Учитель. Назад в СССР 4

Глава 1

На меня вынеслась, выпучив глаза, Клавдия Валерьяновна, раззявив рот, измазанный красной помадой,.

— Этот поезд я не остановлю, — пробормотал себе под нос и осторожно отступил в сторону. Я не Анна Каренина, чтобы стоять на пути паровоза.

Но поезд сам меня заметил, резко изменил направление и снова попер прямо на меня. Раскинуть руки, чтобы перехватить или остановить, я не мог, потому как обе заняты подарком для молодых. Я набрал в грудь побольше воздуха и гаркнул:

— Стоять!

От неожиданности тетя Клава не только перестала орать как потерпевшая, но и резко остановилась, не добежав до меня буквально пару шагов.

— Теперь четко, по существу. Откуда, куда, зачем. Кого! — приказал я.

— Что? — Клавдия Валерьяновна захлопала густо нагуталиненными ресницами.

— Кого убили, Клавдия Валерьяновна? — четко и громко повторил я свой вопрос.

— Так эта… жениха… — растерянно промямлила продавщица.

— Что? — настала моя очередь удивляться.

— Ой… Дружка женишка нашего уб-и-и-и-ли-и! Там крови-и-и-и-и-и… что с кабана! — заверещала тетя Клава.

Вот уж не думал, что такая внушительная дама может пищать, словно маленькая девочка.

— Стоять! — снова приказал я, заметив, что Клавдия подбирается ко мне все ближе, желая ухватить за лацкан пиджака и притянуть к себе.

Со мной такого не случалось, но один раз довелось наблюдать, как Клавдия трясла провинившегося алкоголика за отвороты рубашки, изображая из себя карающий меч торгового правосудия.

— Что? Ой, Егор Александры-ы-ыч! Мили-ци-ы-ы-ы-ю-у-у-у-у надо!!! — снова запричитала тетка.

— Стоять здесь, дышать глубоко, сейчас все будет, — велел я.

— Ага, — Клавдия Валерьяновна затрясла тугими кудрями. Вместе с ними затрясся и внушительный бюст, на котором принялись подпрыгивать крупные красные бусы.

— Убили-и-и-и! — не успел я отойти на несколько шагов, как тетя Клав снова завопила.

Вот что за человек! Сказано же, молчать и не отсвечивать! Так нет же, такую новость и не она первая по колхозу разнесёт! Я скривился и переступил порог столовой.

— Кого убили? — спросил у первого встречного подвыпившего мужика.

— Так эта… Саньку Белого… Ик… Раз и все!

Я огляделся, обнаружил широкий пустой подоконник, скорым шагом подошел, разместил на нем свои подарки и направился к толпе, которая окружала пятачок на танцполе. Судя по всему, именно там и лежал убитый.

— Разойдись! — скомандовал громким четким голосом.

Толпа пьяно закачалась, зашевелилась, заволновалась.

— Разойдись! Милиция! — рявкнул громче.

Гомон, причитания стихли, круг распался, открывая доступ к телу. В притихшем зале слышались только женские всхлипывания и глухое подвывание.

— Егор Александрович… а милиция… где? — всхлипнула Зинаида, растеряно глядя на меня мокрыми от слез глазами. Макияж поплыл, образуя на щеках черные дорожки.

Невеста вся в белом крепко прижималась к худощавому мужичку невысокого роста. В первый момент мне показалось, что это отец или дядька фельдшерицы. Потом увидел черный костюм, цветок в нагрудном кармане, сообразил что передо мной жених. Ну как говорится, на вкус и цвет все фломастеры разные, а когда замуж хочется, любой мужик подойдет, лишь бы не пил, не бил и свое хозяйство имел. Цинично? Возможно. Зато правда.

— Пока я вместо милиции, — резко бросил невесте. — Пульс проверяли? — поинтересовался у девчонки, сидевшей на полу рядом с окровавленным телом.

— А? — гостья задрала голову и превратилась в пьяненькую даму в возрасте, хлопнула намазанными ресницами, не понимая, что я у нее спрашиваю.

Н-да, думал молоденькая девочка, оказалась, вполне себе взрослая мадам из серии «маленькая собачка до старости щенок».

— Ты, — скомандовал я, ткнув в первого попавшегося парня. — Подними ее, посади на стул.

— Ага, понял, закивал более-менее адекватный гость, резво подхватил сидевшую на полу женщину и с матерком потащил к столам на свободный стул. — Теть Вась, ну ты чего! А? Водички дать? А? или водочки? Теть Вась… — бубнил парен на ходу.

— Водочки… — ответила несчастная бодрым голосом.

— Доктор есть? — бросил вопрос в толпу. не особо надеясь на чудо.

— Так нет жеж… Нового ждем… — растерянно пробормотала невеста.

— Зинаида Михайловна, — я поднял голову и мягко улыбнулся. — Вы же фельдшер. Пульс проверяли?

— Ой… — пискнула Зина… — Ой, мамочки! Отшибло! Память отшибло! — воскликнула фельдшерица, растерянно посмотрела на жениха. — Я же фельдшер… Петенька… помоги!

— Чего помочь-то, Зинуша? — пробасил низкорослый жених неожиданно сильным мужским голосом.

— Ах, я сама, сама!

Зинаида шустро скинула туфли, поддёрнула подол свадебного платья, шагнула к телу, опустилась на колени, стараясь не запачкаться в красном, приложила пальцы к шее и замерла.

— А ну, тихо все! — рявкнул жених, суровым взглядом окинув гостей.

В столовой наступила тишина, только и слышно было, как на улице причитает пьяненькая тетя Клава.

— Живой… — растерянно прошептала Зинаида, поднимая на меня взгляд. — Егор Александрович! Он живой! Живой! — радостно завопила невеста, хватая руку жениха.

Петр осторожно помог молодой жене подняться с колен. Приобнял за плечи и с гордостью огляделся по сторонам. Вот, мол, видали, какая у меня невеста? Не абы кто, а фельдшер!

Я проверил показания Зинаиды, убедился, что медичка поставила верный диагноз и спросил:

— Врача вызвали? Милицию?

— Так эта… врач-то вона она, тута…

— Здеся…

— А?

— Скорую вызвали? — пояснил я. — Милицию?

— Так эта… скорая-то зачем? Живой жеж… — удивился кто-то из толпы.

— Ждете, когда помрёт? — поинтересовался у невидимого собеседника.

— Так эта… не то чтобы… Может без милиции? А? Какая драка без свадьбы…

— Угу, а свадьба без драки, — пошути я в ответ.

— А? А-а-а… Гы-гы… Ну подрались мужики, с кем не бывает…

Топа всколыхнулась легкой волной смеха с нотками истерики.

— Что тут у вас? — раздался знакомый голос.

Народ расступился и в круг вошел товарищ Лиходед.

— Доктора уже везут.

— А милицию вызвали? — уточнил у председателя.

— Да сами разберёмся, чего там, живой жеж! — зашумели из толпы.

Я посмотрел на председателя, желая оценить обстановку. Понятно, Семен Семенович на стороне гостей. Покуда не констатируют тяжкие телесные или убийство никто ничего не скажет. Хотя далеко ходить не надо, похоже, виновник торжества вонон, сидит в уголочке, обхватив голову, раскачивается на стуле, с разбитой скулой, весь перепачканный кровью.

— Он что ли? — кивнул в сторону незадачливого гостя.

— Егор Александрович, — иезуитски улыбнулся председатель. — Дело молодое, горячее, опять же — свадьба… Зачем парнишке жизнь портить… — настойчиво заворковал Лиходед. — Доктор приедет, осмотрит, тогда и разберемся, звать участкового или нет.

Ответить я не успел, потерпевший заворочался, засучил ногами и неожиданно запел:

— Свадьба-аба… пела-а-а… пляа-а-асла-а-а-ла-а-а… ла-ла-ла… Сонька. Со-онька-а-а-а… убью, су-ука-а-а… — забормотал оживший труп, повернулся на бок, подложил ладони под щеку и вырубился. Через секунду раздался мощный храп.

Я склонился ниже, принюхался, затем протянул руку и дотронулся до красного густого пятна, украшавшего лицо, шею и висок спящего мужика.

— Ой, мамочки! — пискнула какая-то девица из толпы, когда я сначала понюхал свои пальцы, испачканные в красном, а затем еще и лизнул.

— Вашу ж… коромысло… — нескладно выругался я, поднимаясь с колен. — Жив ваш дружок. Его что бутылкой огрели? — поднимаясь, уточнил я.

— Ну да…. — подтвердил жених, крепче прижимая к себе Зинаиду. — Его Юрец… — кивок в сторону мужика на стуле. — Сначала кулаками махались… потом, значит, это самое… бутылку Юрка схватил и ка-а-ак шмякнул об голову… бутылку… вина… хорошего… — зачем-то уточнил жених.

— Ага, а потом ка-а-а-к схватит миску со стола и снова шмяк! На голову! — поддала подробностей гостья из толпы.

— Зачем? — не понял я.

— Так он падать не хотел, — доверительно сообщила дама в синем платье с платком на плечах.

— Ясно, — буркнул я, еле сдерживая желание хлопнуть себя по лицу. — Миску с помидорами?

— Ага, с ними. Вкусные такие, кисленькие… Жа-алко-о… — протянула женщина.

«То-то я и смотрю ошметки на рубашке странные, в полумраке решил что мозги наружу. Расслабился, Саныч, теряешь квалификацию от сытой жизни», — пожурил сам себя.

— Семен Семенович, тут диванчик какой имеется? — поинтересовался я. — Нехорошо… человек на полу… Надо бы перенести, свадьба все-таки… Криминала нет, полы протереть и празднуйте дальше на здоровье… А то может и расходится вовсе, чтобы до греха не дошло? -обратился к Лиходеду.

— Организуем, — кивнул председатель и крикнул поверх голов.

— Максимыч! Готовь кабинет! К тебе занесём.

— Ко мне? Как ко мне? Зачем ко мне? — запричитал пузатенький мужичок в костюме, невнятно топтавшийся в дверях.

— А куда еще? К тебе в кабинет, — распорядился Семен Семенович. — Мужики, хватайте за ноги, за руки, тащите к Дмитрию Максимовичу в кабинет. Там на стульчиках аккурат и положим, — приказал председатель. — Егор Александрович, так он точно в порядке? Пьяные и только? Сотрясения нет? — озабоченно поинтересовался товарищ Лиходед.

— Кто?

— Так Санек-от, — Лиходед указал на спящего пьяницу.

— Это к Зинаиде Михайловне, в побочке я не разбираюсь. — Могу только констатировать дышит или не дышит.

— Так дышит же, Егор Александрович, — заволновалась Зинаида Михайловна. — Я проверила, дышит! У, ирод! Свадьбу испортил! — Зиночка уткнулась лбом в плечо мужа и тихо заплакала.

Петр, неловко похлопывая жену по плечу, успокаивающе бурчал:

— Ну, будет тебе, будет. Жив и ладно. Сейчас унесут, столы поправим и за столы… Ну, Зинуш, ну чего ты? Ну, все ж хорошо!

— Воды ей дайте. А еще лучше, найдите подружку, пусть отведет невесту в дамскую комнату и приведет ее порядок, — посоветовал я растерянному жениху.

— Куда? — вытаращился на меня муж Зинаиды.

— В туалет, умыться, в порядок себя привести, — пояснил молодому мужу и обратился к Зинаиде. — Зинаида Михайловна, вам бы умыться… в себя придти, а где ваша дружка?

— Дружка? — фельдшерица отлипла от мужниного плеча, непонимающе на меня глянула.

— Свидетельница ваша где? Зовите и ступайте умываться, а потом и свадьбу продолжите отмечать. Петр, уводите ее, — призвал жениха к действию. — Семен Семенович, подскажите, к кому обращаться, чтобы порядки навели? Пол подмыть, осколки собрать. И хорошо бы все-таки доктора, спину товарищу осмотреть. Он на осколках лежа, мало ли что.

— Верно мыслите, Егор Александрович, — одобрительно закивал председатель. — Васька, а ну-ка бегом на кухне, уборщицу позови, да скажи, пусть совок и веник прихватит с тряпкой и ведром, — велел Лиходед пацаненку лет тринадцати из компании детворы, что крутилась рядом со взрослыми.

— Ага, будет сделано, Семен Семенович, — откликнулся мальчишка и помчался по указанному адресу.

Я посмотрел ему вслед, но так и не вспомнил, из какого он класса и как фамилия. Ну да ладно, к концу четверти всех запомню, было бы желание, а на память не жаловался никогда.

— Егор Александрович, — на горизонте снова возникла Зинаида, жених крепко удерживал жену за руку, но фельдшерица упрямо двигалась в мою сторону. — Вы же не уходите… извините, что так… Дождитесь, ладно? — заглядывая мне в глаза, запричитала Зиночка.

— Куда ж я денусь, Зинаида Михайловна, дождусь обязательно, не переживайте, — успокоил невесту. — У меня и подарки заготовлены, не оставлять же себе в самом деле, — пошутил напоследок.

Зиночка робко улыбнулась, а затем рассмеялась звонко и слегка истерично, похоже пошёл откат от неприятной ситуации.

— Ей бы умыться и водички, — напомнил я жениху. Петр кинул на меня ошалелый взгляд, кивнул, обхватил благоверную за плечи и почти силком потащил куда-то на выход, видимо, в туалетную комнату.

— Вот вам сельская свадьба, — разве руками Лиходед.

— В городе тоже самое, Семен Семенович. Это национальная русская традиция. Какая свадьба без похищения невесты, без гармони и без драки, — усмехнулся я.

— Ну да, ну да, — вздохнул Лиходед, косясь в мою сторону.

Столовую начали приводить в порядок, замывали полы, собирали осколки. Женщины из гостей наводили красоту на столах. Мужики потянулись на улицу, бурно переговариваясь и в красках вспоминая происшествие. Да уж, местным кумушкам будет о чем поговорить в ближайший месяц.

Я развернулся и пошел на выход, воздухом подышать, может даже покурить. Старая привычка нет-нет, да и брала свое.

Общаться с председателем, торчать как тополь посреди зала, мне не хотелось. У нас с ним образовалась не то чтобы холодная война интересов, но хрупкое перемирие. Свирюгин исправно посещал уроки, но, судя по разговорам, председатель по-прежнему лелеял надежду на то, что парнишка останется работать в колхозе стазу после школы.

До меня дошли слухи, что товарищ Лиходед договорился с директором профессионального училища о взаимовыгодной сделке: Свирюгин учится по персональному графику, практически получает свободное посещение, чтобы не отвлекаться от колхозных задач. За это Владимир обязуется чинить учебную технику.

Насколько правдивы эти разговоры, я пока не выяснил, Володя ушел в глухую оборону, беседовать не желал. Помогать человеку, когда он сам не хочет помощи, труднее в разы. Да и не в моих правилах. Каждый сам хозяин своей судьбы, решение и ответственность за выбор лежит на человеке. Но все-таки я не мог оставить ситуацию просто так, потому прилагал все усилия, чтобы парень доверился мне, выговорился, пришел за помощью.

Володя на контакт шел, охотно участвовал в жизни класса, На День учителя Степан Григорьевич назначил его учителем труда в седьмом и восьмом классах. Вовка усердно готовился, но я-то видел, насколько парню тяжело крутиться как белка в колесе. С утра до занятий в мастерских, после уроков туда же, едва успев пообедав. И так до позднего вечера. Домашние задания, похоже, мальчишка делает по ночам. Разговор с матерью не состоялся, Серафима Юрьевна избегала меня, словно я прокаженный какой. почему не вмешивается школа, комсомол и оба парторга, я не понимал.

Я и с отцом Володи встречался неоднократно, но все бестолку. Упертый баран, по-другому не назовешь, свято верил в то, что никакой институт Вовке «не нужОн», он и «сам с усам, руки золотые, на жизнь заработает, а дипломы ваши только голову портят». Вот такую позицию занял Василий Васильевич Свирюгин.

И мне никак не удавалось сдвинуть его с места.

Даже маленькая победа не радовала. Свирюгин старший после бесед с участковым в милицейском участке, после моих, прямо скажем, угроз, угомонился, перестал распускать руки. Пить, к сожалению, не бросил, но хоть что-то. Лена Верещагина по секрету рассказала, что к воспитанию дяди Васи подключился и председатель колхоза. Честно говоря, лично я не впечатлился. Помогать товарищ Лиходед стал только тогда, когда я начал раскачивать лодку. Похоже, решил отделаться малой кровью.

— Митрич, ты никак бабу поменял? А что ж Федоровна? Хост не отчекрыжила?

— Ай да, Митрич, ай да молодец!

— А ничего так красота. Девушка, а давайте знакомиться, зачем вам старый хрыч? Я помоложе буду, да и комбайнер знатный!

Я с удивлением вслушивался в глумливо-шутливые пьяные реплики мужиков, которые стояли на улице возле столовой. Кого там уже Митрич привел, что мужское население Жеребцово так возбудилось. Точно, он же за кем-то ездил. Но зачем на свадьбу приволок постороннего? Или это сюрприз для новобрачных?

— Ты гляди, я те сам кочерыжку-то обрублю, Федорыч. Не погляжу, что ты комбайнер. Кочерыжка-от для комбайну без надобности. Тама главное что?

— Что? — поддались на провоцакию мужики.

— Мозг! А у тебя его нету, как и не было! — выдал дядь Вася. — Проходьте, проходьте, Оксана Игоревна, не слушайте балаболов. Они языком-то все молоть горазды, -продолжа разоряться Василий Дмитриевич. — А ну, посторонись, ишь, вылупились. Чего на девку таращитесь? Вы им того самого, Оксана Игоревна, разом всем уколы пропишите, чтобы, значитца, ум-то на место лег. ДА иголку потолщее.

— Я первый в очереди! — захохотал кто-то молодым голосом. — Так это что, новая фельдшерица, что ли?

— Она самая, Оксана Игоревна Гринева! — торжественно объявил Митрич.- Прошу любить и жаловать, рук не распускать, языки и прочие части тела держать при себе! — сурово припечатал дядь Вася. — Не переживайте, Оксана Игоревна, это они с виду такие дурные да грозные, а поглубже копнешь, да укольчик покажешь, так и все, сдуются как пузырь.

Так вот за кем ездил Митрич в район или куда он там говорил. За новым специалистом в фельдшерский пункт. Видать, симпатичная девчонка, раз сельские парни так возбудились.

Я двинулся на выход.

— Ой, извините, пожалуйста, — ойкнула девушка, налетев на меня в дверях.

— О, Ляксандрыч! Знакомься, Оксана Игоревна, докторша новая! Я вот привез… кого убили-то? — довольно завопил Митрич. — Веди, показывай. Ты прям счастливчик, Ляксандрыч. То Стеша в гробу, то мертвяк на свадьбе! С тобой опасно-то по гостям-то ходить! — хохотнул дядь Вася.

— Добрый вечер, — придержав девушку за локоть, чтобы она не упала, поздоровался я.

— Здравствуйте, — вежливо ответила новенькая, аккуратно освобождаясь из моего захвата.

«Ишь ты, строгая», — хмыкнул про себя.

— Так все, Василий Дмитриевич., ложная тревога, — посторонившись, чтобы пропустить медичку и Митрича, кинул вслед.

— Это что же, ложный вызов? — резко останавливаясь и разворачиваясь ко мне, хмуря лобик, сердито поинтересовалась девушка в белом халатике с медицинским саквояжем в руках.

— Отчего же. Тело имеется. Пьяное. Голова разбитая тоже. Вам туда, — указал рукой прямо по коридору. — Вон видите, председатель и парни стоят? Вот туда и унесли живой труп. Спит, храпит, голова разбита — это да. А так живее всех живых.

— Ясно, — фельдшерица недовольно скривилась, развернулась и пошла по указанному мной адресу.

— Ну ты, Егор Ляксанлдрыч! Такая деваха! А ты! Эх ты! — покрутил головой Митрич, махнул рукой и зашагал вслед за Оксаной Игоревной.

«А хороша девчонка, — глядя вслед, подумал я. — Прав Митрич, сложно ей у нас придется. Все кобели в округе тропку протопчут в медицинский домик».

Оксана Игоревна Гринева на мой вкус оказалась просто красавицей. Той самой из русских народных сказок и картин русских художников. Русая коса до пояса толщиной в мое запястье, невысокая, с достаточно пышной грудью, не большой и не маленькой, самый раз, чтобы в мужскую ладонь аккуратно ложилась. Правильные черты лица, чуть вздёрнутый носик, пухлые губы, не порченные помадой. Изящные темные брови, ямочки на щеках, и строгий взгляд кажется зеленых глаз. Все, что я успел рассмотреть в свете неяркой коридорной лампы.

Я проводил фельдшерицу задумчивым взглядом и, наконец, вышел на крыльцо, отошел чуть в сторону от галдящих мужиков, обсуждающих достоинства новой докторши, достал коробок спичек, чиркнул спичкой и прикурил.

Из головы не выходил образ Оксаны Игоревны, строго сжатые губы, серьезные большие глаза. На мгновение я представил, как будут смотреться русые косы, если их расплести в процессе…

«Так, Саныч, прикрути-ка фантазию! — резко осадил себя, почувствовав, как молодое тело Егора Зверева с резвостью отзывается на мои крамольные мысли. — Похоже, попал ты, Егор Александрович, — хмыкнул я, отгоняя образ фельдшерицы. — Или все-таки я попал?» — глубоко затягиваясь, поинтересовался у себя из прошлого.

Поживем — увидим.

Глава 2

Как-то незаметно эта маленькая молоденькая девушка построила подвыпивших мужичков и парней, выгнала толпу из кабинета начальника столовой. Выставила вон и самого председателя вместе с хозяином кабинета.

Что удивительно, мужички безоговорочно послушались, и теперь часть толпилась в коридоре перед закрытыми дверьми, остальные пошли снимать стресс в зал, где гости уже заново потихоньку рассаживались за столы. Гармонист пытался что-то наигрывать неторопливое и бодрящее, тамада собирал всех в кучу и призывал к тишине.

Я докуривал на крыльце, когда дверь кабинета распахнулась, из нее вышла фельдшерица, окинула строгим взглядом мужичков, разом подавшихся к ней с вопросом: «Ну что? Ну как?».

— Ждите, товарищи, — отрезала Оксана Игоревна, огляделась по сторонам, увидела меня и еще строже произнесла. — Вы, товарищ, подойдите, пожалуйста. Нужна ваша помощь.

— Я? — уточнил у девушки.

— Да, вы, — подтвердила фельдшерица.

— Так, может, я на что сгожусь? — чуть развязно и с ухмылкой выдал кто-то из толпы. Оксана Игоревна даже бровью не повела, продолжая пристально смотреть в мою сторону.

Я потушил бычок, огляделся в поисках мусорки, не нашёл, зато обнаружил консервную банку, которую гости организовали под пепельницу. Выкинул бычок и направился к кабинету.

— Слушаю вас, — остановившись напротив девушки, выдал я.

— Пройдемте, — Оксана Игоревна резко развернулась, отчего коса ее взлетела и прошлась краем по моей рубашке.

— Ну, все, считай, увели учителя у наших девок-то, — хохотнул кто-то из компании.

— И хорошо, своим мало! Городские пущай с Городским! А наших неча отдавать. Вон Зинку-то не уберегли, теперя в другом селе будет врачица.

— Так и у нас же вона, молодуха. Лучше прежней.

— Неопытная, ага!

— Ниче, быстро научиться теть Маня подмогнет.

Теть Маня, она же Марфа Яковлевна, бессменная санитарка в местном фельдшерско-акушерском пункте. Не знал ее только ленивый. Пожилая санитарка по-матерински заботилась о каждом молодом специалисте, которого назначали на пост.

— Это да, теть Марфа она сама кого хошь вылечит!

— Вот у меня раз было…

Дальнейший разговор оборвался вместе с закрытой дверью.

— Чем помочь? — поинтересовался я.

— Подержите товарища, пожалуйста, приподнимите, надо перевернуть. Мне нужно осмотреть его спину, — холодным докторским тоном выдала инструкции товарищ Гринева.

«Ух, строгая, — улыбнулся я про себя. — Прям Снежная Королева. Боится, похоже, или переживает. Ничего, поддержим и растопим», — мысленно пообещал сам себе и фельдшерице.

— Ну что, тезка, давай будем переворачиваться, — подступив к пьяному Саньку, велел я, прикидывая, как получше перехватить пьяное тело.

— Почему тезки? — удивилась Оксана Игоревна, внимательно на меня посмотрев.

«Надо же, еще и внимательная», — мелькнула мысль. Фельдшерица стояла у меня практически над душой, потому пришлось улыбнуться и что-то ответить. «В который раз на одни и те же грабли», — выругался уже про себя за свою невнимательность.

— Почему тезка? — разыграл я непонимание.

— Мне сказали, вас зовут Егор Александрович, — пояснила девушка. — Егор и Александр это же ведь не близкие имена.

«Ух ты, и внимательная, и умная. Еще и красивая», — хмыкнул про себя.

— Ну, так он Саня, я Саныч для друзей, вот потому и тезки, — уверенно произнес я.- Раз-два, взяли. Опа! — я ухватил Санька за плечи и перевернул на живот, несмотря на пьяное сопротивление.

К нашему счастью, пострадавший находился в том состоянии, когда тело отяжелело от выпитого, голова плохо соображает, но сопротивление уже сошло на нет. Санек руками не махал, за меня не цеплялся, он даже разговаривать связно перестал, только мычал что-то неопределенное и время от времени звал какую-то Соньку. При этом несчастной неизвестной Соне доставалось в равной степени и любви, и ругани. Обзывал ее Санек то «любушкой-голубушкой», то «сукой Сонькой».

— М-да, какая страсть. Просто шекспировская, — пошутил я, укладывая пьяного пациента лицом в подушку, чтобы докторше было удобно осматривать спину.

— Пожалуйста, поверните ему голову, чтобы не задохнулся, — вежливо попросила фельдшерица.

Я молча пристроил голову Санька, как попросили, и остался придерживать пьяного товарища за плечи.

Оксана Игоревна задрала окровавленную рубашку, бегло кинула взгляд, прикусила губу, тихонько вздохнула, подняла на меня свои огромные глазищи и докторским тоном потребовала:

— Его надо раздеть, — тут же покраснела от собственной смелости. — Снять рубашку… Я не могу осмотреть полностью его спину.

— Надо так надо, — кивнул я снова ухватил Санька за плечи, придал пьяному сидячее положение и принялся стаскивать испачканную одежду с плеч.

— Не мешайте, пожалуйста, — попросил я, не оценив помощь фельдшерицы.

Девчонка на мгновение замерла, затем резко отступила от диванчика, на котором разместился пациент.

— Готово. Обратно уложить? — уточнил я.

— Да, — коротко бросила фельдшерица. — Спасибо.

— Было бы за что, — отмахнулся я.

Доктор приступила к осмотру, я по-прежнему стоял в головах Санька, придерживал его за плечи, чтобы не дергался, и любовался четкими уверенными действиями Оксаны Игоревны.

Фельдшерица принялась осматривать спину драчуна, местами повреждённую.

— Света мало, — пробормотала себе под нос девушка, склоняясь еще ниже над пациентом.

— Сейчас организуем, — откликнулся я. — Отойдите, пожалуйста.

— Зачем? — девушка вскинула голову.

— Чтобы ноги вам не отдавил, — пояснил я.

Фельдшерица отступила. Я ухватился за подлокотник диванчика, уперся и потащил мебель к директорскому столу, на котором стояла настольная лампа. Беглого взгляда хватило, чтобы понять: шнур короткий, до пациента не дотянется. На мое счастье, диван оказался вовсе не диваном, а обычной деревянной кушеткой, обитой зеленым сукном в цвет столешницы. Уж не знаю, может это такая случайность, а может и мебельный комплект, не разбираясь, но смотрелось вполне себе достойно.

Еще один рывок. И еще. Тяжелая, зараза, а с виду деревяшка деревяшкой. И все-таки намного легче. Ка бы стоял настоящий тяжелый диван, пришлось бы звать на помощь. Но даже сейчас я успел заметить, как встревоженно смотрит Оксана Игоревна на мои физические упражнения. Кушетка хоть и легкая, да груз на ней вполне себе приличный. Уж не знаю, за кого девушка больше всего переживает: за пациента, чтобы не упал, или за меня, чтобы не надорвался.

Последний рывок и тут неожиданно ножки кушетки издали жуткий скрежет. На него моментально отреагировали за дверью кабинете, через секунду в директорскую заглянула чья-то кудлатая голова, тут же исчезла и на пороге появился председатель.

— У вас тут все в порядке? — поинтересовался товарищ Лиходед.

— В полном, — заверил я, дотянув, наконец кушетку к столу. — Все хорошо.

«Откуда этот черт взялся? Когда фельдшерица меня позвала на помощь, председателя в коридоре не наблюдалось», — настраивая дампу для дальнейших врачебных процедур, подумал я.

— Вы кто, товарищ? — строго поинтересовалась Оксана Игоревна.

— Семен Семенович Лиходед, — улыбнулся от души глава колхоза.

— Вы — гость? Покиньте помещение, не мешайте осмотру, — распорядилась фельдшерица.

— Я председатель колхоза, Семен Семёнович Лиходед, — опешил от напора руководящий работник.

— Все равно. Покиньте кабинет. Вы мешаете осмотру, — приказала фельдшерица.

— А… — Лиходед бросил на меня взгляд, потом на докторшу, покрутил головой, хмыкнул и молча вышел.

— Круто вы с ним, — усмехнулся я.

— Посторонним нечего делать в процедурном кабинете, — на автомате ответила Оксана Игоревна. — Ой… — тут же растерянно ойкнула и посмотрела на закрытую дверь. — Это выглядело невежливо, ну да пусть. Работа превыше всего, — пробормотала фельдшерица себе под нос, явно не обращая на меня никакого внимания.

Честно говоря, я даже почувствовал себя живой мебелью. Ну да ладно, девчонка молодая, волнуется, первый рабочий день как никак. Точнее, вечер, да еще такой бурный.

На этом все разговоры закончились, и Оксана Игоревна приступила к осмотру пациента. За четкими уверенными движениями девушки было приятно наблюдать. Фельдшерица с моей помощью еще раз осмотрела Санькину спину, на этот раз более тщательно. Я подсвечивал сверху, взяв в руки настольную лампу.

Осторожно обработала спину пострадавшего, затем пинцетом принялась вытаскивать осколки из ран. К счастью пьяного Санька осколки оказались достаточно крупными, и не так много, как показалось по началу. Убрав все стекло, Оксана Игоревна снова обработала спину пациента и задумалась.

— Что-то не так? — поинтересовался у фельдшерицы.

— Все в порядке, — тут же ответила девушка, даже не глянув на меня.

Затем решительно залезла в свой медицинский саквояж, достала из него запакованный бинт и принялась химичить. Вскоре на порезы легли аккуратные небольшие тампончики, а затем Оксана Игоревна принялась заклеивать раны широким пластырем.

Я молча наблюдал за процессом, не комментируя и не встревая.

— Готово. Завтра на перевязку и на осмотр, — выпрямляясь, заявила фельдшерица.

— Ну, это вопрос не ко мне, — ответил я.

— А кому? Вы разве не товарищ? — удивился я.

— Нет, я случайный помощник, — улыбнулся девушке и задумался, кому передать информацию. — К кому? Даже не знаю. Наверное, к бедняжке Соне, про которую товарищ все время твердит.

— И где эта ваша Соня? Мне нужно ей дать рекомендации по уходу, — требовательно поинтересовалась Оксана Игоревна, собирая инструменты в саквояж.

— Понятия не имею. Уточним у товарищей в коридоре. Думаю, они в курсе.

— Хорошо, — деловито кивнула докторша, щелкнула замочком вместительной сумки, отряхнула подол халата, подошла к двери.

— Товарищи, кто родные товарища? Товарища Александра? — запнувшись на имени, строго поинтересовалась товарищ Гринева.

— Так эта… холостой он, товарищ фельдшери. Нету у него сродственников, чтоб там жена и прочее, — прокомментировал все тот же умник.

— Может, на поруки возьмёте? — пошутил еще один.

— Не шутите, товарищ, — еще строже заявила Оксана Игоревна, моментально вычислив шутника в поредевшей толпе. — Он зовёт какую-то Софью, она ему кто? Жена? Невеста? Может, сестра? — уточнила девушка.

— Подруга дней его суровых, — хохотнул все тот же языкатый гость. — Дружат они… Недавно…

— Ну, хорошо, а родители у товарища Александра есть? — настойчиво допытывалась фельдшерица. — Товарища необходимо перенести домой. Ему нужен покой. Завтра обязательно на осмотр и перевязку.

— Оксана Игоревна, — вступил в разговор председатель, оторвавшись от беседы с нервным директором столовой. — Пускай пока в кабинете очухается, а потом я лично его лично домой доставлю. Не волнуйтесь, товарищ доктор. Куда ж его сейчас, такого… носилок у нас нету, а на руках нести, так спину повредим. Повредим жеж? — пытливо глянул на фельдшерицу.

Товарищ Гринева задумалась, мило нахмурив брови, затем нехотя кивнула, признавая правоту Семена Семеновича.

— Ну, хорошо товарищ председатель. Но завтра товарищу непременно на осмотри и перевязку. Под вашу ответственность, — вскинув голову, сурово объявила фельдшерица.

— Непременно, многоуважаемая Оксана Игоревна. Вы закончили? — поинтересовался товарищ Лиходед и отчего-то посмотрел на меня.

Я промолчал, давая возможность хозяйке ситуации самой отвечать за себя и свои действия.

— Да, мы закончили. Скажите, как мне добраться до моего места жительства? Товарищ, который меня привез… Он… может… Может, он сможет отвезти меня обратно… Я… еще плохо ориентируюсь в вашем селе… — попросила смущенно Оксана Игоревна. — Простите.

— Ну, что, вы, дорогая Оксана Игоревна! — широко улыбнулся Семен Семенович и кому-то махнул — Доставим в лучшем виде.

— Спасибо большое, — облегчённо выдохнула фельдшерица, и хотела что-то добавить, но тут в коридоре появился жених с невестой и начался третий акт жеребцовского балета.

Новобрачные принялись приглашать бедную уставшую девочку за свадебный стол. Фельдшерица отнекивалась, как могла. Мол, и с дороги, и устала, и неудобно, и не празднично наряжена, и без подарка. Но все аргументы Оксаны Игоревны разбивались о несокрушимое желание молодых отблагодарить за помощь гостю и за спасение свадебного застолья.

В конце концов, девушка, не имея опыта сопротивления такому напору, сдалась и приняла приглашение.

— Егор Ляксандрыч, ну чего? Как оно там: Санек-от жив или как? — приметив меня, входящего в зал, подскочил тут же Митрич

— Жив, что ему сделается, — пожал я плечами.

— Вот и ладненько, вот и хорошо! — заулыбался мне Митрич. — Ну, какова, а?

— Кто? — не понял я.

— Дык, фельдшерица, понятно дело, — дядь Вася подмигнул мне, кивая куда-то в сторону.

Я оглянулся. В паре шагов от меня стояла Оксана Игоревна, уже без белого халатика и шапочки и растерянно оглядывалась. Поймав мой взгляд, девушка робко улыбнулась, но сказать ничего не успела. Гостеприимные хозяева тут же фельдшерицу подхватили под руки, и повели к столу. С другой стороны меня тоже ухватил кто-то за локоть и тоже потащил за стол.

Как-то так получилось, что мы с фельдшерицей оказались рядом за свадебным банкетом, отчего-то смущенно переглянулись, улыбнулись друг другу и тут же отвернулись. Непонятное смущение быстро прошло и я склонился к девушке с вопросом:

— Кушать хотите? Что вам положить? — поинтересовался у фельдшерицы.

— Спасибо, я сама, — тут же отказалась Оксана Игоревна.

— Ну, уж нет, за красивой девушкой принято ухаживать. Позвольте, я буду вашим кавалером на этом празднике жизни, — не принял я отказ.

— Ну… хорошо, — кивнула смущенная девчонка. — Немного салата, пожалуйста. И лимонад можно?

— Можно и нужно. Вина? Водки?

— Спасибо, я не пью, — отказалась Гринева и окончательно смутилась.

— Совсем?

— Совсем, — подтвердила фельдшерица.

— Тогда, пожалуй, мы сделаем вот так.

Я взял фужер, наполнил его лимонадом, пока все отвлеклись на молодых, которых снова заставили целоваться за подарок.

— Держите. Пусть думают, что в бокале игристое.

— Спасибо, — поблагодарила Оксана Игоревна, как мне показалось от души. Видимо, бедняжка замучилась объяснять, что не пьет.

— Я от алкоголя пятнами иду, — доверительно шепнула мне девушка. — Аллергия…

— Запомню, — кивнул фельдшерице.

— Приятного аппетита, — пожелал девчонке и с удовольствием принялся наверстывать упущенные за целый день возможности.

Только сейчас сообразил: день выдался настолько суматошным, что позавтракал я перед работой, а пообедать и поужинать так и не сумел. Желудок торжествующе заурчал, и на какое-то время я выпал из реальности, поглощая вкусные простые незамысловатые кушанья.

Свадьба катилась дальше, набирая обороты. Собственно говоря, никакая драка не способна остановить широкую русскую свадьбу. Времена, конечно, меняются, но при этом всегда остаются одинаковыми. Изменятся только тенденции и мода на, скажем так, сценарий торжества, на украшения и прочие атрибуты. В шестьдесят седьмом в советской глубинке традиции, смешанные с традициями наших предков, своеобразно соблюдались. Понятное дело, ни о каком венчании речи не шло, но сватовство и прочие обряды в той или иной мере присутствовали.

А уж в селе, в котором смешались нравы и обычаи двух советских областей, свадьба и вовсе вышла колоритной.

Как по мне, самый тяжелый свадебный момент — вручение подарков молодоженам. Честно говоря, молодым в это время приходится несладко. Не успели присесть, как объявляют следующего гостя, который долго поднимается, долго готовится, поднимает наполненную рюмку или бокал, велеречиво и долго, или, наоборот, коротко и емко произносит тост. Ну и по старой доброй традиции каждый уважающий себя гость заканчивает свой тост радостным «Горько!». После которого молодые просто обязаны поцеловаться, а гости бодренько принимаются считать количество поцелуев.

Зинаида Михайловна, Зина, Зиночка в красивом белом платье с веночком на голове в короткой фате, раскрасневшаяся, слегка смущенная и счастливая выглядела чудо как хорошо. Жених смотрел по сторонам гоголем, видно было невооруженным взглядом, что Зинушу свою Петр любит и бережет свое сокровище, ревнивым взглядом оценивая каждого гостя мужского пола, кто подходит к его уже жене.

Насытившись я оглядел стол, кивками поздоровался со знакомыми. Среди которых обнаружил своего половину школьных коллег.

— Слово предоставляется нашему дорогому Егору Александровичу Звереву! Учителю! — торжественно провозгласил тамада.

Уж поднимаясь, я осознал, что подарки для новобрачных так и остались стоять на подоконнике.

Глава 3

— Оксана Игоревна, — наклонившись к фельдшерице, шепнул я.- Нужна ваша помощь.

— Что случилось? — всполошилась девушка.

— Ничего страшного, — ответил девушке и чуть громче добавил. — Минуточку, товарищи! — и снова зашептал девчонке почти в ухо, ощущая, как всех взгляды собравшихся с любопытством сосредоточились на нас двоих. — Вы можете принести подарки. Я их на подоконнике оставил, в коридоре. Когда все началось.

— Товарищ Зверев, просим! — напомнил о себе тамада.

— Еще минуточку, товарищи! — я выпрямился, посмотрел на молодых. Зрители, в смысле гости, с интересом ожидали, чем все закончится.

— Извините, — звонко выпалила Оксана Игоревна, смутившись из-за того, что я отодвинул стул, помогая выбраться из-за стола. — Я сейчас.

Гости проводили фельдшерицу неодобрительным взглядом, но тут же снова сосредоточились на мне. Я поднял рюмку, широко всем улыбнулся и начал здравницу.

— Дорогие Петр и Зинаида! Поздравляю вас с бракосочетанием…

Я остановился, придумывая, чтобы такого пожелать молодым. И тут вспомнил своего старого друга-кавказца, большого умельца по части тостов.

— На Кавказе говорят: 'Выпей вина –если захочешь стать счастливым на один день. Пей вкусное вино два дня, если желаешь продлить счастливое состояние на два дня. Но если ты захочешь быть счастливым всю свою жизнь, береги. уважай, цени и люди свою жену.

Я замолчал, окинул взглядом гостей и молодых, заметил Оксану, входящую в зал, и закончил.

— Так выпьем же за молодую жену, Зинаиду Михайловну, замечательного доктора и человека. И за ее счастливого молодого мужа. Пусть муж и жена продлевают жизнь друг друга всю свою жизнь! Долгую и счастливую! — под конец я импровизировал, как мог. — Этот подарок от нас с Оксаной Игоревной для молодой семьи. Пусть ваш дом всегда будет полной чашей, а на столе для дорогих гостей и родных всегда будут хлеб-соль, –закончил я, дождавшись, когда фельдшерица подошла ко мне.

— Зачем вы! — сердито шепнула девушка, останавливаясь рядом со мной. Я перехватил у нее тяжелые коробки, обругав себя за то, что не подумал, насколько неудобно хрупкой девушке нести мои подарки.

— Все в порядке, скажите тост, все ждут.

Оксана Игоревна улыбнулась, подняла фужер с лимонадом и звонко произнесла:

— Будьте счастливы! Любите и уважайте друг друга!

Гости поддержали тост одобрительными выкриками, но продолжали выжидательно на нас смотреть. Тут я сообразил и громко выдал:

— Горько!

— Горько! — подхватила фельдшерица.

— Горько! Горько! — заорали, загомонили подвыпившие гости, и свадьба покатилась дальше своим чередом.

Подарки мы с девушкой отнесли на стол, который специально выделили под это дело, затем вернулись на своим места.

Русская свадьба, неважно, советская или российская, это широта души и застолья. Песни, танцы, конкурсы, щедро замешанные на традициях. Сколько я их повидал на своем веку, неизменным оставалось одно: безудержное веселье, к концу переходящее в обычную пьянку.

Я выжидал момент, чтобы уйти незаметно и без обид со стороны новобрачных. Когда, наконец, все подарки были подарены, все свадебные благодарственные булочки от молодых вручены каждому гостю, я вздохнул с облегчением. Начались танцы, теперь модно и улизнуть потихоньку. Я решил выйти покурить, затем зайти попрощаться и покинуть веселье. Завтра, конечно, воскресенье, но у меня на него грандиозные планы. Для начала не помешает выспаться, а затем мы договорились с завхозом встретиться в мастерских и продолжить химичить большую лампочку Ильича для демонстрации в честь Великого Октября.

Затык у нас с товарищем Бородой случился из-за креплений. Мы со Степаном Григорьевичем никак не могли определиться, на чем и чем крепить конструкцию, чтобы выглядело красиво, при этом не рухнуло в самый неподходящий момент.

Из размышлений меня вырвал вежливый голос фельдшерицы.

— До свидания, Егор Александрович, — попрощалась девушка.

— До свидания, — машинально откликнулся я, но тут же сообразил, что не так, и уточнил. — Подождите, вы куда?

— Домой, — бросив на меня изумленный взгляд, ответила девушка. — Поздно уже. Да и с дороги устала. Я даже вещи разобрать не успела, как меня сюда вызвали.

— Погодите, я вас провожу, — велел я, сунув окурок в пепельницу.

— Да что вы, я сама, — принялась отказываться фельдшерица. Впрочем, не очень уверенно. В голосе мелькнуло облегчение и затаенная надежда. Я-то помнил, что Оксана Игоревна просила довезти ее обратно домой, потому как плохо ориентируется в сельских улицах. Это фельдшерица еще мягко сказала. Не ориентируется совсе, так оно вернее будет.

— Адрес знаете? — уточнил я.

— Какой?

— Ну, где вас поселили.

— Знаю, — девушка нахмурила лоб, припоминая. — Садовая… а номер дома забыла… — испуганно пробормотала фельдшерица.

— Стойте здесь, никуда не уходите. Сейчас все выясню, — велел я и нырнул обратно в столовую.

— Василий Дмитриевич, — я выловил подвыпившего Митрича. — Вы домой собираетесь?

— Пора уже, пора! — закивал дядь Вася, совершено не делая попытки подняться и направить стопы в сторону дома.

— Адрес фельдшера знаете? — я отбросил прелюдию и приступил к делу.

— А тебе зачем? — хитро улыбнулся Митрич, прищурив левый глаз.

— Домой надо девушку отвести. Одна заблудится, — терпеливо ответил я.

— Так эта… я щаз отвезу… я мигом… — всполошился дядь Вася.

— Василий Дмитриевич, я сам отведу. Ножками. Куда вам за руль. Вы уже выпили, — остановил я. — Вам бы домой. Мария Федоровна ждет.

— А-а-а… — Митрич еще шире улыбнулся и погрозил пальцем. — Ляксандрыч, молодец, одобряю! Только смотри у меня! Не бедокурь! — пригрозил дядь Вася, сурово нахмурившись. Но тут же его лицо разгладилось, в глазах заплясали черти. — А то и весной свадебку, а? Хороша девка-то!

— Василий Дмитриевич, адрес, — терпеливо повторил я, игнорируя дурацкие намеки.

— Так эта… от тебя в двух домах-то проживает новая фельдшерка. Пустой там-то дом на два-то хозяина видал?

— Видал, — подтвердил я.

— Ну, так-то одна половина-то тебе преда. предзанч… тьфу ты. Полдома-то твои, а вторая ейная.

— Какая половина? — не понял я.

— Ну, так дома-то на два хозяина. Достроили, окаянные. Тебя-то, Ляксандрыч, по первой-то в него поселять собиралися. Да вон вишь, какая оказия, до ума-то не довели, вот и определили в домик-то покойницы. А оно вона какая оказия вышла, — повторил Митрич, разведя руками. — Так что теперича вместе будете там проживать, — хохотнул дядь Вася.

Я мало что понял из его пьяных рассуждений, но выцепил одно: адрес, куда вести фельдшера.

— Вещи ее где?

— Так тама уж, в дому, — кивнул Митрич.

— Хорошо. Вы бы домой шли, Василь Дмитрич. Поздно уже, — напомнил я.

— Так эта… люди обидются… — махнул рукой дядь Вася.

— Ну как знаете, — кивнул я и пошел попрощаться с молодыми.

Расставание получилось затяжным, я надеялся, что чересчур самостоятельная и деловая Оксана Игоревна дождалась меня и не отправилась сама на поиски своего нового жилья. Но, слава партии, девчонке хватило ума дождаться меня и не блукать в поисках приключений по всему селу.

— Ну что, пойдёмте?

— Пойдемте, — радостно ответила фельдшерица.

Я предложил руку, но девушка, поколебавшись, отказалась. Так и пошли мы рядышком, не прикасаясь друг к другу.

Поначалу общение не складывалось. Оксана напряженно вглядывалась в темноту улицы, вздрагивала от ночных звуков, но упрямо не брала меня под руку. В какой-то момент я сообразил и отобрал у девушки ее медицинский саквояж, за что удостоился благодарного взгляда и тихого «спасибо». А потом как-то незаметно мы разговорились. Я поинтересовался, откуда она к нам пребыла, какое заведение закончила. Попутно выяснил про родителей и про личную жизнь.

Оказалось, мы с Оксаной Игоревной из одного города, из Москвы. Девушка легко поведала о том, где училась, как училась, но обошла стороной вопрос о том, как попала в нашу Тмутаракань. Со слов нового фельдшера выходило, что медицинское училище Гринева закончила с красным дипломом, на одни пятерки. Была одной из лучших студенток. При всем желании я не мог понять, как медичка оказалась черти где от Москвы. Насколько я помнил, таким золотым девочкам и мальчикам позволялось самим выбрать место отработки обязательной.

На мой прямой вопрос Оксана Игоревна не ответила, сразу как-то напряглась и закрылась. Я не стал настаивать и перевел разговор на другую тему.

Не знаю, как так получилось, но когда мы подошли к дому девчонки, расставаться нам обоим не хотелось, во всяком случае мне точно. Я готов был еще несколько раз прогуляться от столовой и обратно, лишь бы не расставаться с Оксаной. Сна не было ни в одном глазу, как не пытался отыскать.

— Оксана… Игоревна… Не хотите прогуляться до реки? — ни на что не надеясь. поинтересовался я, не задумываясь над тем, как это выглядит со стороны.

Девушка изумленно на меня глянула, задумалась, и неожиданно для меня согласилась.

— Только сумку поставлю… только если недолго… погулять… — неуверенно произнесла Гринева.

— Недолго. И домой вас потом провожу, — улыбнулся я. — Вам помочь? — предложил девчонке.

Но тут же наткнулся на подозрительный взгляд.

— Спасибо, я сама.

— Как скажете, — я поднял ладони в шутливом жесте, мол, сдаюсь и не настаиваю.

Девчонка отобрала у меня свой медицинский саквояж, толкнула калитку и торопливо пошла по тропинке к дому, пару раз ойкнув.

— Оксана Игоревна, с вами все в порядке? — окликнул я.

— Да, спасибо, — уверенно ответили мне из темноты. Затем загремели ключи, хлопнула дверь, зажегся свет в одном из окон.

Минут через десять девушка нарисовалась возле калитки, в теплой кофте и платке, накинутом на плечи.

— Идемте, Егор Александрович, — немного нервно произнесла девушка. Кажется, фельдшерица уже пожалела о своем согласии на прогулку, но слово дала, а как взять обратно, не знала.

— Не туда, — я указал рукой направление, не делая попыток прикоснуться к напряженной девчонке.

И снова мы брели по темным сельским улицам и разговаривали обо всем и ни о чем, перескакивали с одного на другое, смеялись, ойкали, вспоминая, что уже поздняя ночь, и мы нарушаем покой спящих людей. Полная луна освещала широкую сельскую улицу, а затем протоптанную к реке тропинку. Дорожка вполне вмещала нас двоих, но Оксана так и не взяла меня под руку. Хотя пару раз оступалась, и мне приходилось подхватывать девушку под локоть, чтобы она не упала. Но затем я тут же отпускал девчонку, чтобы она не подумала ничего плохого. За что удостоился еще одного благодарного взгляда.

— Красиво как, — прошептала Оксана, глядя на то, как луна серебрит речную воду, прокладывая мостик на другой берег. — А дышится как легко!

Девушка глубоко вздохнула, запрокинула голову и раскинула руки. — Ой, мамо-очки-и-и-и… В Москве такого нет, — выдохнула фельдшерица. — Там машин много, а здесь природа, воздух просто пьянит, — доверительно сообщила мне Оксана, разворачиваясь ко мне лицом.

В свете луны волне можно было разглядеть точеные черты девичьего лица, счастливую улыбку на губах, искрящиеся счастьем глаза. Внезапно захотелось поцеловать эти красиво очерченные, чуть припухшие губы. Но я сдержал свой порыв. Зачем портить отношения, едва-едва проклюнувшееся доверие? Впереди вся жизнь, как минимум несколько лет, покуда Оксана здесь на отработке.

«Саныч, притормози коней», — одернул сам себя. — Чет ты раздухарился, старый пень'.

— Красиво, — согласился я, с трудом переводя взгляд на реку. — Летом здесь еще лучше. Грибы, ягоды. Местные здесь купаются и загорают. Только одна сюда не ходите, — вспомнив пьяного Рыжего и историю с Леной Верещагиной, попросил я девушку.

— А что такое? Волки? — тут же всполошилась Оксана и принялась озираться.

— Иногда люди хуже волков, — философски заметил я. — Просто мало ли что, заблудитесь. Да и одной тут некомфортно. Люди далековато, всякое может случится. Начнете тонуть, а помощи нет, — как мог, выкрутился я.

— Хорошо, — просто ответила девушка. — А давайте присядем, Егор Александрович, — внезапно попросила девчонка.

— А давайте, — я оглянулся в поисках удобного бревнышка, не обнаружил такового, скинул пиджак и бросил на песок.

— Ой, зачем же вы… — запротестовала фельдшерица.

— Не на земле же сидеть, присаживайтесь, — предложил девушке.

Оксана изящно опустилась на мой пиджак, я примостился рядом, впервые с момента знакомства ощутив тепло женского тела. Наши плечи соприкоснулись, но к моему удивлению, девушка не отпрянула. Вздрогнула, но осталась сидеть, касаясь своим плечом моего. Сколько мы так просидели, не знаю. Да и неважно. Впервые за свою долгую жизнь мне было хорошо и спокойно.

Женщины в моей жизни присутствовали, куда ж без них. В той своей жизни всегда был вполне себе видным мужиком, опять-таки, холостой и при деле. Так что в редкие свободные дни и в короткие отпуска вполне себе пользовался вниманием женского пола. Но вот желания жить с кем-то, или там жениться за время отношений, к примеру, за все годы так и не возникло. От друзей отшучивался: мол, не встретил ту самую, единственную. Иной раз прям тоска брала: ни детей, ни жены, ни внуков. Но жить абы с кем, потому что так надо, так положено, не хотелось. Потому и выбрал путь бобыля-одиночки. Сколько друзья-товарищи мне сватали, сколько прекрасный пол не боролся за право потащить меня в ЗАГС, я не сдавался. Не встретил, и все тут.

А тут гляди ты, знакомы без году пару часов, а чувство такое, словно знаю ее, эту маленькую отважную пигалицу, целую жизнь. Будто две детали одного конструктора нашли друг друга и с первого прикосновения поняли, вот оно, нужное соединение правильный контакт.

— Тьфу ты, — выругался я вслух. — Извините, Оксана, — покаялся перед девчонкой.

— За что? — не поняла фельдшерица.

— Да так, — отмахнулся я.

«Это ж надо, сравнить девушку с деталью, — хмыкнул про себя. — Вот что мысли о незаконченной лампе с человеком делают», — вслух же поинтересовался. — Не замерзли?

— Есть немного.

— Пойдемте?

— Да, пожалуй, пора, — кивнула Оксана после едва заметной паузы, легко вскочила на ноги без моей помощи и подала мне руку.

Я улыбнулся, поблагодарил, но помощью не воспользовался. Поднял с песка пиджак, отряхнул и накинул на плечи девушки.

— Продрогла? — задержав ладони на девичьих плечах, негромко спросил я, глядя в блестящие широко раскрытые глаза. Желание поцеловать снова стрельнуло в голову, и, кажется, не только в нее.

— Да, — отчего-то шепотом ответила Оксана, глядя в мои глаза.

Я едва не поддался искушению, но вовремя остановился. Не то время, не то место, все не то. Это не будущее, в котором секс — не повод для знакомство. Здесь, в Советском Союзе, всякое, конечно, случалось. Но отношения были честнее, светлее и правильнее, что ли. «Встретились, полюбили, комнату дадут, поженимся», — всплыла в голове фраза из доброго светлого фильма.

— Идемте? — чуть охрипшим голосом предложил я, убирая руки с женских плеч.

— Да, поздно уже, — согласилась Оксана и первой пошла в сторону тропинки.

Вскоре я нагнал девушку, и мы молча пошли в сторону села. Молчание не напрягало, трогало сердце предвкушением чего-то светлого, доброго, нежного. Время от времени наши руки соприкасались, но Оксана больше не дергалась, не отстранялась, лишь светло улыбалась каким-то своим мыслям.

— Спасибо, Егор Александрович, — возле калитки поблагодарила девушка.

— Егор, можно просто Егор, — сказал в ответ.

— Спасибо вам, Егор, — Оксана Игоревна приняла мое предложение. — За прогулку и за все остальное.

— И вам спасибо, Оксана, — улыбнулся я. — Точнее, уже до сегодня.

— До завтра, — легко согласилась девушка, не уточняя, что я имею в виду. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — я открыл калитку, Оксана скользнула мимо меня, через пару шагов остановилась, махнула ладошкой и скрылась в темноте двора.

Я закрыл дверцу, развернулся и зашагал домой. В голове на повторе крутились строчки из песни: 'Волосы светлые в косы вплетенные, а глаза

Неба бездонного синь, в улыбке весна,

Стройная, милая, очень красивая девушка.

Рядом она, вот же она'.

Только засыпая, пришло понимание, что последние строчки некогда популярной мелодии я переиначил на свой лад.

Глава 4

Утро воскресенья наступило внезапно и с бодрых криков под моими окнами. Однако, давненько я не позволял себе так долго спать. Обычно даже в единственный выходной просыпаюсь рано, занимаюсь домашними делами, облагораживаю и усовершенствую собственный дом.

— Егор Александрович! Егор Александрович! — раздалось за двором, через минуту звонкий мальчишеский голос верещал уже под окном в дворовом палисаднике, а еще через секунду в дверь начали тарабанить.

— Пожар, что ли? — пошутил я, но тут же сплюнул. С моими местными приключениями я уже ничему не удивлюсь, то гробы, хорошо хот не на колесиках, то драки, то прогулки на реку.

Черт, прогулка… М-да, Саныч, гормоны-таки взяли свое, хорошо в узде это самое свое удержал. Ишь как меня вчера размотало, хорошо хоть обратно вроде смотало. Я усмехнулся, быстро натягивая штаны и майку. Стук в двери не прекращался, и голос становился все настойчивей. Похоже, сегодня в качестве гонца Ленька Голубев.

Я наконец-то кинул взгляд на будильник и от души выругался. Ну, точно, гонец от Степана Григорьевича. Я проспал все мыслимые и немыслимые сроки. Обещался быть пораньше, часам к девяти, а уже десять, начало одиннадцатого! Вот что прогулки ночные делают. Правду говорят классики: все беды от женщин.

Потер лицо ладонями, чтобы прогнать сонную хмарь, и вышел св сенцы.

— Иду я, иду, — громко отозвался в ответ на очередной вопль Леньки.

— Егор Александрович! Вы дома?

— Дома я, дома. Что случилось? — распахивая дверь, поинтересовался у парнишки.

— Ой… здрасте! — завопил Леонид, едва не рухнув в коридор.

— Доброе утро.

— Так день уже, — шмыгнув носом, изумился Ленька.

— Что случилось? Чего кричишь?

— Так эта… Степан Григорьевич прислали… Говорит, вы обещались быть, а вас все нету и нету… — Ленька хитро блеснул глазами.

— Скажи, через полчаса буду, — ответил я и спохватился. — Ты ведь обратно в мастерскую?

— Ну да, туда. Мы тама с пацанами и Степан Григоричем жеж…

— Там, — машинально поправил я.

— Че?

— Не че, а что, не тама, а там, — терпеливо пояснил я, включив учителя.

— Ага, — кивнул головой Ленька. — Так вы идете, Егор Александрович? — переминаясь с ноги на ногу, задал семиклассник волнующий его вопрос.

— Скажи, через полчаса буду, — повторил я. — Переоденусь и приду.

— Ага, понял… — Ленька кивнул, но продолжил мяться на пороге.

— Что-то еще? — уточнил я.

— Ага… Егор Александрович, а научите такие лампочки делать!. Я вам за это что хошь сделаю, — Ленька с ожиданием уставился на меня.

— Тебе зачем? — удивился я.

— Ну… надо… — пацан шмыгнул носом, помрачнел. — Не научите, значит, да? — хмуро буркнул Ленька, зыркнул на меня из-под насупленных бровей.

— Научу, почему ж не научить. Материал только надо подыскать. Расскажу, покажу, вместе сделаем.

— А когда? — воспрял духом Леонид.

— Закончим с большой лампой, покажу, что знаю. Да и сейчас никто не мешает тебе наблюдать и вопросы задавать. Ты же в мастерские к Степану Григорьевичу ходишь на столярный кружок?

— Хожу, — подтвердил мою догадку пацан. — Так эта… — Ленька снова шмыгнул носом. — Мы тама… там табуретки сколачиваем, да скамейки всякие… Ну мебеля школьные чиним, когда надо… К лампочке Ильича нас трудовик не пускает, — мрачно пояснил семиклассник.

— Табуретки — это очень даже хорошо. И мебель чинить тоже важно. Мужчина должен умет молоток в руках не просто держать, но и работать им.

— Так я умею, а лампочка… — вскинулся пацан.

— А лампочку, Леонид, чуть позже. Обещал — покажу. Сегодня Степана Григорьевича попрошу, чтобы разрешал всем желающим смотреть и спрашивать. Ты ж, поди, не один такой любознательный? — улыбнулся мальчишке.

— Ну… да… Вот спасибо, Егор Александрович! — засиял Ленька. — Так я побегу? Да?

— Беги. Через полчаса буду, — напомнил я пацану.

— Ага, скажу, — протараторил Ленька, скатываясь с крыльца.

— Осторожней, — крикнул в спину мальчишке, который не вписался в поворот и едва не рухнул с последней ступеньки.

— Порядок, Егор Александрович! — раздалось уже из-за угла, хлопнула калитка, за двором раздались возбужденные мальчишеские голоса, через минуту под окнами стихло. Видимо, веселая компания унеслась на школьный двор докладывать Степану Григорьевичу, что Зверь Горыныч прибудет через полчаса.

Как ни странно, позывной, которым после памятной драки меня случайно наградили десятиклассники, прижился. Мало того, подпольное имечко вышло в люди, и его с удовольствием приняли другие ребята. Правда, парни постарше мальчишкам помладше давали по ушам, если слышали, как те меж собой называют меня Зверь Горынычем. И мотивация у старшаков была вполне отменной: «Для вас он Егор Александрович, малы еще учителям прозвища давать». На что мелюзга фыркала, смирено принимала наказание, но, понятное дело, продолжала поступать по своему, тишком, между собой называя меня Зверем Горынычем, строя догадки, почему старшие так называют нового учителя.

Как-то я стал случайным свидетелем такого воспитательного метода, который проводил Федор Швец со своим лучшим другом Горкой Волковым.

Второе имя меня не напрягало. Собственно, я и сам грешил меткими прозвищами для коллег. Правда, держал их при себе. Но для краткости мысленно ту же Тамару Игнатьевну называл царицей или царицей Тамарой за поистине царский взор и императорское величие в жестах, речи, походке.

Валентина Ивановна так и шла у меня под кодовым названием «парторг». Звание это очень ей шло, потому других ассоциации лично у меня с физичкой не возникало. Так что ничего обидного в том, что детвора называет меня меж собой позывным, я не находил. Сам в детстве таким же был. Истопника детдомовского мы с пацанами, кстати, тоже Горынычм прозвали. А вот старенькую литераторша любя называли Дюймовочкой за небольшой рост и какую-то почти прозрачность.

Главное, на уроках учителя зовут по имени-отчеству, а уж среди сверстников хоть горшком обзовите, только в печь не сажайте.

Мысли перескакивали с одного на другое, пока я умывался, приводил себя в порядок и одевался в рабочую одежду. В который раз оглядев скудный гардероб, снова напомнил себе, что надобно прикупить осенне-зимней одежды. Решил смотаться на следующих выходных в город. Здесь это мне не там, тут лето закончилось, началась осень. В любой момент ударят холода, или задождит окончательно, а у меня ботиночки на тонкой подошве.

Завтракать не стал и так опоздал, что категорически не примелю ни в себе, ни в людях.

На крыльце я спохватился, вернулся в дом, схватил рисунок, который накидал накануне. Пришла мне в голову новая идея. Точнее, усовершенствовал старую. Та же лампа, только в профиль, что называется. Покажу товарищу Бороде, послушаю, что скажет. Если одобрит, значит сделаем для октябрьской демонстрации улучшенную версию. Такой точно ни у кого не будет. Даже если вдруг кто-то каким-то образом умудрился слямзить нашу идею.

Собственно, подобному фортелю я нисколько не удивлюсь. Лампочку-то на подарок какому-то начальнику я сделал и благополучно передал Юрию Ильичу. Значит, образец вполне могли разобрать на запчасти и воспользоваться идеей.

Что там Почемучка говорил? Авторские права? Надо, наверное, подумать в эту сторону. Хотя, черт его знает, каким образом все это делается в советское время. Никогда вопросом авторских прав не задавался.

Я, наконец, сунул рисунок в карман, запер дом и направился в школу, свистнув Штырьке, чтобы шел со мной. Пес радостно потрусил рядом то обгоняя, то возвращаясь и семеня рядом. Я быстрым шагом двигался в школу, надеясь, что по дороге меня никто не остановит.

В мастерских шел жаркий спор. Пацаны отстаивали свое право посмотреть на части лампы и на схемы. Степна Григорьевич сердито ругался, мол, не доросли еще.

— Доброго дня, товарищи, — громко поздоровался я со всеми, оставив щенка за дверью. — О чем спор?

— Егор Александрович, вы же разрешили, а Степан Григорьевич говорит нельзя! — первым сдал информацию Ленька.

Пацаны настороженно на меня покосились, но тут же уставились на завхоза, при это показывая Леониду большие пальцы, одобряя его мальчишескую смелость. Ленька и сам понимал, что совершил едва ли не героический поступок, но в то же время чувствовал, сделал это как-то не так. Вроде как нажаловался одному учителю на другого в присутствие последнего.

— Степан Григорьевич, разрешите ребятам поучаствовать в нашем обсуждении? — попросил я. — Я обещал, что после того, как мы с вами закончим собирать лампу, научу ребят собирать такие вещи самостоятельно.

— Научит он… Табуретки собирать не научились, а туда же, технологии им подавай! Видать, плохой учитель по трудам у них, раз молоток в руках держать не умеют, — буркнул Степан Григорьевич. — Это что, табуретка, что ли? Фуфло это, а не табуретка!

— Хороший у нас трудовик! Самый лучший! — возмущенно загалдела пацанва. — Мы сделаем! Степна Григорьевич! Мы умеем, честно пионерское.

— Мужики, — солидно призвал Ленька. — А ну-ка давайте за работу!

— Степан Григорьевич, а если мы все правильно сделаем, разрешите? — с затаенной надеждой поинтересовался Лукьян Медведев. Парни замерли, выжидающе сверля трудовика взглядами.

— Табуретки сдадите. Каждый. Там поглядим, — категорически отказал Борода пацанам в любезности.

— Даешь табуретки! — завопил кто-то из компании мальчишек.

— Степан Григорьевич, так мы сделаем, как надо, разрешите тогда? — уточнил Ленька, подхватив скособоченный недоделанный стул.

— Сначала сделайте, потом поговорим, — отрезал завхоз, пряча улыбку.

— Мужики, за дело! — скомандовал Леонид, и дружная компания из семи человек двинулась к столам, строгать и собирать табуретки.

— Строго вы с ними, — улыбнулся я, пожимая протянутую мозолистую ладонь.

— Им только дай волю, на голову сядут, — хмыкнул добродушно трудовик. — Вы бы с ними тоже построжее, Егор Александрович. Спуску не давайте, а то разленятся, делать ничего не будут, — предупредил меня Борода.

— Понял, принял, Степан Григорьевич, — согласился я, не желая спорить и развивать свою педагогическую теорию.

— Тут такое дело, Степан Григорьевич, — начал я, доставая из кармана листок бумаги. — Вот смотрите, что я придумал. Улучшил, так сказать. Предлагаю вот такой вариант.

Я развернул на столе рисунок, разгладил, придавил по краям, чем под руку попалось, и принялся объяснять.

— Если мы возьмём два стела, по обоим пустим вот такой рисунок, попросим нашу художницу Веру Павловну нарисовать в цвете прямо на стекле. Наложим стекла друг на друга, но с расстоянием где-то в десять сантиметров. Лампочки и основа по тому же принципу, что и на обычной лампе, как на образце сделаем. Тогда смотрите, у нас получится что-то вроде перспективы.

— Так собирались же серп и молот? — озадаченно пробормотал Степна Григорьевич, разглядывая мой корявый рисунок. — Что-то я не пойму, Егор Александрович, а на кой-ляд нам эта… как ты сказал?

— Перспектива, — повтори я.

— Вот-вот, она самая… Что нам это дает?

— Необычность зрелища. Масштабность и оригинальность. Получится что-то вроде символизма. Вроде как весь Советский Союз осеняет… в смысле освещает красное знамя революции, серп и молот. Смотрите… — оглянулся в поисках пары стекол.

— Чего ищешь? — спросил завхоз.

— Пойдемте к окну, — предложил я.

— Ну, пойдём, — кивнул Борода. — И чего тут? Стекла пыльные, ничего не видать.

— Это хорошо, нагляднее будет, — отмахнулся я. — Вот смотрите, Степан Григорьевич. Если Вера Павловна нарисует на первом стекле серп и молот, мы пустим по рисунку фонарики, а на втором стекле изобразит, ну, к примеру, нашу страну, как на картах, и вот тут звездочкой обозначим Москву, столицу нашей Родины, получится картина как бы в три дэ формате.

— В каком формате? — нахмурился завхоз. — Мудришь ты чего-то, Егор Александрыч, непонятное, — озадаченно посмотрел на меня Борода. — Не выспался, поди? — завхоз улыбнулся.

Я рассеянно кивнул, подтверждая, что не выспался, не придав значения хитрой улыбке трудовика,

— Как бы объяснить… плохой из меня рассказчик.

_Был бы плохой, учителем бы не стал, — авторитетно заявил товарищ Борода. — Нарисуй.

— Секундочку.

Я вернулся к столу, прихватил кусок стекла, который лежал для маленькой лампы-образца, вернулся к окну, где терпеливо дожидался меня Степан Григорьевич. Краем глаза отметил, что пацаны практически прекратили стучать, строгать и сбивать, с нескрываемым любопытством глядят в нашу сторону. Я незаметно от завхоза погрозил ребятам пальцем, молотки снова дружно застучали.

— Вот, представьте, на этом стекле серп с молотом. А вот на втором, — я, как мог, нарисовал на оконной пыли что-то вроде материка, на котором располагалась наша страна. — А вот тут звезда. А теперь накладываем стекло одно на другое и получаем вот такую интересную картину в перспективе. Если все это сделать по-человечески, профессионально, вот тут подсветить, и здесь, раскрасить, выйдет впечатляюще. Особенно в том масштабе, который мы планируем. Ну а по материку еще буквы красным можно написать «СССР» и тоже фонариками выложить. Что скажете, Степан Григорьевич? — закончил объяснять свою задумку, повернулся к завхозу.

Степан Григорьевич молчал, задумчиво разглядывая мою кособокую конструкцию. Хотелось верить, что у завхоза богатая фантазия, и он хотя бы примерно представил то, чем я рассказывал и показывал буквально на пальцах.

— Интересная схема, — наконец выдал Борода после затянувшегося молчания. — Должно получиться. Только вот что… надобно пробный макет соорудить. К Вере Павловне сам пойдешь, или мне разговаривать? — хитро глянул на меня трудовик.

— Схожу, — кивнул я. — Идея-то моя, мне и договариваться. Надеюсь, Вера Павловна поймет, что нам надо, и поможет.

— Поможет Верка, она деваха хорошая. Вера Павловна-то. И рисует хорошо. Картинки у нее прямо загляденье.

— Вера Павловна картины пишет?

— Малюет, это да. В культуре ее картинки-то висят, стены украшают.

Я попытался припомнить, какие за картины висят на стенах в Доме культуры, но так и не вспомнил. На сегодняшний момент в центре жеребцовской культуры я побывал только один раз. И было мне не до живописи в тот вечер.

— Значит, завтра договорюсь, — кивнул я. — Степан Григорьевич, пара стекол небольших найдется? — поинтересовался у завхоза.

— Отыщем, — солидно кивнул завхоз. — Ну, чего тебе? — буркнул недовольно на Леньку, нарисовавшегося за нашими спинами.

— Готово, Степан Григорьевич, принимайте работу, — так же солидно, явно копируя манеру общения трудовика, ответил Леонид.

— Ну, пойдем, посмотрим, — ворчливо проворчал завхоз.

Я вернулся к столу и принялся заново делать набросок, чтобы Вера Павловна поняла мой замысел с первого раза. Постарался набросать с разных ракурсов, хотя художник из меня, как из Бороды балерина.

— Вот это молодцы, не стыдно и батькам показать, и мамку усадить, — из художественных размышлений меня вырвал довольный голос завхоза.

— Теперь можно? — с затаенным ожиданием попросили пацаны.

— Теперь можно. Только осторожно, а то знаю я вас.

Мальчишки, сдерживая желание бежать, степенно двинулись к нашему углу, где мы с товарищем Бородой разложили запчасти от будущей лампы. Делали мы пока что макет, примеряя крепления. Для этого соорудили что-то вроде кузова грузовика, на котором потом будем устанавливать масштабную конструкцию. И всячески испытывали на прочность крепления.

— Ну вот, глядите, — Степан Григорьевич зашел за стол, на котором находился макет, и принялся рассказывать и детально показывать учеником, что мы с ним намудрили.

Любознательные пацаны задавали вопросы, уточняли, впитывали с интересом. Я же молча слушал, радуясь пытливым юным умам, которым все интересно, перед которыми целый мир и целая жизнь впереди.

«И сделаем мы эту жизнь яркой и интересной, — Во всяком случае, я приложу к этому все свои силы и способности, включая знания будущего», — мысленно пообещал ребятам.

Глава 5

Понедельник добрым не бывает, вроде так говорят. Честно говоря, никогда не понимал эту фразу. Что понедельник, что вторник, какая разница? Тут главное, с какой ноги встал. Если с левой, это точно к деньгам, причем к неожиданным. Если с правой, на работе озадачат, а вот ежели обе ноги сразу на пол опустил, пиши пропало. Шучу, конечно, но в каждой шутке есть доля шутки, а остальное все правда. Похоже, в этот понедельник я умудрился вступить обоими ногами в… хм…

— Доброе утро, Егор Александрович,

— Доброе утро, Тимофей Ильич, — кивнул соседу по улице.

— Доброе утро, товарищ учитель. Как там мой балбес? — это уже родитель.

— Приветствую, товарищ Седых. Хороший парнишка, любознательный.

— Доброе утро, Егор Александрович, а вы в школу?

— Доброе утро, Галина, да в школу. Надеюсь, и ты туда же? — улыбнулся я восьмикласснице, с которой мы обынчо встречались на перекресте на повороте к зданию школы.

— Конечно, — девчонка тряхнула хвостами. — Егор Александрович, а вы уже видели… — ученица хотела что-то сказать, но заметила подружек и замахала рукой, привлекая к себе внимание.

Уточнять, что я мог уже видеть, не стал. Надо будет, прибежит на переменке, спросит или расскажет.

Как-то незаметно сложилась традиция, что детвора постоянно начала бегать ко мне между уроками для доверительных бесед. Сначала тонким ручейком, сейчас уже поток стал посолидней. Парни, правда, заходили в основном по серьезным мужским делам, про армию расспросить, девочки постарше прибегали, но в основном посоветоваться по праздничному реквизиту для Дня учителя, к которому мы активно готовились. А вот малышня с пятого по восьмой класс не стеснялась бегать по всяким пустякам, которые им казались делами совершеннейшей важности.

Школу в плане праздника прямо-таки лихорадило. Подготовка шла по всем фронтам. В какой-то момент мы перестали обращаться внимание на вездесущего завуча, на ее ворчание, вечно недовольное лицо. Я принял на себя удар, стал, что называется, буфером между детьми и Зоей Аркадьевной.

Едва видел завуча на пороге спортивного зала, где мы обычно репетировали, или в дверях пионерской комнаты, сразу же шел навстречу и располагался рядом с товарищем Шпынько, объяснял, чем мы заняты, чтобы Зоя Аркадьевна не отвлекала репетирующих. Если у завуча были вопросы, аккуратно выводил из помещения, чтобы поговорить в коридоре, ответить на все многочисленные вопросы.

Схема работа, ребята расслабились и перестали вздрагивать от каждого появления Зои Аркадьевны. Тамара Игнатьевна не шипела разъяренной коброй и не возмущалась в пространство, что ей мешают работать. Учительница русского осталась в нашей креативной команде режиссером-постановщиком.

Словом, я старался минимизировать конфликты и контакты с вредным завучем. Единственное, о чем до сих пор шли бесконечные споры: кто из парней десятого класса будет выводить товарища Шпынько на линейку.

Придумали мы знатную штуку: каждого учителя в зал под приветственные праздничные овации будет выводить ученик выпускного класса. Ведущие, в то время как педагоги будут идти по невидимой красной дорожке, представляют наставника, озвучивают все регалии и конечно же поздравляют стихами, придуманными персонального для каждого учителя жеребцовской школы.

Получается эдакая школьная демонстрация лучших из лучших. Принцип тот же, только на демонстрации представляют коллектив, а мы каждого учителя.

* * *

— Ребята, в самом деле, Зоя Аркадьевна такой де член коллектива. Все что делает товарищ завуч, она делает на благо школы, и для вашей же пользы поверьте. Уверен, став старше, вы обязательно оцените заботу завуча, которая сейчас вам кажется чересчур плотной, местами назойливой, — высказался я на последнем собрании. — Тянуть дальше нельзя, надо решать.

— Мы уже взрослые! Можно хоть немного доверия! Как на полях работать и колхозу помогать, так десятый класс, вы вам доверяем, вы уже взрослые! — завел старую песню о главном Федька Швец.

— Федор, прекрати, — поморщилась Нина Новикова. — Мы уже сто раз слышали твои возмущения. Егор Александрович прав, Зоя Аркадьевна просто очень строгая. Но она — член коллектива! Ребята, давайте жребий кинем, раз вы не можете взять на себя ответственность и поступить по-мужски, — предложила правая рука старосты класса.

Сама Даша Светлова занималась с чтецами из началки.

— При чем здесь ответственность?

— Все мы можем! — возмутился Саша Бородин.

— Сравнила тоже, мужской поступок, и с учителем по спортзалу пройтись! — фыркнул Сережа Беспалов.

Парни принялись возмущаться, Нина смотрела на них своим фирменным невозмутимым взглядом.

— Все? Наговорились? — ехидно поинтересовалась девушка, когда мальчишки замолчали. — Ну и кто из вас, таких взрослых и таких говорливых, станет выводящим для Зои Аркадьевны?

— И тишина, — хихикнула Полина Гордеева.

— И мертвые с косами вдоль дорог стоят, — все так же невозмутимо закончила Нина цитату.

В ответ парни смущенно заулыбались, а потом дружно заржали. Но при этом по-прежнему никто не желал выходить с товарищем Шпынько.

— Что и требовалось доказать! — довольным тоном отметила Нина. — Так что голосуем!

— Голосуем? Есть кандидаты? — обрадовались парни.

— Кандидаты — вы все. Егор Александрович, большинством голосов, раз сами не хотят? — уточнила Нина, оглядываясь на меня.

В такие дискуссии я по возможности старался не встревать, слушал, иногда направлял, возвращая в русло обсуждения, порой утихомиривал. С самого начала, когда принял класс, на одном из первых классных собраний, объяснил ребятам свою позицию.

Класс — это коллектив, и решения по классным вопросам ребята должны принимать самостоятельно. Моя задача озвучит задачу, предложить возможные пути решения в том случае, если ребята зайдут в тупик. Задача коллектива обсудить, придти к общему знаменателю. Да, порой не обходилось без споров и конфликтов, но результат был.

Разжёвывать и совать ложку с едой в рот практически взрослым юношам и девушкам, я не считал нужным. Собственно, как-то так повелось, всегда относился к детям любого возраста, как к взрослым личностям. Сюсюкать, обслуживать, потакать капризам, уговаривать, что там еще делают гиперответственные мамочки? Это не мой путь. Может, потому, что я вырос в детском доме, оттого считал, что каждый ребенок — не просто личность, а вполне себе адекватная и все понимающая личность. И если к ребенку соответственно относится, то и отдача будет нормальная, взрослая. Конечно, с некоторой поправкой на возраст.

Детдом у нас был самый обычный, никакого индивидуального подхода, общая масса. Делай как все и не выделяйся. Может, поэтому меня коробит от того, как ломают детей, начиная с первого произнесённого «Я хочу» или «Я сам». У взрослых, особенно у родителей, не хватает терпения дождаться, когда ребенок сам завяжет шнурки.

Раздражённая мама, которая опаздывает к педиатру на прием, хватает малыша и сама застегивает пуговицы на курточке. Недовольный папа, которого жена обвиняет в отсутствие внимания к отпрыску, вручает сыну молоток, и тут же получает выговор от супругу. Ах. Мальчик ударит пальчик! Науськанный женой, отбирает у пятилетнего пацана инструмент, и отправляет поиграть в машинки. При этом злится, когда ребенок начинает реветь, потому что папа прогнал.

Сердобольная бабушка до семи лет подтирает внуку задницу. Встречал я и такое. Но там отдельная история, бедняга молодой отец противостоял двум женщинам: жене и теще. Одна слушала маму, а теща считала, что лучше понимает в воспитании. Как никак «подняла на ноги двоих детей». Ну а то, что сынок вырос рохлей и мямлей от такого поднимания, так это пустяки, дело житейское. Мамочка утешит, сопельки утрет, ну и попу заодно, если взрослый сынуля в очередной раз обосрется. Так и живет, управляемый женщинами.

Каждый раз, слушая женские вздохи о том, что настоящих мужчин не осталось, очень хотелось задать вопрос: «Откуда им взяться, милые ламы? Разве не вы сами из собственных сыновей растите послушных мальчиков-зайчиков, неспособных принимать самостоятельные решения?» Самое страшное, что могут сделать родители с собственным ребенком, это пожертвовать всем, в том числе собственным счастьем и нормальной жизнью, ради своего вечного малыша. Медвежья услуга как она есть.

Так вот это точно не мой путь. Ребенок, хотите вы этого или нет, — это личность. Причем личность которая прекрасно все осознает. Просто мы сами учим детей манипулировать сознанием взрослых с раннего возраста. Иначе детвора просто не выживет, затюканная любовью собственных родителей. Любовью и контролем.

Дети — это отдельные вселенные, личности со своими желаниями, пытливым умом, стремлением познавать мир, с намерением пробовать и делать все по-своему разумению. Да, без шишек тут никак не обойтись. Но ведь как говорят: в спорах рождается истина, а через набитые шишки лучше усваиваются жизненные уроки.

— Нина, предлагаю вернуться к твоему первому предложению. Устроить жеребьевку, — напомнил я девушке более удачную мысль, выныривая из размышлений.

С тех порю как я оказался в новом старом мире, не уставал думать, размышлять, анализировать о далеком будущем, наблюдая за детьми из прошлого. Будущем, в котором практически не осталось места для честности, порядочности, патриотизма. Власть захватили деньги и гаджеты. Благие намерения в очередной раз выстелили путь в ад, но до развилки еще есть время. Так почему бы не попробовать изменить направление, выбрать другую дорогу у пресловутого сказочного камня?

Вот и еще одна учительская способность: уметь слушать контролировать, наблюдать и думать о своем одновременно. Многозадачность педагога наше все.

— Значит, жеребьёвка, — кивнула девушка. — Сейчас я напишу на листочках имя завуча, кто вытащит, тот и выводит, — деловито закончила обсуждение Нина.

— Егор Александрович, а может вы? — смело закинул удочку в мой огород Федька Швец.

— Сами, Федор, все сами, — улыбнулся я и продолжил наблюдать за тем, как решается вопрос, заодно и за девочками-старшеклассницами, которые репетировали праздничные стихи с малышами.

Нина аккуратно нарезала бумажки, писала имя завуча, затем искала вещь, в которую можно спрятать записки, чтобы вытаскивать по очереди, не подглядывая.

Федька Швец то и дело отвлекался на четвероклассников, который крутились здесь же, в спортзале. Мелюзга тоже принимала активное участие в будущем мероприятие. У ребятишек самое ответственное задание — выразительное чтение наизусть поздравительных стихов.

Федька то и дело срывался, подбегал к Лене Верещагиной, которая репетировала с малышней, подсказывал текст, грозил пальцем тем, кто баловался. Всячески помогал детворе, при этом невольно мешая Лене. Девушка сердилась, прогоняла одноклассника, но Швец то и дело возвращался к неровному строю малышни.

Федор все больше и больше вызывал симпатию у меня симпатию. Вот вроде и хулиганистый пацан, и шутит порой глупо, и весь, что называется, далек от понятия «идеальный ученик», а вот есть в нем что-то такое… Стержень что ли. Несмотря на возмущения, на споры, на попытки улизнуть от некоторых школьных дел, самое главное, что Федор считал важным для коллектива, парень выполнял на пять с плюсом. За своих тоже горой стоял, мог запросто взять вину на себя. Иногда приходилось долго разбираться, чтобы выяснить, откуда уши торчат в той или иной ситуации, когда Швец уверял, что это он набедокурил.

А еще мне нравилась его манера общения с младшими школьниками. Федор уважал малышню, общался с детворой как с равными, не отмахивался от нее, внимательно слушал, если надо, выступал третейским судьей. При необходимости воспитывал и наказывал подзатыльником. Непедагогично? Возможно, зато действует сразу, без всякого нанесения психологической травмы.

Однажды я даже предложил Федору задуматься о поступлении в педагогический институт. Швец пять минут хлопал глазами, недоверчиво на меня поглядывал, трижды переспросил, шучу я, или нет. Я нисколько не шутил. То, как Федор возился с пацанами младшего и среднего звена, как на своем примере показывал и учил, вполне отвечало мысли, которую я однажды вычитал, уже работая педагогом на пенсии.

Учитель воспитывает своей личностью, своим знанием и любовью, своим отношением к миру, потому как учитель напрямую работает с человеческой душой. Дословно не помню, но тут главное суть. Именно про душу меня зацепило больше всего.

У Федора получалось транслировать детворе нужное, правильное, хорошее и полезное, он умел достучаться до каждого пацаненка, донести правильность поступка или наоборот, объяснить, что маленький человек поступил некрасиво. При всем его хулиганском поведении, я действительно считал, что из Федора получится замечательный педагог. Вполне может быть даже учитель труда или истории. Оба эти предмета Швец очень уважал.

— Поздравляю, товарищ Беспалов, вам выпала честь провести по коридору славы Зоя Аркадьевну Шпынько, — громко оповестила Ниночка, заметив имя завуча на бумажке, которую вытащил внук Митрича.

— Не повезло, — сочувственно выдохнули парни. — Держись!

— Да ладно, чего уж там, — дернул плечом огорченный Серега.

— Прекрасно, значит, списки на выход у нас теперь готовы полностью, да, Нина? — уточнил я

— Да, Егор Александрович, я сегодня полностью распишу чистовик и отдам вам.

— Замечательно. Что у нас еще в недоработках? Стенгазета? Открытки? Что с цветами? — я набросал вопрос, которые отметил у себя в рабочем блокноте, и выжидательно посмотрел на ребят.

За всех отчиталась Нина, как правая моя рука по подготовке нашего класса ко Дню учителя. Я пометил сделанное, поинтересовался, нужна ли десятиклассникам моя помощь, услышал в ответ «сами справимся», но почувствовал недосказанность.

— Что? — прямо поинтересовался я у ребят. — Рассказывайте.

— Тут такое дело, Егор Александрович… — начал издалека Павел Барыкин.

— Павел, давай по существу и сразу к проблеме, — попросил я.

— Мы хотим съездить к Ольге Николаевне в больничку, поздравить ее, — выпалила Тоня Любочкина, незаметно присоединившись к нашей беседе.

— Замечательная идея, — одобрил я. — Помощь нужна?

— Да нет, мы сами… — неуверенно произнес Пашка.

Я продолжил ждать, когда выскажутся до конца.

— Егор Александрович, мы хотели позвать вас с нами… — высказала Нина общую идею.

— Куда? В роддом? — удивился я, вспомнив, что так и не добрался до бывшего классного руководителя моего десятого класса.

— Ну да, — подтвердила девушка. — Ольге Николаевне будет приятно…. — ученица замялась. — Ну, познакомиться с вами, и нас повидать…

— Хорошо, — согласился я. — Когда планируете ехать?

— Да мы хотели после уроков…

— В субботу…

— Лучше в воскресенье, праздник же… — разом загалдели ученики.

— Так, давайте-ка по очереди! — я поднял руку, призывая к спокойствию. — Нина, вы обсуждали дату поездки?

— Еще нет, хотели с вами посоветоваться, — ответила девушка.

— Предлагаю съездить все-таки в воскресенье, только нужно уточнить приёмные часы в роддоме, и что можно передать в качестве гостинца. Думаю, цветы нам передать вряд ли разрешат, — задумался я.

— Я узнаю, — пообещала Ниночка, записав что-то в свой блокнот.

* * *

— Забастуйте, Егор Александрович! — закричали за моей спиной.

Меня окликнули, и я вернулся в утро понедельника, которое чем-то неуловимо отличалось от всех прошлых понедельников, но вот чем, понять не удавалось.

Я оглянулся, увидел компанию семиклассников, с которыми накануне разбирались в схемах и табуретках, улыбнулся и ответил:

— Здравствуйте, ребята!

— Егор Александрович! А про вас в газете написали! — как обычно самым смелым оказался Ленька Голубев.

— Что? — удивился я, окончательно выныривая из собственных воспоминаний.

— В газете написали! Про наш праздник. Ну, помните, на первое сентября…

— День знаний… — подсказал кто-то из компании друзей.

— Ну да, про наш День знаний, — повторил Ленька. — И про вас там тоже! Много! И фотография ваша!

— Моя? — еще больше изумился я. — Ребята, вы ничего не путаете? — уточнил, с сомнением оглядывая восторженные лица пацанов.

— Нет! Папка вчера газету читал! И мамка тоже! Радовались!

— Что за газета? — поинтересовался я, все еще сомневаясь в словах ребятни.

На розыгрыш вроде не похоже, да и вряд ли мальчишкам пришла в голову такая глупость на пустом месте. Газеты я так и не вписал в силу привычки. Привык к тому, что новости легко узнавать из интернета, которого в нынешнем времени еще нет. Отвык от печатных изданий.

— Сельская новь, — охотно подсказал Леонид.

— Спасибо, Леня, поищу газету.

— Так у нас в библиотеке подшивка есть, — подсказал вихрастый мальчишка, Генка Соловьев. — У нас вот сегодня политинформация, так я про вас буду рассказывать, — с гордостью заявил пацаненок.

— Чего это ты? Я тоже подготовил! — возмутился Ленька.

— Моя очередь! Ты на следующей неделе готовишь! — уверенно высказался Соловьев.

— Да ну тебя, — обиделся Ленька.

— Парни, не ругайтесь. Спасибо за информацию, — поблагодарил я семиклассников.

— Пожалуйста, Егор Александрович, — хором ответила детвора и усвистала в школу.

«Какая еще статья? Откуда? С чего бы журналистам обратили свое внимание на заштатную сельскую школу, и на то, что в ней происходит? — размышлял я, шагая на работу. — Надо раздобыть газету, скорей всего мальчишки ошиблись. Может, в статье о моем тезке разговор, а ребята решили, что про меня. Ну а фотография… я никому свое фото не давал, тем более никаким журналистам, откуда тогда? Да и качество фоток в газете оставляет желать лучшего, хуже только на милицейских ориентировках. Вот и решили, раз фамилия Зверев, значит, статья про меня», — успокаивая себя этими мыслями, я оказался на школьном дворе.

— Егор Александрович, доброе утро! — раздавалось со всех сторон.

'Черт, неужели правда? — мелькнула мысль, при виде восторженно-удивлённых лиц детворы.

— Егор Александрович, вас директор зовёт! — выпалила девятиклассница, появляясь на пороге школы.

— Спасибо, Катя, сейчас зайду.

«М-да, не повезло, теперь только после первого урока попаду в библиотеку полистать подшивку», — выругался я и двинулся в директорский кабинет.

— Здравствуйте, Юрий Ильич. Вызывали? — поинтересовался я, вежливо постучав в косяк, дверь гостеприимно была открыта.

— Здравствуйте Егор Александрович! Ну, прямо-таки, — вызывал. Попросил зайти, — улыбнулся Свиридов, поднимаясь со своего места и выходя из-за стола. — Ну-ка, ну-ка, позвольте вас поздравить, товарищ Зверев, — радостно произнес директор.

— Да с чем же, теряюсь в догадках, — удивился я, пожимая директорскую ладонь.

— Ну как же, Егор Александрович, скромность — это замечательное качество, но не всегда. Да, не всегда! Вы что, не читали? — ахнул Свиридов, осознав, что я не понимаю, о чем идет речь.

— Не читал, — ответил я, начиная подозревать, что семиклассники сказали правду.

— Так вот же! 'Сельская новь, субботний номер! Неужто вам еще никто не сказал за выходные?

— Да как-то гостей у меня не было, в субботу свадьба, в воскресенье весь день в мастерских со Степаном Григорьевичем провозились. Не до газет было. Да я и не выписывая прессу.

— Плохо, товарищ Зверев, газеты надобно выписывать, — пожурил мен директор. — Читайте!

— Спасибо, — я протянул руку за газетой, но директор не отдал печатное издание.

— Садитесь и читайте! Это школьный экземпляр, — пояснил Свиридов.

— Хорошо, — согласился я, поставил портфель на стул, уселся за стол, взял в руки газету.

— На какой странице?

— Да вот на второй, читайте, — подсказал директор. — И портрет ваш.

— А фотография откуда? — разглядывая плохо пропечатанное лицо Егора, поинтересовался я.

— Так с праздника, я и отпечатал для такого дела, — раскрыл тайну товарищ Свиридов. — Больше ничего не было.

— То есть вы были в курсе этой статьи? — коротко глянув на директора, поинтересовался я.

— Конечно, — довольно кивнул Юрий Ильич.

— А мне почему не сказали?

— Вот теперь говорю и даже показываю. Вы читайте, Егор Александрович, читайте.

— Откуда у журналистов информация? Я ни с кем по этому вопросу не общался, — разворачивая газетный лист, прямо поинтересовался у Юрия Ильича.

— Так от методиста нашего, от Аделаиды Артуровны. Собственно, речь о новациях в сфере образования, интервью с ней вышло. В нем товарищ Григорян и про нашу школу положительно отзывается, и про молодого инициативного специалиста рассказывает да нахваливает, — пояснил директор.

— Угу, — прокомментировал я слова директора и углубился в чтение.

Глава 6

'Первое воскресенье октября два года назад в 1965 году указом Президиума Верховного Совета объявлено профессиональным днем советского Учителя.

Накануне праздничной даты наш корреспондент встретился с товарищем Григорян А. А., старшим инспектором народного образования, побеседовать о достижениях, совершенных за минувший год с момента создания Союзно-республиканского министерства просвещения СССР. О выполнении пятилетнего плана развития народного хозяйства Советского Союза. Обсудить нововведения и достижения сельского образования нашего района.

Корр.: Аделаида Артуровна, поделитесь успехами нашего района на ниве народного образования.

Тов. Григорян: Система народного образования обязана предоставить возможность каждому человеку на деле реализовать право на образование и постоянное пополнение знаний на основе использования разнообразных форм обучения. Становление и развитие школы и народного образования — процесс непрерывный и поступательный. ХЗ, а короткое время значительно расширился объем полного среднего образования на основе трудового политехнического обучения. Кроме того, нами были изменены учебные планы и программы, приведены в соответствии с достижениями науки и техники. Хочется отметить, что введение трудового политехнического обучения расширило объем и укрепило базу изучения основ наук, обеспечило разностороннее техническое образование учащихся'.

Я пропустил большую часть интервью товарища Григорян Аделаиды Артуровны, которая оказалась не просто так. А целым инспектором органа народного образования. Читать казенные фразы, явно заимствованные из методичек и постановлений Центрального комитета партии оказалось выше моих сил.

Корреспондент «Сельской нови» развернулся аж на целую полосу, поэтому основную часть статьи я быстренько пробежал глазами, выискивая свою фамилию. И нашел практически в самом конце, под фотографией нашего школьного праздника.

Газета для публикации выбрала школьную фотокарточку, на которой красовалась наша акробатическая звезда во всей красе. Фото подписали, обозначив номер школы, населенный пункт и указав данные директора. А вот моя фамилия прозвучала уже в самом ответе на вопрос.

Корреспондент поинтересовался у товарища Григорян А А. не просто планами народного образования и введенными новшествами, товарищ Жукова А. Г. просила поделиться, как школы отразили рекомендации партии в своих планах, заодно рассказать о том, как советские сельские образовательные организации готовятся к празднованию пятидесятилетия Великого Октября.

Вот тут уж Аделаида Артуровна развернулась. С пафосом и откровенными намеками на мудрое руководство органа народного образования инспектор Григорян поначалу вещала округлыми фразами из документов, разглагольствуя обо всем и ни о чем. Затем внезапно начала рассказ о новой форме проведения первого сентября.

'Тов. Григорян: Школа села Жеребцово с этого года является новаторской площадкой для апробации новых методов коммунистического воспитания и образования детей и молодежи, их нравственного, физического и эстетического развития, — уверено изрекала Аделаида Артуровна. — Разработка и проведение мероприятий осуществляется под непосредственным руководством отдела народного образования. К работе привлечены лучшие выпускники педагогических вузов. Один из них, молодой специалист, учитель географии товарищ Зверев, окончил институт с красным дипломом, приехал покорять ниву образования в селе Жеребцово. Егор Александрович с первых дней работы зарекомендовал себя как человек в высшей степени положительный и инициативный, во всем следующий заветам партии.

Корр.: Чем занимается товарищ Зверев в школе?

Тов. Григорян: Профессионально исполняя свой учительский долг, товарищ Зверев, занимается укреплением активных связей школы с жизнью. В нашей стране происходит культурная социалистическая революция. Советская школа играет в этом процессе немаловажную роль. Школа способствует развитию культуры в нашей многонациональной Родине. Образование — первая ступень развития молодых пытливых умов. Такие молодые активные специалисты, как товарищ Зверев, уверенно несут знамя просвещения, увлекая за собой молодёжь, зажигая сердца советских октябрят, пионеров, комсомольцев новыми методами работы, освещая под новым углом хорошо показавшие себя методы и связки между поколениями.

Товарищ Зверев в рамках новаторской работы организовал и провел на базе школы села Жеребцово мероприятие, наглядно показывавшее, к каким вершинам необходимо стремиться каждой советской школе. Праздник «День знаний» продемонстрировал связь между школой и искусством, театром и литературой, между памятью поколений и героическими деяниями советского народа в борьбе за построение коммунизма и за светлое будущее.

Органической частью культуры нашей страны стало деятельное участие в массовом самодеятельном искусстве. Товарищ Зверев успешно применил на практике художественную самодеятельность. Школьники продемонстрировали высокий уровень театрального мастерства. При этом торжественная линейка, посвященная началу учебного года, была выдержана строго в рамках учебно-воспитательного процесса'.

На последнем абзаце мой мозг закипел и я быстро пробежал конец статьи не просто по диагонали, а что называется между строк. Выхватывая знакомые названия и имена.

Оказалось, я не просто гигант мысли и чуть ли не отец русской демократии, в смысле, новатор школьного воспитательного процесса. Товарищ Григорян Аделаида Артуровна во всеуслышание объявила, что именно я буду делиться новым опытом со всеми педагогическими коллективами области на грядущей конференции учителей, которая пройдет в преддверии празднования юбилея октябрьской революции.

Вот тут я завис. Если у меня оставалась надежда на то что товарищ Григорян забудет о своем приглашении выступить перед коллегами на общем собрании, то теперь эта надежда рассыпалась в прах. Отвертеться не удастся.

— Вижу, дочитали до последней точки, — удовлетворенно выдал Юрий Ильич. Как оказалось, директор все это время внимательно наблюдал за тем, как я изучаю сельскую периодику.

Я задумчиво уставился на директора, пытаясь понять, чего мне больше хочется: прибить Аделаиду свет Артуровну или послать директора куда подальше. Хотя Свиридов вроде как и не причем. Не он же вещал на всю область о новаторстве в отдельно взятой школе, в наглую примазавшись к неожиданно возникшей славе. Мы тут, в Жеребцово, знать не знали, что стали новаторской площадкой. Вопрос: чем теперь нам всем это грозит? Боюсь, коллеги не скажут мне спасибо за такое внимание со стороны органа народного образования и местной прессы.

— Что скажете, Егор Александрович? — полюбопытствовал Юрий Ильич, глядя на меня поверх очков.

— Что уж тут скажешь, товарищ директор. Извиняться не буду. Получилось в лучших русских традициях.

— Это в каких же, — заинтересовался Свиридов.

— Хотелось как лучше, получилось как всегда, — выдал я широко известную фразу.

Мы с директором переглянулись и невесело рассмеялись. Я смутно представлял, какими катастрофами грозит эта статья и внезапная любовь Аделаиды Артуровны к моим сценариям в общем и к моей персоне в частности.

Вот спрашивается, неужто в такой огромной области больше нет никого, кто не просто учит, но еще и проявляет инициативу? М-да, прав наш старый прапор, когда утверждал, что инициатива от рассвета до заката очень любит самого инициатора. Причем вне зависимости от места расположения этого самого инициатора. Гражданка от армии отличается только формой одежды, содержание по сути одно и то же. В который раз убеждаюсь: армейская мудрость она на все случаи жизни.

— Юрий Ильич, давайте честно: чем теперь нам это все грозит? — я постучал ногтем по газете.

— Правильный вопрос, Егор Александрович, — улыбнулся директор. — Как минимум, пристальным внимание со стороны отдела народного образования. Но, заверяю вас, ничем таким, с чем бы мы ни справились. Молодой талантливый специалист у нас в наличии, который ведет за собой юные пытливые умы. Дело за малым: каждый праздник, каждое общегосударственная дата отныне на ваших плечах, товарищ Зверев.

— Это я уже понял, — кивнул в ответ. — Хотелось бы в этом месте поподробней, товарищ директор, — выдал я, начиная осознавать, в какую… хм. армию вступил в очередной раз.

— Ваше задача, Егор Александрович, подготовка всех праздничных мероприятий, развёрнутый сценарий с полной методической характеристикой, начиная с целей и задач, заканчивая рекомендуемым оборудованием и реквизитом. Затем весь материал необходимо будет подготовить для отправки к отдела народного образования со всеми дополнительными материалами.

— Это с какими же? — не понял я.

— Фотографии, рисунки, макеты, все, как полагается, — перечислил Юрий Ильич. — С оформлением и подготовкой поможет Зоя Аркадьевна. Наша завуч в этом деле лучшая, товарища Шпынько ставят в пример на всех совещаниях.

— Понял, принял, сделаем, — кивнул я.

— Кроме того, сценарии должны проходить одобрение у товарища Шпынько и товарища Дедешко.

— Вот как? — удивился я. — А парторг здесь причем?

— Подождите, не огорчайтесь так сразу, Егор Александрович, — заметил Юрий Ильич, увидев, как я скривился. — Имеется мнение, негласное пока, что наша Зоя Аркадьевна несколько… хм… отстала от сегодняшних реалий, которые народное образование проводит в жизнь с полного одобрения, так сказать, и под руководством партии. У Валентины Ивановны более широкие взгляды на жизнь. Опять же, товарищ Дедешко парторг, ей виднее и понятнее линия партии в отношении образовательных мероприятий. Так что, Егор Александрович, у вас все карты на руках. Валентина Ивановна к вам благоволит и к вашему новаторскому методу.

Директор неожиданно замялся, задумчиво снял очки, сложил и обратно развернул дужки.

— Говорите, Юрий Ильич, не томите, я все пойму, — потребовал я.

— Да… так, пожалуй, будет честнее, вы правы, Егор Александрович.

Директор вскинул голову, внимательно посмотрел на меня, мы встретились взглядами и Юрий Ильич медленно, словно подбирая каждое слово, заговорил:

— Егор Александрович, вы вот что… кровь молодая, горячая… да и отношения у вас с Зоей Аркадьевной не сложились с самого начала. Право, я не очень понимаю, по какой причине… — директор снова замолчал, я терпеливо ожидал продолжения. — Да… Я вас вот о чем хотел попросить… Будьте помягче к нашему завучу. Зоя Аркадьевна человек старой закалки, строгих нравов. Ей… сложно принять тот ритм жизни, который нынче докатился и до нашей глубинки. Раньше ведь что? Все согласно плану, строгой отчётности, никаких шуток и веселья. Но жизнь не стоит на месте, теперь в институтах и образование более современное, с упором на личность и прочее. Зое сложно… Зое Аркадьевне сложно перестроиться, войти в новое более расширенно русло так сказать. С учетом жизненных перипетий товарищу Шпынько необходимо некоторое время, чтобы полностью принять реалии нынешнего времени. Вы уж, пожалуйста, помягче.

Свиридов вопросительно на меня посмотрел.

— Я все понимаю, Юрий Ильич. Никаких проблем не возникнет. Субординацию свято чту. Все сценарии через завуча, все замечания учтем и примем к сведению. Можно встречную просьбу?

— Да-да, пожалуйста, слушаю вас, — деловито закивал директор.

— Можно как-то слегка урезать контроль над всеми нами? Зоя Аркадьевна, безусловно, очень… вдумчивый человек и завуч. Но ее, как бы это помягче выразиться, — я задумался. — Товарища завуча очень много на всех наших репетициях, включая рабочие моменты и обсуждения. Сценарий мы, конечно, покажем, замечания примем и внесем. Но хотелось бы чуть больше свободы, чуть меньше контроля. В идеале, чтобы завуч присутствовала только на генеральной репетиции и отсутствовала на всех промежуточных этапах.

— Я вас понял, Егор Александрович, — покивал Юрий Ильич. — Постараюсь сделать все, что в моих силах.

— Спасибо, Юрий Ильич, — поблагодарил я, впрочем. Не особо надеясь, что товарищ Шпынько очень сильно сократит свой контроль после беседы с директором.

Такие люди, как Зоя Аркадьевна, если чувствуют, что утрачивают контроль, становятся еще более подозрительными и въедливыми. Им кажется, что от них скрывают нечто страшное, важное, чтобы в результате испортить жизнь, подвести, все разрушить.

— Благодарю за понимание, Егор Александрович, — негромко произнес Юрий Ильич, хотел что-то добавить, но тут прозвенел звонок на первый урок.

— Я пойду? — уточнил я.

— Да-да, конечно, — разрешил директор.- Еще раз, спасибо, Егор Александрович. Я на вас рассчитываю.

Я кивнул и быстрым шагом покинул кабинет директора. Меня ждал хулиганистый пятый класс, урок географии и остальные сопутствующие предметы, которыми наградили меня в жеребцовской школе.

День промчался незаметно, я даже успел выпить чаю в пионерской комнате на большой перемене почти в тишине и спокойствии. Хотя подобные эпитеты совершенно не характерны для нашего школьного коллектива, особенно в преддверии праздника.

— Эх, хорошо бы по радио поздравить наших учителей! — мечтательно закатив глаза, высказался Горка Волков.

Как я успел выяснить, парень увлекается радиотехникой. Но о своей идеи создать школьное радио я пока молчал. Сначала разгребёмся с текущими делами, потом еще эта учительская конференция, будь она не ладна. А там погляжу.

— Кто вам мешает поздравить учителей песнями без радио? — закинул я удочку, наслаждаясь чаем вприкуску с сахаром.

— Так как же без радио? — удивился Федор, верный спутник Горки. — Самим что ли петь?

— Почему бы и нет? — улыбнулся я.

— Да вы что, Егор Александрович! Мне медведь на ухо наступил, какие тут песни! — принялся отмазываться Федор. Волков молчал, сосредоточившись на работе. Так у них обычно и происходило: Егор выдает идею, а уж Федор генерирует ее до конца.

— Неужели во всей школе не найдется поющих ребят? — не поверил я.

— Ну… О, а ведь Ленка наша Верещагина, она же артисткой хочет стать! Так и поет хорошо, верно, Горка? — оживился Федор

— Ну, вроде поет, — согласился Егор Волков, старательно обводя цветным карандашом фотографии на нашей стенгазете.

Это ответственное задание поручила парню староста. Горка пытался отказаться от оказанной чести, но Даша Светлова, как всегда, была неумолима. И вот теперь Горка бурчал под нос что-то, старательно под линейку вырисовывал линии. Я все ждал, когда же Егор взбрыкнет и сердито заявит, что будет обводить синим карандашом карточки учителей, а не красным, как ему велели. Но то ли парень не смотрел фильм «Девчата», то ли фотографии педагогов не вызвали у него такой страсти к возмездию, как живая Даша. Впрочем, думаю, Горке просто-напросто даже в голову не пришла подобная ассоциация.

— А что, Егор Александрович, у нас Вовка Свирюгин на гармошке играет, — продолжал накидывать идеи неугомонный Федор. — Ленка и Вовка в паре с песнями… Только целую песню это ж долго, — нахмурился Швец.

— Зачем целую? Вы узнайте, какие любимые песни у наших педагогов, выучите или куплет или припев.

— А лучше припев и куплет! Вот это вы здорово придумали, Егор Александрович! — восхищенно присвистнул Федька. — Надо ребятам сегодня же сказать. Точно! Срочное классное собрание!

— Да зачем оно надо? — буркнул Горка. — До воскресенья дней осталось с гулькин нос, кто чего там учить будет? И так заданий выше крыши. А еще уроки! Нас никто от уроков не освободил, — Волков кинул на меня хитрый взгляд, но я не повелся, сделав вид, что намек не понял.

— А тут еще и песни какие-то учить. Глупости.

— А я все-таки предложу идейку! — не сдался Федор. — У нас же сегодня последний урок у вас, Егор Александрович? Да?

— Все верно, — подтвердил я.

— Ну вот и скажу в конце урока, а там посмотрим! — удовлетворенно кивнул Федька. — Ну, ты чего там, сделал?

— Почти, — буркнул Егор.

— Давай быстрее, звонок скоро, — посоветовал Швец.

— Вот сам и делай быстрее, а мне потом Дашка голову оторвет, если чего не так и линии кривые будут. Если что, сам будешь перекрашивать, понял?

— Да понял я, понял, — Федька испуганно отодвинулся подальше от друга. — А какие песни, как думаете Егор Александрович?

— Тут я не советчик, Федор. Лучше у каждого учителя узнать, что он больше любит, ту и спеть. Или выбрать одну праздничную и исполнить каждому.

— Нет, одну — это неинтересно. Надо этот, как его… индивидуальный подход проявить, во! — выдал довольный Федор. — А то что это всем одно и тоже. Так не годится. Тамара Игнатьевна вот романсы любит, а мы ей эстраду какую-нибудь. Не порядок. Расстроится человек, весь праздник испортим.

— Тоже верно, — поддержал я десятиклассника. — Ребята, до звонка одна минута, заканчивайте, после уроков доделаете.

— Да мне две карточки осталась, — загудел просительно Егор. — Я быстренько.

— Сам говорил: Даша заставит перерисовывать. Поторопишься или накосячишь… или испортишь, — быстро исправился я. — Или на урок опоздаешь. И то и другое не дело.

— Ладно, — нехотя выдавил из себя Горка, откладывая фломастер. — Пойдем мы.

Я кивнул и тоже поднялся. Поставил пустую чашку в стол и заторопился на урок в седьмой класс. Меня ждали шепотные семиклашки и учебник «Физической географии СССР».

Глава 7

— Егор Александрович, мы красную дорожку достали! — радостным воплем встретил меня седьмой класс на входе в школьный двор.

— Зачем? — удивился я. — И где вы ее взяли?

— Так это… чтобы учителя по ней… вы же рассказывали… там… у вас… ну в Москве делают… чтобы лучшие люди по красной дорожке… в их честь… торжественно… и сразу видно, кого поздравляют! — наперебой загалдели пацаны во главе с Ленькой Голиковым.

Я мысленно досчитал до пяти, чтобы не хлопнуть себя по лицу из-за собственной глупости. Когда я уже успел поведать пацанам про красные дорожки кинофестивалей?

— Показывайте, — велел я, ожидая увидеть нечто обычное. Вот только то, что я увидел, превзошло все мои ожидания и вышло за рамки обычности.

Седьмое класс притащил меня в пионерскую комнату и с гордостью продемонстрировал креативность своей фантазии.

— Вы где это взяли? — ошарашено рассматривая ковровую дорожку, сшитую из домашних ковриков, которые плетут бабушки из нарезанных тканевых ленточек. — А краску где раздобыли? — с трудом сдерживая желание выругаться и заржать одновременно, поинтересовался я.

— Так это… — вперед выступил Ленька, шмыгнув по традиции носом. — Я у батяни в сарайке остатки нашел. Он звездочку у деда на могилке красил. Мы это… разбавили там… чтоб хватило… ну и это… покрасили.

Самодельную красную дорожку ребята действительно выкрасили в красный цвет. Не знаю, с чем они смешали красный, смотрелось ужасно. Но парни с такой надеждой смотрели на меня, ожидая похвалы, что я не знал, какие слова подобрать, чтобы не расстроить, не обидеть и не отбить напрочь охоту творить и вытворять.

— Ребята, а родители в курсе, куда подевались дорожки? — решил для начала разузнать предысторию события.

И вот тут меня ждало не очень приятное открытие. Впрочем, к этим откровениям я в принципе был готов. Ни одни родитель в здравом уме не отдаст добровольно домашнюю вещь на нужды школы. И уже тем более никто из мам или бабушек не позволил бы уродовать вещь. Пацаны точно никому и ничего не объясняли, значит, на лицо факт утаскивания утвари из дома. Проще говоря — воровство.

— То есть взяли без разрешения? — уточнил я.

— Так эта… ну из дома же… мы потом вернем… сегодня… после линейки… — расстроенно пояснил Ленька, начиная понимать, что натворила его голубковская команда что-то не то.

— А краску чем смывать собираетесь?

— Так эта… бензином? — неуверенно предположил Ленька, оглядываясь на пацанов в поисках поддержки своей умной мысли.

— Ну, меня батя руки керосином трет, когда в краске…

— И у меня… — закивали дружбаны, поддерживая своего лидера.

— Так то руки, — улыбнулся я. — А это ткань. Натворили вы дел, ребята. Дорожки эти вряд ли можно теперь отстирать. За идеи и инициативу, конечно, хвалю.

Мальчишки воспаряли духом, и только Леонид догадывался, что это сладким последует горькая начинка.

— И за то, что не посоветовались и дел наворотили, ругать не буду, но и похвалить не могу. Неправильно это тащить из дома без спросу вещи. Бабушка старалась, плела, а вы взяли да изуродовали труд родного человека. Разве так можно?

— Мы как лучше хотели, — шмыгнул носом Ленька.

— Не подумали…

— Мы же для общего дела… чтобы красиво… — поддержали товарища мальчишки.

— И что теперь делать? — Ленька с надеждой уставился на меня.

— Что делать… что делать… — я рассматривал сшитое полотно, прикидывая как быть.

Расстилать самодельную красную дорожку через весь спортзал точно не будем. И дело не в том, что на День Учителя в школу приезжает товарищ Григорян. Рукодельная красота не вписывается в праздничные декорации, который мы с учениками нарисовали, а потом сделали собственноручно.

— Вот что, сворачивайте, убирайте пока в шкаф, — велел я. — Красную дорожку мы используем в другой раз.

Мальчишки сникли.

— Ребята, коврик может внезапно поехать, учительница поскользнётся и упадет — объяснил я свое решение. — Ведь нехорошо же?

— Нехорошо, — взбодрились парни.

— А как же в Москве? — расстроенно спросил Голубев.

— В Москве закрепляют специальными скрепками, так по технике безопасности положено.

— Ну, тогда ладно, — согласился Леонид. — А как же коврики? — тут же уточнил.

— А с ковриками, друзья мои, как и с родителями, придется разбираться самостоятельно, — строго ответил пацанам. — Умели дел наворотить, умейте и за поступки свои отвечать.

— Меня бать точно выпорет, — вздохнул кто-то из компании семиклашек.

— А меня бабка… она третий день коврик ищет… он у нее возле кровати лежал… думал не заметит…

— Вот ты дурак, как же не заметит-то? Раз возле кровати-то…

— Так там жеж два… — пояснил пацаненок. — Я один-то посередине сдвинул, чтоб незаметно было… а она заметила…

Я улыбнулся, покачал головой.

— Мы в ответе за то, что натворили. Каждый поступок несет в себе последствия. Каждый выбор. Вы приняли решение, не подумав о последствиях. Будьте смелыми, примите результат своих действий с достоинством и честью. Честность — лучшее оружие. Один умный человек однажды сказал: действие происходит не от мысли, а от ответственности, — продолжил я беседу.

Мальчишки стояли, насупившись, печально поглядывая то на меня, то на товарищей.

— И что это значит? — уточнил Ленька, пытливо глядя на меня.

— А вот подумайте, а после уроков соберёмся и обсудим, — предложил я.

— Ну… ладно… — кивнул Голубев. — Что стали, давайте скатывать.

— Леня, коврик сложите вот в тот шкафчик. Домой заберете.

— А… можно мы его тут оставим? — поинтересовался Ленька с затаенной надеждой. — Все равно испорчен… — пацан с досадой пнул свернутую дорожку ногой.

— И что мы с ним делать будем? — поинтересовался я.

— Егор Александрович, ну вы же сказали потом используем. Вот и пусть себе лежит, когда потом наступит, у нас уже и дорожка есть, — предложил хитрый Леонид.

Видно было пацанам очень не хочется тащить связанное из десяти ковриков изделие к кому-то домой, расшивать относить домой, и, посыпая голову пеплом, признаваться в содеянном.

— Оно, конечно, можно, да только что родителям скажете?

— А мы не скажем! — звонко выкрикнул Васька Кнут. — Поищут, поищут и перестанут.

— Разве это хорошо, когда ваши домашние будут думать друг о друге плохо? — поинтересовался я.

— Это как? — изумился Василий.

— Ну, вот смотри, коврик из дома пропал?

— Пропал, — подумав, согласился пацан.

— Мама и бабушка думают, что вещь потерялась или украли. Хорошо если потерялся. Но ведь это за уши притянуто, — продолжил размышлять вслух.

— Почему? — уточнил Васька, довольный своей идеей, что врать родителям не придется, если коврик не приносить.

— Потому что потерять коврик в доме очень сложно, практически невозможно. А если украли, тогда что?

— Что? — послушно повторил Василий.

— Тогда получается, у нас на селе воры водятся, которые ходят по домам и воруют коврики с веревок, где белье сушится. Но ведь коврик не стирали? — уточнил я.

— Не стирали, — подтвердил пацан.

— Тогда получается вор проник в дом и украл коврик. Значит что?

— Что? — тут уже влез в разговор Ленька.

— А ты подумай, — предложил я.

Время поджимало, в пионерскую комнату уже начали заглядывать старшеклассники. Десятый класс наводил последние штрихи перед началом встречи учителей и проверял все ли готово к праздничной линейки. Но уйти просто так, приказав избавиться от инициативы, я не мог.

— Ну… тогда мамка к участковому пойдет… — задумчиво протянул Ленька. — Он искать начнет…

— И найдет, — огорченно вздохнул кто-то из компании.

— Найдет — это уже второе дело. А самое важное в этой истории что? — продолжал я допытываться у ребят.

— Что мамка про вора подумает? — робко поинтересовался кто-то.

— Верно. А дальше что?

— А дальше… ну… участковый?

— Это мы с вами по кругу идем. Подумайте хорошенько, если мама решит, что в дом забрался вор, что мама дальше подумает? — допытывался я, по очереди глядя на каждого пацана.

Мальчишки стояли, крепко задумавшись. Кто-то действительно решал задачку, кто-то просто сопел за компанию.

— Тогда мамка решит, что сосед спер, значит, соседу верить нельзя… а какой сосед непонятно, значит, всем соседям верить нельзя? — неуверенно выдал Леонид.

— Правильно, Леня. Пойдет слух, и соседи перестанут доверять друг другу. А разве это хорошо? — уточнил у заводилы.

— Нехорошо, — согласился расстроенный Ленька.

— Поэтому родителям надо сказать правду. Обязательно, — мягко, но настойчиво подводил я мальчишек к главной мысли.

— Ремня получим… — вздохнул кто-то тоскливо.

— Так за дело же… — буркнул Ленька. — Башкой думать надо… а не жопой. — выдал итоговую резолюцию Голубев.

Я скрыл улыбку, покачал головой.

Ленька смутился, покраснел и проворчал:

— Извините, Егор Александрович.

— Егор Александрович! Доброе утро! — раздался звонкий голос Ниночки Валентиновны. — Ой, а что это тут у вас? — воскликнула девушка, с изумлением разглядывая понурых пацанов, свернутый в рулон красный коврик.

— Это инициатива, Нина Валентиновна. Та самая, которая обычно очень сильно любит инициаторов. Ладно, ребята, вы подумайте на моими словами, и сами решите, что для вас нужно и важно. Договорились?

— Да… хорошо… договорились… — загалдели грустные парни.

— А теперь коврик убираем и по своим местам. Через полчаса начнут приходить учителя. Нужно все подготовить и проверить.

— Егор Александрович, что тут случилось? — продолжала допытываться пионервожатая, когда пацаны, справившись с задачей, покинули пионерскую комнату.

— Говорю же, инициативу проявили.

— И что?

— А то. Инициатива пошла не по тому пути. Поэтому пришлось отменить, — хмыкнул я.

— Да что же? — не сообразила Нина.

— Инициативу.

— Да ну тебя, -отмахнулась пионервожатая.

— Нина, а где мой сценарий? — поинтересовался я.

— А тебе зачем? — удивилась комсорг.

— Следить за действием, как обычно.

— А Тамара Игнатьевна? Она же режиссёр.

— Вот и пусть себе режиссирует на здоровье, а мне мой экземпляр нужен, — проворчал я. — Ага, нашел. Так… что тут у нас… Слушай, товарищ Григорян точно прибудет?

— Зоя Аркадьевна сказала, приедет. Она теперь наш личный инспектор. Взяла нашу школы под свое крыло, — пояснила Нина в ответ на мой непонимающий взгляд.

— И чем нам это грозит? — полюбопытствовал я, собирая в коробку сценарий, кнопки, клей, ножницы.

— Ты чего делаешь, Егор? — наблюдая за мной, полюбопытствовала Нина.

— Собираю экстренную помощь.

— Что? — изумилась девушка.

— Коробка экстренной помощи. Мало ли что, сценарий пропадет, пуговица оторвется, на стенде что-то отклеится, — пояснил я. — Так чем нам это грозим, ты не ответила, — повторил свой вопрос.

— Что? А… Не знаю…. — пожала плечами Нина Валентиновна. — Приезжать будет чаще, наверное…

— Ясно, и лезть с непрошенными советами во все дела, — хмыкнул я. — Получили вторую Зою Аркадьевну на свою голову.

Кстати сказать, Юрий Ильич сдержал свое обещание и поговорил с завучем. Последние дни товарищ Шпынько к нам практически не лезла. К моему удивлению, на генеральной репетиции, сидя с недовольным лицом в первом ряду, тоже промолчала, не сделала ни одного замечаний вслух. Но что-то чёркала в своем знаменитом рабочем блокноте.

Знаменитой тетрадка завуча стала после того, как все те же семиклассники, возглавляемые Ленькой Голубевым, как-то раз стащили у Зои Аркадьевны эту страшную толстую записную книгу. Пацаны решили вырвать страничку, в которой завуч что-то записала после того, как поймала их за мелким хулиганство. Мальчишки размышляли так: нет тела, не дела. В том смысле, нет записи — нет наказания, и родители не узнают.

Зоя Аркадьевна хватилась тетради буквально через полчаса и принялась разыскивать свое богатство

Страницу в результате парни так и не вырвали, потому что запись о своих приключениях не нашли. Да и в целом блокнот не вызвал у мальчишек интереса. Кроме пометок и замечаний Зоя Аркадьевна в основном вела в тетради рабочие записи. О чем не забыть, что сделать, когда совещание. Кажется, завуч так и не узнала, кто стащил ее блокнот. Мальчишки ухитрились вернуть тетрадку обратно, пока Зоя Аркадьевна методично обходила вес места, в которых могла оставить свои записи. Все-таки иногда занудство и дотошность вполне себе положительные качества.

— Слушай, ну зачем ты так, — покачала головой Нина. — А вдруг она нам поможет?

— Чем, например? — ухмыльнулся я. — Ребята, ширма поставлена? — поинтересовалсяу заглянувших десятиклассников.

— Да, Егор Александрович. Здрасте, Нина Валентиновна. Здрасте, Его Александрович — хором ответил девятый класс, ответственный за расстановку реквизита согласно нарисованным схемам.

— Молодцы. Готовность номер раз, — кивнул я, продолжая собирать в коробку пионерский галстук, запасные воздушные шарики, нитки.

— А галстук тебе зачем? — изумилась пионервожатая. — И откуда у нас пионерский галстук?

— Я купил про запас, на всякий случай. Если кто-то забудет.

— Да кто же может забыть? — еще больше удивилась Нина. — Дежурные в школу не пустят без галстука.

— Вот именно. Поэтому запасные лежат на верхней полке в коробке. Еще штуки четыре, — мысленно произведя подсчет, выдал я информацию.

— Ну, ты даешь, Егор, — улыбнулась Нина. — Я пошла тогда. Что забрать?

— Ничего, ступай, я сейчас тоже приду. Нина, слушай, а позови мне моих цветочников, думаю, они уже пришли. Пожалуйста. Пусть сюда придут.

— Хорошо, Егор, сделаю, — кивнула Ниночка и выпорхнула из пионерской комнаты.

Я окинул внимательным взглядом помещение, вроде все отнесли в спортивный зал, где будет проходить торжественная линейка, подхватил коробку и собрался на выход, когда в коридоре раздались торопливые шаги.

— Звали, Егор Александрович? — с места в карьер поинтересовался Федька Швец.

— Все готово?

— Да.

— А цветы? — я кивнул на ведро с гвоздиками, которые мне с трудом удалось раздобыть в необходимом количестве. — Забрали?

— Забыл! — Федор хлопнул себя по лицу. — Сейчас все будет! Так, а зачем нам их забирать? — притормозил Швец на полпути к ведру. — Мы же встречать должны на пороге школы?

— Все верно. Встречать-то как будешь? Полным ведром? — пошутил я. — Разберите на букеты, трое на встречают, один на раскладке цветов и открыток, — посоветовал парням.

— О, точно, спасибо, Егор Александрович! — воскликнул Швец. — Горка, ты как, на встречать или на вручать? — поинтересовался у друга.

— Выдавать, — ответил Егор после короткого раздумья.

— Да ладно тебе, давай со мной! Будем нести радость людям! Учителям!

— Не, не хочу, — отказался Волков. — Я тут посижу, по три цветочка разложу и открытку.

— Ну, как знаешь. Тогда мы с Пашкой.

— Доброе утро, Егор Александрович! — в пионерскую решительно вошла Даша Светлова. — У нас все готово. Ребята, где цветы? — строго посмотрев на одноклассников, поинтересовалась староста.

— Да вон в ведре. Готовим.

— Хорошо. Открытки все на месте?

— Вроде все, — откликнулся Егор, доставая подготовленные открытки из коробки.

— Вроде или все? — уточнила Дарья, строго нахмурив брови.

— Да все хорошо, Дашка, чего ты! — тут же пристал Федька.

— Федор! Мероприятие важное! Все должно пройти идеально! — возмутилась Даша, не оценив порыв беспечности со стороны Швеца.

— Да все хорошо будет, говорю же! — заверил Федька.

— Так, где Павел? Уже пора выходить на встречу! — возмутилась Дарья.

— Здесь я, — врываясь в пионерскую, ответил Пашка Барыкин.

— А Петр? Так, ты, Петя и Егор должны быть на входе.

— Егор не хочет, я за него, — радостно отозвался Федор.

— Это еще что за не хочет? — возмутилась Даша. — Егор! По сценарий ты вручаешь учителям цветы вместе с Пашей и Петей.

— Да не хочу я, Дашка, отстань от меня. Я букеты вон соберу и открытки. И буду тоже вручать, только парням, — отмахнулся Горка.

— Что значит не хочу? — еще больше разгорячилась всегда невозмутимая Дарья. — Егор, ты подводишь весь коллектив! Так нельзя! Вчера хотел, сегодня не хочу!

— Я и вчера не хотел, но тебе разве что-то объяснишь! — буркнул Горка, продолжая отсчитывать по три гвоздики и укладывать букеты в ряд на столешнице.

— Егор Александрович! — апеллировала ко мне староста.

— Даша, замена вполне допустима, — мягко ответил я, поглядывая на Волкова. — Федор горит энтузиазмом, одет как полагается, Егор предлагает замену, не просто так выходит из игры. Думаю, вполне можно пойти на уступки товарищу.

Мысленно сделал пометку выяснить у Волкова, что случилось с утра, отчего он так категорично отказался от первоначального плана?

— Ну… хорошо, раз вы так считаете, — кивнула Даша после короткой паузы. — Так, Федор! Чтобы никаких твоих шуточек дурацких! Понял?

— Да понял, я понял, — радостно заулыбался Швец. — Не боись, Дашка, все будет пучком!

— Федор! — сурово одернула Светлова одноклассника. — Это тебе не цирк! Веди себя достойно!

— Да я сама достойств… тьфу ты… достоинство! — выпятив грудь, ответил Федька. — Егор, где мой букет? Так, кажется, Тамара Игнатьевна идет.

— Как ты увидел? — изумилась Дарья, оглядываясь на двери. — Отсюда же не видно.

— Зато в окно очень даже хорошо видно, — ответил Федор. — Все, я пошел! Пожелайте мне удачи!

— Федор! — крикнула Даша, но Швец уже исчез в коридоре, а через минуту его звонкий задорный голос раздавался со школьного двора.

— Дорогая Тамара Игнатьевна! От всего сердца и всего школьного коллектива поздравляем вас с учительским днем! Пусть все мы, ваши ученики, учимся только на пятерки, ведем себя дис-цип-ли-ни-ро-ван-но, — практически по слогам проговорил Федор последнее слово. — Сдаем экзамены и не остаемся на второй год! А лично вам желаю, чтобы все было хорошо! — Швец подумал и добавил. — И мирного неба на д головой!

— Спасибо, Федя, — растроганно заулыбалась Тамара Игнатьевна, принимая цветы и открытку. Поздравительный карточки мастерил на уроках труда шестой класс.

— Ну-ка, дружно! Позд-рав-ля-ем! — потребовал Федор.

Мы с ребятами с удивлением увидели, что Федька успел построить пятый класс в стройную линеечку и теперь пятиклашки, повинуясь своему командиру, дружно орут во все горло:

— Позд-рав-ля-ем! Позд-рав-ля-ем! Позд-рав-ля-ем! Ура-а-а-а-а!

— Оглушили, дорогие мои! — радостно рассмеялась Тамара Игнатьевна. — Спасибо, спасибо, мои хорошие! — обнимая малышню, отвечала на поздравления учительница русского языка и литературы.

— А ну-ка, разойдись! Осторожнее, Тамара Игнатьевна тут ступенечка! — провожая учительницу к порогу школы, вещал Федька.

— Доброе утро, Валентина Ивановна! — тут же раздалось новое приветствие. — Пашка! Пашка! — завопил Федор на весь двор.

День учителя начался.

Глава 8

— Егор! Что вы творите? — шипела Нина Валентиновна мне на ухо. — Этого не было в сценарии!

— Это сюрприз, Нина, — подмигнул я пионервожатой. Ты посмотри, как учителя радуются. Все же хорошо идет, чего ты боишься?

— Товарища Григорян! — честно искренне выдохнула Ниночка. — Посмотри на ее лицо! Там же страх что!

— Ничего там нет, — бросив короткий взгляд на инспектора, ответил я.

— Вот именно — ничего! Мне уже страшно! — едва не всхлипывая, простонала Нина, подглядывая через небольшой просвет в ширме, которой мы загородили разложенный на столе реквизит и за которой прятались все артисты.

— Да у нее всегда такое лицо. На День знаний тоже самое было, и вон посмотри, во что все вылилось, — отмахнулся я.

— Во что? — нервно дергая уголок пионерского галстука, шепнула Ниночка мне в ухо.

— Дурацкой статьей в газете, — сердито напомнил я.

— И ничего статья не дурацкая! — возмутилась Кудрявцева. — Просто там фотография неудачная, вот ты и расстроился, — безапелляционно выдала девушка.

Я сдержался, по лицу себя не огрел и даже промолчал, пусть думает, как хочет, лишь бы не стояла над душой и не дергалась по каждому поводу.

Сюрприз заключался в том, что учителей мы с десятым классом представили не только с официальной точки зрения, но и придумали для каждого особую личную характеристику. И сочинили четверостишья под стать. Конечно же ничего обидного или злого в стихах не присутствовало. Но звучали они необычно для, скажем так, советского официального мероприятия. Лично я не припомню, чтобы в торжественной обстановке учителей славили простым незамысловатым поэтическим детским творчеством.

Зоя Аркадьевна стояла с каменным лицом рядом с Аделаидой Артуровной и все пыталась понять, нравится ли инспектору образования то, что происходит в спортзале.

— Товарищи! Слово предоставляется товарищу директору Юрию Ильичу Свиридову! — объявил ведущий Пашка Барыкин, когда все учителя предстали перед школой.

Педагогов мы разместили на импровизированной сцене, с двух сторон от ведущих, чтобы вся школа могла видеть. Детвора стояла по обе стороны спортзала. Тут я учел ошибки прошлого. Благо школа не большая, все классы прекрасно поместись возле стен. Мы с ребятами долго ломали голову, как сделать так, чтобы все и всем было видно, никто не смотрел на попы и бока. И решили устроить две как бы сцены. На одной ведущие, учителя и гости, напротив представление, чтобы артисты выступали лицом не только к виновникам торжества. А школьники классами по бокам напротив друг друга.

Лена Верещагина вдохновенно вещала стихи практически собственного сочинения, пока директор готовился поздравлять коллектив:

— Вы каждый день как будто в первый раз

Заходите решительно в наш класс.

И вновь, и вновь нам дарите любовь,

Богатством знаний делитесь и счастьем!

Вы учите, как надо по-советски жить,

Как Родину любить, и как дружить.

Спасибо вам и сердцем и душой,

За то, что нас ведете за собой!

Все шло как по маслу, несмотря на то, что Ниночка нервничала по поводу и без повода. Линейка, к моему удовольствию, проходила без внезапных сюрпризов и прочих неожиданностей как на День знаний. Дети маленькие старались из всех сил, поздравляя стихами, танцами и песни. Даже невозмутимая Аделаида Аркадьевна слегка улыбнулась и снизошла до аплодисментов. Чем вызвала у меня приступ смеха, который я благополучно сдержал.

Наконец, линейка закончилась, учителей также красиво проводили из импровизированного праздничного зала. Следом за ними по очереди вышли все классы, и детвора отправилась на уроки.

— Ой, Егор Александрович! Мне так страшно еще никогда не было! — выдохнула Лена Верещагина, падая на стул за ширмой, оформленной в лучших советских традициях.

Мы на уроках труда соорудили самую настоящую театральную ширму со скрытыми колесиками, чтобы не таскать, а катать. Спланировали таким образом, чтобы внешний фон, который видят зрители, можно было изменять. Сейчас виновников торжества радовала нарисованная детьми красивая поздравительная открытка, вставленная между рейками. При желании в полозья можно вставить несколько картин и вытаскивать по очереди. Ширму складывалась гармошкой и даже выпрямлялась в одну линию. Для всех позиций мы с парнями придумали и сделали особые крепления.

— Лена, все было замечательно! Ты молодец! Вы с Павлом идеальная пара ведущих, -похвалил я ребят.

— Спасибо. Егор Александрович! Но я чуть слова не забыла от волнения! — пожаловалась девушка.

— Но не забыла же, — улыбнулся я. — Ну что, выдохнули? Вперёд, к новым свершениям! — подбодрил я ребят.

— Ой, у нас же сейчас урок! — воскликнула Лена. — Егор Александрович! Можно я побегу? — вскочив со стула, взволнованно воскликнула десятиклассница.

— Конечно Лена, можно. Ни пуха, ни пера! — пожелала вслед взметнувшимся косам.

— Спасибо! — крикнула девчонка уже на выходе из спортзала.

— К черту, Лена, к черту! — усмехнулся я.

Ребята стеснялись отвечать на присказку, как оно положено. Я не настаивал, «спасибо» в нашем случае тоже работало.

— Так, парни оперативно заносим весь реквизит в коридорчик, только двери в раздевалку не перекройте. После уроков перенесём все в пионерскую комнату.

— Да мы и сейчас… — начал было Федор.

— Федор, ты сегодня кто, учитель? — сделав суровое лицо, поинтересовался я.

— Ну да… мы с Горкой…с Егором Сергеевичем в четвертом классе физкультуру будем вести. Ну то есть, я в четвертом, а потом он в третьем, а я потом…

— Все верно, — перебил я ученика. — Если учитель опоздает на урок, нехорошо будет.

— Точно, — пробормотал Федя и занервничал. — Я тогда пойду, Егор Александрович? Мне еще переодеться надо в спортивную форму.

— Бегом в раздевалку, — разрешил я.

Швец кивнул, нырнул в мужскую переодевалку, через пару минут выскочил обратно, полностью готовый к уроку.

— Так, чего помочь? У меня еще пять минут имеется, — поинтересовался молодой учитель.

— После уроков. Ну что, Федор Петрович, желаю вам удачи на вашем самом первом уроке, — я протянул руку.

Федька затаил дыхание, потом как-то сразу выдохнул и пожал протянутую ладонь.

— Спасибо. Я оправдаю доверие, Егор Александрович, — чуть севшим голосом выдохнул хулиганистый Федька Швец.

— Я знаю, Федор, — со всей серьезностью заявил парню. — Чего стоим? По классам! Опаздывать нехорошо! — шутливо прикрикнул я на заметно переживающих десятиклассников.

Через минуту спортзал опустел. А еще через полминуты вернулся Григорий Степанович, и Федор тут же метнулся к физруку что-то обсуждать.

Я улыбнулся, кивнул Гришане и пошел искать своего нового учителя из девятого класса. Ничто не предвещало потрясений. Все шло чинно-мирно. Единственное, что я не взял в расчет, планируя изначально весь праздничный день, это неугомонный седьмой класс. Но пока все шло по плану.

На переменах Володя Свирюгин с гармошкой в компании мальчишек и девчонок девятого класса устраивали музыкальные поздравления для учителей. Ребята пели куплеты или припевы любимых советских песен прямо в классах. Слова с удовольствием подхватывали ученики и учителя, получалось очень даже весело и празднично. Душевно. Не знаю, что думала об этом товарищ Григорян, но лично для нее, как для гостьи, мы тоже подготовили сюрприз.

Впервые на моей памяти невозмутимое лицо Аделаиды Артуровны дрогнуло и пошло трещинами. Сначала от удивления, затем от осознания того, что ее, заслуженную работницу образования, целого важного инспектора, не боятся, лично поздравляют в отдельно взятой школе. Не просто букетиком, который я купил про запас для нашей гостьи, но специально подготовленным номером. Под конце выступления товарищ Григорян так растрогалась, что даже начала улыбаться.

Юрий Ильич и вовсе не скрывал улыбки, с гордостью поглядывал на инспектора, прихлопывал в такт песни ладонью по столу.

Не забыли мы и про Зою Аркадьевну. Как бы ребята не спорили, не желая выводить строгого привередливого завуча на сцену., но поздравить — это святое.

Отдельная история, как школьники добывали информацию по любимой песне нашего завуча. Провели целую шпионскую работу, подняли на уши всех, вплоть до соседей. Вот одна из соседок и припомнила, как в былые времена, когда Зоя была звонкой и заводной, что любила петь наша завуч.

Потрясением для всех нас стало открытие, что Зоя Аркадьевна великолепно танцует вальс. Не знаю, как так получилось, этого не было в планах, но отчаянный девятиклассник Борька Ягода вдруг шагнул к завучу с первыми аккордами «Случайного вальса», который ребята собирались исполнять для Шпынько, и пригласил на танец. Товарищ Шпынько сначала растерялась, но потом сообразила, что отбиваться от мальчишки или ругаться с ним, отнекиваться, не педагогично, поэтому сурово поджав губы, приглашение скованно приняла.

Смотреть на вальс в школьном коридоре сбежалась практически вся школа, в том числе и коллеги. Потрясенные, мы смотрели, как легко кружит пара по деревянным доскам пола. С каждым аккордом лицо Зои Аркадьевны словно преображалось. Женщина на глазах молодела, светлела глазами. Если первые строчки завуч еще пыталась держать недовольное лицо, то на третьей стена из бетона, которую женщина по какой-то причине возвела вокруг себя, дала тещину.

'Ночь коротка,

Спят облака,

И лежит у меня на ладони

Незнакомая ваша рука.

После тревог

Спит городок.

Я услышал мелодию вальса

И сюда заглянул на часок'.

Высокий для своего возраста Борис уверенно вел партнершу в танце, чему я очень удивился. Зоя Аркадьевна поняла, что мальчишка умеет вальсировать, и с достоинством вела женскую партию.

— Ну как, а? — шепнул Федька Швец, незаметно подходя ко мне со спины.

— Федор, — шикнул я. — Это что за самодеятельность? — кивнул в сторону танцующих, краем глаза отмечая, что в коридор из приемной вышла товарищ Григорян вместе с директором полюбопытствовать, что происходит.

Потрясенный Юрий Ильич смотрел, как танцует Зоя Аркадьевна и не верил своим глазам. Впрочем как и все мы. Аделаида Артуровна тоже с удивлением разглядывала танцующую пару, изумленно приспустив очки на кончик носа. Я очень надеялся, что своим взглядом инспектор не разрушит этот неожиданный хрупкий и светлый момент. Пусть уж лучше потом, на разборе полетов, когда у меня будет возможность высказаться в защит завуча, парировать и отстаивать право на танец для нашей сурой Зои свет Аркадьевны, которая открылась с неожиданной стороны.

«Что же все-таки так вас поломало, уважаемая Зоя Аркадьевна?» — мелькнула мысль, вслух же продолжил пытать Федора.

— Я тут поспрошал, ну и вот… мне тетка порассказала, что Зойка… ой, простите, Егор Александрович, ну, это тетка моя Света так завуча нашего дома зовет. Они давно знакомы, с детства, считай. За одной партой сидели.

— Я понял, — кивнул в ответ.

— Так вот, тетка-то и рассказала, что под эту песню Зоя Аркадьевна отплясывала. Не, не так… Вальсировала, во! — Фёдор поднял к верху указательный палец. — Так и вот… завуч наша с детских лет танцами занималась. Они ж из городских. Это батя её наш, местный, а бабка-то по женской линии городская. Так и вот… Эх, красиво пляшут…

— А Борис откуда так умеет? — поинтересовался я.

— Так Борька у нас знатный танцор, — хмыкнул Федор. — Его пацаны сколько дразнили, а он знай свою линию гнет. Упрямый, как не знаю что. Так на танцы в культуру и ходит, и ходит. Говорит, настоящий советский офицер должен уметь все, и танцевать тоже, — пояснил Швец.

— Не понял, а офицер здесь при чем? — удивился я.

— Так Борька спит и видит, что военным станет. В училище летчицкое поступать хочет. Только кто ж его возьмет-то, длинный он больно, в кабину летчика не поместится, — с сомнением покачал головой Федор.

Когда затих последний аккорд вальса, в коридоре наступила внезапная тишина. Ребята и учителя, замерев, с восторгом разглядывали такую неожиданную пару. Так получилось, что Володя сыграл всю песню, хотя должен был только куплет и припев. Но парень, судя по всему, просто не смог остановиться, оборвать вальс, любуясь зрелищем. И я его прекрасно понимал.

Зоя Аркадьевна какое-то время улыбалась, глядя затуманенным взором куда-то поверх детских голов. В этот момент я поверил в то, что когда-то давно эта женщина могла и петь, и веселиться, и даже была красивой. Тишину разорвали аплодисменты.

Первой аплодировать начала Валентина Ивановна Дедешко, учительница физики. Мы тоже подхватили всем ученическо-педагогическим коллективом, принялись отбивать ладоши от восторга и благодарности.

— Да, Зоенька всегда умела поражать воображение, — в никуда произнесла парторг, глядя на растерявшегося завуча.

Зоя Аркадьевна потеряно оглядывалась, пытаясь вернуть на лицо строгое выражение. Сделала попытку уйти, но ребята окружили пару танцоров и выражали свое восхищение. Девочки забрасывали завуча вопросами «где так можно научиться красиво танцевать», мальчишки просто хлопали от души и восторженно топотали ногами, выражая эмоции.

Я оглянулся на Валентину Ивановну.

— А вы давно знакомы? — поинтересовался у физички.

— Достаточно, — кивнула товарищ Дедешко.

На губах парторга блуждала странная улыбка, учительница качнула головой в такт каким-то своим мыслям и добавила:

— Надо спасать, не то затопчут.

Но всех нас спас прозвеневший звонок. Зоя Аркадьевна как по мановению волшебной палочки приняла образ строгой и непримиримой школьной администраторши, что тут же продемонстрировала:

— Звонок на урок! Почему все в коридоре? В день самоуправления дисциплина должна быть отменной! Вы должны оправдывать доверие!

Ученики дружно разочаровано вздохнули и разбежались по классам.

Проводив задумчивым взглядом завуча, которая моментально скрылась в своем кабинете, я двинулся в пионерскую комнату, уроков у меня больше не было. Но меня перехватила товарищ Григорян. Инспектор возжелала вместе со мной пройтись по классам, посмотреть, как проходят уроки. Как будто не отсидела целый урок в начальной школе, наблюдая за тем, как старшеклассники ведут занятия.

Мне все-таки удалось убедить Аделаиду Артуровну, что не стоит беспокоить ребят в классах. Ученики в роли учителей и так нервничают, а тут еще инспектор. И если уж ей так хочется еще раз посмотреть, как проходит процесс, то лучшего места, чем спортзал, нам не найти.

Провожая товарища Григорян на урок физкультуры, я ожидал каких-то вопросов, рекомендаций, претензий. Но ничего подобного не случилось. Аделаида Артуровна только и поинтересовалась, как мне пришла в голову подобная идея: заменить учителей учениками.

Ответ на этот вопрос я подготовил изначально. Потому выдал пространную речь о том, как хорошо и полезно знакомить детей с обратной стороной профессии. Что экскурсии на завод или на ферму — это замечательно, как и помощь колхозу на полях. Но полностью погрузиться на один день в профессию, подготовиться к трудовому дню от и до, узнать поглубже все этапы работы, — замечательный способ помочь подростку определиться с выбором дальнейших шагов во взрослой жизни. Эдакая лакмусовая бумажка на самостоятельность и взрослость.

Аделаида Артуровна с задумчивым видом кивала, слушая мои размышления, и наблюдала за тем, как Федор ведет занятия в пятом классе.

«Все-таки пединститут для Федора самое то», — поглядывая в сторону десятиклассника, в очередной раз подумал я.

Григорий Степанович не вмешивался в процесс урока, только наблюдал. Федор прекрасно справлялся с детворой сам, шел строго по плану урока. Конспект урока, насколько я знаю, Швец сам написал от руки, по всем рекомендациям физрука. Понятное дело, не без глубокой помощи Бороды младшего, но, тем не менее, Гришаня уверял меня, что парень на лету все схватывает и понимает.

Минут через пятнадцать я проводил Аделаиду Артуровну обратно в кабинет директора и покинул приёмную. Оставался последний этап — педагогический совет, на котором ребята поделятся своими впечатлениями, побывав целый день в роли учителей. Мы дружно обсудим все, что произошло за день, а затем директор и завуч вручат нашим молодым учителям зарплату в виде огромного пирога, испеченного в колхозными поварами.

Но, как говорится, человек предполагает, а седьмой класс решает все своему.

Глава 9

В конце концов, когда уроки, наконец, закончились, мы все вместе собрались на педагогическое совещание в классе. Перед началом ребята расставили парты буквой «П», чтобы можно было сидеть друг напротив друга и видеть лица, а не затылки. Директора, завуча и гостью мы усадили во главе стола. Я примостился сбоку, чтобы дирижировать процессом.

В этот момент особенно остро я пожалел о том, что в этом времени еще нет цифрового фотоаппарата, нет проекторов, нет возможности показать те фотографии, которые мы успели отснять за весь день по классам и на линейке. Было бы очень здорово, если на педсовете весь ученический и учительский коллектив смог посмотреть, как это было, как проходил День учителя День самоуправления во всех классах.

Выпускники и девятый класс отчего-то робко заходили в кабинет, нервничали, рассаживаясь по своим местам, чуть настороженно поглядывали на учителей и особенно на Аделаиду Артуровну.

Наши жеребцовские педагоги с одобряющей улыбкой поглядывали на своих серьезных взволнованных учеников. Быть может, впервые за десятилетие школьной жизни учителя видели в них не озорных и непослушных воспитанников, которым порой день делать домашние задания, которые иногда прогуливают и опаздывают, хулиганят и не слушаются. Сегодня школьные наставники смотрели на школьников совершенно по-новому. И, надеюсь, видели в них не просто выросших сорванцов. Но личностей, взрослых и вполне самостоятельных, способных на поступки.

— Ну что же товарищи, — начал я. — Товарищ директор, если позволите, буду ведущим нашего необычного педагогического совета.

— Конечно Егор Александрович. Вам, как инициатору и исполнителю, и карты в руки, — согласился Свиридов.

— Предлагаю начать с обмена впечатлениями, — предложил я. — Товарищи педагоги, что скажете? Как прошёл ученый процесс с новыми учителями? — обратился я к коллегам. — Кто первый выскажет замечания, претензии, может, быть даже похвалит? — на всякий случай намекнул в конце реплики.

— Пожалуй, начну со своего урока, — первой подняла руку, желая выступить, Валентина Ивановна.

— Прошу, товарищ Дедешко. Итак, урок физики проводил Александр Бородин. Прошу прощения, Александр Сергеевич Бородин, — представил я Саню по полной программе.

Саша поднялся со своего места, заметно переживая. Валентина Ивановна одобрительно кивнула и заговорила.

— Ну, что хочу сказать, коллеги, — парторг выдержала мхатовскую паузу, оглядела всех собравшихся, задержала взгляд на побледневшем Александре и выдала. — Опыт получился занимательным. Урок прошел прекрасно. Нареканий и замечаний у меня не возникло.

Стало заметно, как Бородин после этих слов выдохнул и чуть расслабился, даже заулыбался, слушая своего наставника.

— Александр… Сергеевич проявил недюжинную смелость, прекрасные знания предмета, великолепные воспитательные навыки. Все, кто думал, что урок можно будет сорвать и не слушать молодого учителя, глубоко ошиблись, — довольным тоном закончила Валентина Ивановна. — Браво, молодой человек, — тут физичка покосилась в мою сторону и добавила. — Благодарю, Александр Сергеевич за доставленное удовольствие. Вы справились на пять.

— Спасибо, Валентина Ивановна, — искренне выдал Саша, поймав паузу в речи парторга.

— Александр Сергеевич, поделитесь своими впечатлениями, — предложил я выпускнику.

— Это было… ух… — выдохнул Сашка, покрутив головой. Ребята и учителя дружно рассмеялись.

— Хочется подробностей.

— Что понравилось?

— Как вели себя ученики?

Разом заговорили учителя, почувствовав себя любопытными школьниками. Попросить тишины и внимания я не успел, коллеги сообразили, что говорят одновременно, переглянулись и дружно рассмеялись. Через пару минуту, когда все успокоились, Саша начал рассказывать, как это было.

— Страшно было… прямо дух захватывало.

— Отчего же страшно, Александр Сергеевич? — полюбопытствовал директор.

— Боялся подвести не справится, тему забыть, — старательно перечислял Александр. — А еще надо про этапы урока помнить и по времени выдерживать… и тема новая… Как вы все это в голове держите? — Сашка снова покрутил головой, учителя негромко засмеялась.

— А вот так…

— И так каждый день и по несколько уроков, — раздались довольные учительские голоса.

— Дети? Что же дети? Как вели себя ученики? — полюбопытствовал Юрий Ильич.

— Сначала баловались, пришлось воспитывать.

— И как же вы это сделали, Александр Сергеевич? — поинтересовалась Валентина Ивановна. — Какие методы применяли?

Тут Саша неожиданно смутился.

— Александр Сергеевич, поделитесь, — заинтересованно заговорили педагоги.- Судя по всему, метод использовался весьма необычный.

— Ну же, не томите, — поддержал Юрий Ильич.

Саша глянул на физичку, поймал ее одобряющий взгляд и выдал:

— Мы с ними заключили договор.

— Какой же? — вел свою партию директор.

— Договор о взаимовыгодном сотрудничестве, — нехотя выдал страшную тайну Александр.

— А в чем суть? — нетерпеливо поинтересовалась Нина Валентиновна.

— Ну…

— Александр Сергеевич, соберитесь. Я не узнаю вас, — строго пожурила Валентна Ивановна, но видно было, что она нисколько не сердится.

— Я сказал, если класс будет вести себя дисциплинированно, хорошо работать и слушаться меня, тогда, если мы успеем сделать все запланированное, они не получат домашнее задание, — признался Бородин.

— Непедагогично! — возмутилась учительница химии товарищ Бубка. — Это расслабляет дисциплину.

Сашка как-то разом сник, сжался, но тут в дело вступила товарищ Дедешко.

— Вполне допустимо для одного-двух раз, Оксана Борисовна, тем более, учитель молодой, неопытный. С классом нужно и можно договариваться. Конечно, с опытом решения приходят другие, но я считаю, Александр Сергеевич справился с поставленными задачами великолепно. У меня претензий нет. К тому же класс выполнил все запланированное и… — физичка обвела всех довольным взглядом. — Домашнее задание ребята сделали на уроке. Настолько азартно работали.

— Браво, молодой человек!

— Вот это молодец! Вот это одобряю! — Юрий Ильич радостно хлопнул в ладоши. — Спасибо, Александр Сергеевич. Но у меня один вопрос, разрешите? — хитро прищурившись, спросил директор.

— Конечно, — снова напрягался Сашка.

— А что, уважаемый Александр Сергеевич, вот вы провели урок, и вам даже понравился новый опыт. Понравился же?

— Ну… да, — осторожно ответил Саша.

— Так что может, в пединститут? А потом к нам, учителем физики?

— Так у нас есть же учитель физики, — растерялся Саня.

— Ишь ты, молодец, — одобрил реплику Свиридов. — Ну, а все-таки? Захотелось стать учителем?

— Честно? — спросил Бородин, глядя прямо в глаза директору.

— И никак иначе, — подтвердил Юрий Ильич.

— Нет, — выдохнул Саня.

— Почему же? — тут же включилась в разговор Валентина Ивановна.

— Да мне их убить хотелось, — искренне подцедился Сашка. — Особенно Вальку Котова, который так и норовил набедокурить. Да и остальные не лучше. Как вы с ними справляетесь, Валентина Иванова? — покачал головой Бородин. — Это ж сущие черти… Ой… простите…

Тут учителя не выдержали и высокое собрание взорвалось хохотом. Не смеялись только Зоя Аркадьевна и Аделаида Артуровна. Но и эти строгие дамы улыбались, выслушав призвание выпускника.

— Ох, Александр, ну, молодец! Ну хорош! — хлопнув по столу ладонью, выдал Юрий Ильи. — Значит, нет? Не пойдешь в учителя?

— Нет, Юрий Ильич, вы уж извините, — повторил Сашка. — Тут призвание нужно и терпения побольше. Я знал, что у меня один урок, потому справился с задачей. А если так каждый день… Спасибо вам… — неожиданно закончил Саня. — Я только теперь понял, какое большое дело вы делаете. Сколько терпения и сколько всего на нас тратите, чтобы мы выросли настоящими людьми.

Под конец Саша смутился, торопливо уселся на свое место и вроде как спрятался.

— Хорошие слова, товарищи, — после небольшой паузы заговорил директор. — Замечательные слова. Давайте поддержим нашего молодого коллегу, пусть и на один день коллегу, — объявил Свиридов и первым зааплодировал.

Учителя и ученики дружно поддержали предложение Юрия Ильича. Дождавшись, когда аплодисменты стихнут, я продолжил вести наш педсовет.

Лена и Даша, Нина и Егор, Федор и Зинаида, все мои десятиклассники делились впечатлениями от проведенных уроков. Учителя тоже комментировали работу молодых коллег. К моей радости не прозвучало ни оного плохого слова, никто не отругал, не пожурил, не выдвинул претензий. Даже если что-то и случилось в классе, педагоги не сочли нужным вынести плохое на педсовет. За что я всем был искренне благодарен.

— Федор, скажи, пожалуйста, вот ты побывал в роди учителя, — начал я, когда подошла очередь Швеца. — Тебе понравилось?

— Мне понравилось, — солидно кивнул Федька.

— Так может, все-таки подумаешь над моими словами насчет поступления в педагогический институт? — улыбнулся я.

— А я подумал, Егор Александрович, — серьезно глядя на меня, ответил Федор.

«Разочаровался», — почему-то мелькнула мысль, но Швец умудрился меня удивить.

— И что решил?

— Решил я… — Федька оглядел педагогический коллектив, который внимательно ждал ответ. — Решил я, буду поступать в пединститут.

— Ого, молодец!

— Неожиданно!

— А я всегда знала, в Федоре большой потенциал, нужно только правильно его раскрыть, — выдала Тамара Игнатьевна, отчего-то торжествующе посмотрела при этом на завуча.

— Только это… — вклинился Федька в обмен мнениями учителей.

— Что, Федор? — подбодрил я парня.

— Только вы это, Григорий Степанович, вы не обижайтесь, — чуть виноватым тоном заговорил Швец, обращаясь к физруку.

Если честно, зная любовь Федора к глупым шуткам, я малость напрягся, но все обошлось.

— На что я должен не обижаться? — я видел, что Гришаня тоже заподозрил неладное, но держал лицо.

— Вы не обижайтесь, Григорий Степанович… — повторил Федька и выдохнул, как в воду прыгнул с вышки. — Физкультура — урок хороший и учитель вы правильный. Только мне история больше по душе… Я это… на историка буду поступать… Вот… — закончил Федор и плюхнулся на свое место.

— Да за что ж обижаться, Федор, — удивился Григорий. — Ты молодец!

— Вот и прекрасно, коллеги! Нашего полку скоро прибудет! — радостно воскликнул Юрий Ильич.

И снова зазвучали признания ребят, теперь уже девятого класса. Будущие выпускники делились своими впечатлениями, жаловались на то, как трудно было призвать классы к дисциплине, потому что мелкие решили, раз учителя не настоящие, можно вести себя как хочешь: баловаться, шуметь, вставать без спросу, ходить по классу. Вообще, это не урок, а просто так. Тем не менее, девятиклассники, как и выпускники, вполне достойно справились, почти даже без помощи педагогов, с поведением и дисциплиной.

— А это мы рисовали поздравительные открытки с первым классом! — объявила Тоня Любочкина. — Егор Александрович, можно я раздам? — уточнила девушка.

— Конечно, Антонина Викторовна, — разрешил я.

— Зина, помоги! — попросила Тоня, и девочки шустро принялись раздавать учителям нарисованные на уроке рисования открытки.

— Так что, Антонина Викторовна, станете учителем? — полюбопытствовал Юрий Ильич, разглядывая свое поздравление.

— Нет, Юрий Ильич, — твердо ответила Антонина. — Сложно это. Особенно с самыми маленькими. Им столько внимания нужно! Просто ужас! А еще все время хотят обниматься, все время что-то рассказывают и ябедничают друг на друга!

Педсовет катился своим чередом. Все получилось даже лучше, чем я предполагал. Уроки прошли по плану, который ученики готовили вместе с учителями. Были, конечно, и попытки сорвать занятие, и мелкое хулиганство, и непослушание, но юные педагоги прекрасно справились со всеми ситуациями. Справлялись, конечно, каждый в силу своего характера. Кто-то сердился, кто-то ругался, кто-то был предельно вежлив. Но — справились, и теперь по праву эти гордились.

То, что ребята на собственной шкуре прочувствовали свое собственное поведение в адрес учителей, в этом никто из педагогического коллектива не сомневался. Тем более у каждого предметника была возможность лично наблюдать за процессом.

— Юрий Ильич, слово предоставляется вам, — объявил я, когда каждый из учеников и учителей высказался.

Юрий Ильич поднялся, с улыбкой оглядел всех собравшихся и начал свою торжественную речь.

— Дорогие коллеги, дорогие ученики, сегодня в нашей школе случился великий день. Да-да, не побоюсь этого слова! Впервые наши дети встали возле доски не в качестве учеников, а в качестве учителей и провели свои самые первые уроки. Уверен, этот день ребята не забудут никогда, как и свой самый первый урок в первом классе. Я считаю, день самоуправления удался на славу и предлагаю сделать это достойной традицией нашей жеребцовской школы.

Пауза, и ученики первыми закричали радостное «ура», учителя поддержали аплодисментами решение директора.

— Рад, что опыт ребятам пришелся по душе. На следующий год уже нынешнему девятому предстоит стать самыми настоящими учителями и провести не классные часы, но самые настоящие уроки. Готовы? — с улыбкой поинтересовался у девятиклассников директор.

— Всегда готовы! — хором ответил девятый класс.

— Замечательно! Я от всего сердца благодарю наших уважаемых учителей за то, что педагогический коллектив поддержал идею наших молодых педагогов, со всей ответственностью подошли к подготовке учителей на один день, — Юрий Ильич довольно оглядел собравшихся. — От всего сердца благодарю наших учеников, которые со всей важностью, со всей ответственностью и серьёзностью подошли к подготовке уроков, — повторился директор. — Это ли не доказанный факт взросления и самостоятельности, который мы сегодня увидели? Со всей ответственностью заявляю: да, дорогие коллеги, мы слишком привыкли к тому, что наши дети всегда остаются детьми. Но сегодня наши старшие классы доказали нам, что они уже достаточно взрослые, чтобы нести ответственность, чтобы принимать решения, чтобы справляться со сложными ситуациями. Поздравляю вас, дорогие товарищи. У нашей школы, у нашей страны растет достойная смена.

Раздались дружные аплодисменты, в процессе которых виновники торжества сидели смущенные, но донельзя довольные пламенной речью директора.

— Аделаида Артуровна, передаю вам слово, — объявил Свиридов.

Аделаида Артуровна степенно поднялась, вышла из-за стола, оглядела всех и каждого, задержав взгляд на каждом ученике отдельно. Парни и девушки притихли и насторожились. Но неожиданно товарищ инспектор одобрительно улыбнулась и заговорила.

— Уважаемые коллеги, товарищи ученики, честно скажу, идея подобного рода не нашла отклик в отделе народного образования, не нашла должной поддержки. Не все товарищи оценили замысел и суть мероприятия. Коллеги переживали, что уроки, которые будут вести ученики, превратятся в фарс. Поэтому я с большим удовольствием доложу сегодня руководству, что опасения сомневающихся элементов в отношении наших советских детей оказались напрасными. Дети достойно справились с возложенными на них задачами. Я буду рекомендовать проведение подобных дней самоуправления во всех школах нашего района. Это достойный пример для подражания. Прекрасный способ объединить в единое целое педагога и ученика, показать профессию во всей глубине.

Аделаида Артуровна улыбнулась, поправила очки и продолжила.

— Да, экскурсии на заводы — это прекрасно, но полное погружение в предмет, точнее в такую важную и нужную профессию, это способ раскрыть намного больше, намного глубже все стороны предмета.

Я старательно скрыл улыбку, потому как Аделаида Артуровна без зазрения совести практически слово в слово повторяла все то, что слышала от меня во время наблюдения за уроком физкультуры. Но тут, как говорится, лишь бы во благо и чтобы палки в колеса не вставляла. Мне не жалко. Надо брать товарища инспектора в оборот. Она мне для моих грандиозных планов ох как пригодится. Ум у нее гибкий, да и похоже в моих действиях товарищ Григорян углядела свою выгоду.

Коллеги и ученики слушали внимательно разглагольствования Аделаиды Артуровны. Директор довольно улыбался. Честно говоря, поглядывая на Зою Аркадьевну, я ожидал, как обычно, недовольно поджатых губ и общего кислого выражения лица. Но, к моему удивлению, товарищ завуч продолжила удивлять.

Лицо женщины разгладилось, глаза стали добрее, что ли. То ли на нее так танцы подействовали, то ли она все еще не вынырнула из своих приятных воспоминаний, но, тем не менее, Зоя Аркадьевна тоже улыбалась. Правда, едва заметно, уголками губ, но все же поглядывала на старшеклассников вполне довольно.

— Уважаемые товарищи учителя, дорогие ребята, поздравляю вас с профессиональным праздником. Сегодня вы тоже достойны принимать поздравления, поскольку достойно справились с задачей, — инспектор закончила свое выступление и весь коллектив с облегчением разразился аплодисментами.

Под шумок я подошел к Зое Аркадьевне, шепнул ее на ухо: «Пора», — мы вместе вышли в коридоре

В соседнем кабинете дожидался своего часа огромный пирог, которым мы собирались выдать ребятам импровизированную зарплату.

Наш сюрприз удался. Школьники с восторгом выслушали завуча. Зоя Аркадьевна поздравила ребят с успехом и высоко оценила работу на уроках. Ученики приняли и поздравления, и пирог, тут же раздобыли нож, отрезали половину и оставили учителям, не принимая отказов.

Педсовет завершился, десятый класс попросил разрешения съесть пирог у нас в классе, я с удовольствием разрешил.

В тот самый момент, когда ученики покидали кабинет, а я провожал ребят напутственными словами «не забудьте убрать за собой», в конце коридора показалась чья-то вихрастая голова. Я не успел разглядеть, кто это был и не придал значения, хоть и удивился: кто из младших учеников так надолго задержался в школе после уроков? А, главное, зачем?

Едва десятый класс вместе с девятым скрылись за дверью нашего кабинета, а я вернулся на педсовет, как за окном раздался вопль, который мы все хорошо расслышали через открытую форточку.

— Пли! —

Спустя секунду на школьном дворе что-то взорвалось.

Глава 10

— Слушайте, мужики, чего я придумал! — таинственным шепотом выдал Ленька Голубев своим друганам.

Мальчишки по привычке, сложившейся за годы дружбы, собрались после уроков в шалаше, который данным давно самостоятельно соорудили и каждый год обновляли. Скоро совсем похолодает, и посиделки на улице надолго прекратятся. В холодное время и до самого тепла мальчишки обычно толкались дома у Витьки Воробьева или Васьки Голотова.

У них родители не ругаются, когда ребята приходят. Да и у друганов свои комнаты имеются, пусть и маленькие. Семьи у товарищей, можно сказать, зажиточные по советским меркам. Во всяком случае, так взрослые говорят. Дома добротные, отцы сами строили. Да и старики не ворчат, у обоих друзей-товарищей и бабки и деды живы и живут с ними.

А вот у Леньки Голубева мамка не сильно гостей привечает, потому что батька сильно пьющий. А кто сейчас не пьет? Поэтому когда друганы приходят к Леньке во двор, то собираются на военный совет в сарае. Это если батя с работы придет на своих двоих, и спать ляжет. А если примется колобродить, то Ленька и сам со двора уходил к деду с бабкой. Они у него хоть и старенькие, да свое хозяйство все еще держат. Живут на окраине села в небольшом деревянном домишке.

Уж сколько пацаны говорили другу, мол, переходи жить к бабке с дедом, там и спокойнее и батька не достанет. Дед зятя сильно недолюбливал, об это все на селе знали. Потому если Ленька попросится в дом к старикам, они с радостью согласятся. И внук рядом, и сами под приглядом.

Хотя бабу Фросю, несмотря на почтенный возраст, сложно представить в ситуации, когда за ней надобно приглядывать. Такая сама кого хошь отоварит поленом вдоль хребта, ежели что не по её приключится.

Но Ленька отказывался, говорил, что не может мать один на один с батей оставить. Впрочем, батя у Леньки был вроде как и не настоящий, а отчим. Настоящий в городе сгинул, на заработках. Мамка Леньки долго горевала, да все же вышла замуж за тракториста. Одной-то трудно пацана поднимать.

Потом у Леньки братишка младший народился. Только не повезло пацаненку, скончался по зиме. Заболел чем-то, сильно заболел и как-то враз помер. Даже врачи спасти не смогли. Говорят, что-то уже больно страшное и скоротечное случилось. Мальчишки в том не разбирались, но со слов взрослых знали, что сгорел сынишка младший у Голубевых за три месяца А отчего и почему пацаны и не спрашивали. Друга поддержали — это главное.

Вот с тех пор отчим у Леньки и запил по-черному. Уж сколько ей отец с матерью говорили: уходи, но Ленькина мамка отказывалась разводиться и возвращаться в отчий дом. Стыдно это, разведенкой-то жить. Да и кто за мужем непутёвым присмотрит, пропадет ведь. Так объясняла мамка Витька Заречного.

Ну а Ленькино решение мать не бросать пацаны сильно уважали. Мамка — это святое, за мамку и за Родину наши фашистов били. Ну и за Сталина, конечно. Но Родина — она же как мать, поэтому пацаны твердо поклялись матерей своих в обиду, да и ничьих тоже.

А девчонок иногда и погонять можно. А то чего они носы задирают и шушукаются по углам. Да еще и прогоняют, не делятся секретами.

— И чего придумал? — первым поинтересовался Витька.

— Салют! — с горящими глазами выдохнул Ленька, плюхаясь на полено в шалаше, который пацаны соорудили в самом дальнем углу за двором у Борьки Усатого. Усатый — это фамилия у Борьки такая. По солидному друганы называли Борьку Усач.

— Чего за салют?

— Какой еще салют?

— Так деньги надобно! Он, знаешь, сколько стоит! — заговорили мальчишки, перебивая друг друга. Но слово, сказанное вечным заводилой компании семиклассников, уже поселилось в юных умах, фантазия заработала и понеслась вскачь.

— Денег не надо. И вовсе не дорого, — заверил парней Ленька. — Я все продумал. Верное дело, сами соорудим!

— Да из чего? Пороха нет, а из чего пулять-то? — выдвинул последний аргумент Ванька Коновалов.

— Мне дед верный рецепт рассказал, — горделиво выдал Ленька.

— Прям-таки дед? А ремня сразу не выписал? — засомневался Витька.

Витька он всегда до последнего сомневался во всех приключениях. Но друганы за это на него не обижались. Своими сомнениями Витька только пользу приносил. Мальчишки, выдвигая раз за разом контраргументы против Витькиных возражений, улучшили план нового приключения, углубляли и расширяли.

Правда, отчего-то родители все равно потом наказывали дружную компанию. Но это ж взрослые, с ними всегда так. У них одно на уме: хорошо учись и поведение соблюдай. А жить-то когда? Школу закончишь и все, жизнь закончилась. Там или опять учись, или на работу ступай. Все веселье мимо и проходит. А потом еще и женись.

Пацаны поклялись друг другу, что ни за что и никогда не женятся. Все беды от девчонок. Вечно они не вовремя сунут нос в пацанские дела, и наябедничают взрослым. Поклялись друганы по-настоящему, как в книгах про настоящую дружбу. На крови.

За резаные ладони товарищам от родителей попало, но мальчишки страшную клятву не выдали, стояли горой, молчали. Впрочем, родители не слишком вникали, отчего это у веселой пятерки друзей-товарищей вдруг появились совершенно одинаковые раны. Честно говоря, про порезы никто бы и не узнал, но раны пришлось бинтовать, вот родители и заметили бы.

— Слушай сюда, мужики, — велел Ленька и полез в карман. — Вот чего добыл! — Голубев с гордостью оглядел товарищей, блестя глазами от предвкушения.

— Это чего такое? — осторожно потрогав пальцем странные бесцветные кристаллы, поинтересовался Витька.

— Селитра!

— И зачем она? — с сомнением уточнил Ванька.

— Чтобы салют делать, — выпалил Ленька. — Ясно же.

— Это как? — разом спросили друганы.

— А вот как! Надо еще березовый уголь раздобыть и серу, — Ленька подумал, подумал и добавил. — Для пущей удачи еще спичечных головок добавим, чтобы наверняка.

— За спички батя ремнем отходит, — с сомнением покачал головой Витька.

— Да всего-то коробочек один и надо. Каждый возьмет по десять штук, лучше по пятнадцать, и никто не заметит, — заверил Ленька

— Ну, если по десять, тогда ладно, — кивнул Витька. — Ну а дальше чего?

— А того! Смешаем, скатаем ракетки и запалим на День учителя. Устроим нашим учителям самый настоящий салют! Ну а что, праздник же! Как на День Победы! — азартно размахивая руками, Ленька в красках поведал друганам свою задумку.

— Так то День Победы… — снова засомневался Витька. — А учителям чего?

— А что наши не воевали, что ли? — возмутился Борька.

— Вон трудовик и вовсе без ноги! Учитель же.

— Ну так он жеж воевал… А Григорий Степанович, к примеру, нет. И как быть? — протянул Витька.

— Да вот так! — Ленька стукнул себя по коленке кулаком. — На День Победы оно ведь как?

— Как? — хором спросила компашка.

— А вот как! Салют для всех. Воевал, не воевал, а для всех! Потому праздник же! Все достойны! Они вон для нас чего! А мы что им, салют не можем?

— А чего они для нас-то? — насупился Витька, который на той неделе схлопотал пару за домашку по русскому языку. — Мне, знаешь, как от батьки влетело. А ведь я просил, а она… Кабы не поставила, так и чего, — пожаловался Воробьев на Тамару Игнатьевну

— Сам виноват! И вообще. Я тебе говорил: сделай. Не сделал — получил!

— Хоть бы и списал! — поддержал главаря Ванька. — Тебе Лидка предлагала. Чего не списал?

— Да ну ее, — отмахнулся Витька. — Потом портфель домой тащи, провожай. Оно мне надо?

— А…

— А Илюшка болел тогда, — не дал Витька договорить товарищу.

— Ого.

— Ну дает Лидка.

— Ты молоток, Витька!

Раздались голоса друзей в поддержку Витькиного смелого решения. Витька довольно заулыбался, выпрямился и глянул гоголем: мол, клятву помню и решения своего не поменяю. Нет дружбе с девчонками. А то сначала портфель, а там за одной партой рядом, после школы и вовсе в одно училище. Не успеешь оглянуться, в мужья запишут.

— Это да, с Лидкой поосторожней. Она на тебя давно глаз положила! — авторитетно заявил Ванька, у которого имелся старший брат, потому в вопросах дружбы между мальчиками и девочками Иван Мальков слыл самым подкованным. И остерегал друзей от коварства девчонок, поясняя их девчачьи хитрости.

— Ну, так чего салют-то? — Ленька нетерпеливо вернулся к важной теме.

— Ну, салют — это здорово.

— Ни у кого не будет, а у нас будет!

— А это не опасно?

— Ерунда, я сто раз такое делал!

— Врешь ты все!

— А вот и не вру!

— А чего еще надо?

— Слушай, а салют как в Москве будет?

— Лучше! –заверил друганов Ленька.

Товарищи по очереди трогали бесцветные кристаллы и задавали Леньке вопросы. Голубев терпеливо отвечал, попутно объясняя инструкцию, которую обманом выманил из деда.

— А уголья березовые где возьмем? — внезапно поинтересовался Витька. — Сам же сказал: толчённые березовые угли.

— А я знаю. Возле речки ветку у березы сломало.

— Это где? — поинтересовался Ленька.

— Ну как к старшакам на поляну топать, так и справа недалеко от берега. Я покажу, — заверил Ванька.

— Ну вот, Витька, а ты говоришь! Напилим, костер запалим, потом уголья-то соберем и растопчем. И все дела, — заверил Ленька друзей.

— Верное дело говорит! — загалдели пацаны.

— А засовывать куда будем? — уточнил Витька.

— Чего засовывать? — удивился Ленька.

— Ну, так эти… ингредиенты… — выдал умное слово Витька.

Витька всегда отличался умом и знанием большого количества странных умных слов, порой странных.

— Чего? — изумился Ленька.

— Ну… все эти шутки порох там… тьфу ты, селитру, и уголь и чего там еще?

— Серу, — подсказал Ванька.

— Ага, ее самую. Во что засыпать-то? Мы же не просто так, у нас салют, понимать надо. Чтоб красиво и вот… — Витька развел руками от избытка чувств.

Пацаны согласно закивали и задумались.

— А чего ее сувать, — неуверенно пробормотал Ленька. — Мы это… фитиль соорудим, и слепим вокруг и все дела.

— А слепится? — недоверчиво уточнил Борька.

— Деда сказал, оно само, как говно к рукам прилипнет, — выпалили Ленька. — Ну это… как глина, скомкал и все. Главное, фитиль.

— А фитиль из чего? — продолжила допытываться Витька.

— Так понятно с чего, тряпку скрутим и готово.

— Не-е-е-е…. — запротестовал Борька. — Тряпка ерунда. Надо марлю или бинт! Лучше бинт. Широкий, — выдал резолюцию Логунов.

— И где ее взять? — спросил Илюшка Боровкин, самый маленький по росту и самый тихий из всей компании.

Как он прибился к компании любознательных, чуть хулиганистых пацанов, никто из учителей не мог понять. И не в том дело, что Илюша, сдружившись с компанией Голубева, стал хуже учиться или двойки получать. Нет, Боровкин как был отличником так, им и остался. И характер у мальчика, мягкий и добрый, ни разу не изменился. Вопрос в том, как Илюшку, такого мягкого, доброго, большого любителя читать, приняли в свою компанию озорников мальчишки седьмого класса. Даром что одноклассник, но по темпераменту голубевским вовсе не подходил.

Мало кто из взрослых знал, что Илюшка летними вечерами, когда пацаны набегаются, накупаются, наиграются в мяч и закончат прочие мальчишеские важные дела, Илюшка читал друганам книги о приключениях, о дальних странах, о сокровищах. А еще Боровкин придумывал продолжения про тех книжных героев, которые пацанам сильно понравились. Когда история заканчивалась, друганы требовали у Илюхи рассказать, как оно потом, после слова конец, сделалось, как сложилась жизнь у полюбившегося героя.

И Илюшка рассказывал, с удовольствием, ярко, занимательно и в лицах.

В проказах друганов Илья тоже участвовал, не очень охотно, но по принципу: один за всех и все за одного. Своих не сдавал, наравне со всеми получал от отца по мягкому месту за проказы. Давал списывать, когда просили, помогла на контрошках. Был, что называется, своим в доску парнем.

— Так понятно где — дома, — пожал плечами Ленька. — Давайте делить, кто чего несет. По пятнадцать спичек каждый, — строго объявил Голубев. — Я у деда раздобуду селитру. Кто серу достанет?

— Я могу, — пробасил Ванька. — У батьки имеется, — важно оглядел друганов: мол, смотрите, чего у нас в доме есть.

— А я тогда бинт раздобуду, — вклинился в разговор Витька.

— А мы?

— А вы тоже тащите, чего можете. Хотя бы и спичек… а лучше серы с коробков надколупайте.

— Договор! — подтвердили пацаны.

— А березу палить когда? — уточнил Илюшка.

— Так завтра после уроков и пойдём, — немного подумав, ответил Ленька. — Чего тянуть. Воскресенье скоро.

— Так мы чего, в воскресенье что ли салют устроим? — удивился Витька.

— Не, — замотал головой Ленька. — Я тут узнал, — Голубев понизил голос, склонился к парням, друзья-товарищи придвинулись ближе к рассказчику — Там у старших после уроков совещание с учителками и директором будет. Вот как закончат, и мы устроим.

— А что за совещание? — так же шепотом поинтересовались друзья.

— А я знаю? Наверное, ругать будут, — выдал умную мысль Ленька.

— Это за что же? — изумился Илья. — Они же уроки… и праздник готовят и все… За что ругать-то?

— Взрослые найдут за что, — глубокомысленно заметил Ленька, и компания печально засопела, соглашаясь с истиной, которую не нужно подтверждать.

Оставшиеся дни до праздничного дня домашние никак не могли понять, отчего их чада все время пахнут дымом, к тому же ведут себя подозрительно тихо. Впрочем, закрученные взрослыми делами и проблемами, родители, бабушки и дедушки особо не вникали, куда по вечерам, сделав уроки, убегают мальчишки. Пацанячья жизнь она такая, главное, вовремя сделать все задачи, которые нарезали с утра мамка или батька. А дальше гуляй смело. Уроки сделаны, двоек и замечаний в дневнике нет, в школу родителей не вызывают, чего еще для тихого семейного счастья надо? Правильно, сытный ужин.

Так что к субботнему мероприятию веселая компания, возглавляемая Ленькой Голубевым, подготовилась по полной программе. Пацаны успели не только соорудить рукодельные кривоватые конусы с фитилями, но и несколько раз опробовать. Убедившись, что все работает как надо, пацаны наделали целую партию и принялись ждать правильного времени.

Правильное время — самое главное в любом приключении, это вам любой скажет, к тому же так желают все книжные герои. Если выбрать правильное время, тебе все почести и награды.

Так что в День учителя семиклассники плотно шпионили за старшеклассниками и конкретно за Егором Александровичем, чтобы понять, в какой момент запускать фейерверк, чтобы, значит, только для учителей. Старшаки, пусть даже и ставшие на один день важными взрослыми, такой чести не подлежат. Они седьмой класс вовсе за людей не держат, считают маленькими.

Уроки закончились, в школе остались только девятый и десятый класс вместе с учителями и строгой теткой из района, пацаны выждали время, дождались, когда опустеет школьный двор, установили свои зарядные устройства прямо на скамейке напротив окон кабинета завуча и директора. Ну а что? Те все равно заседают на втором этаже, не увидят.

Друганы свое изобретении облагородили. Конусы с хвостиками пацанам не понравились. И парни насадили бомбочки на отструганные плотные ветки. По замыслу юных конструкторов, салютные ракетки при таком подходе полетят вверх. Теперь мальчишки любовались делом рук своих, дожидаясь отмашки разведчика.

На разведку в школу отправили Илюшку, как самого мелкого по росту и положительного по репутации. Если его кто из учителей встретит в школьном коридоре, то сразу поверит всему, что Илюшка насочиняет. Врать решено было по-простому, ежели встреча состоится. Для этих целей Илюха специально забыл в классе портфель.

К радости Ильи, по дороге на второй этаж ему никто не встретился. Врать Боровкин не любил. Илюха бродил туда-сюда по ступенькам, дожидаясь, когда двери кабинета, где ругают старшаков, откроются и учителя отпустят старшеклассников по домам.

В конце конов, пацан дождался правильного часа. Увидев, как выпускники с большим куском пирога идут вместе с девятым классом в кабинет географии, Илюшка скатился со ступенек, вылетел во двор и заорал:

— Пли!

Друганы разом вздрогнули, переглянулись, чиркнули спичками о кусочки серы, надранной с пустых коробков, и подпалили фитили. Конструкция медленно, но верно загорелась, и началось светопреставление.

И в этот момент, когда самодельный салют начал искриться, а компания принялась дружно орать поздравительную речевку, Ленька с хитрым видом достал из портфеля еще одну штуку, похожую на ракету.

В донышко Голубев воткнул подготовленную толстую палку, чиркнул спичкой и поджег фитиль. Вместо того, чтобы вставить конструкцию между досок скамейки или воткнуть в землю, Ленька поднял руку с ракетой и с нетерпением ждал, когда фитиль догорит.

— Лень, может не надо, — робко поинтересовался Илюха. — Опасно же.

— Не боись, все проверено! — заверил Ленька. —

— А зачем держишь-то? — уточнил Витька.

— Дальность полета, — загадочно пояснил Леонид и в этот момент на школьном крыльце показался Егор Александрович. Следом за ним вылетела Нина Валентиновна, директор, Пашка Барыкин и Вовка Свирюгин.

— Бросай, — заорал Егор Александрович, но Ленька торжествующе улыбнулся и поднял ракету ее выше.

— Брось, дурак, — закричали десятиклассники.

— Стоять! — рявкнул Егор Александрович, схватив Пашку за плечо. — Стоять! — учитель географии оттолкнул Вовку, который молча двинул к друганам.

Пацаны заподозрили неладное, но остались на месте. Не бросать же Леньку, в самом деле, не по-товарищески это.

И тут фитиль догорел. Но вопреки надеждам Леньки и чаяньям друганов, ракета не взлетала в воздух, рассыпаясь красивыми искрами, а взорвалась практически в руке Леньки.

Глава 11

Я опоздал буквально на долю секунды, петарда взорвалась в руках мальчишки. Хотя в последний момент Голубев чисто инстинктивно все-таки сделал попытку отшвырнуть от себя опасную игрушку. Самопальный салют разорвался в воздухе, но все равно сильно зацепил ладонь и пальцы.

— А-а-а-а… — раздался многоголосый вопль.

Ленька завопил от боли, его шебутная компания орала то ли от испуга, то ли из-за неудачи, я не понял.

— Руку покажи! — рявкнул я, глядя в круглые пустые глаза Леньки.

Голубев уже не орал, крепко сжимал запястье и таращился на свою окровавленную руку, крепко сцепив зубы и подвывая.

— Леонид! Смотри на меня! Голубев! Посмотри на меня!

Мальчишка по-прежнему никак не реагировал на мои приказы, только судорожно дышал и бледнел прямо на моих глазах.

— Скорую вызывайте, — рявкнул я, не оборачиваясь. — Лучше фельдшера! Быстро!

— Голубев! Посмотри на меня! — снова приказал я.

Мальчишка не ответил и не отреагировал в очередной раз, тогда я размахнулся и влепил пацан пощечину, ударив в полсилы. Ленькина голова дернулась, глаза пацана приобрели осмысленное выражение.

— Егор Александрович! Вы что творите⁈

«Кто бы сомневался», — раздраженно подумал я, не обращая внимание на возмущенный вопль Зои Аркадьевны.

— Руку покажи, — попросил пацана, который изо всех сил сцепил зубы, чтобы не заорать снова.

— Ф-ф-с-се… ф… порядке… — процедил Ленька сквозь стиснутые зубы.

— Вижу я, в каком в порядке, — рявкнул я, осторожно перехватив запястье.

— Больно?

— Д-да… — клацнул зубами Голубев и начал заваливаться в бок.

— А ну, стоять! — прикрикнул я, подхватывая семиклассникам на руки. — Фельдшера, срочно! — рявкнул растерянным учителям, которые столпились на крыльце.

Как ни странно, первой на мой приказ отреагировала Аделаида Артуровна. Именно она развернулась и быстрым шагом метнулась в школу. Надеюсь, к телефону побежала, а не поплохело при виде крови.

Рука пацана выглядела устрашающе. Единственное, что я сумел разглядеть, пальцы целые, ничего не оторвало и до кости не распанахало. Надеюсь, повреждения несильные, всего лишь сильный ожог, и Ленька не останется инвалидом из-за собственной глупости.

— Егор Александрович, Ленька выживет?

— Что с ним?

— Как он? — заверещали пацанята за моей спиной.

— А ну, цыц, — прикрикнул я на галдящую компанию. — Оружие сдать. Немедленно, — приказал, не оглядываясь. — Ждать во дворе, никуда не расходится. Ясно?

— Да! — пискнули семиклассники.

— А с Ленькой что? — робко спросил Васька.

— В порядке ваш Ленька. Если пальцы не оторвало, жить будет, — заверил я мальчишек. — Расступитесь, — велел ошарашенным учителям, которые по-прежнему толпились на крыльце и на входе в школ.

— Товарищи! Освободите место! — раздался строгий голос Валентины Ивановны. — Помощь нужна?

— Фельдшеру звоните, — ответил я Дедешко и обратился к своим десятиклассникам. — Павел, срочно в пионерскую, освободи стол, уложим пока врач не придет.

— Сделаю, — кивнул Пашка Барыкин, и они вместе с Федькой сорвались со ступенек и понеслись в пионерскую комнату.

— Нина, там открыто? — наплевав на этику общения, спросил я.

— А? — всхлипнула Нина Валентиновна, никак не реагируя на мой вопрос.

— Комната открыта?

— Д-да…

— Аптечка есть? — рявкнул я.

— Д-да…

— Бегом за аптечкой, — приказал мямлящей Ниночке прекрасно зная, где в пионерской стоит коробка с первой помощью.

Девушка вздрогнула, ошалело покосилась на меня, но уже через секунду сорвалась с места и помчалась в кабинет доставать аптечку.

— Что тут, Егор Александрыч? — раздался за моей спиной голос товарища завхоза.

— Почти в руках взорвалась самодельная шашка, — ответил, не оглядываясь.

— Понял. А ну, не толпимся, расходимся. Ильич, докторшу вызвал? Вызывай, чего стоишь! А ну, в себя приди! Товарищи женщины! Расходимся! Брысь отсюда! По домам! Куда его? — выдавал без пауз Степан Григорьевич. Похоже, в этой ситуации только мы с ним и остались в адекватном состоянии.

— В пионерскую.

— Понял, — Степан Григорьевич распахнул дверь в школу, придержал, пока я заносил Леньку в школьный коридор. — Помощь нужна?

— Аптечку гляньте, и воды побольше.

— Сделаю, — деловито ответил завхоз и исчез.

— Ну, как он? — пискнула Ниночка, когда я ввалился в пионерскую комнату с Ленькой на руках.

Мальчишка по-прежнему был без сознания, и я начал подозревать, что повреждения сильнее, чем мне показалось на первый взгляд. Вроде пальцы и сама рука целые, хотя и окровавленные. Значит не только ожог, но и какое-то ранение.

— Без сознания. Нина, слушай меня.

— А? — не сводя глаз с мальчишки, произнесла бледная Кудрявцева.

— Нина Валентиновна! Соберись! — осторожно укладывая парнишку на стол, рявкнул я.

— Да! Что? Помочь? — засуетилась Ниночка.

— Отставить! Быстро в кабинет директора и вызови фельдшера

— А скорую?

— Не надо скорую.

Я прикинул, раз пальцы целы, ничего не оторвало, можем обойтись и без скорой. Школе не нужны лишние проблемы. И так вляпались, товарищ Григорян оказалась свидетелем происшествия. Но, думаю, эту проблему мы решим на месте. Точнее, директор сам разберется.

— Хорошо! — кивнула Ниночка и осталась стоять на месте.

— Бегом! — рявкнул я.

Девушка вздрогнула, пришла в себя, ойкнула и унеслась из пионерской комнаты.

— Паша, бегом за ней и проконтролируй. Как бы она от шока не позабыла, куда я ее послал.

— Сделаю, — кивнул Пашка и метнулся вслед за пионервожатой.

— Егор Александрович, чем помочь? — взволнованно поинтересовался Федор.

— За водой метнись.

— За какой? — уточнил Швец.

— За чистой. Холодной.

— Понял. Сейчас будет, — кивнул Федька и тоже умчался.

В кабинет понемногу набивались люди.

— Выйдите все! — приказал коллективу.

— Товарищ Зверев! — возмутилась завуч.

— фельдшера вызвали?

— Что?

— Доктора наконец-то вызовите хоть кто-нибудь! — буквально прорычал я.

— Так… товарищ Григорян вызывает… — растерялась Зоя Аркадьевна.

— Доктора вызвали, — заверил Свиридов, появляясь на пороге. — Товарищи! Покиньте помещение! Все свободны, модно расходится по домам!

— Да что вы такое говорите!

— Юрий Ильич! Да вы что!

— Как мальчик?

— Что теперь будет? — заволновались учителя.

— Товарищи! Все будет хорошо! Фельдшер скоро будет, Егор Александрович оказывает первую помощь. Да, товарищ Зверев?

— Да, — ответил я, доставая из кармана носовой платок и оглядываясь в поисках кувшина с водой.

Графин всегда стоял у Нины на столе. я оглядел мальчишку, проверил пульс, приподнял веки, заглянул в глаза. Ленька тяжело дышал, на бледном лице проступили прожилки, под глазами залегли синие тени. В остальном юный пиротехник выглядел неплохо, если не считать почерневшую руку со следами крови.

Носок я намочил в стакане, отжал и принялся осторожно обтирать раненную конечность. В какой-то момент Ленька застонал, задёргался, открыл глаза.

— Е-гор А-алекс-а-андр… ич… бо-ольно-о…

— Знаю, что больно, — кивнул я, продолжая аккуратно протирать ладонь. — А будет еще больней, — заверил пацана.

— П-почему? О-оторвало-о? — простонал Ленька и попытался приподняться, чтобы разглядеть свою руку.

— Лежать, — строго приказал я. — Потому что отец ремня всыплет по первое число, — пояснил мальчишке.

Голубев часто-часто заморгал, вздрогнул всем телом, а затем к моему удивлению попытался улыбнуться, кривя губы.

— Деда… — печально выдохнул семиклассник. — Деда…

— Что дед?

— Дед выпорет, — вздохнул Голубев и закусил губу.

— Больно?

— Дергает, — пояснил пацан.

— Товарищ Зверев, как он? — раздалось за моей спиной.

— Все в порядке, товарищи, — ответил я. — Если это можно назвать порядком. — Аделаида Артуровна, врача вызвали?

— Фельдшера, скоро будет. Я отправила за товарищем доктором машину, — тут же сказала товарищ Григорян.

— Спасибо, — от души поблагодарил инспектора.

От школы до фельдшерского пункта расстояние немалое. Пока Оксана добежит со своим чемоданчиком, пройдет минут двадцать точно. На машине гораздо быстрее будет.

— Егор, как мальчик? — повторил Юрий Ильич, становясь с другой стороны стола. — Ну что ж ты, Леонид? Как так? Нехорошо, — покачал головой директор, глядя в испуганные Ленькины глаза.

— Нехорошо… — согласился Ленька, снова закусив губу. — Мы… праздник хотели… для вас… как на девятое мая… — пояснил Голубев и заморгал, сдерживая слезы.

— Ну что там, Егор Александрович? — уточнил Свиридов, взяв себя в руки и вернувшись к официально-деловому обращению.

— Жив будет, остальное до свадьбы заживет. Насколько могу судить, калекой тоже не останется, — коротко глянув на директора, ответил я. — Пальцы целые, а вот ожог сильный. И, знаешь что, Леонид? — посмотрев на пацана, объявил я.

— Что? — выдохнул Голубев, встревоженно глядя на меня.

— А вот что. Ждет тебя, конечно больничный, но я лично попрошу товарища Дедешко, чтобы она гоняла тебя на каждом уроке по всей физике. А еще попрошу товарища завхоза выдать тебе брошюру по технике безопасности, чтобы ты выучил ее наизусть, и лично сдал зачет Степну Григорьевичу и Юрию Ильичу.

— Не надо… пожалуйста… — простонал Ленька и закатил глаза, делая вид, что снова падает в обморок.

— Надо, Леня, надо, — заверил я пиротехника. — По-другому никак.

— Ну, мы же праздник… и сюрприз для учителей хотели… мы не нарошно….

— Еще бы не хватало, чтобы нарошно, — в шутку рассердился Юрий Ильич. — И где только что взяли, — покачал головой директор.

— Нашли, — Ленька зыркнул на Свиридова и упрямо поджал губы.

— Ну чистый партизан на допросе, — усмехнулся Юрий Ильич. — Справитесь, Егор Александрович?

— Конечно.

— Тогда я пойду Оксану Игоревну встречать.

— Хорошо, — кивнул я, не прекращая осторожно промывать ладонь. Воды было мало, и она уже покраснела.

— Разойдитесь, товарищи, — раздался голос завхоза. — Егор, вот, держи, — Степан Григорьевич бухнул на стол чайник с водой, следом поставил глубокую миску.

— Спасибо, налейте, — кивнул завхозу.

— Готово.

Я тщательно выполоскал платок и продолжил процедуру.

— Степна Григорьевич, вон там на полке аптечка, достаньте, пожалуйста.

— Ой… дёргает, — вскрикнул Ленька.

— За уши тебя подергать! — цыкнул завхоз.

— Я не хотел… — заныл Голубев.

— Понятно дело, не хотел. И как пальцы не оторвало. Никак в рубашке родился, — буркнул Степан Григорьевич. — Ну-ка, кышь отсюдова все лишние. И вы товарищ, тоже, ступайте в приемную, нечего тут свет загораживать, — распорядился завхоз, не мало не смущаясь тем, что командует инспектором из района.

Брови Аделаиды Артуровны взметнулись вверх, дама от образования хотела что-то сказать, даже раскрыла рот, но в последний момент передумала, кинула на меня задумчивый взгляд, потом глянула на пострадавшего, развернулась и вышла.

— Ну вот, а то, понимаешь ли, цирк тут, что ли? — проворчал завхоз, плюхая на стол коробку с аптечкой.

— Чего надо? — деловито уточнил Борода.

— Бинт чистый доставайте, и ножницы.

— Может того, зеленкой и все дела? — предложил завхоз. — Чего ему сделается. На пацанах, как на собаках, быстро все заживает.

— Нет, пусть доктор осмотрит. Вроде ничего такого, но кровь-то откуда –то шла. — отказался я. — Так, Леня, сесть сможешь?

— Смогу, — заверил Голубев и тут же попытался встать. — Ой… А-ах… — выдал руладу боли.

— Да что ж ты прыткий такой! — одернул пацана завхоз. — Потихонечку надо. Стой, помогу, — товарищ Борода ухватил пацана за плечи и помог подняться.

Ленька уселся, затем свесил ноги со стола, прижимая к себе раненую руку.

— Спускайся, только не прыгай, — посоветовал я. — А то в руку отдача пойдет, больнее станет.

— Больно, — пожаловался мальчишка, с нашей помощью сползая со столешницы.

— Так понятное дело, больно. Хорошо, глаз не вышибло.

— Глаз? — моргнул Ленька, испуганно глядя на завхоза.

— Могло и глаз, а то и кисть к чертям снесло… говорю же, в рубашке родился, — расписал все прелести самодельного салюта Степан Григорьевич. — Ты вот скажи, дурья твоя башка, — глядя на то, как я осторожно усаживаю Леньку на стул, поинтересовался завхоз. — Кто тебя надоумил шашку сообразить?

— Никто, я сам, — глядя на завхоза честными глазами, заверил Голубев.

— Оно и ясно, что сам. А кто ж подсказал? А?

— Никто, сам придумал, — Ленька сделал глаза еще честней, и теперь походил на маленького совенка, которого внезапно разбудили днем.

— Ну да, ну да, — хмыкнул Степан Григорьевич. — Я вот деду-то скажу, да вызнаю, — заверил пацана завхоз.

— Не надо деду, — тихо попросил Голубев.

— А что ж тогда, бате?

— Нету у меня бати, — буркнул пацан.

— Что ж тогда, мать расстраивать будем? — удивился Борода.

— А то она и расстроится, — буркнул Ленька.

— Дурак ты, Леонид, и голова у тебя дурная, — внезапно выдал Степан Григорьевич. — Ты хоть понимаешь, что ты у матери один разъединственной кормилец остался? А ежели бы тебе руку оторвало? Тогда что?

— Что? — переспросил Голубев, таращась на завхоза и морщась от моих манипуляций.

— То! — завхоз ткнул указательным пальцем пацану в лоб. — Голову-то включи. А без глаза и пальцев какой- ты работник?

— Какой? — затупил Ленька.

— Никакой. Инвалид, — припечатал товарищ Борода.

— Все верно, товарищ, инвалид и есть, — раздался звонкий голос фельдшерицы. — Расступитесь, товарищи, покиньте помещение. Что тут у вас? Мальчик, тебе как зовут?

— Ленька, — растерявшись от напора докторши, выдал Голубев.

— Леня, как это случилось? — кинув на меня одобрительный взгляд, поинтересовалась фельдшерица, приступая к своим прямым обязанностям. — Спасибо, товарищ Зверев, вы все правильно сделали. Помогите раздеть мальчика, пожалуйста, — обратилась ко мне фельдшерица.

— Зачем? — сразу не сообразил я, потом до меня дошло, конечно, но Оксана Игоревна уже объясняла.

— Мелкие частицы могли посечь руку. Леня, что находилось внутри взрывного устройства? — уточнила Гринева, принимаясь расстегивать пуговицы на рубашке.

— Я сам, чего вы, — засмущался пацан.

— Сиди уже, сам, — буркнул завхоз. — Сам ты уже наворотил. А ну, брысь отседова, — рявкнул неожиданно завхоз, да так, что все мы вздрогнули.

— Степан Григорьевич, вы чего? — спросил я.

— Да вон… гоняю, — кивнул завхоз в сторону окна.

Только сейчас я заметил головы друганов Леньки Голубева которые облепили подоконник с улицы, пытаясь разглядеть, что происходит в пионерской комнате.

— Брысь, кому сказано, свет загораживаете! — открыв форточку, повторно рявкнул Степан Григорьевич. Пацанята нехотя попрыгали на землю, но далеко не ушли.

— Вот жеж паразиты, опять полезут, — хмыкнул завхоз.

— Так, осторожно, Егор Александрович, только потихоньку, чтобы не задеть, — командовала товарищ Гринева, помогая мне стаскивать рукав с поврежденной руки.

— Так… мне нужно больше света, — нахмурилась Оксана Игоревна, закрутила головой. — Давайте к окну. И лампа, есть лампа?

— Так вот, на столе, — кивнул я. — Леня, сам дойдешь?

— Дойду, — кивнул пацаненок, поднимаясь со стула. — Куда идти, — поморщившись, придерживая руку, уточнил у фельдшерицы.

— К окну, — Гринева подхватила стул и потащила к свету.

Я же взял со стола Ниночки настольную лампу и перетащил поближе к окну, благо шнур оказался длинным, хватило.

— Замечательно, Лёнечка, посмотри на меня, — попросила фельдшерица, всмотрелась в лицо мальчишки, кивнула и приступила к осмотру повреждённой руки. — Так, можно сказать, повезло, пальцы целые, пошевелить можешь?

— Могу, — скривившись от боли, вскрикнул Ленька и в доказательство своих слов медленно пошевелил обгоревшими пальцами. — А-а-а…

— Вот молодец, хорошо, — похвалила Гринева. — Вода есть? — бросила в мою сторону.

— Да, в чайнике.

— Хорошо, возьмите бинт, намочите, дайте мне, — велела доктора, не глядя на меня, сама же продолжила что-то разглядывать, развернув ладонь тыльной стороной к свету.

— Так точно, — выдал я, принялся выполнять полученное задание.

Гринева в это время внимательно изучала ладонь мальчишки, осматривая ожоги и отыскивая следы раны, из которой шла кровь.

— Вот он! — воскликнула девушка. — Что-то попало между пальцами, застряло… Вижу рану, в ней что-то находится…. Бинт! — фельдшерица нетерпеливо протянула ладошку, я вложил в нее намоченный кусок марли. — Леня, сейчас будет немножко больно, понимаешь? — строго спросила докторша у пацана.

Голубев побледнел, стиснул зубы и кивнул.

— Молодец. Можешь кричать, так легче будет, понимаешь? — снова спросила фельдшерица.

От этих слов мальчишка напрягся еще больше, метнул в мою строну испуганный взгляд, сильнее стиснул зубы, ухватился здоровой рукой за кромку стула.

Глава 12

— А… вы чего… резать будете? — просипел Голубев, глядя перепуганным глазами на фельдшера.

— Нет, сейчас я аккуратно достану осколок из твоей раны, затем обработаю и перебинтую. Тут ничего страшного, но вот кусочек твоего фейерверка необходимо вытащить, понимаешь? Он очень глубоко попал между пальцами, застрял в ране, — ласковым тоном объяснила Оксана Игоревна.

— П-понимаю, — кивнул Ленька. — Я готов.

— Вот и молодец. Егор Александрович, вы мне нужны с чистым бинтом и водой.

— Хорошо, держу наготове, — ответил я, становясь рядом с Гриневой.

Фельдшерица достала из медицинского саквояжа какие-то щипчики, обработала их спиртом, затем склонилась над Ленькиной рукой, но тут же выпрямилась.

— Товарищ… — позвала завхоза.

— Помочь, что ли, девонька? — тут же откликнулся завхоз, который после разгона пацанят так и остался на посту возле окна.

— Да, зафиксируйте кисть мальчику, чтобы не дергался.

Ленька побледнел еще больше, взгляд мальчишки заметался от меня к фельдшеру, от фельдшера к завхозу. Степна Григорьевич, зловредно улыбнувшись, подошел к пациенту и доктору, опустился на корточки, и крепко перехватил запястье раненого.

— Так хорошо? — уточнил у Гриневой.

— Да, держите крепко, чтобы не дергался.

— Это мы запросто, доктор, — заверил завхоз, внезапно поднялся и обхватил Леньку свободной рукой за грудки, надежно зафиксировав в своих медвежьих объятьях.

— Хорошо, — секунду подумав, кивнула фельдшерица. — Так даже лучше. Не бойся, Леня, все будет хорошо. Это для твоего блага, чтобы ты не дернулся и не навредил сам себе, пока я буду вытаскивать кусочек. Понимаешь?

— Понимаю, — буркнул Голубев сквозь сжатые зубы. — Чего я, маленький, что ли. Чего тут непонятного. Готов я. Давайте уже, тяните, — попросил под конец.

— Приступаю, — серьезно ответила Гринева и склонилась над рукой мальчишки.

Я стоял наготове, внимательно наблюдая за лицом Леньки, мало ли, в обморок свалится или еще что. Но Голубев героически терпел процедуры, только зубами поскрипывал. Я видел, как мальчишка вздрагивал в руках завхоза, но молчал, только покраснел от натуги, да непроизвольные слезы потекли по щекам.

— Готово! — воскликнула довольным голосом фельдшерица, выпрямляясь и бросая в железную медицинскую коробочку непонятный кусочек, который вытащила из раны. — Бинт и воду! — велела Гринева, я тут же передал необходимое.

— Подержите тазик, Егор Александрович, — попросила Оксана. — Можете отпускать, — велела Степна Григорьевичу.

— Точно? — засомневался завхоз. — А ну как задергается опять.

— Потерпит, — заверила Гринева. — Потерпишь ведь? — поинтересовалась у Леньки, который во все глаза разглядывал кровь которая текла из раны, то и дело косясь на кусочек от пиротехники, извлеченный из его руки, явно рассчитывая прихватить его как сувенир.

— Потерплю, — процедил мальчишка.

Фельдшерица задумчиво посмотрела на парня и обратилась к Бороде:

— Все-таки, придержите еще немного, товарищ, — попросила Оксана Игоревна завхоза.

— Держу дочка, держу. А ты молодец, — похвалил Леньку Степан Григорьевич. — Ты гляди, не пикнул.

Ленька улыбнулся сквозь текущие слезы.

— Молодец, — похвалил и я.

— Ну что у вас, товарищи? — взволнованно поинтересовался Юрий Ильич, возникая на пороше пионерской комнаты.

— Операция прошла успешно, — выдал Борода.

— Какая операция? Насколько серьезная? — всполошился директор, оглядываясь в коридор.

— Не волнуйтесь товарищ Свиридов, — успокоила фельдшерица. — С мальчиком все в порядке. Осколок я вытащила, рану обработала, сейчас перебинтую, выпишу таблеточки и мальчика нужно отправить домой. Покой и сон вот лучшее лекарство. А завтра ко мне на перевязку, — отчиталась фельдшерица.

— Степан, ну что же ты… — с облегчением выдохнул директор. — Шутки у тебя…

— Так не шучу же, — удивился завхоз. — Операция по извлечению осколка прошла успешно, вон лежит.

Борода кивнул в сторону стола, на котором стояла блестящая ванночка с окровавленным нечто.

— Ох, Степан Григорьевич, — покачал головой Свиридов. — Оксана Игоревна, так скорую не нужно? — с затаенной надеждой поинтересовался директор.

— Не нужно. Ничего чересчур серьезного и опасного для жизни не случилось. Ну, то есть, произошло конечно, — исправилась фельдшер. — Но сейчас опасности для жизни мальчика нет. Пальцы целы, сильный ожог. Но мы справились своими силами. Если родители захотят, тогда, конечно, можно обратиться в районную больницу, — немного подумав, произнесла Гринева. — Но, думаю, это лишнее, — заверила нас фельдшерица. Если мальчик будет соблюдать предписанные правила и процедуры, все будет хорошо.

— Я буду, буду, — закивал Ленька, не желая в больницу.

— Ну, и замечательно! Вот и хорошо! А с тобой, Голубев, мы поговорим завтра! — сурово нахмурив брови, выдал директор.

— Я больше не буду, Юрий Ильич, — шмыгнул Ленька носом, жалобно глядя то на меня, то на Свиридова, то на завхоза. — Честное пионерское!

— За такие дела тебя из пионеров надо исключать! — раздался до боли знакомый голос сурового завуча. — Я скажу классному руководителю, чтобы поставила вопрос на пионерском классном собрании, — пообещала Зоя Аркадьевна. — Юрий Ильич, я могу сказать товарищу Григорян, что все в порядке? — поинтересовалась у директора.

— Можете, товарищ Шпынько, — поморщившись, как от зубной боли, подтвердил Свиридов. — Ну что, Леонид, домой?

— А можно? — робко уточнил Голубев, глядя исключительно на фельдшерицу.

— Нужно, — заверила Гринёва — Товарищ директор, могу я поспросить у вас помощи?

— Конечно, Оксана Игоревна, — с готовностью отозвался Свиридов. — Что нужно? Сделаем все, что в наших силах.

— Можно мальчика отвезти домой на машине? — неуверенно поинтересовалась фельдшерица. — Я понимаю, что у школы нет транспорта… Но вот товарищ Григорян кажется… за мной приезжала какая-то машина… Можно на ней отвезти ребенка домой?

— Ну уж это ни в какие ворота! — возмутилась Зоя Аркадьевна.

— Думаю, это можно устроить, — перебил директор завуча. — Уверен, товарищ Григорян не откажет в такой малости.

— Спасибо большое, — улыбнулась фельдшерица и принялась протирать и убирать инструменты в свой саквояж. — Если можно, я поеду с мальчиком, объясню родителям, что делать и когда ко мне на прием.

— Конечно, конечно, сейчас все решим, -заверил Свиридов и покинул пионерскую комнату вместе с недовольным завучем.

— Юрий Илыч! Это возмутительно! Мы теперь что, хулиганов на государственных автомобилях будем по домам развозить? — вещала завуч, шагая за директором в приемную.

— Зоя Аркадьевна, ребенок ранен. Что же его, пешком через все село тащить? Да и одного не отпустишь! И доктору надо с родителями поговорить!

Дальнейший разговор мы не услышали, административные работники свернули за угол.

— Я к деду и бабушке сам доберусь, — пришел в себя Ленька и попытался отказаться от такой чести. — Чего тут идти, подумаешь!

— Сиди уже, самостоятельный ты наш. Отвезем тебя к деду с бабушкой, — проворчал завхоз, прекрасно осведомленный о семейной ситуации Голубева. — Вы не переживайте, Оксана Игоревна, директор все порешаете. Н у нас хороший мужик! — заверил фельдшерицу.

— Я не переживаю, — улыбнулась Гринева, защелкивая замочек саквояжа. — Где у вас модно руки помыть? — поинтересовалась в пространство.

— Позвольте, провожу, Оксана Игоревна, — предложил я.

— Спасибо, — кивнула девушка и пошла на выход.

Когда мы вернулись, директор вместе с Аделаидой Артуровной о чем-то расспрашивали парня.

— Леонид, скажи правду, кто вас надоумил устроить салют на День учителя, — строго спрашивала инспектор.

— Никто. Мы сами. Ну то ест я все придумалпацаны не при чем. Это все я, — защищла дрпуганов Голубев. — Все сам придумал, и сделал тоже сам.

— И поджег все сам, — хитро поинтересовался директор.

— Ну да, и поджег сам, — согласился Ленька, насупился, когда понял.ю что ешо подловили. — Ну, запускали мы вместе. ну а чего, пацаны тоже хотели попробвоат. А так я все сам.илобыл и сделал.

— Леонид, не ври мне. я же вижу, ты врешь. Ты ведь хнаешь, обманывать взросдых незоролшо. Не по-пионерски, — сурово вещала Аделаила Артуровна.

— Не вру я. Честно пионерское, сам я… один.ну пускали вместе, это да… а придумал все сам…

— Может кто-то из учителей подсказал? — уточнила инспектор.

— Нет, — замотал головой Ленька.

— Тогда откуда ты узнал, как делать эту штуку… этот… салют… — товарищ Григорян запуталась в определениях.

— Так деда рассказал, — бесхитростно выдал Ленька и тут же испуганно ойкнул. — Да сам я все сделал! чего вы ко мне пристали! — возмущенно выкрикнул Голубев. — Можно я домой, Юрий Ильич?

— Вот видите, Аделаида Артуровна, а я вам говорил: учителя тут не причем. Можно, Леня, сейчас доктор придет и поедете. Товарищ Григорян разрешила отвезти тебя на машине.

— Спасибо вам, товарищ Григорян! — воскликнула Оксана. — Леня, ты готов? Идти сам можешь?

— Да могу я, могу! — радостно вскакивая со стула, завопил Леонид. — До свидания!

— Товарищ Зверев, поручаю вам сопроводить Оксану Игоревну вместе с мальчиком. Леня. Передай дедушке, вечером к вам зайдет классный руководитель, — строго глядя на пацана, велел директор.

— Хорошо, Юрий Ильич, — весь запал Леньки моментально пропал. Герой дня понурил голову и пошаркал на выход.

— Что вы, товарищ директор, я обратно и сама дойду, — отказалась девушка. — Леня, подожди.

— Угу, — буркнул наш раненый.

— Нет-нет, Оксана Игоревна, — настойчиво принялся убеждать фельдшерицу директор.

Я окинул взглядом присутствующих и начал подозревать, что Свиридов не зря хочет меня спровадить. Не иначе как намечаются разборки, и Юрий Ильич по какой-то причине не хочет, чтобы я на них присутствовал.

— Вот что, Егор Александрович, вы поезжайте с Оксаной Игоревной, затем доведите доктора домой. Доктор у нас человек новый, еще заблудится. Вы же беседовать с родственниками будете, а товарищу Григорян необходимо возвращаться, водитель ждать не будет, — чуть смущаясь, пояснил директор.

— Да что вы, я сама доберусь, не маленькая, — улыбнулась Оксана, сделав еще одну попытку отказаться.

— Мне несложно, — заверил я. — Леонид, готов?

— Готов, — буркнул Голубев, переступив с ноги на ногу, желая поскорее слинять из пионерской. — Рубашку отдайте, — попросил, не глядя ни на кого.

Похоже, мальчишка начал понимать, как ему повезло, что остался целым и почти невредимым, и теперь прикидывал, как выкрутиться, чтобы и пятая точка несильно пострадала после того, как фельдшер доставит его домой и расскажет деду с бабушкой о приключениях единственного внука.

— Егор Александрович, вы можете не возвращаться, — высказался директор, завуч, которая маячила в коридоре, возмущённо нахмурилась.

— Хорошо Юрий Ильич, спасибо, — кивнул я. — Идемте? — уточнил у Гриневой.

— Да, я готова. Леонид, пойдем. Тебе помочь?

— Я сам, — проворчал Голубев и зашагал на выход.

— Ленька, ты как? Ну чего? Оторвало? Чего было-то? — на героя дня обрушился шквал вопросов от сотоварищей, которые рванули от окна к крыльцу.

— Все путем, — горделиво ответил Ленька, показывая перебинтованную руку.

— Болит? — уточнил сочувственно Васька.

— Ну так… терпимо… — дернул плечом Голубев и тут ж скривился.

— Ну и влетит же тебе, — посочувствовал Борька.

— Нормально все, — гордо фыркнул Леонид и с достоинством спустился по ступенькам крыльца. — Куда?

— Туда, — указал я на чёрную машину, что стояка возле ворот школы.

— Ух ты. Это чего, тебя на машине что ли повезут?

— Ну ничего себе!

— Ленька! Расскажешь потом!

— Там салон-то кожаный!

— Ты почем знаешь!

— Я в окно разглядел!

— А ну цыц, брысь отсюда! — скомандовал завхоз, незаметно появляясь за нашими спинами. — Ишь, расшумелись. Быстро по ломам! А то сам отведу! За ухи! — заверил пацанов трудовик.

Мальчишки шустро слиняли за ворота, даже не стали подходить близко к автомобилю, в который усаживался их раненый товарищ. Все потому, что в калитке маячил завхоз.

Друганы даже попытались бежать за машиной, но Степан Григорьевич сурово осадил шпану, велел вернуться к нему. Что уж там внушал им завхоз, я не слушал. Но обернувшись, видел, как пацанва стоит, понурив головы, и внимательно слушает речь завхоза.

Леньку мы доставили быстро. Я коротко рассказал деду и бабушке о приключениях внука. Предупредил, что вечером придет классный руководитель. Дед при этом очень выразительно смотрел на сорванца, взгляд не обещал внуку ничего хорошего.

Бабушка хваталась за сердце, причитала, ругалась и плакала. Правда тут же целовала внука в макушку, вздыхала, качала головой, и снова начинала ругать неслуха, плакать и причитать.

Оксана Игоревна объяснила старикам, что и как делать с пострадавшей рукой. Велела завтра привести на осмотр, в школу и на улицу не пускать несколько дней. Смерила бабушке и дедушке давление, на всякий случай, поскольку старики сильно разволновались. Успокоила, как могла, и мы, наконец, отправились домой.

По дороге все больше молчали и здоровались с односельчанами. Я нес в руках медицинский саквояж Оксаны, хотя девушка поначалу отказывалась от помощи. Но я настоял. Отчего-то между нами выросла стена смущения, как будто той ночью мы сотворили что-то неприличное, а теперь не знаем, как исправить ситуацию. Но ведь ничего плохого не случилось.

Я не понимал, что со мной происходит, язык словно к небу прилип, да и мысли гуляли неведомо где, не желая складываться в слова. Молча поглядывал на Оксану, хотел заговорить, вместо этого шел и прикидывал, что теперь будет. Зоя Аркадьевна по любому раздует из этой истории скандал, наверное, надо подготовиться к обвинениям в мой адрес. Хотя я решительно не мог придумать, в чем меня можно обвинить.

Салют я с пацанами не делал, и уж тем более не рассказывал им о том, как изготовить самодельный фейерверк. Разве что притянуть меня за доверительные отношения, мол, не уследил, вовремя не разглядел опасность. Но это глупость чистой воды. Ладно, поживем, разберемся.

— Влетит Леньке на орехи, — пробормотал себе поднос.

— Конечно, влетит, — заверила Оксана. — Еще как. Вы же поняли, что дедушка подсказал, как собрать эту штуку.

— Да понял, конечно, — подтвердил я. — С другой стороны, может сейчас и пожалеют, отложат наказание. Все-таки рука-то сильно болит, как бы Ленька не бравировал и не уверял, что ему не больно.

— Болит, — кивнула фельдшерица. — Кажется, пришли, — добавила Оксана Игоревна, бросив на меня короткий взгляд. — Вы оставайтесь, Егор Александрович, один дом остался, я сама дойду.

— С чего вдруг? — удивился я. — Провожу до калитки.

— Так у вас гости, — фельдшерица посмотрела на меня странным взглядом.

— Гости? Откуда? — рассеянно переспросил я, покосившись на Гриневу. — Мы же вроде на «ты» перешли, или запамятовала? — уточнил, глядя прямо в глаза девушке.

— Ой, точно, — улыбнулась Оксана, и от этой светлой улыбке все смущение, неясность и прочие непонятные чувства слово растворились. Осталась только уверенность в том, что все у нас будет хорошо.

— Может, ко мне на чай? Я вчера конфет вкусных купил, шоколадных, — предложил девушке.

— Так у вас гости, — Оксана удивленно на меня посмотрела.

— Какие гости? — не понял я.

— Ну, вон же, у калитки девушка стоит. С чемоданом, — пояснила Гринева, с любопытством разглядывая незнакомку.

— Наверное, ошиблись адресом, — не меньше девушки удивился я. — Ко мне точно никто приехать не может. Ни сестры, ни жены, один я, — улыбнулся Оксане.

— Ну, разве что ошиблись, — неуверенно произнесла Оксана.

В этот момент девушка, что сидела на чемодане, повернулась в нашу сторону, удивленно вскинула брови, окинула Оксану оценивающим взглядом, скривила накрашенные губы, затем посмотрела на меня, медленно поднялась и недовольно произнесла хорошо поставленным голосом:

— Ну, наконец-то! Где тебя носит, Егор? Я жду целый час! Рабочий день уже давно закончился!

Глава 13

Ответить я не успел. Девица презрительно скривила губы, прошлась по Оксане самым пренебрежительным взглядом, на который видимо была способна. После чего повернулась ко мне, выгнула идеально выщипанную бровь и капризно поинтересовалась:

— Ты про менял меня на вот эту серую невзрачную моль? Все твои громкие слова — это всего лишь прикрытие вот этой вот… интрижки? Егор, не ожидала от тебя! Где твой вкус? Ты был самым блестящим студентом всего курса. Юноша из приличной достойной семьи и кто? Доярка? — незнакомка презрительно фыркнула. — На это ты променял свое блестящее будущее? Карьеру? Перспективы? И бросил меня, свою невесту, ради вот этой?

Неприятная особа ткнула ярко алым ноготком в сторону Оксаны.

Только услышав слово «невеста» до меня дошло, наконец, кого принесли черти.

— Аккуратней в выражениях, мадам, — ледяным тоном одернул я девицу, затем перевел взгляд на Гриневу, ожидая увидеть растерянность, смущение, гнев, но Оксана умудрилась и здесь меня удивить.

Вместо всего вышеперечисленного девушка рассматривала невесту Егора (черт, как же ее зовут-то?) внимательным взглядом хирурга, перед которым на операционном столе лежит пациент с очень интересным диагнозом.

«Ну да, диагноз головного мозга „самоуверенная идиотка“ — это для исследователя очень любопытная форма мозговых явлений», — хмыкнул я про себя.

— Оксана Игоревна, прошу простить столичную даму за невоспитанность. К сожалению, немногие девушки в нашем прекрасном городе могут похвастаться приличным воспитанием. Некоторые гражданки не имеют ни малейшего представления о том, как следует вести себя в обществе, — со всей вежливостью заговорил с я фельдшерицей нарочито печальным тоном, позволив себе сочувствующие интонации в адрес невоспитанной хамки.

— Я так и поняла, Егор Александрович, — улыбнулась Оксана, совершенно не обращая внимания на нежданную гостью, затем посмотрела на меня и добавила. — Я, пожалуй, пойду. Завтра трудный день, да и сегодня выдался не легче. До свидания, товарищ Зверев.

Девушка протянула ладошку.

— До свидания, Оксана Игоревна, — с сожалением ответил я, пожимая протянутую руку.

— Саквояж, — произнесла Оксана.

— Что? — не понял я.

— Могу я получить обратно свой саквояж? — в глазах докторши прыгали веселые искорки смеха.

— О, черт, — невольно вырвалось у меня, но извиниться я не успел, снова вмешалась девица с красными губами.

— Да как ты смеешь! Егор! Ты слышал, что сказала эта… эта… пигалица! Она меня оскорбила! Немедленно сделай что-нибудь!

«Черт, да как же ее все-таки зовут?» — снова подумал я, вслух же произнес:

— Еще раз извините, Оксана Игоревна. И, знаете что, позвольте, я все-таки вас провожу. Не люблю нарушать собственные обещания. А вас я обещал довести прямо до калитки, — я не дал Оксане возразить.

— Но как же ваша гостья? — со всей серьезностью поинтересовалась докторша, глядя на меня.

— Подождет, — жестко отрезал я.- Незваный гость хуже татарина, знаете ли, а незваные бывшие невесты и в четыре раза хуже, чем все татаро-монгольское иго. Пойдёмте.

— Егор! Да как ты… Немедленно остановись! Ты меня слышишь? Егор! — взвизгнула практически на ультразвуке невеста Егора, имя которой я так и не вспомнил.

Я предложил Гриневой руку, фельдшерица, нисколько не колеблясь, просунула ладошку под мой локоть, и мы пошли в сторону ее дома, полностью игнорируя вопли столичной гостьи.

— Егор! Я сказала, стой немедленно! Я буду жаловаться! В конце концов, я твоя невеста! Ты меня слышишь? Ты в этой своей деревне совсем одичал! Как тебе не стыдно! — неслось нам вслед.

— Еще раз прощу простить за неприятный инцидент, — прощаясь с Гриневой возле калитки, передавая саквояж, извинился перед девушкой за неприятную сцену, участницей которой Оксана невольно стала.

— Вам не за что извиняться, Егор Александрович. Некоторым девушкам очень сложно смириться с тем, что не все в жизни происходит так, как им хочется. Вы не виноваты в отсутствии воспитания у посторонних людей.

Мне показалась, что на слове «посторонние» Оксана сделала особый акцент. Захотелось что-то сказать в свое оправдание, но я не стал. Чем больше объясняешь ситуацию, тем меньше собеседник тебе верит, тем больше уверяется в том, что ты оправдываешься.

А когда оправдываешься, значит, есть в чем, значит, виноват. Моей вины в том, что Егор расстался с истеричной меркантильной девицей, не было, поскольку мой реципиент разошелся с невестой задолго до меня. Во всяком случае, перед своим отъездом по к месту назначения, если судить по письмам, Зверев точно расставил все точки на «и». Поэтому я никак не мог понять, какого черта бывшая зверевская подружка приперлась черти куда за сотни километров от столицы, которую не желала покидать ради глухой провинции.

Но, уверен, прямо сейчас мне все объяснят. Осталось придумать, куда ее сбагрить. Потому как оставлять у себя на ночевку бывшую подружку Егора у меня было ни малейшего желания. Знаю я эти штучки: дайте попить, а то так есть хочется, то переночевать негде. А потом бац: ой, Егорушка, а я беременная. Как ты не помнишь? У меня никого кроме тебя не было! Ты подонок! Я буду жаловаться в горком! Или куда там бегали дамочки, желающие захомутать перспективного женишка.

Впрочем, перспективным женихом для столичной девицы я себя не считал. Возвращаться в столицу я не планировал как минимум еще несколько лет.

— До свидания, Оксана Игоревна, — попрощался с фельдшерицей, жалея о том, что перспективный тихий уютный вечер после дневных потрясений в школе превращается не пойми, во что. Мало мне Голубевского салюта, теперь еще и это… эта…

— Желаю вам побыстрее решить вопрос, Егор Александрович, — ответила Оксана, подхватила саквояж и исчезла в сумерках двора.

Я развернулся в сторону собственного дома, остановился, похлопал себя по карманам в поисках сигаретной пачки и понял, что оставил ее дома. В школе я не курил, да и в принципе не сильно стремился вернуть ненужную привычку, но ситуация прямо-таки располагала.

Истеричная возмутительница спокойствия, без спроса свалившаяся как снег на голову, орать давно перестала. Ожидала меня возле калитки, сложив руки на груди, гордо вздернув подбородок, нахмурив тонкие брови и недовольно скривив капризные губы.

«И что он в ней нашел? Ну, красивая, ну ухоженная, возможно, даже мозги имеются. Но ведь пустышка… Такой только статус да чтобы все как у людей, а желательно в три раза лучше, чем у соседей», — подумал я подходя к калитке.

— Ну здравствуй, Елизавета Юрьевна Баринова, — равнодушно поздоровался с девицей, наконец-то вспомнив, как зовут невесту Егора. — В дом не приглашаю, не люблю незваных гостей. Что хотела? Зачем приехала? — остановившись возле калитки, поинтересовался я.

— Да как ты! — начала было Елизавета.

Лицо ее сначала покраснело, затем побелело от возмущения, но девица довольно-таки быстро взяла себя в руки и расцвела улыбкой, пусть и наигранной, натянутой, но всё-таки улыбкой.

— Егор, где твои манеры? — нежадным голоском пожурила девушка.

«Поздно, дамочка, пить боржоми, когда голос сорвала. Вот как бы с первой минуты повела себя, как человек, глядишь, и в гости бы пригласил, посидели бы, чайку попили, обсудили, и отправил бы я тебя восвояси. А теперь баста, карапузики, надо думать, куда тебя пристроить на ночевку. Главное не в моем ломе», — разглядывая Баринову, прикидывал свои дальнейшие действия.

— Егор, давай поговорим по-человечески! — воскликнула Елизавета Юрьевна.

В широко распахнутых глазах девушки, даже красивых, признаю, блеснули слезинки. Голос дрогнул, изящные пальцы нервно переплелись, девушка шагнула ко мне, прикоснуться ко мне, но я невежливо отступил. Терпеть не могу, знаете ли, когда ко мне прикасаются чужие бабы, в смысле, бывшие чужие невесты.

— Не стоит, Елизавета Юрьевна, — мягко, но твердо остановит я актрису.

То, что столичная штучка разыгрывала передо мной второй акт домашнего спектакля, было ясно, как божий день. Вопрос: какого лешего я оказался единственным зрителем этой домашней заготовки? Причем ради этого фарса дамочка прикатила аж из самой столицы в Тмутаракань за ради какого-то деревенского учителя. Спрашивается, зачем? Что изменилось?

Бросил новый ухажер в состоянии почти беременна и надобно срочно пристроить нагулянного ребеночка бывшему жениху, человеку глубоко порядочному, с покладистым характером? Как только в армии выжил с таким подходом к жизни, или это только женщин касается? Эх, девочка, не повезло тебе, Егор, может, и простил бы и поверил, но где тот Егор теперь?

— Егор! Как ты можешь! Да, я совершила ошибку! Но все совершают ошибки! Ты тоже хорош! Решил все за нас двоих, не посоветовался! Уехал! — Лиза начала заводиться, но тут же опомнилась и сменила недовольно-раздражённый тон на мягкий женственный.

Вот только он никак не вязался со сталью во взгляде, которая пряталась в глубине затуманенных фальшивыми слезами глаз, и общим фоном, так сказать.

— Слушай, что тебе надо? — поинтересовался я.

— Егор! Ты так и не пустишь меня в дом? — воскликнула девушка. — Я… устала! Мне так долго пришлось до тебя добираться! Автобус, который сюда привез… Егор! Это же просто ужас что такое, а не автобус! У меня разбито все тело! У меня все болит! Я очень хочу кушать! И в душ! Ты что меня даже чаем не угостишь? — плачуще-капризным голоском заговорила Лиза.

«Черт, похоже, придётся проявлять законы гостеприимства в худшем его варианте. А то вон соседи уже резко себе дела за дворами понаходили, глазеют на сцену», — выругался я про себя.

— Заходи, расскажешь, что хотела… «а я придумаю, куда тебя отправить ночевать», — вторую часть фразы произнёс про себя, не стоит предупреждать неприятную гостью о своих планах.

С этими словами я развернулся, открыл калитку и пошёл, не оглядываясь к дому.

— Егор! — возмущенно окликнула Елизавета. — А чемодан? Он тяжелый! Ты что мне даже не поможешь?

Не оглядываясь, я крикнул:

— Я тебя в гости не звал, можешь оставить за калиткой, у нас тут люди честные, не украдут. А то и занесет кто-нибудь по-соседски.

В том, что в ближайшее время ко мне наведается как минимум Митрич, я почему-то не сомневался. Честно говоря, даже надеялся на внезапный визит дядь Васи. Не могут соседки мои не прислать засланного казачка на разведку. Вот я тогда и сплавлю Лизавету к кому-нибудь переночевать. А завтра, думаю, после такого приема, девочка-припевочка сама свалит из нашего села в далекую белокаменную столицу и больше не вспомнит про сельского идеалиста учителя. Главное, еще раз в очень доступной форме объяснить несостоявшейся жене Егора, что нам с ней не по пути от слова окончательно.

«И все-таки, какая нелёгкая ее принесла?» — в который раз подумал я, отпирая замок на двери.

За моей спиной слышалось возмущенное пыхтение, я оглянулся и ухмыльнулся. Елизавета Юрьевна изо всех сил демонстрировала, насколько ей тяжело, и насколько она понимает, почему я так поступил. Мол, виновата да, ты обижен, я понимаю, но видишь, я могу и готова все простить и забыть.

— Чемодан на крыльце оставь, — посоветовал я.

— Почему? — выдохнула Лиза, с недоумением глянув на меня.

— Чтобы далеко не таскать, — хмыкнул я. — Проходи. Разувайся. Тапок нет, свои не дам, — командовал я из комнаты.

Понятное дело, девица меня не послушалась и теперь пыхтела в три раза сильнее, стараясь затащить чемодан не просто в мой дом, но подальше от порога, прямо в комнату. Ну-ну, старайся, дорогая, мне вынести-то несложно будет.

— Я же сказал, не стоит так далеко заходить, — повтори, лицезрея раскрасневшуюся от натуги недовольную физиономию столичной штучки. — Чай будешь? Заварка, правда, закончилась, но есть вчерашняя, почти свежая. И пряники остались, малость твердоватые. Но это ничего, если их помакать в кипяток, вполне даже ничего, местами вкусно, — гостеприимно предложил я.

— Егор! И вот здесь ты живешь? — забывшись, воскликнула Лизавета, с ужасом оглядывая мою комнату.

— А что не так? — удивился я. — Чисто побелено, Серафима вон занавесочки пошила. Степанида покрывало красивое придарила, сама своими руками кружева пришивала по краям. Людочка подушками порадовала, — перечислил я свое богатство, намеренно именуя пожилых соседок только по именам. Пусть думает, что хочет, глядишь, быстрее свалит.

— А Оксана Игоревна что же, ничего не подарила? — съязвила Баринова, не выдержав моих обстоятельных описаний и многочисленных женских имен. — Я смотрю, за тобой тут все деревня ухаживает. Ну а что, жених ты завидный. Только вот интересно, эти твои, деревенские, знают, что у тебя невеста имеется, Егор? — Лиза уперла руки в бока и возмущённо на меня уставилась, совершенно позабыв, что отыгрывает роль виноватой невесты, которая приехала мириться.

— Бывшей, Лизонька, бывшей, — хмыкнул я. — Так что, чай будешь? Или сразу скажешь, зачем я тебе понадобился, быстренько закончим разговор, и я буду решать, куда тебе пристроить на ночь.

— Что? — растерялась столичная принцесса. — Но… я же к тебе… Ты что меня выгонишь из дома на ночь глядя? — возмутилась Баринова.

Лицо девчонки пошло пятнами, Лиза с недоверием смотрели на меня, губы скривились, вот-вот разрыдается. Этого только не хватало.

— Так Елизавета Юрьевна, держи себя в руках. Слезы оставь для папеньки, и для прочих ухажеров. На меня они больше не действует. А ночевать у меня негде, кровать одна. Не могу же я незамужнюю девушку оставить у себя в доме. Это тебе не город, тут такого не поймут.

— Да как ты… Да плевать мне… Егор! Ты стал бесчеловечным в этой дыре! Ты… ты… что скажут Александр Еремеевич и Светлана Николаевна, когда узнают, что ты выгнал меня в незнакомом месте на улицу⁈ В холод! Куда я пойду?

— Ничего не скажут, думаю, они про меня уже и думать успели позабыть, — заверил я девушку, но, судя по реакции, что-то тут было не так. — Та-а-ак… или ты по их инициативе поперлась черти куда? С полного согласия и поддержки? Ну-ка, дорогая, пошли-ка на кухню, чаем я тебя так уж и быть напою, пряников насыплю, и ты мне все в подробностях расскажешь.

— Егор! Я совершила большую ошибку, — прижав кулачки у к груди, начала Лизавета старую песню о главном, но я перебил.

— Так, стоп, хватит. Я оценил, правда. Лиза.

— Что? — девица растерянно хлопнула ресницами. — Я не понимаю… Егор, почему ты такой… жестокий. Ты таким не был! Ты совершенно невозможен! Деревенская жизнь плохо на тебя влияет! Да, я тебя обидела, но я была неправа! Я приехала извиниться, начать все с начала! Я люблю тебя, Егор! — несчастным срывающимся голоском практически промурлыкала Елизавета. Это ж надо так уметь, вот вроде и голос хныкающий, а сколько в нем обещаний на будущее.

— Вон там рукомойник, руки мой и за стол. Осторожно, табуретка старая. Но тебя думаю, выдержит, — не обращая внимания на очередной акт театрального представления, скомандовал я. — Тебе с сахаром?

— Да, — растерянно пискнула Баринова, следя за тем, как я хозяйничаю на маленькой кухне.

Глаза столичной девочки все больше и больше расширялись, замечая детали и мелочи сельского быта.

— А… где у тебя уборная? — смущаясь, произнесла Лиза.

И вот тут я с удовольствием ответил:

— Так на улице. Как с крыльца спустишься, пройдешь по тропинке, свернешь налево, там за курятником домик стоит, не ошибёшься.

— Что? К-какой домик? — ужаснулась Лиза.

— Деревенский. Ну, если что, могу предложить ведро, — я с сомнением посмотрел на Баринову. — Оно, конечно, на таких каблуках в сельский сортир… застрянешь в щелях пола, вытаскивай тебя потом. Да и каблуки поломаешь… — напустил я жути.

— Егор! Ты… деревенский чурбан! — воскликнула Елизавета, глядя на меня широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Сельский, — поправил я.

— Что?

— Мы в селе живем, значит, сельский чурбан, — вежливо пояснил девочке.

— Все равно! — воскликнула Лиза — Проводи меня, там у тебя… собака! Я боюсь! — капризно скривила губы бывшая невеста Егора.

— Точно! Чуть про Штырьку не забыл, это же надо, — покачал головой, шагнул в сенцы, распахнул дверь и крикнул:

— Мелкий! Давай домой! Ужинать!

С радостным лаем в дом залетел Штырька.

— Куда! Стоять! Лапы! — остановил я лохматый комок счастья, косясь на Лизу.

Девушка брезгливо поджала не только губы, но постаралась спрятать ноги, чтобы пёсель не кинулся их обнюхивать.

— Давай лапу, вот молодец, — разговаривал я со Штырькой, не обращая внимания на незваную гостью. — Вторую. Да стой ты, мелкий. Сейчас отпущу. Поворачивайся, давай заднюю, вторую… — командовал я щенку.

Штырька оказался умным и послушным псом, потому процесс его воспитания шел легко и не занимал много времени. Про лапы мелкий понял практически с первого раза, но сейчас, при виде нового человека на своей территории, Штырька весь извертелся. Это же непорядок, с точки зрения щенка, в собственном дворе не встретил и не облаял чужачку. Потому пес рвался познакомиться с Лизаветой поближе, мечтал хорошенько обнюхать, а может даже и лизнуть, если повезет.

Похоже, опять через забор убегал к соседскому Шарику, но к ужину малой возвращался как штык.

— Это… что? — поинтересовалась Елизавета.

— Щенок, — ответил я. — Лучший друг человека. Зовут Штырька. Все, свободен.

Я отпустил мелкого и он тут же начал крутится возле Бариновой. Девица поглубже спрятала ноги под стул, и едва сдерживалась, чтобы не шлёпнуть щенка по носу.

— Но у меня аллергия на животных! — возмутилась Елизавета, доставая платочек из дамской сумочке. — Егор! Сделай что-нибудь! Зачем он меня нюхает! — брезгливо процедила девица.

— Штырька фу. Место! — велел я, пёсель разочарованно отправился к свой лежанке.

— Выгони его на улицу! — приказала Лиза. — У меня аллергия!

— А у меня нет, — я развернулся, подхватил чайник, зажег плиту и поставил посудину нагреваться.

— Но… Егор, пожалуйста, отправь собаку на улицу, — попросила Лиза умоляющим тоном, старательно прижимая платок к носу.

— Нет. Он привык ночевать дома, — отрезал я.

— Но… у меня аллергия! — воскликнула девица, добавив возмущения в голос.

— Лиза, прими таблетку, мелкий сейчас поест и пойдет в комнату. Надеюсь, за полчаса с тобой ничего не случится. Штырька, ужин, — крикнул я щенку, подзывая к миске.

Мелкий радостно подскочил к своей чашке и принялся жадно чавкать.

— Почему за полчаса? — моментально позабыв про аллергию, поинтересовалась Баринова.

— Ты в туалет хотела? Вроде бы. Так что, на улицу пойдешь, или я выйдут, а ты на ведро сходишь? — пропустив вопрос мимо ушей, уточнил я.

— Егор! — Лизавета покраснела. — На улицу, конечно! Проводи меня! — потребовала бывшая невеста, но тут же добавила ласковым тоном. — Пожалуйста.

— Обувай, — я вышел в коридорчик, через секунду вернулся, поставил перед столичной девочкой обувку.

— Что это? — с ужасом спросила Лиза.

— Калоши. Говорю же, каблук застрянет в досках туалета, а калоши для села самое то, — посоветовал я.

— Но это не мой размер! — пискнула сдавленным голосом Баринова.

— Какой есть, других не держу, — пожал плечами. — Ну, ты идешь? — грубовато поторопил девицу.

— Да…

С каменным лицом, едва сдерживая желание оттолкнуть от себя щенка, который поел и снова норовил пристать к незваной гостье, Елизавета поднялась, сунула ноги в калоши и застыла на пороге между импровизированной кухней и сенцами.

— Егор… а… там все есть? — мило покраснев, уточнила Баринова.

Сперва я не сообразил, что Лизавета подразумевает под «все», потом понял, о чем речь и улыбнулся.

— Конечно, Лиза, все как в лучших домах Лондона и Парижа, не волнуйся.

Девица заметно выдохнула, мило улыбнулась и попыталась взять меня под руку. Но в коридорчике места было очень мало, потому я шагнул к выходу, не обращая внимания на недовольное лицо Бариновой, снял с гвоздика фонарь, открыл дверь и сделал приглашающий жест рукой.

Глава 14

— Егор, помоги мне! Пожалуйста! — требовательно заявила Лиза, только в конце фразы вспомнив о вежливости и мягкости в тоне.

Все-таки играть милую нежную девочку у Бариновой плохо получалось, слишком уж привыкла столичная штучка к тому, что все ее просьбы выполняется моментально. Видимо, не привыкла девочка к тому, что существуют в ее хорошо продуманной жизни парни, которым плевать на Лизино доброе отношение и на очаровательную внешность. Похоже, бывшая невеста о сих пор не может поверить что Егор очень быстро забыл о своих пылких чувствах и вышел из-под контроля.

— Я посвечу, ступай осторожно, — подсказал гостье, освещая фонариком крыльцо.

Собственно, еще не настолько стемнело, но это мне, привычному к собственному двору, ориентироваться просто. А столичная девочка с претензией, незнакомая с ямками да выемками на сельской тропинке, выложенной из старых досок и осколков кирпичей, в сумерках может и оступиться.

К тому же приперлась Лиза к Егору разряженная в пух и прах, чисто как на собственную свадьбу собиралась с корабля да в ЗАГС. В пышной юбке, на каблуках, в перчаточках. На длинной шейке изящно повязанный шелковый платочек. Причесочка волосок к волоску. Одним словом — столичная штучка, точнее двумя.

Интересно, она на что рассчитывала? Что я, в смысле Зверев, сразу растаю и увезу ее обратно в Новосибирск, а оттуда в Москву? И бедняжке даже чемодан не придется распаковывать? Неужто Егор настолько был влюблен в эту высокомерную особу? Так и тянет назвать Лизу особью особо одаренной ха все ее ужимки и особенно за то как незваная гостья разговаривала с Оксаной.

— А ты зачем туфли-то нацепила? — удивился я, хорошо помня, что Лизавета влезала в мои калоши, которые я ей предложил на выходе. — Ты когда переобуться-то успела? И зачем?

— Они большие! Мне неудобно! Я в них упаду! — капризно заявила Баринова, гордо вскинув голову. Но тут же вспоминала, какая она милая и беззащитная, сморщила хорошенький носик и просящим голоском промурлыкала:

— Егор, помоги мне, пожалуйста, дай руку. У тебя ступеньки крутые, я же упаду, тут все такое… ненадежное…. — девушка сделала неопределенный жест ладошкой, видимо, в последний момент передумала и заменила более нелицеприятный эпитет на нейтральное слово.

— Ну, как знаешь, — хмыкнул я, подал Бариновой руку и помог спуститься по ступенькам на дорожку.

Тропинку к туалету я давно подшаманил, но все равно, до полного удобства так и не довел, оставил задачу на позднюю весну. Решил поднакопить денег, за зиму хорошенько подумать, что и как менять во дворе, нарисовать чертежи прикунуть, как будет лучше, и уже по весне, ближе к лету, начать работы по облагораживанию двора. В том числе собирался и санузел пристроить к самому дому, как только придумаю, из чего сделать нормальный септик, чтобы, значит, без запаха жилось. Дорожки по двору и саду планировал соорудить из самодельных тротуарных плиток. Собственно, ничего сложно в этом не видел, всего-то и надо форму сварить да цемент раздобыть. На крайний случай, опалубку можно из обычных досок сколотить, причем сделать сразу несколько штук, самых обычных, квадратных.

— Егор, — требовательно произнесла Лиза, глядя на меня.

— Идем уже, — я демонстративно тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, где у меня сидят эти беспомощные девочки-припевочки из столицы, но руку, тем не менее, предложил. Еще и вправду, чертанется на тропинке, вывихнет ногу, а то и сломает, возись потом с ней. А потом додумается и телеграмму потребует отстучать в Москву. Не дай бог, если Лизины или Егоровы родители захотят примчаться спасать бедняжку доченьку и потенциальную невестку.

Баринова крепко ухватила меня под локоть и не выпускала до самого конца, периодически негромко охая и ахая, но я молчал и никак не комментировал происходящее.

— Это… это что? — сдавленным голосом пропищала Лиза, глядя на домик неизвестного архитектора, выкрашенный в темно-зеленый цвет лично мной.

Я щелкнул выключателем, который сам лично смастерил, подведя к туалету свет, и с гордостью произнёс, распахивая двери:

— Туалет под буквами мо и жо, так сказать, совместный санузел для мальчиков и девочек. По простому — сортир, — грубовато закончил объяснять, для каких целей предназначено крепкое обновлённое мной сооружение.

Туалет я утеплил, улучшил и облагородил. Теперь в домике не задувало из щелей, сверху не капало из дыр в крыше, сама конструкция не шаталась, норовя рухнуть при первом же сильном порыве ветра.

— А… другого нет? — повернув ко мне растерянное лицо, прошептала Елизавета.

— Нету, — не скрывая удовольствия в голосе, ответил я. — Не пойму, ты чего хотела? Городской санузел, что ли? Так откуда ему в деревне-то взяться? — удивился совершенно искренне. — Ты ж вроде комсомолка, студентка и просто… — хотел добавить «красавица», но в последний момент передумал: кто его знает, как Баринова воспримет это слово. Я-то просто цитирую, а что у бывшей Егоровской невесты в голове сработает, непонятно. Еще решит, что заигрываю с ней и не прочь помириться. — Позабыла что ли, деревенские сортиры? Вроде ездили всем курсом на картошку, — закончил я кривовато.

— Я… мы с девочками в кустики бегали, — скривилась Лиза. — Я туда даже зайти не могла, страшно! — пожаловалась Баринова. — И потом… мне хватило одного раза, чтобы больше не ездить на колхозные работы, — фыркнула Баринова, быстро беря себя в руки. — Если бы ты не был таким упрямым, не старался быть как все, — девушка смягчила свой презрительный оскал, в смысле улыбку. — Мог бы тоже прекрасно заниматься дома, а не мерзнуть в грязи вместе со всеми.

— Не мог, Лиза, — улыбнулся я. — Помогать колхозу — это можно сказать, комсомольский долг, честь и слава. Как тебя из комсомола-то не выгнали за такое поведение? — изумился я, впрочем, догадываясь, по какой причине девица не только осталась в комсомоле, но ее даже на собрании не пропесочили.

Баринова окатила меня таким красноречивым взглядом, что я сразу понял: без папеньки или маменьки тут не обошлось. И Егор так смог бы, да только не хотел. Во взгляде Лизаветы явственно читалось, как девушку утомили мои, с смысле, Егоровские идеалы и прочие мнения, которые не совпадали с планами Елизаветы на совместную жизнь и построение карьеры. Плевать.

— Так что, ты идешь? Или мне посторожить за дверью? — ухмыльнулся я.- А то вдруг домовой за… хм… ляжку потрогает, от испуга в яму рухнешь, — грубо пошутил я. — Хотя нет, в яму точно не упадешь, — задумчиво оглядев Лизавету с ног до головы, задержал взгляд на пятой точке. Вполне себе аппетитной.

Баринова вспыхнула, и то, насколько покраснели девичьи щеки, не скрыли даже сумерки.

— Какой ты… стал! Егор! — процедила сквозь зубы Лиза.

— Какой? — осклабился я.

— Не очень вежливый, — прощебетала Лиза, найдя в себе силы не нахамить мне в ответ.

Эх, какой хороший план сорвался. Я-то думал, потретирую девицу, похамлю, пару шуточек похабных отпущу, палку пережму, и ненаглядная невеста сбежит от меня, из села Жеребцово, роняя тапки и позабыв чемодан. Ан нет, видимо, припекло сильно, раз Баринова готова терпеть такое мое нагловатое поведение.

— Ну, что поделать, — философски заметил я. — Какие гости, такое и отношение. Ты идешь?

— Иду, — сдержанно кивнула Лиза, проигнорировав мой последний выпад. — Ты… отойди подальше и подожди меня… — велела королева и тут же добавила с милой убыкой. — Пожалуйста.

— Сама, что ли, до дома не дойдёшь? Тут заблудиться сложно, — удивился я деланно.

— А вдруг меня этот твой… домовой напугает? — состроив глазки, прощебетала девушка и скрылась за дверью туалета.

«Надо же, непробиваемая какая, — изумился я — Что ж тебе от меня надо-то, красавица? Точнее, от Егора. Впрочем, нынче мы уже давным-давно одно целое. Хорошо хоть память Зверевская по большей части сохранилась, а то совсем плохо получилось бы. Похоже, надо продолжить писать дневники, записать все, что помню как Егор, просто на всякий случай. Рано или поздно, желательно как можно позже, придется и с родителями пересечься, и с кем еще встретиться из тех, кто хорошо знал Егора. Многое можно списать на забывчивость, но мелочи из детства, привычки или еще что-то обязательно вспомнятся. Несоответствие покажется странным, подозрительным», — размышлял я, отойдя к сарая.

— Егор! Это что? — вопль, полный ужаса, раздался от туалета.

— Да что там еще, паук что ли? — буркнул я, разворачиваясь к архитектурному сооружению. — Ну, паука что ли увидела? — поинтересовался у девушки, не торопясь подходить.

— Вот! — дверь распахнулась и Баринова потрясала стопочкой аккуратно нарезанных газетных листков, которые я, как когда-то в детстве, использовал по прямому назначению.

Так сказать, вторичное производство после прочтения — это газетная туалетная бумага. Нарезать, перед использованием хорошенько помять в руках. Ну а что, первая советская туалетная бумага еще не появилась. Это в Москве, благодаря тому, что у родителей Егора и Елизаветы имеются нужные связи, друзья, выезжающие за границу, и прочие правильные знакомства, в семьях водилась такая редкость, которую обязательно доставали по праздникам, когда в доме собирались гости. Ну, а как же, надобно всеми доступными средствами демонстрировать достаток, высокое положение и связи. В остальное время точно также резали бумагу. Уж не знаю, чего Лизавета так всполошилась? Можно подумать, я ей лопухи предложил вместо газетки.

— То самое, — ухмыльнулся я.

— Но…

— Лиза, ты не в столице. Заканчивай цирк, пошли в дом, — грубо отрезал я и отвернулся.

За моей спиной снова хлопнула туалетная дверь, бряцнул крючок, выражая всю силу возмущения столичной жительницы. Как там мои девчонки восьмиклассницы говорили в таких случаях в далеком будущем: «Ох, ты, божечки-кошечки, она обиделася!» На последнее, честно говоря, мне было глубоко наплевать. Я мечтал поужинать, ополоснуться и завалиться спать. И спать завтра, в свой законный выходной, до самого обеда. Ну или пока не разбудят. Почему-то в последнем я не сомневался.

— А-а-а-а-а… — раздалось из туалета. — А-а-а… Егор-о-о-ор! — заверещали в сортире.

— Да что б тебя! Говновой, что ли, лапой потрогал⁈ — хмыкнул я, развернулся и зашагал к туалету. — Лиза, у тебя все в порядке? — громко поинтересовался. — Лиза, пауки не кусаются, если что! Мышь увидела?

— А-а-а-а! Егор! У меня нога застряла! — взвизгнула Баринова.

— Да твою ж дивизию! Ты какого черта с ногами на горшок заперлась? На каблуках! — рявкнул я.

— Я… нет… вот… я… — дверца распахнулась, передом мной предстала Лизавета, сидящая на толчке на стульчаке, который я сам лично вырезал из раздобытого Митричем толстого куска картона и паролона, а затем обшил тканью. Ну и крышку соорудил, куда ж без нее, из куска фанеры, и тоже обшил тканью для красоты.

Левая нога девушки застряла в досках пола. И ведь вроде все щели заделывал, вот как эта фифа умудрилась попасть каблуком между двух хорошо подогнанных досок? Специально что ли расковыряла дырку каблучищем?

— Твою ж мышь… Как ты умудрилась? выругался я, не скрывая недовольства.

— Я случайно… — всхлипнула Лизавета и подняла на меня перепуганные глаза, в которых закипали слезы. — Егор-о-ор! Вытащи меня-а-а-а… пожа-а-алуйста-а-а-а… — чуть громче всхлипнула Баринова, прижимая ладошки к груди.

Нога девчонки, обутая в туфлю, неестественно вывернулась, но на первый взгляд вроде ничего смертельного не случилось.

— Обувь снимай, — приказал я. — Сама не догадалась, или не смогла?

— Бо-о-ольно-о-о! — запричитала Лизавета, глядя на меня глазами перепуганного олененка, которого злой дядя волк загнал в ловушку и сейчас начнет убивать.

Честно говоря, желание такое возникло. Ну, не убавить, конечно, но стукнуть хорошенько по голове с безупречной прической, которая не растрепалась даже сейчас, когда бывшая невеста молча плакала, очень даже красиво надув губы.

«Умеет же подать себя даже в такой ситуации, — невольно восхитился я. — Но не на того напала девочка», — ухмыльнулся про себя.

— Сиди ровно, не дергайся, — велел я, присел на корточки и осторожно ощупал сначала щиколотку, потом выше. Вроде ни перелома, ни вывиха нет, чего тогда орет?

— Попробуй осторожно вытащить ступню из лодочки, — скомандовал Бариновой.

— Ой, больно! — пискнула Елизавета, прикусив губу и часто-часто заморгав. Одинокая слезинка поползла по бледной щеке. Интересно, невеста Егора часом, не актриса? Уж больно натурально играет.

Я снова ощупал ногу, по-прежнему сомневаясь, что Лиза что-то повредила, или вывернула лодыжку.

— Так, сиди смирно, сниму туфлю.

— Ай… ой… ах… — пищала девушка, пока я ее разувал.

— Да успокойся ты! — рассердился, по-прежнему недоумевая, отчего ей больно?

— Егор! Мне, правда, больно, — страдающим голосом пролепетала Лиза.

Я кинул короткий взгляд на девичье лицо, вроде не врет. Губы дрожат, слезки бегут, руки вцепились в подол юбки.

— Поднимайся.

— Как?

— Молча, и желательно на ноги.

— Но… тут же уличный туалет… — возмутилась Лиза, на секунду выпав из образа.

— И что? У меня чисто, — удивился я. — Нужно понять, сможешь стоять или как.

— Ой… — пискнула Баринова, заваливаясь на меня.

— Да стой ты! — рявкнул, придерживая девушку за плечи. — Ну что? — грубо поинтересовался я.

— Больно, — страдальчески вздохнула Лиза.

— Черт с тобой, — рыкнул я, перехватил девчонку за талию и закинул себе на плечо.

«Хотела на ручках прокатиться? Ну, так получите и распишитесь, — ухмыльнулся я про себя. — Мечты сбываются, утверждает Газпром в далеком будущем. Главное, правильно формулировать свои мечты».

— Егор!

— Ну что еще?

— Мне неудобно! — возмущенно запыхтела Лизавета, пытаясь поудобнее устроиться на моем плече.

— Ничем помочь не могу. Потерпишь. Тут два шага до дома.

— Но ты бы мог на руках… — попыталась объяснить бестолковой деревенщине Баринова.

— Терпи, сказано, а то сама сейчас пойдешь. Похромаешь.

— Чурбан! — возмутилась Лизавета. — Где твои манеры?

— В столице остались.

— Ай! — вскрикнула Лизавета, когда я безо всякой жалости усадил ее на стул в кухне. — Бо-ольно! — снова заныла девушка, глядя на меня полными слез глазами.

Ну вот почему я ей не верю, а? Я с сомнением разглядывал девчонку, но Баринова даже глазом не моргнула, не покраснела и не смутилась.

— Где болит? — поинтересовался, прекращая играть в гляделки.

— Ту-у-ут… — простонала Лиза, наклоняясь и трогая пальчиками ступню.

— Не в лодыжке? — уточнил я.

— Нет, — покачала головой москвичка и опять тяжело вздохнула.

— Как ты умудрилась? — снова присев на корточки, я обхватил изящную ножку своими ладонями и принялся в очередной раз аккуратно прощупывать.

— Ой… ай… ой. — то и дело пищала Лизавета, морщилась и с паузами рассказывала, как попала в западню. — Я… повернулась… неудачно… и вот… каблук вдруг провалился… я обратно… а нога щелкнула… что-то в ноге… стало больно… в глазах потемнело… — пожаловалась девушка. — И вот…

— Куда ты поворачивалась? — с недоумением поинтересовался я

— Ну… — смутилась Лизавета. — Я совершенно забыла, что… воды нету… бачка… туалетного… — Баринова очаровательно покраснела и потупила взгляд. — И вот… ой… ай… — продолжала вскрикивать пострадавшая.

— Какой воды? — не понял я. — Какого бачка?

— Бачка… как дома… — еще больше потупилась Лизавета, демонстрируя то ли смущение, то ли страдая от собственной глупости.

— А, тьфу ты… Ясно… — хмыкнул я. — Сиди здесь, я сейчас.

— Ты куда? — вскинулась Елизавета.

В этот момент я начал подниматься, а Баринова, наоборот, решила ко мне наклониться за каким-то лешим. В результате мы смачно стукнулись лбами, и я завалился вперед и ткнулся головой в Лизины колени. Девчонка вскрикнула, ухватилась за мои плечи, чтобы не навернуться с шаткого стула. В этот момент скрипнула входная дверь, кто-то изумленно охнула, затем ехидный голос радостно оповестил:

— А я гляжу, у вас тут все ладком да рядком? А, Ляксандрыч? П

омирились что ли?

Глава 15

— Да чтоб тебя, — выругался я. — Дядь Вась, вы каким ветром, да так неудачно? — поднимаясь с корточек, поинтересовался, потирая лоб.

— О-ой, — всхлипнула Елизавета, нехотя разжимая пальчики и выпуская меня из своего захвата. Чувствовалась, что вцепилась девица надёжно в мои плечи, и если бы не Митрич, неизвестно, чего бы придумала, лишь бы удержать с собой рядом подольше. — Его-о-р! Посмотри что у меня там? Синяк, да? — простонала Баринова, зло покосившись на Василия Дмитриевича, который с ехидной улыбкой посматривал то на незнакомую девушку, то на меня.

— Это кто ж такая-то? А? Не из наших, смотрю. Ты кто будешь-то? А? Ляксандрыч, я чегой-то не вовремя что ль? А?

— Вы, дядь Вася, как всегда вовремя, еще и по поручению, небось. Угадал? — усмехнулся я. — Чаю хотите?

— Кхе… — смутившись, крякнул дядь Вася и подкрутил несуществующие усы. — Ну, ты и голова, Ляксандрыч, — покрутил головой Митрич. — Как догадался-то, сынок?

— Так пол села наблюдали за сценой возле моей калитки. Удивился, кабы никто от нашего сельского женского радио на огонек не заглянул, — рассмеялся я. — А так вот вас прислали, значит, все в порядке.

Мы с Митричем переглянулись и дружно рассмеялась.

— Егор! Это кто? И что ему надо? — капризно протянула ла Лиза, недовольная тем, что внимание перешло исключительно на непонятного мужичонку, одетого не по последней советской моде, в непонятного цвета штаны и застиранную телогрейку.

— Нет там у тебя ничего, успокойся уже, — отмахнулся я, ставя чайник на плиту. — Так что, дядь Вась, чай будешь?

— А давай, сынок. Заодно и с дамочкой меня познакомишь. Глядишь, и я на что сгожусь, — весело подмигнув опешившей от такой наглости Бариновой, выдал дядь Вася. — Разрешите представиться, Василий Дмитриевич Беспалов, героя Труда, орденоносец, — со всей галантностью произнёс Митрич и протянул Елизавете руку.

Девушка с ужасом глянула на широкую мужскую заскорузлую ладонь с въевшимся под кожу мазутом, кинула на меня умоляющий взгляд, но я проигнорировал: сама пусть выкручивается, а мы поглядим. Снова посмотрев на протянутую руку Митрича, Лиза нехотя подала свои пальчики, которые дядь Вася тут же ухватил в свою загребущие ладони и от всей души потряс.

— Рад, очень рад. Тебя как величать-то, красавица? — поинтересовался Митрич, не обращая внимания на осторожные попытки Лизаветы высвободить свою ладошку из дружеского рукопожатия.

— Елизавета Юрьевна Баринова, — строго представилась столичная гостья, вырвавшись, наконец, из захвата.

— Ага, Лизок, значит. Лиза, Лиза, Лизавета, от тебя я жду привета, — неожиданно пропел Митрич душераздирающим фальцетом, тут же закашлялся и смутился.

— Водички? — сочувственно предложил дядь Васе, с трудом сдерживая смех.

Сосед отчаянно замахал головой.

— Держите, дядь Вася, — протянул соседу кружку.

— Вот спасибо, сынок, — прохрипел Митрич, опустошив кружку. — Ух… раздухарился, старый дурак, — покачала головой дядь Вася. — Это ж надо, а? Нота не в то горло попала! — пошутил Митрич и первый расхохотался, крутя головой и хлопая ладонью себя по колену. — Это ж надо, а?

— Почему вы все время называете его сынок? — недовольным тоном поинтересовалась Баринова. — Какой он вам сынок? У Егора Александровича родной отец имеется. А вы кто? — требовательно спросила недоневеста.

— Так и я считай что отец, — удивился Митрич. — Он мне как сын стал, после того случая-то… — Митрич раскрыл было рот, чтобы поведать ту давнюю историю с больничными приключениями, но я невежливо прервал.

— Дядь Вась, ты присаживайся, вот чаек, вот сахарок. Баранки свежие, угощайся.

— Вот за это спасибо, Ляксандрыч.

— Да какой он вам Ляксандрыч! — передразнила Баринова, повысив голос. — Он учитель! А вы кто?

— Так и я почитай что учитель, — не моргнув глазом, уверенно выдал Митрич. — Учу, понимаешь, молодое поколение уму-разуму, как оно после города-то, столицы нашей Родины, в селе-то жить-поживать, добра наживать и с людями общаться, — вставил шпильку дядь Вася.

Впрочем, Баринова ее даже не только не оценила, но даже и не заметила.

— Он и без вас знает, — Лиза поджала губы, проигнорировав выпал в адрес своего поведения хамсового.

— Вот что, Лизавета Юрьевна, чай будешь? — прекратил я пустой разговор.

— Нет, — Баринова сердито на меня посмотрела. — Егор, почему ты позволяешь так с собой разговаривать постороннему, совершенно чужому человеку? Егор! Я жду ответа!

— Ишь ты, гляди-ка, ждет она, — изумился Митрич, с восхищением уставившись на возмущенную девицу. — Слышь, Егор Ляксандрыч, а это чего, и вправду, жена что ли? Али невеста? А то бабы мои твердят: невеста какая-то приперлася к нашему учителю, я гляжу и не пойму: разве невесты они вот такие-от бывают? — удивленно продолжил дядь Вася, подхватил чашку с чаем и с удовольствием прихлебнул из кружки сладкого напитка. Громко, вкусно, щедро.

Елизавета поморщилась от громких некультурных звуков.

— Вы кто такой? По какому праву… — начала было бывшая невеста, но оборвал Баринову и жестко произнёс:

— Хватит. Ты не у себя дома. Веди себя прилично.

— Но, Егор!.. — возмутилась Лиза.

— Хватит, я сказал. Не получается у нас разговор, Лиза, ступай-ка ты из моего дома, возвращайся в Москву и больше не приезжай. Строй свою жизнь и радуйся, что не связала судьбу с деревенским учителем и неотесанным чурбаном.

— Эка ты… Суров, Ляксандрыч, ой, суров, — с интересом проворчал Митрич, поглядывая то на меня, то на Лизавету.

Баринова растерялась сначала, захлопала ресницами, затем вдруг возмутительницу моей спокойно жизни бросило в жар, щеки девичьи внезапно порозовели, девушка сморщила носик, глаза в очередной раз налились слезами.

— Егор, зачем ты так? Прости меня, пожалуйста, просто мне… очень больно… я не понимаю, что говорю!

— Я так и понял. Вот твой чай, пей и уходи.

— Но, Егор! — воскликнула Елизавета страдающим голоском.

— Я все сказал!

— А… если я извинюсь? — прошептала Лиза, поджимая губы и глядя на меня широко раскрытыми глазами, в которых разлилось море невыплаканных слез. — Я не специально! Просто… усталость.… боль… ты понимаешь… как-то все навалилось и ты не рад встрече! — Баринова судорожно вздохнула.

Прирожденная актриса, причем по жизни. Ей бы на театральную сцену, глядишь, знаменитостью стала бы.

Я молча буравил девчонку взглядом. Вот что мне с ней делать? В ночь не выгоню, местность незнакомая, гостиниц и такси в Жеребцово нет. Мало ли что с этой дурой приключится, если вообще добредет до так называемой автостанции. Да там и станция-то, название одно, навес широкий да скамейка.

По дороге обязательно нарвется на пьяных сельских жителей, нахамит и получит по красивой прическе от всего пролетарского сердца и широты души за наглость и хамство. Пьяные местные мужички не посмотрят, что перед ними девка, наваляют от души.

А то, не дай бог, попадется вот такой вот идиот, как Рыжий. Он ей слово, она ему в ответ десять, а то и пошлет в известное путешествие. А Рыжий возьмет, да и с удовольствием покажет, что там и как, на том конце местности. И Лизку напугает до чёртиков, а то и по-настоящему обидит, и себе, дураку, жизнь окончательно загубит. Вот куда ее девать, дуру такую? Не иначе как к Митричу пристраивать на ночевку.

— Извините, пожалуйста… э-э-э… Василий…

— Дмитрич я, — подсказал дядь Вася.

— Василий Дмитриевич, — послушно повторила Лизавета. — Я… мне просто очень, преочень больно, я ногу сильно подвернула, не соображаю что несу, — всхлипнула Лиза, из девичьих глаз потекли чуть ли не хрустальные слезы.

Это всхлипывание вернуло меня в реальность из размышлений. Черт, похоже, невестушка решила, что я молчу и жду, когда она извинится перед Митричем. Что называется, нет худа без добра, а добра без худа. Я-то молчал по другой причине. Ладно, чай попьем, разберёмся.

— Что извинилась — хорошо, — кивнул Митрич, довольно жмурясь. — У нас тут вежливых сильно уважают. Вот и я думаю, не может такого, что у Егора нашего Ляксандрыча плохие товарищи. Хороший он человек. Или невеста все жеж, а? — хитро прищурился дядь Вася, глядя на меня поверх чашки.

— Нет, — отказался я от такого счастья.

— Да, — одновременно со мной выпалила Лиза.

— Ага, гляжу я, пациенты в показаниях-то путаются? А? — довольно хохотнул дядь Вася. — Так чего мне бабонькам-то моим сказывать? Они жеж теперича с моей-то, Стешка да Машка, спелися, житья мне не дают на пару, — пожаловался Василь Дмитриевич. — Ты понимаешь, Егор чего делается-то? А?

— Сочувствую, Василий Дмитриевич, — улыбнулся я, с удовольствием обмакнул кусок сахара в кружку, и с шумом отхлебнул чуть остывший чай на глазах у изумлённой, потрясенной до глубины души Елизаветы.

— А ты попробуй, — посоветовал я окончательно деморализованной девушке. — Очень вкусно. Дядь Вась, скажи?

— А то! — поддержал меня Митрич, тут же сунул кусок в свою кружку и принялся пить чаек вприкуску с сахаром. — Так чего, Лизавета, никак за женихом примчалась? И кто ж ты профессии? Нам в колхозе молодые-то специалисты во как нужны. Особливо ежели ты агроном, к примеру! Ну, или там зоотехник, тоже неплохо. Кто она у тебя, а, Ляксандрыч? — не дождавшись ответа от Бариновой, Митрич пристал ко мне.

— Никто, дядь Вась, бывшая невеста, расстались мы задолго до того, как я к вам сюда приехал. Вот ума не приложу, что девушке в наших краях понадобилось. Неужто по направлению? — пошути л я ехидным тоном.

— Егор! Я отказываюсь обсуждать наши личные дела при… посторонних! — фыркнула Лиза. — Ты посмотрю, в кого ты превратился! Тебя здесь погубят! — патетически заломив руки, продолжили гостья. — Ты… ты стал… ты как… где твои манеры? Что бы сказал твоя мама, Светлана Николаевна? А отец? Что за ужас пить чай, залезая в кружку пальцами? Это некультурно! Ты бы еще в блюдце налил и прихлебывал!

М-да, Лиза, дружочек, плохо у тебя с выдержкой. Прорывается твой стервозный характер, никуда от него не деться. Видать, слишком много влюбленный Егор тебе позволял, что ты вот так, походя, мужика, которого считаешь своим, мордой по столу пытаешь поелозить, унижая и оскорбляя при посторонних. И как Зверев такую диву вляпался, уму не приложу, вроде и характер у парня был, да и сам не дурак далеко. А вот поди ж ты, любовь зла, полюбишь и кикимору столичную.

— А что, Митрич, хорошая идея, не находите? — улыбнулся я растерявшемуся дядь Васе, который замер с чашкой в одной руке и куском сахара в другой.

— А? — очнулся Митрич.

— Говорю, с блюдца-то чай сподручней хлебать, — расширил я свою мысль.

— Эт точно, Ляксандрыч. Помню, бабка моя, она тока так и пила, с блдца-то. Говорила, так, мол, скуснее, — подтвердил Василь Дмитриевич, макнул сахар в кружку, отправил подмокшую сладость в рот и, довольный, запил чаем, все так же шумно и с громко.

— Вкуснее, — ошарашенно выпалили Лиза, во все глаза глядя на Митрича.

Я хмыкнул про себя: похоже, бывшая невеста Егора не догоняет, что мы с Василь Дмитриевичем теперь уже на пару над ней издеваемся. И нет, стыдно мне не было. Очень хотелось сделать все возможное, чтобы Баринова забыла обо мне, да и вообще мою фамилию и дорогу в мой дом раз и навсегда. И оставила все своим матримониальные планы по отношению к Звереву.

Надо, кстати, выяснить все-таки, зачем я ей так срочно понадобился, что она решила помириться, и за ради этого бросила своего перспективного дружка, которым хвасталась в письме к Егору.

— Чегой? — удивился Митрич, когда до него дошло, что Лизино слово «вкуснее» адресовала именно ему.

— Вы неправильно говорите, — ледяным тоном отчеканила Баринова. — Слова «скуснее» не существует. Есть слово вкуснее. Так понятней?

— А, вона чего, — улыбнулся Митрич. — Ты, чего, тоже учителка, как наш Ляксандрыч, что ли? А по какому предмету, никак по русскому? А?

— Нет, — процедила Баринова и демонстративно уставилась на меня, требуя всем видом избавить ее от общения с непонятным товарищем. Я проигнорировал призыв.

— Ты, дочка, на меня не обижайся, старый я, поздно мне переучиваться-то, а чай пить мне вот так-то скуснее. Вкусно — это жеж оно всегда. А чай — оно скуснее вприкусочку, разницу чуешь? — дядь Вася подмигнул опешившей Лихе, снова шумно отхлебнул из кружки. — Не чуешь, эх, — огорчился сосед, посверлив Баринову взглядом. — Так, говоришь, чего, рассталися? Никак, мириться приехала? — озадаченно покрутив головой, поинтересовался Митрич.

Ответа дядь Вася не дождался и уточнил у меня:

— А ты что ж, Ляксандрыч? Мириться будешь?

— Оно мне надо? Оно мне не надо. Да и не ссорились мы, расстались как цивилизованные люди, — ухмыльнулся я, выбрал из коробочки очередной кусок сахару, макнул в чай и с удовольствием схрумкал на глазах у изумлённой столичной публики.

— Егор… — практически простонала Лизавета, прикрыв ресницы. — Ай! — тут же вскрикнула девчонка.

— Что такое? — всполошился Митрич, ставя чашку на стол. — Мыша, что ли, заприметила? Так вроде жеж нету их у Ляксандрыча.

— Тут есть мыши? — вскрикнула Баринова, поджимая ноги и тут же прохныкала. — Нога-а-а-а… Бо-о-льно!

— Чего нога-то? — не понял дядь Вася. — Ляксандрыч, чего надо? Докторшу? Так я мигом метнусь. Ты скажи, сынок! — разволновался Василий Дмитриевич.

— Ничего не надо, дядь Вася. Гражданка в туалете ногу подвернула, вот, видать, вспомнила, что болит, — усмехнулся я.

— Егор! Как ты можешь! Ты раньше не был таким… жестоким! — практически всхлипнула Баринова, кривясь от боли то ли по-настоящему, то ли играя. — Мне правда больно… Пожалуйста, сделай что-нибудь.

— Так чего, Ляксандрыч, сбегать за фельдшерицей-то? — уточнил Митрич.

— Не надо, дядь Вася. Бинтом перемотаю, йодом намажу, к утру пройдет. Перелома и вывиха нет, значит, просто неудачно встала. Синяка, я смотрю, тоже нет, да и припухлость, если и есть, то едва заметная, — прокомментировал я.

— Это да, это понятно, — важно покивал дядь Вася. — Так я чего приходил-то… Завтрева выходной, я там кой-чего раздобыл, надобно глянуть да и к Бороде в мастерские. Времечко-от оно жеж летит. Поджимает. Конструкцию-то надобно на колеса ставить.

— Достали, значит? Это хорошо, — крикнул я из комнаты, роясь в шкафу в поисках коробки, в которой хранил всякое разное для первой помощи.

За август чего только не насобиралось, когда пацаны и девочки в моем дворе готовились к первому сентября. Бинт и йод с зеленкой точно были. Может, зеленкой разукрасить Баринову? Быстрее сбежит.

— Так-то да, — ответил Митрич. — Так чего, Ляксандрыч мы завтра тадысь с Григоричем сами? Гости у тебя, — хитро добавил дядь Вася.

— Да какие гости, сегодня же и съедут, — отозвался я. — Кстати, Василий Дмитриевич, а не возьмешь к себе на ночевку дорогую гостью из столицы? Оно не с руки незамужней девице у холостого парня в дому ночевать. Да и кровать у меня одна.

— А матрасик? — удивился Митрич и тут же виновато прикусил язык. — Так возьму, отчего жеж не взять. Девка молодая, справная, поди, не храпит? Не то что моя бабка, — оглядев Баринову с головы до ног, выдал Беспалов.

— Что? Егор! Я к нему не пойду! — запротестовала Лиха. — Ой… у меня нога очень болит! Егор! Я у тебя переночую, нам надо поговорить! Я не хочу к чужим людям! Егор! Пожалуйста! Я уеду, завтра! Давай мы вместе уедем! Егор!

— Ну, последнее вряд ли, — ласково улыбнулся Бариновой. — Ты забыла, дорогая, я здесь на отработке. Уезжать мне еще рано. Так что уедешь ты одна. И, надеюсь больше не вернешься, — отчетливо добавил я.

— Егор! Ну, зачем ты так! Вот поговорим и тогда решим! — взволнованно заявила Лизавета.

— Так чего, Ляксандрыч. — перебил Митрич Баринову. — Забираю гость-то? Поздно жеж. И это, насчет завтерева.

— Завтра все по плану, дядь Вася. Как и договаривались, встречаемся в обед у Степана Григорьевича в мастерской.

— А я? — возмущенно пискнула Лиза.

— А ты надеюсь, к обеду уже будешь ехать в автобусе в Новосибирск, — отчеканил в ответ.

— Но… у меня нога болит, Егор! Как поеду одна? — снова залепетала Баринова. — Мне, правда, больно.

— Сейчас исправим, — заверил я. — Снимай колготки, — приказал Лизавете.

— Что? — охнула гостья и густо покраснела, зыркая из-под ресниц то на меня, то на Митрича.

— Ляксандрыч, ты это… ну… не смущай девку-то… вона, зацвела как маков цвет, — хмыкнул дядь Вася. — Так чего, оставляешь, значится у себя что ли? Или ко мне ведем? Машка радая будет. Давненько у нас гостей-то не бывало.

— Егор! Я тебя прощу! Умоляю! Требую, в конце концов! — вскрикнула Елизавета Юрьевна, испуганно глядя на меня.

— Требуешь? — удивился я. — Это по какому такому праву?

— Прости, пожалуйста, — ту же защебетал столичная гостья. — Я… волнуюсь… и нога… все эта кутерьма… мне плохо… воды! А-а-ах…. — залепетала Лиза и начала заваливаться со стула.

— Эк ее пробрало, — крякну дядь Вася, с удовольствием наблюдая за третьим актом хорошо подготовленного спектаклем. — Ох ты, ж ёк-макарёк! Ляксандрыч, лови, падает жеж, — охнул Митрич, дернувшись со стула.

Я успел первым, не дал гостье свалиться на пол.

Глава 16

— Евпатий коловратий, ох, ты ж, чего творится-то, — заохал Митрич, наблюдая за тем, как я подхватил падающую Елизавету. — И чего это с ней, а, Ляксандрыч? И куда теперь её? Может, это… скорую вызвать? Эй, девка, ты там чего, окочурилась, или жива?

Митрич подошёл поближе и потыкал заскорузлым пальцем Елизавету в ногу. Баринова не подавала признаков жизни. Судя по дыханию, обмороком тут и не пахло, Лизавета просто усиленно делала вид, что ей совсем нехорошо. Ну да ладно. Упала, так упала, будем лечить. Где-то у меня вроде нашатырь завалялся, сейчас оживим.

— Так чего, Ляксандрыч, фельдшерицу звать? — волновался Митрич.

— Нет, Василий Дмитриевич, говорю же, сами справимся, — отмахнулся я от предложения дядь Васи. — Шторку мне придержите, пожалуйста — попросил соседка.

Вместо межкомнатных дверей, у меня, впрочем как и во всех сельских домах, висела плотная занавеска. Митрич суетливо выдвинулся вперед, отодвинул ткань и придержал рукой, чтобы полог не упал на голове. Я шагнул в комнату, донес Лизавету до кровати и аккуратно опустил обморочную на покрывало. Сам присел рядом, на край.

— Ну, чего там, Ляксандрыч? — распереживался Митрич.

— Разберемся, — ответил я. — Не шумите, Василь Дмитрич, будем слушать. Как по мне, пациент скорее жив, чем мертв, — равнодушным тоном ответил я. — Но ежели чего, думаю, Степанида Михайловна домовину мне одолжит, как думаете? Я ей потом новую куплю.

— Гроб что ли? Дык одолжит, чего ж не одолжить, — растерянно пробормотал дядь Вася, но потом заметил, что я улыбаюсь, шутку оценил и поддержал. — Стеша баба хозяйственная, у нее и загробное одеяние заготовлено, и подушечка пошита. Кружавчики видал какие? Так-то она сама вязала. И кладбище у нас хорошее, тихо там, спокойно. Река далеко, по весне не топит, — Митрич принялся перечислять достоинства жеребцовского погоста.

— Да вы что? — наигранно удивился я, внимательно наблюдая за неподвижным красивым личиком. Лицо Бариновой в какой-то момент дрогнуло, ресницы затрепетали, но Лизавета сдержала свой порыв и продолжили старательно притворяться.

Я усмехнулся и продолжил сверлить гостью взглядом. Митрич продолжил расписывать прелести местного кладбища, обещая лично выбрать «сухое, светлое местечко» и выпросить у своей «бабки самые красивые цветы на гробничку», чтобы «и глаз радовали, и цвели с весны по осень».

Митрича я не перебивал, слушал и внимательно наблюдал. Реакции ноль, только щеки слегка порозовели, видимо, от словесного воздержания. Думаю, Лизавете очень хотелось высказать болтливому соседу все, что она о нем думает, но обморочное состояние оказалось важнее. Ладно, приступим к медицинским процедурам.

Я принялся осторожно похлопывать Лизу по щекам. Но упрямая Баринова продолжала возлежать на подушках, бледная и неподвижная, никак не реагируя на мои пощечины. Голова девушки безвольно каталась по подушке, но бывшая невеста упрямо отказывалась открывать глаза.

— Померла? — чересчур радостным тоном поинтересовался Митрич, подходя поближе.

По телу Лизы прокатилась легкая дрожь, пухлые губы на секунда гневно сжались, но тут же расслабились.

— Вроде нет, сейчас проверим, — хмыкнул я.

Я прижал два пальца к шее, проверяя пульс. Понятное дело, и пульс присутствовал, и дышала обморочная слишком ровно для потерявшей сознание. Проверив пульс, обхватил пальцами тонкое женское запястье, принялся считать, чтобы убедиться, мне не показалось и девица действительно притворяется.

— Переходим к плану Б, — я поднялся с кровати и пошел к шкафу, вспомнил, что аптечка осталась на кухне и отправился за ней.

— Это чего за план-то такой, а, Ляксандрыч? — удивился Митрич, топая следом.

— Хороший план, дядь Вась, надежный, — доставая бутылек с нашатырем, объявил я.

— А-а-а-а, вижу, сынок, и верно, хороший план, — хихикнул сосед. — Поможет?

— Вот сейчас и проверим,.

Мы вернулись в комнату. Я снова опустился на край койки, отвинтил крышечку, поднес флакон с девичьему носу. Ноздри дрогнули, глазные яблоки задергались под закрытыми веками, даже пара слезинок скатилась по щекам, но упрямая столичная штучка по-прежнему лежала неподвижно якобы в глубоком обмороке.

— Ишь ты, кремень девка-то, — одобрительно хмыкнул Митрич.

— Так, Василь Дмитрич, а ну-ка, принесите, пожалуйста, кружечку холодненькой водички. Сейчас будем приводить нашу спящую красавицу в состояние стояния простым народным средством, — громко и четко попросил я дядю Васю.

— Это я сейчас, Ляксандрыч, с нашим удовольствием. Это я мигом, — засуетился Василия Дмитриевича, метнулся в кухню и загремел железной кружкой по стенкам железного ведра.

Ведро с чистой колодезной водой всегда стояло у меня на кухне, прикрытое крышкой. Я внимательно наблюдал за лицом Лизаветы, вслушиваясь в звуки раздающиеся с кухни. Веки девицы дернулись, но страдалица тут же постаралась замереть. Через полминуты дядь Вася нарисовался в комнате и протянул мне кружку с водой. Я внимательно посмотрел на Лизу, заметив, как дрогнули девичьи ресницы, чуть проявился румянец, но Баринова продолжала изображать глубокий обморок.

«Ага, красавица, — ухмыльнулся я про себя. — Наблюдаешь, да, слушаешь? Думаешь, что же я буду делать дальше? Ну, извините, дорогая Елизавета Юрьевна, я не Иван Царевич, а вы не спящая красавица, чтобы я вас тут поцелуями будил».

— Ну что, Митрич, сейчас ты увидишь чудо.

— Это какое-такое чудо, Ляксандрыч? — заинтересовано спросил дядь Вася, подходя поближе.

— Как друг спасает жизнь друга, — хмыкнул я, набрал побольше воды в рот и со всей силой молодого сильного организма фыркнул влагой на лицо Лизаветы. В последний момент Баринова, видимо, что-то почувствовала и распахнула ресницы, так что вода попала непосредственно в глаза тоже.

— Ай! Егор! А-а-а! Да как ты… Как ты… Какого! Егор, как ты мог? — завизжала Баринова, подскакивая на кровати, размазывая тушь по щекам.

Но только я раскрыл рот, чтобы поздравить Лизу с благополучным выздоровлением ноги, как буквально в ту же секунду после водной атаки Елизавета застонала, схватилась за ногу, заохала и демонстративно упала на подушки.

— Ой-ой-ой, — негромко застонала Баринова, закатывая глаза. — Его-ор, мне плохо, у меня очень болит нога, дергает очень, — продолжала стенать Елизавета.

Мы же с Митричем с невозмутимым видом наблюдали за спектаклем. Уверен, поврежденная нога не была домашней заготовкой, случилась импровизация, но какая талантливая игра. Дядь Вася аж прицокивал от удовольствия.

— Водички? — любезно предложил я.

— Что? — вскинулась Лиза, распахивая ресницы.

— Водички говорю, налить? Глядишь, полегчает.

— Егор! — прошипела Лиза. — Какой ты стал… невозможный!

— Не люблю, когда мне врут. Успела забыть? — поинтересовался я.

— Но у меня правда болит нога! — воскликнула Лизавета со слезами в голосе. — Честное слово.

— Ага, верю, — хмыкнул я, начиная раздражаться. — Можешь заканчивать цирк с конями, сегодня переночуешь у меня.

Глаза Бариновой обрадованно вспыхнули, губы дрогнули в улыбке.

— Рано радуешься.

— Так это, Ляксандрыч, ты чего? — удивился Митрич. 0 Говорю же, моя бабка рада будет. Да и постелю мы хорошую выделим. Опять жеж перина мягкая, подушка на гусячьем пуху. Все как у людей, ты не сомневайся, сынок. Приютим твою зазнобу, — заверил дядь Вася.

— Не зазноба она мне, дядь Вась. А за беспокойство спасибо, Василий Дмитриевич. Только боюсь, намаетесь вы с капризной столичной штучкой, — ухмыльнулся я, наблюдая за тем, как меняется лицо Елизаветы.

Поначалу, когда Митрич запел песню о ночевке в его оме, Баринова аж скривилась и раскрыла рот, чтобы продолжить концерт. Но тут я отказался и довольная потерпевшая расслабленно откинулась на подушку, удовлетворенно прикрыв ресницы.

— Остаешься до завтра. Утром провожу тебя на автовокзал, посажу на автобус и чтобы больше я тебя в своей жизни не наблюдал. Ясно?

Очень хотелось в душ и спать, даже есть уже не хотелось, настолько меня утомило присутствие незваной гостьи. Черт и выспаться завтра не получится, надо д ухода в мастерские выпроводить Баринову из села, чтобы точно не вернулась под предлогом опоздания на автобус.

— Егор, пожалуйста, давай поговорим, — взмолилась Лизавета, приподнявшись на локтях.

— Обязательно поговорим, — согласился я.

— Только, пожалуйста, пускай он уйдёт, — пролепетала Баринова, ткнув наманикюренным пальчиком в сторону Митрича, который уже разместился на стуле возле окна, ожидая продолжения спектакля.

— Так я чего, я и пойду тогда, — расстроенно засуетился дядь Вася. — Раз у вас тут всё сладилось, — Василий Дмитриевич хитро мне подмигнул

Я не стал его разубеждать, все равно на селе каждый придумает свою историю и поделится с соседом.

— Ну, до завтрева тогда, Ляксандрыч, значит, не забудь, в обед в мастерских.

— Не забуду, дядь Вася, не забуду.

Я поднялся с кровати, Лиза потянулась за мной, но заметив мой недовольный взгляд, снова откинулась на подушку и замерла, старательно изображая измученную болью дамочку.

Кинул короткий взгляд на Лизавету и приказал:

— Лежи на месте, сейчас вернусь.

— Егор, ты куда? — всполошилась Баринова.

Я проигнорировал вопрос и вышел вслед за Митричем в сенцы. Дядь Вася удивлённо оглянулся на меня на пороге.

— Ты чего это, Ляксандрыч, у тебя же там гостья больная лежит. Страдает жеж, — хмыкнул Митрич.

— Пойдем-ка, дядь Вася, я тебя до калитки доведу.

— Ну, пойдем, чего жеж не пойти-то, — кивнул дядь Вася.

— Ну, рассказывай, Ляксандрыч, — обстоятельно проговорил Василий Дмитриевич, как только мы остановились возле калитки. — Об чем поговорить хотел? — поинтересовался дядь Вася, раскуривая свою папироску.

— Да так, покурить решил, подышать воздухом перед сном. Дома душновато, — отбрехался я.

— Ну да, ну да, — согласно покивал Митрич, чиркая спичкой. — Эк тебя угораздило. Чего делать-то будешь?

— До утра потерплю, а завтра домой отправлю. Я бы и сейчас сбагрил куда подальше, да ночь на дворе. А к вам правда не хочу, поверьте, достанет она вас до утра своими капризами, — повторил, видя что Митрич снова хочет предложить свои услуги по ночевке. — Честно говоря, Василий Дмитриевич, если бы не нога, выгнал бы сразу.

— Ох, Ляксандрыч, хороший ты парень, но молодой еще, — хмыкнул Митрич. — Неужто взаправду веришь про ногу-то?

— Да нет конечно, видно же, придуривается. Но девчонка же, в ночь не выгоню, местность чужая. Пускай ее думает, что все получилось. Послушаю, что скажет, и на автобус.

— А ну как остаться решит? — прищурился дядь Вася, буравя меня хитрым взглядом. — Не зря жеж примчалась на край света с Москвы-то. Осознала да поняла какого парня потеряла-то. А?

— Нет уж, мне и даром такого счастья не нать, и за деньги тоже не возьму, — открестился я от нарисованной перспективы.

— Сомневаешься — это хорошо, — покивал дядь Вася. — Токмо вот для семьи плохо, ежели сомневаешься. А нога-то да, никак ушибленной-то не выглядит. Оно ж когда ногу-то подвернёшься, синяк на полноги-то, опухоль всяческая. А тут ножка гладенькая, тоненькая… Врет невеста твоя, точно тебе говорю, Ляксандрыч.

— Так и я о чем, — согласился с Митричем. — Придуривается, но доказать-то не могу. Обратно пойду посмотрю в окошко, что да как, а наутро у меня план имеется, если невестушка бывшая продолжит театральное представление.

— Чего? — переспросил дядь Вася.

— Если врать продолжит и по доброй воле на автобус не пойдет, у мен план запасной уже имеется, — усмехнулся я.

— А то может, оставишь? — хитро улыбнулся Митрич. — Ну а чего? Проверочку ей устроим, поглядим, как она в сельском быту-то определиться. Глядишь, и выйдет из девки-то хорошая жена. Опять жеж, откормим на наших-то харчах. Уж больно она у тебя, Ляксандрыч, тонкая да звонка. А ну как рожать? Поломается, покудова носить дитя-то будет.

— Василь Дмитриевич! Какие дети? Домой, в столицу! Пусть там и рожает! — отказался я. — Я, дядь Вася, с такими людьми, как Елизавета, в разведку не пойду, в одном поле… Ох, извини, дядь Вася. В общем, в одном поле рядом не сяду.

— Эх ты, молодо, зелено, — посокрушался Митрич. — Ну, ежели так, то одна дорога девке-то — домой. Не приживется она у нас с таким-то характером и нутром. Ты гляди, ежели чего, прибегай. Приютим твою-то на ночь.

— Вот это отдельное спасибо, Василь Дмитрич. Но к утру я гостью дорогую незваную постараюсь вылечить.

— Так она чего, взаправду из самой столицы за тобой прикатила? — уточнил дядь Вася. — Так может.

— Нет, Василий Дмитриевич, не начинай сначала. Нет никакой любви промеж нами. Выгоду какую-то углядела для себя, понять бы еще какую. Но думаю, сегодня выясню. Похоже уговаривать будет в Москву вернуться, на должность престижную пойти.

— А вот любопытно мне, Егор Ляксандрыч, а чегой-то ты от должности-то хорошей отказался, — внезапно поинтересовался Митрич. — В столице-то работать да и жить поди полегче. Там у вас, небось, и газ есть, и вода, и всякие прочие удобства в самом дому, а то и в квартире имеются. А у нас тут ничего нету, вон и туалет на улице. Летом-то ладно, а вот зимой… — усмехнулся дядь Вася, пристально меня рассматривая. — Опять-таки, печку зимой топить, да и теплее у вас в Москве-то, небось, не то, что у нас.

— Да скучно мне там, дядя Вася, — улыбнулся я.

— Это как так? — опешил Митрич. — Театры эти самые, музей… оно ж все в Москве-то, а ты говоришь — скучно.

— А как по-другому? За меня родители всю жизнь расписали, распланировали: на ком жениться, где работать, как карьеру делать. А мне оно, знаешь, своего хочется, настоящего, чтобы не потому, что отец у меня при должностях и званиях, или матушка важная чиновница. А потому что вот он я, Егор Зверев, сам из себя чего-то представляю, самостоятельно всего в жизни добился, чего-то достиг. Потому и уехал из столицы. Решил, так сказать, начать жизнь с чистого листа.

— Так-то оно так…. Да только трудно тебе по жизни-то будет, сынок, с таким-то характером… — покачал головой Митрич.

— С каким? — полюбопытствовал я.

— Характер-то у тебя легкий, весёлый. И человек ты хороший, иначе детишки к тебе не потянулись бы, а они за тобой вона хвостом ходют, — дядь Вася замолчал задумался. — Да только оно ж по нынешним временам без сродственников и знакомств никуда. Глядишь, батьку бы послушал, да и многим облегчение вышло, ежели бы в начальники выбился, а, Ляксандрыч? Ты гляди, чего в школе-то натворил. И детишкам хорошо и взрослым приятственно, — Митрич улыбнулся и подмигнул мне.

— Нет, Василий Дмитриевич. Не привык я за чьей-т спиной прятаться. А ну как я не настолько талантлив, к примеру? Займу чье-то место, а? Что тогда? — выдвинул свой аргумент.

— Ну да, ну да… дураков-то в начальниках много, это ты верно подметил, Ляксандрыч… — задумчиво проворчал Митрич. — Ну да, Бог не выдаст, свинья не съест, прорвемся сынок, — Митрич хлопнул меня по плечу. — Ты гляди, ежели чего, приноси свою красавицу. Чай, лишняя кровать, да подушка с одеялой всегда отыщется.

— Спасибо, Василь Дмитрич, — поблагодарил от души.

— Ну, пойду я, что ли, а то девки-то мои ждут-то меня с новостями. Подзадержался я.

— Передавайте привет Степаниде Михайловне и Марии Семеновне. Спокойной ночи, дядь Вася.

— Это как есть водится, передам обязательно, — степенно кивнул Митрич, мы обменялись рукопожатием, я закрыл за Василием Дмитриевичем калитку, докурил сигарету, выкинул бычок в мусорное бедро, в очередной раз подумав, что пора бросать эту вредную привычку, пока окончательно не прижилась, и неторопливо зашагал к дому.

Поглядим, послушаем, как там болезная наша лежит-вылеживается.

Глава 17

Болезная вела себя по-хозяйски. Точнее, как крыска-тихушница, которая попала в новую обитель и теперь торопливо осваивается, пока не вернулись хозяева территории. Я с любопытством наблюдал в окно за тем, как Елизавета Юрьевна Баринова, интеллигентка-москвичка в каком-то там поколении, вся такая из себя правильная девочка хороших родителей с приличным воспитанием шарится по моему столу. Что уж она пыталась там найти, черт его знает, но факт оставался фактом: Лиза методично и торопливо просматривала мои тетради, конспекты, перелистывала учебники, по которым я готовился к урокам. Перетряхивала бумаги, даже заглянула в пачку порезанной цветной бумаги, которую я забыл после очередной поделки на подоконнике.

Вот, воровато оглянувшись на окна и занавеску, что отделяла кухню от комнаты, Баринова осторожно выдвинула ящик стола. Что характерно, девица при этом крепко стояла на обеих ногах, вполне прекрасно опираясь на ту самую, которую якобы повредила. И ничего у нее при этом не болело.

Кстати сказать, своим письменным столом я гордился. Еще бы! Уж не знаю, откуда он появился у предыдущей хозяйки, но мне повезло что не сгнил в сарае. Именно там я его и откопал. Привел в порядок, почистил, отшкурил, покрасил, покрыл лаком, который помог раздобыть вездесущий Митрич. И теперь у меня вместительный белый стол с двумя тумбами и широкой столешницей в стиле «шебби-шик». Правда, модный он по меркам будущего, дядь Вася так и не понял, почему я оставил потертости.

В ящиках стола-монстра, который занял почти всю короткую стену, кроме карандашей и прочих письменных принадлежностей, Баринова ничего не обнаружила. Да там и не могло ничего находиться, я еще не до такой степени оброс вещами.

Сомневаюсь, что Баринову заинтересуют мои чертежи всяких-разных приспособлений из моего будущего, в том числе лампочки Ильича. Баловался я в свободное от работы и учеников время, зарисовывал все, что создавал своими руками, все что помнил и мог воссоздать в этом времени, чтобы улучшить собственную жизнь.

Не боялся я и за разрозненные заметки, в которых черкал собственные мысли о воспитании человека будущего Попытки структурировать все знания и создать какой-то план или вывести теорию, с моей точки зрения, были сырыми, отрывистыми. Ну а планы сценариев на различные школьные мероприятия и вовсе ценности не представляют.

К моему удивлению, именно папка с набросками новой воспитательной теории заинтересовала Баринову больше всего. Лиза быстро, но достаточно внимательно изучила именно эти мои записи. В какой-то момент мне даже показалось, что гостья приватизирует несколько черновиков, но нет, аккуратно сложила все листики обратно в папку, завязала красивым бантиком и положила обратно в ящик. Вот этим бантиком Елизавету Юрьевну модно прихватить за любопытство. У меня-то папка была завязана небрежным узлом.

Изучив все ящики и полочки стола, Лизавета разочарованно поджала губы, медленно окинула комнату задумчивым взглядом. Я уже собрался покинуть свой наблюдательный пост, когда шустрая гостья уверенным быстрым шагом двинулась к платяному шкафу, оглянулась на кухонную занавеску и решительно распахнула дверцы.

Правая створка отчаянно заскрипела, девчонка вздрогнула, испуганно замерла, прислушалась, готовясь сорваться в любой момент и кинуться на кровать. Но я остался стоять на месте, ожидая развязки. Убедившись, что в дом никто не заходит, Лизавета быстренько перетряхнула мой скудный гардероб. Прощупала пару костюмов, просмотрела каждую рубашку, заглянула на полки и пошарила руками под тонкой стопкой маек. Даже в нижнем белье не постеснялась порыться.

«Деньги что ли ищет? — мелькнула мысль. — Зачем? Я ж не олигарх какой, в смысле, не партийный босс с крупными заначками». В какой-то момент Баринова развернулась ко мне в профиль, и я заметил самодовольную улыбку на ее лице. С чего бы это?

И тут до меня дошло: похоже, увидев меня вместе с Оксаной, Елизавета решила, что Гринева — моя девушка, которую я встретил уже здесь, в Жеребцово. И теперь Баринова искала доказательства того, что Оксана Игоревна ей не соперница, или доказательства обратного.

Ну а что еще она могла решить, после того, как я оборвал ее хамские высказывания и, бросив московскую гостью, отправился провожать фельдшерицу домой. А жилье-то оказалось в двух шагах от моей избушки, Гринева могла и сама дойти, но я не позволил.

Я ухмыльнулся. Даже жалко, что завтра от Лизаветы избавлюсь. Можно было бы повеселиться, устроить незваной гостье хорошую моральную встряску, чтобы больше ко мне не совалась. Но втягивать Оксану в детские игры с ревностью и прочей ерундой — неправильно и некрасиво. Сам разберусь, благо, опыт избавления от навязчивых перспективных невест у меня имеется. Да и нет желания задерживать Баринову в собственном доме дольше необходимого.

«А вот теперь пора», — решил я, заметив, как Елизавета повторно огляделась по сторонам, о чем-то задумалась, а затем вернулась к кровати, приподняла край покрывала, наклонилась и заглянула под койку. Ну правильно, где же еще хранить чемодан в такой маленькой комнате, как не под кроватью? А там дневники Егора и прочие разные вещи, не предназначенные для любопытных глаз Бариновой.

Я громко затопал по крыльцу, шумно открыл двери и ввалился на кухню. Когда отдернул занавеску, Лизавета уже лежала на покрывале как ни в чем не бывало, прикрыв глаза ладошкой. Картину я оценил, посмотреть было на что. Эффектная поза возлежащей на койке девицы выгодно подчеркивала каждый изгиб красивого тела, без пошлостей и вульгарности. Да только плевать мне на Лизаветины прелести.

Не заметив интереса, Баринова опустила руку и глубоко вздохнула, томно прикрыв ресницы. Но и этот способ не сработал.

— Ну что, поговорим? — грубовато и без предисловий поинтересовался я, прошел к письменному столу, развернул стул, но прежде чем усесться, оглядел свое рабочее место, демонстративно приподнял бровь и посмотрел в упор на московскую гостью.

Баринова, конечно, постаралась разложить все вещи на свои места, на которых они находились до устроенного ею обыска. Но мой наметанный взгляд определил сдвиги, в том числе и не закрытый до конца ящик стола.

Надо отдать должное, столичная гостья еще не до конца превратилась в циничную суку, потому даже опустила глаза, при этом усиленно изображая невинность.

— Так зачем ты приперлась, Елизавета Юрьевна? — поинтересовался я, усаживаясь на стул.

Чтобы видеть мое лицо. Бариновой пришлось изменить позу, отчего разрушился весь эффект соблазнительности. Девушка, скривившись якобы от неприятных ощущений в больной ноге, повернулась на бок, чуть подтянулась повыше, оперлась на локоть, все еще пытаясь соответствовать образу неотразимой приболевшей красавицы. И где только понабралась?

— Егор, — заметно поморщившись, мягко произнесла Лиза. — Зачем ты так? Я совершила огромную ошибку…

— Лиза, я очень устал, день выдался тяжелым, — перебил я, наплевав на все правила приличия. — Про ошибку и прочее я уже слышал. Не начинай сначала. Зайди с конца, а еще лучше просто ответь мне на вопрос: какого черта ты приперлась из Москвы ко мне в село?

— Но… — попыталась возразить Баринова.

— Никаких «но», — я не оставил ей шанса. — Или говоришь как есть прямо сейчас, или мы молча ложимся спать, а завтра с утра я посажу тебя на автобус до Новосибирска. Спать тебе осталось… хм… совсем ничего. Первый рейс в шесть утра.

Елизавета Юрьевна возмущенно раскрыла рот, тут же закрыла, некрасиво пождала губы. Через секунду снова раскрыла красиво очерченные губки, умело подчеркнутые помадой, намереваясь прочитать мне лекцию по манерам, и снова передумала. Лиза явно не понимала, как себя вести в этой ситуации. Тот Зверев, которого она помнила, совершенно не походил на Зверева, с которым она столкнулась здесь и сейчас.

И немудрено. Судя по воспоминаниям, которые во мне остались, Егор парень не глупый, сильный, смелый, умный, с характером. Познакомившись с Елизаветой Бариновой воочию, я до сих пор не могу понять, как это нормальный юноша со здоровыми амбициями, честный и порядочный, умудрился влюбиться вот в этот продукт советской партийной элиты? Просто потому что сам относился к этой самой советской «золотой молодежи»?

Как сумела эта девица так обработать Зверева, практически полностью подчинить себе? Приворожила что ли? Или права народная пословица: любовь зла, полюбишь и… вот такую Баринову? У несчастного Зверева словно воля оказалась парализованной, настолько парню снесло крышу от Лизаветы. Он не просто жил той девочкой, дышал ею, он в какой-то момент практически растворился в ней, исполнял все прихоти и желания, терпел все капризы. Делал только то, что хотела она. В результате растерял почти всех своих друзей.

Радует, что парнишка, в конце концов, взбрыкнул, разорвал отношения. Похоже, на пацана шла планомерная атака со всех сторон. Два семейства одинакового статуса и уровня, родители при должностях, характеры у отцов похоже не из приятных. Как сказал глава семейства, так и должно быть сделано, без учета плюрализма мнений и прочей демократии. И Зверев ведь со своим отцом всегда конфликтовала, не желал жить по его указке. Все изменилось после армии, когда Егор познакомился с Лизой. То, что не сумел сотворить с сыном родитель, спокойно сделала Баринова.

А уж Лизавета выросла с полным осознанием того, что весь мир крутится только вокруг нее одной единственной неповторимой. Все прихоти выполняются, все мальчики покоряются. Уверен, Егора глава семейства Бариновых посчитал самой перспективной кандидатурой в мужья дочери. Собственно, как и родители Зверева желали породниться с семейством Бариновых, полностью одобрив девочку из хорошей семьи.

На Егора и отец, и мать возлагали большие надежды. Впрочем, было с чего. Учился парень со школьной скамьи на отлично, но и это неважно. Не все отличники способны на карьерный рост. Хорошие ученики делятся на две категории: заучки-зубрилки и те, кто действительно понимает, что изучил.

Так вот последние зачастую и не учатся в полную силу, схватывают все на лету, читаю с интересом научную и около научную литературу, спорят с учителями по теме, а не просто ради спора со взрослым, но чтобы понять, разобраться, убедиться или опровергнуть общепринятое. Такие дети копают глубоко, расширяя свой кругозор. Как правило, либо к концу школы уже знают, кем хотят быть, либо с первого класса осознают и целенаправленно стремятся к своей к цеди. При этом успевают и дружить, и хулиганить, что называется. Про таких в народе раньше говорили: поцелованные боженькой.

Заучки-отличники, зубрилки, ботаны — самые несчастные ребята. Их родители заставляют получать хорошие, вернее, отличные отметки. Для них четверка — это огромная трагедия. Тройка или двойка — это и вовсе за гранью, до истерики, до трясущихся рук и слез.

Тут не ребенок с амбициями, в этой ситуации родители пытаются реализовать через собственного детеныша свои мечты, цели, все то, чего папа или мама, или оба вместе не сумели достичь самостоятельно. Отсюда и гонка за отметками, бесконечный бег по кругу «выше, лучше, больше». В смысле: ты можешь лучше, ты должен быть первым, почему четверка? Значит, плохо подготовился! У моего сына (дочери) не может быть провалов! Ты недостаточно старался. Жуть, одним словом.

В большинстве своем такие дети не умеют самостоятельно думать и выходить за рамки навязанных и доказанных теорем и прочих школьных дисциплин. Есть шанс, если ребенок поступает в институт и уезжает в другой город. С хорошей базой знаний, вырвавшись из-под жесткого прессинга, у затюканного отличника жизнь может поменяться. И тут опять два пути: или сорвется во все тяжкие, или постепенно выровняется и поймет, чего хочет сам.

Землю крутят такие, как Егор. Креативят, ищут новое, пробуют, ошибаются, падают и поднимаются, и снова пробуют. Идут к своей цели.

Если, конечно, не вляпываются вот в такую, как Лиза. Хотя, Зверев молодец, характер все-таки не потерял. Вон как взбрыкнул, поругался с родителями, бросил невесту, выбрал свой путь. Лиза, впрочем, тоже молодец. Умница, красавица, и характер налицо. Такая жена любого лейтенанта приведет к генеральским погонам. Умелой рукой будет направлять, фильтровать друзей и увлечения, решать, куда в отпуск и кому занести при необходимости. Но с Егором где-то что-то пошло не по плану. и вот теперь Баринова не понимает, что не так и как себя вести.

Пан-то возвращения Зверева строился на старых показателях, а тут практически новый человек. Тот, каким Егор уходил в армию, ну и плюс сверху мой характер и опыт наложился.

— Так что? Готова поговорить? — поторопил я зависшую в прострации Елизавету.

Ну еще бы не зависнуть бедной девочке. Ехала-то она к старому Егору, а встретилась совершенно с неуправляемой его копией. Впрочем, уверен, Зверев вдали от Бариновой довольно быстро пришёл в себя. Не потому ли парень сбежал от семьи и от такой замечательной невесты?

— Но… — Баринова тряхнула эффектно волосами.

«И когда только успела распустить свою безупречную уложенную прическу?» — удивился я, только сейчас заметив, что густые блестящие волосы девушки рассыпались по плечам, одна прядка скользнула и упала на грудь. Кстати, и пуговичка верхняя на безупречно отглаженной блузке вдруг оказалась расстёгнутой, чтобы, значит, соблазнительную ложбинку мне показать. Ну да, ну да, молодые чем думают? Явно не головой, частенько совершенно другим местом, которое пониже пояса. На то и Лизин расчет, сбить с мысли, отвлечь.

Я равнодушно скользнул взглядом по прелестям Бариновой, которые так явно мне демонстрировались, поднялся и пошёл на кухню. Там на печке у меня лежал запасной матрас. Старенький, но вполне пригодный для того, чтобы переночевать на полу. От старой хозяйки остался. Новый я сам купил, с первой зарплаты и отложенных Егором денег. А старый привел в порядок и решил не выкидывать, оставил на всякий случай. Вот этот случай и настал.

— Егор ты куда? — всполошилась Лизавета.

— Стелиться. Спать буду. Разговор у нас не получается, значит, будем спать, — не оглядываясь, бросил через плечо.

— Егор! Я… вернись, пожалуйста! Давай поговорим! — воскликнула Баринова, наконец-то смирившись с тем, что не все идет по ее плану. Точнее, все пошло не так, как она задумывала.

Я промолчал, достал матрас, вернулся в комнату. Бросил сверток на пол, уселся обратно на стул, в упор глянул на Лизавету и отчеканил:

— Говори.

Лиза попыталась улыбнуться, даже похлопала игриво ладошкой, приглашая пересесть на кровать, но я проигнорировал предложение. Баринова демонстративно тяжело вздохнула и заговорила:

— Егор… Понимаешь… — Лизавета приподнялась, облокотилась на ладошку, завозилась, пытаясь сесть поудобней, при этом четко помня о том, что у нее болит нога. Баринова морщилась, пыхтела, сопела, стреляла в меня глазками, рассчитывая на помощь, кривилась, то и дело притрагиваясь к щиколотке. Но я продолжал спокойно сидеть на стуле, равнодушно наблюдая за всеми потугами.

Наконец, гостья устроилась, спустила ноги на пол. Ту, которую якобы подвернула, оставила на весу.

— Подай мне сумку, — велела Елизавета командным тоном. Ага, сейчас, бегу аж волосы назад.

Я холодно улыбнулся и не двинулся с места.

— Пожалуйста, Егор, подай мне сумку, — тут же спохватилась Лиза, нежно улыбнулась и добавила. — Я оставила ее на кухне.

Глава 18

Ну чистая лиса, не зря Баринову назвали при рождении Елизаветой. Как там в русских народных сказках? Лиса Патрикеевна? Я как-то задался целью и узнал, почему рыжую зверушку прозвали по отчеству именно Патрикеевна, а не к примеру Васильевна или там Федуловна. Оказывается, был такой князь новгородский, Патрикей, изворотливый чертяка, коварный. Одним словом очень хитровыдуманный. Вот с него-то и пошло, прилипло к имени Патрикей слово «хитрость». Вот и наградили лисицу-сестрицу этим отчеством, как самого хитрого зверя. Теперь вот и Лиза у меня ассоциируется с пресловутым Патрикеем.

— Держи, — я кинул сумку на кровать, игнорируя протянутые Лизины руки.

Баринова недовольно нахмурилась, но тут же расцвела улыбкой и поблагодарила. Я снова уселся на стул и пока ждал начала разговора, наблюдая за тем, как девушка что-то ищет в сумке, прикидывал, а не свалить ли мне из дома куда подальше, например, к Митричу?

Ночевать с Бариновой в одном доме без свидетелей очень не хотелось. Вот не знаю почему, но интуиция кричала уходить. А интуиции я привык доверять. Столы и шкафы столичная гостья уже все облазила, а чемодан, пожалуй, прихвачу с собой. Спрячу в сарае, сделаю вид, что смену одежды в нем понесу. На самом деле трусы носки распихаю по карманам, а вот дневник Егора надобно вынести из дома, чтобы чей-то любопытный лисий нос не залез, куда не просили.

А что, хорошая идея, решено, попрошусь на постой к дядь Васе. Оно, конечно, бежать из собственного дома такое себе решение, но и подставляться под откровенную подставу не лучший выход. То, что у Лизы богатая фантазия и полный порядок с импровизацией, которую они с удовольствием применит в случае необходимости, я нисколько не сомневался. Вон как с ногой-то все провернула. А тут либо не спать всю ночь с такой гостьей, либо проснуться и узнать, что Баринова беременна, а то и изнасилована нехорошим непокладистым злодейским мной. А дальше выбор простой: женись или сядешь.

— Вот! — Лиза расцвела улыбкой, вытащив из недр своей сумочки какую-то серую бумагу.

— Что это? — поинтересовался, не делая попытки подняться.

— Газета, — еще шире улыбнулась Баринова.

— Ну, газета, и что? — не понял я. — Ради какого-то клочка бумаги ты тащилась через полстраны, чтобы сказать мне — это газета? — хмыкнул я. — Лиза, я взрослый человек, что такое газета знаю. Даже выписываю, — я кивнул на стол, там на краю лежала приличная стопка прессы. Некоторые я покупал, чтобы освежить в памяти события моей новой современности. Пару штук выписал, чтобы быть в курсе последних новостей.

Елизавета удар приняла, даже лицо не скривила.

— В этой газете, Егор, — начала было Лизавета, но тут же состроила милую моську и нежным голоском попросила. — Егор, пожалуйста, пересядь поближе. Ну что мне, кричать, что ли на всю комнату? — Баринова умильно улыбнулась и похлопала ладошкой по покрывалу рядом с собой.

— Да не такая уж и большая у меня комната. Да и я вроде не глухой, со слухом все в порядке. Говори, или расходимся спать.

Я широко и смачно зевнул, даже не подумав прикрыть рот рукой, как порядочный юноша. Лиза сморщилась, но замечаний не последовало.

— Куда расходимся? — всполошилась Елизавета.

— Баринова, хватит ваньку валять, и дуру включать. Говори, зачем приехала, — рявкнул я.

— Какой ты стал… злой… в этой своей деревне, — глаза Лизаветы вновь наполнились слезами, грудь бурно вздымалась, пальчики нервно мяли старую газету.

— Лиза, я оценил. Правда, браво, — я пару раз небрежно хлопнул в ладоши. — А теперь ближе к делу, спать хочу, — приказал артистке.

— Егор… нам… мне случайно в руки попала эта газета… — тут же затараторила Лиза, но оговорочку про «нам» я услышал. Значит я прав, семейный совет постановил и отпустил Лизавету в Тмутаракань на поиски утраченного жениха. Осталось понять, зачем отцу Бариновой понадобился бывший ухажер дочери.

— Что за газета, — поинтересовался я.

— Ой, название такое колоритное, — тут же восхитилась Лиза. — «Сельская новь», мило, правда?

«Твою ж дивизию, — выругался я про себя. — Похоже, интервью с Григорян каким-то образом попало в Москву», — прикинул я и не ошибся. Лизавета не дождалась от меня ответа и продолжила:

— Здесь интервью с товарищем Гри-го-рян, инспектором, — Лиза по складам прочитала фамилию. — И в этой статье целая колонка про тебя!

Девушка подняла на меня горящие восторгом глаза.

— И что? — охладил я неуместный восторг.

— Егор! Как ты не понимаешь! Это же прорыв! Это… то, о чем ты всегда мечтал! Ты всегда хотел заниматься новаторством, придумывать, внедрять в жизнь! — Лиза так забылась, вспоминая прошлое, что едва не спалилась, но вовремя вспомнила про больную ногу. И в последний момент передумала вскакивать с кровати и бежать ко мне.

Я с интересом наблюдал, как девчонка сначала едва подскочила от нетерпения, а затем поморщилась и откинулась на подушку якобы от боли. Подушку эта лиса заранее подложила за спину, чтобы удобней было сидеть. И красиво падать. Аж любопытно стало на мгновение: если бы Егор был самим собой, а не мной, повелся бы на весь это цирк с конями и русалками?

— Лиза, какой к черту прорыв? Обычная работа. Ну, понравился я товарищу Григорян как молодой специалист, что такого? Просто у приставки «столичный» всегда проблемы.

— Столичный не приставка, а прилагательное, — машинально исправила Баринова, через секунду до нее дошло, и Лиха мило хихикнула. — Ах, ты о другом. и все равно, Егор, ты просто не понимаешь! Сейчас такое время, нудно ковать железо, пока горячо! Папа сказал, с твоим потенциалом тебе карьера гарантирована за два года! И диссертацию ты быстро напишешь. А там кафедра все что захочешь! — взволнованно продолжила Елизавета, подавшись ко мне. — В Москве с твоим талантом тебя сразу заметят. А здесь в этой… в этом селе… на периферии все будет очень долго! Егор, пожалуйста, послушай меня! Ну и папа…

Лиза испуганно на меня посмотрела, сообразив, что проболталась окончательно в пылу убеждений, но, не заметив никакой отрицательной реакции с моей стороны с энтузиазмом продолжила.

— Так вот папа тебе поможет! В следующем году состоится очередная конференция учителей. Ты уже знаешь, что с этого года по всей стране начнутся олимпиады? Напомни, потом расскажу подробней, — пообещала Лиза, заметив мой интерес. — Сейчас не об этом. Так вот… Создается специальная группа по воспитанию и педагогическому новаторству. А у тебя столько идей, столько идей! Ведь ты всегда мечтал о… о симбиозе педагога и ученика, о другом подходе к методике проведения уроков… Эти твои идеи, они не просто новаторские! Это новое направление в педагогике! Егор, тебе нельзя здесь оставаться! — внезапно закончила Баринова, уставилась на меня горящими глазами.

— С чего ты взяла, что у меня много новых идей по улучшению образовательного процесса? Советское образование самое лучшее в мире, тебе ли не знать. Ну, было дело в институте, так было и прошло, говорить не о чем, — открестился я от Лизиных восторгов и планов, усмехнулся девчонке глядя прямо в глаза.

Блеск слегка потускнел, как и восторг. Лиза растерялась, даже смутилась, захлопала ресницами, потупила глазки. Не этого ожидала Баринова в ответ на свою пылкую речь и намеки на протежирование со стороны собственного батюшки.

— Ну… я помню… ты же всегда фонтанировал идеями, придумывал, как укрепить взаимосвязь ученика и учителя… воспитание нового советского человека… — неуверенно продолжила Елизавета. — Не моет быть, чтобы ты забыл все свои наработки и планы! Не верю!

Справившись с минутным смущением, Баринова упрямо вскинула голову, с вызовом на меня посмотрела. Но я не дрогнул, по-прежнему держал лицо, равнодушно смотрел в ответ. Но от шпильки не стал отказываться.

— А мне кажется, кто-то очень пронырливый пошарился по моим ящикам в столе, покопался в бумагах, — я продолжал сверлить Лизавету взглядом.

— Егор! Как ты мог такое подумать! — возмутилась Баринова, прижав руки к груди, от праведного гнева полные губы задрожали, ресницы затрепетали, сдерживая горькие слезы. — Я просто… люблю тебя и все-все-все помню… Даже храню твои старые тетрадки с заметками, помнишь?

Вот только фальшивых слез мне здесь не хватало.

— Ну-ну… Это все, зачем ты приехала? — уточнил я. — Тогда будем спать, — констатировал я.

— Но… Егор… подожди…ты разве не понял… перспективы… конференция будущего… ты обязательно должен выступить… обязательно… папа тебя поддержит! Но тебе необходимо вернуться в Москву и отработать в московской школе! В лучшей московской школе! К молодым талантливым специалистам сейчас пристальное внимание, мы очень нужны и важны… у партии курс на новаторство и… Что ты делаешь?

Лиза, наконец, заметила, что я не слушаю, а занимаюсь тем, что сооружаю на полу спальное место.

— Егор! Да ты меня не слушаешь! — воскликнула Баринова, перестав лепетать.

— Не слушаю, — согласился я.

За время сумбурной речи бывшей Егоровской невесты я подошел к шкафу и начал доставать вещи, которые собирался взять с собой на ночевку к Митричу. Черт, придется утром возвращаться домой, чтобы принять душ. У меня-то вода до сих пор залита в летний, а у Митрича не факт. Просто я приучен к обливаниям, вот и держу воду в баке.

Так, носки, трусы, рабочая одежда. Сейчас главное получить повод утащить чемодан без лишних вопросов со стороны Лизы. А заметки… черт… я остановился, задумчиво глядя на полку с майками.

Наброски с моими личными, не зверевскими идеями по поводу дальнейшего пути развития советского народного образования отчего-то жалко. К тому же уверен, Лиза не упустит шанс, оставшись одна, хорошенько их изучить. И кто его знает, что Бариновой взбредёт в голову. Я ж там начеркал своего рода концентрат знаний прошлого и будущего, в том числе и расписал подоплеку неизвестных советской науке «ЕГЭ» и «ОГЭ».

Давать Бариновой повод к шантажу не хочется. А с ее талантами да связями папаши, который служит в министерстве образования, из любой буковки такое дело учителей можно состряпать, что процесс над врачами покажется детским лепетом. По этапу пустят, не задумываясь, если Егор Зверев соскочит с крючка Лизы, который столичная гостья приперлась закидывать. И наживку хорошую приготовила, ишь ты. И себя и карьеру, и славу, прямо-таки огонь, вода и медные трубы в одном флаконе.

Я разложил вещи по своим местам, закрыл шкаф и вернулся за стол, задумчиво уставившись на Лизавету. Баринова напряглась, но почти сразу расслабилась, подумала видимо, что я принял верное решение.

— А не пойти ли тебе, дорогая Лиза Юрьевна, ночевать к дядь Васе, — задумчиво протянул я после долгого молчания.

— Что? — опешила Лиза. — Егор! Да ты меня вообще слышал? — воскликнула бывшая столичная невеста, заламывая руки. — Я тебе о будущем! Твоем будущем! Нашем, если хочешь! О карьере! О перспективах роста! О том, как тебе необходимо попасть в правильное русло! У тебя есть все шансы! Ты это понимаешь? А ты мне про ночевку! — разозлилась Баринова. — Как был идеалистом, так им и остался! — в сердцах кинула Лизавета, но тут же смутилась и виновато улыбнувшись, покаялась. — Прости, пожалуйста, я вся на нервах. Но я ведь о тебе забочусь, в конце концов!

— С чего такая забота? Ты же вроде замуж собиралась за этого своего… перспективного… как там его… — имя нового друга Лизаветы, о котором она упоминала в письме, давным-давно вылетело из головы за ненадобностью.

— Ты о ком? — вскинулась Елизавета, гордо выпрямившись. — Если ты о Павле, забудь, его больше нет в моей жизни, — заверила меня Лиза. — И никогда не было! Ты сам себе все придумал, а я почему-то виноватой осталась!

— Честно, мне плевать, кто есть в твоей жизни, кого нет, с кем ты спишь, а кому мозги делаешь.

— Егор… — возмутилась Баринова.

— Так, ты говорила, я слушал. Теперь я говорю, ты молчишь, — отрезал я. — В Москву с тобой не поеду. Ты же за этим сюда приперлась? Возродить былые отношения, вытащить перспективного мальчика из богом забытой деревеньки, отмыть, приодеть, показать в выгодном свете под протекторатом своего батюшки? Или наши папеньки вдвоем сговорились, а тебя отправили реализовывать план?

Лиза вспыхнула, раскрыла рот, чтобы возразить, но я не позволил.

— Ясно, угадал я. Нет, товарищ Баринова, как говорится, померла так померла. Мы расстались. На этом все, точка, финал. В протекции твоего отца, как в прочем и своего, я не нуждаюсь. На будущее, Лиза, держись от меня подальше. В следующий раз я не буду таким вежливым. Ты замечательная девушка, умная, красивая, талантливая актриса. С идеями не повезло, да. Но, думаю, из того, что ты успела ухватить из моих черновиков, что-то да родится. Папа купит тебе умненького, но бедненького мальчика из хорошей семьи, и он все за тебя сделает. Не факт, что нечто нужное и хорошее, но для будущей конференции, думаю, хватит. А не хватит или не купит, так папенька отыщет, кто за тебя напишет если не диссертацию, то план-развития или там докладную записку. И пристроят тебя главным помощником к какому-нибудь профессору. Связи-то есть.

— Егор! — возмутилась Лиза.

— Я не закончил, — припечатал холодно. — Так вот, расстались мы окончательно. Решение мое было взвешенным, хорошо продуманным и в отношении тебя, и по поводу собственной дальнейшей жизни. Обратной дороги нет, и не будет. Карьеру я пока не горю желанием делать. Огляжусь, годик поработаю, наберусь опыта, дальше видно будет.

— Но мой отец.

— Останется твоим отцом, — заверил девушку. — Лично я обойдусь без родителей и их протекции, — отрезал я.- Лиза, я не собираюсь всю жизнь прыгать по команде, как цирковая собачка. Неважно, кто держит свисток, мой или твой отец, или ты сама в качестве жены. И не надейся, — ухмыльнулся я, заметив легкую улыбку, промелькнувшую на губах Лизаветы. — Между нами все кончено, так понятней? Или тебе татуировку на лбу набить, чтобы каждое утро, глядя на себя в зеркало, ты читала: «Мы с Егором чужие», — грубо пошутил я. — На этом все? Это единственное, ради чего ты приехала ко мне черти куда?

— Почти… — пискнула Елизавета, вскинула на меня повлажневшие глаза, прижала руки в груди и нервно заговорила. — Егор… тогда… на той вечеринке… я все понимаю, правда-правда, но и ты пойми… это все Павел… я невиновата, правда! Ты все неправильно понял! Я люблю только тебя одного! Паша… Павел он меня заставил! Сам полез! А ты не понял и все неверно расценил! А я обиделась! Да, мне стало так больно, что ты не веришь своей любимой! И я вспылила! Мы тогда погорячились! Оба! Ситуация была…

— Ситуация была как в плохом кино, в этом я с тобой согласен, — кивнул взволнованной девчонке. — Но это ничего не меняет. Честно говоря, мне без разницы, спала ты с Павлом, или не спала, случайно он тебя поцеловал, зажав в углу, а ты не хотела. Или ты хотела и флиртовала сознательно. Мне плевать, Лиза. Мы расстались. Точка. Навсегда. Еще одна точка. Хочешь даже восклицательный знак поставлю, если тебе так будет понятней, — усмехнулся я, не отводя прямого взгляда.

— Егор! Но ведь ничего не было! Он сам ко мне пристал! — воскликнула Лиза. — Почему ты мне не веришь? Ведь ты из-за этого сейчас, да? А ты… ты так грубо себя повел! Тогда… Вместо того, чтобы защитить меня от домогательств этого… Павла… ты хлопнул дверью и ушел! А мне пришлось отбиваться самой! — страдающим тоном закончила Лиза. — Да, я обиделась. Но согласись, ты заслужил такое отношение. И потом, в письме, я все наврала. Я думала, ты одумаешься! Извинишься! А ты… ты даже не ответил! Как ты мог! — патетически воскликнула Елизавета, еще больше подавшись вперед.

А хороша, чертовка. Глаза сверкают, волосы рассыпалась по плечам, грудь в вырезе вздымается, раскраснелась, прям хоть картину пиши. Эротическую.

— Это ты виноват в том, что все так получилось! Ты и твои вечные исследования! — внезапно выпалила Лиза. — Я оказалась совершенно одна! И вот! А тут Паша… Павел… мы просто друзья, Егор! Честное слово! — торопливо заверила Лиза. — В конце коноцв. Я девушка. мне хочется внимания!

— Угу, на ручки, вина и платьичко, а еще желательно сыра с плесенью и машину без крыши, — усмехнулся я, припомнив популярный женский статус из соцсетей.

— При чем здесь машина? — опешила Баринова.

— Елизавета, остановись, — проигнорировав вопрос, прервал я поток обвинений. — Мне все равно, так понятней? Между нами ничего нет и быть не может. Я не люблю тебя. И никогда не любил, — отчеканила я. — Страсть, влюбленность, признаю, было дело. Голову ты мне знатно заморочила. Но любви не было, Лиза, — мягко закончил я. — Увлечённость, она прошла, едва я оказался далеко от твоего яда.

— Яда? — озадачилась Елизавета.

— Твоего влияния, — пояснил девушке. — Ты ж Егору вздохнуть не давала, контролировала каждый шаг. Только с любимой работой не получалось вертеть так, как тебе хочется, правда Лиза?

— Егору? Почему ты говоришь о себе в третьем лице, — нахмурилась Баринова.

— Чтоб донести до тебя простую истину, Елизавета Юрьевна, — холодно отбил подачу. — Ты мне житья не давала, Лиза. Своими капризами и претензиями. Тебе хотелось замуж за престижного золотого мальчика? Так выходи за Пашу, он будет рад. Кто там у него папаша? Тоже ведь чиновник не из последних? Ну, так в чем дело, породнитесь и двигайте юношу наверх. А я как-нибудь сам справлюсь, без высокого внимания и протекций. Все. Хватит. Разговор из пустого в порожнее, давай спать. Завтра рано вставать. Тебе на автобус, у меня много дел, — закончил я разговор, поднялся и принялся застилать простынь.

Бежать из собственного дома из-за какой-то московской дряни? Да к черту, не дождется. Это старый Зверев мог бегать, а новый решает проблемы по мере их поступления раз и окончательно.

— Но, Егор, я не смогу уехать… — жалобно простонала Лиза. — У меня нога… и чемодан… как я с такой ногой поеду? Позволь мне остаться на несколько дней, пока станет полегче, и я уеду, обещаю, — всхлипнула Баринова, умоляюще протянув ко мне руки.

— Спать, Лиза, спать, — отрезал я. — Утром автобус. Сейчас занесу твой чемодан и выйду покурить, а ты переоденься, приготовься ко сну. Зайду через десять минут и выключу свет. Ясно?

— Егор! — воскликнула Лиза.

— Я просил: задача ясна? — оборвал стенания.

— Какой ты… хорошо, утром поговорим, — Лиза тряхнула волосами.

— Не о чем говорить. Все обсудили. Держи чемодан, я пошел.

— Помоги, пожалуйся, нога… — залепетала Баринова.

Я придвинул стул к кровати, взгромоздил на него чемодан гостьи, развернулся и вышел, не слушая лепет вперемешку с возмущениями, которые неслись мне в спину.

Остановился возле окна, убедился, что Лизавета роется в чемодане, а не шарится по комнате как в прошлый раз, и уселся на крылечко покурить, подумать.

Подумать было о чем. Педагогическими инновациями я мало интересовался в той своей жизни, не до того было, да и профессия не располагала. Только на пенсии, окунувшись в школьную жизнь, я начал читать и изучать вопрос. Очень впечатлился поэмой Макаренко, заинтересовался трудами Кан-Калика, одно время сильно увлёкся педагогикой сотрудничества. Вот последняя как раз таки плотно засела в моей голове.

Но если на пенсии все мои теории разбивались в прах, потому как ни рылом, ни образованием я не вышел, да и поздновато для научных изысканий. То здесь, в стране советской, получив второй шанс на жизнь, можно попробовать что-то изменить. Не просто сохранить Советский Союз, но вырастить и воспитать нового человека. Того самого, который в далеком будущем не продаст Родину за шапку сухарей, а приведет страну к процветанию. Для этого всего-то и надо, что немного изменить систему восприятия, не позволить верхам заплыть жиром от жадности, и помочь низам, то бишь нам, простым людям, сделать правильный выбор.

Глава 19

Я свистнул щенка, Штырька с радость примчался ко мне и принялся носиться вокруг да около. Минут пять мы с ним подурачились, а потом я подумал, что слишком мало уделяю собакену времени, совсем его не выгуливаю. Так мальчишка отвыкнет от команд.

Заходить в дом по-прежнему не хотелось, я свистнул щенка и пошел в сторону калитки. Штырька моментально сообразил, что ему грозит внеплановая прогулка и радостно понесся впереди меня. В какой-то момент мне показалось, что из раскрытой форточки раздался голос Елизаветы, которая зачем-то меня звала, но я проигнорировал возглас. Как говорил наш прапорщик: когда кажется, креститься надобно. Креститься я не стал, просто с чистой совестью вышел за калитку, подозвал щенка, и мы неторопливо пошли по улице мимо дома фельдшерицы.

Дневники Егора остались в чемодане, и червяк сомнения изредка покусывал, я надеялся на то, что Лиза, если все-таки решится на повторный обыск, не догадается насчет второго дна, который я соорудил по старой привычке. Вот даже объяснить себе не могу, зачем я это сделал сразу, как разобрался с текущей действительностью, а вот теперь пригодилось.

Неторопливым шагом я подошел к дому фельдшерицы и остановился в раздумьях. Собственно, я ни на что не рассчитывал, даже не собирался стучать в окна Оксаны, просто не захотел идти в сторону реки. Последнее время та часть местности чаще всего подкидывала приключения. За сегодня я уже выполнил и перевыполнил планы по неожиданностям и прочим внезапным гадостям.

Возле забора, за котором прятался дом Оксаны, я остановился, достал пачку, повертел в руках и засунул обратно в карман. Плотные занавески практически не пропускали свет, но все-таки я заметил слабый отблеск. По всей видимости работала настольная лампа, значит, девушка еще не спит. Захотелось совершить какое-нибудь хулиганство. Нарвать осенних цветов в соседнем палисаднике, положить на крыльцо, постучать и сбежать, как глупый школьник, но я подавил порыв, впрочем, как и желание постучать в окно и позвать девушку на прогулку.

Оксана Игоревна права: денек выдался трудным, все нормальные люди уже смотрят десятые сны. И только мы со Штырькой бродим по сельским улицам как неприкаянные. Ну и Гринева не спит…

Стукнула щеколда, мелькнул свет фонаря, я осторожно отступил от окна, встал за дерево, вглядываясь в темноту двора. По выложенной каменной дорожке глухо застучали каблуки шлепок, похоже, Оксана выскочила в туалет. Отчего-то мне стало неудобно, как будто подглядываю за чем-то очень интимным.

Я отступил в темноту, отвернулся. И вот странно: когда я охранял Баринову возле туалета, ни стыда, ни неловкости не испытывал, чистый контроль, чтобы избежать любой подставы, и то прошляпил. А здесь и сейчас чувствую себя малолетним пацаном, который подглядывает за понравившейся девушкой.

Впрочем, почему как. Саныч? Так оно и есть. Признайся уже, Гринева тебе не просто нравится, а очень даже запала в душу. Только вот в моей голове застряло возрастное несоответствие, и никак не хочет уходить. Умом я понимаю, что выгляжу на свои нынешние двадцать с копейками, а голос разума ворчливо напоминает, сколько мне лет на самом деле. Старый ты для нее, Саныч. «Ста-рый», — повторил про себя.

— Штырька, а ну, цыц, — раздраженно шикнул я, услышав заливистый лай щенка.

— Ой, ты откуда тут, малыш? Ты из дома сбежал, да? — послышался голос Гриневой.

Радостный Штырька разразился счастливой тирадой, взахлеб рассказывая фельдшерице, что он здесь не один и совершенно не сбежал, а привел хозяина на променад аккурат под окна к доброй соседке, которая обязательно выдаст ему чего-нибудь вкусненького. А за это он отведет ее к хозяину.

— Вот ведь маленький негодник. Как только пролез, дырка, что ли в заборе? — выругался я, прекрасно понимая, что мое обнаружение — дело считанных минут.

Добрая Оксана Игоревна всенепременно захочет отвести щенка домой, выйдет за калитку и обнаружит меня возле дерева, ну и подумает черти что.

С другой стороны, имелась пусть слабая, но надежда на то, что девушка не захочет снова пересекаться с неприятной столичной гостьей, которая нахамила ей возле моего дома буквально пару часов назад. Поэтому выпроводит щенка за калитку и пойдет отдыхать.

Но надежда умерла, не успев родиться. Гринева и не захочет? Ага. Скорее, рак на горе серенаду споет, чем Оксана Игоревна чего-то испугается. Наше короткое знакомство это ярко доказало.

— Добрый вечер, Оксана Игоревна, — поздоровался я, выныривая из густой тени дерева, под которым я стоял.

— Ой, Егор Александрович! — воскликнула Оксана. — Вы меня напугали!

Штырька радостно метнулся ко мне и принялся плясать возле ног, заливисто лая, требуя похвалы за свой поступок. В его тявканье слышалось хвастовство, мол, виде, хозяин, как я все провернул?

— Штырька, тихо! — шикнул я. — Извините, не хотел вас беспокоить. Вот вышел с мелким погулять, задумался, не уследил. Он вас разбудил? — с сожалением в голосе уточнил я.

— Нет, я не спала, читала. Вот на улицу вышла, смотрю, а во дворе щенок крутится, что-то вынюхивает, наверное, мышку учуял. Он ведь охотник, да? — улыбнулась Оксана, присела на корточки и потрепала щенка по спине.

Штырька не остался в долгу и от избытка чувств лизнул девушку в нос.

— Ой, малыш, стой… — рассмеялась Оксана, уворачиваясь от вездесущего Штырьки и его собачьих поцелуев. — Ой! — вскрикнула Гринева, покачнувшись и едва не свалившись на землю.

— Осторожно! — я успел придержать девушку за плечо, подал руку и помог подняться.

Луч фонаря безжалостно ослепил глаза.

— Ох, простите! — воскликнула девушка, опуская фонарик.

— Ничего страшного, — проморгавшись, успокоил я фельдшерицу.

— Как ваша… гостья? — смущенно поинтересовалась Гринева.

— Да что ей сделается, — буркнул я. — Оставил до утра, не представляю, куда ее пристроить. Если бы не нога, сбагрил бы к дядь Васе на ночь.

— А что с ногой? — живо поинтересовалась Оксана Игоревна.

— Воспаление хитрости, — хмыкнул я и поведал Гриневой душещипательную историю, приключившуюся в туалете. — Вот теперь не знаю, как избавиться от дорогой гостьи.

— А хотите, я вам помогу? — в темноте лукаво блеснули девичьи глаза.

— А хочу, — улыбнулся я. — Только лучше завтра с утра. Воспитание не позволяет выгнать болезную на улицу.

— А вы ее ко мне отправьте на ночевку — предложила Оксана. — У меня и места больше, и вторая кровать есть. Точнее, раскладушка, но хорошая, — заверила Гринева. — А знаете что, я могу вашу больную в фельдшерский пункт определить. Конечно, это не положено, но там ей есть койка, да и я с ней останусь.

— Да вам-то оно на что? — вырвалось у меня. — Еще не хватало из-за… — я запнулся, пытаясь подобрать приличные слова. — Она ж вам весь мозг съест за ночь! Причем чайной ложечкой. И хамить будет, и капризничать. Судя по всему, гостья моя незваная решила, что вы моя девушка, — вырвалось у меня.

«И кто тебя за язык тянул Саныч!» — ругнулся про себя.

— Ну и пусть, — легкомысленно отмахнулась Оксана. — Знаю я таких девиц. Много шума из ничего, а разок ответишь, так весь запал куда-то девается. Я ей успокоительного накапаю, полчаса и уснет.

— Спасибо, конечно, Оксана Игоревна, — поблагодарил я девушку. — Но пусть уж ночует под моим присмотром. Односельчане мне не простят, если с нашим доктором что-нибудь приключиться нехорошее.

— Скажете тоже, Егор, — звонко рассмеялась Оксана Игоревна, и Штырька радостно принялся ей вторить. — А вы почему в свой новый дом не переезжаете? — внезапно поинтересовалась Гринева.

— Это в какой новый дом? У меня один, и он старый, — озадачился я.

— Ну как же, вот в этот, — девушка махнула рукой в сторону своего жилья.

Я поначалу опешил, а потом до меня дошло, да и Оксана подтвердила мои мысли.

— Мне сказали, этот дом строили для молодых специалистов и фельдшера. Но предыдущий фельдшер, как я понимаю, не успела заселиться, вышла замуж и уезжает в другое село с мужем. Поэтому меня здесь и поселили. А вторая часть для вас. Вы почему отказались? — поинтересовалась Оксана.

— Что? Нет, я не отказывался, только на днях узнал, а потом, честно говоря, сначала не поверил и вовсе забыл. Подготовка к празднику, знаете ли, репетиции, а сегодня вон еще и салют… не до нового жилья. Ну и вишенка на торте….

— Какая вишенка? — удивилась Оксана.

— Вишенкой, причем с горчинкой, стала бывшая невеста, — пояснил я. — Оксана, а пойдемте, пройдемся? — вырвалось у меня. — Вы не против?

— Не против — согласилась девушка. — Подождите минуточку, я оденусь, зябко стало… и переобуюсь, я вот в тапочках, — Гринева потопала, послышался знакомый звук, который я слышал несколько минут назад во дворе.

— Конечно, я подожду, — заверил девушку.

— Я мигом, — девушка растворилась в темноте, через секунду клацнула щеколда калитки, стукнула дверь и все стихло. Ну, кроме шумного пыхтения Штырьки, который с полной самоотдачей опять что-то рыл возле забора.

— Штырька, фу, — шикнул я. — Не смей рыть! Фу, я сказал!

Щенок возмущенно огрызнулся, но отошел от забора и подбежал ко мне. потерся о мою ногу. Я присел на корточки, потрепал мелкого по лобастой голове, почухал уши, получил свою дозу облизывания и поднялся на ноги. Вскоре звуки повторились в обратной последовательности, через секунду передо мной возник темный силуэт.

— Идемте? — уточнила Оксана.

— Идемте, — согласился я и предложил свою руку.

Девушка качнула головой, отказываясь, мы медленно пошли рядом, изредка касаясь друг друга плечами. Штырька носился вокруг нас, то нарезая круги, то убегая далеко вперед и возвращаясь к нам.

— Егор, могу я спросить у вас кое-что личное? — Оксана вдруг нарушила уютную тишину.

— Конечно, спрашивайте. Только сначала я, ладно? — попросил девушку.

— Конечно, — немного запнувшись, согласилась Оксана.

— Насколько помню, мы вроде с вами переходили на «ты». Или я запамятовал? Тогда предлагаю перейти на «ты» окончательно и бесповоротно, — поинтересовался я у фельдшерицы, выдвигая предложение. Мне казалось, мы вроде решили этот вопрос, тогда почему весь вечер друг другу выкаем? Решил повторить.

— Ой, Егор. Простите… прости… честно говоря, я совершенно об этом забыла, да и непривычно… профессия обязывает, — смутилась Гринева.

— Согласен, мне тоже непривычно, но мы же постараемся, не так ли? — улыбнулся я.

— Конечно, — Гринева звонко рассмеялась. — Давай на «ты», — девушка внезапно остановилась и протянула мне ладошку.

— На «ты», — кивнул я и торжественно пожал тонкие пальцы. Рукопожатие оказалось на редкость крепким и уверенным, что приятно удивило.

— Что вы… что ты хотела спросить, Оксана? — исправился я.

— Почему ты выбрал именно это село? Если не хочешь не отвечай, — торопливо добавила фельдшерица.

— Село я не выбирал, оно само меня выбрало при распределении, — удивился я. — Тебя разве сюда не по направлению отправили?

— Не совсем так, меня… перевели. Я год отработала в другом месте. Теперь вот отправили к вам, — коротко пояснила Оксана, не желая углубляться в подробности. Я успел уловить едва заметную паузу, но не стал настаивать, захочет сама расскажет.

— Ну, а меня сразу после института отправили в Жеребцово.

— Но ведь это не так, — мягко заметила Гринева. — Прости, я наверное лезу не в свое дело… — смутилась Оксана.

— Почему ты так решила? — удивился я.

— Ну… в селе, как и в деревне, новости быстро расходятся. Особенно когда ты молодой и холостой, на тебя сразу собирают целое досье, — хихикнула Гринева. — Мне уже рассказали, что вас оставляли в Москве, но вы… — начала было Оксана, но я ее прервал.

— Ты, — заметил я.

— Что? — не поняла Гринёва.

— Мы перешли на ты, а ты мне выкаешь, — улыбнулся я.

— Ой, прости, пожалуйста, Егор, я привыкну, честно, — заверила Оксана, смутившись. — Это ты так ушел от ответа? — девушка шутливо стукнула меня кулачком в плечо. — Если не хочешь, не говори. Извини, если лезу не в сове дело, — повторила фельдшерица. — Просто это так необычно, все рвутся в Москву, а ты взял и уехал в деревню. Хотя мог бы работать в столичной школе в хороших условиях. Да и… — Оксана неопределенно махнула рукой.

— И жить в квартире, имеешь ввиду? — подсказал я.

— Ну да, ты же коренной москвич? — в голосе явственно послышался вопрос.

— Ну да, родился и вырос в белокаменной. Родители москвичи, и родители родителей, все москвичи.

— Если не хочешь, не отвечай, я пойму, — торопливо заверила Гринева.

— Да не тут здесь никакой тайны, Оксана, — заверил я фельдшерицу. — Захотелось опыта набраться, да и пожить самостоятельно. Ну и с невестой расстался, решил сменить обстановку.

Вдаваться в подробности и рассуждения я не стал, не настолько мы знакомы с Оксаной, чтобы рассказывать ей про мальчика-мажора из семьи крупных функционеров. Не то чтобы я заподозрил Гриневу в меркантильных или других каких соображениях, но отчего-то мне показалось, мои объяснения будут неправильно понятны. Одним словом, не к месту.

— Спасибо, — негромко поблагодарила Гринева, но как мне показалось, несколько разочарованно. Может быть, фельдшерица хотела услышать что-то другое, а не обычную банальность про расставание и смену обстановки? Ну да ладно, слово не пуля, вылетит, не вернешь.

— А вы почему? — полюбопытствовал в ответ.

— Я? По распределению.

— Но вы же закончили на отлично, у вас был выбор, куда ехать. и вдруг такая глушь. Мне тоже сорока на хвосте принесла, — пояснил удивленной девушке.

— А сороку эту случайно не Клавдия Валерьяновна зовут? — рассмеялась Гринева, и я незаметно выдохнул: не обиделась, уже хлеб.

— Она самая, — подтвердил догадки фельдшерицы. — Тетя Клава — самый информативный источник новостей, знает обо всех и все. Но есть нюанс.

— Какой же? — живо поинтересовалась Гринева.

— Точно так же и с таким же удовольствием тетя Клава расскажет все и о вас. О тебе, — усмехнулся я.

— Да, это я уже поняла, — хихикнула Гринева. — Штырька, фу! — шикнула собеседница, заметив, что щенок рванул на чью-то клумбу, в очередной раз принялся копать яму.

— Штырька! Фу! — приказал я строгим голосом.

Мелкий разочарованно тявкнул, но копать перестал. И тут же заливисто залаял, метнулся вперед, затем к нам, остановился и начал сердито тявкать в темноту.

— Доброго вечерочка, товарищ учитель, — раздался знакомый голос. — Ляксандрыч, никак у гостьи нога починилась? На прогулку вывел? Ох, ты ж, батюшки. Доброго вечерочка, Оксанушка Игоревна, — смутился Митрич, разглядев мою спутницу. — Прощенья просим, не признал. А вы, значитца, прогуливаетесь?

— Собачку выгуливаем, — подтвердил я.

Ну, все, очередная горячая новость обеспечена. Будет кумушкам о чем неделю разговаривать. Очень надеюсь, что Лизавету все-таки удастся выпроводить рано утром, и Баринова не устроит завтра на автобусной остановке безобразную сцену. Не то я стану причиной разговора всех селянок на месяц, а то и больше.

— Здравствуйте, Василий Дмитриевич, — поздоровалась Оксана. — Штырька, не ругайся, — девушка пожурила щенка.

К моему удивлению, мелкий сразу заткнулся, прижался к нашим ногам, а затем и вовсе плюхнулся на пушистую попу. Причем хвост умостил на моих ногах. А передние лапы на туфлях Гриневой.

— А меня вот, Маня к тебе послала, Ляксандрыч. Неси, говорит, Егорушке мазь пользительную, враз нога заживет. Утречком скакать будет, как коза.

Митрич потряс кулаком, в котором сжимал что-то круглое.

— Спасибо, Василий Дмитриевич, — поблагодарил я, пряча улыбку. Ну точно, на разведку послали по второму кругу, и повод хороший нашли.

— Ой. А что там? — поинтересовалась Оксана.

— Так это… барсучий жир, — заявил Митрич.

— Зачем же? –удивилась фельдшерица.

— Так помажет и готово. Барсучий жир, он жеж верное средство и от кашля, и от жару, и от ушибов, верно говорю, товарищ доктор, — заверил дядь Вася, провернул крышку и сунул девушке под нос.

Оксана отшатнулась от неожиданности, споткнулась о Штырьку и рухнула прямо на меня.

Глава 20

— Ох, — раздался сдавленный возглас, когда девичий затылок встретился с моим подбородком. Я едва успел подхватить девушку, отступить на шаг, чтобы мы не рухнули на землю. К тому же Штырька решил, что это весёлая, забавная игра и принялся крутиться у нас между ног, прыгая на задних лапах, норовя передние пристроить куда-нибудь на нас. Это вдвойне затрудняло балансировку. Равновесие оказалось под вопросом.

Пришлось делать несколько шагов назад, при этом крепко удерживая Оксану, практически пританцовывая, чтобы не наступить на радостно скачущего щенка.

А тут еще и дядь Вася запричитал, кинулся помогать. Оксана снова отпрянула, женский затылок в этот раз поцеловался с моими кадыком. От неожиданности я покачнулся, Гринева рванула вперед, но вырваться из моих объятий, если на то нет моего желания, очень сложно. Я удержал девушку, но фельдшерица потянула меня за собой, под ноги кинулся Штырька, и это еще больше ухудшило ситуацию.

— Штырька, фу! Место! — рявкнул я.

— Иду я, иду, держу! — откликнулся Митрич.

Гринева снова дернулась, завертела головой, пытаясь увернуться от помощи Василий Дмитриевича. Я не мог понять, что происходит. Митрич не кусается ничего плохого не делает, так какого лешего девушка воротит нос, подводит нас под падение?

— Василий Дмитриевич, стойте! — сдавленно пискнула Оксана. — Мы сами. Ой!

Щенок снова кинулся в атаку, требуя, чтобы и его приняли в чудесную игру под названием «урони хозяина вместе с подружкой и лизни обоих в нос».

— Ага, стою, туточки я, — закивал Митрич, останавливаясь в шаге от нас.

Еще минута танцев со Штырькой и мне, наконец, удалось поймать баланс. Крепко прижимая к себе Оксану, я остановился. Щенок заверещал. Я выругался и сошел с пушистого хвоста.

— Ну, извини дружок, не хотел. Глаз-то у меня на ногах нету. В следующий раз не будешь вертеться под ногами, — посочувствовал я собаке.

Неожиданно спина Оксаны напрягалась, девушка замерла, но не пыталась вырваться. С огромным сожалением я медленно убрал руки, подавляя желание развернуть Гриневу за плечи, обхватить ладонями нежное лицо и поцеловать. Не время и не место. Хотя больше чем уверен, Митрич одобрительно крякнет и даже отвернется, чтобы не смущать. Но времена и нравы не располагали ни к быстрому флирту, ни к несерьезным отношениям.

— Все хорошо? — уточнил у девушки, едва она отступила от меня на пару шагов.

— Все в порядке, — заверила Оксана, стрельнув в мою сторону глазами. Что означал девичий взгляд в темноте я так и не понял.

Василий Дмитриевич с хитрой улыбкой посмотрел на меня, затем на фельдшерицу, отступил, кивнул сам себе, подмигнул, сдвинул на затылок свою излюбленную фуражку с погнутым козырьком и раскрыл рот, желая что-то сказать. Но я опередил. Кинул на дядь Васю предупреждающий взгляд и поблагодарил за помощь.

— Василий Дмитриевич, спасибо огромное за свою временную помощь. Чтобы мы без вас делали.

Митрич понимающе хмыкнул, но, как ни странно, не стал ни шутить, ни комментировать происходящее в своем простодушном стиле. Хотя я подозревал, (да что там, был уверен), Митрич всегда прекрасно знает, что делает и что говорит.

— Етишкин кочерыжкин, это ж надо, а? — Митрич все-таки не выдержал, и выдал резолюцию на происходящее. — А ты гляди, Ляксандрыч, а? ты гляди чего! Ни капли не пролил, а! Во даю! — восхищенно присвистнул дядь Вася.

Я озадаченно посмотрел на соседа, не понимая, чему он радуется.

— Василий Дмитриевич, что с вами? Вам плохо? — осторожно уточнила Оксана, озабоченно глядя на счастливого Митрича.

Мы с фельдшерицей переглянулись и снова уставились на радостного Беспалого.

— Так чего! Вона чего! Ты гляди-ка, ни капли не пролил, а! Ляксандрыч, на-ка, глянь! Целёхонький-то пузырёк-то! Кабы выпустил, не сносить мне головы. Манюнька-то моя заругала. Ругается она у меня знатно, что есть то есть, — продолжал вещать дядь Вася потрясая каким-то пузырьком, крепко зажатым в кулак. А? Ну-ка, гляди!

Дядь Вася внезапно сунул мне под нос флакон, я отпрянул, запнулся о что-тотвердое, понял, что это Штырька разлегся у меня под ногами за моей же спиной. Ощущаю, что падаю, умудрился сгруппироваться, высоко задирая ноги перепрыгнуть через собаку, приземлился на полусогнутые, качнулся и таки удержался на ногах. Все случилось за считанные секунды. Оксана охнула в тот самый момент, когда я уже как заправский гимнаст, только что спрыгнувший с бревна, выпрямлялся. Захотелось отвесить шутливый поклон и залихватски подмигнуть. Дурашливый порыв я сдержал, а вот мысль, почему в присутствии Гриневой мне хочется себя вести как первоклассник, отложил, чтобы на досуге разобраться с собственными чувствами и эмоциями.

— … — я выразительно чертыхнулся, тут же извинился за собственную не сдержанность. — Василий Дмитриевич! Ну, нельзя же так!

— Так это… Егорушка… не со зла жеж я… — виновато засопел Митрич. — Оно как-то да… не подумал, что уж там… Оксанушка Игоревна, вы уж не серчайте, сделайте милость, — просительно глядя на фельдшерицу, огорченно проворчал дядь Вася. — Оно ж надо как, а…

Митрич снова взмахнул рукой, в которой по-прежнему зажимал открытый пузырек. Оксана торопливо отступила на шаг, внимательно глядя себе под ноги. Только тут до нас дошло, что флакон с барсучьим жиром во время нашей свистопляски находился открытым.

Я на секундочку представил себе всю глубину амбаре, если бы Митрич вылил на нас свое снадобье, и совершенно искренне выдохнул, радуясь, что казуса удалось избежать. Оксана почувствовала мое настроение, светло улыбнулась, затем перевела взгляд на Митрича и озадаченно нахмурилась.

— Василий Дмитриевич, а это у вас что?

— Как что? — удивился Митрич. — Так барсучий жир жеж, говорю, Маня послала к Егорушке, неси, говорит, и все дела. Что, значитца, девка-то к утру на ногу встала. Али не надобно уже? — дядь Вася хитро прищурился.

— Надо, — заверил я, Оксана продолжала озадаченно смотреть на флакон и морщить нос.

— Но почему жидкий? Барсучий жир он же как мазь… А вы радуетесь, что не разлили. Можно? — отважная фельдшерица протянула руку.

Митрич торопливо закрутил крышечку, обтер флакон о штаны и протянул докторше.

— И правда, барсучий жир, — притянула Оксана, заново отвинтив колпачок и нюхая содержимое. — Но как? — фельдшерица перевела изумленный взгляд на дядь Васю.

— Секрет рода, — довольно хохотнул Митрич, подмигнув девушке. — Вот не скажу, хушь пытай!

Дядь Вася залихватски сдвинул фуражку на затылок, выпятил грудь, засунул одну ладонь за пазуху, отставил ногу в сторону и стал похож на известный памятник Ильичу.

Оксана растерянно посмотрела на Митрича, сжимая в пальцах пузырек со снадобьем, перевела взгляд на меня, снова глянула на дядь Васю. Губы Гриневой дрогнули и фельдшерица звонко рассмеялась, одновременно пытаясь закрыть флакон.

Я осторожно вынул бутылек из девичьих пальцев, отобрал крышку, крепко закрутил, улыбнулся, глядя на веселящуюся Гриневу.

Но тут Оксана выдавила из себя:

— Ну, что-о… Егор Александрови-ич, будем пыта-а-ать? Для… науки… надо-о-о… — девчонка всхлипнула от смеха. Тут мы с Митричем не выдержали и тоже заржали в голос.

Дядь Вася стянул с головы картуз, хлопал себя по бедру, приседал крякал и хохотал, поглядывая то на меня, то на фельдшерицу. Оксана утирала слезы, но они брызгали из глаз с каждым новым приступом смеха.

Гринева смеялась задорно и искренне, от всей души. Заливистый женский смех рассыпался мелодичными колокольчиками в ночи, отзывался чем-то непонятным в моем сердце и улетал в темноту ночного небо, чтобы затеряться среди звезд.

Я одновременно любовался девушкой, наслаждался милым смехом и пытался перестать хохотать. Но стоило кинуть взгляд на Митрича или на Оксану, или на Штырьку, который радостно скакал вокруг нас и заливисто лаял, норовя лизнуть хоть кого-нибудь, накатывала новая волна веселья, я снова принимался смеяться. Более сюрреалистичной картины я на своем веку, наверное, не встречала.

Ночь. Сельская улица. Никакой тебе аптеки и фонаря, зато в наличие трое вполне адекватных людей, хохочущишь непонятно на чем практически в полночь.

— Вот я щаз милицию-то позову! А ну, пошли вон отсюда, алкашня! — рявкнул из темноты недовольный женский голос.

Поддерживая суровую хозяйку, залаял крупный пес, судя по басовитому гавканью.

— Ты того, не ругайся, Ивановна, чего тебе не спится-то? — вмиг ответил Митрич.

— Митрич, ты что ли?

— Ну а кто жеж, — заверил дядь Вася.

— Чего по ночам шарахаешься, людям спать не дашь? Мане скажу, — пригрозила невидимая Ивановна.

— Злыдня ты, Ивановна, злыдней и помрешь! Добрее к людям надо, точно тебе говорю! — выдал дядь Вася.

Оксана охнула едва слышно и зажала рот ладошкой, чтобы снова не рассмеяться. Я стиснул зубы, покачал головой, сделал страшные глаза, глядя на Митрича. Беспалов понятливо кивнул.

— Как есть обормот, — довольно протянула из темноты собеседница. — Все Машке доложу, попомнишь у меня. Кто там с тобой?

— Так эта… собака приблудилася… вот… домой веду… — выкрутился Митрич. Штырька радостно залаял, поддерживая легенду.

— Ступай себе, окаянный, спать пора. А Мане я все одну скажу, — заверила Ивановна, стукнула дверь и все стихло.

— Ух, ушла, — прошептала Оксана, отнимая ладошку от губ.

— Принесла нелегкая, — закивал Митрич, утирая слезы. — Ух, молодёжь, ну насмешили так насмешили, ух…

Штырька, совершенно не понимая, что происходит, тем не менее, продолжал радостно тявкать, не желая воспринимать команду: «Цыц! Тихо!» Щенок метался от одного к другому, подскакивал на задние лапы, упирался передними то в меня, то в Оксану, то в Митрича, не оставляя надежды облизать кому-нибудь из нас лицо. Пришлось наклониться и ухватить собаку за ошейник, иначе неожиданная минутка смеха продолжилась новым взрывом хохота.

— От жеж, карга старая, — хохотнув в последний раз, припечатал Митрич. — Доложит жеж Машке, — дядь Вася сплюнул, но ни в голосе соседа, ни в позе не чувствовалась боязни.

— Товарищи… надо…тише… — шепнула Оксана, приводя в порядок дыхание. — Люди спят.

— Согласен, надо заканчивать, — поддержал я, мы переглянулись и разразились очередным приступом смеха, на это раз куда более сдержанным.

Отсмеявшись, минут пять приходили в себя. я пытался понять, что такого смешного приключилось? Не иначе, смешинка в рот попала, как говаривала старая нянечка в нашем детском доме. Ну, или смехом выходил стресс от сегодняшнего невероятно длинного, местами чудесного, частями сумасшедшего, дурацкого и опасного дня.

— Василий Дмитриевич, может, всё-таки без барсучьего жира обойдёмся? Как-нибудь само до утра рассосется.

— Не пойдет, Ляксандрыч. Маня сказала надо, значит, надо, и все дела. Уж она-то получше нас с тобой знает, — хитро прищурился Митрич, убирая злополучный флакон в карман. — До утра оно, эт самое, не рассосется, помяни мое слово. А то еще это… обострение приключится… Тут такое дело, Ляксандрыч, невеста твоя…- дядь Вася запнулся, покосился на Оксану. — Эт самое… гостья твоя столичная… ну, бывшая… — Митрич чертыхнулся, окончательно запутавшись в показаниях. — Девка эта хитрованка, у Манюни на таких глаз наметан, верно тебе говорю. Да и я врать не буду, — Беспалов подбоченился. — Я их, хитрых этих, носом чую. И не надейся, и ночью и утром намаешься, погоняет она тебя, вот те крест! — Митрич перекрестился, смутился, спрятал руки за спину.

Но ни я, ни Оксана не отреагировали на этот жест.

— Ты вот чего… — продолжил дядь Вася. — Мы ейную ногу намажем, тряпицей обмотаем, а утречком Оксаночка Игоревна подбежит и скажет: так, мол, и так, в барсучьем-то жире здоровый дух, все верно вы, уважаемый Егор Александрович сделали. Здорова-то нога, пожалуйте на автобус и домой, в белокаменную! — довольным тоном расписал дядь Вася план на утро.

— Что дух — это точно, — хихикнула Оксана. — Но если нога действительно повреждена, надо осмотреть. Боюсь в таком случае барсучий жир если и поможет, то не сразу.

— Да врет она, — выдал я. — Видел как по комнате скачет, покуда я на улице находился. Поймать только не успел.

— Так эта… говорил жеж, надо докторшу звать… ох ты ж… Вот, фельдшер-то уже туточки, пускай эт самое… поглядит, пощупает, да и выдаст девке-то на орехи — предложил Митрич.

— В самом деле, Егор Александрович, — весело заявила Гринева. — Доктор уже на месте, пройдемте к больной, освидетельствуем, осмотрим, пропишем лечение.

— Ремня бы ей, быстро на ноги ставит, — хмыкнул я. — Да, боюсь, уже бесполезно, в детстве пороть надо было, теперь поздно.

— С ремнем, ты погоди, Ляксандрыч, — серьезно заявил Митрич. — Барсучий жир попробуем, а там, ежели чего, так и ремнем можно, — на полном серьезе поддержал мою идею дядь Вася.

Я пригляделся, заметил усмешку, понял, что Василий Дмитриевич шутить изволят.

— Что же, товарищ Зверев, сопроводите меня к больной, — строго потребовала Оксана, пряча улыбку в уголках губ.

— Тяв-тяв-тяв! — поддержал идею Штырька.

— И не таких подымали, Ляксандрыч, не боись, — солидно выдал дядя Вася.

— Не в этом дело, Василий Дмитриевич, — отмахнулся я, прикидывая, как лучше поступить.- Там такая… язва… барсучий жир против нее, что аромат ромашки.

— Егор, я — фельдшер. Определить ушиб умею. В конце концов, мое дело засвидетельствовать повреждение или не обнаружить такового. А дальше тебе решать, — спокойно пояснила Гринева.

— Оксана, в твоей компетенции я нисколько не сомневаюсь, — заверил девушку. — Я сомневаюсь в адекватности своей гостьи. Ты же видела у калитки… слышала…

— Егор, за это можешь не переживать. Опыт у меня пусть и небольшой, зато разнообразный. Как говорил Михаил Игнатьевич: капризный пациент что малый ребенок, разговаривать с ним надобно соответственно.

— Батюшка ваш? Мудрый человек, — закивал Митрич.

— Нет, Михаил Игнатьевич Городецкий — это мой учитель, — объяснила Оксана Игоревна. — Ну, так что же, Егор, идем осматривать вашу гостью? Или так и будем стоять на дороге? — поинтересовалась Гринева.

Ежели что я за систента сгожусь! — выпятил грудь дядь Вася.

— За ассистентка, — машинально исправил я.

— Ну, так, а я чего и говорю, — заверил Митрич.

— Тяф, тяф, тяф, — подтвердил Штырька решение общего собрания, для пущей убедительности поставил передние лапы на мои колени и завилял хвостом.

— Убедили, товарищи, — усмехнулся я. — Доктор сказал в морг, значит, в морг, -пошутил себе под нос.

— Почему сразу в морг? — в голосе Оксаны послышалась легкая обида.

— Это анекдот такой, потом расскажу, — успокоил я фельдшерицу. — Идемте?

И мы двинулись в сторону моего дома. Я был уверен, ничем хорошим, кроме безобразной сцены, наш поход не увенчается.

— Егор, ты не переживай, — Гринева взяла меня под руку, подняла голову, чтобы заглянуть в глаза.- Я знаю таких девушек. Они прекрасно себя контролируют и точно знают, когда, где и что говорить, как себя вести. В какой ситуации уместен скандал, а где лучше притворится милой и беспомощной.

Мне интонациях Оксаны мне послышалась легкая горечь. Интересно, девушка делится личным опытом? Что у нее произошло в личной жизни? Отчего-то мне не верилось что Гринева по собственному желанию сбежала на край света. Желание, может, и было, да только не от хорошей жизни.

— У нас не забалует, — заверил грозно Митрич.

— Да уж, — усмехнулся я и с благодарностью пожал тонкие пальчики, которые доверчиво лежали на моем локте.

По дороге домой я отчасти надеялся, что Лизавета уже уснула и тогда будить ее не стану, а утром благополучно спроважу на автобус. Честно говоря, я даже не удивился, когда, по сложившейся традиции, все пошло не по плану.

Глава 21

Кто бы сомневался в том, что моя надежда на десятый сон Лизаветы себя не оправдает. В окнах по-прежнему горел свет, но сквозь тонкую ткань занавесок не наблюдалось признаков жизни. Похоже, Лиза или уже провела повторный обыск и теперь тихо-мирно ожидала меня в кроватке, либо решила не рисковать и скучала в постели. В этом случае надежда брезжила: от скуки могла и уснуть.

Пропуская в калитку гостей, прикидывал: залезла, или нет Баринова в чемодан под кроватью? А если вдруг обшарила, нашла, или нет дневники Егора? В последнем я сильно сомневался: Баринова все-таки приехала в гости не к шпиону под прикрытием, детективами и шпионскими романами, насколько подсказывает память, столичная штучка тоже не увлекалась. Значит вероятность того, что бывшая невеста подумает о втором дне, очень низкая. Да и не привыкла Лизонька к тому, что Егор может иметь от нее какие-то тайны.

Или все-таки постыдилась? Хотя о чем это я: Лиза и стыд вещи несовместимые, судя по настойчивому желанию девушки остаться в моем доме.

Наша веселая компания тихо пересекла двор и остановилась возле порога. Стараясь не шуметь, я поднялся по ступенькам, осторожно потянул за ручку, открыл дверь и прислушался. Тишина в доме намекала на то, что Лизавета сладко спит. Но едва только под моей ногой скрипнула половица, как из комнаты раздался в меру испуганный, в меру недовольный, в меру капризный голосок.

— Егор? Это ты? Не молчи! Мне страшно! Кто здесь? Егор?

— Это я. И я не один, прикройся, если раздета, — посоветовал Бариновой.

— Не один? Что это значит? Ты с кем? — Лиза забросала меня вопросами. — Егор ты не находишь, что для гостей уже слишком поздно! Приличные люди в это время спят, по гостям не ходят!

«Угу. И в булочную на такси не ездят», — хмыкнул я про себя.

Занавеску я все еще не отдернул, и Баринова не могла видеть моих гостей, который вели себя очень тихо. Оксана улыбалась, Митрич хитро щурился, негромко хмыкал и почему-то активно мне подмигивал. Что он хотел сказать этим своим подмигиванием, я не стал интересоваться, просто отодвинул штору, и наша троица предстала перед недовольной гостьей.

Похоже, в мое отсутствие Лизавета вполне себе освоилась и почувствовала себя как дома, во всяком случае, достала из своего чемоданчика нарядный халатик и переоделась в него. Кажется, эта женская штучка называется пеньюар. Порадовало то, что он не прозрачный и не эротичный, в том смысле, что абсолютно не похож на современные тонюсенькие тряпочки, которые мне доводилось наблюдать с экрана телевизора в будущей жизни.

— Егор, что все это значит? Зачем здесь эти люди? — демонстративно не глядя на Оксану Игоревну и Митрича, умирающим голосом поинтересовалась Елизавета. При этом махнула в сторону моих гостей и тут же уронила руку на покрывало, словно без сил.

Однако, шустрая девица, в мое отсутствие и постель разобрала, и переоделась.

— Егор, мне так плохо. Нога очень болит и немного дергает, — пожаловалась Лиза, все так же игнорируя Гриневу.

Я покосился на Оксану, чтобы убедиться: девушка нормально реагирует на странности гостьи. Фельдшерица с самым серьезным лицом наблюдала за столичной гостьей — своей будущей пациенткой, но в глазах медички плясали веселые чертенята. В этот момент я успокоился окончательно: даже если что-то пойдет не так, всегда сумею угомонить таланты Бариновой по части оскорблений. А уж на пару с Митричем у нашей болезной и вовсе шансов на дурость нет. Дядь Вася кого хочешь, заговорит и переговорит, если ему надо.

— Замечательно, Лиза, — задорно оповестил я.

— Что замечательного? — тут же взвилась Баринова. — Что у меня нога болит?

— И это тоже, — заверил болезную. — Но сначала позволь тебе представить Оксану Игоревну Гриневу, нашего замечательного доктора. Оксана Игоревна, это ваша пациентка, Елизавета Юрьевна Баринова, любить не обязательно, осмотреть желательно, — схохмил я.

На долю секунды лицо Елизаветы превратилось в злобную маску злобы. Если бы я пристально не наблюдал за гостьей, упустил бы такой показательный момент. Но девушка достаточно быстро взяла себя в руки, натянула на страдальческую улыбку, хотя глаза сверкали бешенством.

Если бы взглядом можно было убивать, Оксана Игоревна в ту же секунду рухнула замертво прямо к моим ногам.

— Здравствуйте, Елизавета.

— Елизавета Юрьевна, — процедила Баринова, изо всех сил стараясь выглядеть вежливой. — Спасибо, но в вашей… деревенской… медицинской помощи я не нуждаюсь.

Паузы, которые делала Лиза между слов, прозвучали, на мой взгляд, оскорбительно. Но Гринева даже бровью не повела. Я вперил в Баринову тяжелый взгляд. Елизавета горло вскинула голову, но через секунду поежилась, сдулась и залепетала:

— Егор… пожалуйста… — глядя на меня несчастными глазами, простонала Лиза. — У меня правда очень болит нога… Проводи своих… гостей… и помоги мне… У тебя есть какая-нибудь таблетка от боли? Я спать не могу… И ты ушел… тут так страшно…

— Чего это страшно-то? — первым не выдержал Митрич, оттер меня плечом и просочился в комнату. — Тихое у нас местечко, спокойное. На селе и хулиганов считай, что нет. А уж в дом к уважаемому учителю и вовсе никто не полезет. Ты, девонька, не переживай, отдыхай. Только погодь малость, докторша наша тебя осмотрит, таблеточку даст. А то и диагноз выпишет, — хитро прищурившись, определил дальнейшее развитие событий дядь Вася.

— Что? Какая докторша? — изумилась Елизавета, все так же игнорируя Гриневу. — Егор! Пожалуйста, проводи своих гостей и помоги мне! — слабым голосом повторила Лиза.

— Доктор — это я, точнее, фельдшер, — вступила в игру Оксана. — Добрый вечер, Елизавета Юрьевна, — напомнила о себе Гринева. — Егор Александрович, где у вас можно руки помыть?

— Пойдемте, я покажу, Оксана Игоревна, — с такой же серьезностью ответил девушке, откинул занавеску и пригласил Гриневу в маленькую кухню.

— Ты, девонька, не переживай. Докторша наша тебя вмиг на ноги поставит, — деловито заговорил Митрич, прошел дальше в комнату, взял стул, поставил возле кровати, огляделся, увидел табуретку и тоже поставил поближе к постели, организовав место для осмотра. При этом совершенно позабыв, что Оксана пришла без своего медицинского саквояжа.

— Она у нас знаешь какая? — задрав к верху указательный палец, начал вещать Василий Дмитриевич.

— Какая? Молодая и неопытная? Сразу видно, — недовольным тоном проговорила Баринова, пытаясь из-за Митрича разглядеть, чем мы с Оксаной занимаемся на кухне.

Ничего криминального мы не делали. Я зачерпнул ковшиком воды, долил в рукомойник, достал чистое полотенце и протянул фельдшерице.

Оксана кивнула, четко и быстро намылила ладошки, сполоснула под тонкой струйкой воды, тщательно вытерла и поинтересовалась:

— Могу осмотреть больную?

— Конечно, доктор, — со всей серьезностью заверил я, да только наши взгляды искрились смехом, но надо было держать марку.

— Добрый вечер, Елизавет Юрьевна, — в третий раз поздоровалась Гринева, возвращаясь в комнату. — Спасибо, Василий Дмитриевич, — девушка поблагодарила Митрича за проявленную заботу.

— Добрый вечер, — наконец-то соизволила ответить Баринова, едва шевеля надутыми обиженными губами, при этом старательно игнорируя фельдшерицу.

Гринева прошла мимо меня в комнату, остановилась возле кровати. Митрич неторопливо придвинул стул, даже смахнул с него несуществующую пылинку. И все это Беспалов нарочито медленно, что называется, с чувством, с толком, с расстановкой. Честное слово, стоило больших трудов чтобы удержаться и не заржать.

Тем не менее, я успел заметить взгляд, коим одарила меня Баринова, и напрягся. Слишком уж торжествующе посмотрела на меня Лизавета. Похоже, готовится новый акт хорошо продуманного спектакля. Время подготовиться у бывшей невестушки было предостаточно. Что-то было не так. Но вот что, я никак не мог понять. В любом случае, контроль над ситуацией на моей стороне, Лизины закидоны пресеку жестко, обижать Оксану не позволю.

— Я не вызывала доктора. Это всего лишь небольшой ушиб, до утра все пройдет, правда, Егор? — лилейным голоском обратилась ко мне Лиза.

— Очень надеюсь на это, Лизавета, — улыбнулся я. — У тебя утром рейсовый автобус, потом самолет. С больной-то ногой сложновато будет передвигаться. Поэтому да, надеюсь, что у тебя всего лишь легкая травма и ничего серьезного.

— Как это случилось? — поинтересовалась Оксана Игоревна с мягкой улыбкой глядя на Баринову, присаживаясь на стул.

Елизавета скривилась, но фельдшерицу так и не глянула, продолжая недовольно смотреть только меня.

— Так чего, Ляксандрыч, — повернулся ко мне Митрич. — Деваха твоя молчит. Может того, сам расскажешь, где чертанулась-то? Дороги у нас ровные. Оно, конечно, когда задождит, грязь развезет, тогда да. С другой стороны, — продолжил рассуждать дядь Вася. — На таких-то каблучищах ходить, оно все ноши переломаешь… На любом ровном месте упадешь как за здрасте, — философски заметил Беспалов, обратив наше внимание на туфли Бариновой, что стояли возле кровати. — Ты вот чего мне скажи, девонька, у вас там в Москве-то все такие, али ты одна? — доверительно склонившись к Лизавете, простодушно поинтересовался Митрич.

— Не ваше дело, — огрызнулась Лиза.

— Не мое, — покладисто согласился Митрич. — Но доктору надобно отвечать, как полагается, иначе как она тебя лечить будет? — дядь Вася зашел с другой стороны.

— Я не позволю лечить себя некомпетентным… какому-то фельдшеру! — воскликнула Лиза, свернул глазами. — Егор завтра отвезет меня в районну больницу. Правда, Егор? — апеллировала ко мне Баринова.

— Неправда, Лиза, — ответил я. — Завтра я тебя провожу до автобусной остановки, на этом наши пути разойдутся. Если не хочешь оказаться на улице прямо сейчас, будь добра, отвечай на вопросы специалиста и прекрати хамить хорошим людям, которые беспокоятся о твоем здоровье. В отличие от меня, — усмехнувшись, закончил свое предупреждение.

Баринова слегка покраснела, окатила сердитым взглядом сначала Оксану, терпеливо ожидающую конца перепалки, затем Митрича, который с довольным видом наблюдал за попыткой столичной гостьи устроить скандал. Ну а что, будет теперь о чем поведать двум любопытным кумушкам, жене родной и подруге ее заклятой Степаниде. Хотя надо признать, заклятыми тетушки не были. А на почве заботы обо мне и вовсе примирились и сдружились.

— Спасибо, товарищ фельдшер, — процедила сквозь зубы Лиза и упрямо добавила. — Егор обо мне сам позаботится. Я читала, что в таких случаях необходима тугая повязка и холод. Егор, — прозвучало повелительное. — Достань из морозилки лед, замотай в марлю и приложи к моей ноге.

— Ишь ты, — восхищённо уставившись на Лизу, присвистнул Митрич.

— Василий Дмитриевич, не свисти, денег не будет, — самым серьезным тоном, на который был способен, попросил я.

— И то верно, сынок, — закивал Митрич. — Ты гляди-ка, а? Как она, а? Еще не жена, а командует, — хмыкнул дядь Вася.

— Вижу, Василий Дмитриевич. Это все от плохого воспитания, — ухмыльнулся в ответ.

Лизавета опешила, покраснела больше от возмущения, чем от стыда, откинулась на подушки, демонстрируя усталость. Прикрыла глаза и быстро-быстро задышала.

— Товарищи, мне необходимо выяснить, каким образом моя пациентка повредила ногу, — мягким тоном заговорила Оксана. — Елизавета Юрьевна, пожалуйста, расскажите и покажите вашу лодыжку.

— Я не ваша пациентка, — огрызнулась Лиза, распахивая ресницы. — Егор, скажи ей!

— Сказать что, Лиза? Что ты врешь, и нога у тебя не болит? — поинтересовался я, надеясь, что Баринова все-таки закончит фарс и признается.

Нога у нее может и болела какое-то время, все-таки каблук действительно застрял в досках пола. Но, уверен, давным-давно прошла. И сейчас Лиза ищет способ красиво выкрутиться из ситуации, чтобы не выглядеть в моих глазах обманщицей. Баринова явно не ожидала, что я вернусь с фельдшерицей, и теперь не знала, как себя вести. Агрессия и хамство не помогали, вежливость Лизе, видимо, претила из-за подозрений в адрес Гриневой. Ну не могла Елизавета мило разговаривать с девушкой, которая увела у нее парня. По домыслам Бариновой.

— Егор, принеси, пожалуйста, что-нибудь холодное, — повторила Лиза. — Видите… доктор… мы и без вас прекрасно справляемся.

— Вижу, — улыбнулась Оксана. — Позволите? — Гринева протянула руку, чтобы откинуть одеяло.

— Нет! Я не разрешаю! — Баринова села на кровати, поколебалась и продолжила. — Я… мне просто нужен холод. Егор! Пожалуйста!

Да что за капризы такие? Чисто из женской вредности? Потому что доктор та самая девушка, которую я пошел провожать, бросив Баринову под домом? Все-таки что-то не так. Слишком быстро Баринова взяла себя в руки и слишком настаивала на том, чтобы именно я позаботился о ее здоровье.

— Ты где-то видела у меня холодильник? — полюбопытствовал я.

— Что? — растерялась Лизавета. — Но…

— А нету, — развел руками вместо меня Митрич — Но ты, девонька, не переживай. Ты это… фельдшерше ножку-то покажь. А средство окромя холода найдется, не боись! — довольным тоном заговорил дядь Вася. — Я захватил!

— Можно же намочить марлю холодной водой, — продолжала настаивать Лиза, не сводя меня глаз.

— Товарищи, — мягко, но строго прервала наши споры Гринева. — Попрошу всех выйти из комнаты. Пациентка нервничает. И немудреною она девушка, ей неловко при вас оголять тело. Попрошу выйти всех на кухню, — добавила Оксана, сообразив, что врачебная тайна — это святое, но в ее задачу входит разоблачение вранья. А какое разоблачение, если свидетели окажутся за занавеской или во дворе.

— Да, я не намерена оголяться перед этим… посторонним человеком! — Баринова неожиданно поддержала фельдшерицу, махнув в сторону Митрича.

— Да какой я человек-то? — настала очередь Митрича изумляться. — Сосед я. И не посторонний вовсе, Ляксандрычу как отец родной. Верно, Егорушка? — апеллировал ко мне Беспалов.

— Верно, Василий Дмитриевич. Но Оксана Игоревна права, давайте наблюдать из кухни, чтобы не мешать доктору работать.

— И то верно, — согласился Митрич, бодро поднялся с табуретки, на которую успел присесть, и оказался рядом со мной. — А то может по чайку, а?

— Можно и по чайку, — согласился я.

— Егор! — воскликнула Лиза.

— Что еще? Посторонний вышел. Я здесь. Доктор тоже. Что опять не так? — добавив в голос холода, уточнил у Бариновой.

— Не уходи, пожалуйста, мне… страшно… А вдруг там перелом! — захныкала Елизавета.

— У меня тут и уйти-то некуда, — усмехнулся я. — Оксана Игоревна, пациент сопротивляется, может вам помочь? Придержать, чтобы вы получили доступ к травме? — вежливо предложил Гриневой, которая привстала с места и собиралась приподнять одеяло, чтобы осмотреть поврежденную ногу.

— Спасибо, Егор Александрович, уверена, мы справимся сами. Не так ли, Елизавета Юрьевна?

Оксана разговаривала с Бариновой как с маленьким ребенком, мягко, но твердо, спокойно, уверенно, ничем не показывая своего неудовольствия капризами великовозрастной девочки. Надо отдать должное Гриневой: выдержка у нее оказалась преотличной. Лично мне последние пять минут хотелось вытащить Баринову из кровати, поставить на ноги, сунуть в руки чемодан и выставить за дверь пинком.

Но — женщина, чтоб ее. Тут надо по-другому действовать.

— Ляксандрыч, тебе в чаек-то сахарку кидать? — полюбопытствовал Митрич, хозяйничая на кухне. — Девоньки, вам чайку-то соорудить?

— Спасибо, нет, — практически синхронно ответили обе дамы.

— Елизавета Юрьевна, расскажите, как дело было, и давайте начнем осмотр, Если перелом, необходимо срочно в больницу, — настойчиво попросила Гринева. — Возможны ведь осложнения.

— Ну, хорошо, — наконец-то сдалась Баринова. — Вот смотрите! А все ваши деревенские неудобства! Не понимаю, почему Егор так настаивает на своем пребывании в этом ужасном месте! — пожаловалась Лизавета, меняя на ходу тактику общения с фельдшерицей. — Вы понимаете, у него в Москве карьера, а он упрямится! Вот такой он у меня, гордый и независимый, — доверительно сообщила Лизавета, откидывая одеяло.

Честно говоря, я малость обалдел от последней фразы. Митрич так и вовсе чаем поперхнулся. Но все это оказались цветочки, перед тем плодом, который приготовила нам Елизавета за время моего отсутствия в доме.

Глава 22

Оксана протянула руку, чтобы откинуть одеяло, но Елизавета опередила фельдшерицу. Баринова кинула на меня торжествующий взгляд и резким движением сдернула накидку в сторону. Откинулась на подушку, словно этот жест сильно утомил, прикрыла ресницы и принялась наблюдать за нами.

Гринева еле заметно качнула головой, выражая свое отношение к устроенному показательному выступлению, но уже через секунду склонилась нал ногой Лизаветы и принялась осматривать, перед этим кинув на меня через плечо удивленный взгляд.

— Ой, — вскрикнула Лиза, вздрогнув всем телом.

— Больно? — уточнила Оксана, осторожно ощупывая ногу.

— Да… доктор, — после выразительной паузы подтвердила Баринова.

— А здесь? — продолжала ощупывать Оксана.

— Ой… ай. ох… — короткими возгласами реагировала Лизавета.

Я ошарашенно смотрел на спектакль, который разыгрывался на моих глазах и не мог понять, почему Оксана поддерживает игру симулянтки, не опровергая диагноз, поставленный Лизаветой самой себе.

Я шагнул в сторону, потому как из-за плеча фельдшерицы видимость оказалась нулевая, и замер, едва не выругавшись вслух.

На лодыжке Елизаветы Юрьевны красовалась приличных размеров гематома. Бросив короткий взгляд на болезную, успел заметить как торжествующе сверкнули ее глаза, но Лиза моментально прикрыла ресницы и изобразила страдающее лицо.

— Ой… ай… — залепетала Баринова, все так же вздрагивая всем телом от каждого прикосновения пальчиков Гриневой.

— Хорошо, — Оксана Игоревна перестала ощупывать, откинулась на спинку стула, задумчиво посмотрела на Лизу и нахмурилась.

Во всей этой картине чувствовалась какая-то несуразица, недостоверность. Но ни я, ни Оксана, судя по ее задумчивому виду, никак не могли поймать за хвост ниточку обмана, чтобы размотать весь клубок.

— Елизавета Юрьевна, необходимо сделать рентген, чтобы исключить перелом. Как давно появилась гематома? — уточнила Гринева.

— Не сразу, — деловито промолвила Лизавета, чуть приподнявшись на локтях. — Егор, пожалуйста, ты не мог бы мне помочь? — жалобным тоном попросила Баринова.

Язык зачесался ответить: не мог бы, но грубить по пустякам не привык.

— Что надо? — не сдержавшись, грубовато поинтересовался я.

— Подними подушку, пожалуйста… милый… — добавила Лиза, не сводя с меня глаз, при этом я вдруг четко осознал: сказано это было для фельдшерицы.

— Лиза, прекрати, — припечатал я, подошел к кровати, подтянул подушку повыше, ухватил девушку за плечи и одним сильным рывком приподнял и усадил, как она и просила.

— Ой, ай! Егор! Мне больно! — вскрикнула Лизавета.

— Зато перестал быть милым, не так ли,… дорогая? — ухмыльнулся я.

Лиза стиснула зубы, но нашла в себе силы и улыбнулась.

— Милые бранятся, только тешатся, не находите, Оксана… э-э-э…

— Игоревна жеж, — подсказал Митрич, с кружкой в руках наблюдающий за спектаклем. — Так чего, выходит все, нога-то того-этого… поломатая или как? — уточнил дядь Вася, растеряно окинув взглядом сначала сердитого меня, затем хмурую Гриневу и совершенно довольную таким пристальным внимание Лизавету.

— Завтра рентген покажет, — уклончиво ответила Оксана. — Егор Александрович, я зайду утром, выпишу направление, — строгим тоном произнесла Оксана Игоревна, окинула Баринову задумчивым взглядом и поднялась.

— Так эта… жир-то барсучий… — засуетился Митрич, нырнул на кухню, поставил кружку на стол и тут же вернулся. — Оксаночка Игоревна, бутылка-то вот! — дядь Вася довольно улыбнулся и вытащил из кармана штанов злосчастный флакон.

— Что это? — напряглась слегка Лизавета.

— Средство от всех напускных болезней, — ухмыльнулся я. — Оксана Игоревна, что скажете? Можно намазать на ночь ногу больной и перебинтовать?

— Намазать можно, — кивнула Гринева, поднимаясь со стула. — Хуже точно не будет. Тугую повязку поверх не рекомендую, — чуть поколебавшись, объявила фельдшерица.

— Почему? — уточнил я, пристально глядя на Оксану.

— Либо мазь, либо повязка. Лучше компресс. У вас есть марля, Егор Александрович? — поинтересовалась Гринева.

— Бинт подойдет? — подумав, поинтересовался я.

— Подойдет, — кивнула фельдшерица. — Давайте ваш бинт, я покажу, что надо делать.

Я подошел к шкафу, достал с верхней полки коробку с аптечкой, отнес на стол, вытащил бинт и протянул Оксане.

— Спасибо, — поблагодарила девушка. — Ножницы…

— Вот, держите, Оксана Игоревна, — протянул инструмент докторше.

Гринева деловито склонилась над столом и начла колдовать над бинтом.

— Так чего… жир-то нести? — растерянно протянул Митрич, не понимая, что происходит.

— Несите, Василий Дмитриевич, несите, — подтвердила Гринева, нарезая бинт и складывая его в несколько слоев.

— Какой жир? — всполошилась Баринова. — Не нужен мне никакой жир! Он же воняет… наверное… — капризным тоном протянула Лиза.

— Потерпишь, — жестко обрезал я все возражения.

— Но, Егор… — захныкала Лизавета, но, заметив мой взгляд, сразу же заткнулась, поджала губы. Сердито сверкая глазами, Баринова насупилась, молча наблюдая за манипуляциями Оксаны.

— Так… Василий Дмитриевич, давайте ваш жир, — попросила фельдшерица.

Митрич торопливо подскочил и вложил флакон в протянутую ладошку.

— Спасибо. Егор Александрович, вот смотрите. Мазь накладываете на компресс, затем прикладываем к больному месту… — с этими словами Гринева развернулась и подошла к постели больной. — Ногу, пожалуйста, — нейтральным тоном велела Лизавете.

Баринова фыркнула, но подтянула одеяло, вновь являя миру лодыжку с безобразной гематомой.

И снова меня зацепило какое-то несоответствие, но я не успел уловить, в чем суть. Оксана приложила бинт с мазью на синяк, и обернулась ко мне.

— Егор Александрович, подайте, пожалуйста, пластырь. Я нарезала полосками, — попросила фельдшерица.

Я вернулся к столу, подхватил четыре липкие полоски и подошел к Гриневой.

— Спасибо, — поблагодарила Оксана, не глядя на меня, ловко приклеила компресс к ноге. — Завтра утром компресс перед поездкой нужно поменять. Предварительно место травмы обязательно нужно промыть теплой водой с мылом, протереть насухо и только после этого накладывать новый компресс. Это понятно? — Гринева строго на меня посмотрела.

— Да куда уж яснее, — проворчал я сердито.

— Так это чего? Правда, что ль? Сломала-ногу-то? — очнулся, наконец, Митрич, подбираясь поближе к постели, на которой королевой возлегала Баринова.

— Конечно, правда! — возмутилась Лиза. — А вы что думали, я притворяюсь?

— Мы не думали, Лиза, — отчётливо произнёс я, пристально посмотрев на бывшую невесту Егора. — Мы знали. Я точно знал. Когда шаришься по чужому дому, плотнее закрывай занавески, и вещи клади на свои места, а то неприятность может приключиться.

— Егор! Да ты… как ты можешь! Это неправда! — воскликнула Лизавета, всхлипнула и закрыла лицо ладонями. — Как ты мог такое придумать! — плечи Бариновой начали сотрясаться от рыданий.

Впрочем, мне было все равно, к тому же я очень сильно сомневался в том, что слезы настоящие.

— Прекрати этот цирк, будь добра, — отчеканил я. — Доктор, на этом все? — обратился к задумчивой Гриневой.

— Да-да, — кивнула Оксана, поколебалась пару секунд, затем посмотрела на меня странным взглядом и попросила. — Вы меня не проводите домой, Егор Александрович? Поздно уже. И темно.

— Конечно, проводит! — сразу засуетился довольный донельзя Митрич, не давая мне ответить. — Ступай, Егорушка, проводи докторшу нашу. А я тута посижу с болезной твоей. Может водички понадобится или еще чего, — захлопотал дядь Вася. — Чайку сварганить, девонька? Сладенькое оно завсегда при болезнях помогает, — добродушно заверил Беспалов, не замечая злобного взгляда, которым Лизавета сверлила из-под ресниц его.

— Не хочу, спасибо, — процедила Баринова, затем сменила гнев на милость и пролепетала. — Егор… может… этот человек…

— Василий Дмитриевич, — подсказал я, с усмешкой глядя на Лизу.

— Может, Василий Дмитриевич проводит доктора. Им же по пути? А ты останешься? Я так устала… хочется спать… и…

— Так спи, девонька, что ты! Спи, спи! А ну, ступайте-ка отседова, — замахал руками Митрич.- Ты, Ляксандрыч, не беспокойся. Я тебе постелю-то постелю, все путем будет! — заверил меня дядь Вася и подмигнул.

Я успел спрятать улыбку, развернулся и покинул комнату, не глядя на Лизавету.

— Егор! — выкрикнула Баринова, но я проигнорировал возглас, вышел на крыльцо, остановился, поджидая Оксану.

— Ух… зябко стало, — Гринева вышла из дома и замерла рядом, едва касаясь меня плечом.

— Осень, — заметил я.

— Осень… Скоро задождит, совсем похолодает, — задумчиво проговорила Оксана, глубоко вдохнув терпкий осенний воздух. — Пойдемте?

— Пойдем, — выделил я слово.

— Ой, прости, Егор, — светло улыбнулась Оксана, сообразив, что за пределами профессиональных обязанностей мы снова можем общаться на «ты».

— Оксана, что это было? — поинтересовался я, протягивая руку, чтобы помочь девушке в темноте сойти со ступенек.

— Что? — вздрогнула Гринева, выныривая из своих мыслей. — А-а-а… ты про гематому, — хмыкнула фельдшерица.

— Ну да! — откликнулся я.- Не понимаю, откуда она у нее взялась. Не было ее, понимаешь? Ни синяка, ни чего не было! Да и сам я видел, как Баринова на двух ногах скакала по моей комнате, обшаривая полки, — сердито выдал Оксане. — Какого черта происходит? Она что, пока меня не было, специально себе ногу повредила? Идиотка! — обругал я Лизавету, достал пачку, вытащил сигарету и закурил.

Оксана терпеливо пережидала вспышку моего гнева, никак не реагируя на злые реплики и поведение.

— Успокоился? — дождавшись пока я сделаю пару затяжек, мягким тоном поинтересовалась Гринева. И неожиданно погладила ладошкой мое плечо.

— Не очень, если честно, — признался я. — Вот что мне теперь с этой… больной делать? — процедил я, снова затягиваясь. — Куда ее переселять? Она мне в доме триста лет не сдалась. Вот жеж…с-су… — в последний момент я удержал ругательство и заменил на более мягкое. — Сумасшедшая психичка!

— Зачем ты ей понадобился, выяснил? Ты говорил, что вы расстались? — поинтересовалась Оксана спокойным тоном, продолжая поглаживать меня по плечу.

Даже сквозь легкую куртку я ощущал тепло от ладошки, которая скользила по моей руке. Эти мягкие размеренные движения отчего-то успокаивали, растворяли мою злость, стирали желание вернуться в дом, схватить Баринову за шкварник и вышвырнуть в ночь в чем есть. Не заботясь более о том, что с ней станется.

Ну не тварь ли? А? я сердито затянулся, выпустил дым. Это ж надо, устроила членовредительство, пока меня не было. И как не испугалась? Елизавета всегда боялась боли. И крови! Она даже в медицинский не стала поступать именно поэтому, пошла в педагогический, несмотря на то что бабушка настаивала на продолжении династии, раз сын отказался идти по стопам отца. Но Лиза при виде крови впадала в ступор, потом начинала плакать. Причем слезы у нее текли сами по себе, стоило только Бариновой заметить порез с кровью или того хуже, более серьёзную рану.

— Егор, — тихий голос Оксаны вырвал меня из злобных мыслей, из памяти настоящего Егора.

— Что? — буркнул я. — Извини, сорвался, — покаялся, сообразив, с кем разговариваю. — Как так получилось-то, а? Оксан? Насколько все серьезно? Думаешь перелом? — развернувшись к фельдшерице, я перехватил ее ладошку, которая замерла на моем плече, затем взял вторую и спрятал обе в своих ладонях. — Замерзла? — заботливо поинтересовался у Гринёвой.

— Немного, — улыбнулась Оксана, рассеянно глядя вверх на звезды. — Красиво как, — выдохнула девушка.

Глаза ее сияли как звезды на ночном небе. Красиво очерченные губы, не испачканные помадой, чуть приоткрылись от искреннего восторга, кончик носа смешно дернулся, когда девушка вновь втянула в себя прохладный вкусный осенний воздух.

— Хорошо-то как, — прикрыв глаза, выдохнула Гринева.

И я не удержался. Выпустив ладошки Оксаны из своего захвата, я нежно обхватил запрокинутое к ночным небесам лицо, склонился и осторожно коснулся своими губами приоткрытых губ. Черт! Как же сложно оказалось удержаться и не сорваться во все тяжкие! Я замер, сдерживая тяжелое дыхание, чтобы не спугнуть, не испугать. И очень нежно поцеловал, пробуя на вкус доверчиво приоткрытые девичьи губы.

Оксана вздрогнула, распахнула ресницы, дернулась, но не отпрянула. Ресницы затрепетали и снова закрылись. Девушка как-то глубоко вздохнула и ухватилась за мои плечи. И у меня окончательно снесло крышу от близости и сладости нежных губ, от Оксаниной доверчивости, от тонкого чуть пряного аромата, который исходил от волос девушки.

Этот аромат накатывал на меня волнами, будоражил воображение, разматывал клубки напряжённых нервов, и сматывал обратно. Но уже не в тугую струну, а в широкие гибкие ленты.

Не знаю, сколько мы целовались, я потерял счет времени. Когда же оторвался от сладких чуть опухших от моей страсти девичьих губ, Гринева чуть вскрикнула и спрятала лицо у меня на груди. С огромной нежностью я обнял девушку за плечи, не удержался и прижал к себе покрепче. Где-то глубоко в душе возник страх, что сейчас девушка, напуганная мои напором, развернётся и растворится в темноте ночи. И больше мы никогда с ней не увидимся.

От этих мыслей накатило раздражение, и я еще крепче прижал к себе Оксану. Девушка повела плечами. Я чуть ослабил хватку.

— Егор… — шепнула Гринева куда-то мне в ключицу.

— Что? — хриплым шепотом спросил я.

— Пусти, пожалуйста… — попросила девушка.

Я вздохнул и нехотя разжал объятья.

— Извиняться не буду, — предупредил Гриневу, глядя прямо в блестящие глаза.

— Не вздумай, обижусь, — строгим тоном ответила Оксана, приподнялась на цыпочки и коротко поцеловала меня в губы. Я дернулся, но девушка отступила на полшага, покачала головой.

— Мне пора, — мягко произнесла Оксана. — Проводишь?

— Конечно, — кивнул я, глубоко вздохнул пару и снова предложил Гриневой руку.

Оксана легко и непринужденно просунула ладошку под мой локоть, и мы вышли за калитку.

В полном молчании мы неторопливо шли по ночному селу к дому Оксаны. Я вдыхал терпкий осенний воздух, приводя в порядок мысли и чувства, тихо радуясь словам Оксаны. Не обиделась, не оттолкнула, значит, у меня есть шанс на дальнейшее развитие. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что иду и улыбаюсь как подросток, впервые поцеловавший девочку-одноклассницу. Впрочем, практически так и было. Новая жизнь, новый опыт, новые отношения, точнее, первые отношения, только-только зарождающиеся. Мой второй первый поцелуй, если считать прошлое. На секунду я испугался, что все пойдет как обычно.

Погуляем, соблазню, переспим, и я перегорю. Не потому, что такая сволочь, из-за того, что Оксана окажется такой же, как все. Сначала податливой, послушной и доступной, а затем капризной неуправляемой истеричкой, которой плевать на всех кроме себя. Здоровый эгоизм — это хорошо. Никто никому ничего не должен? Тоже прекрасно, только когда это работает в обе стороны.

Нынче все эти гуру и коучи учат, как жить без моральных обязательств. Мол, никто никому и ничего не должен. Правда до той поры, когда дело касается этих самых обученных. Вот они никому и ничего не должны, а другие с какой-то радости им всем обязаны.

Когда к этим просветленным и обученным, выкованным в горниле интернетных психологических курсов начинаешь относиться точно так же, как они транслируют в мир, им резко не нравится. Но ведь по справедливости же: если ты никому ничего не должен, так и тебе никто ничего не должен. А у просветленных так не работает: это они никому и ничего не обязаны и не должны, а вот им отчего-то все задолжали.

Так, стоп, Саныч… Какие просветленные? Ты в благословенном Союзе Советских Социалистических! Тут и девушки другие и отношения нормальные. Да и само слово «психология» вызывает совершенно другие ассоциации.

Я качнул головой, прогоняя дурацкие мысли. Похоже, заразился идиотизмом от Бариновой воздушно-капельным путем.

— Пришли, — раздался тихий голос Оксаны. — Егор с тобой все в порядке?

— В полном, — заверил я Гриневу, наклонился, чтобы снова поцеловать. Но девушка мягко ускользнула, давая понять, что не стоит.

Может она и права, не надо торопить коней, пусть все идет своим чередом.

И все-таки отказ Оксаны зацепил. Сразу стало холодно в легкой ветровке, звезды потускнели, да и усталость накатила.

— Оксана, что с гостьей-то делать? — глухо поинтересовался я.

— А ничего! — весело откликнулась Гринева.

— В смысле? Ты же сказала, на рентген тащить с утра.

— Ага, сказала, — рассмеялась девушка. — Чтобы успокоить твою Баринову. Таких, как она, только на факты ловить. По-другому никак.

— Вот теперь не понял, — нахмурился, глядя на веселящуюся фельдшерицу.

— Завтра все и увидишь. Ты главное, не забудь компресс поменять. И лодыжку очень тщательно помыть теплой водой с мылом, — выдала инструкции Гринева. — Все, Егорушка, спокойно ночи! Спасибо за чудесный вечер!

Оксана погладила меня по щеке, стремительно поднялась на цыпочки, на секунду прижалась всем телом, затем легко коснулась быстрым поцелуем моих губ. Я не успел ни обнять, ни ответить. Скрипнула калитка, застучали каблучки, щелкнул замок, и наступила тишина.

— Компресс так компресс, — хмыкнул я, постоял еще немного, дождался, когда в доме зажжется свет, развернулся и зашагал домой.

— Похоже, ночевать я сегодня буду у дядь Васи, — решил на ходу. — Накрылся мой отсыпной. Но лучше так, чем внезапная беременность.

Глава 23

— Егор! Ну, пожалуйста! Не оставляй меня одну! Егор! — ныла Лизавета, услышав мое решение. — Как я тут одна? Ну, Его-о-ор!

— Выживешь, — грубо ответил я, оглядывая комнату придирчивым взглядом. — Утром приду, сменю повязку и поедем на рентген.

— Но, Егор! — Баринова, забывшись, подскочила на кровати. Тут же охнула, поморщилась и откинулась на подушки. — А если я… — Лиза изобразила смущение, кинула хмурый взгляд на добродушно улыбающегося Митрича, и закончила мысль — В туалет захочу, например… Я ведь одна не дойду… Нога… — захныкала больная, махнув рукой.

— Я тебе ведро поставлю. Утром приду, вынесу, — заверил незваную гостью.

— Егор! — воскликнула Лиза и, наверное, в первый раз за весь вечер совершенно искренне покраснела.

— А чего Егор? — удивился Митрич. — Ведро и ведро, чего такого-то? Ты, Егорушка, вот тута, в уголку поставь, за занавесочкой. Оно, вроде как, и не на кухоньке, и не в комнате. А тебе девонька, я сейчас костыль сооружу, будь спокойна. Ляксандрыч, где у тебя фонарь-то? Я так-то у тебя палку во дворе видал, хорошую. Настоящий-то костыль ночью не отыщем, с утра поспрошаю. Вроде был у Ивановны, ногу-от ломала по той весне, должон остаться. Петрович ей самолично стругал, — рассуждал дядь Вася, глядя на то, как я организовываю пространство для гостьи. — А что Егорка уходит, так-то правильно. Языки у наши баб, знаешь, какие? У-у-у! Не знаешь, то-то жеж! Так ославят, вовек не отмоешься! — заверил Беспалов сердитую Лизу.

— Да мне плевать на ваших деревенских дур! — зло выкрикнула Баринова. — Егор! Я требую, чтобы ты остался.

— Требовать у мужа будешь, — отрезал я. — Ведро я поставил.

— А вота и костыль, — шустро вернувшись с палкой в дом, возвестил Митрич. — Ты, девонька, не боись, палка крепкая. На одной ноге доскачешь. Ты вона, какая щуплая, лёгонькая, как перышко, родители что ли плохо кормят? Ну, ничего, — заверил дядь Вася. — Завтра Ляксандрыч пирогов принесете. Маша с вечера поставила. Откормим тебя.

— Не надо меня откармливать! — едва не рыдая, выкрикнула Лиза. — Егор! Не оставляй меня тут одну! Мне страшно!

— Я тебя запру, в дом никто не зайдет, — успокоил Баринову, игнорируя истерику. — Все, Лиза, спокойной ночи. Мы ушли. Василий Дмитриевич, идемте?

— А идем, ну, спи, спи. Сон — оно самое лучшее лекарство, — Митрич подмигнул Лизавете и первым нырнул в сенцы.

— Егор! — крикнула Лиза и подскочила на кровати. — Останься, Егор!

— Все. До завтра, — я развернулся и вышел следом за Митричем.

За моей спиной раздался грохот, судя по всему, Лизавета от души шарахнула палкой по полу. «Ничего, перебесится, ума прибудет», — ухмыльнулся я.

— Домой? — деловито поинтересовался Митрич, вытаскивая папироску из пачки.

— Домой, — согласился я, покачал головой, отказываясь от курева, и мы зашагали к дому Беспаловых.

В гостях у Беспаловых я постарался как можно быстрее отправится на боковую. Мария Федоровна по моему настоянию постелила мне в летней кухне. Попытки накормить и поговорить по душам я аккуратно и вежливо пресек. Разговаривать о Елизавете совершенно не хотелось, как и объяснять что, как и почему.

Попросил у Митрича будильник, чтобы не проспать, умылся, разделся до трусов и майки и нырнул под пуховое одеяло. Уже закрывая глаза, проваливаясь в сон, подумал о том, что завтра воскресенье и рентген, скорей всего, накроется медным тазом. Придётся терпеть Баринову до понедельника. Как работали в советское время травмпункты, я не помнил.

Уставший мозг напомнил последний разговор с Оксаной возле калитки, засыпал я с уверенностью: все будет хорошо. Гринева явно поняла, в чем дело и откуда у Бариновой гематома на пол ноги. Не зря же фельдшерица настаивала на смене компресса с обязательным мытьем ноги.

Последнее, что вспомнил, перед тем как окончательно провалиться в сон, стал запах горелых спичек. Но ни пожаров, ни костров мне не снилось. Только бесконечные ленты бинтов и кучки натертых спичечных головок.

Проснулся с чумной головой до будильника. Какое-то время полежал, затем поднялся, сделал небольшую зарядку и вышел во двор как был в трусах и майке. Поежился от осенней бодрящей прохлады, огляделся в поисках колодца, набрал ведро воды и нырнул в пустующий летний душ. Там с удовольствием облился холодной колодезной водичкой, тщательно растер себя ладонями, затем костяшками пальцев разогнал кровь, и вернулся в дом.

— Егорушка, чайку? — раздался тихий голос Марии Федоровны.

— Разбудил? — виновато поинтересовался я.

— Что ты, что ты, — замахала руками тетя Маша. — Мне по утрам давно не спится. С тех пор, как… — Беспалова оборвала себя на полуслове, печально улыбнулась и повторила свой вопрос. — Чайку?

— Пойду я, Мария Федоровна, — тепло улыбнулся я. — Дома перекушу вместе с гостьей.

— Не выдумывай, — категорично отрезала теть Маша. — Гостья твоя небось спит еще. Вы, городские, спать-то горазды. Вот покушаешь, чайку с пирогами попьешь, и ступай себе. А я покуда пирожков соберу твоей городской. Она пирожки-то кушает? — усмехнулась тетя Маша.

— А кто ее знает, Мария Федоровна. Может и ест, да только под подушкой.

— Как так-то? — изумилась Беспалова. — Зачем под подушкой-то? Неудобно и белье запачкается.

— Шучу я, — улыбнулся хозяйке. — Не будет она пирожков, фигуру блюдет.

— Что фигура… худа больно зазноба-то твоя, детишки пойдут, сложно ей будет

— Не моя она, Мария Федоровна. И никогда моей не была и не будет, — отказался я от такого счастья, протянул руку и цапнул пирог с капустой. — Вкусно, — прикрыв глаза от удовольствия, пробормотал я.

В моей памяти не хранились истории деревенского детства. Не было у меня ни отца, ни матери, ни деда с бабкой. Но у Егора дедушка с бабушкой жили долго. Маленького Егорку даже отправляли погостить к родне на лето. Память Зверева хранила почти такую же картину. Только мальчик был маленький, а бабушка совсем старенькой, но бойкой. И угощала она внука не пирогами, а большими круглыми блинами на всю сковородку.

Пекла Ульяна Ильинична их с раннего утра, чтобы внука побаловать. Егор очень любил сидеть на стуле, болтать ногами и наблюдать за тем, как бабушка Ляна черпала глубоким половником жидкое тесто, наливала его на горячую сковородку. Тесто, весело шкворча, растекалось по чугунному дну. Егор радовался каждому лопнувшему пузырику, который превращался в дырочки на тесте. Раскрыв рот, мальчишка каждый раз с восторгом наблюдал за тем, как бабушка в цветастом переднике ловко приподнимала край блина ножом, а затем скрюченными морщинистыми пальцами хватко переворачивала запекшийся кругляш.

Когда блин был готов, бабушка сбрасывала его на широкую плоскую большую тарелку, присыпала сахаром и поливала растопленным маслом. Первый блин бабуля всегда отдавала внуку, приговаривая: «Ну-ка, проверь на сладость, Егорушка». Маленький Егорушка с радостью хватал вкусный кругляш обеими руками и кусал, зажмурив глаза от удовольствия. Съев половину, мальчишка открывал глаза и важно бубнил с набитым ртом:

— Вкусно, бабуля…

— Вот и хорошо, вот и славно, — бабушка Ляна гладила внука по непослушным вихрам и наливала вторую порцию.

Стопка блинов росла прямо на глазах, истекая маслом и умопомрачительным ароматом. Егор тоже не сидел без дела, Ульяна Ильинична доверяла внуку самое важное: смазывать гусиным пером каждый блин, до жирного блеска. Мальчишка старательно макал связку потрепанных масляных перьев в железную мисочку с растопленным маслом и с удовольствием возил по красивым круглым блинам.

Блюдо с блинами выставлялось на стол, к этому моменту на летнюю кухню приходил дед, ставил самовар, наполнял водой, раскочегаривал его. Бабушка выставляла на стол глиняные мисочки с густой сметаной и домашним вареньем. Маленький Егор расставлял чашки и тарелки.

Когда самовар испускал пар, дед брал пузатый расписной заварничек, щедрой рукой сыпал в него пахучей заварки и заливал кипятком. Маленькое семейство рассаживалось каждый на свое место. Дед во главе стола, бабушка возле самовара, Егорка напротив бабушки Ульяны по правую руку от дедушки.

Баба Ляна разливала духмяный чай в широкий глубокие чашки и начиналось неторопливое воскресное чаепитие с тремя видами варенья. Особенно любил Егорка вишневое с косточками. И крыжовенное уважал. Впрочем, маленький Зверев любил все, что готовили бабушкины руки.

Насытившись, старики прибирали со стола и расходились заниматься домашними делами. Егор и тут был первый помощник. Совсем маленьким натирал полотенцем чашки, ложки, став постарше уже сам мыл посуду в глубоком тазу, налив горячей воды из чайника. Вымытую посуду относил на домашнюю колонку и там хорошенько споласкивал под краном. Справившись с задачей, возвращал чашки, ложки, тарелки на кухню и аккуратно расставлял к верху донышками на чистом полотенце, чтобы просохли до конца. В шкаф посуду убирала сама Ульяна Ильинична.

— Егорушка, да ты спишь никак! — ахнула Мария Федоровна, вырывая меня из чужих детских воспоминаний.

— Никак нет, — я качнул головой, прогоняя остатки сонного дурмана.

Надо же, даже обливание не помогло, похоже, субботний адреналин догнал утром следующего дня.

— Ступай-ка, сынок, поспи еще малость, — ласково потрепав по плечу, велела Мария Федоровна.

— Хорошо бы, — вздохнул я. — Но не могу, дел много. Да и гостья дорогая ждет не дождется перевязки. Спасибо большое за завтрак. Очень вкусно, — поблагодарил я, поднимаясь из-за стола, подхватывая чашку, из которой пил чай.

— Иди уж, помощничек. Сама приберу, — отмахнулась Беспалова, отбирая у меня кружку.

— Спасибо, — пробормотал я, пытаясь держать глаза открытыми.

«Хорошо бы кофе», — мелькнула мысль, но за неимением желаемого — еще одно холодное умывание на улице и бодрым шагом домой. А уж там-то меня взбодрят по полной программе, в этом я нисколько не сомневался.

— Ушел я, Мария Федоровна. Спасибо за гостеприимство. Извините, что так вот вышло. Василию Дмитриевичу хорошего дня. Не видел его с утра.

— Ускакал твой Митрич спозоранку. Не спрашивай куда, — усмехнулась Мария Федоровна. — Мой пострел везде поспел. Грозился к вам с Григоричем в мастерские нагрянуть. А то вы без него, мол там не справитесь. Справляльщик, гляди-ка, — добродушно хмыкнула теть Маша.

— Пусть приходит, помощь лишней не бывает, — улыбнулся я. — Все, пойду. До свидания и еще раз спасибо за все.

— Держи пирогов, девочку свою покормишь.

Беспалова сунула мне в руки сверток.

— Не моя она, — буркнул я, но пироги взял, поблагодарил и покинул гостеприимный дом.

Возле дома меня приветствовал задорно-грустный лай штырьки. С собой в гости я его не взял, ночевать в дома не оставил. Насколько помню, Лизавета не очень жаловала животных. Потому оставлять Штырьку в доме я не рискнул, мало ли что взбредет Бариновой, отыграется на беззащитном существе.

— Ну, прости, мелкий, видишь, какая ситуация, — я присел на корточки. — Ну, чего ты, малыш? Тихо, тихо, я дома, все хорошо.

Мелкий прыгал вокруг меня, старался облизать с ног до головы, совал свой влажный нос в сверток с пирожками.

— Ну, тихо, тихо. Все, все, ну, пошли со мной. Да угомонись ты, мелкий, уронишь! — рассеялся я, поднялся и пошел к уличному столу, развернул пакет, вытащил пирожок, разломил пополам. Одну половину протянул щенку, вторую с удовольствием заточил сам. — Ну что там наша гостья? Спит еще?

Я присел на скамейку, посмотрел на окна. Заходить не хотелось. Хотелось оттянуть момент последнего скандала, который непременно закатит мне Лиза после перевязки. Уверен, будет канючить и настаивать на том, чтобы остаться до полного выздоровления. Но этого я допустить не мог. Потому моя задача сегодня спровадить девицу как минимум в город, как максимум в далекую столицу.

— Похоже, спит, — озвучил свою мысль, Штырька радостно тявкнул, подтверждая, и завилял хвостом, преданно глядя на меня, при этом косясь хитрым глазом на свёрток с пирожками.

— Все, друг любезный, тебе хватит. Это на завтрак. Но если наша столичная дама откажется от такой вкуснючей выпеки, тебе перепадет полпирожка, обещаю, — заверил я своего мохнатого друга. — Ну что, хочешь не хочешь, а будить надо. Идем?

— Тяф-тяф-тяф, — поддержал мое решение Штырька и понесся к крыльцу.

— Так, начнем с перевязки, — пробормотал себе под нос.

Неторопливо шагая в дому, я вспоминал наш прощальный разговор с Оксаной возле ее калитки. Девушка я явно что-то поняла насчет внезапно образовавшейся гематомы, но почему-то не посчитала нужным объяснить свои догадки.

— Компресс, так компресс, посмотрим, что их этого выйдет, да мелкий? — отмыкая дверь, спросил у Штырьки.

— Тяф-тяф-тяф, — преданно глядя на меня, мотыляя хвостом, как лопастями вентилятора, заверил щенок.

Я тихо вошел в дом, прислушался. Ну да, кто бы сомневался, для городской жительницы сейчас не просто раннее утро, а несусветно раннее утро. Ну, пусть пока спит. Зачерпнул воды, наполнил чайник, поставил на огонь. Оксана говорила, промыть теплой водой с мылом. Машинально отметил про себя, что нужно пополнить запас спичек. Отчего-то в коробке осталось всего несколько штук, хотя я четко помнил, буквально утром спичечный коробок был наполнен под завязку.

Я задумчиво оглядел свою кухню, прикидывая, какую чашку превратить в небольшой тазик. Решил, что ковшик подойдет идеально. Заглянул за занавеску, что отделяла умывальник от кухни, прихватил мыльницу. Дождался, когда вода закипит, плеснул кипятка в ковшик, разбавил холодной водой. Попробовал локтем, убедился, что температура нормальная и пошел будить Лизу.

Оказалось, Баринова уже не спала, лежала тихою как мышка, вслушивалась в звуки. Когда я вошел, Лизавета пыталась притвориться спящей, но не успела. Мы встретились взглядами, я улыбнулся, девушке ничего не оставалось, как нервно улыбнуться в ответ.

— Доброе утро, — нежным голоском, звенящим от напряжения, вымолвила Лиза.

— Доброе. Ну что ты готова?

Я подхватил табуретку, поставил рядом с кроватью. Затем свернул матрас, который так и остался лежать на полу.

— К чему? — нервно поинтересовалась Баринова, наблюдая за моими манипуляциями.

— К труду и обороне, конечно же, — хмыкнул я, перевязывая матрас веревкой и убирая его под кровать.

— Что? — удивилась Лиза.

— К перевязке, Лиза. Доктор что сказала? Утром сменить компресс. Воду и мыло я уже приготовил, сейчас нарежу бинт и приступим.

— Егор, твоя докторша велела отвезти меня не рентген, — уверенно выдала Баринова, но я поймал в голосе напряжение.

— Нет, дорогая. Оксана… Игоревна велела сначала поменять компресс, а потом уже отвезти на рентген, — нарезая бинт на полосы, усмехнулся я. — Так что сейчас помоем лодыжку с мылом, сменим компресс и поедем.

Я резко обернулся и пристально посмотрел на Лизавету.

— Или я чего-то не знаю? Может, хватит придуриваться?

— Егор… — Лиза слегка поледенела, но все еще пыталась держаться уверенно. — Может лучше сразу на рентген?

— В морг, значит, в морг, — хмыкнул я, подхватил бинт, флакон с барсучьим жиром, пластырь и подошел к кровати. — Сама поднимешься или помочь?

— Сама, — нервно выпалила Лизавета, неожиданно ставшая самостоятельной.

— Сама так сама, -кивнул я и вернулся на кухню. — Готова?

— Егор… и все-таки я настаиваю на рентгене, — в очередной раз попыталась отбрехаться Лиза.

— Теплая вода, мыло, чистая тряпочка, — не обращая внимания на реплики Бариновой, комментировал я свои действия, выставляя на стул «инструменты». — Ну, что, Лиза, давай сюда свою ногу.

— Егор… — Баринова побледнела еще больше, рывком уселась на постели. — Егор послушай…

— После процедуры, — отрезал я, откидывая одеяло с поврежденной ноги.

— Ай, — пискнула Лизавета, когда я оторвал пластырь. — Больно!

— Терпи, казак, атаманом будешь, — хмыкнул я.

— Что?

— Ничего, — задумчиво протянул я, глядя на гематому. — Однако любопытно. Приступим, пожалуй.

Я намочил тряпочку, намылил мылом и приступил к процедуре.

Глава 24

Точнее будет сказать: попытался приступить. Елизавета вдруг резко отдёрнула ногу, подскочила на кровати, схватила меня за руку и жалобно попросила:

— Егор… — Баринова смущенно захлопала ресницами. — Я… Отнеси меня, пожалуйста, в туалет. Очень нужно.

Женские руки каким-то образом оказались на моих плечах, голову Лизаветы чуть приподняла, чтобы видеть мое лицо, грудь крепко прижала к моей руке.

— Давай сначала сменим повязку, а затем отнесу. Хотя, погоди, Митрич же костыль оставил, ведро могу в комнату принести, сам выйдут. Справишь нужду, позовешь, — предложил я.

Бесконечный плохо отрепетированный спектакль меня начал утомлять. Но врожденная Зверевская вежливость, доброта и интеллигентность не позволяли грубо оттолкнуть девушку, прижать коленом сверху, чтобы не мешала снимать пластырь и проводить необходимые процедуры.

— Егор, я не могу больше терпеть, ну пожалуйста. — рвано вздохнула Лиза, проигнорировав мое предложение. — Очень-очень надо

Сейчас Баринова напоминала ту самую девочку десятиклассницу, которую Егор встретил на каком-то школьном мероприятии. В моей голове замелькали смутные обрывки воспоминаний прошлого. Тогда Лиза, несмотря на все свои капризы, казалась доверчивей, человечней что ли. В ту Лизу Егор и влюбился. И долго закрывал глаза на внезапно испортившийся характер.

Баринова очень хорошо умела манипулировать сознанием парня. То ослабляла вожжи, то натягивала. Влюблённый Егор спускал все на тормоза, верил искренне и самозабвенно, что любимая девушка желает ему добра. Нет, подкаблучником Зверев не стал в том смысле, который в него обычно вкладывают друзья-товарищи без пары. Но реже стал видеться с друзьями, потому что многие из них Лизе не нравились. Все чаще проводил время либо с Бариновой, либо в своих научных изысканиях.

Зверев был фанатом учебы, новых знаний, открытий, поисков. Читал и изучал все, что попадалось в руки. Благодаря тому что был на хорошем счету у педагогов, Егор имел доступ к закрытым секциям. Досконально я так и не понял, по какой причине мой визави так резко изменил жизнь, сомневаюсь, что только из-за Лизаветы. Но свой карьерный Егор изначально собирался строить по-другому.

Работать учителем в школе, тем более, в сельской школе, парень до выпускного курса не собирался. Ему хотелось новых свершений, даже географических открытий во имя человечества и для его процветания. Тем удивительней оказался выбор педагогической стези и решение стать учителем. Хотя в целом наши мысли и чувства даже совпадали.

— Егор… — Лиза нежно потерлась щекой о мое плечо. — Пожалуйста… Ой… Ты чего? Что случилось, милый? — всполошилась Баринова, заметив, что я ее не слушаю. — Тебе плохо?

— Что? — я встряхнулся, глянул на девушку. Вот нутром чую, что оттягивает момент снятия повязки. На что надеется, спрашивается?

— Ладно, пошли. Сейчас костыль дам.

Я отодвинулся от Лизаветы, огляделся в поисках палки. Импровизированный костыль, который Митрич принес для Бариновой, стоял ровно там, где его оставил дядь Вася. Значит, либо Лизавета не вставала с кровати с момента, как мы с Беспаловым ушли, либо опора ей совершенно не нужна, даже не смотря на внезапно проявившуюся гематому.

— Я с палкой не умею, вчера попробовала и чуть не упала, когда ты меня бросил… — скривилась Лиза, на лице девушки нарисовалась растерянная гримаска. — Может, ты меня все-таки отнесешь? — закинула Баринова удочку, кокетливо улыбнувшись.

— Разрабатывай ногу, дорогая, — усмехнулся я. — Тебе еще до автобуса ковылять. Такси в нашем селе не имеется. Так что поторопись. На первый автобус мы уже практически опоздали из-за твоих выкрутасов, — я кинул короткий взгляд на часы. — А на второй вполне успеешь. Мне с тобой некогда возиться, в полдень меня на работе ждут.

— Не бережешь ты себя, Егор, — тихим заботливым голоском произнесла Баринова. — Ой…

— Что опять? — уточнил у гостьи, глядя на то, как она спускает ноги на прикроватный коврик.

— Неудачно выпрямила, больно, — скривившись, как от неприятных ощущений, пояснила Лизавета. — Егор, у тебя есть тапочки?

— Зачем это? — не понял я.

— Ну не пойду же я в туфлях в туалет, один раз уже сходила, второй могу и ногу поломать, — невинно хлопнув ресницами и очаровательно улыбнувшись, объяснила Лизавета.

— Тапок нет, есть галоши. И даже почти твой размер.

Я вспомнил, что где-то в сарайке видел старый хозяйские галоши размером поменьше, чем те, что прикупил себе.

— Сейчас вернусь, — предупредил я и пошел на выход.

— Только побыстрее, — нежным голоском пискнула Баринова. — Очень надо.

— Я тебя услышал, — хмыкнул я и вышел из дома. Через несколько минут я вернулся, держа в руках пару явно женских калош. Лиза отметила сей факт, недовольно поджав губы. Но уже через секунду ее лицо разгладилось, на губах заиграла мила улыбка.

— Ах, какие миленькие, — воскликнула Баринова. — Настоящий деревенский колорит! — Баринова всплеснула руками. — Прелесть что такое! А помнишь, в каких сапогах мы на картошку ездили?

Глаза девушки затуманились, но я не позволил ностальгическим воспоминаниям удлинить утро.

— Не помню. Ты в туалет, кажется, опаздывала? Обувайся и пошли. Время — деньги, Лизавета. В моем случае, время — работа. Твой приезд и так испортил мне выходной, так что поторопись. Раньше сядешь, раньше выйдешь, раньше… — я хотел добавить «свалишь», но в такие моменты натура Егора все-таки одерживала верх над моей солдафонской прямотой.

— Егор! — и снова глаза Бариновой налились слезами. — Ты стал такой грубый в этой своей деревне… —

Елизавета грустно вздохнула и сползла по кровати на самый краешек, чтобы сунуть ноги в обувку.

— Ой, — снова пискнула Лиза.

— Что опять? — мое терпение заканчивалось.

Еще немного и никакой сгинувший Егор не удержит меня от агрессивных действий против незваной гостьи. Обую, одену, сходу к соседу за моторком, погружу и с ветерком отвезу на сельский автовокзал. Выброшу на остановке и смотаюсь в школу. Хотя нет, сначала дождусь автобуса, своим глазами увижу, как Лизавета садится в рейсовый автобус, и только после этого вздохну свободно.

— Ну… плохо входит… нога распухла… — пожаловалась Лиза, бросив на меня короткий взгляд.

Не заметив во мне сочувствия, актриса вздохнула и принялась медленно и осторожно просовывать ступню в галошу, прикусив губу, всем своим видом изображая страдания и боль. Ну и огорчение от моего бесчувственного поведения.

— Готова?

— Готова. Помоги, пожалуйста, Егор, — попросила жалобно Лиза, протягивая мне руку.

— Давай, — согласился и рывком поднял Баринову с кровати. — Стой. Держись. Обопрись на костыль.

— Я не умею, — растеряно взяв палку в руки, Лиза повертела импровизированную трость.

— Тут ничего сложного, — заверил я девушку, прекрасно понимая, что столичная штучка тянет время — Берешь в руку, на здоровую ногу делаешь упор. На… хм… ушибленную опираешься послабже. Вместо этого делаешь упор на палку. Ясно?

— Да, — кивнула головой Баринова. — Попробую, только ты меня держи, вдруг я упаду.

— Лиза, — процедил я недовольным тоном — Кажется, ты очень-очень хотела в туалет, — передразнил девушку.

— Егор, — и снова чёртовы слезы. — Но я правда не умею.

— Да чтоб тебя, — рявкнул я, выхватил из рук Бариновой костыль, отшвырнул его в сторону, наклонился, обхватил Лизавету чуть пониже мягкого места, закинул на плечо и выпрямился.

— Ай, ой, Егор! Что ты делаешь⁈ — заверещала Елизаветы, заколотив кулачками по моей спине.

Я молча шагал прочь из дома, на выход, не обращая внимания на вопли.

— Возьми меня хотя бы на руки, мне так неудобно! — взмолилась Лизавета чуть подобревшим голосом.

Но я проигнорировал предложение и продолжил молча шагать по ступенькам.

— Егор! Ну, прекрати! Егор! У меня тапочек упал. Ой, калоша свалилась… Ну, Егор! Ну, чего ты! Ты ведешь себя как… как… как неандерталец! Вот! — продолжала верещать Баринова, без устали молотя кулачками то по плечу, то по спине. — Ну, поставь меня… ай! Что ты делаешь⁈ — завопила Лиза.

— Выполняю твою просьбу. Даже две! — невозмутимо ответил я, поставив девушку на деревянный порожек возле туалета.

— Ты дурак? — вспыхнула Лиза. — Я босиком! Вот НА ЭТОМ⁈ — Баринова с ужасом огляделась вокруг. — Тут же полнейшая антисанитария! Я даже без носочков! Мне холодно! Ну, же, Егор! Немедленно унеси меня отсюда! — приказным тоном выпалила Лизавета и стукнула меня кулаком в грудь.

Вернее, попыталась, но я перехватил девичью руку и ощутимо сжал запястье.

— Ой… Что ты делаешь? Егор! Мне больно! — возмутилась Баринова, вскинув на меня сердитые глаза.

— Прекрати истерить, — медленно и отчетливо проговорил я глядя прямо в глаза Бариновой. — Достала.

— Что? — опешила Лиза.

Но в глубине глаза я заметил мелькнувший страх: Лиза явно не ожидала, что ее бывший способен на такие действия.

— Ты права, по правилам русского языка, не достал, а извлек. Так вот, — демонстративно вздохнул я, выпуская женскую руку из захвата. — Так вот, Лизавета Юрьевна, ты меня не просто достала. Ты меня извлекла окончательно. Ступай в туалет, я сейчас принесу тебе галоши, — не дав Лизавете возразить, отчеканил я. — Затем идем в дом, я снимаю с тебя компресс и делаю все, что велела доктор. После чего ты собираешь вещи, я иду к соседу за мотором и отвожу тебя на вокзал. На этом все. Больше ты здесь не появляешься от слова совсем. Ясно?

— Но Егор… — попыталась было возразить Баринова.

— Я. Все. Сказал, — отчеканил, развернулся и пошел по тропинке к дому собирать потерянные галоши. Через минуту вернулся, всучил растерянной Лизавете, которая так и стояла на туалетном порожке, позабыв и про то, что босым ногам холодно, и про то, что вокруг антисанитария, а она не в носочках.

Насчет грязи — эти Баринова приврала. Свой туалет я содержал не просто в порядке, а в идеальном порядке. И внутри, и снаружи.

— Егор! — торопливо засовывая ноги в галоши, запричитала Лизавета. — Ты невыносим! Ну, правда! Ну, подожди.

— Лиза, ты хотела в туалет. Туалет за твоей спиной. Закончишь свои дела, позовешь, провожу. А еще лучше — вот я тут оставляю палку, — с этими словами я прислонил костыль к стене туалета. — Ты самостоятельно справляешься со своими делами, выходишь, берешь костыль и топаешь к дому. Дома тебя будет ждать горячий чай и пирожки от теть Маши. Мы спокойно позавтракаем. Спокойно, — подчеркнул я. — Затем у тебя будет выбор: или я снимаю компресс сам по всем правилам, которые объяснила Оксана. Либо ты выбираешь второй шанс.

— Какой второй шанс? — вскинулась Баринова.

— Честно признаешься в том, что с ногой ты все наврала. Тогда и только тогда у нас с тобой есть шанс расстаться по-хорошему, без обид друг на друга.

— А если… — спокойным тоном поинтересовалась Лизавета, демонстративно сложив руки на груди, вскинув голову и пристально разглядывая меня возмущенным взглядом.

— А если я сниму повязку и увижу подтверждение тому факту, что ты сознательно все-таки водишь меня за нос сутки, я вышвырну тебя из дома со всеми вещами. Дальнейшая твоя судьба меня перестанет интересовать, — закончил я.

— То есть сейчас моя судьба тебя интересует? — уцепилась Баринова за последнюю фразу.

— Не в том смысле, который ты сейчас вкладываешь, — отрезал я. — Ты идешь в туалет? — не дал возможности задать Лизавете вопрос, вытекающий из моего ответа.

— Но, Егор… — Лиза попыталась продолжить разговор.

— Лиза, угомони свои таланты, будь добра. Сказано: чемодан, вокзал, Москва. Других вариантов нет. И, кстати, ты вроде очень хотела в туалет. Еще немного и уписаешься, — добродушно подначил я.

— Да ты! Ты! Ты стал просто невыносимым! — моментально вспыхнула Баринова, развернулась и влетела в деревянный домик в одну секунду, хлопнув дверью так, что конструкция могла бы и развалиться, если бы я не снес старый сортир и не установил новый крепкий короб.

— Ага, невыносимо нагл и вообще полный хам, — хмыкнул я вслед достаточно громко, чтобы некоторые не обольщались, развернулся и пошел в дом ставить чайник.

Баринова допекла меня до такой степени, что я сумел осадить моральные и душевные порывы Егора, полностью подавив остатки чужого эмоционального фона. Похоже, пришла пора окончательно расставаться с тем, кто раньше был Зверевым. Остаточные фрагменты личности раньше помогали. Но нынче начали раздражать. Вот честное слово, как с таким мягким характером, верой в добро и справедливость пацан выжил в армии? Заработал уважение и был, что называется, своим в доску парнем.

— Не понял? — удивился я, взяв в руки коробок спичек. — Черт, вчера уже был пустой, — буркнул себе под нос, доставая последнюю спичку и поджигая конфорку. — Куда делись все спички-то? — я повертел коробок в руках и выбросил в мусорное ведро.

В голове закрутились, завертелись какие-то мысли, я задумчиво смотрел на чайник, пытаясь вспомнить, что сделал со спичками, почему все-таки они так внезапно закончились.

— Спички… сера… — почему-то вспомнился салют, устроенный пацанятами-семиклассниками. — Да ну бред, — хмыкнул вслух. — Спички пацанва достала из дома, ко мне они явно тайком не пробиралась, но все-таки, куда они исчезли?

Я оглядел маленькую кухню, прикидывая, куда могли всыпаться чиркалки, причем сами по себе.

— И запах… — нахмурился я, вспоминая вчерашний вечер и странный запах серы в комнате. — Лиза похоже дьявол, — усмехнулся я. — Когда я уходил запаха не было…. Когда мы вернулись с Митричем и Оксаной, в комнате было свежо, но…

Я напряг память, припоминая вечер. Да, в комнате было свежо, но это объяснялось просто: форточку я не закрывал, когда уходил. А вот едва заметный аромат паленых спичек присутствовал. Точно! Я еще удивился, кто это на ночь глядя собирается палить костер. Потому решил, что пахнет от дядь Васи, он же всю дорогу травился своей папироской.

Я прошел в комнату и внимательно осмотрелся по сторонам. Так, расхристанная постель, в которой спала Лизавета. Вроде бы закрытые ящики стола, кажется, Баринова больше не покушалась на мои незамысловатые тайны. Форточка по-прежнему открыта. Впрочем, под таким одеялом, как у меня, можно даже зимой на улице спать в морозы, не замерзнешь. Что еще?

Я внимательно оглядел каждый угол. Что-то крутилось, вертелось в голове, но упрямая мысль не давала поймать себя за хвост. Спички, сера, коричневые головки, розжиг… Температура…

— А это здесь при чем? — изумился я, поймав последнее слово. — Температура… У Лизы температуры вроде не было… тогда почему я про нее подумал?

Засвистел чайник в импровизированный свисток, который я сделал своими руками из подручных средств. Собственно, ничего сложного тут не было. Две жестяных пробки соединил вместе, просверлил в них тонкое отверстие и свисток готов. Дешево и сердито, что называется. Зато удобно. В бытность мою молодую я столько чайников успел перевести. Когда увлекаюсь чем-то, забываю обо всем на свете, в том числе и о том, что на плите стоит чайник. Сколько выкинул за свою жизнь, пока не появился первый со свистком.

— Его-о-о-ор! — раздалось со двора.

Я скривился: весь колхоз поднимет на уши

Вот что за неугомонное вредное создание? Неужто сама дойти не может, без моей помощи? Ладно, черт с ней.

Снял чайник с плиты и пошел встречать несчастную хромоножку. Любопытно, что Лизавета решила? Дождаться, когда я сам обнаружу обман? Или все-таки сама признается за чашкой чая? «А бутерброды я так и не нарезал, — мелькнула мысль. — Ну да леший с ними. Придем — нарежу».

На порожке я остановился полюбоваться забавным зрелищем. Баринова изо всех сил хромала, шаркала по каменной дорожке великоватыми калошами.

— Егор! — увидев меня, воскликнула девушка.

— Что, опять на ручки хочешь? — не дав договорить, усмехнулся я.

Лиза вспыхнула, вскинула голову, но промолчала. Только активней зашевелила ногами, пробираясь к дому.

— Сама доковыляешь? — поинтересовался я.

— Егор! — возмутилась Баринова. — Дойду. Бесчувственный чурбан!

— Я все слышу! — хмыкнул и нырнул в дом.

Пока Лиза ковыляла потихонечку обратно, я нарезал хлеб, намазал маслом, присыпал сахаром. Любимое пирожное из моего детства. Выложил в глубокую миску пироги от теть Маши и вернулся на крыльцо.

— Ой, — вскрикнула Баринова. Девушка уже взобралась на крыльцо, когда я появился на пороге и едва не столкнул ее вниз.

— Повнимательней, — буркнул я, посторонился, пропуская хромоножку в дом.

Вот ведь упрямая и упертая. И ведь знает, что сейчас все раскроется, а все равно продолжает делать вид, что нога болит, и она едва на нее наступает, на что надеется? На доброту Егора? Ну, так и я добрый, до вокзала довезу, чтобы побыстрее избавиться от такого счастья.

— Ну что, чаю? — предложил гостье, когда она плюхнулась на стул.

— Руки помыть и умыться, — заявила Лиза.

— Умывальник в углу, мыльно-рыльное там же.

От моей грубости Баринова поморщилась, но ничего не сказала. Заковыляла умываться.

— Принеси, пожалуйста, мою косметичку. Она на стульчике возле кровати.

Я молча ушел в комнату, вернулся и подал девушке необходимое.

— Ты закончила? — устав ждать, поинтересовался я.

Пока Баринова умывалась, я успел сходить на улицу за газетами, которые забыл вчера вытащить из почтового ящика, вернулся, уселся за стол, и стал ждать, когда Баринова справится с утренними ритуалами, пролистывал прессу.

— Я готова! — нежно проворковала Лизавета, появляясь из-за занавески, которая отделяла кухню от импровизированного санузла.

— Замечательно. Присаживайся. Чай, бутеры, пирожки, — гостеприимно предложил я.

— Спасибо, я утром не завтракаю…. Таким… — отказалась Лизавета.

— Ну нет, так нет, — не стал я продолжать разговор и накинулся на вкусную и сытную пищу.

Лизавета интеллигентно попивала чай, я совершенно не интеллигентно прихлебывал из своей кружки вприкуску с пирогами и сахарно-масляными бутербродами.

Разговор как-то не клеился, Баринова вздыхала и время от времени бросала на меня странные взгляды. Я с удовольствием наслаждался завтраком и прикидывал, как спланировать дальнейший день. После разоблачения обмана начнутся слезы, уговоры и извинения. И затянуться все это может на неопределенное время. Мне оно надо? Нет. Меня в мастерских ждет Борода и Митрич. Дел невпроворот.

— Ну что ты решила?

— Что? — встрепенулась Лиза.

— Решила, говорю что? Сама признаешься? Или доиграем до конца? До финального акта, так сказать? — усмехнулся недобро я.

— Ну-у-у… Сама, — Лиза слегка покраснела, опустила ресницы, нервно затеребила край моей рубашки.

Я нахмурился: и когда только успела нацепить мою одежду? Видимо, вчера, когда я ушел ночевать к Митричу, решила утром встретить во всеоружии. Вот ведь…

— Ну, так что? Как ты гематому нарисовала? Только не говори, что оно само, — предупредил девчонку.

Лиза глубоко вздохнула, смущенно потупилась, отвернулась и вдруг резко повернулась в мою сторону, робко улыбнулась и громче обычного поспросила:

— Егор! А можешь сам отклеить вот это все? Пластырь же… неприятно будет… Я одним движением не смогу, а ты резко дернешь и все, — ресницы затрепетали, глаза приняли умоляющее выражение.

«Когда успела обратно налепить-то?» — удивился я.

Пару секунду задумчиво разглядывал Баринову, пытаясь понять, что она еще придумала. Затем кивнул, поднялся со своего стула, присел перед Лизой на корточки. Баринова поспешно вытянула ногу. Но едва я наклонил голову, чтобы приметить, с какой стороны лучше отдирать пластырь, как Лизавета скользнула с табуретки ко мне на пол, обхватила ладошками мое лицо и принялась страстно целовать.

Честно говоря, я малость растерялся. В первый момент только и мог, что ошарашенно принимать поцелуи, растерянно хлопая глазами.

— Какого..- начал было я, пытаясь оторвать от себя женские руки.

Но Баринова с какой-то необузданностью впилась в мои губы.

— О, я вижу, у вас все наладилось? — раздался за моей спиной голос. — Ну что же поздравляю.

— Твою дивизию! — рявкнул я, отрывая от себя, наконец, Лизавету, подорвался на ноги и замер, не зная, что делать.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Учитель. Назад в СССР 4

Content

Учитель. Назад в СССР 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene