эх, будет ли у него время после нашего доклада?»

Осень встретила их знакомым угольником.

Каменный Алтарь, зловещее свечение, невыносимая яркость ушедших никогда не существовавших в новой реальности воспоминаний.

Саргон до сих пор боялся повторения. Он не хотел чувствовать на себе ту самую волну энергии, пусть даже она несла подсказки, нет, «хотелки» духов предков или божка конкретного Алтаря, а не девятый вал деструктивного безумия, как в параллельной реальности с мертвым Юлвеем…

Пока все робко жались у входа и настороженно оглядывались, Саргон пересек небольшое, скромное помещение, схватил каменный кинжал с постамента в центре, а затем полоснул себе предплечье: один-в-один Камей в прошлом цикле.

Алтарь осени с урчанием принял подношение.

Комната затряслась.

В тот момент, когда Саргон принес жертву, настоящее землетрясение бросило практиков на колени. Каменный грохот въелся в уши, тяжелая строительная пыль припорошила зрение. На несколько минут люди оглохли и ослепли.

— ЭТО НОРМАЛЬНО⁈ — прокричал он на ухо Юлвею, но ответ не разобрал.

Внезапный катаклизм кончился также быстро, как и начался. Тряска улеглась, комната перестала ходить под ногами синским паланкином, пыль деликатно убралась обратно в трещины.

Их глазам предстало удивительное в своей зловещности зрелище.

Все те же странные, исполосанные гипнотическими черными лентами стены с эффектом легкого головокружения, абсолютно одинаковые с любой стороны, скромный плиточный пол без всяких признаков мозаики или иных украшательств, такой же каменный потолок.

Всё.

Никаких следов присутствия двери.

Они оказались заперты.

Замурованы.

В небольшой каменной коробке с погасшим, неактивным Алтарем.

Сущность внутри получила подношение и передала энергию дальше. До следующего раза взывать хоть к Богам, хоть к духам предков на осеннем Алтаре бесполезно.

Выходная дверь, которая раньше окутывалась невидимым барьером, теперь закрывали натуральные, дебелые каменные плиты. И Юлвей настоятельно просил недовольного таким обстоятельством кочевника не пытаться разбивать их.

Вообще не делать лишних движений в этом сакральном месте.

Старом, как их Империя. Месте, где каждый шаг, каждое действие просчитаны. Несут особый, ритуальный смысл.

Саргон сомневался, насколько канонным являлось решение сдохнуть от голода и обезвоживания.

Зато он многое мог сказать об их «тайной комнате».

Например, именно жизненная сила вторженцев шла на поддержание герметичности «коробки». Это говорила тусклая воронка Ци над их головами, что водоворотом кружила по периметру комнаты с центром на Алтаре.

Еще?

Они не смогут разбить стены, даже если наплюют на все сакральные запреты мин тан. И Алтаджин сам мог прекрасно видеть причину.

Недостаточно?

Воздуха внутри должно хватить немногим дольше барьера из прошлого цикла, что не продержался и одного кэ. Здесь? От сорока минут до полутора часов максимум. Культиваторы, традиционно, в два-три раза дольше. Если Зал не успеет раньше выпить их жизненные силы, чем выкачать воздух из легких.

«О, какое облегчение. Мы все же не умрем голодной смертью», — саркастически выдавил он, пока группа пчелиным гулом выкрикивала в пространство гроздья праведного гнева.

— А знаете, в чем состоит самая большая ирония? — спросил он, не слышанный никем из-за диких криков, — я абсолютно уверен, что мы все сделали правильно.

Глава 13

"И дикий крик и стон глухой

Промчались в глубине долины"

Продекламировал Саргон.

Дальше в лирике шло бегство каких-то робких представителей малых народов, но последовать их примеру не могли ни он, ни его товарищи. Вся группа так и осталась заперта в «глубине долины» — маленькой приалтарной комнате.

Имелся ли шанс на спасение? Этим как раз занимались остальные люди.

С сомнительным успехом.

Алтаджин ползал по абсолютно непроницаемым стенам настоящим человеком-пауком. Тем, где, в основном, паук. То, как он враскоряку лез на четырех конечностях по отвесной стене вызывало отвращение пополам с болезненным любопытством. С таким же люди смотрят, как кто-то ест тараканов или пьет ведро собственного пота.

Дун Цзе вместе со своей шимей опять занимались духовной аналитикой то стен, то алтаря, Юлвей с Ванем взахлеб перебрасывались вариантами в полном соответствии с мозговым штурмом, хотя Саргон назвал бы его щит-штурмом: каждая из пулеметных идей казалась мусорной, нелепой, отчаянной или вовсе мерзотной.

Остальные либо слоняли слонов, либо впадали в панику.

Саргон отвернулся и прикрыл глаза.

Наверное, он просто устал. Наверное, стоило все же взять себя в руки, попытаться наравне с остальными решить проблему. Просто

Ему надоело каждый раз тащить на себе груз спасения всей команды. Часть из них помогала ситуативно. Другие — хотя бы не мешали. Третьи — мешали, и сильно.

Никто не работал также эффективно, исступленно, на износ, как делал это сам юный практик.

Умом он понимал, что умрет, если не начнет решать загадку. Эмоционально ему вдруг стало плевать на все.

«О, так вот, что значит выгорание», — грустно пошутил он.

На самом деле нет. Не так глобально. Просто опустошенность, как будто после тяжелого рабочего дня ты приходишь в квартиру и сходу натыкаешься на маленький семейный скандал, хоть с родителями, хоть с детьми.

В какой-то момент вдруг становится все равно и ты хлопаешь дверью. Даже если нельзя, даже если у тебя нет права развернуться и уйти, нет возможностей. Десять лет тебе или сорок.

Но ты щелкаешь замком в обратную сторону, давишь телесной массой на ручку, впускаешь в свою падшую обитель звуки чужой, равнодушной улицы.

И выходишь наружу.

Саргон уселся прямо на каменный Алтарь.

Плевать.

Пусть они все сдохнут еще раз.

«Вот он, неочевидный минус временной петли», — попытался усмехнуться он, однако лишь изменил на мгновение кривизну губ, — «исчезает страх смерти. Экзи-стен-ци-аль-но. Даже если я знаю, что больше халявы не будет. Я убил только одну… одного культиватора».

Рядом прошаркал фармацевт. Из серебряной кадильницы таинственно мерцал редкий белесый дымок.

Саргону вдруг стало весело.

— Что за мать породила их?

Развелись там и тут,

Всюду машут кадилами,

Бородами трясут.

— У. -еня. нет. б-.ро.-ы. Не. пом.-ю. мать, — заявил фармацевт слегка обиженно.

— А, прости Юншэн, — легкомысленно отмахнулся он, — так, пришлось к слову.

Тот примостился рядом. Сидел, дергал головой, временами корчил рожи, с некоторым любопытством наблюдал за потугами остальных. Как и сам культиватор. Исключая рожи. Довольно расслабляюще смотреть, как кто-то другой в панике пытается спасти свою жизнь.

Даже если от его действий зависит и твоя — тоже.

Впрочем, ни одна идиллия не длится вечно.

— Какое удивительное спокойствие, Саргон, — Дун Цзе, акцент на имени, демонстративное недоверие. Считает, что имя фальшивое? Или подчеркивает национальное неравенство?

Возмущенная, уязвленная, с выбившейся прядью из идеальной прически, ищет на ком сорвать злость.

«Хм, а ведь на этом самом Алтаре…», — мысль вызвала отклик даже через пелену безразличия.

Небольшой, но все же. А еще, смотреть на нее эстетически приятно. Особенно, когда становится плевать на строгие рамки сословного общества. Почему бы благородному дону и не попялиться на красивую девушку?

«Интересно, что будет, если я прямо сейчас эту злючку попытаюсь притянуть к себе за талию, твердо прижать к себе, оставить засос на шее…», — меланхолично рассуждал Саргон.

А девица все ждала ответа, когда он принялся пожирать ее взглядом, бессовестно и откровенно.

— Хватит пялиться, бесстыдник! Мы тут скоро все задохнемся, а ты…! — она не сумела полностью скрыть стыдливый румянец, он алел тем больше, чем сильнее она злилась.

«Собственно, а в чем проблема? Мы с ней оба культиваторы. Я сильнее, как выяснилось. Неподходящее время? Оно всегда неподходящее», — пока мысли лениво обкатывались в его нерасторопном рассудке, Саргон не забывал о приятном: усердно пожирал взглядом девушку, пока даже остальные не стали замечать странности в их диалоге.

Особенно быстро появились чуткий на события Кань и два оставшихся культиватора. Алтаджин, вдобавок, гадостно ухмылялся — новая возможность позлить или посмущать ближних своих никогда не должна пропадать вблизи его надзора.

Тратить свои силы еще и на огульного охальника Саргон не хотел, поэтому кинул, как собакам кость, ближайшую мысль. Бахнул с видом умудренной годами черепахи в супе первое, что пришло в голову:

— "В покое следуют уровню,

В движении следуют отвесу".

Лишь бы отстали.

— Причем здесь эта рифмованная инструкция? — брюнетка сама решила не обострять, особенно когда рядом обиженно дует губы, пронзает ее и парня негодующим взглядом такая милая, непосредственная шимей.

«Вот и догадайся сама», — хотелось улыбнуться или сказать вслух, но тогда выйдет совсем уж пряничный образ шифу от четырнадцати- (пятнадцати-? он не помнил свой возраст) летнего недоросля.

Или наглого смерда.

Да, вряд ли кто-то сознательно подумает о первом.

Но все равно забавно.

— На Алтаре Шан-ди лежал отвес, — снова тот же выверенный тон, будто каждое слово взвешено, найдено легким, а затем вытолкнуто через глотку наружу в стиле инструктора, который выпинывает зеленых десантников из вертолета.

«Ну, точнее, распознал только уровень. А непонятная хрень рядом, методом исключения, являлась отвесом. Все правильно. Хм, а зачем я вообще начал про этот дурацкий стих?»

— Лучше не пользоваться артефактами из Великой Кумирни без серьезной нужды, — усомнился Юлвей, — тем более, тогда придется заходить на круг заново.

— Мы застряли тут, сянкун бендан, причем здесь можно-нельзя! — не выдержал Камей, — как мы тебе его достанем⁈

А Саргон вдруг вспомнил прошлый цикл.

Когда Кань случайно активировал угольник, то тускло, неровно засветилась секция пола. Это свечение должно было передать некую информацию, но не передало точно. О ровности пола? Он сам иронизировал по этому поводу.

«Могло ли это быть связано? Уровень — в покое. Отвес — в движении. Хм. Получится ли использовать угольник в качестве местной замены отвеса? Стих Дун Цзе ведь написан не для конкретного мин тан, они все уникальны, если верить Юлвею…»

Он против воли заинтересовался собственными словами, сказанными случайно и на отвали, пока вокруг рядом спорили, кричали, выдвигали гипотезы и били друг друга в челюсть. Черт возьми, Камей!

«Точно! Ну точно же! Не все инструкции следует понимать буквально!»

Его мрачная, обреченная апатия стала уходить, меняться на робкое воодушевление.

Впрочем, настолько упадочное настроение редко держится дольше пятнадцати минут без внешней подпитки.

«Уф, хрен бы я догадался без прошлого цикла. Так бы и сдохли, ведь зачем использовать инструмент? Максимум, тот каменный нож для внеочередной жертвы, как предложила Цзе…»

— Нужно использовать угольник вместо отвеса! — четко произнес он уверенным голосом.

«Время опять взять спасение в свои руки».

Воцарилась тишина.

— Кань, пробуй, — приказал он товарищу, пока остальные только глазами хлопали от внезапной смены парадигмы обвинения, ругательств и мордобоя на конструктивные действия.

Вань неуверенно покосился на сына, Ян в сомнении прикусила губу, Алтаджин пожал плечами. Сам же подросток использовать уникальную цацку оказался более чем непротив.

— Направь на участок стены. Видишь, они полосами делятся как бы на отдельные параллелепипеды.

— Что такое парапле-тьфу-пед? — Кань уже перебирал по инструменту пальцами — быстро и жадно, как обезьянка.

— Прямоугольник, — растерянно квакнула Ян.

— В покое следуют уровню, в движении — отвесу. Мы, очевидно, в движении. А что измеряет отвес? Насколько ровная поверхность. В случае отвеса — стена.

То, что сказали сокомандники. Сам Саргон в нюансах строительных инструментов древности не разбирался от слова: «бетономешалка мешает бетон».

— Насколько стена ровная…

Камей понял, что Саргон имел в виду. Догадались и остальные.

Он помог Каню активировать инструмент, после чего угольник, как и в прошлом, подсветил участок пола. Руки направили угол выше, подсвеченная область перешла на стену… и вот тут они сразу заметили, какая из секций отличалась ровной поверхностью.

Стоило только подсветить три идеально ровных участка, как они замерцали в неровном, предательском свете редких факелов, зрение на мгновение мигнуло, ноги подкосились от внезапной тряски, водовороты природной Ци вокруг радостно загудели, запели, вибрация прошла от Алтаря внутрь, во тьму Дао

В ответ глянуло нечто, сонливо и недовольно

Саргон моргнул.

Он стоял как стоял.

Люди из Первого Отряда и Старого Города в тех же самых позах, запертое пламя беззвучно кидается на фонарные стенки в настенных нишах, все снова так, исхода нет.

Алтарь камнем за пазухой, нависает потолок, темнеют гипнотические черные линии на стенах. У одного участка они вовсе сливались в однородную массу

Он вздрогнул, когда очередной порыв тусклого огня разогнал тени, показал открытый, неосвещенный коридор.

«Все же получилось», — удовлетворенная мысль мелькнула и пропала.

Следовало идти дальше.

Коридор вел в новый алтарь.

Комната похожа на предыдущую, однако редкая утварь с другими мотивами, каменный кинжал основательно иззубрен, инструмент — весы с грузом, безмен. Они вошли в комнату Бога Зимы.

Отряд не размышлял долго — Алтаджин с Дун Цзе единогласно приняли решение повторить прошлую схему, раз уж она сработала. Старая-добрая кровь воина, что жил на пороге смерти. Предпочтения Богов Осени и Зимы не отличались с той серьезностью, которая могла создать им проблемы.

В этот раз Юлвей, помимо восторга, фонтанировал неуверенностью, его кинули вперед, на баррикады, на амбразуры, на жертвенный каменный круг, чтобы он напитал его кровью, потому что больше никто не знал граничных условий правильного подношения Богу зимы.

В ритуалах способ иногда важнее результата. Своей здоровой наглостью у первого алтаря Саргон прошел по грани. И только потому, что помнил, как подобное сошло с рук Камею в первом цикле.

У их всезнайки-аристократа получилось с куда более тонкой настройкой. Очередная причина радоваться его спасению: замудренный ритуал, построенный на классических видах подношений и схем просьб Богам не то, что можно хакнуть дополнительными попытками. Хоть сотню раз пересохраняйся.

У Саргона сейчас нет и одной-единственной загрузки.

Привычный гул, очередные завихрения и схемы потоков природной Ци, новое ощущение подобия воли, эманаций далекого присутствия.

Точно пыльный Бог решил глянуть спросонья на тихих, невзрачных посетителей, чтобы тут же забыть о них по дороге в вечность.

Культиваторы попытались с ходу провалиться в медитацию. Бросились к дармовой силе жадно, неудержимо. Каждый из них почувствовал прикосновение к душе. Для Алтаджина, с его рангом и опытом, такого рода контакт оказался насквозь обыденным делом.

Для Саргона же то, как чужой Бог задал его душе смачного щупака, являлось событием экстраординарным.

Но исключительно позитивным. Никакого подвоха, фаренгейтовский ноль побочных эффектов. Скорее, временное благословение.

Стало легко и радостно, словно некое обязательство, что угрожающе давило на средоточие души, вдруг отдалилось, позволило взять отсрочку, отвадило назойливых кредиторов.

Юный практик ощутил, как расширяется его даньтянь, укрепляется энергетическая система, а личная Ци переходит на иной уровень реальности, уплотняется, густеет.

Благословение зимы стало катализатором личного прорыва.

Прогресс начался еще во время постоянного использования Ци в аномальной зоне мин тан, идеальной для тренировок на грани. Прошлый цикл для него шел в плюс, у культиваторов тело подстраивается под душу. А теперь, после благословения Бога Зимы, и так на месяцы ускоренное Ясным Залом совершенствование получило еще один качественный скачок.

«Везет Древним Императорам. Если у них за год получалось объездить несколько мин тан в провинции, а затем еще и в столице, да на каждый потратить двадцать четыре часа, помедитировать, получить благословения…»

Саргон задохнулся от внезапной жадности.

Подобные сооружения могли за несколько таких посещений вознести его с нуля до Закалки Тела. Один ленивый год, неделя, потраченная на посещение разных мин тан. А уж если посещать их так с ранних лет, оставаться внутри подольше, иметь учителя, что будет поощрять прогресс

Он перестал думать на эту тему. Хватит.

Ощущение чужого присутствия покинуло помещение.

Краски моментально поблекли, цвета износились, стало неуютно и холодно, радость выцвела облупленной краской старых узоров, Алтарь перестал вызывать сакральный восторг, почему-то захотелось дать подзатыльник Юлвею, Саргон занял руки безменом, подсветил новый участок стены

Секунда помешательства удачно перемешала мысли, дрожь земли отдалась в ногах приятной вибрацией, свет разогнал коридорные тени; новый проход заставил сосредоточиться на себе.

— Ты идешь первым, вместе со мной, — Алтаджин воодушевился даже больше остальных, вернул себе часть наглого, ватажного оптимизма, авантюрное легкомыслие баловня судьбы.

Тем более, самые неприятные залы они прошли. Сины вообще не любят Зиму, для них это ассоциация ближе по негативу к цифре «4», а Осень всегда является антиподом Весны, символизирует упадок, увядание, закат и прочие декадентские ассоциации.

Поэтому группа серьезно воодушевилась, стоило только преодолеть Зимнюю залу. Казалось, их кошмар скоро законится.

Они вошли в следующий зал Весны с расправленными плечами. Радостные, уверенные в себе, своих силах, своем будущем. Мрачные, негостеприимные залы отошли на второй план, жизненные передряги стали восприниматься легче.

Буквально.

Каждый шаг по коридору от Бога Зимы к Весне окрылял душу ред буллом из рекламы, заставлял походку пружинить, а лицевую мимику судорожно искать и натягивать радостную улыбку.

От мягкой, дружелюбной атмосферы цветения, второй молодости, дара новой жизни даже у измученного Саргона потеплело на душе. Пережитые смерти отошли на второй план, сострадательная Ци Богини этого места принялась рубцевать кровоточащие сердечные раны.

Глядя на прекрасные, идеальные в своей изящной простоте потолочные фрески с цветущей сливой мейхуа и незатейливым узором он вдруг понял, что его отпускает не только сожаления, но и обида.

Он…

Простил Акургаля.

И попросил у него прощения.

За то, что не смог остановиться.

За то, что…

Саргон вздрогнул.

Осознание мягко, нежно, ласково и всепрощающе ударило его под дых.

Также, как и этот зал.

Его спутники стояли с глупыми лицами, расфокусированными зрачками, все в плену желаний, сожалений, очищения души.

Никто из них не выглядел в состоянии пройти грядущее испытание. Особенно, когда неясно, в чем оно заключалось.

В отличие от Осени, нельзя просто взять и оставить кровь воина на Алтаре.

Богиня Весны не приемлет кровавых жертв.

Ее подношение должно подходить, резонировать с эффектом присутствия. Быть: легким, невесомым, радужным, задумчивым, благословляющим, игривым, смешным, провокационным, остроумным, даже оскорбительным… любым возможным проявлением высших эмоций человека.

Саргону стоило приступить к своему непонятному заданию поскорее.

Потому что у его спутников уже начали течь слюни и стекленеть глаза.

В отличие от прошлого зала, им не грозила смерть, нет. Лишь долгий, приятный процесс психотерапии. Который будет продолжаться, пока каждый из них не исцелит все свои душевные раны.

Или не умрет от голода, если ран получилось слишком много. Что поделать — ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

«Так сладок мед, что, наконец, он горек. Избыток вкуса убивает вкус», — юный практик почувствовал, как против воли этого места ужас начинает вытеснять молочные реки всепрощения и кисельные берега возможностей.

Он не хотел навсегда остаться в самой приятной психбольнице на тысячи километров вокруг. Ни в какой не хотел. Впрочем, вести бой с системой, сопротивляться неизбежному в этом «кукушкином гнезде» он не планировал вовсе. Следовало найти лазейку, пока мягкая сила воздействия не додавит окончательно его странную психологическую устойчивость.

Кроме Саргона, мягкой силе Весеннего Зала более менее сопротивлялось еще несколько человек. Сам практик смог преодолеть воздействие только из-за… своего постыдного детского опыта. Тогда он пал жертвой собственной нерешительности и неумения говорить нет, согласился попробовать со сверстниками некоторые способы расслабиться.

Некие таблетки дали лихорадочное, избыточное в своей нагрузке опьянение и невыносимую головную боль напоследок, от которой он блевал дальше, чем видел. Краткий миг невропатического, неестественного воодушевления слишком дорого стоил.

От других вариантов он сморкался коричневыми соплями и начинал слезливо и многословно жаловаться на жизнь. Третьи заставляли вонять его тело, его душу, его одежду. Так, что даже самые толерантные работники из сферы народных слуг демонстративно зажимали носы и не соглашались одолжить ему денег на маршрутку или пойти на свидание.

Весь этот опыт, а также необычная культивация сделали Саргона устойчивым к ментальным воздействиям, в том числе из-за природы Ци и закрытого разума.

Похожим сопротивлением обладала Дун Цзе и, неожиданно, Кань.

Алтаджин сдался целиком и полностью, со слезами на глазах встал на колени, повернулся к Алтарю, шумно и сопливо поприветствовал своего Бога, начал жаловаться на его отсутствие, сквернословил, ругался, оскорблял остальных участников.

Вань тупо замер на месте, Юлвей и Камей с кем-то оживленно разговаривали, с экспрессией, жестикуляцией и горячностью юношей перед полуголой девушкой, что почти сказала: «да», Ян просто уселась на какой-то старый коврик, не иначе из советского детства Саргона, после чего принялась многословно рассказывать о своих успехах и неудачах в культивации невидимому собеседнику.

Троица сохранивших рассудок переглянулась и…

— Кажется, я догадался, что нам нужно делать, — бросил Кань в пространство, чтобы не обращаться почтительно ни к одному из собеседников

что окончательно насторожило Саргона.

Глава 14

За Конфуцием как-то записали:

«Если ты ненавидишь — значит тебя победили».

«То есть, если я заставлю людей себя ненавидеть, значит — я победитель? Что-то в этом есть», — хмыкнул Саргон, пока и он, и Дун Цзе сверлили Каня многообещающими взглядами.

— Этот мудрый практик разрешил загадку, — самодовольно поклонился он Дун Цзе, которая скептически выгнула бровь.

— Говори быстрее, — девушка сжала виски руками.

Самообладание под напором ДРУЖЕЛЮБНОГО, спасительного ВНИМАНИЯ хранительницы циркуля давалось ей не легко.

И все же, идея положиться на самого молодого члена группы вызывала у брюнетки серьезное неприятие.

Саргон испытывал те же сомнения. Тем не менее, собственных идей у него не осталось.

Та лавина клубнично-сиропных, мягких как суфле, строгих, как деловой костюм, изысканных, точно вино и других маловразумительных образов вызывала слишком много ассоциаций, как из прошлого, так и из нынешнего мира, чтобы он мог с уверенностью ткнуть во что-то одно.

Ближе всего, как ни странно, те духовные целеуказания напоминали не то совместные чтения их школьного кружка, не то детские обзывательства во время подвижных игр, не то прохождение головоломок на мобильном телефоне.

Как вариант — бал аристократии, прямиком из книг наших классиков или фильмов по теме.

Четкая ассоциация: «бал Наташи Ростовой» соперничала лишь с эмоцией от книги: «Мартин Иден» Джека Лондона. Саргон окончательно запутался. Чересчур богатый внутренний мир здесь откровенно мешал, как попытка найти нужный роман в библиотеке по одному смутному воспоминанию обложки.

Рядом стояла такая же растерянная Цзе, хотя по ее выражению становилось понятно: девушка все же что-то нащупала.

Зато мелкий Кань, ощутимо меньше внезапно выросшего Саргона, довольно скалился. Впрочем, радость от собственной догадки меркла от понимания задачи.

— Стихосложение. Соревнование. Вот, на что похоже Испытание…

Саргон вынужденно согласился, после повторной атаки образами обрадованного Алтаря. Да, приятель разгадал правильно, однако что конкретно им…

— Этот худородный простолюдин уступает Высокомудрым честь провести испытание… — Кань держал голову опущенной, однако Саргон ничуть не сомневался, что в глазах подростка пляшут привычные черти.

Два красных пятна на полу завозились, зарыскали вокруг неподвижных, пойманных в плен иллюзий фигур, мало помалу подбирались к единственной вменяемой троице.

«Ах ты маленький ублюдок…» — в голове Саргона тут же возникла сцена из Симпсонов, где Гомер душит своего сына.

«Практически Иван Грозный, не хватило только посоха по балде».

Он испуганно вздрогнул, когда красный круг завис под его ногами, слился с причудливой тенью от факелов. Рядом охнула Дун Цзе, задышала тяжело и с присвистом.

Однако никакой кровожадности, никакого импульса, подталкивания к убийству не произошло.

Только настойчивая потребность… слагать рифмы. Помимо настойчивого желания раствориться в терапевтической реальности Весны.

— Я вызываю вас на дуэль стихосложения! — Отчаянно прокричал он, пока рассудок окончательно не уплыл в отрадно-лимонадную реальность.

Воздействие моментально снизилось до приемлемых размеров.

Под ногами Саргона и его противницы вспыхнул синий свет, а остальные бойцы начали медленно просыпаться от чудесной неги, хотя большая часть все равно имела осоловелый взгляд.

Исключение, как обычно, составлял фармацевт: несчастный юноша сперва кулем повалился на пол у Алтаря, а затем также поднялся и невозмутимо сграбастал свой артефакт, словно ничего экстраординарного не произошло.

«Похоже, мне на роду написано сражаться на дуэли с ЦзеДун…» — тоскливо подумал он, но его рот исторг совершенно другие звуки.

— У нас есть условия. Первый стих задает, эм, ритм, направление, тему…?

— Должно быть нечто о себе, о нас, о группе… непременно соревновательное, — девушка с головой погрузилась в разгадку алтарных импульсов.

Настолько, что позабыла следить за собой: принялась задумчиво жевать кончик черной косы. Выглядело неожиданно мило, особенно когда она поймала себя на вредной привычке и отчетливо смутилась.

— Оскорбления? Нет, скорее, утверждение превосходства. Как соревнование на экзамене!

Девушка с удивлением кивнула. Да, действительно, экзамен на чиновника мог проходить и так. На этапе принятия в конкретный отдел. А то, как он точно угадал импульс: «утверждения превосходства» заметно ее впечатлило.

— Тогда я начну первой, — быстро сказала она.

Первый стих будет самым простым, он задаст тон. Зато второй, наоборот, самым сложным. Следовало заполучить любое преимущество, ведь и награда за состязание будет не менее ценной, чем благословение прошлого зала.

Тем более, речь идет не о подарке каждому, а о победе в соревновании, причем Богини, чей аспект имел и значение: «щедрость». У девушки против воли загорелись глаза: чем же именно одарит ее Весенний Алтарь после победы?

В любом случае, деве потребуется любое преимущество, которое она способна получить. Особенно в таком благословенном месте, как Ясный Зал.

Почему-то Цзе не сомневалась: юноша перед ней может быть не менее подкован в высоком искусстве, чем она сама или даже несравненная дочь коменданта. Хотя последнее уже вряд ли возможно.

Девушка повернулась лицом к сопернику, цепко впилась в его приятное, вытянутое от минутной глупости лицо, слегка усмехнулась собственной, несомненно гениальной идеи, а затем начала:

— Встретил друга Ду Фу

Я в убежище горном,

Где снега безупречны

И ели тихи.

Что случилось?

Вы сделались тощим и чёрным.

Неужели так трудно

Даются стихи?

Последняя строфа полностью раскрыла ехидную иронию, произнесена с выверенной ухмылкой. Очень удачная импровизация. Точное описание их обстоятельств, затем пренебрежение и вызов. Девушка сходу задала планку, объявила о своем превосходстве. Заставила оппонента оправдываться или превозмогать, осуждать или противопоставлять.

Нетривиальная задача, если судить чисто по стихотворной форме. И очень узкая тема.

Сама девица Дун вряд ли справилась бы с подобной провокацией: тяжело подобрать сходу и одну-единственную удачную строфу, что хоть немного подходила бы по смыслу к этим стихам Ли Бо, продолжала подобие диалога. Пусть даже слегка невпопад.

Да, девушка расставила ловушку выше своих сил, но хвалила себя за остроумное решение, да будет благословлен гениальный поэт, чьи строфы она использовала.

Саргон заморгал, тряхнул головой, затем закатил глаза, точно вспоминая или вычисляя некие величины, после чего:

— Раскройте пыльные оконца

И отвлекитесь от говна

Грядет увенчанная в Солнце

[Ки-Ури] вечная жена.

«Фух, из десятка более-менее подходящих стихов нормально перевелось только это. Емелин — ты гений! Спасибо. Чуток только переделал под местные реалии».

От его пассажа рот открылся не только у Дун Цзе.

После первой же строчки знаменательной битвы губошлепов и стихоплетов люди стали мало-помалу выходить из транса, оглядываться по сторонам, затем благосклонно внимали хрустальному голоску отрядной злючки…

Алтаджин, Юлвей, Уру и Вань осознали ловушку моментально, смотрели на Саргона кто с насмешкой, а кто с сочувствием, пока он за разрешенную минуту пытался составить ответ.

А следом все зрители резко превратились в соляные статуи питерских наркоманов, только теперь от удивления и шока смотрели совиными глазами не в равнодушное северное небо, а на горячего аркчжэньского парня, который высоким слогом изрекал оскорбительно низкие истины.

Он разом обесценил всю ее занятую на горе позицию. Уничтожил сарказмом саму шкалу оценки.

Однако Дун Цзе с поразительным упорством и пробужденным остроумием смогла вернуть прежнюю позицию:

— Ах, как опасно, высоко!

Взойти на небо так же сложно, нелегко.

Цан Цун, Ю Фу давно создали царство Шу, уж тысяч сорок лет,

А связи между Шу и Цин и не было, и нет.

Дескать, уйди смерд. Ты здесь и рядом не стоял. Нечего юморить где не надо. Я Солнце, а ты даже голову поднять и посмотреть вверх боишься.

Толпа вокруг одобрительно загудела. Раздались аплодисменты.

«Ах вот как? Ладно. Раз вы нас каламбуром, мы вас — бурым калом. Усилим натиск!»

— А как повеяло теплом,

В какие дали поманило…

Копай заржавленным кайлом

Своим иллюзиям могилу.

Все. Не мягкий сарказм, а обреченный лязг крышки гроба. Достойное завершение поэтического поединка, пусть совершенно не в духе расслабленного настроения Алтаря Весны.

В отличие от Цзе, его вирши встретило мятое, интенсивное молчание. Люди не знали как реагировать. Слишком жестко, жестоко, слишком откровенно. Совершенно вразрез с общими традициями, но абсолютно правильно по форме, благо многоплановый переводчик из Системы превосходил даже человеческие аналоги.

Как минимум, в письме и подборе иероглифов под нужный смысл.

— Кто о чем, а Саргон о вечном, — первым молчание прервал Камей, радостно рассмеялся — он сумел искренне насладиться своеобразной дуэлью, — даже стихи в классическом стиле придумал про говно и могилу!

Ему вторили улыбки остальных людей.

Захрюкал от смеха Алтаджин, подавился хохотом Юлвей, катались по полу Кань и Ма. Вань стоял с дергающейся улыбкой, не понимая как реагировать. Смеяться вместе со всеми или возмутиться такому попранию традиций. Дун Цзе приложила ладонь к лицу в интернациональной жесте но даже за ней видна улыбка.

Только стояла в темных глазах осенняя тоска.

Они так и не поняли, кто из них остался победителем. Даже брюнетка признала победу парня, однако Алтарь и духи предков — не люди, их мышление далеко от человеческого. Поэтому никогда нельзя сказать наверняка, каким будет решение.

Впрочем, Богиня Весны, чье имя навсегда утеряно в слишком архаичной вязи каменных иероглифов, щедро одарила обоих участников.

Как и в начале Испытания, голубое пятно заплясало причудливым отражением светошара под синскими сандалиями, затем свет втянулся в две фигуры стихосложенцев…

К последнему Алтарю они шли одухотворенные. Зима тревоги осталась позади, Весна почтительно уступила место щедрому на дары Лету. Новое испытание оставалось не за горами.

А сам Саргон с восторгом ощущал дар предыдущего.

Без долгой аналитической медитации или рабочей Системы он не мог сказать, что именно досталось ему за победу (участие?) в Испытании Весны. Однако отчетливо чувствовал некий подарок, что распускался в даньтяне душистым пионом.

Новое, недоступное ему раньше знание, прием или мироощущение. От нетерпения зудели руки, но прямо сейчас ничего изучать не стоило. Сперва следовало дождаться возвращения герменевтики виртуальности.

Саргон сцепил ладони на затылке, лениво поднял голову вверх, попытался разглядеть детали архитектуры в холощенной тьме коридора. Он лишь надеялся, что следующее Испытание пройдет кто-нибудь другой.

Стих-баттл вымотал его сильнее, чем все остальные действия, кроме пыток Акургаля.

Рядом терся бледный, но уже не такой испуганный Уру. Весна успокоила, а ровное отношение остальных заставило поверить… не в безопасность, нет, в иллюзию безопасности.

Саргон все еще оставался в сомнениях, правильно ли он пощадил потенциального предателя. Фигуру, которая не могла противиться приказам свыше. С другой стороны, раскрытый агент влияния — это актив больший, чем собственный шпион в стане врага.

«Засада, если ее обнаружить и быстро окружить, нанесет такой же урон, какой враги сами хотели нанести».

Старик Вегеций знал о чем писать, не даром его трактат считается квинтэссенцией римской мысли по искусству врачевания ослов.

Поэтому юный практик принял волевое решение направить одно запуганное пытками парнокопытное на благо Первого Отряда. Пусть сливает дезу. Хватит одного раза, а потом умников похватают, как курей. Или Ксин, или Ба Мяо, или даже сам Саргон. Нужно лишь выйти на более информированного, чем Уру. А там клубок начнет разматываться.

Никому не охота получить через месяц локальный апокалипсис по месту службы.

Однако это все дела будущего. Пока Саргон решил сосредоточиться на последнем Испытании. Вот только почему-то концентрации требовало не очередное задание недоступной людям логики, а банальный переход из одного Зала в другой.

Постепенно становилось жарче. Короткий коридор длился едва ли сотню чи, зато каждый шаг словно бы повышал температуру. От неприятной промозглости кенотафа сперва к комфорту натопленного помещения, затем к духоте растопленного, под конец — точно переполненный автобус теплой апрельской оттепелью, с работающей печкой водителя.

За время перехода в Летний Алтарный Зал, каждый из них успел покраснеть, взмокнуть, вспотеть, перегреться. Некоторые высунули языки, другие — тихонько жаловались, с оглядкой на культиваторов, третьи — пытались ослабить, снять одежду, оголиться в рамках приличий.

Бесполезно.

Жара имела духовную природу, от нее не могла помочь ни полная нагота, ни ныряние в сугроб. Интенсивное тепло — лишь вольный пересказ ощущений бренному телу от самой души, которые она испытала в духовном вихре последнего зала.

Отряд еле плелся по идеально ровной, удобной для передвижений поверхности. То один, то другой боец вынужденно останавливался, опирался на стену, просил перевести дух

У каждого второго кружилась голова, ноги время от времени переставали держать усталое тело, лица давно покраснели от температуры, в глазах от внутричерепного давления темнело до мигрени…

Никакого сравнения с милосердным, деликатным касанием Весеннего Зала, настоящим отдохновением от Осенне-Зимних тягот. И необходимой передышкой перед концентрацией жизни Лета, ее пиком и… окончанием цикла.

Они вошли, нет, буквально вывалились через круглую арку-проем, словно в типичном синском поместье. Только сам вход на эту Землю Обетованную оказался выложен облицовочной плиткой в красном глянце.

Движение по алтарной комнате к ее центру далось тяжелее, чем сквозь спертую затхлость коридора. По мере движения повышалась влажность, струйки пара выбивались из-под ног брызгами луж, обжигали кожу, от невероятно едкого, вонючего пота слезились глаза и чесался нос.

Особенно сложно дались тяготы Летнего Зала земным практикам.

Кань успел дважды потерять сознание. Юлвей чуть не бросил собственный меч из-за неподъемной тяжести, от Камея несло, как от всего остального отряда разом: маринованной на солнце гнилой плотью, нотками специй по немытому телу, жареной селедкой. Фармацевт хрюкал, в ярости махал руками на манер вертолета, однако покорно плелся в хвосте группы.

Впрочем, и практикам Старого Города, и самому Саргону пришлось не менее тяжко, чем остальным. Фантомный жар давил на плечи, одышка держала дыхание в кандалах, сердце заходилось в аритмии. Даньтянь пульсировал как сумасшедший, дальние, неосвоенные каналы болели, точно по ним пустили колючую проволоку, сухожилия предупреждающе щелкали от малейшего движения.

Он едва мог оценить красоты нового зала из-за непрерывного истечения склизкого, зеленовато-коричневого пота со лба в глаза.

Но все равно жадно смотрел по сторонам. Такую возвеличенную красоту юный практик видел лишь на фотографиях городов Греции да Италии, хотя архитектурные мотивы казались ближе к индийской или греко-индийской, бактрийской цивилизации.

О, в Летнем Зале было на что посмотреть.

В отличие от блеклого лаконизма Великой Кумирни, пренебрежения Осени, изящной скромности Весны, а также Зимнего безразличия, Лето словно решило отыграться за весь предыдущий Ясный Зал.

И предстало перед мутными, пеленованными изнурением взглядами невиданной архитектурной пышностью.

Искусные барельефы со сценами охоты, мозаика сбора урожая, огромное панно с детальной картиной жертвоприношений божеству. Потолок сверкал позолотой, декоративные колонны дорогого красного цвета с основанием из нефрита обвивали деревянные лианы, настолько искусные, что казались настоящими.

Одна на все залы площадь компенсировалась продуманной плиткой на стенах, добавляла так необходимой глобальности и ощущения пространства. Усиливали монументальность небольшие ручейки с декоративными ажурными мостиками через них размером с кукольный дом, что располагались по краям дорожки из настоящей гальки.

Декоративный тракт вел в центр зала подобно магистрали, делил помещение на две части.

Вместо каменного Алтаря посреди комнаты стоял настоящий фонтан, чье нежное журчание могло быть услышано только в паре шагов от чудесного сооружения. На его вершине смесью гордости с зачарованной бронзой сверкали весы, символ Лета.

Артефакт Летнего Зала.

В отличие от предыдущих Алтарей, здесь он хранился активированным с самого начала.

Но что теперь делать?

На этом Алтаре, как и на предыдущем, духи предков не терпели привычного насилия. Следовало точно узнать, чего хочет конкретный Бог.

Хватило одного взгляда на весы, чтобы понять абсолютную тщетность попыток снять их и использовать.

Тем более, за весь адский марафон ни один из людей не ощутил привычного импульса «хотелок». Никакой ментальной волны, образов, наставлений духов предков, божественного присутствия. Ничего, что могло помочь, дать подсказки к грядущему Испытанию.

Только бездумная, монотонная работа ног от начала отрезка к его концу, к обычной двери, безо всяких игр с пространством, попыток скрыть выход.

Лишь крепло чувство, будто душу оценивают, кивают, нетерпеливо подталкивают в спину.

Он не спрашивал у других. Видел, понимал, знал своей интуицией — они испытывают тоже самое. Но не спрашивал.

Во всем Летнем Зале царило молчание, точно они заранее договорились не открывать рот. И брести к выходу, покуда хватает сил.

Потом люди стали падать.

Первым растянулся на полу Юншэн. Тело незадачливого фармацевта сотрясали конвульсии, но он поднялся. Упрямо, молча, с ненасытным страданием в темных, нечитаемых глазах, кадило в опущенной руке заскрежетало по плиткам. Плевать. Он встал, остальное не важно.

Следующим рухнул Вань.

Никто не хотел ждать.

Каждый остановился.

Но он и не думал подниматься.

Лишь трудовой пот стал чернеть, превращаться в настоящие реки, точно его облили с головы до ног. На губах запузырилась красная пена, разбавилась следом чернильными кляксами. Пальцы зачерпнули пригоршню гальки, камни заскрежетали в бессознательной хватке.

«Спайс по вене — дед весь в пене», — вдруг подумал Саргон и глупо хихикнул.

В сакральной тишине нелепый смешок хлестнул по затуманенному сознанию. Люди вздрогнули, машинально обернулись на святотатца. Даже Вань разлепил глаза.

«А, помирать, так с музыкой!»

Саргон дернул его за ворот халата, принудительно вернул вертикальное положение. После чего развернулся и побрел себе дальше без оглядки.

После инцидента странный транс, казалось, слегка отпустил, подарил возможность мыслить. И Саргон, у самого выхода из Зала, вдруг понял, что произошло: «Летний Алтарь запустил вывод шлаков и токсинов!»

Это и оказалось финальным Испытанием. Очищение, новое бытие. Конец цикла совместно с началом нового.

Даже у культиваторов, только у них слегка по-другому. Воздействие шло на всех. Организм Ваня под конец не выдержал, и Саргон своим вмешательством прошел по грани.

Если бы он не вынырнул на мгновение из транса из-за своего неуместного юмора — их товарищ так и остался бы навсегда в прекрасных Залах. Если бы он прикоснулся к телу, не к рукаву — то местный слепок духовного сознания мог посчитать это нападением.

Они очнулись спустя целый час после того, как уперлись в незапертую дверь выхода. Принудительная медитация постепенно спадала, состояние тела возвращалось к норме, а небольшой ручей рядом, декоративный водопад, что брал начало в потолке и стекал в небольшой бассейн, дал возможность смыть с себя все телесные конфузы.

Пока большая часть практиков тупо стояла под целебными, успокаивающими струями, что на диво легко очищали и одежду, и тело, Саргон пялился на чужую энергетику.

В его духовном восприятии она вдруг оказалась на грани у большей части земных практиков. Неудивительно, если самый главный катализатор перехода — очищение от шлаков и токсинов. После этой процедуры перерождение является решенным фактом, формальностью, что не заставит себя долго ждать.

"Неужели они прорвутся? Все-не все, но вот эта парочка, нет, тройка, гм, четверка? вполне вероятно. Черт, как же не вовремя. Впрочем, выбраться из Ясных Залов мы точно успеем. Похоже, нам осталось только вернуться к Алтарю Шан-ди для завершения ритуала.

А потом мы вернемся домой".

Глава 15

— Загрохотали барабаны. Подъём, казарменный народ!

Глаза продрав, в колонны встали, опять в поход, опять в поход…

Лились песни «ши цзин» маленькими колокольчиками прозрачного голоса Дун Цзе.

Под них выходили люди из рассеянного опустошения, в беззаботные глаза возвращалась печальная сосредоточенность взрослого разума, плечи расправлялись, улыбки отползали на брошенные позиции, теряли радость жизни, закреплялись гордостью и предвкушением.

Затихла песня, и практики стали осторожно переговариваться, голоса зазвучали громче, прибавили осмысленности, затем эмоций, чувств, сомнений.

— Я стану культиватором? Правда стану⁈ — Ма почти кричал от эйфории, спина сама сгибалась в небесных поклонах своей покровительнице.

Он чувствовал себя перерожденным, двойственно юным, словно змея, которая решила сбросить кожу, но еще не начала выбираться из выползка.

Остальные не слишком отставали от бывшего вора, разве что удивление и восторги показывали по-другому, не так явно.

— Удивительно! Ни один из них не умер, — тихонько прошептала Ян своей шицзе, — неужели они все достойны⁈

Настроение Саргона от такой беседы поползло вниз. Хорошо хоть, остальные не слышали.

— «Достойный муж надевает на себя худую одежду, но в себе имеет драгоценный камень», — губы брюнетки затрепетали иронией в приятной улыбке.

«Ага. Ну, спасибо, что камень, а не эмалированную кружку. Видел я фотографию стенда хирургов. Чего они только не извлекают из достойных мужей».

— шицзе! Нельзя смеяться над откровениями великой «Книги пути и достоинства»…

— Они натренированы намного лучше, чем стоило ожидать от сброда мелких преступников, — Дун Цзе проигнорировала последний комментарий, — каналы укреплены медитацией, есть дисциплина, целеустремленность. Даньтянь у половины несет следы использования. Полагаю, здесь заслуга твоего Саргона, — беззлобно усмехнулась она уголком рта.

Впрочем, шатенке хватило и такого намека.

— Он такой же твой, как и мой! — взвилась она от внезапной злости.

Кошачье шипение с трудом разбирал даже Саргон, остальные и вовсе не обратили внимания. Зато ее подруга вымученно рассмеялась.

— Мне он не нужен точно…

— Тогда почему […]

—!

— Шицзе!

Густые каштановые волосы заискрились веселым изумрудом телесной Ци, давление ударило по ближайшим людям. Алтаджин крякнул и отвесил шатенке отеческий подзатыльник.

— Ой, — только и сказала Ян.

Она скрыла ауру, но зажгла Ци на сжатых кулаках и теперь со сладостным отдохновением любовалась энтропией изгибов духовной энергии.

В прошлый раз, когда Саргон видел ее технику покрова, та не имела ни такой детализации, ни такой плотности. Зримое свидетельство усиления от Летнего Зала.

Впрочем, «апгрейд» получил абсолютно каждый член группы.

Движения Каня и Юлвея приобрели невозможную, компьютерную плавность, текучесть движений приближалась к планке Сборщика Ци. Ма уходил в скрыт естественно, как дышал, по ходу движения, шаг туда-шаг обратно. От долгого взгляда на него голова кружилась и густела слюна.

Выцепить несносного ворюгу теперь будет гораздо сложнее, особенно если не знать о его присутствии.

Саргон наблюдал своими особенными глазами, как меняется энергетика Юншэна, как перестраивается под нечто совершенно неизвестное, отличное от любых других практиков. Наблюдал, как бывший чиновник украдкой подносит к губам свою флейту и чистый белый звук настолько созвучен миру, естественен, что лишь Саргон осознает его наличие.

Когда люди слышат мелодию, их лица разглаживаются, выравнивается тонус внутренней Ци, тело начинает работать лучше, точно уличенное в бездействии.

Он наблюдал за борьбой Ваня, когда усталые старческие мышцы и внутренние органы пытались поспеть за духовной перестройкой, переродиться в нечто большее. Некоторым частям тела удалось, другие — пошли в строгий, академический отказ: обострения болезней, тромбозы, отеки, в моменте — даже некроз тканей.

Он видел, как вздуваются жилы на шее Камея, катится по венам обогащенная гневом телесная Ци — алая, с пузырями и грязными разводами, как краснеет кожа по пути порочной линьши, начинают сверкать глаза… а затем процесс медленно откатывается назад. Саргон помнил, как накидывал ему варианты упражнений в рамках мозгового штурма, и теперь берсерк пользовался одним из них, ранее для него невозможным.

Гигантский шаг вперед для человека, чей контроль позволял разве что выбрать цель в момент собственной ярости.

Последний коридор выделялся пустотой, заброшенностью даже на фоне остальных переходов, казался унылой штамповкой. А еще отличался длиной: в несколько раз больше остальных.

— Теперь нам осталось только вернуться к Алтарю Шан-ди, — прервал молчание Алтаджин, когда впереди показалась очередная дверь.

Их тихие шаги по древнему камню на мгновение замерли, чтобы в следующее мгновение отозваться взволнованным перестуком. Дверь заметили и остальные.

— Следует повторить жертву, завершить круг, гунцзы, — опять встрял Юлвей, больше возбужденный, чем почтительный, — иначе Алтари могут бездумно слить накопленную энергию. Ничем хорошим не закончится.

— Мы точно ничего не упускаем? — влезла Дун Цзе.

Ее ястребиный взгляд вцепился в Юлвея хищным когтем в тельце городского голубя. Аристократ неловко передернул плечами, почтительно поклонился и заверил «Дун-нюйши» в своей «исключительной компетентности».

Чем ошеломил всех трех культиваторов Старого Города.

— Раб, то есть боец, который не боится брать ответственность? Только {мой!} мог бы воплотить в жизнь такую непотребщину. А этот сам возник, дурнина! Еще немного, и я поверю в честных чиновников, в добрые кланы…

— В жизнь без владения лошадью, — ехидно продолжила Ян.

Ее командир уставился на девушку с таким неловким ошеломлением, точно она конно, людно и оружно кричала на площади срамные песни.

— Скорее небо упадет на землю и Туна потечет вверх, чем люди от лошадей откажутся! У синов всё не как у настоящих мужчин. Тьфу, мечеглоты, на железе по горам скачут, палкой подтираются!

— Возмущенной Ян старшая сестра успела прикрыть рот ладошкой и буквально под руки оттащить от дородной ухмылки Алтаджина.

— Где только Саргон нашел таких… незамутненных? И ведь обучил, не погнушался сверлить бычий рог, — юный практик вопросительно выгнул бровь на такой простецкий выпад.

Брюнетка поджала губы, но продолжила с искристой строптивостью:

— И как сборище слабых, склочных дармоедов стало Первым Отрядом? Нелепица, рога зайца и крылья коровы! Те, кого не взяли даже в обычные десятки, отправили вариться в никчемную кучку себе подобных! Я не слышала ни об одном случае выживания ТАКОГО отребья.

— О, прекрасная госпожа, я могу рассказать тебе все подробности о местах боевой славы нашего победоносного Отряда, нашей исключительно могучей кучки, — Саргон смог придать улыбке то эфемерное очарование личности, что иногда удавалось людям с сильным духом или прекрасной генетикой.

— Тебе, или твоей прекрасной шимей, — он оставил сухой поцелуй на ладошке стремительно краснеющей Ян.

Тишина после его слов и действий, казалось, кричала дурным голосом на разный лад: «а что, так можно было⁈»

— Выпусти мне кишки милосердный Митра, я хочу уметь также, — громко прошептал в тишине их бесхитростный берсерк.

— «Жирная свинья скребётся в ворота, а хозяин думает, что скребётся собака, не понимая, какое счастье ему привалило», — брюнетка даже не сочла нужным облечь свой гнев в подобие шутки или смягчить улыбкой.

— Потом он все же открывает ворота, а там опять Мо Янь сам себя цитирует, — Саргон едва успел увернуться от ребра ладони.

Дун Цзе ужалила стремительно и неизбежно, ребро ладони лезвием клинка. Он не поддался. Воспоминания об их смертельном турнире жили в его памяти вместе с горечью последствий. Не так уж сложно отбить знакомую атаку.

— Ты забываешься, смерд! — она вздрогнула, когда он перекрутил свое тело, вывернул суставы, но сумел уйти от второго удара таким образом, чтобы оказаться у нее за спиной.

Рука, крепкая и чуткая, твердой неизбежностью схватила девушку под локоть. Другая взялась за талию тюрьмой всех возможных движений. Тягучим мгновением застыли они в грязном, ржавом равновесии странного боя, очередной аномалии забытых палат Ясного Зала.

Он мог видеть, как ползет капля пота по ее чистой, бархатной коже ключиц, как краснеют уши от его жаркого дыхания, пахнут церковным ладаном и алтарным камнем чёрные косы.

Дун Цзе тяжело дышала, пальцы бессильно давили его крепкое запястье, лебединая шея выгнута в яростном отрицании. Она повернулась, и в ее глазах ему на мгновение почудились отблески того самого желания, что позволило ей добровольно ответить на поцелуй, принять его

Удар бедром, хлесткое движение руки проходит мимо лица, касается носа подушечкой среднего пальца, кулак левой перехвачен ладонью практика, вспышка Ци, обмен ударами, пинок, аура охватывает женскую фигуру томным, сияющим маревом

— Хватит, хватит! Я говорю, остановитесь, гурида (тот, кого отымела собака)!

Алтаджин перехватил Дун Цзе, злую, как целый выводок хорнов. Ян прижалась к Саргону, пламенеющие ладони держали его за плечи. Он улыбнулся, демонстративно поднял руки вверх, отдал нарочито глубокий, почти насмешливый поклон своей оппонентке, что продолжала рваться из хватки командира.

Наконец, она фыркнула и отвернулась.

— Следи за словами, раб. Это может стоить тебе тепленького местечка в Старом Городе.

— О, тогда этот благоразумный практик станет самим смирением. Если он будет вторым, то кто назовет себя первым…!

— Достаточно уже, сяобо. Чтоб тебя Олгой-Хорхой сожрал, ненавижу подростков. Кто успел поселиться у тебя в штанах, пока мы шли по Летнему Домену? — благодушно проворчал кочевник.

— Целое облако. Есть одна интересная поэма… — задорно улыбнулся Саргон, когда почувствовал, что бить не будут.

По крайней мере, не сейчас.

Ян сдавленно хихикнула и тут же отвернулась после обиженного взгляда Дун Цзе.

— Слышали мы уже твои поэмы. Говно и могилы. Даже знать не хочу, что ты там придумал про штаны и облако, кобылье семя.

— Вот так и умирает поэзия…

На этот раз давили смех все члены отряда.

— Теперь осталось понять, как открыть демонову дверь, — после слов Алтаджина народ, наконец, обратил внимание на последнее препятствие.

К своему стыду, мысли Саргона ничем не отличались от остальных: почему-то каждый в отряде решил, что дверь откроется сама, стоит только дойти. Однако вот она, стоит себе, пасмурная, совсем не летняя, с монументальностью могилы, о которых совсем недавно шла речь.

Они обступили препятствие невежественным стадом, в молчаливом отупении, без единого проблеска мысли.

«Какого хрена она закрыта? Только не говорите мне, что придется идти обратно! Вань не выдержит еще одного сеанса! Хм», — он обвел взглядом толпу, акцент на внутренней энергии и внешнем состоянии, — «мало кто выдержит. Большая часть на грани. Особенно Кань, Юншэн и Камей. Им действительно повезло. Будь они хоть немного слабее…»

Он не стал продолжать мысль.

Следовало оглядеться по сторонам, найти возможное ответвление или

— Я нашла, нашла! — Голос Ян раздался откуда-то снизу.

Вся группа недоуменно огляделась. Даже Саргон не смог увидеть ее в потемках.

— Сюда, ну сюда же! Неужели больше никто не… О, хм. Ты? Ладно…

— Сар.-он. Сю.да.

Бледное, исцарапанное запястье с обломанными ногтями вдруг вынырнуло из ничем не примечательного куска стены, а потом юный практик вдруг осознал себя втянутым. Благо, не в очередную авантюру, а всего лишь в мелкую даже не комнату — нишу, где на крошечном, невзрачном постаменте лежал очередной артефакт.

Веревка.

Просто вервие из грубой конопли. Не строительный инструмент. Без некой благостной ауры, без едва ощутимого потустороннего эха духов предков. Лишь некий неприятный флер выдавал в нем артефакт. Флер, тем не менее, схожий с общей структурой других артефактов с пройденных Алтарей.

«Почему я не заметил прохода? Нет, почему ни Дун Цзе, ни Алтаджин, ни я не заметили прохода? Только Ян и Юншэн. Падазрительна»

— Как ты вообще поняла, что тут есть пустОта, шимэ… гуйфэй? — Алтаджин задался тем же вопросом.

— Это стало несмешным еще пару шичэней назад…! ладно-ладно, — она тряхнула своей каштановой гривой, — природная Ци. Она окликнула меня. Не как зов предков. Как будто… я ключ, а здесь замок. Нет, не ключ. Скорее, рука и дверца. Никакой тонкости.

— Хм-м-м, — протянула Цзе.

Для всех остальных Ци странного места сияло болотом. Только Ян и фармацевт смогли провести тропу через эту гать. Буквально, раз им пришлось вести за ручку каждого практика по отдельности. Ян пришлось. Юншэн согласился только на Саргона.

— Вот и разгадка, — Ян указала на предмет на Алтаре, — если есть реликвия, значит нам снова нужно ее использовать, пройти дальше. А там будет видно, куда.

— Этот недостойный просит прощения, но не считает ли шицзе, что здесь может быть ловушка? — возразил мнительный Ма.

Блуждание по Ясному Залу пугало его намного сильнее остальных. Настолько, что бывший вор, самый осторожный среди всего Первого Отряда, осмелел до спора с целым культиватором Старого Города.

Очень, очень неразумное поведение, продиктованное исключительно заботой о собственной безопасности.

— Вдруг только здесь инструмент — обманка? Тем более, это и не инструмент вовсе, — дополнил он и боязливо втянул голову в плечи, когда на щуплой фигуре сконцентрировалось внимание группы.

— Этого не может быть. Ясный Зал — не оборонительный замок, не исследовательское подземелье, не система пещер с выводком монстров. Никто не будет оставлять ловушки в святилище духов предков, — категорично высказался Юлвей.

— А Испытания, которые мы прошли, что это по-твоему⁈ — взвился бывший вор.

— Испытания и есть, — аристократ смотрел на своего оппонента брезгливо, как на странное насекомое.

Подозревать священное место в какой-то уродливой, противной Богам чуши вроде ловушек? Что может быть еще отвратительнее?

— ХалА-халА, мы поняли твою логику, — Саргон поспешил встать между двумя спорщиками, — Испытание это не ловушки, тут Юлвей прав. Но расслабляться нам рано. В конце-концов, демонический культиватор не зря пытался проникнуть именно сюда, в Ясный Зал. Значит может быть подвох. Это ты отрицать не будешь?

— Не буду, шисюн, — серьезно ответил Юлвей.

— Ты, как там тебя? Из семьи Чжан, — Алтаджин впервые обратился к аристократу напрямую.

Тот молча отвесил изящный поклон.

— Веревка. Этот тухлый мозгляк, — Ма смешно выпучил глаза, раскрыл рот, затем закрыл и благоразумно втянул голову в плечи, — сказал про инструменты. Ты помнишь что-нибудь про веревку? Мне кажется странным такой выбор. И места, и инструмента. Алтаря, как видишь, тоже нет.

— Вы абсолютно правы, гунцзы. Этот практик не помнит ничего, связанного с веревкой. В других знакомых ему мин тан мог меняться набор инструментов, как и чтимых Богов, но общий мотив сохранялся. Как и посещение комнат. Этот практик не помнит подобных ниш или не мог знать…

Алтаджин раздраженно кивнул, махнул рукой. Дескать, и так понятно, что здесь он оказался не по своей воле и всех знаний семьи иметь не мог. Юлвей приободрился, продолжил более уверенно:

— Однако этот изгнанник семьи Чжан не может сказать, что ваша находка выбивается из общей картины. Если реликвия Лета активна ради Испытания, то должна быть замена. Мотивов много. Как вариант, она ведет к Алтарю Шан-ди и нужна для повторного подношения. Именно инструменты служат накопителями жертвенной Ци. Этот может предположить, что отличие от других инструментов сделано специально, как намек на повторные дары Великому.

— Хм.

Дискуссия продолжалась еще целый кэ. Под конец группа решила придерживаться версии Юлвея. Ничего лучше предложить все равно никто не мог. Возвращаться прошлым путем казалось безумием из-за возможного гнева духов уже пройденных Алтарей. Оставалось лишь идти вперед.

По большому счету, у них не имелось никакого выбора. Сбитые с толку люди искали причину странностей исключительном для самоуспокоения.

Группа использовала артефакт. Разумеется, применил его именно Юлвей. Тот даже не возражал.

Веревка в его руке зажглась уже знакомым оттенком чистой энергии

Несколько напряженных секунд ничего не происходило.

Саргон успел испугаться: неужели предки действительно оставили фальшивку в расчете на ловушку, на вычисление чужаков, да мало ли еще на что? Кто знает, как мыслили древние сины?

Тут современные-то не отличаются иногда умом, а зачастую — сообразительностью.

А те, кто отличается, в процессе взросления теряют всякий ненужный хлам: человеколюбие, понимание ценности человеческой жизни, элементарный здравый смысл и многие другие ничего не значащие мелочи.

Хорошо, хоть оставляют чувство юмора. Любовь к фекальным шуткам Саргон пронес сквозь обе жизни и страдал бы от их отсутствия сильнее, чем от невозможности зайти в интернет.

«Эх, щас бы почитать про попаданцев и чекнуть треды на одном раковом ресурсе. Или начать свой. Ага: сап, двач, есть одна тян. Или даже две…»

Артефакт все же загорелся.

Дверь распахнулась бесшумно, с обстоятельной медлительностью триллера. Новый коридор, короткий и прямой как палка, не имел освещения вовсе. Он непрерывно петлял, чтобы неожиданно вывести народ прямо на

Главный зал.

Вернуть обратно в Великую Кумирню.

Помещение выглядело абсолютно тем же самым. Скромный оттенок вечности, божественное присутствие, потоки природной Ци, что непрерывным лоскутным водоворотом мелькали вокруг главного Алтаря. И все же…

— Этот практик оказался прав в своих предположениях, — со спокойной гордостью отметил Юлвей, стоило остальным вновь собраться у Алтаря.

Он не выпячивал собственные знания, исключительность, правоту. Лишь с помощью зрения культиватора становилась заметна его радость, возбуждение, ликование, ностальгия и множество других сложных эмоций.

Иногда Саргон задавался вопросом: могут ли остальные культиваторы сопоставимого с ним ранга также легко читать других людей? Или хотя бы получать те же сигналы, что и он.

Стоило признать, юный практик очень хотел как можно дольше не получать точный ответ.

— Этот практик уверен: надо снова возложить дары на Алтарь Шан-ди! — продолжил аристократ.

Опять проливание крови. Что может быть проще? Особенно если сравнивать с последними двумя Испытаниями. И все же Саргона гложили смутные подозрения. Нечто эфемерное, полуоформленное никак не давало покоя. Он упускал важную деталь и лишь здесь, после усиления Летнего Зала и под гнетом природной аномалии Ци он начал понемногу различать оттенки.

Оттенки направлений гудящей линьши, что начинало казаться все более важным, по мере его успешной

— Стой, здесь что-то не так! Ощущение не гаснет у Главного Алтаря!!!

Саргон опоздал.

Чересчур мнительный, чересчур погруженный в себя. Всего лишь пара сказанных вовремя слов могла уберечь целую группу от страшных последствий. Такая мелочь!

Вот только Юлвей уже успел пролить свою красную кровь с исчезающе малым, гомеопатическим содержанием родства прошлой династии.

Мир закрутился, пришел в движение

— КАК ВЫ ПОСМЕЛИ?!!!

Грубый таран нечеловеческих образов. Понять все оттенки невозможно, смысл теряется под гнетом многопоточных конструкций, ментальный удар идет извне, от Алтаря…

ОТ ДРУГОГО АЛТАРЯ.

Внизу.

«Мы облажались», — понял Саргон, когда кровавое безумие накрыло отряд с головой.

Глава 16

Всеобщее согласие —

опасная иллюзия,

сквозь которую прорастает ненависть.

Поэтому не ищи согласия,

и придерживайся собственных правил.

А другие пусть отвечают за себя.

Кто может, живет по своим правилам,

а остальные живут, как придется.

Небу — ему все равно,

но оно ничего не скрывает

и может научить

чуткого человека.

Так писал Лао-цзы, и Саргон вдруг вспомнил его строки. Также отчетливо, как, бывало, вспоминал ранее свой старый дом, детские годы со вкусом дикой беззаботности, насмешливую юность в драках, шутках, непокорности, школьных проказах.

Вспомнил и повторял про себя пыльные строки с поэтичной неизбежностью, затуманенной мечтательностью, с которой поднимался с кровати. Все еще слегка потерянный, немного во сне и все еще наяву, с цикличной мыслью и тягучей гармонией внутри головы, особенно когда утро тихо пасмурной грустью, без людской разноголосицы навязанных работ.

Он не знал, почему плывет в этом состоянии. Он не понимал, открыты ли его глаза? Видит ли он свет сквозь тонкие кожаные веки?

Тело ощущало движение не как обычно. Пилот машины на внешнем управлении, парализованный воин в виртуальном пространстве. Черви-нервные импульсы роились под кожей. Паразитизм ощущений как чесотка потным днем.

Точно все уже произошло, а он видит сон о прошлых действиях, точно мировой ветер задувает в спинной мозг метастазы чужих намерений.

Время стало холстом, намерение — вязью разнокалиберных красок. Сонная нега продолжала окутывать мозг заботой бабушки к маленькому внуку

«Сквозь которую прорастает ненависть»

Саргон вздрогнул.

"Всеобщее согласие —

опасная иллюзия"

Осознание.

Вихрь чужой Ци в собственных мышцах. Наивный, обманутый навязанной волей даньтянь. Воля Ясного Зала под смертной кожей.

«Кто может, живет по своим правилам»

Стыд.

Потому что жил по чужим. Кто имеет право… КТО ПОСМЕЛ РАСПОРЯЖАТЬСЯ ЕГО ЖИЗНЬЮ?!!

«Больше никогда», — клялся он черной, обезличенной пустоте бесконечного Дао в день Возвышения.

Пелена на глазах расползлась половой тряпкой общественного туалета. Вонь понимания. Когда гнилой, беспросветный ужас ситуации разом вонзает в мозг свои когти. Отрицание умирает в изгаженном воздухе, тело бросает в жар, зашкаливает пульс, кровь барабанит тревогу через ушную раковину.

Бей-беги-замри.

В мире, перенасыщенном Ци, такая реакция безнадежно запаздывает.

Саргон понял, что беспокоился напрасно.

Потому что больше не о ком.

— «Проблематика „Колымских рассказов“ давно снята жизнью», — страшно захрипел он.

Каждое слово — билет в ад одиночества. Не костер Джордано Бруно — позорное отречение Галилея. «И все-таки она вертится». Но разве этого достаточно?

Ужасаться не хватало сил.

Он потратил их в первом цикле петли.

В этот раз не произошло той навязчивой, пунктуальной волны, что раз за разом грузила народ наведенной ненавистью, сеяла раздор, раздувала уже горящее пламя низменных порывов.

Не нагнетание страстей под алюминиевой крышкой, а взрыв сверхновой.

Он хотел помотать головой, но мотался лишь круглый шарик сознания, ничем не закрепленный в бесконечности души. Лишь собственная Ци

Ци?

Черная мерзость даньтяня опустошена, остатки держит в узде невинный подарок Весны. Спасение или ад? Без голосов в голове так тоскливо и пусто. Будь у него заемная сила, будь у него вопящая Юнговской тенью мерзость, смог бы обойтись без жертв? Или остаться опустелой вершиной, королем на горе… на гОре.

Саргон вспомнил.

Как хватает чужая воля его крошечный, воробьиный разум одной широкой ладонью. Как огненный, затхлый ветер подземелий таранит штурмом унд дрангом духовный покров. Спадает защита тонким банным халатом, «закрытый разум» открывает границы, люди — марионетки в личном домене обиженного эхо мертвых Богов.

Лавина яростных, бессвязных образов обделенной стихии отталкивает маленькое, человеческое сознание.

Вся накопленная энергия, все положенные действия, пройденные Испытания, пролитая кровь. ЕГО пролитая на Алтаре кровь…

Все, что аккумулировалось реликвиями в этот бесконечно долгий день теперь вздыбилось кабаньей щетиной, направилось троянским конем по сформированной связи,

рухнуло на святотатцев могильной плитой ярости обманутой Богини еще одного, скрытого домена.

Последним Алтарем, их конечной остановкой, точкой назначения, оказался вовсе не Шан-ди. Глупые люди высокомерно проигнорировали совершенно другой атрибут. Не разобрались, устали, поленились, не подумали. Перед Великой Кумирней оставалось еще одно Испытание, еще один артефакт — вервие подземной Богини.

Хоу-ту.

Имя врастает в тело крепче любой татуировки. Древнее божество земли, атрибут управления сторонами света. Символ — веревка, ее главный инструмент. Матушка Хоу-ту… что считалась также первым правителем столицы мрака, Диюй, городом Желтых Источников. Считалась, пока добровольно не отдала власть Яньло-вану.

Не ее ли Алтарь искал убитый демонопоклонник?

Или он выполнил свое грязное дело? Встал на пути группы, когда возвращался обратно? Теперь не узнать.

Зато можно понять…

"В покое следуют уровню,

В движении следуют отвесу".

Голос Ян в той нише раздавался словно из-под земли. Божество Земли. Почти как Деметра или ее дочь Персефона у древних греков, супруга страшного повелителя Подземного Царства.

В покое. Следуют. Уровню.

Подземное царство. Из-под земли.

«В Великой Кумирне два уровня: надземный и подземный. Мы должны были спуститься вниз и лишь потом квест мог считаться выполненным».

Плоская разгадка, никакого отклика души. Лишь элемент пазла окончательно встал на место.

Окончательно?

Он вспомнил последнее ощущение, прежде чем рой противоречивых желаний с головой накрыл слабое, лишь условно- бессмертное тело — направление гнева, ощущение ярости прямо под ногами.

«Я должен был догадаться раньше»

Состояние сумерек разума стало уплывать, туман сознания укреплялся, кристаллизовался гласом рассудка.

Он не хотел возвращаться в прозаические будни крови и скорби. Он цеплялся за ощущение эфемерности, мирового разума, полного отречения Дао.

«Дай мне отдохнуть. Еще немного. Полстолетия, или, может быть, несколько дней».

Но предательское тело возвращало себе разум, становилось нормальным человеком, точно пациент психиатрии после принудительного укола.

Под конец остался лишь страх новой боли.

Саргон пришел в себя разом, словно от нашатырного спирта или ночного кошмара.

Опьяненное чужой Ци сознание вернулось обратно. «Духовное похмелье» сжимало голову, но наркотический трип одержимости природной Ци местной Богини прошел. Осталось лишь знание: имя Хоу-ту, ее атрибут и домен, а также смутная догадка о том, как нужно было сделать все правильно.

Юный практик попытался сделать шаг вперед. Тело слушалось идеально, без ощущений натянутой шкуры поверх голой души, но никаких изменений не произошло. Его фигура никак не поколебала пространство.

Он не сразу догадался открыть глаза, проморгаться. Помогло плохо, хотя

Саргон понял, что больше не стоит в окружении сокомандников — лежит, прислонившись спиной к колонне.

Низ спины не ощущался вовсе, ноги казались неверным воспоминанием, кожу неприятно тянуло…

Он попытался протереть глаза. Правая рука все еще могла двигаться, однако некая мягкая, в чем-то приятная тяжесть не давала шевелить ничем, кроме пальцев. Может ли импульс Ци очистить

Не получилось. Зато вдруг начал двигаться локоть левой.

Рукав вытер мерзкую, сохнущую пленку, что облепила рот, глаза, щеки и скулы дешевым платком на лице покойника.

Веки распахивались долго, с треском и хрустом молодого ледка позднеосенней лужи, белки резало светом и ржавой крошкой,

вдруг забулькало в легком и он едва не подавился, кашель удержался серьезным усилием.

Яркий свет факелов постепенно заставил реагировать заполошный зрачок. Картина стала проясняться.

Первое, на что наткнулся его взгляд — белое, обескровленное лицо Ян-гуйфэй совсем близко к собственному. Он мог разглядеть каждую царапину, каждую частичку копоти, пыли, засохшей крови, красные пятна будущих синяков, ниточку слюны из разбитого рта.

Девушка лежала прямо на нем, голова покоилась на правом плече, прерывистое дыхание щекотало шею, грудь упиралась в ребра, правая рука вцепилась в остатки стеганного, просмоленного халата.

— Теперь только на выброс, — подумал Саргон и вдруг понял, что его спутница

Она пошевелилась, грудь начала подниматься и опадать, но он не почувствовал облегчения.

После пережитых сумерек разума сознание захлестнула апатия. Эмоции остались заперты в грудной клетке, куда не смогли добраться тонкие девичьи пальчики. Вялые, безразличные мысли наполняли тяжелую голову. Никакой поэтики — так чувствуют себя люди с температурой под сорок.

Саргон равнодушно отметил раны: дыра в собственном животе с торчащей из него рукоятью меча, развороченное бедро, выжженая культя на месте правой ноги. Ян выглядела куда более целой: лишь копейное древко пересекало осиную талию из левого бока в правый да кровоточили на лице уши, нос, уголки глаз.

Небольшой бонус: он не ощущал никаких голосов, никакой чуждости. Личность не пострадала, только бренное тело.

Практик отстраненно подумал, что будущему Саргону

Будет очень плохо от такой картины.

Особенно, если осмотреться вокруг.

Алтарь впереди больше не сверкал отраженным, полированным светом. Покрытый кровью так густо, что первоначальный цвет полностью скрылся за темнеющим багрянцем. Выщербины на каменном теле затягивались на глазах, заполнялись краснотой, словно цементным раствором.

Сразу за ним лежало несколько тел: маленькое и два больших, застигнутые врасплох неожиданной волной безумия. Там, где группа стояла перед тем, как взволнованный, безрассудный Юлвей принес ненужную жертву не тому Богу.

Алтаджин обнаружился в двух шагах от него, буквально заваленный трупами. Основное оружие сломано, в руке сохранился лишь копейный наконечник, вокруг какофония выжженных кругов на полу, вой потревоженного круговорота природной энергии, стойкий запах смерти: кровь, дерьмо и поверх разнотравье аромата примененной Ци.

Каждая духовная энергия уникальна, со своим благовонием, звуком, ощущением на языке и коже…

Кочевник еще дышал, однако развороченная ключица, вырванная с мясом правая рука и черная, оскверненная кровь, что капала на плиты, совершенно не оставляли простора для творчества.

«Неужели это я его так отделал?» — возникла нейтральная, миросозерцательная мысль, — «в том числе я».

Впрочем, их командир начинал далеко не на пике своих сил. Бой с демоническим практиком оставил его со сломанной рукой и пострадавшими ребрами, обрыв связи с Богом лишил части контроля и мощи Ци, последнее Испытание внесло нестабильность, ведь рост силы также означает временную потерю контроля и слом старых привычек.

Расслабленность последней, безопасной жертвы, желание сделать все правильно заставило убрать монструозное копье за спину, а острие дополнительно обмотать экранирующей тряпкой Дун Цзе, из-за чего у Алтаджина просто не осталось времени вытащить свое оружие.

Композиция показалась Саргону неожиданно интересной.

Первым на степняка напал Юлвей: его килич успел проделать широкий разрез поперек спины, вероятно несколько попаданий из неизвестного количества попыток, прежде чем ответный удар буквально расплескал тело на несколько неравных половинок.

Дальше земные практики стали рвать друг друга: кроме Юлвея, Алтаджина сразу атаковала Ян, а после нее или вместе с ней — Саргон.

Последний успел разобраться с Ванем и фармацевтом, затем незамедлительно вступил в схватку с кочевником.

Картина произошедшего возникла перед глазами парня легко и уместно, точно кат-сцена из компьютерной игры. Единственный пробел, который он так и не заполнил…

— О. Теперь это имеет смысл.

Тихие шаги сейчас казались раздражающим грохотом.

От их приближения, тиканья неумолимым метрономом, очнулась на его плече раненая Ян. Вздох, возня, горячее дыхание, стон, шорох разлепляемых губ.

Кровь на них выглядела, точно размазанная девочкой-подростком помада: по-детски неуклюже, почти умилительно, только не смотреть бы дальше вниз, на черную рану, на бессознательную мольбу в детских, выразительных аквамариновых глазах.

— Учитель, эта непутевая… ученица не может. вас. ви-идеть, — вздохнула она, обида пополам с отрицанием собственной боли.

В мечтах она еще не прибыла в Форт. В мечтах все оказалось в порядке и единственная проблема — очередные глупые игры Учителя.

В мечтах или горячечном бреду, симптоме близкой смерти.

Саргон вздохнул. Даже в своей благословенной апатии он все еще не хотел видеть ее гибель, хотел помочь. Только не знал как. И больше не понимал — зачем.

Шаги прекратились оглушительно близко, на расстоянии руки. Пришлось убирать взгляд от окровавленной безмятежности умирающей Ян, смотреть на собственные ноги, искореженные, раздавленные, любоваться изящными икрами человека перед ним, поднимать взгляд выше, от пояса до маленьких, но приятных округлостей под плотным ханьфу, к белой шее, круглому лицу, черному бархату синских глаз.

Дун Цзе.

Единственная, кого не затронула кровавая бойня.

«Опять амулеты. Акургаль через них дал выход теням. Дун Цзе… Дун Цзе получила через них разрешение».

Очевидно, если правильно подумать. Или один раз увидеть.

На ее шее покоился массивный, уродливый медальон с небрежной зеленью иероглифа прямо поверх дебелой крышки. «Хоу-ту». Аксессуар, который девушка решила надеть только в самый последний момент.

А еще — она единственная, кто приблизился к Юлвею почти вплотную перед роковым принесением жертвы. Остальные боялись и уважали таинство подношений.

«Хотела как можно быстрее убраться с дороги безумцев, спрятаться внутри подземелья с Алтарем Хоу-ту. Что ж, у нее получилось…».

— Молчишь? — Саргон разбавил тишину выдержанным безразличием покойника.

Губы на болезненно-бледном лице сжаты в тонкую нить, зрачки панически расширены, руки трясутся сильнее, чем в момент ее прошлой смерти.

Девушка не обратила на него никакого внимания. Тонкие руки томяще-медленно, с отчетливым испугом и виной потянулись к брошенной на смерть подруге

— Учитель! Вы опять забыли поесть! Эта почтительная Сунь Ян приготовила вам… — речь оборвалась на полуслове, когда кашель одного сотряс оба их тела, чтобы превратиться в болезненные стоны мгновением позже.

Брюнетка вздрогнула, дернулась в сторону, по щекам потекли первые влажные дорожки.

Из-под рукава показался один амулет, затем второй, третий. Через минуту дюжина бумажных массивов летала вокруг бредящей Ян. Часть делилась Ци, другая вываливала в пространство разноголосицу символов, третьи мерцали и рвались звуком канцелярского сухого смешка.

Саргон не препятствовал и не открывал рта. Если Дун Цзе хотела спасти свою подругу, то кто он такой, чтобы саботировать чужую работу? Особенно, когда стараются сделать то, чего хотел, но не мог он сам.

К сожалению, все потуги оказались тщетны.

Ян продолжала бредить, пусть даже ее речь укрепилась и подозрительные хрипы отошли на второй план.

В какой-то момент руки ее шицзе опустились.

Опали серым пеплом остатки массивов, перестала мерцать на ладонях и пальцах сбереженная в тайне Ци, слабело тело чересчур резкой потерей духовной энергии. И когда погасли последние искры надежды, когда духовное пламя перестало омывать раненую девушку

Саргон смог спокойно похвалить предательницу за безупречно проведенную партию.

Он не злословил, не брызгал ядом, не задавал вопросы. Лишь отдал должное уму и сообразительности брюнетки. Заодно восполнил для себя некоторые пробелы: например, страх Дун Цзе во время столкновения с демоническим практиком.

«Она до последнего колебалась, не могла выбрать сторону. Ударила, лишь когда убедилась в его окончательном и бесповоротном проигрыше. И пошла по пути сценария „посмертного проклятия“. Не много ли усилий для таких, как мы? С другой стороны, Алтаджин должен их стоить».

Дун Цзе едва обратила внимание на его одновременно самоуничижительный и высокомерный монолог, высказанный голосом философствующего голема. Слишком сосредоточилась на своей подруге.

Саргон мысленно вздохнул, приготовился слушать новый эпизод, невинный диалог из потерянного благополучия

— Шицзе

К Ян все же вернулось сознание.

Дун Цзе чинно оправила юбку, прежде чем опуститься на корточки перед их колоритной парой.

— Ты жива, какое облегчение… — улыбка умирающей девушки чиста и невинна, точно луговая ромашка, точно детская клятва.

Губы старшей сестры задрожали, ей пришлось прикрыть рот рукой и отвернуться.

Саргон издал ехидный смешок.

— О, она не просто жи,кхкхмхх,ва, — он попытался прочистить горло.

Хрипы от натекшей в легкое крови делали его речь неразборчивой.

— Она. Невре.дима

Ян через силу кивнула робкой радостью покойницы, в своем состоянии совсем не понимая намеков.

— Я не хотела твоей смерти, — несмотря на полный успех, на лице предательницы за все время ни разу не появилось ни единого намека на триумф или злорадство.

Горькие, уродливые слезы беспорядочно падали из ее воспаленных глаз.

— Прости, шимей, я не хотела, — она говорила неразборчиво, булькала и трепетала, прикрывала рот рукой, буквально сотрясалась от рыданий.

Большая разница со всегда опрятной, разборчивой, намеренно идеальной старшей сестренкой Цзе.

— Я так пыталась спасти хотя бы тебя, вывести остальных раньше, чем сейчас…

Она до дрожи в руках хотела обнять умирающую Ян.

Она впадала в панику при одной попытке протянуть свои чистенькие, не испачканные ни в какой пыли и грязи пальцы к избитому, расцарапанному, замызганному личику, к стекленеющим глазам, к разбитым губам, измазанной кровью жилке на изящной шее.

— Все в порядке, мастер, я навещу торговцев сама…

Голова Дун Цзе опустилась. Ян опять бредила.

Она пыталась рассказать своему наставнику, как хорошо себя вела, сколько иероглифов выучила, какие техники нашла, как показала себя в бою.

Долгий монолог, возможный только после усилий бумажных формаций старшей сестры.

От этого радостного, смущенного тона, совершенно неуместного в воняющей скотобойней комнате, ее старшая сестра начала рыдать еще сильнее. Пока ее всхлипы не заглушили слабеющий от каждого слова голосок названной сестры.

«По крайней мере, она так и умрет, беспамятная и счастливая», — устало подумал Саргон и что-то внутри него восставало от этой мысли.

Он должен бороться.

Ян внезапно оборвала свой рассказ на полуслове. В мутных аквамариновых глазах снова появился намек на разум:

— Учитель? Нет… ш…ши,кх,ши-цзе… — прошептала она, рука потянулась к самой близкой подруге во всем Форте.

Единственной, кто остался у нее со старых времен, с добрых времен. Последнее напоминание о счастливой жизни.

Дун Цзе не смогла себя пересилить, отшатнулась прочь от изломанной, потерявшей всякое изящество кисти с торчащей костью указательного пальца.

Такая рука не могла принадлежать любимой шимей. Нет, она должна больше… ей не стоит…

Девушка отшатнулась так резко, что упала на задницу, по-плебейски расставила ноги в стороны. Ее молодое, здоровое тело затрясло еще сильнее, в зрачках Саргон смог разглядеть отражение этой гнетущей картины: умирающая подруга тянет к ней свои поломанные, холодеющие руки. Точно само воплощение смерти.

Смерти или предательства.

Чувствовал ли несчастный Иуда то же самое, когда видел распятого на Голгофе Христа?

Не так ли себя ощущали доносчики, когда разбирали вещи людей, что больше никогда не вернуться в их общий коммунальный ад.

Не эти ли чувства испытывал сам Саргон, когда наблюдал ранним утром за пытками человека, который первый поверил ему и в него.

Дун Цзе в ужасе попятилась назад.

А Ян посмотрела ей в след туманными, совершенно сухими глазами с ясностью умирающего человека. Она вдруг ПОНЯЛА.

Поняла и отвернулась своим чистым взором от рыдающей убийцы. А затем с трудом подняла голову вверх. Встретилась мягким, всепрощающим взглядом с тусклым, безразличным

— С, с, кх, скхсар…

— Да, это я, — он осторожно положил свободную руку на ее липкую от крови макушку, убрал прядь со лба.

Она прикрыла глаза. Безмолвное «спасибо, что ты со мной». Так выражают привязанность кошки своему единственному хозяину.

Он попытался покрепче обнять ее в ответ, а за пеленой безразличия проступили первые слезы.

Тот поступок, который Саргон собирался совершить, чтобы у них еще было будущее, чтобы не оставить Дун Цзе безнаказанной, чтобы…

— Прости меня, — нежно прошептал он в ее розовое, такое красивое ушко.

Совершенно лишенное стигмат пролитой крови, которыми оба оставались покрыты с головы до ног.

— Я вернусь к тебе. В следующем цикле, — хрип почти не слышен на фоне судорожных рыданий единственной выжившей.

Снова эта улыбка одними глазами.

Она из последних сил потянулась к нему лицом, израненные губы слегка вытянулись вперед, он опустил голову ей навстречу.

Их губы встретились в первом и последнем поцелуе.

Обломок чужого меча, вынутый из собственного живота, пронзил сердце Ян.

Она умерла мгновенно.

Он — на целый кэ дольше. Медленно и мучительно, с сожженными легкими, перемолотым в кашу бедром, отрубленной ногой и сломанным позвоночником.

Саргон умирал долго и страшно, пока Дун Цзе выла рядом от душевной боли, от собственной никчемности, выла по загубленной жизни и кровоточащему сердцу.

Она не посмела подойти к нему.

Она не посмела добить последнего выжившего.

Ей хватило смелости подойти лишь когда натужные хрипы дыхания стали совсем незаметны.

Так, глаза в глаза, эхом невысказанных фраз и загубленных стремлений Дун Цзе проводила его последний вздох.

Глава 17

"Чем мы дышим — то мы есть,

что мы топчем — в том нам гнить…"

Снова Саргон и природа, один на один. Там, где ветер остановил свое дыхание, где противно кричат знакомые вороны, где чаща скрывает в себе стылые, промороженные тайны ушедшей династии.

Не нужно встречаться с погибшими лицом к лицу.

Он просто оставит извинения мертвым наедине с чахлым, умирающим снегом.

В этот раз Саргон шел молча, четко, по-армейски выверено… и по-армейски же бессмысленно. Мысли свободно текли по телу, груз потерянных жизней постепенно уходил.

— Это — край земли. Конец.

Геологии предел.

Место точно под венец

в воздух вытолкнутых тел.

Он тихо рассмеялся. Простой, скучный тембр, никакого надрыва, оголенных до предела нервов, комка грязных сожалений.

Вопреки ожиданиям, практик чувствовал себя намного лучше, чем во время прошлого перерождения.

Флегматичная подавленность перетекала в романтичный флер, уютный сплин, словно ранний летний дождь. Капли невзгод барабанят по плечам, но никаких ливней и холодных порывов. Теплый воздух и запах свежести по уходящей весне.

Он жив. Его спутники живы. Настоящий предатель найден.

Акургаль больше не должен терпеть пытки и умирать.

Дун Цзе…

Пока он предпочел просто о ней не думать. Лишь наслаждался случайной прогулкой.

Терапия Весеннего Зала вышла куда эффективнее, чем можно предположить. Нечаянный подарок от выигранного соревнования грел душу под сердцем. Там, в соединительной ткани между душой и даньтянем.

Он выяснит суть награды с помощью системы. Слишком мало времени, чтобы лезть без подстраховки герменевтики виртуальности.

Дар Летнего Зала казался куда весомее. Он чувствовал, как его каналы, что порядком набрали дармовой энергии, переродились в нечто большее. Усилились, окрепли. Результат, которого он надеялся достичь за несколько недель вдумчивой работы над телом, упал в руки совершенно без усилий с его стороны.

Наверное, в этом и крылась задумка странного сооружения Императоров. Несколько дней непрерывной медитации, усиление энергетической системы тела до предела, а затем быстрая эволюция с помощью даров Испытаний.

"Вряд ли мин тан рассчитан на долгое использование. Чересчур мощное давление. Культиваторы продержаться там дня три, не более. По крайней мере, первых двух-трех ступеней. Смертные практики и вовсе зачахнут часов за тридцать-сорок. Я провел там в совокупности два дня, подошел к своему пределу. А теперь, благодаря Очищению Летнего Зала, счетчик сбросился.

Хм. Достанется ли мне повторный дар или разгневанный Бог накажет вторженца? Последнее будет очень трагичной, глупой развязкой. Духов Предков лучше не злить", — он вздохнул, глаза невидяще уставились сквозь блеклую хвойную крону.

Саргон рад, что совершенно не помнил, как именно убивал людей. Кто конкретно ответственен за смерть Ян. То есть, понятно кто: он сам. Он цинично добил умирающую подругу,

чтобы в следующий раз спасти ее.

Спасти от самого дорогого ей человека во всем Облачном Форте.

— Дун Цзе. Черт, ответ всегда лежал на поверхности, но мне даже в голову не могло прийти. Я такой тупой, правда? — он покачал головой, тусклый гнев быстро опал до искреннего огорчения.

Несмотря на перерождение, сил не осталось ни на иронию, ни на коварные планы скорой мести.

Саргон вообще не понимал, что ему делать с новыми вводными. Акургаль — предатель, пусть невольный. Уру — мутный представитель мутного Ордена. Верить — только по ситуации, доверять — нельзя. Дун Цзе — предатель открытый.

В том плане, что действует по своей воле. Вряд ли ее подставили, шантажировали. Не тот взгляд, не те чувства.

Единственная, кто волновал девушку — это ее шимей. Странная привязанность для эмиссара Желтого Источника.

Теперь многие детали обрели смысл. Схватка с демонопоклонником, где Дун Цзе выжидала до последнего: ударить им в спину или убить союзника (союзника ли? У темных практиков могут совпадать цели, но не средства достижения), ее настойчивость к неправильным прохождениям Испытаний, подавленность по мере приближения к Алтарю Хоу-ту и многое другое.

«В наше первое прибытие она вообще справилась почти сразу: чужими руками убила Юлвея, источник всех наших сведений, и, одновременно, дала жертву для превращения зова Алтарей в наведенное безумие, скорее всего, просто усилила кровожадность первых двух Залов Времен Года».

— Потом, правда, все пошло не по плану, когда Бог Осени выбрал ее одной из поединщиков, — равнодушно отметил он.

«Хорошая новость: набор инструментов шицзе для диверсии жестко ограничен. Из ультимативного — только связь с Хоу-ту, вернее, разрешительная метка. Остальное — лишь область мелких интриг да приказы Акургалю».

— Связь с десятником не может быть мгновенной. Тем более, она пыталась сохранить инкогнито. Акургаль точно бы узнал ее. Выдать-не выдал, но некую странность между ними я бы смог заметить. Не в первый, нет, но во второй раз точно. Значит, каждый из них должен уединиться, потратить некоторое время, — вслух размышлял Саргон, — она — для незаметного приказа, он — для прочтения и подготовки.

План начинал вырисовываться. Робкий, хрупкий, со множеством неясных элементов и допущений. Ничего. У него в запасе целый вечер.

«Прошлая ветка, несмотря на все дерьмо с выявлением предателей, лучше первого прохождения. Стоит придерживаться тех событий. Самое главное начнется после Летнего Зала. Нет, во время. Ох, Вань ведь может отъехать, если я не помогу ему совершенно идиотским образом. Да и другие Испытания… Подумать только, на каком волоске висело каждое успешное выполнение требований духов предков»

Саргон покачал головой.

Начинать все в третий раз не хотелось. Перерождения успели опостылеть, запах чужой смерти, казалось, въелся в ноздри так, что он до сих пор ощущал его гнилостный смрад. Хотелось пропустить все, очнуться в Форте, встать на ясную, понятную волну очередных желтоисточниковых страховидл.

Лишь бы не плыть в сточной канаве вечного предательства, мерзлоты и древних залов.

Он отодвинул ветку в сторону. Руки тряслись мелкой, незаметной простому смертному взгляду дрожью.

Физически Саргон оставался здоров, крепок, полон сил — успел полностью отдохнуть после боя с демоническим практиком. Нахождение в мин тан вовсе вывело его на новый уровень. Еще не второй ранг, Закалка Тела, однако половину пути он преодолел. Это практик ощущал четко.

Физически — да. Зато морально — полностью опустошен.

Он сомневался, что до завтрашнего дня испытает хоть что-то серьезное. Грустная меланхолия убивала всякое желание бороться дальше. Он бы и не смог продолжать борьбу только ради себя, стал бы максимально отстраненным.

И пусть горит синим пламенем Ясный Зал, Облачный Форт, провинция Ки-Ури, да хоть вся Империя вместе с ее жителями. Они не сделали ничего для его спасения — он ответит тем же.

К сожалению, тогда его окончательная смерть перейдет в категорию медицинских фактов. Его, и всех остальных, кроме, может быть, Ян. У него больше не осталось надежды, если понимать под ней желание изменить судьбу.

Только ответственность за чужие судьбы.

— Я не зря убил тебя, Ян, — ностальгично улыбнулся он, — спасибо за поцелуй.

И провалился в сложную, зацикленную на воспоминаниях медитацию.

Саргон сам не заметил, как ушел в подобие транса. Под влиянием темной сути своей внутренней энергии вытянул Ци из воспоминаний, обратил ее внутри себя петлей гидродинамической, нет, теперь уже энергетической псевдолевитации, сумел создать настоящий шедевр оболочки зацикленной памяти и матрицы реакций.

В Ясном Зале никакие навыки не работают за пределами тела. Саргон сотворил свою технику в пределах тела, энергии и сознания.

Дальнейшее слилось для него в череду повторяемых сцен.

Он следовал за определенной нитью колодца природной энергии мин тан, полностью повторил «предыдущее прохождение», с нужными реакциями, рассказом страшной истории, даже подбадриванием Алтаджина.

Они также забежали внутрь глубокой ночью, с бодрствующим кочевником и кислотным дождем. Также начали «ночь страшных историй», также расположились спать вповалку, чтобы не спугнуть ни Дун Цзе, ни Акургаля. Саргон лишь удивился, мимолетно и отстраненно под своей медитацией, как ему повезло, что Акургаль лег именно в том месте.

Любая другая формация поставила бы крест на его планах.

Странное состояние слегка отпустило только после краткого сна, пока он крался к облюбованной в прошлом цикле балке.

Первая «реперная точка» — защитить Юлвея от наведенных теней.

Непонятно, знала ли о них Дун Цзе изначально, или же просто воспользовалась удачной возможностью, но именно она приказала десятнику открыть духам путь в КуньЛуньскую башню.

Вполне возможно, именно тот демонический практик превратил гордых стражей этих земель в жалкие, алчущие живой плоти тени. Саргон не мог определиться, повезло им с этим или нет.

Зато теперь он знал куда смотреть.

Проследить за Акургалем оказалось неожиданно сложно, тот постоянно держал на виду Саргона и Камея, однако расслабился, когда единственный культиватор Первого Отряда притворился спящим.

Саргон увидел средство связи.

Мельком, сквозь серую хмарь ночного зрения, наполовину скрытое дебелым кулаком их драгоценного товарища. Драгоценного и уже списанного, приговоренного к смерти.

Он стиснул зубы.

В прошлый раз было легче. В прошлый раз он мог надеяться, что у десятника есть свои, пусть скрытые, но правильные, верные мотивы. Что все еще может быть как прежде.

Конечно, это не так.

Он еще решит, что с ним делать дальше.

А пока. Пока сидит у костра ни в чем не повинный Юлвей, пока дыхание смерти щекочет шею аристократа присказкой активирующих амулет слов Акургаля

Он не даст произойти старой-новой трагедии.

Не в его смену!

Саргон выдавил из себя шелестящий, безрадостный смех, совершенно не слышимый за пределами остатков второго этажа.

Во второй раз прятаться от чужих глаз оказалось еще легче. Энергия слушалась его легко и привычно, ластилась как котенок, как неверная жена к ласковому любовнику.

«Я и не понимал, насколько мое спасение Юлвея — важный этап. Самый главный удар предателями будет нанесен именно сейчас. Других шансов на спасение у меня не будет», — совершенно четко осознал он.

"Наведенное безумие — полная лотерея, а счетчик перерождения теперь должен быть исчерпан. Ян и Цзе уже убивались мной, поэтому и пережил прошлые циклы.

«Time is Alter» — не тупая фармилка, но даже во всяких РПГ нельзя раз за разом убивать босса, чтобы выполнить задание на его убийство, даже если моб имеет функцию возрождения. Второй раз квест не примут".

Также и здесь.

«Я не смогу убить Алтаджина», — абсолютно спокойно признал Саргон.

Кочевник, вне всяких сомнений, оставался единственным из его спутников, которым юный практик был готов пожертвовать без особой рефлексии. Хотя, с точки зрения будущего падения Форта, его смерти лучше не допускать.

«Не, без вариантов, даже засада не даст прикончить засранца мгновенно, а затем появятся свидетели и так далее. Жизнь, мягко говоря, усложнится. Если он сам не убьет меня раньше».

Еще какой-то месяц назад (полтора, при расчете недели за семь дней, по обычаям Земли), он пришел бы в ужас от таких мыслей, но сейчас…

Алтаджин показал себя неспособным разобраться даже с собственной группой. Прошляпил предательство буквально под своим носом. Саргон сомневался, что Дун Цзе в первый раз проворачивала свои сомнительные делишки за спиной у сокомандников.

Может быть не такие масштабные, но вот в убийстве Лань лао сянь-шена она вполне могла принять участие.

Просто хитрая лиса не гадила там, где жила. В прошлые разы она вряд ли пыталась убить собственных сокомандников.

«Знали ли эти двое о ее темной стороне?»

«Могли ли они представить, что та решит убить их, особенно Ян?»

«Каково это, чувствовать предательство от самого близкого человека?»

Саргон не знал.

Размышления не помешали ему все также рвануть на помощь Юлвею.

Остальные события слились в его памяти с прошлым циклом: успешный бой, флирт с Ян, ее искреннее восхищение, недоумение от поведения Алтаджина. Мудак и здесь просто взял и завалился на боковую.

Пришлось сторожить эту ночь тоже.

Он вел себя расслабленнее, спокойнее, по сравнению с прошлым циклом. Ожидать нападения бессмысленно, паук-культиватор не показался даже мельком за все прошлые реальности, Дун Цзе с десятником или Уру также не стремились делать опасные глупости.

Он встречал алый, северный рассвет с поджатыми под себя ногами, с переосмыслением прошлых действий, с приятными, но ненужными сейчас, далекими планами на будущее, на возвращение в Форт.

Его больше не пугали туманные угрозы Ксина. Сошлет на Насыпь? Пускай. Какая разница, где конкретно оборонять дырявое решето, в которое постепенно превращалась оборона дурацкого замка?

Думать о насущном все еще не хотелось, однако один-единственный вывод он все же сделал.

Саргон понял, что поспешил с Акургалем.

Нет, не так.

В том цикле просто не осталось хорошего решения. Проверка десятника — суровая необходимость, полностью себя оправдавшая. Перевербовать обратно не вышло. Вытащить значимые сведения — тоже. Как и оставлять в живых. Будучи раскрытым, Акургаль становился слишком опасен.

Лишенный страха смерти, без надежды на благоприятный исход, он нес прямую угрозу группе.

Они не смогли пытками заставить его отдать даже средство связи. Камей обыскал тело как мог, по наводке Саргона даже проверил зубы. Те обломки, что остались после пыток…

Тщетно.

— Сегодня все будет по-другому, — прошептал он малиновым в низких солнечных лучах кронам хвойных деревьев, видимых сквозь узкие прорехи в их обороне.

Возвращение в прошлое имело огромный бонус. Теперь десятник раскрыт и даже не подозревает об этом. Жаль, Саргон не может оставить его как есть: по прибытии в Форт предстоит плотно заняться предателем. И сохранение его жизни совсем не на первом месте.

«Придется рискнуть, оставить предателя с нами в мин тан. Ничего, так будет даже спокойнее. Если присматривать за ним и правильно подать некоторые „странные“ приказы…» — он усмехнулся.

В кои-то веки апатия стала замещаться уверенностью.

Он встал рядом с костром, чтобы размять усталые ноги. А затем проснулись остальные.

— Саргон, ты…

— Но зачем⁈

— А пускай!

— Вдруг нам встретится что-то слишком опасное? Каждый меч на счету!

— Ха! Четыре культиватора в команде! Кому понадобится лишний…

Тихие возгласы сокомандников отдавали неуверенностью, неохотным пониманием, согласием и рассогласованностью. Чуть поодаль на них недоуменно смотрела Ян, лениво зевал Алтаджин, которому что-то яростно втолковывала Цзе.

Наверняка, как и в прошлый раз, пыталась санкционировать разброд и шатание.

После пробуждения группы, сцена беготни, выявления паутины и невозможности вернуться назад повторилась довольно близко к прошлой реальности. И к позапрошлой тоже. Приятно видеть стабильность столь разных временных линий.

Даже если это стабильность паники пополам с идиотизмом и щедрой щепоткой предательства.

Он собрал людей вокруг себя сразу после горячего обсуждения: оставаться исследовать Ясный Зал или идти своей дорогой. Никакого выбора здесь не имелось изначально, проклятие уже закреплено на конкретной местности, однако остальные поняли это только сейчас.

И завороженно смотрели на то, как практики мялись перед входом в Великую Кумирню.

Он дождался, пока подойдут все, включая Уру с Акургалем, молча стоял около минуты, бесстрастно слушая вялые переругивания, недовольство и выкрики из толпы. Наконец, все стихли.

— Прежде, чем вы войдете в мин тан, а я отправлюсь на разведку, хотелось бы прояснить одну вещь, — он сделал многозначительную паузу и не спешил ее прерывать.

Наоборот, принялся сканировать своим вялыми, апатичными, уставшими от смертей вокруг глазами каждого из бойцов. Абсолютно все из них после небольшой заминки отводили взгляд в сторону.

— Акургаль.

Десятник в конце ряда напрягся.

— Ты потерял доверие отряда, — объявил он будничным голосом.

С таким Саргон обычно сообщал о погоде на завтра или готовой еде в котле.

Его оппонент нервно дернул плечом, но продолжил молчание. Лишь пялился на него, вызывающе и слегка тревожно. Но без злости. И без раскаяния тоже.

— Отдай свой меч Каню. Он вернет его тебе, как только мы прибудем в Форт. В казарме поговорим нормально.

Именно это его заявление и вызвало ряд противоречивых возгласов.

В конце-концов, с ним согласились, десятник стиснул зубы, обвел их всех яростным взглядом, а затем стащил потрепанные ножны с пояса и с силой вложил их в руки Каню.

От толчка тот чуть не рухнул в снег, но вовремя переступил ногами и теперь скалился, демонстративно вынимал меч из ножен и возвращал обратно, ковырял ногтем рукоять, а также всячески демонстрировал, что теперь это его собственность.

— Идите без меня. Нам с Камеем и Уру еще нужно проверить паука, — он повернулся к двум сокомандникам, — если мы встретим тварь, то в бой не вступать. Уру бьет резонансом, потом бежим до Ясного Зала. Убить паука можно будет потом, всей командой.

Два практика кивнули, а остальные медленно, неохотно двинулись к двери мин тан. Кроме Юлвея с Ванем, те побежали чуть ли не вприпрыжку, с радостным идиотизмом археологов в проклятой гробницы.

Вот только в этом мире проклятия существуют на самом деле.

— Ма, на пару слов, — бывший вор отошел в сторону, скорчил недоуменную рожу, пока глаза напряженно бегали в поисках путей отхода.

После небольшой беседы он расслабился, потер бровь, затем вздохнул и коротко кивнул своему пусть не командиру, но лидеру. Неприятная необходимость странно ожесточила его обычно податливое, беглое выражение лица.

— Рассчитываю на тебя, — Саргон закончил разговор, развернулся и пошел прочь.

Камей с Уру переглянулись, пожали плечами, а затем молча двинули вслед за ним.

— Неужели так необходимо забирать меч у десятника? — осторожно поинтересовался Уру перед тем, как они углубились в лес.

— Да, — коротко бросил Саргон, а затем принялся вешать на уши бывшего чиновника какую-то чушь про подозрительность и утрату доверия.

Зачем он вообще заморачивался с объяснением своих действий другим бойцам? Особенно действий, которые они не будут выполнять, таких как протокол столкновения с пауком. Затем же, зачем отбирал меч у десятника

Для достоверности.

Ведь сейчас, в отличие от прошлого цикла, на Уру нельзя оставлять следов пыток.

Здесь допрос бывшего чиновника стоит оставить в тайне, чтобы не насторожить Акургаля. Собственно, именно ради достоверности он забрал у него меч. Оставить все как есть слишком подозрительно, если Уру все же проколется и придет с травмами. Или выдаст напряженность невербально.

Или десятник заподозрит подвох уже после, когда Саргон будет уделять ему больше внимания, чем в самом первом цикле. Нельзя показывать свою подозрительность раньше, чем они прибудут в Форт, раз уж послезнание оставило ему такой козырь. Он давно убедился, насколько сильно могут менять судьбу довольно мелкие, а то и вовсе незначительные события.

И теперь предпочитал перестраховываться.

Алтаджин помог с его планами, как и в прошлый раз.

Будто бы случайно отправил вместе Саргона, самого преданного ему бойца — Камея и Уру как бы в довесок наружу, выслеживать паука, чтобы потом не наткнуться на него ненароком.

Поэтому захват чинуши прошел без сучка, без задоринки. Тот даже попытаться убежать не успел, заранее вырубленный ударом по голове.

К сожалению, Саргон не учел одной маленькой вещи.

Люди не боятся боли, если понимают или чувствуют, что ты не готов ее причинить. Пусть по совершенно не тем причинам, которые им захотелось додумать.

Поэтому Уру обнаглел.

Он отказывался отвечать, смеялся и оскорблял их, презрительно фыркал. Вобщем, демонстрировал железную уверенность в собственной неуязвимости.

В новом цикле не оказалось рядом Акургаля, которого практически разобрали на запчасти, уничтожили человеческий облик так, чтобы бывшего чиновника проняло до печенок.

Уру следовало напугать даже не ради добывания уже известных данных, а чтобы слишком наглый и самоуверенный «масон» не встрял где-нибудь и не начал собственную игру. В прошлый раз он вел себя тише воды, ниже травы, что абсолютно устраивало Саргона и сейчас.

К тому же, если «расколоть» его на сведения и удовлетвориться мелочевкой, как бы пропустить мимо себя его слова об Ордене, то, опять же, у чиновника останется мысль, что он и сумел сохранить все свои секреты, и прошел проверку. Очередное алиби.

Разумеется, доложить обо всем Ксину станет немного сложнее, но юный практик верил в свою способность правильно обосновать полученную информацию. Тем более, если она подтвердится.

Жаль, засранец так и не начал говорить.

Камей уже раздраженно потянулся за деревяшкой, что заменяла ему и щипцы, и молоток, но Саргон покачал головой.

А затем принялся методично избивать Уру, стараясь не попадать по опасным, заметным или излишне уязвимым зонам. Лицо, открытые участки кожи, голова или сердце, ладони и кисти рук.

Зато все остальное…

Он бил молча, решительно пресекая попытки испуганного, недоумевающего чиновника раскрыть рот, попытаться остановить, вразумить бывшего товарища. Рассказать уже хоть что-нибудь!

— Все, теперь спрашивай. Если поймаешь его на вранье, если он заартачится или я заподозрю ложь — другого шанса не будет. Бить можно и нужно не только по самым защищенным зонам человеческого тела.

Уру энергично закивал.

Глава 18

— Нам точно стоит брать с собой веревку? — поежилась Ян.

— «Всего не избежать. Беспорядок неизбежен, как неизбежна и жемчужная опухоль [геморрой]. Есть лишь предвечное присутствие сокровенной сути божественного», — Дун Цзе улыбнулась своей шимей, дергано и ехидно, пряча беспокойство с нервной дрожью за саркастическими ухмылками, которыми она раньше не злоупотребляла.

Саргон не стал вслушиваться в диалог. В прошлый раз он так напряженно думал сначала над закрытой дверью, а потом над странным Алтарем, что все шепотки вокруг прошли мимо его слуха. Сейчас он чувствовал себя веселым и расслабленным, почти свободным.

Так или иначе, скоро все закончится.

К его небольшому удивлению, Алтарь Бога Весны снова выдал награду за победу в стихослагательном Испытании. В этот раз другую: не мягкая, приятная тяжесть за даньтянем, что держала в узде мерзкую половину его внутренней Ци, но легкость чертогов разума, благополучие мыслей, некое ментальное отдохновение с привкусом улучшения навыка… или навыков.

Неожиданный, но не менее приятный бонус. А также небольшая гарантия, что Летний Зал не станет выжигать наглого святотатца за покушение на уже полученную услугу.

Так и произошло: вся накопленная Саргоном Ци за третий цикл усвоена, переработана, пущена в расход к вящей славе вечного Пути Дао. От переваренного могущества пела душа, звенела натянутой струной собственная суть, скрипели мышцы, слишком жесткие, слишком гибкие, слишком эффективные для простых и не совсем простых смертных.

Благорастворения воздухов не случилось — вся Ци ушла в бездонную бочку мистического ядра культиватора.

Саргон вдохнул еще раз священный, пропахший тысячелетиями высшей касты воздух покинутой обители, а затем принялся за дело.

Пока говорили Ян с Дун Цзе, он подошел к фармацевту, зашептал ему на ухо низкие истины простого пути.

— Ты справишься?

Юншэн согласно дёрнул головой, ощерился чем-то одобрительно-неприязненным.

Шея от резкого движения влажно хрустнула. Со всеми этими звуками, гримасами и закатанными глазами согласие выглядело неприлично жутко. Наверняка, такие эмоции испытывают все, кто заключает сделки с дьяволом.

Черт бы побрал демонопоклонников.

Саргон, между тем, столь красноречивым согласием приятеля ограничиваться не спешил.

В отличие от Ма, инструкции фармацевт воспринимал плохо, а уж превратить несколько простых шагов в социальный или химический кошмар мог с поэтической… социопатической легкостью.

Пришлось долго и упорно доносить до него мысль, а затем вовсе отойти за угол, чтобы отрепетировать одну небольшую сценку. К счастью, сообразительные Камей, Вань с сыном и Ма прикрыли его таким образом, чтобы Уру или Акургаль не обратили внимание на небольшое отсутствие отрядного культиватора.

Дун Цзе совершенно бесплатно занимала говорливая от нервов Ян.

К счастью, Юншэн все-таки понял, что от него требуется, закивал головой, обнял собственную кадильницу, словно малого ребенка. Он до сих пор не пришел в себя после изматывающего, смертельно опасного Испытания Летнего Зала.

В отличие от прошлого раза, здесь он упал вместе с Ванем. К счастью, не одновременно, поэтому делать кошмарный и совершенно неоправданный в чужих глазах выбор не пришлось. Только поработать отрядным клоуном да вести за ручку сразу двух страстотерпцев, вместо одного дряхлого задохлика.

Акургаль, к слову, свою дозу культивации получил полной мерой, хотя это практически не сказалось на его состоянии. Что именно помогло преодолеть тяжелую закалку природной Ци Саргон не знал. Упорство? Талант? Его уроки?

Не важно. Он лишь не понимал, как к этому относиться. Что будет, если Акургаль в ближайшее время прорвется на ступень Сборщика? Продолжит ли он дальше следовать курсу предателя? Станет ли еще более опасным врагом или не менее ценным союзником?

«Все решит Чжэнь лао сянь-шен», — подумал юный практик, но так и не смог изобразить перед самим собой хотя бы каплю уверенности.

Он прекрасно знал, каких методов придерживается их непобедимый куратор.

Знал, но у самого культиватора больше не осталось попыток на перевербовку.

«Я решу все это по приходе в Форт», — он стыдился собственного малодушия, но не мог, не хотел ничего с ним поделать.

— Сар.гон. Э. тот. Спра.-ится, — пропыхтел ему фармацевт, все еще слабый и подавленный после Летнего Зала.

«Эх. Спасибо что выжил, Юншэн».

Саргон с сочувствием похлопал его по плечу, сунул в руку несколько углей, которые успел заготовить во время длинного дежурства после нападения. Заготовить, а также хорошенько обработать особой Ци.

Не своей темной, разумеется — из подобной кадильницы только Желтый Источник кликать или окуривать всяких предателей. После такого насыщенного Ци жизнерадостного дымка отъедет в мир иной даже Снуп Дог.

«Кстати, хорошая идея для отражения волн. Правда, надо еще посмотреть в деле на, хм, парную культивацию этих двоих…» — в мозгу против воли возникла странная, несколько отвратительная картина, — «Фу, нет. Назову это коллабом. На коллаб Айры с Юншэном. Если они и так, гм, „варят“ нечто чудовищно-прекрасное, то моя новая Ци в качестве последнего ингредиента с такой силой ударит роком по местному захолустью, что сам Яньло-ван прибежит за рецептом нашего хрючева».

Группа вскоре закончила свои препирательства, двинулась вперед, через плотную, инфернальную от воспоминаний дверь к Великой Кумирне. Алтарь Шан-ди, начало и конец их путешествия на край ночи.

Самое тонкое место его плана.

Отряд приближался к Алтарю. Нестройная, расслабленная толпа, страх Божий притупился от удач, от наград, от легкости выживания, подаренного им сильными. От Первого Отряда, исключая их единственного культиватора, вообще мало что зависело в этом походе.

По крайней мере, так казалось на первый взгляд.

Саргон замечает, как напрягаются рельефные, мраморные мышцы Дун Цзе под складками плотной ткани ее узорчатого ханьфу. Как профиль ее лица деревенеет, а взгляд, против воли, рыщет по знакомому залу, находит неприметный участок позади Алтаря.

Вход в святилище Хоу-ту.

Юлвей ускоряет шаг, выходит из общей толпы, направляется к каменному постаменту верховного божества Шан-ди. Глаза нервно бегают по угловатому, примитивному лезвию жертвенного ножа, ноздри трепещут от близости завершения ритуала молодой солнечности, от прикосновения к самому сакральному

Остальные люди бестолково, рутинно галдят.

Акургаль мрачно пялится на свой меч в руках смешливого Каня, Уру еврейскими жестами потирает руки, готовый смиренно получить очередную награду, Ян стреляет в Саргона глазками, отворачивается быстрее, чем он может поймать ее взгляд, демонстративно наседает на Алтаджина с ворохом неуместных вопросов.

Дун Цзе делает шаг вперед, вслед за изгнанником рода Чжан. Остальная группа постепенно замедляет ход.

Юлвей у Алтаря, руки дрожат в смеси предвкушения и здорового стресса.

Саргон отходит в сторону — глаза одинаково хорошо видят каждого из отряда по правую руку, аристократа впереди и Дун Цзе по левую.

Девушка стоит с выражением скуки, столь же талантливым, сколь и фальшивым. Зрачки панически расширены, левая рука царапает отворот ханьфу — там, где прячется до времени оградительный амулет хтонической синской Богини.

Саргон делает глубокий вдох, шагает вперед, на несколько рассчитанных сантиметров. Фармацевт, напротив, заходит вглубь группы, бросает на пол

Резкий треск оглашает затихший зал, когда уродливое, тупое каменное лезвие жадно урчит варварским разрывом тканей. Зубья, из-за раскрошенного временем камня, рвут плоть на манер пилы, жизненный ихор щедро льется из предплечья аристократа и жуткое оружие томно пьет чужую кровь, пока Алтарный кровосток рачительно подбирает остатки.

Юлвей снова орошает кровью место силы Шан-ди.

Ярость чужой Богини вспыхивает взрывом сверхновой, падает небесной осью на незащищенные, такие слабые и тусклые разумы низших практиков.

Горячая, злая ярость снова таранит сознание, хлещет пощечинами в королевском замахе. Саргон падает на колени, его сопротивление практически прервано

Запах жженых одуванчиков, муравьиной кислоты и колючей, прилипчивой гадости чертополоха влетает в ноздри бестолковым майским жуком, разгоняет навязанную, чужую ярость.

Саргон поднимается на ноги.

Тело шатает. Трясутся конечности, немеют кончики пальцев, кружится голова в странной, совершенно непривычной манере.

Терпкий, тошнотворный аромат из кадильницы будто забирает из него всю бурлящую энергию действия, оттесняет в сторону волю разгневанного божества. Силы деликатно и непреклонно заблокированы, расслаблены облачным, умиротворенным до эмоционального штиля сознанием. Запах не возвращает энергию обратно, лишь мягко подталкивает к очевидному решению…

Юный практик забавно округлил глаза, а затем скользнул в концентрированную медитацию. Одну из самых старых, освоенных еще в первые циклы пребывания в Форте.

Конвертация эмоций в чистую, нейтральную Ци.

Он все еще двигался вперед. Шел, как на автомате. Часть сознания занимала важная, тяжелая, невероятно сложная медитация. Но другая часть позволяла ему идти вперед. Слишком многое лежит на кону. Слишком опасно оставлять все как есть.

Нет, Юншэн сделал все правильно.

Расположил кадильницу точно в центре их основной группы. Доля секунды, чтобы дым дошел до трех культиваторов. Втрое дольше — до него самого. И почти целая секунда — до Юлвея.

Мечник смотрел на него круглыми глазами, кровь продолжала сочиться из небольшой раны от каменного ножа.

Он дрожал — не от боли или наведенной ярости, от банального страха. От того чудовищного ощущения непоправимой ошибки, которое обрушивается на тебя сброшенным с крыши камнем, цветочным горшком, что летит из сухих, умирающих рук древней старухи в царственный затылок Пирра Эпирского.

Разум абсолютно чист: ужас ситуации целиком его собственный. Юлвей впал в ступор. Настолько сильный, что вытащил из-за пазухи странный амулет только когда тот успел остыть, передать все тепло тлеющей рубахе под плотным хаори и голой коже, оставить ожог с куриное яйцо размером.

Ма хорошо постарался, когда изымал у десятника его средство связи. Запасной план так и не пригодился — зато нет нужды успокаивать наведенное безумие талантливого мечника. Так лучше. Любая мелочь могла сыграть ей на руку.

— Испытание прошло не по плану. Нужен другой Алтарь, — Саргон аж закашлялся после изречения такой банальщины.

Разум все еще разделен как бы на два сознания: одно перемалывало наведенные чувства в чистую мощь, тогда как другое пыталось вести разговор с Юлвеем, отследить стонущих товарищей,

Отметить полное отсутствие Дун Цзе.

Кажется, он еще успел услышать каменный лязг, прежде чем водоворот гневливых образов в который раз накрыл сознание с головой.

Люди встали на ноги примерно в одно время с ним. Саргон подготовился заранее, остальные — имели вблизи источник умиротворения.

Та самая смесь трав, может быть, с парочкой некритичных дополнений, которую ему предлагал Юншэн для успокоения и намеренной, наведенной радости после убийства Акургаля в прошлом цикле.

— Ничего не хочешь объяснить, Саргон? — криво ухмыльнулся Алтаджин.

Лидер группы еще ничего не понял, не догадался, не заметил отсутствия. Ничего удивительного после той ментальной атаки.

В конце-концов, навязанная Богиней ярость не деликатничает: бьет по мозгам тараном, подавляет чужую волю, превращает тело в послушную куклу примитивных желаний насилия. Все бойцы находились под прямой атакой гнева доли секунды, однако это был хтонический гнев высшей сущности в ее собственном домене через связь, которую они сами ей дали путем Испытаний.

Почему Саргон вообще не предотвратил атаку, не исправил ошибку, не обратил внимание на существование еще одного Алтаря? Вместо этого он поставил все на более-менее надежную, но ни разу не отработанную технологию успокоения by Юншэн, пусть даже усиленную в нужных моментах светлой Ци.

По иронии судьбы, заканчивать Испытания Ясного Зала правильным прохождением — значит расписаться в собственном бессилии, и, одновременно, упустить все преимущества предзнания от прошлых циклов.

Он не знал, какие ещё козни могла строить Дун Цзе. Если не вывести ее на чистую воду в самый уязвимый, самый наглядный момент прямого предательства, то в любом другом случае никто не поверит его обвинениям. Ни сейчас, ни, тем более, по прибытии в Форт.

Отношения к культиваторам нового мира в разы, на порядки снисходительнее, чем к обычным земным практикам. То, что сам Саргон все еще жив — лучше всяких слов говорит в пользу его догадок.

Поэтому он готов был рискнуть, поставить на кон собственную жизнь и жизни всех остальных, лишь бы закрыть вопрос с предательницей.

В идеале, поймать ее для допроса, но такой поворот юный практик счел малореальным. Даже простое устранение настолько опасной, законспирированной предательницы сильно поможет в деле обороны.

Так что заткнись, глупое сердце, твоя грусть и боль неуместна. И прекрати играть с воспоминаниями, бестактное сознание, я хотел бы касаться ее только нежностью или страстью, а не щипцами палача.

Группа собиралась вокруг него целую минуту, стонала и выла разочарованной разноголосицей.

Саргон не торопил, не пытался форсировать события.

Подземный Алтарь Хоу-ту, при всей своей защищенности, вряд ли позволяет наблюдать за главным залом Великой Кумирни. Скорее всего, Дун Цзе специально выжидает окончания бойни, чтобы броситься спасать шимей, как только главная опасность уйдет. Сколько она ждала в прошлый раз? Пять минут, десять, четверть часа? Вряд ли меньше трех.

Он не помнил точно, да сейчас и не важно. Когда весь остальной отряд успел встать на ноги и более-менее прийти в себя, только слепой не заметит отсутствия одного из культиваторов.

— Где шицзе⁈ — ожидаемо воскликнула Ян.

Девушка слишком беспокоилась о названной сестре.

Абсолютно напрасно.

— Думаю, она все еще здесь, шимей, — Ян скорчила недовольную рожицу на обращение: «младшая сестра», но все ее показное недовольство ушло, когда она поняла, на что именно намекает Саргон.

— С чего ты взял, мо ше… парень? — все-таки сдержался Алтаджин.

Он сам уже прекрасно знал ответ. Лишь привычно пытался выместить на подвернувшемся выскочке неуместную боль.

Лицо кочевника раздуло от ярости так, словно его покусали пчелы, а потом тысячи маленьких Ксинов прижигали раны раскаленным кнутом. И так уродливая физиономия перекошена в нечто вовсе нечеловеческое, глаза налиты кровью, двигаются, играют желваки, скрипят зубы, так, как может скрипеть друг об друга только два куска стекла…

Или один преданый культиватор.

Практики, на всякий случай, отошли в сторону, пока над безмятежным Саргоном нависал угрюмой кручей до соплей расстроенный Алтаджин.

Огорченно вздыхал Юлвей, безразличный ко всему, кроме собственного провала и очевидной задним умом ошибки. Вертел башкой Камей, слишком простой, чтобы понять одну простую истину. Ма тихо шептал ему свою догадку, пока лицо берсерка багровело от беспомощной злости.

Уру просветил остальных, пока рядом с кочевником хлопала глазами Ян, переводила взгляд своих ясных глаз с одного культиватора на другого и все никак не могла взять в толк,

Что ее шицзе больше не…

Шорох каменного основания прервал все дискуссии, случайные оскорбления и сеанс самоуничижения Юлвея.

Плита на каменном полу щелкнула, ее толстая подошва с неожиданной мягкостью отъехала в сторону. Не слишком большая, размером с дверь в КуньЛуньскую башню, она внушала трепет толщиной и плотностью, выглядела невероятно тяжелой даже на вид.

Там, в таинственных тенях скрытого прохода стояла на первой ступеньке Дун Цзе. Она показалась не более, чем на голову выше уровня пола, бросила быстрый, плотный, мучительно интенсивный взгляд, заметила людей вокруг, отсутствие драки, крови, направленное на нее внимание.

Ее глаза панически расширились.

И события понеслись вскачь.

Эпилог

Не случилось долгих разговоров, брошенных в зазеркалье чужой личности фраз, пафосных речей, эмоциональных надломов напоказ, нараспашку.

Мгновение осознания сменилось всесторонней ожесточенностью.

Каждый понял суть с первого раза. Каждый, кроме отрицающей реальность несчастной Ян.

Мистический шелест дорогих свитков, бумажное облако амулетов птичьей стаей взмывает в воздух, каменная плита скрытой комнаты снята с петель, выбита в сторону, мощное основание летит в Алтаджина, подгоняемое торжественно-красным амулетом.

Каскадный треск сливается в назойливый гул, звуки бумажной хлопушки из далекого детства осыпают народ смертельным «конфетти», чернильные линии плывут изумрудно-лиловыми косяками рыб, вихрь каллиграфической энергии бурлит вокруг хрупкой, черноголовой фигурки с женственными формами и озлобленным, отчаянным сознанием пойманного в капкан зверя.

Они бросились в атаку бестолково, разом, в дурацком стремлении отомстить, причинить боль, сделать пересылку возмездия из болезненного удара предательства в упругую, молодую грудь бесстыдной виновницы.

Страх за собственную жизнь обрамлял священную ярость, задавал ей рассудочное направление. Не больше.

Никаких осторожностей, никаких попыток мягкого прощупывания, повышения ставок. Дун Цзе выбросила все и сразу, мельтешение бумаги вызывало в глазах неприятную, Ци-насыщенную рябь, амулеты били по площадям, били по каждому, били на поражение, повинуясь последним приказам длинного пальчика своей хозяйки.

Свистит лезвие килича, сыплются вокруг мечника обезвреженные гостинцы, праща щелкает хлыстом ближнего боя, Кань выкидывает бесполезный, неудобный меч Акургаля с пояса, десятник ползает на четвереньках, безоружный, ослабленный, неловко тащится к безопасному пространству у мощной колонны, фармацевт кидает маленький пузырек из выдолбленной тыквы-горлянки, сосуд разрывает один из амулетов, кислота брызжет во все стороны, вносит в чернильный хаос шипящие нотки.

Ма шакалит барьерные массивы с краю своим неуклюжим копьем, Ян отбивает пикирующие амулеты на одних инстинктах, взгляд пустой и ломкий, слезы умирают внутри, пока глаза краснеют от сухости чужих откровений.

Камей ревет в самом центре, собирает на себя львиную долю атак, крутит копье на манер вертолетной лопасти — бестолково и неэффективно, однако фигура крепко стоит в рукотворном хаосе. Уру самый полезный из массы: резонансные атаки словно предназначены для такого противника — бумага безвредно рвется, накопленная энергия тратится на пустые вспышки, атакующие массивы распадаются на безвредные элементы.

Дун Цзе не стала ждать справедливой расплаты. Весь арсенал призван лишь выиграть немного времени. Стоило последнему амулету покинуть широкий рукав, как она рванула прочь к закрытой, загадочной, неразведанной даже за прошлые циклы двери во внутренний двор мин тан.

Саргон взревел.

Мощные, перекаченные энергией удары рвут враждебное колдовство на части. Он идет напролом, закрытая циркуляция не дает нанести серьезный урон, телесная мощь выросла вдвое с момента прошлой битвы с Дун Цзе: простые, ненаправленные чужой волей атаки или взрывы не способны остановить культиватора на пике своего ранга.

Ни капли осторожности, ни цуня назад. Он бил, словно знал куда, он бежал, точно в ад и обратно, пробирался сквозь бумажную стаю злобных талисманов неуязвимым ястребом в вороньей стае, злобным шершнем в осином гнезде.

Пока не вырвался на оперативный простор.

Саргон преследовал жертву, убийцу, предательницу, вероломную тварь, пока обрывки бумаги таяли в воздухе запахом гари и потраченных впустую усилий, пока остальная команда сражалась с остатками накопленной мощи Дун Цзе, пока Алтаджин с проклятиями бил придавившую его плиту, а Вань стоял на ней и махал дубиной по юркому, увертливому красному амулету.

— Саргон, — Дун Цзе ощерилась, рванула на себя дверь во внутренний двор мин тан.

Вспыхнул уродливый кулон-подпись Хоу-ту, цокнул лязг металлических створок. Мягкий шорох деревянного полотна, застенчивый запах хвои в застоявшемся кислороде Ясного Зала, косой луч солнца по дорожке открытого прохода во внутренний двор мин тан.

— Стой! — он не придумал ничего лучше, чем безрассудно последовать за ней, вперед, к неизвестной опасности, к ловушкам, к гребаному зеленому пауку

Зеленому пауку?

Девушка успела торжествующе улыбнуться.

Последний амулет, благородное золото и драгоценный камень зачарований, что в прошлом цикле вернул ей всю потраченную энергию, исцелил часть повреждений, а также выдал серьезный щит, торопливо взмыл в воздух, чтобы ударить в голову гигантскую черно-зеленую тварь с пугающе, отвратительно-разумным взглядом шести одинаковых однотонных глаз.

Нет, не одинаковых: в одном из них заполошно дергался простой, карий, человеческий зрачок.

Амулет влетел в головогрудь, уцепился ровно за верхней парой глаз, начал стремительно тлеть, прогорать за считанные секунды.

— Убей его!

Цзе успела в последнюю секунду, когда мерзкая тварь уже тянулась жвалами к ее ладной фигурке.

Глаза Саргона машинально отметили небольшую беседку, тусклые письмена монументальной геометрии вокруг нее, косматые лохмы уродливой паутины во всех углах, кроме сакральной комнаты и красиво очерченных линий.

Паук на мгновение завис, его жвала впустую щелкнули воздухом, глаза с очевидным трудом сумели отвернуться от вкусной, гипнотически привлекательной своим ароматом добычи.

Жесткая власть амулета накрыла энергетику твари тлеющей поволокой, гнилое сияние приказа обратило монстра-культиватора к не менее, нет, более, гораздо более вкусному объекту своих фантазий.

За его спиной Дун Цзе в последнем рывке рванула к внешним стенам, к пустой территории, к открытым, печальным пространствам северных пустошей между горами провинции и Облачным Фортом.

Саргон успел заметить лишь мелькнувшую тень.

Инстинкты заставили бросить тело назад, к проему, к узкому проходу без опасности чужих маневров. Жвала прошли мимо, кустистое тело извернулось в воздухе, одна из шести ног с оттяжкой хлопнула по бедру, культиватор влетел в дверной косяк, голова дернулась от болезненного столкновения, нога моментально онемела.

Паук упал на землю, перекатился в тошнотворной насекомоподобной манере, точно мокрица или боевой дроид из старых фильмов. Все шесть лап напружинились в

— ЗАКРЫВАЙ!!!

Чья-то рука рванула безжизненное тело с жизненного пути паука-воскобойника, ворот халата радостно впился в шею, перед глазами мелькнула зеленоватая шерсть головогруди, дверь резко захлопнулась, удар снаружи совершенно не поколебал плотное, пропитанное Ци деревянное полотно.

Сломанный засов с неохотой встал на место, после чего Камей с Уру расслабленно выдохнули, сползли по наличкам вниз.

— Опоздай мы хоть немного — и эта тварь могла ворваться внутрь, — голос Алтаджина звучал неистребимо хмуро, подавлено, знакомо, слишком знакомо по первому циклу, звенел циничной меланхолией живого мертвеца.

Словно он потерял друга, напарника, товарища. Женщину, которой, по его же собственным словам, доверял чуть ли не больше всех остальных во всем долбаном Форте…

БУМ-ММ-МММ

Зал ощутимо тряхнуло.

Вибрация возникла внизу, внезапно, безо всякого повода, прошла сквозь толщу камня, что тысячелетиями пропитывался природной Ци, сквозь все артефакты, деревянные балки, украшения, Алтари. Сквозь хрупкие, пренебрежимо мясные человеческие тела, заставила дрожать кости внутри, вибрировать внутренние органы, орать прерывистыми голосами сквозь дрожащую носоглотку,

— НУЖНО КАК, — Юлвей закашлялся совершенно не вовремя, — КАК МО, кхх, можно скорее закончить ритуал Молодой Солнечности!

— Ч-То?

— Пройти оставшийся Алтарь Хоу-ту! — взвизгнул аристократ, когда узорчатый, изукрашенный вязью булыжник упал со скрытого тьмой потолка и чуть не размножил ему голову.

Новая серия толчков закачала толстые, сделанные на века и тысячелетия колонны, точно младенца в материнской люльке, кинула людей на колени, приговорила к отчаянию. Запах сакральности и пыли с самой зари эпох сменился ветхостью каменной крошки.

Неумолимое время, запертое в святом месте, резко ускорило свой бег.

Треск основания Алтаря Шан-ди прозвучал так тоскливо-страшно, что жуть пробрала даже безучастную Ян. Люди завыли от безотчетного страха, Вань захрипел и схватился за сердце.

— Вперед! — закричал Алтаджин, страшно вращая глазами.

Кровь от каменной шрапнели пятнала обрывки рукава, падала густыми, плотными каплями на гудящие от натуги плиты отмеренным сроком.

Группа без долгих разговоров рванула вниз, в открытый, опороченный Дун Цзе проход без сакрального куска скалы, что скрывал и охранял ход внутрь. Алтаджин не смог его сломать, но и ставить обратно тоже не собирался, поэтому плита неприкаянно лежала рядом с постаментом Шан-ди, чем наверняка причиняла серьезные душевные страдания своей хозяйке.

— Что происходит? — заорал ему Алтаджин, пока они скакали внутрь по неудобной винтовой лестнице.

— Понятия не имею!!! — Саргон все еще задыхался после паучьего удара.

Задыхался?

Он с проклятием окутал ладонь Ци и начал на ходу выдергивать тонкие, едва заметные ворсинки, что торчали из его халата в месте удара паучьей лапы.

— Юлвей!

— Дун-нюй.ши о. осквернила. Алтарь! И. стер. Ла. Гармо. Нию. Мест.ной. Ци. Или. Это. Сделал. Тот. Преда.тель, — пропыхтел он.

Винтовая лестница на сотню ступенек отнимала сил больше, чем десятикилометровый марафон или несколько минут предельно интенсивной драки.

Эффект, схожий с Летним Залом, но бесконечно другой по личным ощущениям.

БАМММ

Часть лестницы зазмеилась трещинами, где-то внутри раздался неприятный стон ломаемого дерева, эффект резко ослаб и люди бросились вниз с утроенной силой.

Они поспешно, без следа страха Божьего, хлопнули вервие на Алтарь, возложили без должной почтительности, без светлых мыслей. Лишь отчаяние и молитвы о выживании. К их счастью, Богиня не имела больше никаких каверзных Испытаний.

Или они уже прошли одно из них, без понимания, без намерения.

Теперь неважно, раскрывать эти жалкие тайны не горел желанием даже фанатик Залов Юлвей. Возможно, вызвать гнев Хоу-ту, а затем остаться в живых являлось одним из скрытых вариантов прохождения. Саргон не знал и не хотел знать, думать, сопоставлять.

Даже просто понимать, в чем дело.

Стоило только Цзе открыть дверь во внутренний двор, как сам мин тан начал стремительно разрушаться. Вряд ли такую ситуацию создало решение древних зодчих. Никаких других идей, кроме ловушки того демонолога, Саргону не приходило в голову, однако она казалась слишком сильной, слишком изощренной или трудоемкой для одного-единственного Алтаджина, тем более, для его маленького Первого Отряда…

Он отвлекся от чужих загадок, чтобы отбить кусок барельефа, летящий точно в висок Ян. Девушка и лица к нему не повернула. Она продолжила механически расставлять ноги. Лишь пустые, выплаканные глаза позволяли не перепутать ее с каким-нибудь големом или нечистью.

— Алтарь Шан-ди! — в панике закричал Юлвей, — нам все еще нужен Алтарь Шан-ди!

Новый толчок щедро осыпал плечи людей побелкой и мелким крошевом. Теперь группа походила на неупокоенных призраков, что метались со своими жуткими, вылезшими из орбит и налитыми кровью глазами по Великой Кумирне.

Отряд с проклятиями отвернулся от двери в Куньлуньскую башню, к которой они немедленно побежали, чтобы сделать резкий «разворот над Атлантикой», вновь повернуться к до боли, до чужой, вымороченной злости знакомому Алтарю верховного божества синского пантеона.

«Что теперь?»

Никто не хотел озвучивать вопрос, хотя бы косвенно принимать в нем участие.

Желание выжить боролось с подотчетным страхом, ощущением неизбежной опасности разозленного Бога, рассерженным шепотом духов предков в исчерченной шрамами тьме, в трещинах древних плит, в воздухе умирающей благодати и неудержимом урагане природной Ци.

На долгую, странную своим рассудочным молчанием секунду воцарилась тишина. Настоящее затишье перед новым ударом судьбы.

— Он должен послать нам видения, — неуверенно начал Юлвей.

Его белое от пыли и мистического ужаса лицо прикипело к поврежденному Алтарю. Остальные выглядели не лучше, разве что сам Алтаджин сделал неуверенный шаг к постаменту в центре.

— Великий Шан-ди даст нам знак, — зашептал аристократ, — тогда и только тогда откроется дверь, спадут все проклятия, исчезнут, улетучатся, словно их и не было! Нам даже не обязательно быть здесь самим, — воодушевление в голосе носило истерические, странно смиренные нотки.

Так, словно использовал все свое красноречие, лишь бы обмануть, убедить, переплавить самого себя.

— Что он делает⁈ ЧТО ОН ДЕЛАЕТ⁈ — Акургаль взял Юлвея за грудки.

Саргон бесстрастно отметил меч на поясе, но не стал ничего говорить по этому поводу. Знакомые красные пятна, словно в самом первом цикле прибытия в мин тан, угрожающе рыскали по неровному, вспученному, расколотому полу.

— Алтарь выбирает жертву, — голос аристократа звучал пренебрежимо глухо, — так сказано в Ши цзе, великой книге…

— Срал я на все великие книги и подтирался остальными! Говори дальше!

— Ну-нужно оставить жертву! Духи предков все видят! Они не смогут сохранить Ясный Зал! Если бы не предатель, то

Красные пятна заполошно скользили по неровному, разбомбленному полу, словно не могли решить, кого именно следует оставить на Алтаре. Кто показал себя из группы наименее достойным? Кого следует взять, чтобы восполнить объем энергии, отбить коварное нападение демонического культиватора?

Саргон изо всех сил пытался найти выход.

Алтарю не обязательно нужна жертва, ему нужна энергия. Если каждый прольет немного крови в качестве подношения, то собранного количества должно хватить… Но где найти на это время? Один-единственный жертвенный нож,

Он уловил движение в лесу застывших изваяниями практиков. Первый шаг даже не дошел до сознания, второй — разум отмел на предмет опасности и продолжил давить мозг паршивыми идеями. Третий — вызвал смутное беспокойство.

Четвертый заставил горячую кровь остудить голову, обратить внимание, пока не стало поздно, понять в чем, собственно, дело, кто вообще будет рисковать попаданием в ад хаотично-хищнических алых пятен

Вань сделал пятый шаг совсем рядом с ним, на расстоянии протянутой руки, чтобы с шаркающей, стариковской неторопливостью буднично войти в единственную красную область, что оставалась неподвижной.

Даже Боги не могут отобрать у людей право выбора.

Саргон почувствовал, как его тщательно собранный карточный домик логики, послезнания и верных решений начинает рушится, облетать под духовным ветром мин тан.

Остальные поняли не сразу. Пялились на старика, на его лицо с желтушным, блеклым, осененным аварийным сиянием красной области отсветом. Пялились пока багровое пятно не начало дико пульсировать, пока из-под его ног не стали вырываться похожие на окалину излишки природной Ци.

— Что ты делаешь, отец⁈

— Хватит!

— Мы можем…

— Идите дальше, — просто произнес Вань, когда алые жгуты впились ему в запястье, обхватили ноги толстыми лианами энергетических щупалец, принялись жрать чужую Ци — жадно, со скоростью промышленного насоса.

Грохот и подземные толчки моментально снизили интенсивность.

Без них мрачные, подавленные фигуры стали еще заметнее.

— Не делайте такие лица, друзья, — Вань улыбнулся, его лицо смягчилось выражением усталого счастья, — всю свою жизнь я пытался прикоснуться к вечности, как я могу отступить теперь, когда она сама держит меня за руку?

Его глаза не смотрели на сына, взгляд сквозил сквозь него, сквозь неверного командира, сквозь боевых товарищей, сквозь странного ребенка, нет, уже юноши, более взрослого разумом, а теперь и статью, чем его излишне приземленный сын.

Скользил по земным фигурам, не различая ни лиц, ни красок.

Его глаза теперь принадлежали трансцендентности.

Саргон взял его за руку, к другой прикоснулся Кань. И они стояли так все мгновения долгой, старческой агонии, пока он посвящал свою жизнь Богу Шан-ди ради персиковой долины посмертия.

Старческая ладонь выскользнула из чужой хватки с силой неизмеримой, подавляющей силой жертвенной души. Тело засветилось изнутри Ци летописных недр, лицо принялось меняться, как меняются времена года. Несчастный старик, что слишком долго нес свою страсть.

Теперь время его страсти отрастить крылья.

Они ушли, когда в нем больше не осталось ничего человеческого. Алтарь довольно гудел, где-то раздавался шепот императорских предков. Ни имени, ни фанфар, ни земных поклонов. Все унес с собой в вечность.

Их строй был неполным. Просто кого то не хватало. Одного ворчливого- старика, одного верного соратника.

Больше некому рассказать Саргону о мире, в котором ему посчастливилось жить.

Коллективный вздох стал ему эпитафией. Никто не проронил ни слова, ни взгляда, ни единой слезинки. Ветер снаружи утих, землетрясение снизило мощность — стихия тихо плачет от счастья в юдоли нижних пределов.

Только неуместный шепот шагов в последний раз произнес пустое, мертвое имя — практики спешили покинуть Ясные Залы.

Угрожающая тряска почти прекратилась, однако подземные толчки все еще волновали вздыбленный, оскверненный изломами пол под ногами. Впрочем, это больше ничего не меняло. Никто не хотел оставаться в мин тан дольше необходимого.

— Мы чисты, — прервал молчание Алтаджин, — проклятия больше нет. Великий Предок Шан-ди исцелил нас полностью, без остатка и условий. Теперь мы можем идти. У тебя есть что-то добавить, Чжан?

— Этот хотел предупредить: исцеление — не единственный дар за прохождение Испытаний полного круга Молодой Солнечности.

— Да, ты говорил о видениях, когда описывал цель и смысл Залов, — вдруг вспомнил Саргон.

Ох, как же давно это было.

— Пророчество. Каждый увидит нечто свое, стоит только покинуть Великую Кумирню.

После этих слов они начали уходить через дверь в КуньЛуньскую башню. Дверь основательно перекосило, несколько камней завалили каменную арку, скособочили дебелый косяк. Дверь больше не двигалась, трагично полуоткрытая на весь остаток трансцендентности Ясного Зала.

Пришлось протискиваться через нее гуськом и по одиночке.

Саргон остался рядом с Канем, положил ему руку на плечо, хотя видел сухие глаза своего ровесника.

— Он как обычно бросил меня, как бросил всю нашу семью ради странных, никчемных знаний и попытки прикоснуться к вечности, — вдруг произнес мальчишка, — я всегда думал, как именно он убьет меня. Не сам, о великие Боги, конечно нет, — он рассмеялся серией натужных вздохов.

— Просто каждое его решение стоило жизни кому-то из семьи. Пока я не остался один. И теперь не знаю, что мне делать дальше…

Они собрались в КуньЛуньской башне, цепко осмотрели окрестности, проверили дверь, вышли наружу, в удушающе-хладный северный предел, под мерзкий хохот пары ворон, к опостылевшим хвойным кронам.

Назад, к человечеству.

Главный подарок Верховного Бога Шан-ди накрыл ровно на выходе из проклятого места.

Саргон помнил это ощущение, запомнил его за два последних цикла, вырезал в памяти ассоциацией паники, безумия и одиночества. То самое чувство, когда тебя захлестывает валом чужим образов, когда подкашиваются колени, а разум валяется забытым пленником в дальнем уголке собственного мозга.

Эти ощущения, какими мимолетными они ни являлись в этом цикле, хорошо помнил каждый из группы. Лишь стремительность перехода от нормального состояния к одержимости не дала отряду скатиться в массовую паническую атаку.

К счастью, не случилось никакой божественной ярости. Священный амок обошел их стороной, зато каждый получил свои, отличные от остальных видения будущего.

Они пришли в себя в ту же секунду, в то же самое, бесконечно растянутое мгновение. Рухнули оземь там, где стояли. Тряслись, улыбались, дрожали, смеялись, орали ругательства, недовольно хмурились…

Саргон не знал, как ему относится к увиденному. Тот вал ассоциаций и образы при полной, абсолютной неузнанности, точно человек при болезни Альцгеймера, напугали его. Не так сильно, как Уру или Ма.

Или Алтаджина.

Они ушли дальше, молчаливые и растерянные, пока великая громада Ясного Зала тряслась позади них от темных намерений уже мертвого культиватора.

Саргон подводил итоги. Грустные, неутешительные итоги, несмотря на все свое саморазвитие и скачок в силе.

Он облажался.

В третий, черт возьми, раз!

Дун Цзе ушла. Сбежала, не оставила им никаких сведений, никаких зацепок, лишь подтвердила действиями очевидное предательство.

Ушел и Вань. Старый, но непокоренный.

Саргон сомневался, что он мог прожить долго — слишком тяжелые повреждения тонкого тела после очищения Летнего Зала. Шанс на исцеление — в лучшем случае, один к одному. Но в груди все равно уродливо ныла совесть пополам с противной, пораженческой горечью.

Они выжили вопреки всему. Они преодолели проклятие, они стали сильнее, они получили ценный, незабываемый урок.

И множество вопросов.

На кого именно ставил свою ловушку ублюдок-демонопоклонник? Почему решил сместить фокус на них? Почему Дун Цзе стала предательницей? Как давно она ей была? Чем так важна ее связь с Ян? Как мог Алтаджин не заметить такое под собственным носом

И еще много, много других вопросов.

Впрочем, пока не время ни задавать их, ни отвечать. Где-то там бродит по тракту ледяных пустошей их объект защиты — рабский караван осужденных на оборону дурацкого замка. В противоположной стороне ждет и надеется на возвращение его неофициальная ученица, элами Айра.

Там же скалится и готовит новые испытания измученный поиском предателей Чжэнь Ксин.

Надо быстрее переставлять ноги.

Саргон упустил лишь один небольшой момент.

…Паук культиватор по-собачьи отряхнулся, поцарапал единственным когтем на паучей лапе закрытую дверь, а затем ненадолго замер, когда она безразлично распахнулась внутрь, чтобы секундой позже вовсе рухнуть бездушной деревяшкой на изрубленный пол.

Вкусная, сладкая, самая прекрасная энергия на свете до сих пор занимала все невеликое воображение монстра. Золотой амулет давно прогорел, однако чужой приказ наложился на собственную сенсорику и перерос в навязчивую потребность. Так тигр-людоед, единожды попробовав человеческого мяса больше не может есть ничего другого и с упорством наркомана раз за разом атакует селения.

Паук отличался от тигра. Умом, текущей в нечестивом теле духовной энергией. А также уникальной сенсорикой, которая мягко шептала ему, в какой стороне находится лакомый кусочек.

Монстр встряхнулся, поводил глазами из стороны в сторону, а затем медленно отправился по горячим следам. В шумное, смертельно опасное место, рядом с которым приятно светилась вкусная Ци свежей добычи.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Оборона дурацкого замка. Том 8

Content

Оборона дурацкого замка. Том 8

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Nota bene