Кордес Вальехо Хуан

Дикая Роза. Семь лет спустя

Вальехо Хуан Кордес

Дикая Роза. Семь лет спустя

Какое бы ни было небо высокое,

Какое бы ни было море глубокое,

Мое к тебе чувство прекрасное,

Любовь изумительно страстная

Всегда с тобой!

Из старого пуэрториканского болеро

Глава первая

В последние дни у Рикардо Линареса была бессонница. Процветающий первые годы после свадьбы, его бизнес вдруг начал давать сбои, и никак невозможно было понять, что же в налаженном механизме проржавело и не приносит дохода. Естественное беспокойство Рикардо нарастало, ширилось и вот постепенно превратилось в бессонницу: бесполезно закрывать глаза до трех-четырех утра — все равно не заснешь, только измучаешься, Ни снотворное не помогало, ни виски, ни долгое плавание в бассейне перед поздним ужином. Рикардо решил смириться с этим недомоганием и стал засиживаться в домашнем кабинете подольше. Листал деловые бумаги, курил, что-то записывал, подсчитывал, но зачастую сидел в кресле без всякого занятия, уставясь в экран телевизора «Панасоник» с выключенным звуком.

Нет, даже самому себе не хотел он признаваться в том, что причина его смутного беспокойства, затяжного волнения, не дающего уснуть, вовсе не бизнес, не аритмия в курсе акций и не тахикардия на бирже ценных бумаг — в конце концов, все это бывало и будет еще не раз. Причина бессонницы была — он сам, Рикардо Линарес, двадцатидевятилетний счастливчик, вытянувший у жизни семь лет назад самый выигрышный билет — Розу Гарсиа Монтеро. Никогда он не забудет, что женился на ней поначалу гражданским браком лишь из своего рода прихоти, назло семье, сестрам, Дульсине и Кандиде, столь вызывающе и унизительно опекавшим его. «Вот, дорогие мои родственницы, вы хотите женить меня на хищной богачке Леонелле Вильярреаль, которую я едва терпеть могу, так получайте же в невестки почти первую встречную, дикую девчонку из самых низов общества, невоспитанную и нищую!»

Рикардо считал этот мезальянс почти подвигом для себя, благородной жертвой и ожидал встретить в ответ со стороны Розы горячее обожание и беспрекословное повиновение. Но она каким-то невероятным образом сумела остаться самой собой и войдя в его дом. Страстная, без остатка, любовь к нему (этого Рикардо не мог не почувствовать с самого начала) ничуть не убавляла в ней жизненной дерзости, неуемности в отстаивании того, что ей представлялось правдой и справедливостью. Он-то думал, что Роза станет его робкой, верной тенью, навсегда благодарной мужу за то, что он поднял ее из житейской грязи и поставил на социальной лестнице на много ступеней выше. Не без гордости ощущал себя тогда Рикардо опытным ювелиром, заметившим неограненный крупный алмаз в пыли под ногами, поднявшим этот алмаз и вот теперь смиренно обрабатывающим его в своем доме до невиданного еще в свете бриллианта.

Правда, ему не хватило тогда терпения, да и не понимал он еще, что сестры, особенно Дульсина, да и Леонелла конечно же не оставят его в покое. Они быстро поняли, насколько Рикардо ревнив, насколько Роза неопытна и порывиста, умело и изобретательно играли на их чувствах и почти привели их супружество к разрыву. Слава Деве Гваделупе, как говорит Роза, вмешалась сама судьба и уберегла их от окончательного драматического решения.

Все закончилось самым чудесным образом, они соединились уже навсегда — и не жалкими гражданскими узами, а настоящим венчанием в кафедральном соборе. Но уже и тогда в потаенном уголке души вместе с невероятным счастьем Рикардо ощущал каплю горечи и тревоги. Одно дело, когда твоя молодая жена-красавица все-таки уступает тебе по положению и богатству и, пускай не на словах, не внешне, но все-таки должна сознавать, что ты подарил ей гораздо больше, чем самого себя. Но Роза-то оказалась даже не Золушкой. Когда ее разыскала мать, Паулетта, и полностью признала свою дочь, Роза сразу же стала одной из самых богатых наследниц Мехико, во всяком случае, гораздо богаче Рикардо. Но и это можно было бы стерпеть, если бы не случилось беды — лиценциат Роблес разорил их семью полностью, так, что к моменту торжественного бракосочетания у Рикардо почти ничего своего уже не было. Даже родовой дом Линаресов был выкуплен у законной жены Роблеса за круглую сумму Паулеттой Монтеро и записан на имя Розы. Розе была завещана фамильная усадьба Монтеро в Куэрнаваке, подарено к свадьбе, помимо кругленького счета в банке, огромное число акций «Недвижимости Мендисанбаль» и других ценных бумаг, а также земли в нескольких провинциях. Именно Роза дала Рикардо несколько миллионов песо для начала фирмы «Рироли» («Рикардо и Рохелио Линаресы»), той самой, которая сейчас начала испытывать затруднения.

Но не само по себе положение это смущало Рикардо, ведь в конце концов Роза ничем не походила на тех богатых наследниц, на которых вынужденно женились некоторые его товарищи по университету, женились и терпели покровительственное к себе отношение, вечное напоминание о том, откуда у них появились деньги и связи. Нет, Роза ни словом, ни намеком не унижала его мужскую гордость. Она, казалось, вообще не придавала всему этому никакого значения. Но сам-то Рикардо! Разве мог он ей теперь что-либо возразить по поводу траты денег? А ведь ему было, было что сказать.

Еще на первых курсах университета Рикардо сблизился с либеральными кругами профессуры и студенчества, читал «левую» литературу и всей душой был против социального неравенства в обществе, почитал и уважал даже самых радикальных революционеров. Но все же, как и большинство выходцев из мексиканской аристократии, в самом своем либерализме и свободомыслии он всегда находился в некоторых рамках, молчаливо и подспудно всеми признаваемых. Народ надо и необходимо просвещать, надо и необходимо бороться с нищетой и неравенством, надо делиться, заниматься милосердием и благотворительностью, но… Но не во вред же самому себе?!

А что же его любимая жена? Он мог бы и готов был понять, что Роза после стольких лет бедности и нужды бросится в иную крайность — роскоши и приобретательства. Рикардо даже всячески поощрял первоначальный ее интерес к нарядам и красивой жизни. Но все это продолжалось очень недолго, равно как и Розины уроки по этикету и правилам светского поведения. Едва научившись прилично и со вкусом одеваться, правильно вести себя за столом, употреблять нужные столовые приборы, непринужденно поддерживать светскую беседу, принимать гостей и т. п., Роза тут же обо всем этом как бы позабыла и бросила все силы своей горячей души, всю свою неуемную энергию на совсем другую жизнь и занятия. Вместо того чтобы прочнее войти в среду столичных аристократов, постоянно ходить в гости и принимать гостей, занимать день и вечер болтовней и изысканными развлечениями, Роза, презрев условности, стала посещать различные образовательные курсы, читать с утра до вечера, смотреть учебные фильмы и скоро добилась таких успехов, что практически на равных стала разговаривать на любые темы не только со светскими бездельниками, но и с университетскими друзьями Рикардо. И не только разговаривать, но и спорить. Помнится, его сначала позабавило, что Роза, несколько вечеров подряд не отпускала от себя и что-то горячо доказывала Хосе Мигелю Фернандесу, известному историку Мексики, международному авторитету в этих вопросах. Каково же было удивление Рикардо, когда, прощаясь с ним однажды, Фернандес с благоговением в голосе сказал: «Какой ты счастливец, Рикардо! Мало того что у тебя самая красивая в Мехико жена, она еще и редкостная умница: ни одна из моих ученых аспиранток с ней не сравнится…». И это Хосе Фернандес, который сроду не умел говорить пустые комплименты и вообще, казалось, женщин не замечал, с младых ногтей жил одной своей наукой!

Вот тогда Рикардо и забеспокоился всерьез о своем будущем с Розой. Сделал вид, что очень утомился, устал, налаживая бизнес фирмы «Рироли», и уговорил жену поехать отдохнуть в Акапулько на целый месяц. Сказочные то были дни и ночи в сентябре, даже получше, чем их медовый месяц! Жили сначала в фешенебельном «Хилтоне», потом в чудесном «Принцесс», в солидном «Холидей Ини», очаровательном «Марриот». В каждом отеле — ровно неделю, как в новом доме со своими особенностями и сюрпризами, со своими — пляжами, саунами, теннисными кортами, со своим неповторимым рестораном и кухней, эстрадными номерами и оркестрами. Рикардо всегда по праву гордился личными спортивными успехами и тем, что круглый год находился в прекрасной физической форме. А на этом курорте были все условия для занятий любым видом спорта. Сначала его радовало, что Роза устремляется следом за ним не только в бассейн и на пляж (плавала она и дома), но и на корт, и на минифутбольную площадку — всюду ему было что продемонстрировать. Но каково же было его изумление, когда всего лишь через неделю Роза стала достойным его партнером и на теннисном корте, и по мини-футболу. Он только посмеялся в первые дни, когда Роза стала на водные лыжи и то и дело падала, окунаясь в соленую воду с головой. Но вот однажды рано утром, не застав жену в постели рядом с собой, он отправился на пристань и изумился: по ярко-синим водам бухты в Акапулько летела по волнам стройная фигурка его жены в оранжево-пестром купальнике. И опять-таки: сколько там было знатоков и любителей водных лыж, дожидавшихся своей очереди прицепиться к катеру, все дружно восхищались Розой…

А до чего были прекрасны, щедры теплые ночи в Акапулько! Роза как будто чувствовала, что это будут не просто сладостные объятия, и настояла на своем: никакого виски, никакого джина, только один бокал легкого красного вина в день. И каждый вечер, как у юноши, ожидающего решительного свидания, трепетало сердце Рикардо. А его Роза, его милая принцесса, сбрасывала вместе с одеждой весь лоск молодой богатой дамы и снова превращалась в очаровательного чертенка, в дикарку, ничуть не стыдящуюся естественных и горячих человеческих страстей. Бился на ее груди золотой медальон с изображением Святой Девы, еще громче билось сердце Рикардо, и до утра шептал ему любимый голос: «Ох, да как же с тобой хорошо, сладкий мой перчик…»

Там, в Акапулько, и были зачаты их очаровательные, смешные двойняшки Мигель и Мария — воистину дети любви. (И это было не просто счастье, это было чудо: после того как в свое время злобная Леонелла Вильярреаль сбила своей машиной беременную Розу, случилось непоправимое — выкидыш, и врачи не гарантировали, что Роза когда-нибудь станет матерый).

Рикардо, торжествовал. Уж теперь-то Роза займет в его доме не только самое достойное, но именно свое место — матери, воспитательницы детей, хранительницы семейного очага Линаресов. К этому вроде бы все и шло…'Роза вся сосредоточилась на будущем: ела как советовали пособия и врачи, много гуляла в саду, слушала классическую музыку, смотрела веселые комедии и трогательные мелодрамы, подбирала детскую одежду, подыскивала няню и детскую служанку, много беседовала со. своей матерью Паулеттой и своей дорогой Маниной-Томасой, вырастившей ее, и обязательно каждую неделю посещала, близкий ей с детства алтарь Девы Гваделупе и горячо молилась… А за месяц до родов отчудила невозможное даже для либерального Рикардо и самых свободолюбивых его друзей: купила огромный и очень дорогой земельный участок на окраине Мехико, где стоял целый поселок «парашютистов»- так в Мексике называют тех, кто самовольно заселяет пустующие земли и ставит на них свои хибары. Поговаривали, — что именно на этом участке власти предполагали снести все строения, а «парашютистов» выбросить на улицу с помощью полиции. Рикардо же Роза сказала тогда следующее: «Не думай, что я сошла с ума и не знаю цены, деньгам. Но я дала обет Деве ради наших будущих детей. Я не хочу, чтобы этих бедных людей постигла та же судьба, что когда-то жителей родных мне Вилья-Руин. Пусть живут здесь столько, сколько захотят. А когда мы станем богаче, то построим для них на этой земле новые современные дома по проекту лучших архитекторов. И люди будут жить здесь за самую низкую в Мехико квартирную плату. Клянусь нашими будущими детьми!»

Рикардо промолчал тогда, но знает Бог, чего ему это стоило. Ведь многие из их знакомых не одобрили такое вложение капитала. Одни пожимали плечами, другие прикладывали палец к виску, а третьи вообще предлагали отказать Линаресам от дома и светского общества.

Матерью Роза стала замечательной. Молока у нее было много, хватало и Мигелю, и Марии. Детские врачи заходили ежедневно, а няня Долорес и служанка Мерседес прекрасно справлялись со своими обязанностями и вскоре привязались к детям Розы и Рикардо, как к собственным.

А ровно через год после рождения Мигеля и Марии Роза стала брать частные уроки вокала у знаменитой в тридцатые и сороковые годы исполнительницы народных песен с консерваторским образованием Мануэлы Костильи де Домингос.

Сначала Рикардо смотрел на эти занятия сквозь пальцы: пусть учится, если ей нравится, — глядишь, иной раз споет перед гостями, аккомпанируя, себе на фортепьяно или гитаре (параллельно Роза занималась в музыкальной школе по классу этих инструментов). Но когда жена спустя год после начала занятий с Домингос объявила, что начинает карьеру эстрадной певицы, Рикардо взбеленился и даже попробовал запретить ей это. Однако разве можно было что-то запретить «дикой Розе»?! Она решительно заявила:

— Рикардо! Ты заканчивал университет, ты культурный человек, а не кабальеро шестнадцатого века! Да, я твоя жена, твоя верная спутница жизни, а ты — мой любимый. Но я не твоя вещь и не твоя собственность, дорогая игрушка, любимая кукла! Мне противна жизнь, какую ведут жены большинства людей твоего круга: это жизнь бездельниц! Бог дал мне немало дарований, и все их я хочу вернуть людям. Кроме того, я делаю это не только ради удовольствия и славы. Слава мне если и нужна, то только ради карьеры, ради высоких гонораров, которые я потрачу потом на постройку жилья для моих «парашютистов»… Мигель и Мария от моих занятий не пострадают, я всегда найду для них время. Они вырастут и будут гордиться своей матерью. Во всяком случае, я все для этого сделаю!..

Дебют Розы как певицы состоялся в кабачке «Твой реванш», где она некогда работала и где у нее оставались подруги. Рикардо, с одной стороны, опасался, что разношерстная, большей частью грубая публика из низов — завсегдатаев «Твоего реванша» — освищет Розу, и закидает ее помидорами, но, с другой стороны, как бы и хотел этого: провал отрезвит ее, покажет, что эстрада, да еще такая, для самой массовой аудитории, это не для нее, матери двух детей, супруги аристократа и бизнесмена Рикардо Линареса. Но все вылилось в триумф Розы и настоящий народный праздник: в конце вечера под песни его жены плясали, подпевая, все: и посетители «Твоего реванша», и многочисленные прохожие вокруг кабачка, привлеченные несущейся из его открытых окон музыкой. Владелица заведения Сорайда на другой же день предложила Розе подписать достаточно выгодный для начинающей певицы контракт, но Роза на это, к удивлению и радости Рикардо, не согласилась.

Второй концерт состоялся уже для избранной публики, для музыкальных кругов, специально приглашенных в камерный зал при консерватории. И тут, уже к большому удовольствию Рикардо, тоже был успех, хотя и не такой бурный, как в «Твоем реванше».

Рикардо хотелось, чтобы Роза, раз уж ее отговорить от карьеры певицы невозможно, выступала именно для такой публики — образованной, изысканной, элитной. Он даже, ничего жене не объявляя заранее, пытался по собственной инициативе организовать концерт в одном из залов Университета, используя для этого старые знакомства и не жалея денег, но этот концерт не состоялся, — Роза предпочла уехать на первые свои гастроли в провинцию — штат Халиско, а затем отправилась по городкам и поселкам Веракруса и Сакатекаса, где жители собирают половину всей фасоли и кукурузы Мексики. Едва вернулась оттуда и перевела дух, побыла с детьми, как снова отправилась в поездку в другие сельские районы — Нижнюю Калифорнию, Синалоа и Гуанахуато. И всюду ей рукоплескали, всюду приглашали приезжать еще и еще.

После гастролей в провинции Роза записала пластинку-миньон и два клипа на «Телевиса». Но денег она заработала пока немного, что позволяло Рикардо надеяться, что гордая Роза в конце концов оставит это занятие. Сама же она, напротив, была уверена в обратном, а низкие гонорары объясняла либо нерасторопностью, либо жуликоватостью своего импресарио и в скором времени собиралась с ним расстаться…

Две недели назад Роза выехала на гастроли, на этот раз в промышленные районы, в центры добычи нефти и газа вдоль побережья Мексиканского залива, в города Рейноса, Тампико, Поса-Рика, Минатитлан, Сьюдад-Пемекс. И каждый день чувствительный приемник Рикардо был настроен на волну местного радио, он жадно ловил каждое известие о гастролях жены, каждый раз явно радовался ее растущим успехам, а подсознательно, самому себе в том не признаваясь, огорчатся ими.

Бизнес бизнесом, но тайные причины бессонницы были все-таки связаны не с неудачами на деловом поприще и не с недовольством тем, что жена его выбрала карьеру эстрадной певицы. Стыдно было и невозможно, признаться даже — самому себе в том, что Роза почувствовала совершенно правильно: он, Рикардо Линарес, в глубине души и есть тот старинный кабальеро, полный предрассудков, тот полуиспанский-полуиндейский дворянин, для которого жена — лишь дорогая кукла, любимая вещь, уважаемая мать е г о детей, хранительница очага и прочее, вполне укладывающееся в традиционные рамки жизни их социального круга. Конечно, время внесло сюда свои коррективы, конечно, нравы и отношения стали гораздо свободнее, но все же жена есть жена, ее место дома.

Но было и еще одно — и самое главное! — в чем стыдился признаться самому себе и отчего не мог спать Рикардо Линарес: ревность! Семь лет назад он ревновал юную «дикарку» едва ли не к каждому телеграфному столбу, но он тогда еще мало знал и плохо понимал и чувствовал ее. Теперь, конечно, это была ревность иная, более избранная, что ли. Хотя порой возвращалась и та прежняя, неистовая подозрительность особого рода к любому, кто смел открыто восхищаться его женой. Теперь же все это усугубилось тем, что Роза избрала себе публичную профессию. По ней скользят тысячи мужских взглядов, ее внимания домогаются сотни красавцев и богатеев, и, как знать, не встретится ли среди них тот, кто привлечет к себе ее внимание и интерес?…

Мука, горькая мука была в самой этой мысли, и нельзя было ее впускать в себя ни на минуту этот яд отравлял даже лучшие воспоминания. Тяжело вздохнув, Рикардо загасил сигару, потушил массивную настольную лампу и вышел в рассветную мглу на балкон.

Балкон находился на верхнем этаже обычного частного дома так называемого французского стиля, популярного в начале века и вышедшего из моды в двадцатых годах. Впрочем, строение больше походило на испанскую или итальянскую виллу с плоской крышей, асимметричными каменными оштукатуренными стенами и входной лестницей, ведущей на высокий первый этаж, подальше от земляной сырости. Дом, родовое гнездо Линаресов, был огромен. Помимо множества комнат в этом доме были бильярдная в подвальном этаже, библиотека, богатый погреб, гимнастический зал, паровая баня, бассейн, маленький теннисный корт и зачем-то целых шесть туалетов. И сад, прекрасный сад, ниспадавший террасами. В нем росли старинные деревья, был даже искусственный водопад. Сад тенистый, влажный, ограждающий от жарких зорь долины и бережно хранящий по ночам ароматы близкого утра.

Рикардо вздохнул всей грудью аромат хакаранды — мексиканской мимозы. Боже, как хорошо! Он посмотрел поверх деревьев, угадывая направление находящейся невдалеке громадной площади-чаши, где находится станция метро «Инсурхентес», это место беспорядочного стечения и пересечения проспектов и улиц — Инсурхентес, Чапультепек, Хенова, Амберес… Завтра, нет, уже сегодня утром с той стороны приедет домой Роза. Он встанет пораньше и встретит ее с букетом алых роз на крыльце. И все будет прекрасно.

Рикардо еще некоторое время постоял на балконе, прислушиваясь к тишине. И вдруг почему-то подумал, что дом его, как и весь центральный Мехико, стоит, по преданию, на том месте, где во времена ацтеков посреди озера Тескоко находился основанный индейцами древний город Тепочтитлан, разрушенный конкистадорами. Рикардо на минуту ощутимо представил себе исчезнувшее озеро, потом подумал, что ведь практически и сейчас весь их город и его дом покоятся на своего рода водной подушке. И вот его, бодрствующего минуту назад, необъяснимо потянуло в сон, как в водоворот: скорей, скорей! Он хотел позвонить и вызвать к себе мажордома Руфино, но потом передумал и сделал письменные распоряжения: разбудить его сразу же после звонка Розы из аэропорта, садовнику приготовить букет свежих красных роз. Вывесил послание снаружи на двери своего кабинета и решил не идти в спальню, наскоро постелил простыню на старом — кожаном диване, достал подушку, лег и провалился в сон.

Глава вторая

Рикардо Линарес проснулся сам оттого, что вполне выспался. Он было обрадовался, что научился довольствоваться столь, коротким отдыхом — ведь мажордом должен был поднять его не позже — девяти утра, но взглянул на часы и разгневался: они показывали уже почти одиннадцать. Спешно набросив халат, Рикардо — нетерпеливо нажал кнопку звонка. Улыбчивый пожилой Руфино возник на пороге тотчас.

— В чем дело, Руфино, почему вы не выполняете мои распоряжения?

— Сеньор лег так поздно, что…

— Вы что, забыли о своих обязанностях?

— Напротив, сеньор, я следую инструкции точно. А не разбудил вас, потому что так просила сеньора Роза.

— Что-о?! Так она уже приехала, негодник! Да ты понимаешь ли, что наделал? В таком случае я…

— Не извольте гневаться, сеньор. Сеньора домой еще не приехала, но один раз уже звонила. Очень подробно о вас расспрашивала и попросила меня пока не будить вас. У нее дела в городе, как только закончит их, сразу же позвонит… Завтрак вам сюда подавать?

Рикардо молчал, словно завороженный сообщением «у нее дела в городе». Какие такие могут быть дела после двухнедельного отсутствия? Что случилось? Руфино застыл перед ним столбом и терпеливо ждал ответа. Не дождавшись, решил повторить вопрос:

— Где будете сегодня завтракать, сеньор? В кабинете или столовой?

— Накройте столик у бассейна.

Десять — пятнадцать минут размашистым кролем без остановки, потом пять минут медленным брассом — это средство всегда помогало Рикардо если не успокоиться, то сосредоточиться. Но на этот раз тревога не отпускала его. Да, что-то все-таки случилось, иначе бы Роза давно уже была здесь. Может быть, попробовать что-то узнать. Но у кого? Позвонить Паулетте? Но вряд ли мать Розы знает больше него, да и напугать этот звонок может не слишком здоровую женщину. Увы, единственное, что остается, — это ждать…

Растершись большим мохнатым полотенцем, Рикардо решил позавтракать не одеваясь специально, а прямо так, в халате. Да и есть ему в общем-то не хотелось, разве что выпить чашку кофе маленькими глотками, и достаточно. Рядом с кофейником лежали по давней традиции две газеты — солидная «Ла пренса» и раскованная «Эль соль де Мехико». По студенческой привычке Рикардо раскрыл сначала полускандальную «Эль соль…». Все то же, все то же. Стоп! А это еще что такое? От неожиданности Рикардо поперхнулся и пролил почти полную чашку кофе на себя, но даже не почувствовал ожога.

Справа на третьей газетной странице была помещена большая фотография Розы с микрофоном в явно невыигрышном ракурсе, а слева огромными буквами шел заголовок: «Провинцию можно обмануть, а столицу — нет!» И далее некий музыкальный критик Сальвадор Мабарак камня на камне не оставлял от творчества Розы Гарсиа Монтеро.

Сам тон статьи был уничижительно небрежный, а выводы ее гласили: репертуар певицы невзыскателен, она апеллирует к низменным чувствам зрителей и слушателей; голос ее хоть и своеобразен, но явно небогат и даже вульгарен; в Мехико бы ей не предоставили даже самого маленького приличного зала, разве что в грязном кабачке, где она, как говорят, и начинала; надо запретить подобным, с позволения сказать, артисткам выступать даже в глухой провинции, ибо формирование музыкальных вкусов нации вопрос слишком важный; впрочем, даже среди крестьян и нефтяников нашлись знатоки, которые выразили свое отношение к песням Розы Гарсиа Монтеро оглушительным свистом и тухлыми помидорами. Был в этой статье и гнусный намек на неблагополучие личной жизни новоявленной певицы, на то, что она вертит, как хочет, своим мужем и вовсе не заботится о детях…

Рикардо едва мог владеть собой. Он и раньше слышал и читал про волчьи нравы в шоу-бизнесе, но и представить себе не мог, чтобы лгали столь нагло, цинично и беззастенчиво. И ведь ничто не предвещало ничего подобного! Да, центральное телевидение и пресса немного доселе говорили о Розе, но по многочисленным радиоканалам отзывались о ней благосклонно и крутили ее записи довольно часто. Сколько раз он сам слышал добрые слова о творчестве Розы по «Радио кадена пасьональ», «Радио програмас де Мехико», «Фоменто де радио СА-Мехико», «Радио-1000». И вот первая большая статья в газете — и столь несправедливый, столь жестокий приговор! Да, это тяжелый удар и, наверное, конец только начавшейся карьеры певицы. Должно быть, Роза увидела эту газету в аэропорту и… Но что же значит «дела в городе»? Ведь наверняка она потрясена, огорчена до глубины души. Неужто она решилась на что-то непоправимое?! Ведь говорят, что так бывает после больших потрясений, человек становится как бы не в себе и готов совершить самые опрометчивые поступки… Так неужели?… Нет, ему надо что-то немедленно делать, куда-то сию минуту ехать, искать Розу…

Рикардо бегом поднялся в дом, надел первый попавшийся костюм, направился было в гараж и остановился. В голове его не было никакого плана, ни малейшего проблеска: где же искать Розу? Наверное, она сейчас ищет утешения. Но где и у кого? У матери? Вряд ли она станет тревожить, больное сердце Паулетты. У Томасы? Но разве Манина способна утешить ее в таких переживаниях… Скорее всего Роза направилась к Мануэле Костилье де Домингос. Кто ' лучше нее, вкусившей и сценического успеха, обожания поклонников и прессы, а потом горечи расставания с эстрадой, постепенного охлаждения публики, сможет успокоить и приободрить молодую певицу? Значит, решено. Надо ехать к донье Домингос.

Рикардо уже выводил свой «мерседес» из гаража, когда его остановил у самых ворот запыхавшийся Руфино:

— Сеньор Рикардо, скорее! Сеньора Роза в прямом эфире «Телевисы»!

Линарес не стал подниматься в кабинет, остался вместе со слугами и только что спустившейся Кандидой у большого телевизора в холле.

На экране на первый взгляд ничего необычного не происходило. За большим столом сидел усатый толстый мужчина лет сорока пяти, а напротив него Роза. Они о чем-то разговаривали, вроде бы спокойно, но о чем, зрителю не было слышно. Закадровый голос ведущей — скороговоркой сообщал, что камера была уже подготовлена для еженедельного интервью главного редактора популярной газеты «Эль соль де Мехико» уважаемого сеньора и известного журналиста Похидеса, когда в кабинет ворвалась молодая певица Роза Гарсиа Монтеро и потребовала у редактора объяснений в связи с сегодняшней публикацией статьи «Провинцию можно обмануть, а столицу — нет!». Сейчас небольшие технические неисправности на линии будут устранены, и все не только увидят, но и услышат этих интересных собеседников. И в самом деле, звук из кабинета тут же пошел на экран:

— …Еще раз повторяю, сеньора Монтеро, статья подписана специалистом, музыкальным критиком, авторитетом в своей области. Разделяет ли наша газета его точку зрения — это не имеет значения. Мы вправе публиковать самые разные материалы.

— И о не откровенно лживые!

— Что вы называете ложью, уважаемая сеньора? Это всего лишь мнение специалиста и…

— Ложь, что меня забрасывали помидорами и освистывали, ложь, что моя семейная жизнь не столь благополучна, ложь, что я ввожу публику в заблуждение и насаждаю вульгарный вкус, ложь… Все в этой статье, сеньор редактор, сплошная ложь и клевета! Это вы обманщик народа, а не я!..

— Сеньора Монтеро! Я попросил бы вас не забываться, мы беседуем перед камерой «Телевисы» в прямом эфире. Я уже жалею, что согласился на эту встречу. Никто вам не давал права публично оскорблять меня и мою газету!

— Нет, неуважаемый сеньор Похидес, это вы открыто и нагло оскорбляете людей, и не одну меня, а тысячи тех, кто полюбил мои песни. И я никогда не поверю, что вы делаете свою газету чистыми руками и из благородных побуждений. Сколько и кто вам заплатил за эту грязную статейку?

— Да как вы смеете! Еще никто и никогда не бросал в лицо журналисту Похидесу подобных обвинений. Да я самый неподкупный редактор в Мексике! Да…

— Самый продажный! И наверняка не слишком дорогой — тридцать сребреников, не более того!

— Сеньора, я не могу больше разговаривать в подобном тоне. Прошу вас сию минуту покинуть мой кабинет. Аудиенция закончена!

— Нет! Вы должны признаться, что были подкуплены, и извиниться перед зрителями. Их эта статья оскорбит не меньше, чем меня.

— Мне не в чем признаваться и не за что извиняться. Более того, теперь я уже совершенно уверен в стопроцентной правоте этой статьи. Вы, сеньора, совершенно невоспитанны и не умеете себя вести в приличном обществе. Наверняка вас должны были освистать и забросать чем попало…

— Меня-то — нет! А вас вот, сеньор, давно уже пора. И я сейчас исправлю этот большой недочет.

И с этими словами Роза засунула в рог два пальца и оглушительно и протяжно свистнула. У редактора Похидеса от удивления вытянулась физиономия и сам собою открылся рот. Открылся и не закрылся, ибо, перестав свистеть, Роза стала бросать в журналиста всеми предметами с его стола подряд. Пепельница в толстяка не попала, но окурки плавно опустились и покрыли пеплом его физиономию. Блокнот — стукнул его по плечу, бумаги веером кружились по комнате, а вода из графина через несколько секунд превратила костюм редактора в мокрую тряпку. Похидес вскочил со стула и попытался спрятаться за шкаф, но Роза была начеку и метко метнула в ту сторону вазу с цветами. Ваза ударилась о шкаф и разбилась. Осколки пронеслись в опасной близости от лица толстяка. —

— Полиция! — завопил он. — Полиция! Избивают!

— И опять ты врешь! — вскричала Роза. — Но так и быть, кое-чего ты заслужил.

С этими словами она сорвала с ноги туфлю с длинным острым каблучком и двинулась прямо к забившемуся в угол Похидесу. Она пылала благородным гневом, и очень красиво было в эту минуту ее лицо, крупным планом показываемое «Телевисой». Но приблизиться вплотную к редактору ей не удалось, ее остановил примчавшийся на шум охранник, здоровенный мужчина, похожий на штангиста. Тогда Роза метнула туфлю в Похидеса, повернулась и, гордо прихрамывая на одну ногу, отправилась прочь. А на экране крупным планом предстал мокрый и весь в пятнах Похидес. Жалкое зрелище!

«Телевиса» пустила клип веселой народной песенки в исполнении Розы Гарсиа Монтеро, а по окончании его диктор бодро сообщил: «По нашим сведениям, разгневанная певица только что добыла в редакции адрес музыкального критика Сальвадора Мабарака, автора статьи «Провинцию можно обмануть, а столицу — нет!», и направляется сейчас в своем «ягуаре» прямо на квартиру этого сеньора. Наша передвижная телевизионная группа выезжает следом. Будьте у экранов и ожидайте развития событий».

В гостиной Линаресов воцарилось тягостное молчание. Рикардо ощутил, как пылает его лицо, как сухо у него во рту. Как позабавил бы его этот скандал, случись он с кем-то другим, а не с его женой. Происшедшее казалось ему невозможным, невероятным, нереальным. Казалось бы, Роза давно и без труда приобрела манеры дамы из общества, и он уже перестал беспокоиться на этот счет. И вот на тебе! Дикарка, настоящая дикарка! Мало того что наговорила дерзостей на всю Мексику, так еще и унизила известного журналиста действием. Что теперь будет? Как он сможет появиться перед друзьями? А перед партнерами по бизнесу? Скажут: он не может жену свою в рамках держать, как же можно иметь с ним дело?

Рикардо подошел к бару, достал бутылку виски, налил себе половину стакана, выпил одним глотком, снова налил такую же порцию и отправился в свой кабинет. Все продолжали молчать, лишь Кандида, не в силах сдержаться, начала хлюпать носом и сдержанно рыдать. На нее старались не смотреть, а уходящего Рикардо слуги провожали сочувственными взглядами. В этом доме без слов понимали, как тяжело сейчас на душе у сеньора Линареса, и со страхом ожидали возвращения домой сеньоры Розы…

Рикардо включил «Панасоник». Передавали рекламу какого-то особенно пенящегося мыла, потом уговаривали поехать на остров Шри-Ланка. «Вот это идея, — подумал он, — самое лучшее, что можно теперь сделать, это уехать из Мексики. Скрыться вместе с Розой, и все равно куда, лишь бы подальше — хоть на Цейлон, хоть в Бразилию, хоть в Россию. Уехать на месяц-другой, и все забудется… Разумеется, Розе уже больше не выступать на. эстраде. Но ведь я сам в глубине души этого желал. Конечно, не такой ценой, но что случилось, то случилось. Будем считать, что все к лучшему…»

Рикардо допил виски и внезапно ощутил голод. Пока он ходил за бутербродами на кухню, «Телевиса» уже проникла со своими камерами и микрофонами в жилище музыкального критика Сальвадора Мабарака. Зрителям показывали обшарпанные стены и нищенскую обстановку давно не знавшей ремонта небольшой квартиры на окраине Мехико. Самого хозяина нигде, не было видно. Закадровый голос комментировал: «Как видите, дорогие телезрители, «Телевиса» лучше знает Мехико, чем сеньора Роза Гарсиа Монтеро. На несколько минут мы опередили певицу и сумели за определенную плату договориться с сеньором Мабараком, что будем присутствовать при его беседе с героиней сегодняшней громкой статьи в «Эль соль де Мехико». Сеньору Сальвадору Мабараку недавно исполнилось шестьдесят лет, он живет сейчас один и не вполне хорошо, себя чувствует. Тем не менее, повторяем, он согласился ответить в прямом эфире на любые вопросы сеньоры Розы Гарсиа Монтеро. А вот и она, легка на помине…»

Камера пробежала по Розе и крупным планом остановилась на ее ногах. «Ах, вот что задержало сеньору, — заворковал невидимый комментатор, — она сменила туфли. Как вы помните, прежнюю пару обуви сеньора наполовину позабыла в кабинете, главного редактора газеты «Эль соль де Мехико». Садитесь, сеньора Роза, хозяин квартиры немного задержался на кухне, сейчас он будет, и вы сможете обо всем поговорить».

Тут же появился худой, изможденный и, сразу видно, сильно пьющий человек, выглядевший не на шестьдесят, а на целых восемьдесят лет. Он сначала галантно поклонился Розе, застыл в этом поклоне, а потом бухнулся посреди комнаты на колени. Роза вскочила, подбежала к нему и попыталась приподнять критика с колен:

— Зачем вы так, не надо!

— Нет, надо! Не встану до тех пор, пока вы не простите меня, хотя и нет мне прощения.

— В таком случае считайте, что я извиняю вас, поднимитесь, пожалуйста, присаживайтесь и давайте спокойно все обсудим.

Кряхтя, сеньор музыкальный критик нетвердо встал на ноги и тяжело опустился в кресло.

— К вашим услугам, милая сеньора, готов ответить на все ваши вопросы и даже более того.

— Это вы написали статью для «Эль соль де Мехико»?

— Да, это я, сеньора Роза, будь проклят я и мое безденежье!

— Вы верите в то, что вы написали?

— Ни одной секунды не верю!

— Тогда зачем же вы это сделали?

— Я уже сказал, сеньора, безденежье. И он подкатился ко мне как раз в тот момент, когда я жестоко страдал с похмелья.

— Кто этот «он»?

— Да этот жирный боров, главный редактор Похидес.

— За что же он так ненавидит меня?

— Да он о вас, сеньора Роза, и понятия не имеет.

— Тогда зачем же…

— Да заплатили ему, и уж, конечно, раз в сто больше, чем он мне.

— Кто заплатил?

— А вот уж этого я не знаю и даже не догадываюсь. Можно предположить, что тут действуют ваши конкуренты по шоу-бизнесу, но чутье и опыт мне подсказывают, что это не так. Ведь, в сущности, вы сейчас единственная, кто работает в народной эстрадной манере, все остальные на Америку и Европу смотрят. Да и не так давно вы на эстраде, и зарабатываете еще немного, и не настолько прославлены, чтобы вас так лихо подставлять…

— Вы готовы написать опровержение своей собственной статьи?

— А вот этого, милая сеньора, совсем и не требуется.

— Почему, сеньор критик?

— Потому что опровержение содержится уже в самом тексте опубликованной статьи.

— Как так?

— Сеньора Роза, я, конечно, человек конченый, пьяница, но совесть и честь пропил еще не до конца. Если бы вы ко мне не пришли, то люди бы все равно правду узнали. Уже сегодня кто-нибудь бы догадался и другим рассказал. Вы знаете, что такое акростих? Это когда, из начальных букв каждой строчки стихотворения складывается целое имя или даже фраза. Статья, конечно, не стихотворение. Но все же попробуйте поставить друг за другом начальные буквы каждого абзаца и посмотрите, что получится…

На экране появилась статья из газеты «Эль соль де Мехико», а потом компьютерной строкой побежали первые буквы каждого абзаца. В результате сложилась фраза: «Здесь все обман от начала и до конца».

Снова включилась комната Сальвадора Мабарака. Крупным планом морщинистое лицо хозяина и счастливое, сияющее лицо Розы.

— Сеньор, разрешите я расцелую вас! Вы достойно вышли из трудного положения. — И Роза поцеловала старика в щеку.

— О, сеньора Роза! Какое счастье, что вы меня прощаете по-настоящему, но, поверьте, уж сам-то я знаю, что заслуживаю только презрения.

— Напротив, сеньор Сальвадор, вы проявили себя мужественным человеком. И все мы должны постараться, чтобы такие, как вы, не попадали в подобные ситуации. Еще раз спасибо вам за честность. И отдельное спасибо «Телевисе» за оперативность и находчивость. Жду всех вас на свой концерт, правда, еще не знаю, где и когда он состоится.

Снова крупным планом лицо Розы и титры популярной передачи «В прямом эфире «Телевисы».

— О черт! Ну надо же так! — выругался вслух Рикардо, и трудно было понять, чего в этом возгласе больше: облегчения, удивления, радости или досады. Жди теперь, покинет Роза эстраду, как же! Невозможная, вульгарная, скандальная ситуация явно обернулась к пользе, славе и известности его жены как певицы и личности. Неизвестные враги добились своего с точностью до наоборот: хотели поставить Розу на колени, а поставили на пьедестал. Пожалуй, теперь не только знакомые, но и незнакомые Рикардо люди будут здороваться с ним гораздо почтительнее, да и на бизнесе это скажется куда как положительно. Вот уж точно: нет худа без добра! Да, уже пора поджидать у ворот Розу, гоняет она на своем «ягуаре», как заправский шоферюга-лихач, трудно даже представить, что несколько лет назад, когда осваивала свою первую машину — чужой грузовик, то устраивала аварии в самых безобидных местах и на самой малой скорости…

Рикардо быстренько побрился, смочил щеки лучшим лосьоном, надел белую рубашку, белый костюм и белые туфли, взял в руки букет алых роз и пошел к воротам. Но тут же и насторожился. С другой стороны Розу уже тоже явно ожидали и явно репортеры. Как понял Рикардо по их разговорам, в основном это были представители почти всех крупных столичных газет и двух каналов радио. Да, интересная у Линаресов начинается жизнь, скоро в собственном доме покоя не будет!

Раздалось урчание мотора, подъехала Роза.

— Сеньора, сеньора, — загалдели репортеры, — прокомментируйте сегодняшние события и сделайте выводы.

— Комментировать здесь нечего; кто видел, тот сам все поймет. А кто еще не видел, имеет шанс увидеть в повторе в вечерней программе «Телевисы». Единственное, что не вошло туда, — это мое предложение музыкальному критику сеньору Сальвадору Мабараку написать творческую биографию нашей выдающейся певицы прошлых лет доньи Мануэлы Костильо де Домингос. Он принял это предложение с благодарностью и уже завтра садится за книгу, дав обет не принимать ни рюмки спиртного, пока не закончит работу.

— А кто будет финансировать это издание?

— Фирма «Рироли», которую возглавляет мой муж Рикардо Линарес.

Рикардо поморщился, как от зубной боли, и сам, без слуг, открыл ворота. Роза бросилась к нему, а репортеры кинулись фотографировать счастливых супругов со всех точек. Рикардо незаметно сделал знак появившемуся наконец-то шоферу и механику Хайме, тот отогнал «ягуар» и закрыл ворота перед репортерами. Наконец-то можно было спокойно пройти по дорожке сада домой.

— Боже, Святая Дева, кто бы знал, как я сегодня устала! — сказала Роза, обхватив руками крепкую шею Рикардо и прильнув губами к его щеке. О, как он любил такие минуты, как был счастлив, когда чувствовал ее слабость и свою силу! Рикардо одним движением подхватил Розу и бережно, как самое большое свое сокровище, понес в дом.

Глава третья

Донья Мария Елена Торрес де Роблес, вдова лиценциата Федерико Роблеса и его законная наследница, сидела в гостиной собственного дома в Мериде и ожидала возвращения своего сожителя Браулио. Мысли ее были грустны. Да, конечно, ее муж Федерико был изрядный подлец, обманывал ее часто, но, по крайней мере, подумал о ней в своем завещании. А что ожидать от Браулио? Ему нужны только ее деньги. Он думает, что она не знает о его связях и интрижках с Эстелой, Карминой и толстухой Лолитой. Все она знает, только виду не показывает. Просто-напросто она уже не молода, а Браулио очень хорош в постели. В этом-то и есть все дело, потому-то она и терпит его, снисходительна к его проказам, поощряет его жадность к деньгам. Можно сказать, что она кормит его, одевает и развлекает, как дорогого любовника. Наверное, если бы он стал ее мужем, ей легче было бы потребовать от него верности. Но Браулио не выносит разговоров о браке, признает его лишь как сделку и ставит единственное условие — такой брачный контракт, по которому все деньги и имущество незамедлительно переходят в распоряжение мужа. На это Мария Елена Торрес согласиться не может. Наверное, она совершила ошибку, продав дом Линаресов этой выскочке Розе Гарсиа Монтеро. Надо было стать хозяйкой этого чудесного дома, войти постепенно в избранный круг столичного общества и подыскать там жениха себе по душе, а с Браулио тогда же расстаться. Впрочем, все это можно сделать и сейчас. Конечно, ее средства за эти годы поубавились, но на приличный частный дом в Мехико вполне хватит. Сегодня же надо объявить Браулио: либо мы заключаем брак на моих условиях, либо немедленно расстаемся.

Богатая вдова взглянула на часы: полночь! Так поздно Браулио еще не возвращался. Что ж, теперь-то она уж точно поставит ему жесткие условия: или — или. Решив больше не ждать, Мария Елена Торрес де Роблес медленно поднялась по лестнице на второй этаж и прошла в спальню — большую, но очень уютную, со вкусом украшенную, хорошо обставленную и самую любимую ее комнату. Включила свет и обомлела: в кресле у туалетного столика сидел незнакомый молодой мужчина, и улыбался ей.

— Кто вы? — вскричала вдова. — Как вы сюда попали? Что вам здесь нужно? Уходите немедленно или я вызову полицию.

— Не советую вам кричать, сеньора. Впрочем, это уже все равно. Подойдите ко мне и прочитайте предсмертную записку вашего любовника Браулио.

— Что за чушь вы говорите! Он что, умер?

— Увы, сеньора, это так. Скоро вы сами в этом убедитесь. Но лучше пожалуй, я прочту вам записку сам: «Прошу простить меня, я не знал, что делаю. Сеньора Мария Елена Торрес де Роблес, много, лет не соглашалась выйти за меня замуж, и мы постоянно ссорились с ней на этой почве. В эту последнюю нашу встречу я пригрозил ей пистолетом, нечаянно выстрелил из него и убил Марию Елену. Так как жизнь без нее не имеет для меня смысла, ухожу вслед за ней. Браулио Лопес».

— Какая глупость! Ничего подобного никогда не было и не могло быть. Это я хотела выйти за него замуж, а не наоборот. Я не знаю, кто вы такой и чего вы хотите, но полиция несомненно выяснит…

Вдова нажала кнопку звонка. Сигнал отчетливо прозвучал по всему дому. Молодой человек улыбнулся:

— Не трудитесь зря, сеньора. Прислуги в доме нет. Наш разговор уже развлек меня вполне достаточно. Будем заканчивать. Подойдите к постели и взгляните.

Молодой человек раздвинул занавеси, и Мария Елена Торрес де Роблес увидела на белоснежных простынях Браулио. Из большой рваной дыры в области сердца ее любовника еще продолжала тоненькой струйкой сочиться кровь. Она хотела закричать, но тут ей сделалось дурно и силы покинули ее. Потерявшая сознание женщина уже не видела, как молодой человек поправил на руках перчатки, достал из ящика туалетного столика пистолет, подтащил ее на середину ковра и выстрелил ей в висок. Затем он вложил оружие в руки остывающего Браулио, все тщательно осмотрел и ушел, оставив свет в спальне.

Давняя подруга Ирмы Дельгадо Ольга звонила ей весь вечер, но так и не смогла застать. «Где же Ирма может быть? Ведь уже несколько лет после покушения на ее жизнь, в организации которого она подозревала своего жениха лиценциата Федерико Роблеса, Ирма живет очень замкнуто, нигде почти не бывает. Может быть, снова заболела и не встает с постели? Надо будет утром поехать к ней…»

Но утром дверь ей не открыли. Еще больше встревоженная Ольга обратилась в полицию. Дверь была закрыта изнутри, никаких следов пребывания посторонних людей в доме, все на своих местах, ничего не пропало.

Ирму Дельгадо обнаружили в ванной. Судебный эксперт определил, что в ванне у женщины случился сердечный приступ, она потеряла сознание, а затем захлебнулась в воде.

Сильвия, бывшая секретарша лиценциата Роблеса, поехала на выходной отдохнуть в Пуэблу. Ей всегда нравился этот городок старинных церквей и веселеньких пестрых домов. До вечера она бродила по городу, заходя во все местные музеи, пообедала в уютном ресторанчике, посмотрела новую американскую мелодраму. Весьма довольная проведенным днем, к вечеру она пришла на стоянку автомобилей, чтобы сесть в свой красный «тандерберд» и отправиться в Мехико. Но машина не заводилась.

Растерявшаяся Сильвия хотела было пойти на поиски механика, но он. на удачу, объявился сам — в рабочем синем комбинезоне и фирменной кепке. Очень приятный и улыбчивый молодой человек. Довольно быстро он устранил неисправность, но решил, во избежание случайностей, сам повести машину. Сильвия поначалу запротестовала, ей жаль было выкладывать деньги еще и за эту услугу. Но молодой человек ее успокоил, сказал, что ему самому нужно в Мехико и за то, что он поедет на ее машине, он вообще не попросит денег, даже за ремонт. Сильвия согласилась, тем более что он ей все больше и больше нравился, да и веселее было ехать вдвоем.

Она весело болтала, шутила, рассказывая о себе, мило краснела от комплиментов своего шофера, а когда наконец взглянула на дорогу, то не узнала местности.

— Разве мы едем не в Мехико? — обеспокоенно спросила Сильвия.

— В Мехико, куда же еще, — ответил молодой человек. — Просто эта дорога, ее мало кто знает, гораздо короче.

Он широко улыбнулся Сильвии, показывая крепкие белые зубы, и коротким тычком ткнул ее в висок незаметно надетым на пальцы правой руки кастетом. Сильвия немного сползла по сиденью, молодой человек отцепил ее ремень безопасности, перетащил девушку к себе на колени, посмотрел вперед, увидел нужную развилку, повернул, поехал на самой малой скорости, затем переключил на среднюю, выпрыгнул из «тандерберда» и захлопнул дверцу.

Ровно через две минуты машина упала в глубокий овраг и загорелась.

Мириам Асеведо, давняя и самая верная любовница Федерико Роблеса, выйдя из большого универмага в центре, обнаружила, что ее давно не новый «шевроле» угнали. Не слишком огорчившись (давно пора покупать новый автомобиль), Мириам все же оставила заявление в ближайшем отделении, полиции и решила вернуться домой на метро — тем более, что ей было недалеко, а станция «Инсурхентес» находилась в двух шагах. Правда, в этот час в метро было слишком много народу, но один раз, хотя бы ради разнообразия, можно было и потерпеть.

Уже при входе в метро Мириам Асеведо начал оказывать незаметные для окружающих, но явные для нее знаки внимания приятный молодой человек. «Надо же, — подумала тридцатилетняя женщина, — я еще в хорошей форме, раз на меня обращают внимание такие юнцы». Ничем не отталкивая, но и не поощряя новоявленного ухажера, Мириам направилась к платформе. Молодой человек шел следом, выдерживая небольшую дистанцию — поощряя новоявленного ухажера, Мириам направилась к платформе. Молодой человек шел следом, выдерживая небольшую дистанцию.

Народу в ожидании поезда скопилось много, Мириам суеверно отошла от края на два шага. Показались огни головного вагона. «Пожар!» — крикнула какая-то женщина. Все головы повернулись на крик, и в этот момент Асеведо почувствовала, как ее стянули, словно железными обручами, и тащат к краю платформы. Она ничего еще не успела понять, только увидела прямо перед собой смеющееся лицо молодого человека, потом ощутила себя в воздухе, а рядом, совсем рядом оказались огромные фары поезда. Удар, скрежет, крики: «Женщина попала под поезд!»

— Ты не должна была проводить операции в такой последовательности! Как ни глупа наша полиция, нельзя исключить, что кто-то догадается связать все эти четыре случая воедино, найти в них общее звено, и тогда…

— Что тогда? Допустим, найдется умный следователь, который раскопает это старье: все покойницы были тесно связаны с лиценциатом Федерико Роблесом. Ну и что? Бывают же роковые совпадения.

— Но не до такой степени и не за такое короткое время.

— Допустим, что так. Дальше что? Покопали-раскопали-выяснили, что все эти бабы — явные и тайные жены-любовницы Роблеса. Но самого-то его подстрелили уже давно. Что бы они ни предположили, эти предположения никуда не приведут. Кому и зачем могли понадобиться, эти убийства? Тем более, что все шито-крыто, сплошные несчастные случаи…

— Да, ты сделала правильный выбор: Хуан Весельчак работает всегда чисто.

— Ну вот, мой милый Армандо, я рада, что хоть что-то ты в моих действиях одобряешь.

— И все же я прошу тебя, Джулия, быть похитрее и поосторожнее. Достаточно того, первого, раза.

— Неужели ты думаешь, что я позабыла этот мрачный Черный дворец Лекумберри — главную тюрьму Мехико?! Да я объезжаю ее за три квартала!

— Ну, там ты пробыла не так уж долго.

— Достаточно, чтобы запомнить на всю жизнь — шесть месяцев!

— Неужели год в колонии произвел на тебя меньшее впечатление?

— К тому времени я уже пришла в себя, хотя и в колонии, уверяю тебя, совсем несладко. Тем более что ты не торопился вытащить меня.

— Джулия, ты меня обижаешь. С первого дня я бился за твое освобождение, кучу денег истратил, пока нейтрализовал свидетелей и, главное, нашел лазейки к заместителю генерального прокурора. Ты же знаешь, по делам, связанным с убийством, на свободу досрочно не выходят, а дела пересматривают крайне редко. Кстати, зачем тебе вообще это было надо — участвовать в ограблении ювелирного магазина, у тебя камушков и тогда было больше, чем в трех таких лавках?

— Извини, Армандо, но мне иногда кажется, что ты не гангстер, а бухгалтер! Что в тебе течет кровь не сицилийских наших предков, а светловолосых гринго из Манхэттена!

— Не заводись, Джулия! Ты забыла, что мне уже сорок лет, я вышел из романтического возраста, когда увлекают разные там «пиф-паф» и разбойные ограбления. Вообще, если хочешь знать, кончились давным-давно времена не только Аль Капоне, но и его внуков. Ты думаешь, что оскорбляешь меня, называя бухгалтером и благополучным гринго? Отчасти я и то и другое. Бухгалтер — потому что все время считаю миллионы долларов и миллиарды песо; гринго-предприниматель — потому что учусь у этих акул бизнеса из Нью-Йорка делать деньги почти из воздуха. Между прочим, сестренка, именно на эти «бухгалтерские» деньги я вытащил тебя из тюрьмы, содержу тебя и твой дом с твоими подругами, на эти деньги осуществляется и твоя очередная забава, неокончательный результат которой на сегодняшний день — уже пять трупов!

— Сеньор Армандо Мартинес Франческотти! Я отказываюсь с вами разговаривать в таком тоне. Ты оскорбляешь меня, говоря так…

Поток гневной речи Джулии продолжался, грозя залить вокруг все и вся. Но Армандо уже не вслушивался в ее слова, ибо заранее знал и чувствовал, о чем она говорит сейчас и будет говорить потом. Он просто смотрел во все глаза на сестру и с удовольствием отмечал про себя, как она удивительно похожа и на отца, и на мать одновременно. Джулия их почти не помнила, что не удивительно: ей было только пять лет, когда они погибли от рук наемников клана Бургези. А ему-то было тогда целых двадцать, он уже входил в дело и во многие тайны был посвящен. Ах, если бы она знала, что ему пришлось тогда пережить! Джулию спрятали на горном ранчо подальше от Мехико, а он, мальчишка по сути, возглавил войну Франческотти против Бургези. Вот уж когда пришлось пострелять, только никакой, романтики в этом и в помине не было, а только кровь и грязь!

Ах, девочка, ну что в этом хорошего, когда в течение целых двух лет прячешься по грязным халупам и клоповым гостиницам! Когда в любой день и час в тебя могут пустить целую дюжину пуль, когда утром не знаешь, доживешь ли до вечера. Когда круг твоих верных друзей и соратников все сужается и сужается. Одних выносят вперед ногами, другие исчезают неведомо куда, а третьи — что ужаснее всего! — предают, становятся бойцами в чужом и ненавистном стане…

Ах, Джулия, дай-то тебе Бог никогда не узнать того, что узнал он за два года войны с Бургези. И мы победили, черт побери, победили самого Бургези, пятидесятилетнего, хитрого, жестокого. Армандо лично всадил в него целую обойму, его мозги разлетелись во все стороны! Жалкие остатки гвардии Бургези ползали перед молодым Франческотти на коленях и целовали его палец в знак вечной верности и преданности. И в награду он получил весь этот чудесный город — Мехико — и треть гангстерских доходов со всей остальной Мексики. Тогда-то он, совсем еще, кажется, «зеленый», и понял: нельзя уже жить в этом мире нравами Аль Капоне, криминальные структуры должны прочно врасти в государство, во все его поры и ответвления: в политику, экономику, культуру… И всю свою молодую энергию он бросил на организацию этой совершенно новой империи Франческотти, жестко пресекая любые попытки возрождения старых гангстерских методов, напоминающих Чикаго тридцатых годов.

И вот его любимая сестрица, насмотревшись старых романтических фильмов, выдумала романтику и приключения там, где их и в помине нет. Взяла себе на подмогу трех его «шестерок» и штурмовала среди бела дня ювелирный магазин в центре Мехико. Слава богу, что был обеденный перерыв и обошлось только двумя трупами! Слава богу, что удалось пересмотреть дело и «доказать», что девочка не стреляла, что ее насильно втянули в это дело (хотя все было как раз наоборот: Джулия была душой всего, она одна и стреляла)… И вот теперь у нее новая блажь, новая игра — таинственная и благородная месть!

Любого и каждого мог. поставить на место некоронованный король Мехико Армандо Мартинес Франческотти, но только не родную сестру Джулию. И дело было не только в родной крови. Никто об этом не знал и не мог знать, кроме него самого, но именно Армандо был виноват в том, что, красавица лицом, Джулия безнадежно уродлива: за спиной у нее горб с волейбольный мяч.

Пятнадцатилетний Армандо, только что поучаствовавший в серьезном мужском деле, тайком от отца выпил в одиночку целую бутылку виски. Его мутило, шатало. Он шлялся по дому на половине слуг, лапал за груди и ягодицы прислугу, сквернословя и напевая: «Мясо служанок дешевле баранок». Случайно он попал в детскую, напугал служанку Джулии, и та убежала. Армандо остался над колыбелькой совершенно один. Достал зачем-то оттуда спящую Джулию, взял на руки и стал ходить-баюкать. И конечно же споткнулся обо что-то и, падая, выронил младенца. Сам он отделался носовым, кровотечением, а Джулия получила горб, ибо упала спиной на угол перевернутого от ноги Армандо табурета.

С той самой поры Армандо в рот не брал спиртного и относился, к сестре с трогательной заботой, потакая. любым ее капризам, выполняя любые ее желания. Сейчас у нее был свой отдельный дом в колонии Рома, немногим уступающий, его собственному, множество слуг, круглый счет в банке, пять автомобилей, яхта в Акапулько… разве что птичьего молока у нее не было. И вот их традиционная встреча раз в месяц у Армандо дома, встреча брата и сестры наедине, для которой он выкраивал время и ради которой терял деньги, — эта встреча грозит обернуться ссорой. Эх, не хотелось бы, но, видно, придется согласиться поиграть в эту ее новую игру. Да, похоже, и нет другого выхода: отступить Джулия уже не сможет, во всяком случае сейчас, а без его руководства и внимания дров наломает наверняка…

— Джулия, дорогая, прекрати меня уничтожать! Может быть, я не такой уж плохой, как тебе кажется. Может быть, в глубине души мне тоже иногда хочется чего-то такого героическо-романтического. Да и пистолет я держать не разучился. У меня тут в подвале приличный тир. Хочешь — до обеда еще полчаса — немного постреляем: кто кого метче. Кто проигрывает, тот съедает за обедом лишнюю порцию рыбной закуски, и потом ему придется много пить воды и бегать писать. Согласна? И за обедом же я готов обсудить детали этой твоей романтической мести. Как знать, возможно, я тоже заинтересуюсь и приму участие в вашей охоте…

Джулия смахнула с глаз крупные слезы, широко улыбнулась брату и распахнула ему объятия. Так, обнявшись, они и подошли к лифту, который должен был спустить их в подвал, в тир — «немного пострелять».

Глава четвертая

Супруги Линаресы заканчивали ранний завтрак. Оба они сегодня очень спешили. Розу ожидала встреча с самым известным продюсером шоу-программ в Мехико Антонио Маусом. Он сам позвонил вечером после повтора «Телевисой» дневного репортажа в прямом эфире, рассыпался в комплиментах, попросил о деловом свидании. Рикардо же договорился с братом Рохелио обсудить их дела в офисе «Рироли» за час до того, как туда прибудет богатый предприниматель из Нью-Йорка Дэвид Кренкорд — намечалась удачная совместная сделка.

Настроение у супругов было приподнятое. Все в жизни складывалось в самых мажорных тонах, любовь их после двухнедельной разлуки и скандала в «Эль соль де Мехико» обрела, казалось, второе дыхание. Они улыбались за завтраком друг другу и шутили по поводу вчерашней вечерней информации «Телевисы»: сеньор главный редактор Покидес попросил совет директоров газеты освободить его от занимаемой должности в связи с ухудшившимся состоянием здоровья и необходимостью длительного лечения. «Да, Роза, — смеялся Рикардо, — подорвала ты у него здоровье, нервный стресс у него после твоей туфельки»… — «Толстякам это очень полезно, — стараясь выглядеть серьезной, отвечала Роза, — глядишь, теперь, похудеет килограммов на десять, и станет мужчиной хоть куда…»

— Сеньор Рикардо, сеньора Роза, извините, но с сеньоритой Кандидой очень плохо. Кажется, она опять не в себе, — прокричала служанка Селия, не доходя до их столика в саду и нарушая все правила, запрещающие слугам прерывать трапезу хозяев.

— Немедленно послать за доктором Кастильо! — крикнул ей Рикардо. И, так и не успев допить кофе, супруги почти бегом устремились в дом.

Кандида Линарес сидела полуодетая на полу с всклокоченными волосами, безумным, каким-то отсутствующим взглядом, лицо в красных пятнах, пальцы ее постоянно сжимались и разжимались, никого, похоже, она не узнавала. Губы силились что-то прошептать, но ничего не было слышно: из включенного приемника гремела бодрая музыка. Роза выключила радио, села с Кандидой рядом, бережно обняла ее за плечи и прислонилась ухом к самым губам несчастной.

— Роблес… зовет… всех… кто был… с ним… за собой. Я не хочу… но мой ребенок… Роблес… кровь… Он убил их… всех… кто был с ним… давно… — повторяла Роза негромко, но отчетливо то, что могла разобрать из слов с трудом говорящей Кандиды.

Появился доктор Кастильо со своим неизменным кожаным черным чемоданчиком. Попросил помочь ему положить больную на кровать. Осмотрел, проверил пульс и сказал:

— Она в шоке, очевидно, испытала какое-то большое потрясение. Я сделаю успокаивающий укол, она поспит и, надеюсь, придет в себя.

— Сколько она будет спать, доктор? — спросил Рикардо.

— Не меньше четырех часов.

— К этому времени я буду дома. Вы побудете с больной, доктор?

— У меня сейчас еще два пациента. Да и нет необходимости — она будет спать. Но на всякий случай пусть Селия или кто-то из слуг будет поблизости.

— Хорошо. Я отдам необходимые распоряжения.

Слегка располневший за эти годы Рохелио нетерпеливо ждал брата в офисе на углу улиц Изабеллы Католической и Венустиано Каррансы. Два года назад они арендовали это удобное помещение в центре Мехико, отмечали новоселье шампанским и много шутили по поводу того, что Изабелла — королева Испании — соединилась в их офисе с Венустиано — вождем революционной Мексики. Почему-то это сейчас припомнилось весьма некстати, ведь голова Рохелио целиком должна была быть занята другим — предстоящей встречей и возможной сделкой с Дэвидом Кренкордом. Но и про это он думал сейчас меньше всего — Рохелио последние месяцы лихорадила его личная жизнь.

Эрлинда оказалась прекрасной женой и матерью, вела она их большую пятикомнатную квартиру в самой зеленой зоне Мехико образцово. Он-то хотел жить с братом в отчем доме до тех пор, пока не заработает денег на собственный особняк, тем более что места у Линаресов всем хватало. Но Линда убедила его, что каждая семья с самого начала должна жить отдельно.

Все было чудесно в самый первый год до рождения сына Артуро: Линда всегда была с ним рядом с утра до утра, ведь она выполняла еще и обязанности секретарши при нем, это она тоже сама придумала. Но с рождением сына Рохелио постепенно почувствовал себя обделенным. Эрлинда вся растворилась в материнской любви, не захотела взять ни кормилицу, ни няню. В квартире их была только одна служанка-кухарка — престарелая Эйжения. «Я люблю в Артуро тебя, мой милый», — говорила ему Эрлинда. Но времени для Рохелио оставалось у нее все меньше и меньше. В полгода Артуро серьезно заболел, Линда не отходила от его постельки в частной детской клинике, даже ночевала там, была и за сестру, и за сиделку. Потом она поехала с мальчиком к морю на целых три месяца. Рохелио смог навестить их только однажды — бизнес «Рироли» только-только вставал, на ноги.

Вот тогда-то он снова встретил Ванессу. Молодая вдова и не скрывала своих давних чувств к нему, а он себя чувствовал обделенным и покинутым… Его поразила глубина ее страсти и чувственности, Рохелио и не предполагал, что с другой женщиной может быть все по-другому. Он слишком долго оставался в детстве и юности калекой, передвигающимся только на костылях, редко выходил из дома и пропустил в жизни ту пору, когда юноши каждый вечер встречаются с разными девушками. До встречи с Эрлиндой и женитьбы на ней у Рохелио не было никакого сексуального опыта.

Ванесса по-настоящему разбудила в нем мужчину, он был очень благодарен ей за это, но все же испытывал угрызения совести за свою измену жене, хотя и надеялся, что она никогда не узнает о его отношениях с Ванессой. Но получилось иначе. Чуть ли не в первый день, когда выздоровевший пухленький Артуро с радостной, веселой Эрлиндой вернулись в Мехико, Ванесса в его отсутствие заявилась к ним домой и стала убеждать жену развестись с ним, отдать Рохелио ей, так как только с ней, с Ванессой, он может быть счастлив до конца жизни.

Вечером Линда легла в детской и наотрез отказалась входить в общую спальню до тех пор, пока Рохелио не решит: остается он с ней или навсегда от нее уходит, развод она готова ему дать. Вот тут-то Рохелио и испугался. Конечно, с Ванессой ему было хорошо на свиданиях, но родственной душой она ему не стала и вряд ли когда станет. Эрлинду как жену, как мать его сына, как хранительницу домашнего очага не сможет заменить никто. Тогда Рохелио нашел в себе силы порвать с Ванессой и помириться с Эрлиндой. Линда ему простила все и была особенно с ним нежна и чутка последующие после размолвки месяцы.

Но сейчас, когда они ожидали второго ребенка и Эрлинда очень тяжело переживала шестой месяц беременности, Рохелио, неожиданно для самого себя, снова сорвался. Зачем-то он пошел на вечеринку к одному из деловых партнеров, там выпил лишнего и позволил себя увезти Мариане Гульен де Ледон — известной манекенщице, и фотомодели, также оказавшейся в гостях на этой вечеринке. Предлог был — посмотреть и выбрать у Марианы дома новые фасоны платьев для беременных, сделать Линде подарок.

Что ж, платье он действительно наутро привез, но тайный «подарок» был иным — бурная любовная связь с Марианой Гульен де Ледон. Она продолжалась и до сего дня, причем была в отличие от встреч с Ванессой совершенно свободной. Мариана ничего, кроме чувств, от него не хотела даже в мыслях. Как рыба в воде чувствовала она себя в богемной среде Мехико, и Рохелио уже начал уставать от бесконечного карнавала в мастерских художников, в гостиных литераторов, в репетиционных комнатах известных артистов. С Марианой было легко забыть все на свете, расслабиться, почувствовать себя беззаботно счастливым. Но стоило Рохелио вернуться домой среди ночи, как его начинали преследовать муки нечистой совести. Возможно, ему. только кажется, что жена крепко спит и ни о чем не догадывается, погруженная в ожидание ребенка, которого она через несколько месяцев произведет на свет. А на самом деле она не показывает виду, но все знает и мучается. Нет, так больше нельзя! Завтра же, завтра он начнет новую и чистую жизнь. Никакой богемы, никакого вина, никаких встреч с обольстительной Марианой Гульен де Ледон!

Но назавтра повторялось все то же самое… Мариана звонила в офис на углу улиц Изабеллы Католической и Венустиано Каррансы, ждала его через час где-нибудь поблизости в своем «кадиллаке», и снова катили они весело проводить вечер в каком-нибудь загородном доме, где полно комнат для гостей и никто ни о чем не спрашивает…

А сегодня рано утром бледная Линда вошла к нему в кабинет и сказала, что вот уже несколько дней она испытывает мучительную тревогу и беспокойство. Ей кажется, что за их домом и за ней постоянно следят, следуют за ней по пятам и к врачу, и в магазин детской одежды, и в овощную лавку. Она очень боится, и не столько за себя, сколько за Артуро, за еще не родившегося маленького и за Рохелио тоже.

Рохелио заверил ее, что никакой слежки за собой не заметил. Решил про себя, что это у нее мнительность, как бывает у беременных женщин. Но чтобы успокоить жену не одними лишь словами, тут же, при ней, позвонил знакомому детективу Кастро, коротко объяснил, в чем дело, и попросил приехать к нему в офис для более подробного разговора.

— Но вот Рохелио сидит в помещении «Рироли» уже целых полтора часа, и нет ни брата, ни детектива, а с минуты на минуту прибудет американский бизнесмен Дэвид Кренкорд. «Где же такой всегда пунктуальный Рикардо?» Словно в ответ на эти его мысли зазвонил телефон.

— Рохелио? Это Рикардо. Внезапно заболела Кандида. Пока неясно, что с ней, доктор Кастильо сделал успокаивающий укол, и она спит. Я уже еду, звоню тебе из машины. Если я не успею до Кренкорда, предложи ему выпить и займи какими-нибудь байками. Все. До встречи.

Только он положил трубку и решил обследовать содержимое бара, как раздался еще один звонок:

— Сеньор Рохелио? Это детектив Кастро. Все это время я крутился вокруг вашего дома. Боюсь, что подозрения вашей жены отнюдь не беспочвенны. Я даже не уверен, что справлюсь один. Мне необходимо немедленно поговорить с вами и вашим братом. Оставляю здесь вместо себя агента Рочу и выезжаю к вам в офис.

— Извините, сеньор Кастро, но сейчас мы встречаемся с важным бизнесменом.

— Я задержу вас ненадолго. Это вопрос жизни и смерти. — Детектив, положил трубку.

Рохелио хмыкнул: кому нужно следить за беременной Эрлиндой? Он и позвонил-то в агентство просто так, чтобы успокоить жену, и собирался поручить Кастро вечером встретиться с ней и сказать, что, мол, все проверено, сеньора, беспокойство ваше излишне и объясняется вашим особым состоянием. Наверное, частный детектив сейчас без работы, вот и хочет заставить Рохелио раскошелиться. Что ж, если, он убедит Линду, что она напрасно, волнуется, то хорошо и получит. Но зачем же ему еще и Рикардо? И как можно будет прервать встречу с Кренкордом? Подождет. Скажу секретарше, чтобы не впускала его до тех пор, пока мы не закончим…

— Здравствуйте, господин Кренкорд! Брат будет с минуты на минуту, не выпить ли нам пока чего-нибудь? Что желаете.: виски, коньяк, ром?…

Уже целый час сидели втроем друг против друга братья Линаресы и господин Дэвид Кренкорд, невозмутимый рыжий американец англосаксонского происхождения, поджарый, рослый, лет сорока пяти, сколотивший за десять лет многомиллионное состояние в самых разнообразных международных деловых сделках. Кренкорд прихлебывал маленькими глоточками коньяк, запивал его кофе, курил, много говорил общих слов, комплиментов Мехико и мексиканцам, но никак не переходил к делу. Наконец Рикардо не выдержал:

— Господин Кренкорд, я с вами совершенно, согласен, что Мексика похожа своими очертаниями на карте на мифический рог изобилия, что здесь до сих пор можно получать большую прибыль, но не пора ли нам начать конкретный разговор?

— О, я к тому и веду, сеньоры! Вы помните, вернее, слышали, как появлялись многие баснословные состояния в былые годы. Огромные земельные пространства покупались чуть ли не по сентаво за квадратный метр, а через несколько недель оказывалось, что там начинают прокладывать шоссейную дорогу и возводить жилой район — стоимость участков подскакивала в десятки тысяч раз. У меня есть друзья в ваших правительственных кругах, кое в чем мне обязанные. Вскоре они сообщат мне, какие земли в Мексике стоит купить — очень быстро они сказочно возрастут в цене. Но вы, конечно, знаете, что гражданину другого государства подобную сделку нельзя оформить, тут требуются отечественные бизнесмены, да еще с незапятнанной репутацией. Я не требую от вас немедленного ответа, но и не советую думать слишком долго. Позвоните мне в отель ровно через сутки. О’кей?

— Хорошо, господин Кренкорд, мы так и сделаем, — сказал Рикардо. — А сейчас извините, что не приглашаем вас на обед: непредвиденные домашние обстоятельства. Но обед в вашу честь за счет «Рироли» будет дан непременно.

— Спасибо, сеньоры, всего доброго, до встречи, — Дэвид Кренкорд выпрямился как жердь, бросил недокуренную сигару, в пепельницу, церемонно поклонился и направился к выходу.

Братья уже собирались обменяться мнениями о состоявшемся разговоре, когда в только что закрывшуюся за американским бизнесменом дверь ворвался детектив Кастро. Он был в ярости и плохо скрывал это:

— Сеньор Линарес, я же просил вас принять меня незамедлительно. Это слишком серьезное дело.

— Сеньор Кастро, я не мог ни отменить, ни перенести эту встречу. Тем более что не вижу причин для беспокойства. Вы должны знать, что беременные женщины отличаются своеобразным восприятием действительности. То им хочется соленого огурчика, то сгущенки, а то им что-нибудь кажется.

— Нет, сеньор. Здесь другой случай. И пожалуй, именно беременность, обостренность восприятия и помогли вашей жене обнаружить эту слежку. Обычный человек этого бы не сумел сделать — действуют профессионалы высокого класса.

— Вы кого-то узнали? Кто-то из ваших коллег, частных детективов? Или почему-то полиция?

— Боюсь, что дело обстоит гораздо хуже и гораздо серьезнее, сеньор Линарес. По всем повадкам, это мафия.

— Мафия? Из чего это следует?

— Чутье, опыт, знание их почерка.

— Это слишком общие слова, сеньор Кастро!

— А у меня пока и нет досье, сеньор Линарес! Но я сам видел из-за шторы, поднявшись в вашу квартиру, как на секунду сверкнули линзы хорошего полевого бинокля в доме напротив.

— Возможно, юнец подсматривает за тем, как. женщина раздевается.

— Возможно. Но мне не понравился, фургон неподалеку от вашего дома и показалось знакомым лицо молодого забулдыги в баре поблизости, откуда хорошо просматривается обычный пеший маршрут вашей супруги.

— Все забулдыги чем-то похожи друг на друга.

— Этого я явно видел когда-то в одном полицейском досье.

— Ну и что? Вполне понятно.

— Но он взглянул на меня, когда я вошел в бар, совершенно трезвым и глазами, хотя в бутылке за его столом половины содержимого уже не было!

— Значит, умеет пить и не пьянеет…

— Сеньор Линарес, я не понимаю вас. Вы ведь сами мне позвонили и…

— Да, сеньор Кастро, я сделал это, чтобы успокоить свою беременную жену, и надеюсь, вы мне в этом поможете.

— Как я могу ее успокоить, когда сам уже всерьез беспокоюсь?

— Ну проверьте все еще раз. Привлекайте людей, сколько нужно. Я готов оплатить все расходы, только чтобы успокоить Эрлинду.

— Я вас понял, сеньор. Но разрешите задать два вопроса вам и сеньору Рикардо.

— Задавайте.

— Допустим только на минуту, что моя интуиция права и за вашей женой, сеньор Рохелио, кто-то следит. В таком случае, на то есть серьезные причины. Все ли в порядке с вашим бизнесом, сеньоры? Нет ли у кого причин как-либо посчитаться с вами как с конкурентами?

— Исключено.

— Все ли в порядке в вашей личной жизни, сеньоры, заранее прошу прощения за неделикатный вопрос?

— Все в полном порядке, — без запинки ответил Рикардо.

— Да, — немного помедлил с ответом Рохелио, и слегка покраснел.

— В таком случае до свиданья. — Детектив Кастро поднялся с кресла. — Вечером я позвоню вам или даже зайду, сеньор Рохелио. Всего доброго, сеньор Рикардо! Если появятся какие-то мысли или соображения, обязательно позвоните.

Кастро стремительно вышел, а Рохелио принужденно рассмеялся:

— Пугать — его профессия, так он больше заработает. Уверен, что он просто использует кажущиеся опасения Линды, развивает сценарий, как говорят специалисты.

— Хорошо, если так, — сухо сказал Рикардо. — Но наша семья с ним уже имела дело, и он проявил себя семь лет назад наилучшим образом. Он и агент Роча. Ты лучше скажи брату: твоя личная жизнь и в самом деле, в полном порядке?

— Ну… — смутился Рохелио, — ты же — знаешь: ждем второго ребенка и…

— И поэтому ты афишируешь на всех углах свою связь с Марианой Гульен де Ледон!

— Откуда ты знаешь, Рикардо? Кто тебе сказал?

— Какая разница, если, об этом знает весь «культурный» Мехико!.. Ну, допустим, мне Роза, сказала, в артистической среде ведь не утаишь: кто, с кем и когда.

— Значит, и Эрлинда уже знает, — упавшим голосом сказал Рохелио. — Ведь она часто говорит по телефону с Розой, они давние подруги.

— Ручаюсь, что Эрлинде Роза как раз ничего не говорила и не скажет, особенно теперь, когда твоя жена ждет ребенка. Но вот, тебе Роза при встрече обещала расцарапать физиономию, так что берегись, она может.

— Да уж знаю, — облегченно вздохнул Рохелио, — буду стараться держаться от нее на безопасном расстоянии.

— Да уж постарайся, — засмеялся Рикардо, — ведь сейчас ты ее увидишь.

— Как сейчас?

— Но ведь поедешь же ты навестить заболевшую сестру, тем более ты не видел Кандиду уже месяца два. А Роза там тоже уже должна быть.

— Да-да, конечно, я уж и позабыл за всеми этими делами, что ты говорил по телефону о болезни Кандиды. Поехали, только мы так и не обсудили предложение американца.

— Обсудим у меня в машине. Здесь есть над чем подумать.

Глава пятая

Роза наслаждалась своим разговором с лучшим продюсером Мексики Антонио Маусом. Она его сразу раскусила. Пятидесятилетний, полный сил, вальяжный мужчина, записной дамский угодник умел, что называется, пустить пыль в глаза, рассыпаться в самых замысловатых комплиментах. Маус хорошо подготовился к этой встрече и знал о Розе практически все, даже о нищенском ее прошлом в Вилья-Руин.

— Сеньора Роза, — говорил он, — другой бы вас понял хуже, но я-то вышел из простых крестьян, а начинал грузчиком в порту Веракруса. Я знаю, какие песни нужны народу. Ваши! Но у народа мало денег, деньги у буржуа, а буржуа плохо понимают национальную музыку, они отравлены ритмами нашего северного соседа. Но сейчас, я чувствую носом, наметился переход, самое начало моды на национальное. И можно, и нужно спасти эти драгоценные ростки, ну и заработать на этом, конечно. Но потребуются значительные расходы на рекламу. Начало вы сами положили прекрасным вчерашним скандалом, показанным по «Телевисе». Я предлагаю вам сразу три грандиозных концерта в лучшем зале Мехико и не сомневаюсь, что они пройдут с огромным успехом. После третьего концерта, я суеверен на число три, мы подписываем контракт на два года. Подробности этого контракта сейчас вырабатываются, но уверяю, что он будет чрезвычайно заманчив и выгоден для вас — еще никому, пожалуй, я не предлагал такого контракта. Гастроли по Европе, Канаде и Соединенным Штатам Америки, Японии, возможно, России. Домой вы вернетесь звездой первой величины и будете нарасхват. Наверняка последуют хорошие предложения от кинематографистов и телевизионщиков. Пожелаете, получите отличный дополнительный заработок от участия в рекламе.

— Не пожелаю, — засмеялась Роза.

— Этого вы сейчас знать не можете, — улыбнулся Антонио Маус. — Доллары, как водяная воронка, засасывают. Чем больше их зарабатываешь, тем больше хочется, так что не гнушаешься ничем, разумеется, в рамках закона, хотя он ой как мешает иногда… Так вы согласны — пока на три концерта?

— Согласна, сеньор Маус.

— Для вас, милая звезда, просто Антонио. К вашим услугам в любое время дня и ночи.

— Лучше дня.

— Что лучше, этого вы пока знать не можете, — засмеялся продюсер. — Подойдите к моему секретарю, подробности насчет этих концертов у него. Репетиции начинаете завтра. А сегодня, может быть, согласитесь пообедать со мной где-нибудь в хорошем ресторанчике, часа так через два, сейчас у меня, увы, еще есть некоторые дела, будь они все прокляты, если отвлекают от такой привлекательной девушки.

— У меня муж и двое детей, сеньор Маус.

— Антонио, меня зовут Антонио. Муж и, дети, милая звезда, не помеха чувствам. Во всяком случае, пообедать они не помешают.

— Согласна, но как-нибудь в другой день. Сегодня я должна быть дома.

— Жаль, но пока, вы понимаете, пока, не смею вас задерживать. До встречи на первом концерте. Вашу ручку.

Роза протянула Антонио Маусу руку, он галантно поцеловал ее и задержал в своих пальцах несколько дольше, чем полагалось.

Роза села в автомобиль и посмотрела на часы: освободилась она гораздо раньше, чем предполагала. Дети еще на прогулке, Рикардо в офисе, Кандида спит… Не заехать ли ей к Сорайде, выпить чашечку кофе, в это время в «Твоем реванше» почти нет посетителей…

Сорайда бросилась ей на шею, зацеловала, провела к лучшему столику, махнула рукой официантке, и та тут же принесла сыр, зелень, бутылку белого вина, полный кофейник и вазу с булочками и пирожными.

— Сорайда, — с лукавой укоризной сказала Роза, — ты позабыла, что я спиртного и на дух не выношу.

— До сих пор? — нарочито удивилась Сорайда. — И как это тебя, почти монахиню, в твоем шоу-бизнесе терпят? Ну и ладно, зато я выпью за твои успехи. Хотя бы за то, что ты своих недоброжелателей, я видела по «Телевисе», поставила на место. Ха! За тебя, дорогая Роза, за то, чтобы ты не забывала Сорайду и «Твой реванш»!

Роза рассмеялась и стала рассказывать подруге про свою утреннюю встречу с продюсером Антонио Маусом.

— Сам сеньор Маус! Ну надо же, как тебе повезло, девочка. Теперь ты далеко взлетишь и позабудешь всех нас. О, да за это надо пить не сухое вино, а шампанское! Хочешь шампанского, Роза? Ах, да… ты ведь у нас., ха-ха-ха… Ой, извини, меня к телефону. Это важно, это мой мясной поставщик…

Сорайда отошла, а Роза наконец принялась за кофе с ореховым пирожным и тут ощутила на себе чей-то пристальный взгляд. Она обернулась и увидела в дальнем углу знакомое лицо. Эрнесто Рохас! Ее давний знакомый и особенно настойчивый ухажер. Надо же, как он верен «Твоему реваншу», не потому ли, что они с ним здесь и познакомились? Эрнесто — хороший друг и многому научил ту дикую девчонку-простолюдинку, которой она тогда была, но уж очень сильно он на нее рассердился, когда Роза решительно отказалась выходить за него замуж:

Она кивнула Рохасу, напряжение на его лице спало, он улыбнулся ей, взял свою чашку и решительным шагом направился к столику Розы.

— Ты меня еще не совсем позабыла?

— Как видишь, нет.

— Может, и простила? Ведь я был просто безобразен, когда окончательно понял, что теряю тебя, что ты принадлежишь этому аристократу Рикардо, которого я, даже не видя, терпеть не мог.

— Ты не мог понять, что он был моим мужем уже тогда, когда мы с тобой впервые встретились, Эрнесто. Я была его женой и сохранила ему верность, хоть мы и были в размолвке.

— Да… Только потом я все понял и во всем разобрался. Прости, Роза.

— Прощаю. Ты лучше расскажи о себе, где живешь, с кем, кто твоя жена, чем занимаешься, что-то давно я не встречала статей за твоей подписью, может, ты работаешь уже на другие газеты и журналы, мне неизвестные?

— Как много вопросов, Роза, неужели это тебя правда интересует, или же это просто вежливость?

— А ты все такой же — обидчивый. Что здесь такого, если человека интересует жизнь его друзей?

— Так мы по-прежнему друзья?

— Конечно. Пей свой кофе и рассказывай…

Эрнесто Рохас смотрел в большие лучистые глаза женщины, которую он продолжал любить все эти годы, и не знал, что же ей рассказать. После того как он понял, что окончательно потерял Розу, что надеяться уже не на что, он просто потерялся в этой жизни. Жил каким-то автоматом, роботом, у которого есть человеческая оболочка, но человеческие чувства заменены функциональным устройством. Автоматически ходил на работу, автоматически писал репортажи с места события, автоматически пил горькую… Какая семья, какая женитьба!

После Розы он просто не мог смотреть на женщин, хотя мать ему все уши прожужжала, что хочет, прежде чем умереть, увидеть внуков, а многие девушки строили ему глазки и были готовы пойти с ним куда угодно.

Журналистика обрыдла ему, но другие занятия привлекали еще меньше. Однажды он решил, что избавится от своих тайных мучений, если предаст их бумаге. Целый год Эрнесто сочинял роман, где в главной героине угадывалась Роза, а в герое, который в конце концов женится на ней, он сам. Рукопись романа обошла шесть издательств, но нигде ее не приняли. Сейчас она находилась в седьмом издательстве, а короткий, сценарный вариант романа был предложен киностудии. Но привлекали Рохаса вовсе не лавры писателя, не известность, какую он мог бы получить с выходом книги и картины. Ему очень хотелось, чтобы этот роман, этот фильм, когда они выйдут, посмотрела Роза и… Но что именно тогда произойдет, он не предполагал и даже боялся предположить. Просто ему грезилось что-то большое и счастливое.

Последние месяцы работы нал романом прошли у него столь насыщенно и так не хотелось ему отрываться от письменного стола, что Эрнесто пренебрег многими своими журналистскими обязанностями, и в результате его уволили из газеты. Но это его не слишком огорчило, ибо втайне он был уверен, что роман его напечатают сразу, как он отдаст его в первое же издательство. Но вышло не так, а через некоторое время кончились все деньги и пришлось срочно искать хоть какую-то работу.

Знакомый журналист устроил Рохаса в рекламное агентство своего тестя. Для себя он решил, что это будет временная работа. Но это «временно» продолжалось уже почти три года. И дело было не только в том, что в принципе Эрнесто, не тяготила эта работа: он относился к рекламе, как к. детской игре, и не так уж много времени у него уходило, чтобы сочинить краткий рекламный текст или игровой сценарий рекламы новых носков или охлажденного пива, тем более что хозяин агентства следил за тем, чтобы был результат, но не требовал постоянной отсидки в тесном и душном помещении конторы. Главное же, почему Эрнесто Рохас задержался в рекламном агентстве, была его встреча там с Бернардо Кальдероном Пачеко.

Старый газетный волк, прославленный полицейский репортер, тот уже давно «ушел на покой» из «Ла пренсы» и работай в агентстве на. должности даже меньшей, чем Рохас. Был очень молчалив и замкнут в общении. Hикто толком не знал, ни где он живет, ни чем занимается после работы. Тем удивительнее было для Эрнесто, когда молчун Пачеко пригласил его полгода назад к себе домой — помочь передвинуть мебель.

Квартирка под самой крышей старого пятиэтажного дома неподалеку от центра, почти мансарда, оказалась столь мала, а мебели в ней и того меньше, что они управились за каких-нибудь пятнадцать минут. Потом хозяин предложил Рохасу перекусить, щедро, плеснул виски в толстые стаканы и сказал:

— Давно я присматриваюсь к тебе, парень. Ты мне подходишь. Ты и будешь хранителем. Вот, почитай-ка это. — И протянул Эрнесто страничек двадцать пять машинописного текста, скрепленных проржавевшей скрепкой.

Эрнесто хотел перегнуть рукопись пополам: и положить в карман, но Бернардо Кальдерон Пачеко твердо посмотрел ему в глаза, положил тяжелую руку на его ладонь и отчетливо произнес:

— Читай здесь и сейчас, выносить это нельзя.

Прочитанное поразило Эрнесто/Рохаса. После короткого вступления, констатирующего, что полиция Мехико и всей страны вылавливает лишь мелкую рыбешку, шла впечатляющая картина разветвленного организованного преступного мира Мексики, коррумпированного со всеми эшелонами власти. Назывались имена и направление деятельности, приводились даже адреса и телефоны особенно видных мафиози, первым из которых числился в этой бумаге Армандо Мартинес Франческотти.

— Вы пробовали это напечатать, сеньор Пачеко?! — первое, что сказал потрясенный Эрнесто. — Это же бомба, за это должна ухватиться любая газета.

Старый Бернардо улыбнулся:

— Да, сынок, как я и предполагал, ты не только очень молод, но и горяч. Ну да не беда, я сам таким же был в твои годы, когда бегал по полицейским участкам, писал свои заметки и никак не мог понять, почему попадается разная шушера, шестерки, а валеты, не говоря уж о королях и тузах, постоянно уходят от ответа.

— Но ведь эта статья — смертный приговор всему организованному преступному миру Мексики!

— Это тебе так кажется, на самом же деле это смертный приговор мне, старой ищейке. Как только я принесу эту бумагу в любую газету, так тут же засвечусь и стану под пушки киллеров.

— А если отдать бумаги в прокуратуру, полицию, людям из правительства?

— Результат, скорее всего, будет тот же самый.

— Что же, совсем нет честных людей среди редакторов, офицеров, чиновников, депутатов парламента?

— Как не быть! Я сам знаю немало таких, особенно в полиции, но у всех у них связаны руки, они все окажутся в том же положении, что и я. Да и нет никакой гарантии, что бумаги попадут именно к тому человеку, какой нам нужен. Да и чепуха, мелочовка эти двадцать страничек, сами по себе они мафии не страшны.

— Как это может быть?

— А так. Допустим, мы находим смелого редактора-самоубийцу и он все это печатает. Шум, скандал, общественное внимание — все это обеспечено. А дальше что? Ничего. «Факты не подтвердились», «газетная утка», «опорочили известных людей» и т. п.: Сама по себе эта бумага немногого стоит, но вот дополнение к ней — скрупулезное досье: кто, что, когда, где — вот она, бомба.

— А есть такое досье?

Бернардо Кальдерон Пачеко внимательно посмотрел на Эрнесто Рохаса, потом по-детски улыбнулся и сказал:

— Есть, сынок. Вот его хранителем я и предлагаю тебе стать. Я уже стар, одинок, помереть могу в любой день и час. Жалко, если пропадет труд всей жизни…

На другой день они направились за город, на сильно запущенное фамильное ранчо Пачеко. Там в бетонированном подвале, за массивной железной дверью в десяти железных коробках и хранилось досье — бомба под преступный мир Мехико.

Архив был огромен и находился явно в беспорядке, его еще предстояло выстроить по определенному плану, а главное, в таком виде его нельзя было отдать не только в газету, но и в органы правосудия. Тут потребовался бы большой армейский грузовик, и, возможно, не один. Необходимо было не только все разобрать, но и заложить в компьютер и вывести на дискеты. Когда Эрнесто сказал Пачеко обо всем этом, старик довольно хмыкнул:

— Правильно, сынок, вот и займись этим. Я старой закалки и в этих ваших компьютерах не понимаю, кроме механической пишущей машинки ничего не знаю. Поздно мне уже, а ты давай. Только компьютер придется прямо здесь устанавливать. Ничего выносить нельзя и чужие электронные машины использовать тоже невозможно… А ты что, умеешь на компьютере работать?

— Да не то чтобы очень, но могу подучиться. Но где мы возьмем хороший агрегат?

Купим. Я найду деньги, двадцать лет копил, как раз для такого случая.

Эрнесто Рохас еще не закончил эту выматывающую и кропотливую работу по приведению архива Пачеко в порядок, но понял, что досье все же неполно: сведений за прошлый и за этот год было явно маловато.

— Видишь ли, — согласился с ним Бернардо, — основные мои, скажем так, источники информации в полиции и преступном мире уже ушли, кто на пенсию, а кое-кто и в мир иной. Да я уже и не успеваю побывать в день в трех-четырех местах, встретиться с несколькими доверенными людьми, получить сведения, взять документы. Может быть, ты согласишься и тут мне помочь?…

И вот уже два месяца Эрнесто постоянно встречался с несколькими честными офицерами полиции; с отошедшими от дел, чудом уцелевшими в войне мафиозных кланов, но сохранившими ненависть к «молодому выскочке Франческотти» бандитами и мелкими правительственными чиновниками, продающими по сходной цене интересную информацию. Разрозненные сведения по капельке складывались в фрагменты, фрагменты со временем все плотнее подходили друг к другу, вырисовывалась целая, с малыми лишь зазорами, картина.

Эрнесто хотелось, очень хотелось рассказать обо всем этом Розе, он знал, что именно она, как никто другой, сможет оценить и весь риск, и все благородство этих тайных его занятий. Но точно так же он знал, что не скажет ей ничего, не потому что боится довериться ей, а потому что не захочет подвергать смертельному риску свою пусть потерянную навсегда, но по-прежнему любимую женщину…

— Из газеты я ушел, работаю в рекламном агентстве, живу с мамой, — коротко сказал Рохас после довольно продолжительной паузы, во время которой они молча пили кофе и смотрели друг на друга.

— Короче ответить нельзя! — засмеялась Роза. — Эрнесто, я и вправду на тебя больше не сержусь! — Ты был хоть на одном моем концерте?

— Нет, но много раз слышал, как ты поешь, по радио. Чудесно!

— О, радио — это «консервы», ты должен меня услышать в живом исполнении. Через несколько дней у меня концерт в Большом зале, приходи. Я оставлю тебе пропуск. Извини, попрощайся за меня с Сорайдой, я больше не могу ждать, спешу домой: заболела Кандида, сестра мужа.

Эрнесто похолодел: как раз сегодня утром молодой лейтенант Фабила, горячая ненависть которого к преступникам уживалась с прагматической разумностью, соединил воедино недавние, почти, кажется, случайные смерти четверых женщин и высказал предположение, что могут быть еще жертвы из числа тех, кто был когда-то близок с покойным лиценциатом Роблесом. Но ведь семь лет назад, когда Роблес играл столь зловещую роль для дома Линаресов, кто-то, кажется, упоминал тогда в разговоре, что сестры Линарес были влюблены в лиценциата как кошки… А что, если…

— Роза, это очень важно. Скажи мне, пожалуйста, а не была ли Кандида в свое время связана интимными отношениями с лиценциатом Роблесом?

— Да. Но я не понимаю, почему тебя это вдруг заинтересовало. Роблес давно умер.

— Да. Но спустя семь лет после его смерти из жизни уходят — и чуть ли не в один день — три его любовницы и жена.

— Их убили?

— Трудно сказать однозначно, хотя кое-кто в полиции считает, что им помогли умереть, но доказать это почти невозможно. Расскажи, как заболела Кандида?

— Ты думаешь, что и ей грозит опасность? Боже мой, я выезжаю немедленно. Потом поговорим.

— Возьми меня с собой.

— Зачем?

— Позволь мне пока не объяснять этого. Знай только, что это очень важно. В первую очередь для Кандиды, а может, и для все вашей семьи.

Глаза Розы наполнились непрошеными слезами. Она вдруг ощутила чувство опасности.

— Едем, Эрнесто!

Запыхавшаяся Сорайда что-то кричала им вслед, но они уже не слышали ее. «Яхуар» взревел и, нарушая ограничение скорости, помчался по улице.

Глава шестая

— Ничего не понимаю! — доктор Кастильо был не в силах скрыть своей растерянности. — Она должна была бы уже очнуться, действие успокаивающего укола закончилось.

Доктор еще раз прослушал пульс Кандиды, прислушался к ее дыханию, приоткрыл веки и взглянул на зрачки больной. Что-то его очень и очень встревожило.

— Похоже, что шок перешел в кому. Но совершенно непонятно, как это может быть? Ее придется срочно госпитализировать, мне не нравится состояние сердца — за эти часы почему-то произошло резкое ухудшение. И теперь, боюсь, может произойти даже непоправимое…

Приехала целая медицинская бригада. Не приходящую в сознание Кандиду тут же, в ее комнате, подсоединили к каким-то переносным приборам реанимации и только тогда уложили на носилки, и понесли в машину. Доктор Кастильо уехал с ними.

Рикардо наблюдал за всем происходящим не слишком внимательно. Когда он увидел, что Роза входит в дом, увлеченно разговаривая со своим бывшим ухажером журналистом Эрнесто Рохасом, то ощутил сильный и болезненный укол ревности. Этот человек с ней рядом, они снова встречаются! И это очень серьезно — ведь Роза привела его сюда. Неужели она хочет ввести его в число друзей дома?! Рикардо думал об этом все время, пока доктор Кастильо осматривал сестру, пока работала медицинская бригада, и несколько раз даже порывался подойти к Розе и прямо ее спросить, что делает здесь этот сеньор. Но момент был явно неподходящий, кроме того, Рикардо хотелось по каким-нибудь признакам понять, насколько далеко у них уже зашло.

И вот, когда Кандиду увезли, Рикардо заметил, что Рохас дотронулся до руки его жены, что-то сказал ей потихоньку и они отошли в самый угол комнаты и там начали оживленно беседовать. Пренебрегая вежливостью, Рикардо направился к ним и жестко спросил:

— Могу я узнать, что привело сеньора в наш дом и о чем вы так непринужденно беседуете?

— Рикардо! Эрнесто… — тут Роза взглянула на пылающее лицо мужа и слегка запнулась. — То есть сеньор Рохас убеждает меня вызвать полицию, подозревая, что Кандида заболела не сама по себе.

— Какая чушь, Роза! Уж кому-кому, а полиции в нашем доме делать нечего!

— Но сеньор рассказал мне, что на днях умерли многие женщины, которые были близко знакомы с лиценциатом Федерико Роблесом.

— Вот как, — в том же жестком тоне продолжал Рикардо, — и кто же именно, сеньор, можно узнать?

— Можно! Эрнесто вынул из кармана маленькую записную книжку, открыл ее на нужной странице и прочитал: За три дня ушли из жизни Мария Елена Торрес де Роблес, Ирма Дельгадо, Сильвия, бывшая секретарша лиценциата, и Мириам. Асеведо.

Рикардо почувствовал, как по его телу пробежал озноб, но все же он не хотел сдаваться.

— Каждый день в Мехико умирают сотни людей, сеньор Рохас. Их что же, всех убили?

— Убийством пока что полиция считает лишь случай с Марией Торрес, ее застрелил и сам застрелился ее сожитель Лопес. Остальные — несчастные случаи: Дельгадо в результате сердечного приступа утонула в ванне, Сильвия не справилась с управлением, и ее машина упала в овраг, а Асеведо по неосторожности попала под поезд в метро…

— Ну вот, все прекрасно объясняется. Прискорбное совпадение.

— Не все в полиции так считают. Лейтенант Фабила предполагает, что это — хорошо подготовленные преступления. И даже если это совпадение, то все равно я бы на вашем месте обратился в полицию: случай с вашей сестрой подозрителен.

— К счастью, сеньор, вы не на. моем месте! Здоровье Кандиды в руках врачей, и я не буду вмешивать сюда полицию! И потом: какое отношение ко всему этому имеете вы, сеньор? Вы что же, работаете теперь не в газете, а сыщиком? Но даже если и так, то я к вам не обращался и не нанимал вас.

Роза — увидела, как вспыхнул теперь уже Эрнесто. Ссора могла разразиться нешуточная. Она решительно встала между мужчинами.

— Рикардо! С Кандидой несчастье — это главное. Допустим, ты прав, и все это лишь совпадение. Но представь на минуту, что это лишь часть какого-то дьявольского замысла. Меня лично подозрения сеньора Рохаса очень взволновали. Не лучше ли и правда вызвать полицию?

— Полиция в доме — это скандал, пятно на репутации!

— Сеньор Линарес! — Эрнесто уловил, что слова Розы как-то подействовали на мужа. — Можно не делать официального вызова. Лейтенант Фабила приедет по моей просьбе в частном порядке и без формы.

Было видно, что Рикардо заколебался. Тут в разговор вступил Рохелио, все это время молча сидевший неподалеку:

— Рикардо! Да бог с ним! Пусть это будет, как и в моем случае, просто для успокоения. Для того чтобы Роза не волновалась, а сеньор Рохас осознал, что нервы его перевозбуждены, а воображение избыточно.

— Хорошо. Даю вашему лейтенанту Фабиле час на все, и пусть никаких протоколов, абсолютно частный визит…

Высокий красавец, жгучий брюнет лет двадцати пяти, Фабила появился в доме Линаресов через пятнадцать минут после звонка Эрнесто и сразу же приступил к осмотру дома и беседе с прислугой. Очень быстро он выяснил, что служанка Селия не все время находилась в комнате Кандиды. В слезах девушка призналась, что выходила на пять минут позвонить своему жениху.

— Надо было на это время, сеньорита, посадить в комнату кого-нибудь другого, — укоризненно сказал ей Фабила.

— Вы предполагаете, лейтенант, что кто-то мог проникнуть к Кандиде во время отсутствия Селии?

Но зачем? И ведь никаких следов насилия у сестры незаметно, — стал снова раздражаться Рикардо.

— Я пока ничего не предполагаю, сеньор Линарес, — спокойно ответил Фабила. — Я лишь устанавливаю картину. Тем более что я еще не видел вашей сестры. После осмотра дома я немедленно отправлюсь в госпиталь.

Осмотр ничего существенного не дал, но лейтенанта явно заинтересовали слова, которые Роза расслышала из уст теряющей сознание Кандиды. Заинтересовала его и волна настройки приемника. Тут же Фабила установил, что, перед тем как впасть в прострацию, Кандида слушала «Радио-1000».

— Ну и что? — язвительно спросил Рикардо.

— Может быть, и ничего, сеньор Линарес, — остался невозмутимым лейтенант, — но в этот час обычно» Радио-1000» передает сообщения о происшествиях и несчастных случаях. Сегодня же я выясню: говорили ли о смерти женщин, связанных с лиценциатом Роблесом.

— Брат! — включился в разговор Рохелио. — Я думаю, что это бы все и объяснило. Ты помнишь, как болезненно семь лет назад реагировала Кандида на все, что было связано с Роблесом и его личной жизнью. Она услышала о смерти этих женщин, вообразила себе неизвестно что и получила шок.

Зазвонил телефон. Трубку сняла Роза:

— Да, дом Линаресов. Да, сеньор Рохелио Линарес находится здесь. Пожалуйста, сейчас он будет с вами говорить.

— Рохелио Линарес слушает. О, вы меня и здесь нашли, детектив Кастро! Что-о? Да как же это? Я немедленно выезжаю…

Рохелио побледнел и так и застыл посреди гостиной, продолжая сжимать в кулаке телефонную трубку.

— Эрлинда, — произнес он наконец. С ней несчастье, отравление газом. Извините, я должен спешить.

— Я с тобой, — решительно сказала Роза, — я сама тебя довезу, что-то мне не нравится твой вид…

Друг за другом вылетели из ворот дома Линаресов «ягуар» Розы, «мерседес» Рикардо и потрепанная «тойота» лейтенанта Фабилы с Эрнесто Рохасом на месте пассажира. Полицейский принял решение сначала встретиться с детективом Кастро, а лишь потом поехать в госпиталь.

Бенито Элиас Кастро не слишком любил свою прошлую работу в полиции, хотя дело свое делал всегда добросовестно и был на хорошем счету у начальства. Ему не хватало в полиции свободы действий, а главное, свободы мыслей. По поводу почти каждого преступления, в расследовании которого принимал участие и он, у Кастро появлялись свои соображения, но ими мало кто интересовался даже тогда, когда в конце концов выяснялось, что прав-то был именно он, сержант Кастро. И получалось, что чем дольше он служил, тем больше был в конфликте — и не столько с начальством, сколько с самим собой. «Чего же я хочу? — спросил он однажды себя и тут же ответил: — Заниматься тем же самым, но в одиночку, никому не подчиняясь и делая лишь то, что считаю нужным». Было немного жаль десяти лет в полицейском районном управлении в колонии Рома, но лицензия частного детектива была куда как заманчивей для человека его склада характера — самостоятельного и волевого.

Но каково же было разочарование Бенито Элиаса Кастро, когда он на самом себе испытал не столько увлекательность, сколько рутинность и прозаичность обычных занятий частного детектива.

Как правило, его нанимали для слежки: муж хотел знать, что поделывает жена в его отсутствие, жена хотела иметь доказательства неверности супруга, любовница подозревала, что она не одна у своего пылкого кавалера, бизнесмен хотел убедиться, что партнер, не надувает его, и все такое прочее. Иногда дело было интересным по своим деталям, по техническим трудностям, которые приходилось преодолевать, но в общем и целом Кастро занимался подобной работой лишь по финансовой необходимости. Житейская грязь претила ему, и, когда средства позволяли, детектив избегал такого рода поручений, предпочитая ничего не делать, чем участвовать в разрушении семей, впрочем, и без того уже фактически рухнувших.

Как ни странно, самые интересные и загадочные дела приходили к Бенито из полиции. Сначала прежние сослуживцы, а потом и офицеры других участков уголовной, полиции время от времени рекомендовали обратившимся к ним людям связаться с частным детективом Кастро. Это происходило не столько по старой дружбе, хотя и по дружбе тоже, сколько по необходимости предпринять хоть что-то тогда, когда у обратившегося в полицию не было, по сути, ни фактов, ни даже предположений, а только тревога и беспокойство.

Вот и сейчас у него появилось одно такое загадочное дело. Очень красивая и богатая сеньора, донья Фелиситас де лос Анхелес Сильва обратилась в полицию по поводу исчезновения мужа, талантливого ученого-микробиолога. Полиция пошла по следу и обнаружила сначала, что пропавший сеньор Сильва по прежнему пользуется своим банковским счетом, а потом увидели и его самого в одном из лучших ресторанов в обществе очаровательной блондинки. Донье Фелиситас сообщили, что муж ее жив и здоров, скорей всего, он решил покинуть ее и, очевидно, скоро он к ней обратится по поводу развода. Сеньора Сильва умоляла полицейских только об одном: дать ей нынешний адрес или телефон ее мужа. Но в полиции заявили, что это не их дело, и направили встревоженную женщину к частному детективу Кастро.

Донья Фелиситас де лос Анхелес Сильва не изображала горящую негодованием брошенную жену, похоже, ей вообще было чуждо всякое притворство. «Поверьте, сеньор Кастро, — сказала она, — если бы у мужа кто-то появился, он бы прямо и честно сказал мне об этом. Мигель не тот человек, который способен завести тайные интрижки. Мы женаты двадцать лет и всегда во всем доверяли друг другу. Потом… женщина всегда чувствует, когда мужчина начинает охладевать к ней. Ничего подобного не было. Хотя у нас и нет детей, Мигель никогда не переставал меня любить, а в последнее время стал нежен даже более, чем в молодости. Скажу даже больше, сеньор Кастро, он жил только своей работой и мной. Даже; если предположить невозможное: что он охладел ко мне, то как же он мог одновременно пренебречь еще и делом всей своей жизни — наукой. Ведь он работал в лучшей лаборатории в Мехико, и вот неделю назад они получили с каким-то посыльным его собственноручное послание об увольнении. Полиция считает, что он, достаточно состоятельный, чтобы не работать, просто-напросто сменил подругу и весь образ жизни. Но, поверьте, для Мигеля эта работа значила всегда больше чем… чем все остальное…»

И Бенито Элиас Кастро поверил этой красивой женщине и начал свое расследование. Довольно скоро он выяснил, что сеньор Мигель Сильва, ничуть не прячась, появлялся за это время еще в двух ресторанах отелей Мехико: в «Гамбурге» и «Ницце». Видели его также в устричной у моста Инсурхентес. Внешность у него была достаточно яркая, а потому его легко узнавали на фотографии и служащие отелей, и официанты ресторанов. «Да-да, — говорили они Кастро, — этот сеньор у нас был, исключительно дорогой, изысканный заказ, лучшие блюда и вина, очень щедрые чаевые… Да, сеньор был не один, с очень хорошенькой спутницей — блондинка, лет двадцати трех, дорогое платье, украшения с бриллиантами…»

Кастро давал им деньги и просил позвонить, как только сеньор Сильва появится в их заведении снова, но в глубине души не слишком на это надеялся и наугад заходил в самое разное время дня в другие шикарные рестораны, бары и устричные колонии Рома и Розовой Зоны, слепо и суеверно веруя, что рано или поздно ему повезет. А донья Фелиситас, не скупясь, оплачивала его расходы, но не скрывала и своего недоумения: никогда ее муж не был не только гурманом, но и вовсе считал большие обеды расточительством времени и старался не тратить его на еду. Представить его регулярно обедающим и ужинающим в ресторане, где прием пищи целый обряд, — такому сеньора Сильва отказывалась верить, несмотря на все факты. Так или иначе, главное и единственное пожелание ее было, чтобы детектив Кастро нашел ее мужа и сообщил его местонахождение ей, вот и все.

— Когда рано утром Рохелио Линарес позвонил ему и рассказал о страхах своей жены, первым желанием детектива было отказаться: не в правилах Кастро вести сразу несколько дел. Но те же внутренние правила гласили: никогда не отказывать старым клиентам. Решив, что в расследовании с Мигелем Сильвой все равно наступила пауза — вчера Кастро раздал его фотографии двум десяткам уличных торговцев, размещавшихся поблизости от хороших ресторанов и кафе, — детектив скрепя сердце дал согласие Рохелио Линаресу и тут же выехал к нему.

Если бы не десятки операций, в каких он сам был и в роли того, кто «пасет» объект, и того, кто раскрывает слежку за своим клиентом, Кастро бы не почувствовал, что в данном случае все обстоит куда как серьезно. Он привык верить своему подсознательному чутью, внутренней тревоге, возникающей при обнаружении и анализе самых незначительных признаков опасности, грозящей тому, кто обратился к нему за помощью. Сейчас эта внутренняя тревога была сильна, как никогда. Смертельную угрозу уловил Бенито Элиас Кастро вокруг дома, в котором жила Эрлинда Линарес с сыном Артуро и мужем Рохелио. Жаль, что ему не удалось убедить в этом сеньоров Линаресов, может быть, тогда бы они были с ним более откровенны и дали хотя бы ниточку к загадке — кому и зачем надо преследовать сеньору Эрлинду, да еще в ее положении. Конечно, позже он обо всем узнает, а сейчас у него одна задача: уберечь сеньору от покушения, если такое готовится, и выяснить поточнее, кто за ней следит и на кого работает.

Вернувшись из офиса «Рироли», Кастро переговорил с агентом Рочей, выяснил, что ничего подозрительного не происходило: фургон стоит на одном месте, а тип из кафе напротив все там, бутылка перед ним уже почти пуста. Наказав Роче не спускать с трезвого пьяницы глаз, детектив, оглядевшись по сторонам, поднялся к Эрлинде.

— Сеньор Кастро, — сказала она, — я очень беспокоюсь за сына. Можно, я отведу его к соседям? Там муж работает дома, две служанки и маленький мальчик, с которым мой Артуро с удовольствием играет. В пять часов я должна буду уйти к врачу, мне не хотелось бы брать сына с собой. Вы понимаете меня?

— Понимаю, сеньора, и согласен с вашими, действиями, хотя мне и не кажется, что за вами следят с целью похищения вашего мальчика. Но лучше уж подстраховаться. Я подожду, когда вы выйдете из дома, и незаметно проследую за вами к врачу и обратно. Может быть, это поможет обнаружить преследователей.

Кастро вошел в кафе, сел за столик, заказал филе под грибным, соусом и кока-колу. Ни Рочи, ни его подопечного там уже не было. Детектив не торопясь ел — до пяти еще было немного времени. В семь минут шестого он закурил вторую сигарету подряд: Эрлинда должна была уже появиться, но ее не было, и это начинало беспокоить сыщика. В пятнадцать минут шестого он сорвался с места и, не оглядываясь, ринулся к знакомому дому. Лифт еще сорок минут назад вполне исправный, застрял где-то между этажами, и, чертыхаясь, Кастро понесся вверх, перепрыгивая через две ступени на третью.

Запыхавшись, он с разбегу позвонил в дверь и отчетливо услышал, как трель гулко прозвучала внутри. Никакого движения за дверью Кастро не услышал, но чуткий нос детектива уловил какой-то резкий, специфический запах. Не раздумывая ни минуты, сыщик разбежался и с налету высадил довольно-таки крепкую входную дверь, и этот запах, теперь ничем не удерживаемый, ударил в носоглотку уже в полную силу: газ. Кастро бросился на кухню и едва не споткнулся посередине ее о тело женщины. Он выключил включенные на полную мощность четыре конфорки, перекрыл кран подачи и распахнул окно. Поднял Эрлинду на руки и понес ее в большую комнату, где запах был слабее, а потом распахнул окно, бросил на пол подвернувшийся плед с дивана и опустил на него находящуюся без сознания беременную жену Рохелио Линареса.

Пульс был, она дышала. Кастро вызвал по телефону «скорую помощь», открыл окна во всех комнатах и стал обследовать помещение. Он не верил и никогда не поверит, что здесь произошел несчастный случай или, скажем, покушение на самоубийство. Но если он опоздал, если сеньора Линарес не придет в себя, то полиция так и посчитает: либо несчастный случай, либо самоубийство. Ибо только Эрлинда может рассказать, что с ней произошло, как она оказалась в кухне на полу и кто открыл газ. Следов взлома на двери никаких, не похоже, что кто-то проникал и через лоджию. Значит, она сама открыла дверь, а уходя, преступник ее захлопнул? Но он же сам инструктировал сеньору никому не открывать не услышав, кто это, и не посмотрев в глазок. Значит, это был кто-то знакомый ей?… Что толку предполагать. Вот если бы она поскорее очнулась и все рассказала… Если бы сейчас ему не нужно было сидеть тут в ожидании «скорой»… Он немедленно опросил бы всех соседей: не заметил ли кто чего-нибудь странного, не слышал ли чего, не видел ли, как кто-то подозрительный выходил из квартиры. В полицию можно будет позвонить и попозже, а вот сеньор Рохелио Линарес, его заказчик, пусть приезжает сейчас же!

В комнате находилось немало людей, но все они молчали, глядя, как молоденький врач и пожилая сестра милосердия пытаются привести в чувство Эрлинду, которую перенесли с лоджии на диван.

Роза корила себя, что уже длительное время не видела подруги, довольствовалась одними лишь телефонными разговорами. Неужели ей кто-то рассказал, что Рохелио ей снова изменяет, и бедняжка Линда решилась на самоубийство? Нет, даже если она все узнала, она бы не сделала роковой шаг, не оставила бы одного маленького Артуро. Кстати, надо будет сейчас же забрать его к себе, он в квартире этажом выше, так сказал детектив Кастро.

Рикардо держал Розу за руку, ничего не хотел думать о происходящем и решал все ту же задачу: каковы взаимоотношения его жены и этого невесть откуда снова свалившегося на его голову щелкопера Рохаса?

Рохелио отчаянно защищался от укоров совести и заставлял себя всю тревогу, обиду и боль перенести со своей персоны на другого, внушить самому себе, что этот другой виноват в случившемся куда более, чем он, неверный и легкомысленный муж той женщины, которая лежала сейчас без сознания.

Детектив Кастро старался не замечать пылких и гневных взглядов — Линареса и решил отложить свой разговор с ним на завтра. Сыщик незаметно кивнул лейтенанту Фабиле, и они потихоньку вышли из комнаты, а потом и из квартиры. Эрнесто Рохас заметил их движение и, как ни хотелось ему побыть сегодня с Розой, отправился — следом за ними.

Разговаривая вполголоса, Фабила и Кастро методично обходили окрестности, внимательно осматривая, все вокруг. Эрнесто шел следом за ними в двух метрах. Шестое чувство подсказало детективу заглянуть в густые кусты сквера сбоку от дома, где произошло несчастье. В этих кустах лежал, как будто спал, его опытный агент Роча. Никаких следов насилия над ним не наблюдалось, не было видно не только крови, синяков, ссадин, но даже малейшего ушиба. Был пульс, слабое дыхание, но в себя он не пришел даже от нашатырного спирта, поднесенного ему в небольшом пузырьке Фабилой — лейтенант возил в своей «тойоте» много того, что может пригодиться человеку его профессии.

— Обратите внимание, коллега, — сказал он, обращаясь к Кастро, — бессознательное состояние вашего агента и сеньоры Эрлинды Линарес очень схожи, хотя известно, что она отравлена газом, а что с ним — непонятно. Не удивлюсь, если окажется, что сеньора Кандида Линарес (а они ведь родственники, хотя и не кровные) находится в том же, что и они, состоянии. Я не готов сейчас высказать никакую версию, но я принимаю решение всех их поместить в один госпиталь, тщательно охранять и хорошенько исследовать: не сунули ли им какую-нибудь гадость?

— Согласен с вами, лейтенант. Займитесь сейчас этим, а как освободитесь, позвоните мне, попробуем составить фоторобот. Кажется, я видел в забегаловке напротив именно преступника. Во всяком случае, агент Роча следил именно за этим человеком…

Глава седьмая

Какое жаркое утро! Девять часов, а дышать уже совершенно нечем. Паулетта Мендисанбаль сидела в саду своего дома и ожидала прихода поверенного Фелипе Аревало. Мысли ее были грустны, а самочувствие ужасно. Сколько было счастья в ее жизни семь лет назад, когда ей удалось наконец найти Розу, какие радужные планы на будущее она строила! Роза пылко ответила на материнскую любовь, но отвергла все попытки опекунства над собой, самого мягкого, бархатного диктата со стороны Паулетты. Она хотела додать Розе то, чего она не получила, будучи разлученной со своей семьей: хорошее воспитание, положение. в свете, счет в банке. Взамен ей хотелось, чтобы Роза во всем и всегда слушалась ее. Но вышло по-другому. Стоило Паулетте только однажды, почти случайно, упрекнуть Розу в нищем прошлом, в том, что она не слишком благодарна, как та исчезла, предпочитая свободе поведения все остальное. И Паулетта, чтобы не потерять Розу во второй раз, смирилась со всем, раз и навсегда решила ни в чем и никогда не упрекать дочь и помогать ей во всем, даже в том, что самой ей кажется неразумным. Ведь девочке столько пришлось пережить и до встречи с ней, и потом, когда она во второй раз ушла из дому и дважды была на волоске от смерти.

С появлением Розы жизнь ее семьи переменилась, пожалуй, не в лучшую сторону. Сначала решительно решил уйти из дома, уехать в США и начать свою собственную жизнь ее пасынок Пабло. Лишь много позже, и то почти случайно, от служанки Имельды Паулетта услышала, что …Пабло, еще до того как выяснилось, что Роза — ее дочь, пытался ухаживать за девушкой, но потерпел сокрушительную неудачу. Роке, отец Пабло и ее муж., хотя и старался не показывать виду, тяжело переживал уход сына, которого надеялся видеть наследником и продолжателем своей фирмы «Недвижимость Мендисанбаль», они меньше стали разговаривать с мужем, и нередко Паулетта замечала, что он чаще стал прикладываться к виски и другим горячительным напиткам.

Роза была близко, в десяти минутах езды, но встречались они в последнее время довольно редко. Паулетта не одобряла занятие, выбранное дочерью: где это видано, чтобы замужняя женщина ее происхождения и положения в обществе, мать двоих детей, отрывалась от семьи и пела не в своей гостиной, а на публичной эстраде! Один раз она пыталась по этому поводу заговорить с Розой, но тут же и оборвала себя, натолкнувшись на мгновенно возникшую боль и печаль в глазах дочери. Еще хуже было, когда Паулетта узнала, какие огромные деньги, по сути ведь ее деньги, свадебный подарок, истратила Роза на приобретение ничего не приносящего земельного участка, захваченного «парашютистами». Ей рассказал об этом муж, который всю жизнь занимался недвижимостью и просто вышел из себя, узнав об этой «сделке». Паулетта направила тогда Фелипе Аревало решительно поговорить с Розой и потребовать у нее передать все бумаги фирме «Недвижимость Мендисанбаль» — Роке видел возможность вернуть большую часть истраченных средств. Аревало скоро добился согласия у мужа Розы, но и вдвоем с Рикардо они не сумели уговорить ее дочь пойти на попятную. И целых три месяца после этого сама Роза Паулетта не звонила.

Гораздо чаще, чем дочь, видела сейчас сеньора Мендисанбаль внука и внучку, раз в неделю их привозили на обед и прогулку в саду в ее дом. Но — и в этом стыдно было признаться — Паулетта никогда не умела обращаться с маленькими детьми: Роза исчезла из ее жизни грудной, а появилась взрослой; когда она выходила замуж за Роке, то пасынку было уже шесть лет, и она не занималась воспитанием Пабло. Так что она скорее наблюдала за чудесными двойняшками, нежели была для них бабушкой в полном смысле.

А вчера, после долгого перерыва, в ее комнату вошел Роке и попросил большую сумму в долларах с ее счета для Пабло, открывающего в Бостоне свое дело. «Я могу, конечно, — сказал он, — продать «Недвижимость Мендисанбаль», но это потребует немало времени, и потом, разве ты не считаешь Пабло своим сыном, разве он чужой для тебя?»

Паулетта поняла куда больше, чем он сказал, она почувствовала все, что думал, чем терзался ее ни в чем не виноватый муж. Продать фамильную фирму значило для него — потерпеть крушение, потерять в жизни любимое занятие, цель и смысл. Семь лет назад он не только не возражал против ее щедрых подарков Розе, но и добавил к ним солидный пакет акций своей компании…

И вот она приняла решение и ждала в саду своего поверенного.

Девять часов тридцать минут Фелипе Аревало, как всегда, точен и немногословен:

— Сеньора, вы вправе это сделать. Но вы должны понимать: переводом этой суммы своему пасынку Пабло вы практически оголяете свой счет в банке и…

— И мне нечего будет отдавать в своем завещании, это ты хотел добавить, Фелипе? Что ж, пусть будет как будет, моя дочь Роза распорядилась теми деньгами не слишком благодарно, ведь так, Фелипе? И если что. случится со мной, то Роке поможет ей вернуть утраченное, снова продав «парашютный» участок. Оформляй документы. Возможно, мой пасынок окажется более разумным и благодарным, чем моя дочь…

Рикардо не замечал жары, он даже забыл включить кондиционер в офисе. Все идет наперекосяк. Утром он настроился на доверительно-нежный разговор с Розой, но потом не сдержался и говорил почти грубо, потребовав объяснений в связи со вчерашним приходом в их дом Эрнесто Рохаса.

— Кто он тебе, Роза, кто?! — кричал Рикардо. — Я требую, чтобы он никогда больше у нас не появлялся, и хочу, чтобы ты не виделась с ним больше ни при каких обстоятельствах!

— Он тебе не нравится, Рикардо? Но почему?

— Потому что я твой муж и не хочу видеть рядом с тобой подобных поклонников!

— Да, он ухаживал за мной, но это было уже давно, да и тогда мы были только друзья!

— А я хочу, чтобы у нас были только общие друзья!

— Но так ведь нельзя, милый!

— Нет, Роза, я требую, чтобы ты порвала с Рохасом!

— Так ты ревнуешь? — Роза улыбнулась и чмокнула его в щеку. — Но это ведь глупо. Неужели ты можешь мне не доверять после стольких лет жизни, после всего, что мы пережили семь лет назад?

— Я тебе верю, Роза, но… но как тебе объяснить…

— Рикардо, говорю тебе снова и снова: я всегда буду тебе верна, я люблю только тебя. Но разреши мне самой выбирать себе друзей. А сейчас извини, дорогой, я уже опаздываю на репетицию, а мне еще надо поцеловать детей. В два часа встречаемся в госпитале…

До двух часов было еще далеко, он сидел один в душном помещении и с. неудовольствием припоминал подробности утреннего разговора. В чем же он не прав? Почему он не может добиться от своей жены, чтобы хоть в чем-то она прислушивалась к его мнению? В конце концов она уже распорядилась, не посчитавшись с ним, огромной суммой, выбросила ее на нищих «парашютистов»! Она выбрана себе публичную профессию, хотя, видит Бог, он никогда этого не хотел! Неужели она теперь будет окружать себя поклонниками — мужчинами, черт побери! — а он должен будет при этом сидеть где-то в уголке и виду не показывать, что ему не нравится, когда Роза дарит свое внимание кому-то другому. Нет-нет, уж этому-то он будет противостоять до конца!

— Да! Рикардо Линарес слушает!

— Брат! Это Рохелио. Посоветуй, что мне делать. Я сейчас на пути к детективу Кастро. Я считаю, что он виноват в том, что произошло с Эрлиндой, и намерен отстранить его от расследования. Пусть всем занимается лейтенант Фабила, я готов оставить в полиции официальное заявление.

— Не горячись. Лучше припомни, как ты продержал Кастро вчера в офисе целый час, не принимая его, и не совсем искренне ответил на его вопросы. Поверь, Рохелио, для нашей семьи гораздо лучше иметь дело с частным детективом, нежели с полицией. К тому же этот Фабила, судя по всему, и в частном порядке вцепился уже как клещ!

— Хорошо, Рикардо. Я пока не буду давать расчет детективу Кастро, но к лейтенанту Фабиле все-таки тоже заеду. Он мне внушает полное доверие.

Ладно, поступай, как знаешь, но постарайся побыстрее освободиться. Жду тебя здесь…

Разговор с братом испортил — настроение Рикардо еще больше. Теперь еще и полицейские ищейки полезут в их жизнь. Боже мой, что же происходит? Кандида, Эрлинда — без сознания, брат — сплошной комок нервов, Роза приводит поклонников, а он, он, кажется, действительно ревнует.

Размышляя так, он почти автоматически вскрывал и просматривал почту фирмы. Ничего срочного и существенного, все может подождать. Последний конверт был без обратного адреса. Вскрыв его, Рикардо увидел грязный рисунок: обнаженная женщина в непотребной позе, а вместо головы вырезанное из газетной фотографии лицо Розы и ниже подпись печатными буквами: «Роза Гарсиа Монтеро де Линарес — шлюха!»

Кровь бросилась Рикардо в голову, ему казалось, что он теряет сознание, перед глазами поплыли красные круги, минут пять он сидел, не двигаясь, потом схватил бумагу с грязным рисунком, порвал на мелкие клочки, прошел в туалетную комнату и спустил эти клочки в унитаз. Тщательно вымыл и насухо вытер руки, прошел к бару и налил из первой попавшейся бутылки полстакана спиртного и припал к нему, как пьяница с глубокого похмелья.

Частный детектив Кастро был готов к разговору с Рохелио Линаресом и заранее знал все то, что тот ему скажет. Готов он был и к тому, что сеньор Линарес объявит, что больше не нуждается в его услугах и дает сыщику расчет. Но этого, к удивлению Бенито, все-таки не произошло, хотя Рохелио, пылая от благородного гнева, не скрыл от детектива, что мало верит в эффективность его расследования и сегодня же официально попросит лейтенанта Фабиле подключить к этому делу полицию.

— Тем лучше, — ответил Кастро. — Чем больше людей станут этим заниматься, тем больше надежды, что будет достигнут результат.

Сеньор Линарес пожал плечами, выписал ему чек и отправился к своему автомобилю. Кастро же закурил и задумался. Да, лейтенант Фабила имеет хватку, в его время в полиции таких почти не было, да и сейчас там настоящих профессионалов по пальцам пересчитать. Но, по правде говоря, это он лишь для успокоения нанимателя сказал, что чем больше народу будет занято в расследовании, тем эффективнее. Ничего подобного. Чем больше будет суеты, тем скорее преступники обнаружат преследование и заметут следы. В этом деле, говорило ему чутье, требуется большая осторожность, надо выверять каждый свой шаг. Вон агент Роча, далеко не новичок и никому бы не дал себя свалить с ног так просто, да и оружие у него было. И что же? Роча спит в кустах, как младенец, а кобура под мышкой у него и не расстегнута. Да если бы Рохелио Линарес и прекратил платить, разве бы Бенито Элиас Кастро оборвал это расследование? Нет! Во-первых, потому что пострадал и его человек, агент Роча. А во-вторых, не в его правилах бросить то, что и его самого заинтересовало, на полпути… Задребезжал еле-еле его старенький телефон. Эх, давно пора поставить в бюро японскую технику…

— Кастро слушает!

— Сеньор, это беспокоит Эйженио, торговец с улицы Такуба. Только что в ресторан «Гвадалахара» вошел тот мужчина, карточку которого вы мне дали. Я могу получить свои десять долларов?

— Получишь пятнадцать, Эйженио, если ты не ошибся. Сейчас я буду, но еще ведь время завтрака. Вдруг он выпьет только кофе? Слушай, тогда последуй за ним, я увеличу вознаграждение.

— Хорошо, сеньор!

Детектив набрал номер доньи Фелиситас де лос Анхелес Сильва, сообщил, что немедленно ждет ее на улице Такуба, рядом с входом в ресторан «Гвадалахара», поймал такси — его старенький «вольво» был в ремонте — и ринулся туда, где расположился позавтракать искомый сеньор — ученый Сильва.

Ресторан был почти пуст в этот час, так что Кастро быстро нашел человека с фотографии. Беспокоиться, что тот скоро уйдет отсюда, не приходилось: сеньор заказал столько, что впору было считать его завтрак обедом на двоих. Сыщик подозвал официанта, заказал себе яичницу с ветчиной, хлеб с маслом и двойной кофе. «Вот на этот столик подадите, — показал он через один стол от того, за которым сидел Сильва. А я сейчас позвоню и вернусь».

Впрочем, звонить не пришлось, донья Фелиситас уже ждала его у входа в «Гвадалахару». Кастро внимательно посмотрел на женщину: она выглядела спокойной и уверенной, но опытный взгляд мог бы отметить излишнюю бледность, а поданная для пожатия рука оказалась ледяной. «Идите за мной, сеньора. Я сяду за свой столик, а ваш неподалеку, сами увидите».

С утра довольствовавшийся лишь стаканом апельсинового сока, детектив тут же принялся уплетать яичницу с ветчиной, внимательно наблюдая за тем, как сеньора медленно опускается на стул напротив мужа, долго и внимательно смотрит на него, а затем заговаривает. Тот смотрит на нее несколько удивленно, а потом что-то, так же негромко, отвечает. Донья Фелиситас говорит еще что-то, а потом поворачивается всем корпусом в сторону детектива, глаза ее на редкость выразительны: даже если бы она не показывала еще при этом пальцами, Кастро бы все равно догадался, что она зовет его на помощь. Он вскакивает, делает два больших шага и усаживается на фигурный стул рядом с «супругом» сеньоры.

— В чем дело? — спрашивает, не повышая голоса, сеньор гурман. — Не мешайте мне завтракать, вокруг много свободных столиков.

— Этот сеньор подтверждает, что его зовут Мигель Сильва, но при этом он видит меня впервые, впрочем, как и я его, — отчетливо произносит женщина. — Что ж, разрешите в таком случае представиться: я Фелиситас де лос Анхелес, двадцать лет как супруга сеньора Сильвы, ученого-микробиолога. Кто вы? Что вы сделали с Мигелем?

Тот жует и смотрит на донью Фелиситас пустыми, ничего не выражающими глазами, потом берет салфетку, вытирает губы и неожиданным прямым ударом в челюсть укладывает детектива на пол, перепрыгивает через него и бежит к выходу. Кастро поднимается, ощущая, как из разбитой губы начинает сочиться кровь, и бежит за мнимым сеньором Сильвой следом. К счастью, тот без машины и хорошо виден на улице Такуба. Он замечает преследование и вскакивает в автобус, Кастро растерянно смотрит вслед, но тут рядом с ним тормозит машина: слава богу, сеньора Сильва — женщина сильная и находчивая. Чуть было не упустили: лжеученый выскочил из автобуса на перекрестке у светофора и кинулся вправо, к станции метро. Развернуться было негде, и Кастро покинул автомобиль, наказав сеньоре дожидаться его в бюро.

Дальше все было делом техники. Кастро вскочил в тот же поезд подземки, спрятался за веселым бородачом у окна в противоположный вагон, где ехал двойник Сильвы, и спокойно наблюдал до станции «Боливар». Там его клиент вышел, несколько раз обернулся, не обнаружил преследования и спокойно отправился наружу. Кастро незаметно держался за ним на расстоянии двадцати метров. К счастью, тот снова не воспользовался машиной, да и не было такси поблизости…

Детектив едва успел укрыться за киоском: лже-Сильва остановился, посмотрел во все стороны и нырнул, в подъезд. старого доходного дома без лифта. Кастро подождал минуту и двинулся следом, стараясь ступать бесшумно. Шаги затихли где-то. на третьем этаже, щелкнул замок двери, кажется, справа. Ну что ж, теперь он знает, где искать. Черт, как плохо, что у него нет переносного радиотелефона, придется воспользоваться автоматом на углу: без лейтенанта Фабилы ему трудно войти в квартиру на законном основании. Ничего, из этой будки подъезд хорошо просматривается…

Они показали фотографию Сильвы старику из соседней квартиры. «Этот сеньор уже месяц как. мой сосед, он живет напротив… Нет, я не знаю, как его зовут. Мы только кланяемся друг другу. Сеньор не часто выходит из дома»… На звонок в дверь никто не отозвался. Лейтенант Фабила хмыкнул и достал из своего кейса отмычки.

Посреди грязной, захламленной, полной остатков еды кухни им предстала уже знакомая картина, мнимый Сильва лежал на полу без сознания и без следов насилия на лице и теле, пульс был, дыхание, было, но человек не реагировал ни на что.

— Карамба! — воскликнул Фабила. — Это уже какая-то чертовщина! Но ведь этот, кажется, никак не был связан с Линаресами?…

Глава восьмая

Большой, тенистый, очень старый, но и очень ухоженный сад с аллеями и тропинками, с удобными скамьями и беседками в тени платанов и разросшихся высоких акаций. Какая благодать посидеть в таком саду в жаркий день, глядя сквозь ажурный купол беседки в проплывающие высоко в синем небе пышные облака! Можно даже позабыть, что вокруг этого райского сада с фонтанами и фонтанчиками шумит, тяжело дышит наполненный бензиновым смогом многомиллионный город. Но нельзя забыть, что прекрасный этот сад — сад скорби и печали, ведь все аллеи и тропинки в конечном счете приведут вас к трем старым и двум новым госпитальным корпусам. И в положенный час на этих аллеях и тропинках гуляет, на этих лавочках и в этих беседках сидит не слишком много людей в больничных халатах и их посетителей: так уж получилось, что в последние годы врачи этого госпиталя занимаются большей частью самыми трудными, самыми безнадежными случаями.

В подавленном состоянии духа пришли в большую розовую беседку Роза, Рикардо и Рохелио. Только что они побывали в отдельных палатах, где лежали Кандида и Эрлинда. Положение их было без изменения — слабый пульс, редкое дыхание, сильная бледность, несмотря на то что они были подключены к внутривенному питанию. Дежурный врач на вопросы ничего определенного не ответил, сказал лишь, что ухудшения по сравнению со вчерашним днем не произошло. Рикардо порывался пройти к главному врачу, но из двери кабинета вышел лейтенант Фабила и попросил их подождать в саду в розовой беседке. И вот они молча сидели и ждали уже пятнадцать минут.

— Да, сеньоры, — заканчивал тем временем беседу с Фабилой, Кастро и Рохасом главный, врач госпиталя, молодой профессор Густаво. Педро Матеос, — все это, во всех четырех случаях, с двумя мужчинами и двумя женщинами, абсолютно схоже по симптомам. Но наши анализы пока не дают мне основания назвать конкретное заболевание: все органы у них работают, но в очень ослабленном режиме, как будто кто-то дал команду организму, и он стал выполнять свои функции лишь на пятнадцать процентов. Но это все-таки не кома, как предположил уважаемый доктор Кастильо — это неизвестно что и больше всего похоже на пресловутый летаргический сон.

— Профессор, — спросил детектив Кастро, — а проведено ли уже исследование на яды? …

— Да, по просьбе полиции мы начали такое исследование, оно еще не закончено до конца, но, похоже, о привычных и известных нам отравляющих веществах в данном случае говорить не приходится.

— А есть ли следы уколов на теле? — задал свой вопрос Фабила.

— Что считать уколами, сеньоры? Ярко выраженный медицинский укол виден на сгибе руки у сеньориты Кандиды Линарес, но мы знаем, что его делал, вводя в вену успокаивающее, домашний доктор Кастильо. Роча и неизвестный, доставленный последним, — мужчины, они бреются, следовательно, у них всегда есть микропорезы, из которых даже кровь не сочится, и видны они лишь под сильным увеличением. Сеньора Эрлинда Линарес — домохозяйка, а значит, чем-нибудь да должна немного уколоться за день. В большинстве случаев мелкие бытовые уколы, сеньоры, практически безболезненны, и потому мы чувствуем лишь самые существенные из них: от иголки, ножниц или разбитого стекла.

— Но яд, если я правильно понимаю, — снова вступил в разговор Кастро, — можно ввести в организм и с помощью микроукола?

— Теоретически — да, но это потребует специального устройства и очень концентрированного яда. На кончике простой иглы вы сколько-нибудь долго никакое вещество не сохраните, а еще ведь игла — не шприц со столькими-то кубиками растворенного препарата… Я догадываюсь, сеньоры, вокруг да около чего вы ходите. Вы предполагаете, что моих пациентов парализовали, погрузили почти в летаргический сон, сделав им уколы и введя таким образом в кровь неизвестный науке яд. Все это очень может быть, но лишь при наличии грандиозной лаборатории и классных специалистов, изготавливающих и это таинственное опасное зелье, и приспособление для его незаметного введения в организм. Но согласитесь, сеньоры, что это реально лишь в фантастическом фильме. Подобную лабораторию, исследования и затраты такого рода может позволить себе только государство, да и то не каждое… На этом прошу меня извинить, сеньоры, время обхода больных, — профессор Матеос церемонно поклонился и первым вышел из кабинета.

— Несмотря на все сказанное профессором, мы не должны версию с отравлением неизвестным ядом сбрасывать со счетов. Если хотите, то меня этот разговор еще больше в том убедил, — сказал детектив Кастро.

— Объясните подробнее, — заинтересовался Фабила. Кастро бросил быстрый взгляд на Рохаса. Лейтенант улыбнулся: — От этого молодого человека у нас не должно быть тайн. Поверьте, сеньор сыщик, он уже знает побольше нас с вами и, вполне возможно, поможет нам дойти до цели. Будем считать его полезным детективом-любителем или лучше детективом-стажером.

— Хорошо, лейтенант, да тут и нет особой тайны. Я не успел вам рассказать, но пропавший муж моей уважаемой клиентки, тот самый, за которого выдавали обжору, лежащего сейчас в госпитале, является известным ученым-микробиологом. Я как услышал про то, что для таких дел нужна уникальная лаборатория и хорошие мозги, так чуть не подпрыгнул! Надо вам подключиться, лейтенант, к поискам Мигеля Сильвы, а они, скорее всего, и приведут нас туда, где готовят такие штучки-дрючки, от которых люди впадают в летаргический сон!

— Допустим, сеньор Кастро, допустим. Все это действительно крайне интересно, но как вы объясните, что жертвами таинственного воздействия стали именно Кандида Линарес и Эрлинда Линарес, сестра и жена Рохелио Линареса?

— У меня пока что нет версии на этот счет. Какой-то свет, я уверен, могли бы пролить братья Линаресы, я пробовал с ними говорить, но безуспешно, попробуйте вы, лейтенант Фабила. Кстати, уже пора выйти к ним, нас уже заждались.

— Сеньоры, — наконец-то подал голос Рохас, — а разговаривал ли кто из вас с Розой?

— Женой Рикардо Линареса, певицей, — уточнил полицейский. — Нет еще.

— Позвольте это сделать мне, мы старые знакомые и, кажется, друзья. Только вот… — Эрнесто запнулся.

— Смелее, молодой человек! — приободрил его Кастро.

— Только вот сделайте так, чтобы инициатива этой беседы исходила не от меня, чтобы мне это было поручено.

— Будет сделано! — засмеялся Фабила и подмигнул Рохасу.

— Сеньора и сеньоры, — объявил лейтенант, войдя в розовую беседку, — прошу извинить, что заставили себя ждать, профессор Матеос не теряет надежды на улучшение самочувствия больных и лично наблюдает их… А сейчас мы должны поговорить с каждым из вас в отдельности. Детектив-стажер Рохас, пройдите в соседнюю беседку и задайте вопросы сеньоре Розе Гарсии Монтеро де Линарес. У вас нет возражений, сеньора? Очень хорошо…

Какой печальный и душный вечер! Нечем дышать и нечем успокоить сердце. Как плохо, что именно сегодня Рикардо должен быть во французском ресторане, давать вместе с Рохелио обед этому американскому денежному мешку — мужской представительский обед. И даже если бы она должна была на нем присутствовать, то конечно же отказалась бы. Когда угодно, только не сегодня! Напряженная репетиция утром, днем посещение дома скорби, а потом еще тревожащий разговор в госпитальной беседке. Нет, физически она не устала, но душа ее не на месте. Что-то происходит, творится что-то нехорошее вокруг их семьи, да и у них с Рикардо не все гладко.

Роза поставила кассету с записью утренней репетиции: может быть, работа отвлечет ее от тяжелых мыслей? Зазвучал ее голос, первой шла песенка про то, что люди кажутся деревьям нелепыми смешными существами — человечки все время бегают и суетятся, вместо того чтобы стоять, смотреть в небо и зеленеть. Да… припев надо попробовать сделать еще задумчивее и так, будто он идет откуда-то сверху… Но с этой ли вещи надо начинать концерт? Святая Дева, неужели уже через два дня она будет петь в Большом зале? И как примет ее богатая публика?… Кто все-таки стоит за той статьей в «Эль соль де Мехико»? Кто заказчик, кто злейший ее враг? А что, если он (или они) попробует сорвать ее первое большое выступление?…

Вопросы, сплошные вопросы в ее жизни, и ни на один она не может ответить. Впрочем, не совсем так. Что происходит с Рикардо, что творится с Рохелио, она, пожалуй, понимает. Рохелио грызет чувство вины, он изменял Линде все эти месяцы. Боже мой, а что же будет с их еще не родившимся младенцем, да и суждено ли ему вообще появиться на свет? И неужели Рохелио и сейчас, после всего того, что случилось, не порвал со своей фотомоделью? Да он должен сейчас не отходить от постели жены!.. А Рикардо? Должен же он понимать, как волнуется она перед предстоящими концертами, как важны они в ее жизни! Неужели он считает, что она в такой момент может интересоваться еще чем-то и кем-то? Да и разве не глупо, в конце концов, ревновать к Эрнесто именно сейчас, ведь если бы она испытывала к Рохасу не только дружеские чувства, то вполне могла была выйти за него замуж еще семь лет назад, тогда ведь они были с Рикардо на грани разрыва, его адвокат уже приготовил документ к разводу. А ведь он ревнует, ревнует ужасно! Она это особенно сильно почувствовала сегодня, когда шла из розовой беседки в голубую вместе с Эрнесто. Как смотрел на них Рикардо, сколько было в этом взгляде боли и еще чего-то, как у загнанного зверя! Этот взгляд словно преследовал ее, и ничего, ничего не сумела прояснить для сыщиков Роза, она даже сосредоточиться на вопросах Рохаса не смогла!

О, Святая Дева Гваделупе, сделай так, чтобы Рикардо раз и навсегда перестал меня ревновать, раз и навсегда поверил, что я, как бы ни сложилась дальше наша жизнь, буду вечно ему верна и не разделю ложе ни с одним другим мужчиной! Излечи его, Дева, помоги ему, как ты помогла мне, помнишь, девчонкой я тоже была очень ревнива, а потом успокоилась!.. Нет, так нельзя, я должна сейчас думать только о работе. Все, слушаю кассету и ничего больше!

Уже стемнело, но Роза не стала зажигать лампу — так легче было сосредоточиться на музыке. Из магнитофона неслась одна из самых любимых ее песен, самых глубоких: о том, что ненависть — самое ужасное, самое низкое чувство, что нельзя, опасно человеку ему поддаваться, ненависть хуже зависти и страшнее оспы и чумы, никого не надо ненавидеть, надо всегда прощать, даже тех, кто и в самом деле виноват перед нами, кто ушел от нас, кто предал нашу любовь… Может быть, начать концерт с этой песни? А потом ею же и закончить? Пожалуй, это самое лучшее, что она сможет сделать.

Роза нажала на клавишу перемотки, а потом снова включила запись той же песни. И вот, чем дальше звучало заклинание против ненависти, тем ярче проступало перед внутренним взором Розы чье-то знакомое, давно не виданное и не вспоминаемое лицо. Сначала как слабое желтое пятнышко, потом как размытая фотография и, наконец, голографически выпукло, объемно, явственно. Боже мой! Дульсина Линарес! Неужели уже и мертвые стали посещать ее? Уйди, ненавистница! Прочь, разрушительница!..

Песня о бесплодности ненависти закончилась, зазвучала другая, веселая, простоватая. Дульсина Линарес стала тускнеть, блекнуть, образ ее исчез из внутреннего взора Розы, но сознание ее уже заработало, в определенном направлении. Если бы Роза сама не была на похоронах на Испанском кладбище, она бы, не раздумывая, сказала кому угодно, что именно эта женщина может быть повинна во всех последних смертях и несчастьях. Дульсина люто и слепо, ненавидела всех, кто держал в объятиях ее единственную в жизни страсть — лиценциата Федерико Роблеса. Она же терпеть не могла Эрлинду. Презирала всех, кто хорошо относился к Розе, хотела, убить саму Розу, раз не удалось разлучить ее с Рикардо иным образом. Если представить себе, что Дульсина каким-то чудом жива, то всем им, а ей в первую очередь, ждать новых и новых бед. Но кого же тогда хоронили? А разве кто-то вскрывал гроб? И на что там было смотреть? На обгорелые кости? А кости-то у всех похожи… Нет, пусть она даже сошла с ума, но она выскажет эту свою сумасшедшую догадку еще кому-нибудь, иначе ей просто не отойти от этих мыслей, от изуродованного кислотой злого лица Дульсины перед ее внутренним взором!..

Роза достала записную книжку и набрала номер Эрнесто. Подошла его мать, сказала, что сеньора Рохаса пока нет дома, спросила, что ему передать. Роза заколебалась, но потом решила, что сообщать о ее звонке не стоит: вдруг Эрнесто перезвонит ей тогда, когда Рикардо уже будет дома, ни к чему это сейчас! «Нет, сеньора, спасибо, ничего передавать не надо, я свяжусь с ним попозже…» Что ж, вот домашний телефон лейтенанта Фабилы…

Полицейский оказался на месте и сам снял трубку.

— Ну, что ты думаешь об этом? — спросил Рикардо брата. Они только что проводили господина Дэвида Кренкорда до лифта отеля «Мехико-Хилтон» и зашли тут же в полупустой бар выпить кофе и поговорить.

— Верткий субъект этот янки, но хваткий. Я понимаю, что тебя беспокоит. Да, дело это немного попахивает, но все-таки… на бумаге… будет в рамках закона. Правительственный чиновник, подручный Кренкорда, крепко нагреет руки на наших денежках и…

— Не только противозаконно, но и противно давать взятку!

— Тут уж ничего не попишешь, таковы правила игры. Однако ты молодец, Рикардо, что настоял на своем: поглядеть на этого «начальника департамента», поговорить с ним до того, как машина закрутится.

— Значит, идем на этот риск, Рохелио?

— Идем, брат.

— А вдруг нас надуют, и мы вбухаем все наши деньги в пустышку?

— Сам знаешь: кто не рискует, тот не пьет шампанское! Ну если хочешь, то давай подстрахуемся, проведем исследование: правда ли, что на тех землях обнаружены грандиозные залежи серы и вот-вот начнется промышленная разработка.

— Поздно уже, не хватит времени, да и денег на это нет.

— Мы можем стать богаче по крайней мере в двадцать раз! Долларовые миллионеры Линаресы — звучит сладко!

— А нищие Линаресы — как звучит?

— Брось, Рикардо! Если что, у тебя жена богачка.

Она уже истратила почти все свои деньги, ты же знаешь, купила землю «парашютистов», чтобы никто этот сброд не трогал.

— А кругленький банковский счет Розиной матери Паулетты? А набирающая высоту карьера Розы как певицы? Это мне надо волноваться, брат, а не тебе!

— А ты не волнуешься?

Переживаю, конечно, но верю в нашу звезду! А честно говоря, у меня сейчас бизнес не на первом плане, Переживаю за Линду и себя казню. Догадываешься, по какой причине?

— Догадываюсь.

— Ну так вот. Сейчас поеду к Мариане Гульен де Ледон и. скажу ей: «Чао, дорогая, считайте, что мы больше не знакомы!»

— Вот это правильно. Разреши, я скажу об этом Розе, ее обрадует, что ты больше не блудный муж.

— Разрешаю, Рикардо. Завтра, поговорим на свежую голову. Я с утра заеду поцеловать Артуро…

Они простились. Когда Рохелио вошел в роскошный особняк Марианы близ церкви Нуэстра-Сеньора-дель-Росарио, он полон был желания немедленно выпалить в лицо любовницы: «Мы расстаемся с тобой навсегда!», гордо повернуться и уйти, плотно закрыв за собой дверь. Но когда он увидел ее, такую красивую, такую светящуюся радостью при виде его, в синем с искорками, очень открытом, единственном таком в Мехико халатике, он смешался. Язык словно застыл у него в горле. Мариана подняла и протянула руки, чтобы обнять его. Халатик ее распахнулся, и Рохелио увидел, что под ним ничего нет. Кровь ударила ему в голову, он забыл, по какой причине, с какой целью он пришел сегодня сюда. Рохелио принял жаркие объятия Марианы и припал пересохшими губами к ее раскрытому влажному рту.

Глава девятая

В игру «полицейские и гангстеры» Рамон Гуахардо Фабила начал играть с соседскими мальчишками лет с семи в парке Чапультепек. Мальчишки выросли и перестали носиться с игрушечными пистолетами, пугая не столько друг друга, сколько одиноких прохожих. Их стали интересовать девушки, кино, танцы. А Рамон все продолжал эту игру, но уже в своем воображении. Отец хотел отучить его от пустого, как он считал, занятия — глотания детективов, он приносил ему книги по истории, занимательную математику и физику, классические романы, но все было зря — стоило отцу уехать (да он и вообще бывал дома редко), как Рамон тут же доставал из потайного места очередной бестселлер «черной» серии и вбирал его в себя, как наркотик.

Фабила тогда думал, что всю жизнь будет читать такие книги, но ошибся. Когда его отец, честный и уважаемый директор промышленной компании, был убит гуарурас — так в Мексике называют наемных убийц, — а полиция никого из них не смогла поймать, Рамон сложил во дворе в кучу всю свою «черную» серию и поджег. С этого памятного костра он и стал мыслить себя в будущем только полицейским. Настоящим. Таким, который находит и предает правосудию любых преступников. А было тогда ему только пятнадцать лет.

Фабила нашел себе другое чтение — криминальные хроники всех столичных газет, специальную полицейскую литературу. А все остальное его время было отдано спорту — легкой атлетике и стрельбе из пистолета. Еще он полюбил кружить по не знакомым доселе улицам и улочкам Мехико, всматриваясь в людей, стараясь по одежде, жестам, выражению лица определить кто из них кто.

У него были большие успехи в спорте, уже по одному этому Фабиле была открыта дорога в Университет, но он выбрал полицейскую академию. Его важный дядя и опекун Абелярдо Обрегон Фабила, брат отца, только хмыкнул, когда узнал об этом. Впервые человек из их рода избирал подобное «низшее» занятие. Но одинокий дядя, всю жизнь отдавший политике и не обзаведшийся семьей, слишком любил своего племянника, чтобы вмешиваться в его молодую жизнь.

Пожалуй, Рамон оказался в академии единственным, кто не видел в будущей профессии еще и надежный, постоянный кусок хлеба. Он-то мог вообще не работать и неплохо жить на проценты от капитала в акциях и ценных бумагах, оставленного отцом. Тогда Фабила недодумал эту мысль, но когда пришел в уголовную полицию Розовой Зоны, то поразился: порядок охраняли в основном люди бедные, а значит, зависимые. Значит, у преступников всегда была возможность найти среди них кого-то менее честного, более сговорчивого. Еще его удивило, что даже самые опытные полицейские почти лишены воображения, действуют лишь по определенным выверенным правилам и стандартам. Рамона увлекал поиск, загадка и разгадка, хитросплетения, невероятные выверты преступников, а большинство его коллег именно этим были угнетены, предпочитая любой тайне явную рутину бытовой преступности. Не потому ли мелочовка раскрывалась все двадцать четыре часа в сутки, а настоящих мафиози, даже шестерок, находили три раза в год, да и то почти случайно.

К счастью, Рамон Гуахардо. Фабила сумел взять себя в руки, пересилил гордыню, наступил на горло своему молодому максимализму и даже сумел извлечь выгоду из своего особенного положения в полиции. Должность его была невелика, но кто же в Мексике не ценит родственные связи! Все, конечно, знали, что Абелярдо Обрегон Фабила — важное лицо в парламенте — не однофамилец, а родной дядя их лейтенанта. Особенно, с этим считалось начальство. Нет, в глубине души старшим полицейским чинам конечно же не нравилось, что под боком ходит человек, имеющий прямой выход «наверх», поэтому они, как могли, сдерживали продвижение Рамона по службе. Но и наезжать на него начальство опасалось: мало ли что. Потихоньку-полегоньку лейтенант Фабила стал заменять в своем отделе тусклых и бездарных сотрудников на даровитых и ярких, еще получающих от работы удовольствие. Они раскрутили несколько безнадежных дел, начальство получило благодарность и… оставило их в покое, осчастливив полной самостоятельностью до первого прокола.

Бернардо Кальдерон Пачеко, на криминальной хронике которого в «Ла пренсе» вырос юный Рамон Фабила, сам пришел к нему и на многое раскрыл лейтенанту глаза. И хотя Пачеко больше не писал в газетах, Фабила не сомневался, что тот собирает сведения не для того, чтобы потом запродать их подороже тем же мафиози.

— Твои большие начальники, сынок, да и многие сильные мира сего, — сказал в их первую встречу Пачеко, — прекрасно знают, кто такой Армандо Мартинес Франческотти, хотя, конечно, вслух никогда в этом не признаются. У них руки коротки — взять его. Очень трудно найти доказательства, что он самый главный преступник. Но больше всего они опасаются той вони, которая пойдет, если кто-то сумеет посадить Франческотти. Ведь он повязал коррупцией десятки и десятки важных чинов везде, в том числе и в полиции, конечно.

— Сеньор Пачеко! — неожиданно для самого себя торжественно, словно клятву, произнес тогда Фабила. — Я возьму Армандо Франческотти! Считайте, что это уже стало главным делом моей жизни.

— Ох, сынок! — приобнял его старый журналист. — Узнаю себя в молодости. Ладно, попробуй, но слишком не горячись. Глупый и поспешный никогда не выиграет у Франческотти.

Рамон запомнил. Он внимательно следил за всеми преступлениями и происшествиями, происходящими в Мехико. Поначалу ему чудилась тень Франческотти за всеми заказными или похожими на таковые убийствами. Но следы их если и приводили к кому-то, то совсем к другому, в качестве гуарурас — киллеров — чаще всего оказывались одинокие наемники, «крутые» ребята, связанные между собой, пожалуй, лишь одним: почти все они были выходцы с юга Мексики — из штатов Кампече, Чьапас, Табаско, Юкатан. Часами он. беседовал с ними в тюрьме Лекумберри. Лишь двое слышали имя. Армандо Фернандес Франческотти, но никто и никогда не видел его.

— Ты не там ищешь, сынок, — сказал Пачеко, когда лейтенант поделился с ним своими сомнениями. — У Франческотти совсем другой почерк, после войны с кланом Бургези он не выносит и не организует шумных кровавых оргий. Его профессионалы планируют любое убийство так, что оно выглядит как несчастный случай или смерть от болезни. Работают так чисто, что никаких следов. Между прочим, это тоже устраивает сильных мира сего и полицейских генералов. Его злодеяния не влияют на статистику преступности, их словно бы и нет вовсе. Следи за такими темными историями, анализируй. В чем-то ведь они должны повториться, допустить хоть некоторые сбои…

Но разве похоже на матерого «крестного отца» так подставиться — в течение трех дней «чисто» умертвить четырех женщин, связанных с одним и тем же человеком, а еще через два дня «выключить» пятую — Кандиду Линарес? И еще — попутно, что ли? — неизвестным средством и образом введено в будто бы летаргический сон еще три человека. Ну, агент Роча, понятно, сам нарвался, мнимого Сильву отключили, чтобы не сболтнул лишнего, не навел на Сильву настоящего; А зачем же было следить за Эрлиндой Линарес, она к лиценциату Роблесу отношения не имела, вообще из простой семьи и Линарес только по мужу…

За этими размышлениями и застал лейтенанта Фабилу звонок Розы Гарсиа Монтеро. Он не стал перебивать ее взволнованный, местами путанный монолог своими наводящими вопросами — Рамон по опыту знал, что лучше в таких случаях дать человеку высказаться полностью.

— Я вас понял, сеньора, — сказал он, когда почувствовал, что она закончила говорить, — вы правильно сделали, что позвонили мне. Ощущения иногда реальнее фактов. Разрешите мне немного подумать. Минут через пятнадцать я свяжусь с вами.

Он положил трубку и потер виски. Да, так этот пасьянс складывался, но другой, его собственный, связанный с Армандо Франческотти, трещал по швам. Можно, можно было предположить, что Дульсина Линарес каким-то невероятным образом воскресла из мертвых, что похоронили вместо нее кого-то другого. Во всяком случае, завтра же он начнет это проверять. Полная ненависти к женщинам Роблеса, она начинает мстить. Но как она могла выйти на профессионалов такого класса? И откуда у человека, бежавшего (если это все же случилось) из колонии, такие деньги?… Но допустим, допустим. А как же тогда… Если допустить, что за всем этим стоит Дульсина Линарес, то надо отбросить версию о причастности к преступлениям Франческотти. Никак, ну никак нельзя их соединить воедино! Разве что… этой злобной стерве удалось нанять его киллеров? Маловероятно, там дисциплина выше, чем в армии, и без санкции «крестного» ничего не делается. А может, это все Розе пригрезилось? Тогда многое объясняется, но… Нет, надо, обязательно надо проверить этот след. Однако в таком случае следует ожидать новую жертву и ей конечно же должна стать Роза Гарсиа Монтеро. Ну уж этого он не позволит! Фабила набрал номер:

— Сеньора Роза? Лейтенант Фабила. Где я вас могу увидеть завтра днем? На репетиции? Чудесно. Завтра я приду вместе с вашей новой служанкой, точнее, нечто среднее между камеристкой и охранницей. Не нужно? Об этом уж мне судить, да как только вы ее увидите, сразу согласитесь. А не нужен ли в ваш дом садовник? Ах, старый Себастьян вас вполне устраивает. Ну что ж… До завтра, сеньора Роза. Спокойной ночи…

Оставив машину на попечение хмурого лайме, никогда не ложившегося до возвращения хозяина, Рикардо прошел к себе в кабинет. Ему просто необходимо некоторое время побыть одному, все обдумать как следует, а уж потом пойти к Розе и поговорить с ней так, как должен разговаривать мужчина его крута и положения со своей женой. Никто, черт побери, не отменял традиции отцов, да он же и не собирается надевать на нее пояс целомудрия, но сказать пару строгих слов при той или иной ситуации — это ведь даже его обязанность.

Рикардо ходил из угла в угол и подогревал себя до необходимого состояния. Взгляд его упал на письменный стол, где аккуратный мажордом сложил посередине дневную почту, пришедшую на дом. Меньше всего ему хотелось сейчас разбирать почту, но страшная догадка подстегнула Рикардо. Он шагнул к столу, поднял все письма и бросил их так, что они веером легли по всей столешнице. Вот он, желтый конверт без обратного адреса, даже и не закрыт толком, и это, конечно, не случайно, чтобы любой мог заглянуть, чтобы слуги увидели!

Трясущимися, плохо слушающимися его пальцами Рикардо вытащил листок из конверта. Так и есть, такой же, как утром в офисе, грязный рисунок и та же подпись: «Роза Гарсиа Монтеро де Линарес — шлюха!» Да что же это такое! И сколько это будет продолжаться? И почему он должен это скрывать от нее? Да в конце концов это касается ее в первую очередь! Вот пойду сейчас, предъявлю эту гадость и посмотрю, как она будет выглядеть, послушаю, что она скажет!

Решительными шагами, без стука Рикардо зашел в комнату Розы, Интимный полумрак, горит лишь маленькая лампа-свеча, Роза сидит с ногами в большом кресле, на ней джинсы, блузка, словно и не пора уж давно переодеться ко сну. Красивое лицо задумчиво, она смотрит в сине-черное, с незадернутыми шторами окно и слушает магнитофонные записи самой себя. Так погружена в это занятие, что не замечает вошедшего мужа. Самовлюблённая! Ох, будь проклят тот день, когда он согласился, чтобы Роза брала уроки пения, и уж трижды проклят, когда она впервые вышла на эстраду в том своем кабаке, как его, «Реванш», что ли. Что ж, сейчас реванш возьмет он!

— Сеньора Роза Гарсиа Монтеро! — громко, официальным каким-то тоном сказал Рикардо и внутренне обрадовался, когда она испуганно вздрогнула, услышав эту интонацию и увидев его рядом. — Потрудитесь объяснить, почему по вашей милости я — заметьте, уже не в первый раз! — получаю письма такого вот содержания?

Он бросил конверт ей на колени, зажег большой свет и стал внимательно следить за ее реакцией. Роза лишь мельком посмотрела на грязный рисунок. Рикардо ожидал, что сейчас она порвет его и станет горячо оправдываться, убеждать его, что все это — грязная ложь. Но рука с листком вяло, почти безжизненно, опустилась, пальцы разжались, пасквиль упал на ковер. Роза и не делала попытки поднять его, вся она словно закоченела, словно впала в прострацию, всегда румяное, такое живое, играющее лицо ее вдруг превратилось в совершенно незнакомую Рикардо сначала желтоватую, а потом белую маску. В больших и по-прежнему лучистых ее глазах он явственно разглядел боль и страх, Нет, даже не просто страх, а ужас! И это так поразило Рикардо, что он застыл рядом китайским болванчиком не в силах ни сказать что-то, ни вызвать слуг, чтобы они пришли на помощь — ведь, наверное, у нее сейчас обморок.

Роза боится? Роза может бояться? Никогда прежде он не мог представить свою жену в состоянии страха, боязни, тем паче ужаса. Да она всегда была не просто смела, а выказывала просто безрассудную храбрость, готовность в любую минуту рискнуть собой. И вот такая разительная перемена, и отчего, спрашивается? От кусочка бумаги, неизвестно кем посланного. Грязная анонимка и есть грязная анонимка. Неприятно, конечно, приходится переживать, но не до такой же степени? Боже, что с ней? Наконец он справился с собой и сухими, деревянными губами прошептал едва слышно:

— Роза, милая, что с тобой? Ты заболела? Ответь мне что-нибудь. Ты меня слышишь?

Она по-прежнему молчала, но, похоже, все-таки услышала его. Бледное лицо Розы стало понемногу желтеть и принимать знакомые черты. Да, она несомненно отходила от своего обморочного состояния, оживала, вот и пальцы уже зашевелились, стали сжиматься в кулак, разжиматься и снова сжиматься. Сейчас появится нежный румянец на щеках и она заговорит… Румянец выступил, но вместе с ним из больших глаз Розы потекли слезы, и, не в силах произнести ни слова, она разрыдалась.

Рикардо не знал, что ему делать, и уже казнил себя за то, что показал этот грязный рисунок. Плачущая Роза — это еще можно было предположить и представить, но Роза рыдающая — этого попросту не могло быть! Но вот было, было, хотя и совершенно непонятно почему. Не понимая уже, что он говорит и делает, Рикардо протянул ей руки и зашептал, наклоняясь над ней, прямо в маленькое ушко:

— Роза, милая! Прости меня, если можешь. Не плачь, дорогая, я так люблю тебя! Прости меня, прости…

Она обняла его за шею, уткнулась ему в щеку и замерла. Рикардо постарался не двигаться, хотя находился в неловкой позе и мышцы сразу же стали затекать. Щека его почувствовала жар и едкость ее горючих слез, но он ощущал и то, что соленой влаги становится меньше и что рыдания Розы если и не стихли совсем, то раздаются уже едва слышно, где-то глубоко внутри. А потом он почувствовал, как губы ее прижались к его щеке теснее и теснее и дрогнули в поцелуе. Потом еще и еще. И вот он уже подхватил ее, поднял и опустился, держа Розу на руках, в то же кресло.

Она на его коленях, обнимает и целует его. Господи, как сладостны эти горькие, сквозь соль на губах, поцелуи! Как упоителен язык Розы в его рту!.. Что она шепчет ему? «Обними меня крепче, дорогой, еще крепче!»? «Да, милая, да!» Но что же такое с ней было? О, кажется, он догадался! Рикардо на секунду отрывается от губ жены и спрашивает:

— Скажи, ведь все это случилось, потому что ты переволновалась с будущим концертом?

— Да, дорогой, — отвечает она нежно, — я очень переживаю, как он пройдет.

— Конечно же прекрасно, дурочка! — говорит ей Рикардо и чувствует себя счастливцем.

Глава десятая

Это был самый приятный для него час. Около восьми утра Армандо Мартинес Франческотти просыпался, принимал прохладный душ, растирался большим, махровым полотенцем, накидывал на голое, с обильным черным волосом, тело синий халат, брал поднос с кофейником и вазочкой с печеньем и снова устраивался на постели. С вечера у него уже была вставлена в видеомагнитофон какая-нибудь кассета, чаще всего со старым, хорошо знакомым фильмом (новое кино он смотрел после обеда) с участием Тайрона Пауэра, Эррола Флинна, Кларка Гейбла, Роберта Митчума или Кэри Гранта. Прихлебывая кофе, жуя печенье, поглядывая на экран, Армандо предавался неге и воспоминаниям и одновременно (именно одновременно, так уж у него получалось) создавал новые комбинации, рождал свежие идеи для своего сложного и хлопотливого хозяйства. Самое значительное, самое удавшееся, принесшее наибольшую прибыль, да и просто удовольствие, пришло к Франческотти именно в этот утренний час после подъема.

Сегодня все было, как всегда: душ, теплый халат, ароматный кофе, свежеиспеченное печенье с шоколадной начинкой, кассета в видеомагнитофоне. Вот только старого фильма не было, не было вообще никакой картины. Армандо смотрел видеозапись программы «Телевисы» с певицей Розой Гарсиа Монтеро. И смотрел он это уже в третий раз, но впервые в заветное, запретное не только для любых посетителей, но и телефонных звонков время.

Впервые он посмотрел программу дня два назад, когда потребовал у Джулии полностью и в подробностях ознакомить его со всем, что сделано и что предполагается сделать в ее операции, которую он окрестил как «жестокая, но романтическая месть». Давно он так не веселился, глядя на экран. А когда все закончилось, со смехом спросил сидящую рядом Джулию:

— Ну и сколько вы отвалили за статью против этой девочки?

— Она вовсе не девочка, у этой дряни двое детей!

— Ну так сколько дали редактору и, надеюсь, через третьи руки?

— Конечно, он и знать не знает, кто заказчик.

— Ты не называешь сумму.

Джулия вздохнула, ей явно было неприятно это говорить, ведь деньги были потрачены зря, затея сорвалась:

— Пять тысяч долларов.

Неплохо, — снова засмеялся Армандо, — но держу пари, что вас крепко нагрели посредники. Редакторишке досталось не больше тысячи.

— Пули он заслуживает за такую работу. Зачем согласился болтать с ней перед камерами, идиот!

— Не огорчайся, сестренка, не обеднели. А хочешь, выстави счет этой девочке — такая реклама много дороже стоит.

— Армандо! Прекрати называть эту дрянь девочкой. А счет ей будет выставлен — не сомневайся! Последний счет. Хотели насладиться агонией, потянуть подольше, сначала опозорить на весь свет, развести с мужем и только потом прикончить. Так слаще казалось, ну да можно теперь и ускорить. Она должна стать перед нами на колени, поползать, унизиться, а затем умереть.

— А если не встанет и не поползет?

— У меня поползет, еще как!

— Какие вы с подругой кровожадные!

— Мы справедливые! И можно подумать, что ты никогда никого не убивал!

— Я не убиваю, я устраняю. И никогда не делаю это бессмысленно, и уж в любом случае никогда не унижаю при этом.

— Бухгалтер!

— Джулия, ты опять злишься. Кстати, в тире ты проиграла, стреляешь так себе.

— Не увиливай, брат! Так ты берешься нам помочь?

— Берусь, хотя мне все это не нравится, это против моих правил. Но берусь, потому что ты моя сестра… — На секунду Армандо запнулся: ему бросился в глаза горбик, так некстати обтянутый сейчас ее платьем, очень модным, но сильно натягивающимся всякий раз, когда надо было присесть. Запнулся, но сделал вид, что чем-то подавился, глотнул минеральной воды и закончил: — Ты моя сестра, Джулия, и я ни в чем не могу тебе отказать.

Она улыбнулась, принялась за вторую порцию рыбы, демонстрируя свое смирение, но потом все-таки сказала:

— Поклянись, что доведешь это дело до конца!

— Джулия, это глупо.

— Нет, Армандо, клянись!

— Клянусь, что беру операцию «жестокая, но романтическая месть» в свои руки.

И в знак того, что все это действительно и серьезно, он достал из кармана бумажку, которую она ему дала, паркеровскую ручку, поставил там два креста и подал листок Джулии.

Она прочитала: Кандида, Эрлинда. Поискала еще крестики, не нашла и спросила обиженно:

— А остальные? А эта главная дрянь?!

— Решение будет принято позже!

— Но Армандо!

— Эта девочка — певица, она получила известность на телевидении. Нельзя ее убирать сейчас — это лишний шум. Подождем и…

— Я не хочу ждать! — Джулия топнула ногой и сбросила фужер со стола.

Глаза Франческотти сделались холодны, а в голосе зазвучал металл:

— Все, Джулия! Я все сказал. И никакой, смотри у меня, самодеятельности. Больше я тебя из тюрьмы доставать не стану!

Она внимательно посмотрела на брата. Да, пожалуй, не следует нажимать дальше: когда он делается такой вот, железный, с ним лучше не спорить.

Конец обеда прошел в обоюдном молчании, но поцеловал он ее на прощание, как обычно, в обе щеки и нос.

Когда сестра уехала, Армандо внутренне удивился себе: ведь он солгал, причем наспех, сказав, что его смущает некоторая известность предполагаемой жертвы. Плевать ему было на известность кого-либо, никогда его это не смущало, напротив. Чем известнее был объект, тем лучше: пусть все знают, что нельзя стоять на пути, тем более переходить дорогу самому дону Армандо Мартинесу Франческотти! В данном же случае это тоже было кстати: в больницу должны были лечь сразу пять семь человек, и вовсе не плохо, если в их числе будет и певица, только что привлекшая к себе всеобщее внимание. Почему же он этого не сделал, не уважил Джулию, не поставил столь желанный ею крест напротив имени Розы Гарсиа Монтеро? Что его удержало?

Армандо закурил и задумался. Женщины давно уже не волновали его, тем более женщины на экране. Слишком много их было в его жизни, самых разных. Юношей он завел маленькую записную книжечку, куда вносил имена завоеванных, как он считал, жен-шин. К тридцати годам эта книжечка кончилась, он забросил ее и женился. Не им было заведено, что короли преступного мира, как и монархи природные, женятся лишь на равных себе по происхождению, на принцессах и герцогинях. Правда, он пренебрег сугубо меркантильными соображениями и женился не на самой выгодной, а на самой красивой принцессе преступного мира — дочери крестного отца из не самого захудалого, но далеко и не преуспевающего мадридского клана.

Отдыхал он тогда на Мальорке и на закрытом пляже, где можно было встретить особ из королевской семьи Испании, увидел ее, Анну Ортис Сендехас. Белокурая, стройная, полногрудая, Анна оказалась вполне в его тогдашнем вкусе. Армандо знал, что нравится женщинам, и привык брать любую крепость в течение недели. Тут же он встал в тупик. Ему ясно было, что он произвел впечатление на Анну. Каждый вечер они гуляли по чудесным местам единственного такого в мире острова-курорта, любовались закатом — солнце садилось прямо в море, вода искрилась и переливалась всеми оттенками красного и золотого. А потом он целовал ее, легонько, чуть-чуть, и чувствовал робкое, неумелое ответное движение ее губ. И вот эта неумелость почему-то очень трогала его и волновала куда больше, чем ненасытный язычок его последней любовницы-итальянки.

Армандо терпеливо ждал решающего свидания, оно, казалось ему, наступит вот-вот. Анна; со значением глядя ему в глаза, пригласила его вечером в самый дорогой ресторан. Но столик оказался на троих, и третьим объявился ее уже тронутый молью папаша-дон Сендехас. Он не ходил вокруг да около, он уже знал об Армандо все. Дочь его, сказал он, невинна, но Сендехасы готовы породниться с Франческотти. Армандо взглянул на прячущую взгляд Анну, на высокую грудь ее, бурно вздымающуюся в открытом вечернем платье, подумал, что и в самом деле уже пора заводить семью и детей, и согласился с Сендехасом, сделал официальное предложение.

Он рассчитывал в тот же вечер очутиться в постели с Анной, но этого не случилось. Его мариновали до самой свадьбы, и это даже забавляло его, вносило некоторую пикантность. Любые желания мужа стали законом для воспитанной в самых строгих правилах Анны Ортис Сендехас. Но она оказалась не то что фригидна, а как-то пресна для Армандо, хотя была старательной ученицей и угадывала многие его сексуальные изыски. То же и с характером: уж слишком безропотна, слишком услужлива и податлива — ни рыба ни мясо.

Франческотти очень надеялся, что все эти недостатки его брака искупятся рождением детей — чем больше их у Анны будет, тем лучше. Но прошел год, второй, третий, а она так ни разу и не забеременела. Началась череда светил американской и европейской медицины, поездки на специальные курорты. И все зря. Он махнул на все рукой, с головой ушел в построение своей империи и стал менять женщин еще чаще, чем в молодости. Но года два тому назад это ему окончательно, приелось. Встречались ему изредка среди женщин такие, кого заинтересовал, кажется, он сам, а не его деньги и возможности. Но Армандо в это не хотел верить и находил, что женщины — самые неестественные, самые фальшивые и манерные существа. Они всегда и везде притворяются, даже тогда, когда они одни.

Анна никогда и словом не обмолвилась по поводу его амурных похождений, хотя Армандо не слишком их скрывал и при желании она могла устроить ему немало сцен. Иногда ему даже хотелось, чтобы она наконец очнулась от своего сна наяву, бросила ему в лицо что-то гневное, ударила даже. Но Анна смотрела на него все теми же преданными глазами и молчала, молчала, молчала. Если первые годы их жизни Армандо посещал спальню жены регулярно, то потом стал входить к ней все реже и реже, а немного спустя и вовсе позабыл свою супружескую обязанность. Но и это на Анну, казалось, никак не повлияло. Она жила как жила: не столько жена, сколько правительница дома, не слишком строгая начальница над слугами. Три месяца назад Анна уехала в Испанию к постели умирающего отца, да так и застряла там: старик Сендехас продолжал бороться за свою жизнь. Отсутствия ее в доме Армандо и не заметил.

Но чем же его так привлекла эта девочка, зачем он в третий раз смотрит программу «Телевисы»? Меньше всего его интересует, что она певица, восходящая эстрадная звезда. Были у него и звезды, в том числе и голливудские красотки с полным набором прелестей. Если честно, то у всех Франческотти никогда не бывало музыкального слуха, вот и Армандо никакие песенки никогда не занимали. Характер? Нет, не то. Тут нечто большее: потрясающая естественность, раскованность во всех словах и движениях. Огонь! Стихия! Это чувствуется даже на пленке, и можно представить, какова она в жизни — в десять раз лучше. И красивее, конечно. Несомненно, он может взять ее столько раз, сколько захочет. «Надо же, — обрадовался Армандо, — я ее хочу, как юноша!» Но та ли это женщина, которая должна заменить Анну и стать матерью его детей? Пора, пора, ведь ему уже сорок лет, а еще надо вырастить и подготовить наследника, нового хозяина дела Франческотти. У нее муж? Это ли проблема? Дети? Тем лучше, значит, она рожает, а ее детей можно усыновить. Понравится ли он ей? Почему же нет, он всегда нравился женщинам. Другое дело, что тут не стоит спешить, надо поискать подходы, все выяснить, разузнать и провести свою игру так, чтобы он стал единственным для нее и самым желанным.

Армандо остановил изображение на экране и долго смотрел на лицо молодой женщины. «Роза, — сказал он изображению, — ты еще не знаешь, но ты уже избрана. Скоро я увижу тебя живую…» Сказал и радостно, облегченно засмеялся: к нему возвращалась молодость в чувствах, но с ним оставалась и умудренная зрелость.

Роза проснулась свежая, счастливая и полная сил. И это было чудо после вчерашнего вечера, когда она испугалась так сильно, что едва не потеряла сознание. Поразительно, что ее окончательно выбила из колеи какая-то грязная бумажка, фальшивый рисунок со лживой, подлой подписью. Ничего, она непременно разыщет того, кто это фабрикует и рассылает, и поговорит с ним по-своему. Да будь это даже воскресшая из мертвых Дульсина, что же с того! Роза ведь и тогда, семь лет назад, умела за себя постоять и не спускала этой мерзкой тетке ни одной гадости. Не боится девочка из Вилья-Руин никого и ничего, с ней Святая Дева Гваделупе, ее защитница! Сегодня же она пойдет к алтарю Девы и постоит перед ним на коленях.

А Рикардо молодец, почувствовал, понял ее состояние. Ни слова упрека, сколько заботы, нежности, страсти. Роза припомнила бурную ночь, зарделась от нескромных воспоминаний, приподнялась на постели и посмотрела на спящего рядом мужа. Сопит как младенец, милый. Нет, не стоит его будить и Руфино надо будет сказать, чтобы не беспокоил раньше десяти, угомонились ведь они с Рикардо, словно в медовый месяц, только под утро.

Она осторожно, чтобы не потревожить мужа, спустилась с кровати и решила пойти не в душ, а в бассейн. Утренняя вода холодила и бодрила Розу, с каждым гребком она ощущала, как в нее вливаются новые силы, входит уверенность и в сегодняшнем, и в завтрашнем дне.

Роза тщательно причесалась, немного подкрасила губы, провела щеточкой по ресницам, взглянула на себя в зеркало и осталась довольна. Придирчиво осмотрела свой гардероб и решила сегодня пойти на репетицию не в брюках и блузке, как обычно, а в сиреневом платье, которое они выбрали вместе с Рикардо в Акапулько и которое она почему-то суеверно редко надевала — с этим платьем был и. связаны ее самые радостные дни в жизни.

Завтракала она вместе с детьми (а перед этим сидела в детской, наблюдая, как они поднимаются и одеваются). Все-таки какие они очаровательные в этом возрасте, но уже и сказывается прирожденный характер. Мария вся в отца, немного ленивая и очень гордая. Позволяет себя мыть и одевать, но не дает расчесывать, сама берется за гребешок. Потянула себя за волосики — больно, но все же не заплакала, оглянулась: мама смотрит. А Мигель весь в нее — непоседа, за ним глаз да глаз нужен, обязательно что-нибудь или разобьет, или бросит, или в рот засунет. Артуро уже освоился, обжился, подружился с Мигелем и Марией, вон как они дружно, взявшись за руки, пошли к столу. Бедная Эрлинда, дай-то ей Бог выздороветь и благополучно родить второго малютку. Детская служанка и няня очень хороши, Ну да уже пора. Три поцелуя один за другим, и она побежала в гараж. Опаздывать нельзя, сегодня последняя репетиция.

…Роза пела заключительную песню и сама чувствовала, что все получается гораздо лучше, чем вчера. И что звучит эта песня о бесплодной ненависти еще и как похвала любви, апология нежности. Она закончила, и весь ее небольшой оркестр, с которым она ездила на гастроли в провинцию, положил инструменты на стулья и стоя ей аплодировал. Аплодировали и немногочисленные зрители, в основном из продюсерского бюро Антонио Мауса и тайком пробравшиеся на репетицию репортеры, некоторых она узнала.

— Спасибо, коллеги, — обратилась Роза к оркестру и приложила руку к сердцу. — Надеюсь, завтра у нас получится не хуже и в Большом зале. Всем спасибо. Завтра встречаемся за час до концерта, отдыхайте.

Она вошла в небольшую артистическую комнату и рассмеялась от удовольствия: прямо на столике стояла большая корзина с отборными красными розами — свежими и благоухающими. Роза увидела белый квадратик-визитку внутри букета и достала его. «С радостью видеть Вас. А». Наверное, этот любезный «А» не кто иной, как Антонио Маус, решила Роза. Конечно, у него репутация дамского угодника, но все равно приятно,

В дверь постучали. Решительно вошел в артистическую лейтенант Фабила в очень идущем ему джинсовом костюме. Рядом с ним была изящная девушка, пепельная блондинка в синем комбинезоне по молодежной моде.

— Знакомьтесь, сеньора Линарес, — сказал полицейский, — это Паула Викарио, непревзойденный специалист в своей области и с этого часа ваша постоянная спутница и, надеюсь, подруга. Сообразите сами, как представите ее мужу: новой служанкой, камеристкой или еще как-нибудь.

— Просто Роза, — улыбнулась певица. — Приятно познакомиться, полагаю, что я вчера была излишне нервозна в разговоре с вами, лейтенант. Возможно, все мои страхи и необоснованны, и преувеличенны. В любом случае мне не нужна охрана, да и вряд ли эта милая девушка сильней меня. Вы ведь не знаете, сеньор Фабила, я выросла в нищем квартале и с детства могу драться не хуже мальчишек.

— Охотно верю, — улыбнулся Фабила. — Но вдвоем вам будет все-таки лучше. Вот что, вы тут поговорите обо всем без меня. Рад бы находиться здесь бесконечно, но дела. До свиданья.

Лейтенант стремительно вышел. Роза заметила, что Паула проводила его влюбленным взглядом.

— Обаятельный мужчина, — сказала Роза, — первый раз встречаю такого полицейского. А вы работаете вместе с ним? Или просто друзья?

Паула немного смутилась и сказала, чуть растягивая слова:

— Не совсем так. Я бы хотела с ним работать, но пока только на стажировке в его отделе. Мне еще предстоит сдавать выпускные экзамены в полицейской академии.

— Так там даже девушки могут учиться? — удивилась Роза.

— Да. И даже такие, как и я, из очень бедных семей. Я ведь выросла и до сих пор живу, сеньора Роза, почти в трущобах. И тоже была большой драчуньей в детстве.

— Но теперь-то все позади, — засмеялась Роза. — Или вы до сих пор деретесь? Впрочем, что я говорю, вы, Паула, такая изящная, даже хрупкая.

— Это вам только кажется, — лукаво улыбнулась девушка. — Скажите, сеньора, у вас есть сейчас немного времени?

— Немного есть. Но зови меня просто Роза и на ты, раз уж мы ровесницы и выросли обе в трущобах.

— Спасибо, Роза. Я бы просила тебя проехать со мной в спортзал, я покажу тебе немножко то, чему научилась.

Почему бы и нет? У Розы было очень хорошее настроение, Паула ей нравилась. Сейчас она поедет с ней, посмотрит, похвалит, и они расстанутся друзьями, а уж лейтенанту Фабиле она потом все объяснит…

Паула провела Розу на невысокий балкон спортзала и ушла в раздевалку. Через две минуты она появилась в белых штанах и такой же курточке и стала прыгать и разминаться. Следом за ней в зал вышли семеро молодых мужчин в таком же одеянии. Поклонились: друг другу церемонно, а потом стали драться друг с другом и руками, и ногами. Роза не знала, как такое называется, карате или джиу-джитсу, что-то подобное она видела только в кино.

Сначала шла драка один на один, и Паула легко справлялась со своим худощавым соперником. Но вот что-то изменилось, и на нее пошли сразу трое, причем самых крепких. Да как же она справится с тремя такими быками? Или это игра?

Зрелище захватило Розу, она горячо болела за новую подружку и даже пару раз что-то крикнула с балкона. Паула, казалось, могла передвигаться не только по полу, но и по воздуху. Во всяком случае, двух противников она поразила в голову и грудь ногами, высоко при этом подпрыгнув и пролетев едва ли не два метра. Третьего схватила за руку и каким-то ловким приемом перекинула через себя, обрушила на матовое покрытие и села на него сверху.

Роза долго и горячо ей аплодировала. А потом решила не отсылать девушку обратно: Паула так старалась, и это может огорчить ее, тем более в дело замешан красивый мужчина. Рикардо она скажет, что ей нужна ассистентка, которая во время концертов должна быть с ней неразлучно. Паула выполнит это задание, и Фабиле будет трудно отказать ей в работе у него в отделе.

Глава одиннадцатая

Рамон Фабила только присвистнул от удовольствия, когда из включенного в его «тойоте» приемника зазвучал голос Розы Гарсиа Монтеро. «Милая Роза, — сказал он ей мысленно, — благодарю тебя за догадку. — Ты не представляешь, как я рад». Машина его мчалась по скоростному шоссе к Мехико, а он и сам был готов запеть.

Вчера он привел к Розе Паулу Викарио (замечательная девушка, надо бы сходить с ней куда-нибудь, когда все это закончится) и поехал к детективу Кастро. Там был уже и Эрнесто Рохас. Рамон сообщил им все, что услышал от Розы и считал с центрального полицейского компьютера. По его данным, осужденная за два убийства Дульсина Линарес погибла около года назад при следующих обстоятельствах. Ее перевозили в другую колонию в небольшом автомобиле с одним охранником. На пути следования тюремная машина столкнулась с бензовозом, произошло загорание, все погибли. Обгоревшее до костей тело несомненно принадлежало заключенной Линарес, так как по-прежнему правая кисть была пристегнута браслетом наручника к левой руке сопровождающего охранника. Шофер бензовоза скрылся с места преступления, а когда его нашли, утверждал, что его машину угнали за два часа до происшествия из местечка, которое находится в семидесяти километрах от места аварии.

Когда Фабила рассказал все это, Бенито Элиас Кастро скептически хмыкнул:

— Сдается мне, лейтенант, вы пустышку тянете, встаете на ложный путь. Мне ли вам объяснять, сколько людей и средств надо, чтобы провернуть такую операцию. Какой бы злодейкой ни была Дульсина Линарес, она выросла среди аристократии, а не в бандитских притонах. Здесь дело чистое, а страхи сеньоры Розы вполне объяснимы: Кандида, Эрлинда. Она вообразила себя следующей жертвой. А Дульсина действительно удобная версия. Но слишком удобная, лейтенант, чтобы быть правдой. Предлагаю сосредоточиться на поисках того смазливого молодца, что вырубил Рочу, настоящего Мигеля Сильвы.

Рамон задумался. Все, что говорил Кастро, было справедливо. Все эти сомнения посещали и его. И все же, и все же…

— Сеньор Кастро, даже если вы целиком и полностью правы, я не могу пренебрегать ни одной версией, не проверив ее до конца. Сейчас я поеду в колонию, где отбывала срок Дульсина Линарес, завтра вернусь, и, возможно, мы поставим точку на этом направлении расследования. Молодца, отключившего Рочу, и ученого Сильву начинайте искать без меня, но будьте крайне осторожны. В случае малейшей опасности звоните: мой заместитель Диего Фернандес уже получил соответствующие указания.

— А что делать мне, лейтенант? — спросил Эрнесто Рохас. — Помогать сеньору Кастро?

— Еще раз сходите в госпиталь, узнайте: интересовался ли кто-нибудь кроме родных состоянием здоровья наших Подопечных. Встретьтесь с Пачеко и расспросите старика: нет ли хотя бы косвенных сведений о какой-либо хитрой лаборатории. Завтра в шестнадцать часов встречаемся здесь и обо всем поговорим подробнее. А теперь до свиданья, я поехал…

К вечеру Фабила добрался до небольшого поселка в унылой местности близ женской колонии. И ограничился лишь тем, что поселился в единственной здесь, очень дрянной, даже без горячей воды, гостинице; расспросил в баре, где живут женщины-надзирательницы и кто из них не прочь пропустить рюмочку. Бородатый морщинистый бармен, увидев двадцать долларов в руке посетителя, охотно ему все рассказал и посоветовал выйти на некую Хосефу Касо. «Закладывает она за воротник знатно, сеньор, но вот согласится ли помочь в вашем деле неизвестно».

Рамон сначала удивился, ведь ни о каком деле он бармену даже и не намекал, потом сообразил: в этот поселок регулярно приезжают родственники заключенных и, ясное дело, иные из них пытаются расположить надзирательниц, умаслить их, чтобы добиться того или иного послабления режима для избранных заключенных. Что ж, тем лучше. Во всяком случае, такая встреча может дать ему больше, чем официальная беседа с начальником колонии. Тот, скорее всего, решит, что лейтенант из столицы прибыл сюда с какой-то негласной проверкой, и ничего толком не скажет. Промолчат в присутствии своего начальника и надзирательницы. Все будут делать вид, что колония образцовая, а заключенные в ней женщины живут строго по распорядку и самого похвального поведения.

Утром Фабила, предварительно справившись у привратника, поднялся на второй этаж длинного, выкрашенного в защитный цвет двухэтажного здания и постучал в нужную дверь.

— Кто там в такую рань, черт побери! — раздался из-за двери грубый, почти мужской голос.

— Могу я увидеть сеньориту Касо?

Дверь немного приоткрылась, оттуда выглянуло заспанное, обрюзгшее лицо женщины неопределенного возраста. Глаза ее, не мигая, изучающе уставились на Рамона.

— Сеньорита Касо?

— Я-то Касо, а вот ты-то кто? — грубо сказала женщина. Дверь приоткрылась больше, и Рамон заметил, что она безобразно толста и в короткой ночной рубашке, которую распирают ее груди-арбузы.

— Я к вам из Мехико по одному делу, — сказал Фабила самым ласковым и в то же время намекающим на нечто приятное тоном. — Разрешите войти?

Толстуха еще некоторое время молча изучала его, а потом уже несколько мягче сказала:

— Знаю я ваши дела. Подожди за дверью, позову.

Ждать ему пришлось минут пятнадцать, он решил, что надзирательница убирает комнату, но когда вошел, то понял, что все это время она потратила на макияж, пытаясь густым гримом придать своей расплывшейся физиономии нечто, по ее мнению, привлекательное. Желтое платье-балахон, которое она надела, выглядело давно не глаженным, а цвет его свидетельствовал, что со вкусом у сеньориты Касо далеко не благополучно.

— Ну, сеньор, как там тебя зовут, и какая же баба из нашего заведения тебя интересует и кем ты сам ей приходишься? Только не ври, я этого не, люблю.

— Может быть, сеньорита Касо, поговорим в другом, более приятном месте?…

— А это уж я сама решу! Так кто и кем?

Фабила постарался улыбнуться еще более обворожительно и небрежно сказал:

— Мои дальние родственники попросили меня навести справки об одной вашей прежней заключенной — Дульсине Линарес.

Толстуха свистнула и посмотрела на него изумленно:

— Дохлый номер, нет уже на этой земле такой бабы. Но неужели ты, красавчик, мог иметь с такой уродиной что-то общее?

— Вы не поняли, сеньорита Касо, я знаю, что ее считают погибшей, но дальние родственники хотят знать подробности о том, как она жила последние свои годы здесь, в колонии. Сам же я видел ее только на фотографии.

— Что-то мне не нравится этот твой крутеж! Либо выкладывай, чего на самом деле хочешь, либо выметайся!

Фабила понял, что так он ничего не добьется, и принял спонтанное, неожиданное и для самого себя решение:

— А может, сеньорита будет чуть повежливее с коллегой? — И протянул толстухе свое удостоверение.

Та брезгливо взяла его, раскрыла, а потом изумленно взглянула на него. Но тон ее тут же изменился:

— Так бы сразу и говорил, что ты лейтенант Фабила из Мехико! — Она кокетливо протянула ему руку: — Зови меня просто Хосефа. Как насчет выпить, лейтенант, служба позволяет? Ты ведь в гражданке…

— Никаких проблем! Любая выпивка за мой счет. Куда двинемся, Хосефа, я знаю здесь только бар при гостинице.

— Там неплохо, и народу сейчас никого. Педро сделает пару больших отбивных.

— Решено, Хосефа, едем.

В машине она села с ним рядом и будто невзначай прижалась к нему бедром. Рамону было неприятно, но он не отодвинулся. В баре она взяла инициативу в свои руки: «По полной программе, Педро, а потом повторишь выпивку!» Похоже, вчера толстуха перебрала спиртного: она выпила пол стакана неразбавленного виски одним глотком, словно гасила пожар внутри себя. Немного поморщилась, заела долькой лимона, прислушалась к чему-то в организме, нашла, что все в порядке, налила еще полстакана и стала уже прихлебывать и цедить.

— Ну, лейтенант, тебя все еще интересует покойница? Или начнем говорить о том, что тебя действительно интересует? Можешь меня не опасаться, ты попал по адресу: я из тех, кто не любит начальство, а теперешний наш вообще мужлан, чем быстрее вы там, в Мехико, уберете его от нас, тем лучше. Ты хочешь узнать, спит ли он с узницами, или что-то в этом роде?

— Нет, Хосефа, пока я хочу узнать лишь то, что спросил.

— Зря ты не хочешь раскрыть карты, ну да твое дело. Слушай про Дульсину Линарес. Хоть про покойников плохо не говорят, но, доложу я тебе, мерзкая она была баба. Мало того, что рожа у нее была отвратная, вся сожжена какой-то гадостью, но характер был еще сволочнее.

— Это мне в общих чертах известно. Но как она держалась среди уголовниц?

— A-а, понимаю, мне кто-то говорил, что она из очень приличной семьи. Но ты тогда должен знать, что на ней висели два убийства. И вообще мне иногда казалось, что она из тех ненормальных, которым человека убить — что плюнуть. Все остальные каторжные бабы тоже так думали. Они ее с самого начала, как только эта Дульсина появилась у нас, стали побаиваться и по-своему зауважали.

— Почему, Хосефа?

— Ты же знаешь, лейтенант, новичков у нас всегда стараются поставить на место. Одна деловая решила ее попугать, достала из потайного места ножичек и подкатилась: давай, говорит, смотр твоим личным вещам сделаем. А Дульсина-то ей по роже, ножичек отобрала да им же той прорве в бок. Одну в лазарет, другую — в карцер, известное дело. Потом обожженная рожа хоть и особняком держалась, но никто больше не пытался ее на место поставить.

— А не пробовала ли Дульсина Линарес бежать из колонии?

Толстуха изумленно взглянула на него, тень какой-то догадки скользнула по ее лицу, и она с обидой выпалила:

— Ах, вон ты что проверять приехал! Не столько начальника, сколько работу нашей сестры. А я-то рассиропилась… — Она опять одним глотком допила содержимое стакана, замкнулась и стала сосредоточенно резать ножом и медленно жевать отбивную.

Фабила поморщился, потом пересилил себя, улыбнулся и самым нежным голосом произнес:

— Хосефа, ну что ты! Такая милая, симпатичная девушка, так складно говоришь, а думаешь про меня черт-те что! Клянусь тебе, что я и рядом не стоял с твоими проверяльщиками.

Толстуха внимательно взглянула на него, он не отвел глаза и даже не сморгнул.

— Так я тебе немножечко нравлюсь, лейтенант?

— Зови меня просто Рамон!

— O-о, дорогой, какое чудесное у тебя имя! А я, да ты знаешь, Хосефа! Так ты правда не из тех псов?

— Правда. Зря обиделась.

— Да я не обиделась. Но тут видишь, какое дело. Одну нашу недавно повязали: столковалась за хорошую сумму организовать побег одной дамочке. Но ничего из этого не вышло. От нас еще никто не бежал, тем более твоя Дульсинка!

— Она не моя, но почему «тем более»?

— Потому что сбежать может лишь та, которой помогают все заключенные. А этой бы никто не стал помогать.

— Так она ни с кем и не сдружилась?

— Такая злюка? Сказала же тебе: ее по-своему уважали, считались с ней, но любить-то не любили. Ты знаешь, что такое любовь, Рамон? Впрочем, вру немного. Я тогда в отпуске была, вернулась, а твоя обожженная себе парочку нашла, тоже уродину, хотя и с ангельским личиком.

— Как это: ангел и уродина одновременно?

— Красивая девочка, но горбатенькая. А горбатого, сам знаешь, только могила исправит. Впрочем, наши сеньориты лесбос на этот горб и не посмотрели бы, живо свежую красотку обработали, да твоя дамочка вступилась и пригрозила, что уничтожит каждую, кто посягнет на честь горбуньи.

— Так, значит, Дульсина Линарес подружилась с этой, ты не назвала фамилию?

— Дружбой бы я это не назвала. Скорее, твоя дамочка взяла над ней что-то вроде опеки. Со скуки, наверное, а может, еще по какой причине. Горбунья хоть и была осуждена за вооруженный налет со смертельным исходом, но матерой уголовницей не выглядела. Так, зелень соплячья. А может, сошлись они потому, что горбунья тоже была из важных. Как же не была, когда должна была у нас париться лет десять, а вышла через год. Никогда не поверю, что тут обошлось без крутых шишек из Мехико. Так что недолго, Рамон, дружба уродов продолжалась. Горбунья выпорхнула, а твоя еще три месяца по зоне бродила, на всех злилась, а потом и померла по дороге. Да ладно бы сама загнулась, ведь еще наших за собой двоих утащила, тварь!

— А за что Дульсину Линарес направили в другую колонию?

— Да ведь сказала же тебе: три месяца она ходила и злилась, на всех нарывалась: и на нас, и на баб уголовных. Всех достала, ну и решили перевести ее подальше.

— Понял. Спасибо тебе, Хосефа. А как, повтори, пожалуйста, звали ту самую горбунью?

— Да не помню я уже. Да и не из моей команды она была… А может, хватит, Рамон, ни о чем болтать? Бери еще бутылочку, и поехали ко мне. Ты со мной немножко потанцуешь, а потом я тебе про начальника колонии такое расскажу, что ты сразу повышение по службе получишь.

Фабила* заметил, что она уже на пределе, еще немного, и начнет пьянеть с катастрофической быстротой. Вряд ли он от нее добьется еще чего-нибудь, и вряд ли кто-то в колонии расскажет ему о Дульсине Линарес больше. Ну что ж… Он расплатился за обед, взял пакет с бутылкой виски, вручил его радостно возбужденной, толстухе-надзирательнице, посадил ее на заднее сиденье и довез до дома. Открыл перед ней дверцу, подал руку. А когда Хосефа вышла, пьяно икнув и потянувшись к нему толстыми губами в жирной яркой помаде, слегка оттолкнул ее, вскочил на место водителя и повернул ключ зажигания. Так, с открытой задней дверцей, Фабила проехал не менее ста метров, пока не скрылся из виду длинный двухэтажный дом-пристанище этих несчастных надзирательниц. «Надеюсь, — подумал он равнодушно, — моя Несостоявшаяся любовь не сломает себе шею, пока будет подниматься по лестнице к себе в комнату». Усталый, ничего уже не ожидающий от этой поездки, исключительно из упрямства, по привычке доводить все до конца, Фабила подъехал к административному корпусу женской колонии. Предъявил удостоверение офицеру по режиму, вежливо прервал его словоохотливость, живую радость при виде свежего человека из столицы, опустился в кресло и стал ожидать, когда ему назовут имя и фамилию заключенной горбуньи, досрочно освобожденной почти два года назад.

Прошло всего минут двадцать, но Рамон умудрился за это время не только расслабиться, но и уснуть. Он пришел в себя от того, что приветливый офицер потряс его за плечо:

— Жаль будить вас, коллега. Но у меня все готово, вот вам ксерокопия учетной карточки Джулии Франческотти. Что, она снова в Лекумберри?

— Что-о? Как вы сказали — Франческотти?! — Фабила подпрыгнул в кресле и обеими руками схватил плотную ксерокопию. — Я могу это взять?

— Да, конечно. Так она проходит по новому делу?

— Еще нет, но к тому все идет. Большое вам спасибо, вы мне очень помогли.

Фабила приложил руку к сердцу, извинился, что не располагает временем, бережно спрятал ксерокопию в большой внутренний карман и весело улыбнулся на прощание.

— Вот вы, столичные, всегда так, — незлобиво посетовал офицер по режиму, — одна нога здесь, а другая уже там. Ни минуты покоя. Слава богу, что я служу не в Мехико.

— Все еще впереди! — крикнул ему Фабила, закрыл за собой дверь и запрыгал по лестнице через ступеньку.

…Роза Гарсиа Монтеро пела в его «тойоте», Рамон спокойно держал руки на руле и подпевал ей вполголоса. Пасьянс начинал сходиться!

Глава двенадцатая

Семь лет он не курил и думал уже, что никогда более не возьмет в рот сигареты. Но вот сейчас сидел и дымил, уже третью подряд. И думал: надо взять себя в руки, собрать волю в кулак. Не может же так быть, чтобы ситуация была вовсе безвыходная. Этой ночью ему впервые за многие годы приснилась покойная мать и сказала то, что не раз говорила в детстве: «Самое главное, Мигель, не отчаиваться никогда в жизни, что бы ни случилось…» А ведь он именно отчаялся, потерял себя, когда ему объяснили теперешнее его положение и то, чем он должен будет заняться. Надо припомнить в деталях, как все это было.

Когда он пришел в сознание, то в первые минуты подумал, что находится в больнице — очень уж напоминала маленькая комната, в которой он находился, больничную палату на одного, начиная с внешнего вида (все в белых тонах) и заканчивая кнопкой звонка у изголовья. Впечатление больницы усилилось, когда дверь бесшумно открылась и статная женщина в белом халате и белом чепчике вкатила столик с завтраком на подносе. Мигель хотел встать с кровати, но, во-первых, у него сильно закружилась голова, а во-вторых, он обнаружил, что лежит под одеялом совершенно голый.

Медсестра покачала головой, несколькими ловкими движениями помогла ему устроиться на постели сидя, прислонившись спиной к подушке, упертой в изголовье. Взяла со столика и протянула ему стакан с какой-то мутной жидкостью. Он выпил эту сладко-горьковатую смесь и сразу почувствовал себя лучше. «Скажите, пожалуйста, — спросил он, — где я нахожусь и что со мной случилось?» Но женщина в белом халате ничего ему на это не ответила, опять покачала головой, поставила поднос с завтраком туда, где под одеялом угадывались его колени, сделала рукой приглашающее движение: мол, ешьте, сеньор, — и так же бесшумно, как и входила, вышла.

Он почувствовал аппетит и стал завтракать, но мозг заработал уже отчетливее, и Мигель вспомнил. Вчера — или когда это было? — он возвращался с работы домой, остановился, как всегда, у знакомого магазинчика, хозяин уже приготовил ему пакет с продуктами: Он расплатился, вышел, снова сел в машину, поставив пакет на сиденье рядом, потянулся повернуть ключ зажигания и… И дальше ничего. Нет-нет, дальше на долю секунды он почувствовал, как крепкие руки обхватили его, зажали ему рот и нос, и… Вот дальше он уже точно ничего не помнит.

Мигель закончил завтракать и осмотрелся получше. Как же это он сразу не заметил: с потолка за ним следил глазок телекамеры. «Ну что ж, смотрите, — решил он, — я тоже посмотрю, куда я попал». И лишь слегка прикрывшись одеялом, босиком прошлепал к окну, раздвинул шторы и — ничего там не увидел: окно было искусственным, фальшивым, свет, шедший изнутри, лишь имитировал, хотя и весьма искусно, дневной и солнечный. Мигель шагнул к двери, повернул ручку — никакого результата, ударил ногой — дверь и не дрогнула. Тогда он прошел к кровати и сильно прижал двумя пальцами кнопку звонка.

Через две минуты дверь раскрылась, вошла та же женщина в белом халате, укоризненно посмотрела на него, жестом показала следовать за ней, дошла до боковой стены, дотронулась до невидимой ему клавиши, панель раздвинулась, и обнаружилась ванная комната с яркими полотенцами и серым купальным халатом на вешалке. Мигель пожал плечами и шагнул туда. Панель за ним закрылась. Он помыл шампунем голову и все тело, постоял под горячей водой, потом под холодной. В голове окончательно прояснилось. Насухо вытерся, причесался, надел халат. Поискал и нашел клавишу, управляющую выходом из ванной.

В палате никого не было, постель тщательно застелили, а поверх покрывала лежала новенькая мужская одежда: все, начиная от носков и заканчивая галстуком. Мигель надел голубую рубашку, серые брюки, черные носки, повязал синий в горошек галстук, достал из коробки легкие бежевые туфли. Все было по его размеру и лучшего качества. Наконец накинул пиджак, уселся на кровати и стал ждать: что-то ему подсказывало, что сейчас обязательно кто-то появится и все объяснится.

Прошло десять минут, пятнадцать, полчаса — Мигель следил по собственным часам, которые вернули ему вместе с новой одеждой, они показывали уже половину пятого, но утра или вечера, он не знал. Ему надоело сидеть, и он стал ходить по палате от стены до стены, поглядывая на закрытую (он проверял) дверь. Наконец, когда он уже устал ждать, в комнату вошел высокий, темноволосый, узколицый мужчина лет сорока пяти. Вид его показался Мигелю торжественным и надменным одновременно, одет он был в безукоризненный белый костюм. Мужчина остановился, не доходя до него два шага, затряс куцей, начинающей седеть бородкой и проговорил самым дружеским тоном:

— Мигель Сильва, неужели ты меня не узнаешь?

Он присмотрелся получше: кажется, когда-то они встречались, но когда и где?

— Извините, у меня всегда была плохая память на лица. Возможно, на симпозиуме в Болонье?

— Память на лица, говоришь? Впрочем, ведь мы не виделись более двадцати лет, и ты уже позабыл и университет, и всех старых товарищей. Неужели я изменился так сильно?

— Исагирре?

— Все-таки вспомнил! Да, Сатурнино Исагирре. Говори прямо: сильно я постарел?

— Да нет, не особенно. Просто я никогда не видел тебя с бородой. Но…

— Надеюсь, что так и есть. Я себя ощущаю теперь даже бодрее, чем в молодости. Впрочем, что же мы здесь стоим. Пойдем, я все тебе покажу. Да, извини, Мигель, что тебе пришлось ждать: надо было закончить опыт…

И не дожидаясь, пока Сильва начнет задавать свои неминуемые вопросы, Исагирре зашагал из палаты. Они очутились в широком, длинном и совершенно пустынном коридоре. Подошли к лифту, вошли в него и тут же вышли. Серое панельное здание, в котором Мигель только что находился, оказалось всего-то трехэтажным, а держали его, похоже, на втором этаже. В лицо ударил яркий, но уже клонящийся к закату день; всюду были деревья, кусты, но не густые, не заросли — чистая декорация, и каждый утолок хорошо просматривался. Но это он заметил позже, сначала Мигеля оглушила тишина, какой он не ощущал никогда, лишь много позже он научится различать в ней голоса природы и редкие посторонние шумы. Сразу он понял лишь одно: они находятся не в Мехико и вообще не в городе.

— Где мы, Исагирре?

— Более чем в четырехстах километрах от Мехико.

— А где именно?

— Это не имеет никакого значения.

— А что же имеет значение?

— Сейчас ты это увидишь! — торжественным тоном сказал Исагирре, открыл дверцу БМВ и похлопал по сиденью рядом. — Садись!

Они проехали не больше километра: прямо, направо и налево, потом вдоль глухого белого забора и притормозили у почти невидимых ворот. Те автоматически открылись, и они медленно стали подъезжать к длинному, приземистому, ровным прямым углом поставленному строению, внешне совершенно безликому, серому. Пожалуй, их тут ждали. Невидимый оператор открыл тяжелые двойные металлические двери, они немного прошли по узкому ходу, Исагирре нажал клавишу, обыкновенная дверь распахнулась и впустила их в небольшой холл с двумя лифтами — черным и красным.

Красный поднял их на несколько метров выше, прямо в раздевалку. Исагирре подал Мигелю белый халат и шапочку из шкафчика, надел то же; сам, они немного прошли по коридору, снова был невидимый замок на дверях с кодовым шифром. А когда они наконец вошли, то Сильва на какое-то время даже позабыл про все, что с ним происходило. Да, он немало видел биологических, химических и физических лабораторий, в том числе знаменитых и образцовых: в Париже, под Лондоном, в Гарвардском университете. Но эта превосходила их и размерами, и оборудованием. Казалось, не было на свете такого прибора и препарата, такого приспособления и удобства, какие бы не находились здесь, причем в идеальном виде и состоянии. В сущности, каждое рабочее место здесь представляло не какой-то участок или фрагмент большой лаборатории, а самостоятельную лабораторию, сам же этот оборудованный всеми чудесами исследовательской техники зал представлял собой какой-то научный завод — тайную мечту любого ученого.

— А где же люди? — невольно вырвался у Сильвы вопрос: в идеальном этом комплексе не было ни души.

— На сегодня все уже закончено. Кто-то отдыхает, а кто-то работает в библиотеке. Завтра в семь утра ты застанешь здесь не менее десяти человек.

— Всего десять?

— Да, но каких! Ручаюсь, что в Мехико не наберется и двух, их достойных, исключая, разумеется, тебя самого, Мигель. Ты и здесь будешь вне конкуренции.

— Так, значит, я доставлен сюда на работу? Странный же, мягко говоря, способ приглашения.

— Сначала скажи: тебе, нравится здесь? Ручаюсь как руководитель, это лучшая в мире подобная лаборатория. Разве тебе не хочется здесь работать? Не говорю уж о том, что платить тебе будут по меньшей мере в десять раз больше. Но дело не в деньгах: я знаю, что ты прежде всего ученый до мозга костей. Как и я, фанатик своего дела.

— Да, Сатурнино, все это производит впечатление. Но я хотел бы. знать, что…

— Позже, Мигель, позже. Сейчас я покажу тебе твой дом, а потом мы пообедаем вместе и я удовлетворю, насколько смогу, твое любопытство.

Тем же путем они вышли на улицу, сели в автомобиль и проехали метров пятьсот в другом направлении. БМВ остановился у аккуратного коттеджа. Осмотревшись, Сильва увидел метрах в ста еще такой же, а еще дальше. следующий. Радующий зеленью и цветочными клумбами газон вокруг дома, но никаких деревьев, что удивляло. Внутри все было замечательно: гостиная с удобной мебелью, библиотека с хорошо подобранной литературой по специальности; спальня, ванная и маленькая кухонька — внизу, кабинет, еще одна спальня — наверху, куда они поднялись прямо из гостиной по деревянной, но совсем не скрипящей лестнице. Холодильник, набитый скоро-готовящимися продуктами, бар с напитками, несколько блоков отличных сигарет на журнальном столике, видеомагнитофон, гардероб с одеждой… Здесь было все, что может потребоваться человеку достаточно высоких запросов. «Чего не найдешь, — сказал Исагирре, — скажи: будет доставлено немедленно».

Потом, столь же быстро, они подъехали к небольшому двухэтажному розовому зданию. «Обедать ты будешь здесь, вместе с коллегами, в тринадцать часов, — Сатурнино показал на прозрачную дверь справа от вестибюля, за ней угадывался небольшой зал и столики. — Можешь там же завтракать и ужинать, но обычно это каждый делает у себя дома. А мы сейчас попируем в моей специальной комнате».

Действительно, это походило на пир. Сильва нечасто бывал в ресторанах и был непривередлив в еде, но даже он смог оценить благородный изысканный вкус многочисленных рыбных и мясных закусок, салатов, супа из черепахи и цыплят в пряном соусе. Все подавалось двумя официантами — крепкими ребятами в безупречных черных костюмах, они же следили, чтобы не пустовали фужеры для белого и красного вина. Но они же и не давали возникнуть откровенному разговору. И похоже, это устраивало Исагирре, смакующего еду и пустившегося в никчемные воспоминания студенческой поры. Наконец, подав кофе, ликер и коньяк, крепкие ребята ушли. Мигель прервал байку об их старом профессоре посередине и твердо сказал:

— Сатурнино! Я жду объяснений.

— Да что тут объяснять, дружище! Ты срочно мне понадобился для завершения одной интересной научной задачи. Приглашать тебя и уговаривать у меня не было времени, к тому же была вероятность, что ты откажешься. Вот и пошли необычным путем. За это прими мои извинения. Но скоро ты сам убедишься, что как ученому тебе здесь интереснее всего, еще и благодарить будешь.

— Допустим. Но ведь меня уже наверняка ищут: жена обратилась в полицию и…

— Поверь мне, беспокоиться не о чем. На работу уже поступило твое заявление об уходе, а жена извещена, что ты… ну, скажем, находишься в секретной командировке.

— Фелиситас никогда не поверит, что я уехал, не повидав ее!

— Со временем поверит, да и какое это имеет значение?

— Для меня — большое. Вот что, Исагирре, а что ты сделаешь, если я откажусь от работы и сию же минуту отправлюсь обратно?

Сатурнино медленно отпил коньяк из рюмки и холодно улыбнулся:

— А вот это, мой дорогой Мигель, совершенно невозможно.

— Почему?

— Тебя никто не отпустит.

— Тогда я сбегу.

— Попробуй. Но заранее тебя уверяю: это невозможно. Вся территория под наблюдением, единственные ворота открываются из центрального пульта, забор под напряжением, ну и так далее.

— Значит, я в клетке? Узник?

— Если тебе угодно, то считай именно так. Но учти, что клетка золотая. И если птичка в ней хорошо будет петь, ее через некоторое время отпустят… Впрочем, давай прекратим этот неинтересный разговор, ты сам не знаешь, что говоришь. Все дело в том, что ты еще не начал здесь работать. Втянешься в дело — забудешь обо всем прочем…

Всю ночь Сильва ворочался с боку на бок, а едва начал заниматься рассвет, вскочил, умылся, надел спортивный костюм, оказавшийся в гардеробе, и выбежал из коттеджа. Вялой трусцой он направился в левую сторону и минут через пятнадцать оказался вблизи серого глухого забора высотой примерно два с половиной метра. Подбежав ближе, Мигель увидел, что вплотную к забору не подойти — вдоль стены был вырыт полутораметровый ров, а в нем поблескивала вода. Сама же бетонная стена была почти сплошь покрыта колючей проволокой. Да, похоже, Исагирре говорил правду — ускользнуть отсюда было невероятно сложно. Еще какое-то время Сильва бежал вдоль забора, но повсюду перед ним представала одна и та же безысходная картина. Посмотрев на часы, он повернул к коттеджу.

Едва Мигель принял душ, сварил себе кофе и сделал пару бутербродов с маслом и сыром, как из динамика (а они здесь были укреплены в каждой комнате, даже в ванной) раздался насмешливый голос Сатурнино Исагирре: «Доброе утро, коллега! Рад, что ты заботишься о физической форме, но рекомендую завтра бежать не вдоль забора, а на спортивную площадку — там удобнее. Впрочем, я тебе еще не показал, где она находится. Через пять минут заеду за тобой — до встречи».

И вот тут Сильву охватило отчаяние. Какой там побег, когда каждый твой шаг известен! Но допустим даже, что он найдет уязвимое звено и каким-то образом переберется через этот проклятый забор. Что дальше? Ведь он понятия не имеет, где находится. Вряд ли стоит надеяться, что рядом с этой территорией находится жилье, люди, ходят автобусы. И что тогда? Его разыщут в течение нескольких часов и посадят в клетку уже не золотую. Но чем же занимается Исагирре и его лаборатория? Что ж, сегодня он это узнает…

— Ты, наверное, вообразил себе бог знает что? — Сатурнино был без машины, они шли к лабораторному корпусу пешком. — Бактериологическое, или химическое оружие, а? Уверяю тебя, мы занимаемся фундаментальными исследованиями, а попутно ищем средства против СПИДа и рака. Но тут случилась одна неувязка. Некий чудак, он работал здесь до тебя, синтезировал хитрое вещество, мельчайших частиц которого достаточно, чтобы отправить человека в бессознательное сонное состояние. Чудак по окончании контракта вывез неизвестное количество вещества в Мехико и продал там, очевидно, нехорошим ребятам. В госпитале у профессора Матеоса сейчас уже лежат несколько человек с подобным диагнозом. Нам не хотелось бы быть негуманными, тем более что тут есть доля и, нашей вины. Короче, мы ищем сейчас средство, которое прерывает подобное состояние и возвращает больного к жизни. Для этого ты мне и понадобился, Мигель.

— Не лучше ли было привезти сюда силой того, кого, ты называешь чудаком?

— Поверь, его ищут, но никак не могут найти.

— А кому принадлежит лаборатория? Тебе?

— Увы, дорогой Сильва, я недостаточно богат для этого. Хотя не скрою: мечтаю, что когда-нибудь стану здесь не только распорядителем, но и полным хозяином.

— Так кто же платит деньги?

— Одно частное лицо, сравнимое с Ротшильдом.

— Такой бескорыстный человек, полный бесконечного уважения к чистой науке?

— А ты можешь себе представить, сколько готовы заплатить люди, чтобы выздороветь от смертельных болезней? Он вкладывает свой капитал самым надежным образом. И не прогадает.

Последнюю фразу Исагирре произнес особенно отчетливо и громко, хотя они уже находились не на улице, а в корпусе и их мог кто-то услышать. Сильва думал, что они пройдут прямо в лабораторию, но Сатурнино избрал другой путь, и они оказались в небольшой комнате за массивной металлической дверью. Стол, три стула, хороший компьютер и два сейфа, вмонтированных в стену, — больше в комнате ничего но было.

— Садись! — Исагирре указал на место за столом, а сам подошел к одному из сейфов, быстро набрал шифр, открыл и вынул оттуда зеленую папку. — Сегодня ты работаешь здесь. С перерывом на обед, разумеется. Бумага и ручка — на столе, понадобится в туалет — нажми вот эту клавишу. Счастливых тебе догадок, Мигель!

Сильва открыл папку и начал читать. Хитрое вещество не имело почему-то научного названия, хотя формула его приводилась, и проходило в материалах как «СФ». После общего описания «СФ» шли более подробные характеристики всех его составляющих, очень тщательно было объяснено воздействие препарата на живые организмы: мышей, собак, обезьян… Отдельной главой шло описание того, как реагируют на «СФ» человеческие органы в отдельности и весь организм в целом. «Стоп, — сказал себе Мигель, — что-то здесь не так. Уж очень хорошо они знают это воздействие, до малейших симптомов. Это не могло быть получено из третьих рук, только их собственные опыты, в том числе и на живых людях, могли принести подобные результаты. Значит?… Значит, Исагирре бессовестно врет: не было никакого ученого-чудака, «СФ» появилось не случайно. А если и случайно-то… Как это он сказал в конце: чтобы выздороветь от смерти, люди заплатят огромные деньги; хозяин не прогадает, вкладывая сюда капитал? Поистине сатанинский замысел: человечество еще не в силах справиться с многими старыми болезнями, а эти мизантропы изобретают новые, чтобы баснословно обогатиться затем на людском горе!»

Сильва выскочил из-за стола, отчаяние и злость переполняли его, ему хотелось сию же минуту найти Исагирре и плюнуть ему в лицо, крикнуть, что он не согласен участвовать в таких делах даже под страхом смерти. Но входная железная дверь была закрыта наглухо, и пинать ее легкими спортивными туфлями было просто бессмысленно. С трудом взяв себя в руки, он прошел в туалетную комнату, опустил голову в раковину и открыл холодную воду.

Все силы ушли у него на то, чтобы скрыть от Сатурнино свою слабость, растерянность, отчаяние и злость. «Как-то ты по-другому выглядишь, дружище, — сказал Исагирре, когда пришел забирать его на обед, — не заболел ли?» — «Обычная моя рассеянность, перед тем как сконцентрироваться на новой проблеме». — «Тогда продолжай кукситься и дальше», — успокоился Исагирре.

В столовой он представил Мигеля как замечательного ученого, вызвавшегося помочь коллегам в решении благородной задачи. Их лиц и имен Сильва почти не запомнил — не до того ему было, лишь автоматически отметил про себя, что большинство из представленных были иностранцами, причем не многим старше тридцати лет.

Кое-как он отбыл этот мучительный день, сквозь зубы отказался от предложения Сатурнино искупаться в бассейне и, доковыляв до своего коттеджа, рухнул на кровать не раздеваясь. Все тело ныло, как будто он не за столом сидел, а махал тяжелым молотом в кузнице. Но еще хуже была тупая боль в голове. Отчаяние затопило его…

А потом он все же забылся, уснул и увидел маму: «Самое главное, Мигель, не отчаиваться никогда в жизни, что бы ни случилось…»

Кофе в пять утра, сигарета за сигаретой и желание собрать всю свою волю в кулак, чтобы ударить затем этим кулаком по ядовитому гнезду Исагирре и его неведомому хозяину…

Глава тринадцатая

— Признайся, дорогая, ведь ты волнуешься и сегодня? — Рикардо бережно дотронулся до руки жены. Только что они совершили прогулку вместе с детьми и поиграли с ними в мяч.

— Только чуть-чуть, и больше из-за нового платья — успеют ли. его закончить к, пяти, — чем из-за концерта.

— Ну в конце концов можно обойтись и без обновки на вечер. И в прежних артистических нарядах ты восхитительна.

— Спасибо, Рикардо? Но мне все же хочется закончить второе отделение в новом платье — это мое внимание и уважение к публике. Все-таки третий, и последний, мой вечер в Большом зале. После него подписание контракта и — прощай, Мехико? — долгие гастроли в Европе.

— Как мне не хочется, чтобы ты уезжала? — непроизвольно вырвалось у Рикардо.

— Такова моя профессия, милый. Не сердись, тебе не идет. Потом, ведь ты же можешь поехать со мной?

— А мой бизнес? Ты совсем его не уважаешь?

— Напротив, он меня тоже беспокоит. Но ведь в любом случае ты всегда сможешь приехать ко мне на несколько дней. Разлука только обострит нашу любовь.

— Ты, как всегда, права, дорогая. — Рикардо потянулся к ее губам, и поцелуй их длился бесконечно. Наконец Роза шутливо оттолкнула его:

— Кабальеро так увлекается, что может опоздать на деловую встречу?

— Ради вас, о прекрасная, я готов позабыть обо всем! Так ты правда не волнуешься?

— Волнуюсь, конечно, ведь сегодня должна окончательно решиться моя артистическая судьба. Но все-таки уже не так, как перед первым выступлением в Большом. Тогда меня просто лихорадило.

— Да, уж никогда не забуду, как ты на полдня закрылась от меня.

— Прости, дорогой, больше это не повторится.

— Рад слышать, моя королева. Но разреши перед тем, как мне уйти, немного подбодрить тебя. Ты самая чудесная, самая талантливая и очень сильная женщина. Это я тебе не как муж говорю, а как объективный поклонник твоего дарования. Роза, ты уже покорила на двух концертах самую чопорную публику Мехико. Сегодня аудитория должна быть подемократичней, так что беспокоиться не о чем. Прежде я очень переживал, что ты певица, мне казалось, что это уводит нас друг от друга. Теперь я уже так не думаю, я уже начинаю гордиться, что моя жена — артистка. Я люблю тебя, Роза!

— И я тебя люблю, Рикардо!

Новый поцелуй был трепетен и нежен, а объятия их особенно горячи. Никуда не хотелось уходить, сесть бы сейчас у ног этой дорогой и единственной в мире женщины, замереть так, и смотреть на нее долго-долго, и говорить ласковые слова, и слушать в ответ такие же — трогательные и сердечные. Как здорово у них все наладилось в последние дни, после того как он, разгневанный грязной анонимкой, зашел в ее комнату потребовать объяснений Только Роза могла превратить постыдную ссору, им затеваемую, в апофеоз любви. Как же плохо он ее знал, как же виноват перед ней! Ничего, на то он и Рикардо Линарес, чтобы честно признать свою ошибку и исправить ее. Никогда больше он не оскорбит свою милую «дикарку» и тенью подозрения, никогда не поверит ни одному намеку на ее возможную неверность…

— Ох, Рикардо, я вся растаяла…

— Милая, единственная, родная!

— Как жаль, что тебе нужно уходить!

— Проклятие! И надо же было назначить встречу с этим чиновником-взяточником в этот час!

— Не ругайся, это грех. И не расстраивайся, лучше представь себе, какой нас ждет сегодня вечер и… ночь. — Роза посмотрела на него с детским смущением.

— Эх, дожить бы!

— Обязательно доживем, дорогой. А теперь иди, иди и не целуй меня больше, а то мы никуда сегодня не попадем.

Правительственный чиновник по фамилии Абурто наотрез отказался встречаться в офисе: мол, это может скомпрометировать его. По той же причине он отверг любой ресторан или кафе в центре города: там могут оказаться знакомые. Встреча его с «Рироли» должна была произойти в бедном квартале на окраине Мехико в каком-то захудалом баре под громким названием «Кортес». Рикардо долго кружил в узких улочках и переулках, покуда нашел это заведение.

Его уже ждали с нетерпением. Высокие стаканы с апельсиновым соком перед Кренкордом и чиновником были почти пусты, а Рохелио, что очень не понравилось Рикардо, приканчивал вторую порцию виски!

— Наконец-то, брат, мы уже начали беспокоиться!

Всем салют! И прошу меня извинить: не рассчитал со временем, выехал позже, чем требовалось.

Рикардо заказал всем кофе и, пока официант расставлял чашки, внимательно разглядывал Абурто. Внешне тот ничем не выделялся из своего сословия: невысокий, бесцветный, лысеющий, одет опрятно, но немодно. Не богат, но и не беден. Непохоже, чтобы эта сделка слишком беспокоила его — скорее всего, он уже давно научился греть руки у чужого костра и распоряжаться долей правительственного пирога как собственной. Ну что ж, послушаем теперь, как он говорит, важно именно «как», а не «что».

И как будто подслушав мысли Рикардо, бесцветный чиновник заговорил. Негромко, но отчетливо, с интонацией уверенности и определенности. Абурто коротко обрисовал уже известную им перспективу этой покупки, заверил, что вопрос о промышленной разработке серы в тех местах уже практически решен на самом высоком уровне.

— Значит, ваши гарантии стопроцентны, сеньор? — влез с вопросом Рохелио.

— Стопроцентным, сеньоры, даже спирт не бывает! — жестко ответил чиновник. — Любые гарантии имеют пределы надежности, а я все-таки не премьер-министр.

Такая откровенность понравилась Рикардо, и он про себя решил, что сделка состоится. Теперь оставалось лишь обговорить сумму, которую они должны будут вручить в качестве комиссионных самому сеньору Абурто. И здесь чиновник не стал ходить вокруг да около, сразу же назвал круглую цифру и решительно пресек все попытки снизить ее.

— Ну что ж, — сказал Рикардо, — будем считать, что мы пришли к соглашению. Как только будут готовы все необходимые документы, фирма «Рироли» подпишет их и оплатит покупку. Ваши пожелания, сеньор Абурто, будут исполнены: вы получите наличными, в долларах, и сразу всю сумму. На этом будем считать всю предварительную работу законченной. У кого есть возражения и пожелания?

— Если сеньоры не против, — сказал Абурто, — я с ними прощаюсь и ухожу первым, а вас прошу на несколько минут задержаться.

— Сеньоры не против. Конспирация есть конспирация, — пошутил Рикардо. Но чиновник не принял его тона, коротко кивнул и зашагал прямо к выходу.

Некоторое время молчали. А потом Дэвид Кренкорд спросил:

— Ну, господа? Надеюсь, теперь все в порядке? Сеньор Абурто не внушил вам подозрений?

— Все они жулики, а потому все равно подозрительны! — буркнул Рохелио.

— В таком случае все люди не надежны, — парировал Кренкорд.

— Давайте не будем заводиться по пустякам, — вмешался Рикардо. — Абурто, конечно, не подарок, но по-своему, мне показалось, честен.

— Прекрасно! Большего я и не хотел от этой встречи. А теперь уж вы меня извините, господа Линаресы: через полчаса у меня еще одно деловое свидание. — Кренкорд пожал им руки, допил свой сок и ушел.

— Брат, может быть, выпьем по одной, все-таки на такое большое дело решились.

— Нет, Рохелио. Да тебе уже и хватит, что это ты с утра пораньше взялся?

— Да перебрал вчера, пожалуй.

— У Марианы Гульен де Ледон?

Рохелио опустил глаза. Ему было стыдно, но брат попал в точку. Его связь с этой обольстительной женщиной все еще продолжалась, хотя прошло уже несколько дней, как он обещал и Рикардо, и самому себе, что порвет с ней и будет проводить все свое время у постели Эрлинды и с Артуро. В госпитале он был лишь дважды, минут по пятнадцать, а сына видел и того меньше.

— Никак не получается уйти от нее. Пойми меня как мужчину.

— Вот как мужчину я тебя и не понимаю. Если ты, конечно, настоящий мужчина, а не манекен, которым вертит юбка.

— Ты меня оскорбляешь, Рикардо!

— Я хочу тебе помочь!

Они замолчали. Каждый искал слова и не находил. Рохелио в глубине души понимал, что брат прав, но ему не хотелось соглашаться с этой правотой. Рикардо подбирал нужный тон, мягкие фразы, но с языка готово было сорваться лишь что-то гневное. Вдруг Рохелио вспомнил:

— А ведь нам тоже пора. Нас ждут в офисе частного детектива Кастро, там будет и лейтенант Фабила. Утром ой звонил мне, но хотел видеть и тебя, брат.

— Это обязательно?

— Боюсь, что да. Я оставил тогда вгорячах заявление, и полиция начала официальное расследование.

Рикардо тяжело вздохнул. Ему хотелось сейчас вернуться домой и побыть с Розой. Но возможно, сейчас ей уже не до него: пришла портниха, и они занимаются доводкой платья. Ладно, надо помочь Рохелио, ему одному тяжело от взглядов и вопросов этих ищеек.

— Нам что, больше нечего делать, как сидеть здесь и ждать уважаемого Бенито Элиаса Кастро? — Лейтенант Фабила был не в силах скрыть своего раздражения. — Сам же назначил, а не пришел!

Эрнесто Рохас пожал плечами, да и что он мог ответить. Состояние лейтенанта было ему понятно, он сам чувствовал себя не лучше. Расследование их топталось на месте, продвижения не было никакого. Еще несколько дней назад им казалось, что еще немного — и они найдут и Дульсину Линарес, и Джулию Франческотти. Переворошили кучу старых и новых досье, запрашивали данные центрального полицейского компьютера, переговорили с тремя десятками уголовников — все напрасно. Джулия Франческотти не вернулась после колонии в тот дом, в котором жила до разбойного нападения на ювелира. А брат ее Армандо сменил место жительства сразу после того, как сестра оказалась в Лекумберри.

Но хуже всего было, что Фабила и Кастро стали пикироваться между собой по малейшему поводу. «Что мы за сыщики, если не можем разыскать даже горбатую и ее подругу с клеймом на физиономии! — кричал в сердцах полицейский. — Надо раздать их фотографии всем подряд и тогда…» «Тогда-то мы их точно не найдем, — спокойно обрывал его Кастро. — И сейчас никакой гарантии нет, что Франческотти неизвестно о наших усилиях, а как только информация выйдет за стены твоего отдела — пиши пропало». Фабила вроде бы и соглашался с этим: да, у Франческотти везде свои уши и руки, в том числе и в полиции; да, они вынуждены вести расследование малыми силами. Но тут же снова нападал на Кастро: почему тот больше занят поисками пропавшего ученого, нежели Дульсины и Джулии, коль скоро именно они главные подозреваемые? «А потому, — отвечал с достоинством частный сыщик, что этот след, если я его возьму, приведет меня и всех нас куда надо: к Армандо Франческотти. Не будешь же ты делать вид, Рамон, что твоя конечная цель — эта самая горбунья?» «Не буду, Бенито, — вспыхивал Фабила, — но сестра уж точно приведет меня к брату, а вот твой ученый с таким же успехом может оказаться где-нибудь у арабских террористов!» Кастро замыкался и начинал листать какую-нибудь книгу на своем столе, а лейтенант переключался на Рохаса и просил его снова и снова пересказывать все, что он и Пачеко знали о привычках и почерке Франческотти.

Под окнами затарахтел доходяга-мотор старого автомобиля, и через минуту в свое бюро вошел сыщик Кастро, вид у него был не из лучших: земляного цвета лицо, впалые щеки, лихорадочный взгляд. Фабила посмотрел на него и забыл про свое раздражение.

— Что, с тобой, Бенито? На тебе лица нет — ты плохо себя чувствуешь? — спросил он участливо.

— Извините за опоздание, сеньоры. Только что я доставил к профессору Матеосу новую пациентку.

— Розу Гарсиа Монтеро! — вскрикнул Рохас.

— Нет, жену ученого Сильвы донью Фелиситас.

Некоторое время они помолчали, переваривая мрачное известие, а потом Фабила тихо попросил:

— Расскажи, если можешь, дорогой Бенито, как это случилось.

— Да рассказывать-то особо нечего. — Сыщик нахмурился. — Вчера вечером я договорился с сеньорой, что утром заеду к ней посмотреть личные бумаги мужа. Приехал, а она лежит на полу в гостиной в том же состоянии, что и все остальные наши клиенты из госпиталя. Служанка ничего не видела и не слышала. Осмотрел все вокруг: никаких следов борьбы, все чисто.

— Карамба! — выругался лейтенант. — А мы ничего не можем поделать. Но разве могли иметь эти проклятые бабы-уродки отношение еще и к семье Сильва?

— Нет, Рамон. Пути их никогда прежде не пересекались. Скорее во всех случаях использовалось одно и то же не известное никому оружие. Возможно, исполнитель был один и тот же — молодчик из кафе, которого я видел, за которым следил агент Роча. Кстати, твои люди еще не опознали его по фотороботу, который мы составили?

— Предположительно, это некий Хуан по прозвищу Весельчак. Уже в четырнадцать лет у него были нелады с законом, дважды попадал в тюрьму за вооруженные ограбления. Но вот уже три года его досье чисто, никаких подозрений.

— Известно, где живет?

— Да. Но уже три недели он там не появлялся, соседка утверждает, что работа Хуана вообще связана с короткими или длительными отлучками. Но где он работает, она не знает. Как только он появится, нам сообщат.

— Скорее бы! — Кастро сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

— Но ведь мы не можем арестовать его, что мы ему предъявим!

— Эх, лейтенант! Неужели ты еще не понял: чтобы справиться с этим делом, придется на время закрыть глаза на закон.

— Вот этого бы не хотелось, сеньор частный сыщик!

— Не хотелось бы, да придется.

— Посмотрим.

— Ладно, скажи лучше, что слышно от Паулы Викарио. Не заметила ли она чего-нибудь подозрительного? Может, я становлюсь излишне мнительным, но сдается мне, что следующей жертвой может стать Роза Гарсиа Монтеро.

— Я тоже этого боюсь, но вполне полагаюсь на Паулу: она стоит трех обычных охранников по силе, а по сообразительности и того больше. Нет, пока она ничего не заметила. От Розы на улице она не отходит и ночует в ее доме. Кажется, они уже подруги.

— Хорошо. А ты твердо уверен, Рамон, что надо приоткрыть Линаресам наши карты?

— Не уверен, но похоже, что другого выхода нет. Кто лучше братьев знает характер и привычки старшей сестры?

— Это так. Но, пожалуй, нам лучше поговорить только с Рохелио — он более податлив. А Рикардо может вспылить, подумать бог знает что и вообще сорвать разговор, как бывало уже не раз.

— Пожалуй, ты прав. Когда они приедут, мы уведем Рохелио в соседнюю комнату и поговорим. А ты, Эрнесто, угостишь в это время сеньора Рикардо Линареса кофе и займешь разговором.

— Мне бы этого не хотелось, — запротестовал Рохас.

— Ничего, потерпишь, — засмеялся Фабила. — Постарайся убедить его, что он зря ревнует.

— Может, и не зря, — буркнул Эрнесто.

— Даже так? — заинтересовался лейтенант. Но тема эта продолжения не получила, посмотревший в окно Кастро подал им знак: подъехали братья Линаресы.

Рикардо и Рохелио сидели в гостиной родового дома Линаресов и ждали появления Розы. Рохелио перед этим полчаса провел вместе с Артуро в детской комнате и был еще задумчивее, чем накануне. «Переживает, — подумал Рикардо, — чувствует свою вину перед женой и сыном». Но все-таки спросил брата:

— Так ты по-прежнему не хочешь мне рассказать, о чем тебя расспрашивали сеньоры сыщики?

— Да так, ни о чем. Про Эрлинду, про меня, про наши привычки.

— А о Розе и обо мне шла речь?

— Нет, только еще о Кандиде и… — Рохелио запнулся и все же договорил: — И о Дульсине.

— Ну-ну, — тон Рикардо сделался ироническим, — новейший полицейский метод: чтобы узнать о живых, собирать данные о мертвых. Психоаналитики какие нашлись…

И тут к ним вышла Роза, ослепительно прекрасная. Она улыбнулась им счастливой улыбкой и лукаво спросила:

— Почему не слышу комплиментов моему новому платью? Неужели оно неудачно или совсем мне не идет?

Рикардо тут же бросился целовать ей руку, говорить, что этот наряд, безусловно, хорош, но женушка его такова, что, одень ее даже в дерюгу, все равно она затмит всех патентованных красавиц мира. Рохелио продолжал сидеть в кресле, тупо смотрел на них и повторял вслух одни и те же слова: «Новое платье, новое платье…» Казалось, им овладела какая-то навязчивая мысль. Наконец он тоже поднялся, подошел к Розе, прикоснулся к рукаву ее прекрасного одеяния и сказал:

— Очень тебе идет. Но мне уже пора домой, переодеться к твоему концерту…

Повернулся и направился к выходу.

— Рикардо, хватит, милый, а то ты помнешь мое новое платье. А что это с Рохелио, какой-то он сегодня рассеянный?

— Замучили его сыщики своими дурацкими вопросами. Представляешь, уже про покойную Дульсину расспрашивать начали.

— Да? Это удивительно… — Розе стоило сил протянуть последнюю фразу незаинтересованно и небрежно. — Но мне пора уже собираться и ехать.

— Я поеду с тобой, посижу в уголке где-нибудь.

— Это ты-то и в уголке? Да где ж ты там спрячешься, Рикардо? Спасибо тебе, но это ни к чему. Я поеду с Паулой, а ты приезжай к самому началу и садись, когда свет погаснет: все знают, что эта ложа для родственников — не хочу, чтобы на тебя пялились разные женщины.

— Так ты меня немножечко все же ревнуешь?

— А ты как думал? Ужасно ревную, глаза могу какой-нибудь кошке выцарапать, но борюсь с собой — ведь я тебя люблю, а значит, должна верить тебе. Не то что ты.

— И я уже исправился, Роза. Сегодня минут двадцать сидел с бывшим журналистом, а ныне начинающим сыщиком Рохасом, твоим постоянным поклонником, и хоть бы что.

— Так уж и хоть бы что?

— Уверяю тебя, мило болтали и пили кофе.

— Рада, если ты преодолел в себе эту глупую ревность. А если завтра ты получишь еще более грязную анонимку?

— Я молча порву ее.

— А если тебе предоставят якобы доказательства моей неверности?

— Доказательства? Какие?

— Любые. Плохие люди на все способны, чтобы опорочить хороших. Они могут все подстроить так, что ложь будет на какое-то время выглядеть правдой. Что тогда?

Рикардо задумался. На мгновение перед его внутренним взором предстала страшная картина: Розу обнимает другой мужчина, а она при этом улыбается. Как он поймет, что и это не измена, а нечто другое, объяснимое и необидное для него? И тут его озарило:

— Роза, милая моя, единственная! Да, я от природы очень ревнив, но я бесконечно хочу верить тебе. И если случится вдруг так, что страшная ложь притворится правдой, тогда знаешь что? Тогда ты дай мне какой-нибудь тайный, известный лишь нам двоим знак, что это все обман, что этому нельзя верить.

— Как здорово ты все придумал. Но какой же знак, Рикардо?

— Любой. Какое-нибудь обычное движение, но чуть-чуть замедленное, и я буду знать.

Роза задумалась. А что, если… Она подняла ладонь ко лбу, а потом медленно провела ею вниз по всему лицу до конца подбородка. Жест напоминал умывание.

— Прекрасно, дорогая, как будто ты о чем-то задумалась, а теперь стряхиваешь оцепенение!

— Но ведь ты бываешь, порой так же рассеян, как сегодня Рохелио. Как я пойму, что ты понял меня?

— А я достану из кармана платок, будто пот утереть, и нечаянно уроню его.

— Очень хорошо придумано. Отличное средство против ревности и борьбы со злом. А если ревновать буду я?

— Тогда я провожу по лицу ладонью, а ты достаешь из кармана платок и…

— Рикардо, у меня не везде есть карманы, — засмеялась Роза.

Ну из сумочки, ну откуда хочешь, дорогая, — улыбнулся Рикардо. — А вообще-то, дай бог никогда нам этих наших тайных знаков не применять.

— Дай бог, — сказала Роза и, поцеловав медальон со Святой Девой, перекрестилась. — Спасибо тебе, милый, но мне и в самом деле уже пора. Хочешь, зайди за кулисы в перерыве. Целую тебя.

Глава четырнадцатая

По пути в концертный зал они попали в дорожный затор, автомобильная пробка не рассасывалась минут пятнадцать. Пока стояли на шоссе, со всех сторон стиснутые время от времени сигналящими машинами, Розу охватило дурное предчувствие. Но когда она вошла наконец в артистическую и увидела, что вся комната уставлена корзинами с красными розами, настроение ее мгновенно улучшилось. С той памятной репетиции, на которой ей была представлена Паула Викарио, свежие цветы появлялись ежедневно — и в доме, и на концертах — с маленькой, содержащей несколько приятных комплиментов запиской. Но на этот раз было одно исключение из правила: корзины с розами появились не после концерта, как обычно, а перед ним. «Наверное, сеньор Маус хочет таким образом подбодрить меня», — решила Роза и стала освежать макияж, поправлять прическу.

До выхода на сцену оставалось еще пятнадцать минут. Роза уже сходила к музыкантам, посмеялась вместе с ними над новым анекдотом про ударника, забывшего дома свои палочки и сыгравшего на званом вечере вилками, отметила про себя, что оркестр в хорошей готовности. Чтобы скрасить последние минуты ожидания, Роза решила прочитать записку, лежащую сверху в самой большой корзине. Вскрыла маленький конверт, достала плотный прямоугольник ослепительно белой бумаги. Прочитала и в первую минуту даже не поняла смысла, настолько он был ужасен. «Дорогая Роза! — было сказано в записке. — Сожалею, но должен сказать правду: вам не дадут провести этот концерт. Самое лучшее — сказаться больной и не выходить на сцену. Преданный друг А.»

— Паула! Паула! — У Розы защемило сердце, во рту сделалось горько.

— Я здесь, Роза! Что случилось?

— Срочно разыщи и приведи сюда продюсера Антонио Мауса, он должен быть где-то здесь.

— Сейчас-сейчас. — И Паула выбежала из комнаты. Роза закрыла глаза и попробовала сосредоточиться. Что за глупые шутки? Кто это может сорвать концерт? Да она никому не позволит это сделать! Нет, пусть этот стареющий охотник за женщинами сию же минуту все объяснит ей! А вот, наверное, и он.

— Вы хотели видеть меня, сеньора Роза? — Одетый в блестящий смокинг, Маус широко улыбался, но, приятная всегда, его улыбка показалась ей на этот раз натянутой.

— Да, сеньор. Я хочу поблагодарить вас за цветы, — Роза показала рукой на корзины, — за эти и за те, что вы присылали раньше. Благодарна я вам также и за комплименты, но нынешняя записка, приложенная к розам, кажется мне крайне неудачной и недостойной вас шуткой. Вы согласны?

— Боже мой Роза! Что вы говорите! — Краска спала с лица продюсера, на лбу появились капельки пота. — Я не присылал вам никаких цветов, я не писал вам никаких записок. Это вообще не мой стиль!.. Какая шутка? Где?

Роза обессиленно упала в кресло, нащупала на столике конверт и протянула его Маусу. Он вытащил записку, уставился в нее и словно остолбенел.

— О чем здесь речь, сеньор Маус? Вы понимаете? Говорите же, не молчите.

Антонио Маус колебался: говорить или нет. По давней привычке за полчаса до начала концерта он потерся среди публики. Опытный его глаз без труда заметил трех главных представителей столичной театральной клаки. Он еще удивился, что встретил их здесь всех вместе: ведь сферы влияния их были строго распределены, и все в шоу-бизнесе знали, что они враждуют между собой. Но так как никто из них ни до этого, ни сейчас не делал никакой попытки обратиться к нему и потребовать денег, то продюсер решил, что они попросту пришли на концерт набирающей известность певицы — разведать, так сказать, виды на будущее. Тем более что держались главные клакеры отдельно друг от друга, стояли в разных концах фойе. Теперь же, когда Маус прочитал эту записку, его охватило страшное предчувствие. Но, может быть, все еще и обойдется? Ведь никому пока дорогу Роза Гарсиа Монтеро не переступила, и мало ли какие сумасшедшие поклонники молодых талантов живут в Мехико!

— Думаю, сеньора Роза, что кто-то влюблен в вас настолько, что не желает, чтобы на вас любовались сразу сотни других мужчин. Можно сказать, что он ревнует вас к залу, а потому и не хочет, чтобы вы сегодня выступали.

— Но ведь это же глупо!

— Что поделаешь, издержки вашей профессии. Еще и не такое бывает!

В динамике над зеркалом щелкнуло, и приятный женский голос проговорил: «Всем участникам концерта пройти на сцену. Повторяю: всем артистам пройти на сцену. До начала концерта осталось две минуты».

Роза тряхнула головой, словно так можно было выбросить из сознания все неприятные переживания последних минут, постаралась улыбнуться Маусу и Пауле и легкими, пружинящими шагами, почти бегом, направилась в коридор. Потом она не раз вспомнит это мгновение и будет корить себя за то, что не обратилась тогда, в душе своей, к Святой Деве Гваделупе, не попросила у нее защиты и благословения.

После первой песни раздались лишь жалкие хлопки на галерке, потом какой-то шум оттуда же, и все стихло. Зал каменно молчал. Розе стало тревожно, но она поспешила уговорить себя, что просто подобралась такая тяжелая публика, какую сразу не раскачаешь. По прогнозам, сложнее должны были проходить первые два концерта, на которые пришли сливки общества — богатая буржуазия и знаменитости. Но вопреки ожиданиям Большой зал встречал ее тогда приветливо и хорошо реагировал уже после первого исполнения, а уж дальше в нем царила самая теплая, почти домашняя атмосфера.

Вторая песня, веселая и задорная, о неудачливом женихе, над которым смеются девушки, должна была если и не завести публику, то смягчить ее, настроить на мажорный лад. Но опять только жидкие хлопки с галерки и из одной-двух лож — и только.

Третья песня, четвертая, пятая… Та же самая реакция, тот же словно окаменевший зал, и в нем уже чудилось Розе что-то грозное и ужасное. «Неужели же мне не удастся пробудить их, расшевелить, разжечь?» Роза пошепталась с музыкантами и на конец первого отделения поставила шлягер из середины второго: эту песенку уже включили в хит-парады и чаще других крутили по радиопрограммам.

Едва допела ее, как услышала выкрики, дружное скандирование в партере и бельэтаже. «Наконец-то!» — внутренне воскликнула Роза, но посмотрела на оркестр и, ужаснулась: даже под гримом видна была бледность музыкантов, а глаза их излучали боль. Розе казалось, что кричат, как обычно, «браво» и «бис», но когда она прислушалась, то явственно различила совсем иное «По-зор! По-зор!» — слаженно скандировали в зале, потом делали краткую остановку и, словно по мановению руки невидимого режиссера, начинали кричать иное: «До-лой! До-лой!»

Роза растерялась, потом протянула к залу руки, словно хотела обнять его, улыбнулась через силу, сделала глубокий поклон и пошла со сцены как можно медленнее, хотя ей хотелось бежать оттуда со всей скоростью девчонки из Вилья-Руин.

…Едва Маус сел в кресло в директорской комнате, как зазвонил телефон и заглянула секретарша с озабоченным лицом:

— Срочно требуют вас, сеньор продюсер!

— Да, Маус у телефона.

— Надеюсь, вы все поняли, сеньор Антонио? — сказал сочный мужской баритон.

— Что я понял? Кто это говорит?

— Вы поняли, что не следует подписывать контракт с сеньорой Розой Гарсиа Монтеро?

— Кого вы представляете?

— Хотите ли вы дальше вести свою успешную деятельность, сеньор Антонио? Если хотите, то не будете больше задавать дурацких вопросов. — Баритон был вежлив, но категоричен.

Маусу стало страшно. Он был очень опытен, и его не надо было учить, как поступать в подобных ситуациях. Он все понял еще до того, как раздались крики «Позор!» и «Долой!». Те люди или тот человек, который смог приказать трем враждующим ветвям столичной клаки объединиться на тот вечер, обладал либо гигантской силой, либо огромными деньгами, а может, тем и другим вместе. И вот теперь ему ясно высказывают то, о чем продюсер уже начал догадываться. Цель — вовсе не этот концерт, и не по нему самому идет прицельная стрельба, их задача — сорвать подписание контракта. Был бы Маус помоложе, он наверняка пошел бы поперек, мол, еще посмотрим, кто кого, и подписал бы контракт с Розой хотя бы назло могущественным противникам. Но он уже немолод и хорошо знает, в каком мире живет. Лучше пускай он сейчас испытает стыд, чем потом будет доживать свой век в той же нищете, в которой начал его. Жаль Розу, жаль ее еще не раскрывшийся полностью талант, но что же поделаешь: Маусу еще надо поработать и заработать перед выходом в тираж.

— Алло, Антонио, куда вы пропали, я не слышу вас.

— Я здесь, сеньор. Я понял вас: контракт не будет подписан.

— Прекрасно. Значит, мы в вас не ошиблись. А теперь слушайте внимательно: никто не жаждет крови сеньоры Розы, клакеры имели четкие инструкции на первое отделение. Но если концерт продолжится, то эти крикуны выйдут из всяких рамок. Так что лучше прекратить сейчас выступление. Вы поняли меня, сеньор?

— Понял. Сейчас я пройду в артистическую комнату певицы и постараюсь убедить ее. Думаю, что в данных обстоятельствах…

— Вот именно, Антонио, вот именно. Желаю успеха, — сочно и ясно выговорили на том конце провода и положили трубку.

— Черт бы вас всех побрал! — от души выругался Маус и пошел к Розе.

Она выглядела скорее очень возбужденной, нежели подавленной. Она не заламывала руки и не отчаивалась, а поправляла на себе новое платье. Паула помогала ей.

— Роза, — коротко сказал Маус, — я отменяю второе отделение. Большая часть зала — клакеры. Они — наемники, им не нужно искусство, они отрабатывают деньги, которые им заплатили.

— А кто им заплатил, сеньор Маус? — спросила Паула.

— Я не знаю и вряд ли узнаю. Но дело не в этом, Роза, нельзя больше сегодня выходить на сцену. Это — главное.

— Я выйду и спою все второе отделение, чего бы это мне ни стоило, — тихо, но твердо проговорила Роза.

— На что ты надеешься, девочка? — Маус не ожидал такой реакции.

— На себя, на то, что мне удастся заставить их забыть, что они клакеры.

— Господи, Роза, это ведь невозможно.

— Публика заплатила за два отделения, я не собираюсь платить неустойку.

— Никто ее от тебя и не потребует.

— Все равно я сейчас выйду!

И по тому, как это было сказано, Маус понял, что его попытка сорвалась и второе отделение состоится. Он махнул рукой и вышел. В чем ему себя упрекать? Он сделал все возможное, а она… Может, это и к лучшему, что не будет контракта, не будет гастролей. Не слишком ли она своевольная и дерзкая, эта Роза Гарсиа Монтеро? Жаль, конечно, денег, какие он смог бы на ней заработать, ну да найдет он деньги и в другом месте…

И Роза вышла, и спела все пятнадцать песен, и спела их так, как поют в последний раз. И несколько раз наступали в этом необычном концерте такие моменты, когда клакеры забывали свистеть, шикать и кричать, перебивая выступление, а сидели и слушали и даже порывались пару раз по-настоящему аплодировать. Но вожаки имели большую власть над своими маленькими клакерами. Всякий раз, когда Роза начинала побеждать, они своими грозными призывами, а иногда и просто кулаками и подзатыльниками, заставляли клаку превращать концертный зал в стадион «Ацтека», когда тот улюлюкает не понравившемуся ему судье или игроку, промазавшему пенальти.

Но Роза так и не узнала главного момента своего торжества: с последней, ее песней о ненависти на сцену по замыслу верхушки трех клак должна была полететь на сцену кожура от апельсинов, приготовленная в карманах каждого наемного зрителя. Но этого не случилось. Когда, собрав всю свою волю в кулак, Роза поклонилась публике напоследок, лишь несколько кожурок упало около рампы. Почти никто из клакеров не стал подбегать к сцене и доставать из карманов оружие позора.

Роза победила купленную ненависть. Но вместе с последним поклоном силы покинули ее. Едва она вышла за кулисы, как ноги ее подкосились и, без сознания, она уже почти опустилась на холодный пол, но тут крепкие руки Паулы Викарио подхватили Розу…

— Армандо! Братик! Я восхищаюсь тобой! — голос Джулии в трубке специальной связи, которую нельзя было подслушать; и вправду звучал восхищенно. — Я только что слышала по радио, как провалился концерт этой дряни. А продюсер Антонио Маус сказал корреспонденту, что в силу разных причин он не сможет заключить долгосрочный контракт на ее выступления и гастроли. Значит, ей теперь конец как певице? Да?

— Ну, возможно, ей теперь не скоро доведется выступать в Мехико, — Армандо вовсе не хотелось говорить с сестрой, и особенно на эту тему. — А почему ты решила, что все это проделал я, об этом что, тоже по радио говорили?

— Ха-ха-ха! Ну ты даешь, Армандо! Я и не знала, что у тебя такое потрясающее чувство юмора! Я, конечно, догадывалась, что ты можешь за этим стоять, но все-таки позвонила Альтамирано, он подтвердил.

— Вот я ему по шее надаю, тогда он поймет, что к чему.

— Ну вот еще. Он — душка, и очень хорошо ко мне относится. И он — самый верный твой солдат.

— Он — не солдат, он — капитан.

— Какая разница, все они перед тобой рядовые, а ты — генерал!

— Джулия! Я хочу лечь спать, и если у тебя нет никакого дела, то давай попрощаемся.

— Я только хотела сказать, — уже обиженным голосом продолжила сестра, — что восхищаюсь тобой и горжусь и что с нетерпением буду ждать, когда ты поможешь нам разделаться с Розой Гарсиа Монтеро окончательно.

— Не рассчитывай, что это случится скоро, если случится вообще.

— Но, братец…

— Спокойной ночи, Джулия! Мне завтра рано вставать. Все!

Армандо оборвал разговор с сестрой. Ему было неприятно сейчас любое напоминание о сорванном концерте Розы. Он понимал и даже, кажется, ощущал, какую боль и горечь должна она сейчас чувствовать. Оправдывал себя Франческотти лишь тем, что у него не было другого выхода.

Поначалу ему виделось совсем иное: не срыв концерта, а усиленный триумф его с помощью тех же клакеров. Затем Роза едет на гастроли, а он последует за ней в Европу и там станет кем-то вроде ее доброго гения. Постепенно они сближаются все теснее и… Но Армандо всегда мыслил трезво и умел вовремя обрывать свои мечтания. Как ни манила его эта поездка, вся прелесть почти юношеских, почти рыцарских ухаживаний, он не мог себе сейчас позволить оторваться от Мексики на столь долгий срок. Ведь близилось к завершению грандиозное дело, счастливо им задуманное года четыре тому назад.

Все тогда как с ума посходили от угрозы СПИДа. Смертельная болезнь, и никакой от нее защиты. Сколько известных людей заболело, а неизвестных еще больше.

Пятеро его людей уже лежат на Испанском кладбище. В одной из многочисленных тогда статей Армандо прочитал версию, что вирус СПИДа был выведен искусственно в одной из закрытых лабораторий и случайно вырвался из клетки. Так это было или не так, но сама подобная идея взволновала Франческотти. Если сделаться хозяином какого-то страшного заболевания, награждать им строго по разбору и иметь к тому же средство выздоровления, то можно через какое-то время положить весь мир к своим ногам. Деньги — это само собой, но разве не сделает политик или судья все что угодно, если от этого будет зависеть выздоровление его любимой жены, дочери или сына?

И идея эта вряд ли была бы осуществлена, не повстречай он случайно на одном из приемов в Парагвае, у тамошнего дона, своего земляка Сатурнино Исагирре. Тот занимал неплохое место в какой-то секретной лаборатории диктатора, но не брезговал и связями с мафией, оказывал ей определенные услуги по незаметному спроваживанию на тот свет противников, подбирал медикаменты и яды. Армандо ничего не понимал в науке и ученых, но хорошо разбирался в людях. Сверхчестолюбивый, мизантропически настроенный, циничный и беспринципный Исагирре как нельзя лучше годился в организаторы и руководители столь дерзкого и невероятного проекта.

Сатурнино понял его замысел мгновенно и стал работать на его осуществление даже не за деньги, хотя и деньги, конечно, брал, притом очень большие. В свое время Франческотти купил у родственников некоего сумасбродного графа земли в пятистах километрах от Мехико. Земли были совершенно пустынны, стоял на них лишь уродливый замок графа — большого любителя охоты на волков, которые водились в тех местах во множестве. Армандо замок отремонтировал, но ему там не слишком понравилось, и он распорядился построить новое поместье в трех километрах южнее замка. Все это рассчитывалось на будущую большую семью, детей.

Но семьи не получилось, и он охладел к тем местам, бывал там редко. Вот на этих-то землях, впрочем, на приличном расстоянии от замка и поместья, Исагирре за два года построил лабораторию, а еще через полтора выдал результат — «СФ», то есть «Снотворное Франческотти». Теперь оставалось изготовить средство, пробуждающее людей от летаргии, и можно было начинать новое, не хуже Кортеса, завоевание Мексики, а затем и других стран.

Но раз он, Армандо, не может поехать сейчас в Европу, то не поедет туда и Роза. Вопрос этот уже решен, и нечего об этом больше думать. Теперь надо избавиться от ее мужа. Пока что применим самый гуманный вариант. Надо разорить его, благо это, оказывается, совсем просто. Рикардо сам полез в махинацию. надо лишь все направить в нужное русло, и этим уже занялись. Потом ему будет предложена такая работа за границей, от которой он не сможет отказаться, но и не сможет взять с собой жену. Ну а если все же откажется?

Франческотти не хотелось думать о подобном варианте, и не потому, что он бы не захотел применить «СФ» к человеку, близкому женщине, столь желанной сейчас для Армандо. Напротив, он сделал бы это с удовольствием и даже собственными руками. Но легко себе представить, насколько это могло бы выбить из колеи Розу и насколько вообще труднее вести осаду красавицы, связанной с мужчиной, находящимся на больничной койке. Не проще ли организовать, скажем, автокатастрофу? Но тогда последует траур на целый год. Нет, будем действовать, как намечено, а там видно будет.

Сейчас главное все же другое. Надо найти и выбрать единственно верный и быстрый путь к сердцу Розы. Чем поразить, чем привлечь к себе эту единственную в своем роде девочку-женщину, естественную и раскованную, как сама природа? Купить ее, точнее, поразить ее воображение огромными деньгами и еще более огромными возможностями?

Армандо рассмеялся вслух и обрадовался этому смеху. По отношению к любой другой женщине этот вопрос не казался бы нелепым. Но связанный с Розой Гарсиа Монтеро, он был просто смешон.

Глава пятнадцатая

Два дня Роза лежала в постели, безучастная ко всему на свете. Рикардо понимал ее состояние, но не знал, что ему делать, что предпринять, чтобы вывести жену из апатии, из равнодушия к самой себе. Ему было бы легче, если бы Роза плакала, вспоминая злополучный концерт, плакала, а он бы утешал ее. Но она ни словом, ни жестом не напоминала ни о чем, просто лежала, уставившись лицом в стенку, и молчала. На робкие вопросы его и Рохелио не реагировала, от еды отказывалась. Доктор Кастильо никаких отклонений от нормы не нашел, сказал, что ее состояние объясняется большой нервной перегрузкой и через недельку пройдет само собой.

Никому Рикардо об этом не говорил и не мог сказать, но в глубине души он опасался не за физическое, а за психическое здоровье Розы. Он судил по себе; больших трудов ему стоило сдержаться во время концерта, не броситься на этих кошмарных крикунов и свистунов, не вступить с ними в драку. Наверное, он бы не удержался, если бы брат не взял его твердо за руку и не отпускал на протяжении всего второго отделения. И потом, когда они уже довезли домой и положили в постель не реагирующую на внешний мир Розу, Рикардо всю ночь метался по коридору вблизи ее комнаты, как оцелот в клетке, и жаждал возмездия, даже крови людей, превративших торжество его жены в казнь. А что же в таком случае чувствовала Роза? Еще совсем недавно ему хотелось, чтобы жена стала менее своевольной, более покорной и податливой, но теперь он с ужасом думал, что вот придет она в себя и он не узнает своей любимой «дикарки». Перед ним предстанет женщина с теми же чертами лица, той же фигурой, но совсем незнакомая и чужая.

Когда бы было возможно, Рикардо совсем бы не покидал в эти дни дома. Но предстоящая большая покупка требовала поездок в разные учреждения, и не мог он здесь многое возложить на Рохелио, тем более что тот стал некстати рассеянным и задумчивым. Но все, слава богу, близилось к завершению и почти уже не тревожило или, во всяком случае, беспокоило меньше, чем выход Розы из кризиса.

Сегодня с утра он был в правительственной канцелярии, повидал серого чиновника Абурто, что не доставило ему радости, ибо Рикардо был изначально неприятен этот человек, потом надо было заехать в офис, так что домой он возвращался уже за полдень.

Первое, что поразило Рикардо, это был работающий пылесос и то, что служанка Селия, убирающая гостиную, напевала в полный голос. Он было нахмурился — какое вопиющее нарушение, ведь все в эти дни ходили по дому чуть ли не на цыпочках. Но потом радостная догадка охватила Рикардо, и он спросил как можно спокойнее:

— Кто распорядился об уборке, Селия?

Служанка вздрогнула от неожиданности, она не заметила, как вошел хозяин, потом безмятежно рассмеялась и ответила:

— Сама сеньора Роза, сеньор Линарес.

— Так ей лучше, она вставала, ела?

— Не то чтобы ела, но стакан сока и кофе с булочкой после бассейна выпила.

— После бассейна? А разрешил ли доктор Кастильо?

— Сеньора говорит, что чувствует себя хорошо и ей не нужен доктор.

— Но сейчас-то она у себя, в постели?

— Нет, сеньор Линарес, сеньора Роза где-то в саду.

— Селия, скажи честно: как ты нашла ее после болезни?

— Лучше всех, сеньор, лучше всех!

— Но немного все же вялая, заторможенная?

— Да нет, сеньор, очень веселая, пошутила со мной про жениха…

Рикардо повернулся и пошел в сад. Слава богу, к жизни возвращается, кажется, его прежняя Роза. Но каков же характер, какая сила воли или своеволия! После слабости, безучастного ко всему лежания в постели целых двое суток, и сразу в бассейн, в хлопоты по дому и… Но где же она? Ни на главной аллее, ни на боковых ее ответвлениях Розы не было, не нашел он ее и в их любимой беседке, и среди розария… Господи, не случилось ли чего, забеспокоился Рикардо, но тут услышал характерное старческое покашливание садовника Себастьяна, его глухой голос и пошел на него.

На старой скамье под древней акацией рядом с приземистыми зарослями сенисы и гобернадоры — лекарственными растениями, пестуемыми Себастьяном, — сидели сам садовник и Роза в джинсах и легкой кофточке. Подчиняясь внезапно возникшему, почти мальчишескому желанию, Рикардо остановился в трех шагах от них, надежно скрытый ветвями и листьями, и прислушался.

— …ну, как же, сеньора Роза, — продолжал свою речь Себастьян, — мексиканскому мужчине без алкоголя не обойтись. Другое дело, что надо перестать пить всю эту северную гадость — виски, хайбол и прочую смесь. Наши деды и отцы уважали только текилу — натуральную горячую текилу из сока агавы. Это единственный алкоголь для уважающего себя настоящего мужчины, не забывшего, что он мексиканец.

— А легкие напитки, Себастьян, — Роза спрашивала серьезно, даже заинтересованно. Это удивило и заинтриговало Рикардо, — что вместо кока-колы?

— Да полным-полно раньше пили прохладительных напитков из натуральных соков — хамайку, чию, лимонад. А возьмите тепаче — только бедняки сейчас знают, как готовить это чудо из корок ананаса. А если в горячем виде, то что лучше чокомилко?

— Да, чокомилко я прекрасно помню!

— Но мало кто умеет делать настоящий чокомилко сейчас, сеньора! Обязательно намудрят, если не с какао, то с молоком.

— А еще, Себастьян, я запомнила из детства маисовые лепешки с запеченными мозгами — объеденье!

— Да что ты, девочка, разве теперь готовят настоящую мексиканскую еду! Маисовый суп со свиной головой, козлятина, поджаренная на углях, маисовые тортильи, шкварки с соусом из зеленого перца чили! Вот это еда!

— Да, Себастьян. А еще я помню, как Малина раздувала огонь в жаровне, обжаривала кукурузные початки, подавала их на стол — с Перцем и рисом в томате. Чудо, как хорошо!

— А вы пили, сеньора Роза, настоящий кофе?

— А разве мы пьем не настоящий?

— Настоящий кофе должен быть в горшочке, отдающем глиной и патокой! — торжественно проговорил Себастьян. — Зайдите как-нибудь ко мне, и я угощу вас.

— Спасибо, Себастьян, я непременно зайду.

— А меня вы не хотите пригласить? — веселым голосом спросил Рикардо и вышел к ним.

— Подслушивать нехорошо! — засмеялась Роза, и от этого звонкого смеха у Рикардо потеплело на душе.

— Да я только немножко и случайно. Селия сказала, что ты в саду, и я насилу разыскал, вон куда забрались.

— Извините, сеньор Линарес, но мне уже пора подрезать кусты, — Себастьян выглядел смущенным.

— Да-да, Себастьян, — Роза встала со скамьи, — вы свободны. Благодарю вас за беседу, надеюсь, что завтра мы продолжим этот интересный разговор.

— Буду только рад, сеньора, — сказал садовник и, насколько мог, быстро зашагал по тропинке.

— Замечательный этот Себастьян, — произнесла Роза, — он мне понравился еще тогда, когда я впервые залезла в ваш сад семь лет назад, помнишь?

— Как я могу забыть ту маленькую дикарку, которая сразу очаровала меня?

— Так уж и сразу? — Роза легко дотронулась губами до щеки Рикардо. Но когда он потянулся с ответным поцелуем, шутливо оттолкнула его. — То-то ты потом заставил меня попереживать.

— Это была главная ошибка моей жизни, милая. Но ты права — Себастьян очень хороший садовник.

— Я не то имела в виду. Он просто кладезь разных рецептов старинной народной кухни.

— Я рад, что ты проявляешь интерес, хотя бы и к кухне.

— Что ты хочешь сказать, Рикардо?

— Я очень переживал за тебя, Роза, в эти дни. Ты ни на что не обращала внимания, не реагировала на мои слова, и я испугался, что…

— Что я сошла с ума?

— Ну не так, конечно. Но все-таки… ты бы видела себя со стороны: бледная, тихая, молчаливая — такой ты не была никогда.

— А теперь?

— Теперь ты прежняя, моя прелесть, и даже лучше, прекраснее.

— А может быть, тебе бы хотелось, чтобы я такой и осталась?

— Не обижай меня такими подозрениями!

— Прости, дорогой. Просто я думаю, что у меня такой темперамент, что если бы немножечко убавить его, то было бы лучше.

— Ничего не надо убавлять! — горячо запротестовал Рикардо.

— Ну если ты так считаешь… А что ты скажешь, если я предложу тебе пообедать прямо сейчас, не дожидаясь шести часов. И не дома, а где-нибудь в маленьком хорошем ресторанчике? Признаюсь, я умираю от голода, а этот разговор вообще пробудил во мне зверский аппетит.

— Еще бы! — счастливо сказал Рикардо. — Только вот маисовых початков мы можем и не найти. А как насчет устриц, запеченных в тесте, и омара по-французски?

— В виде исключения и только сегодня… Ой, Рикардо, что ты делаешь, зачем ты поднял меня?

— Держись, а то ты упадешь от голода. Донесу тебя прямо до комнаты и лично переодену!

— Уронишь, кабальеро!

— Да ты как пушинка!

— Ладно, упадем, так вместе! — И она прильнула к нему и затихла. Рикардо хотелось, чтобы аллея, по которой он шел, никогда не кончалась.

Рохелио с рассеянным видом сидел в приемной комнате модного женского салона в конце Пражской улицы и делал вид, что внимательно рассматривает каталог. На самом деле его интересовало другое С того дня, когда состоялся его разговор с лейтенантом Фа-билой и детективом Кастро о Дульсине, Рохелио уже ни о чем другом думать не мог. Ему очень не хотелось считать, что старшая сестра — источник всех бед их семьи — жива, но он не мог не согласиться, что если это предположение верно, то все, что случилось с Кандидой и Орлиндой, вполне объяснимо. И надо ждать новых несчастий.

Когда Роза предстала перед ним с Рикардо в новом платье, Рохелио вдруг вспомнил, что Дульсина, хотя и не отличалась хорошим вкусом, не любила готовой одежды, предпочитала, пусть и не так часто, шить себе обновы в хороших ателье и салонах. А что, если?… Впрочем, сразу тогда он ничего не решил. Но наутро после злосчастного Розиного концерта (а вдруг это тоже происки ожившей Дульсины) он обратился к Мариане Гульен де Ледон с просьбой: не может ли она обзвонить знакомых хозяек салонов и ателье и узнать — нет ли у них клиенток с лицом, на котором следы ожога кислотой.

Мариана, с которой он теперь то ссорился, то мирился, согласилась, даже не спрашивая, зачем ему это нужно. Вчера она дала ему адрес ателье в районе Сан-Рафаэль, там он дождался даму с некоторым изъяном на щеке, но та оказалась явно не Дульсиной. Сегодня же Мариана по телефону сообщила, что на примерку в салон на Пражской улице придет с двенадцати до тринадцати дама, которая сделала несколько пластических операций. И хотя это было не совсем то, что интересовало Рохелио, в двенадцать тридцать он уже сидел в этом салоне и делал вид, что подбирает фасон платья для своей жены.

Дверь в примерочную, куда не было доступа мужчинам, немного приоткрылась, но клиентка не сразу вышла, а немного задержалась, прощаясь с хозяйкой, и потому он услышал ее голос. Именно голос и помог ему, если бы не он, то Рохелио, скорее всего, не узнал бы в выходящей даме Дульсину. Она очень изменилась внешне, и лицо ее теперь напоминало желтую маску, надо было долго вглядываться даже родному человеку, чтобы различить за этой маской знакомые черты. Но голос, его наполненность, интонация, голос остался прежним.

— Дульсина! — Рохелио стремительно поднялся с кресла и загородил женщине проход. — Ты очень изменилась, но все-таки я узнал тебя!

Дама вздрогнула, всем телом и резко отшатнулась от него.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Но только Рохелио собрался заговорить, как неожиданно она оттолкнула его и побежала к выходу. Он догнал ее у машины, стоявшей у самого салона, — «галакси», черный, как катафалк, с темными стеклами, чтобы изнутри все видеть, а самому не быть видимым.

— Дульсина! — Рохелио схватил ее за руку.

— Отпустите меня, сеньор, вы ошиблись! — произнесла она голосом уже измененным, но не настолько, чтобы провести его. Но Рохелио продолжал сжимать ее руку. Тогда женщина постучала кулаком другой, свободной руки по стеклу «галакси». Из машины выскочил здоровенный, как бык, мужчина, совершенно лысый, стукнул Рохелио по локтю так, что тот охнул и отпустил Дульсину. Она нырнула в «галакси», лысый здоровяк следом, и автомобиль тут же поехал.

Рохелио побежал к своей машине, повернул ключ зажигания… Слава богу! Капризный в последнее время мотор заработал сразу же. Через минуту он обнаружил черный «галакси» в потоке машин и стал преследовать его. Свернув в боковую, довольно пустынную улочку, те остановились. Затормозил в метре от них и Рохелио. И это было ошибкой. Лысый в пять секунд оказался у его машины, прямо из рукава достал острый, длинный стилет и с размаху вонзил его сначала в одну, а затем во вторую передние шины. Плюнул ему в ветровое стекло, уже спокойно вернулся в «галакси» и нарочито медленно тронулся с места.

Рохелио попытался поймать такси, но когда наконец остановил его, догонять черный автомобиль было уже бессмысленно. Он велел шоферу ехать к салону на Пражской улице.

Решительно вошел туда, позвал хозяйку и твердо потребовал от крупной дамы в рыжих кудряшках:

— Только что от вас вышла женщина с таким… особенным лицом. Это моя сестра Дульсина Линарес. Мы давно не виделись, и я не знаю, где она сейчас живет. Дайте мне, пожалуйста, ее адрес.

Хозяйка посмотрела на него с плохо скрываемым подозрением и презрительно сказала:

— Сеньор ошибся: эту женщину зовут по-другому. И вообще не в наших правилах давать кому-либо адреса и телефоны наших клиентов.

Рохелио достал бумажку в десять долларов. Хозяйка покраснела от гнева и закричала, как базарная торговка:

— Сию же минуту выйдите отсюда, сеньор! Или я позову полицию!

— Насчет полиции — неплохая идея, — сказал Рохелио и вышел из салона.

Скорей всего, эта тетка приняла его за охотника за женщинами, причем еще и извращенца: если на прежнюю Дульсину мало кто мог позариться (разве что на ее деньги, как Роблес), то на нынешнюю и подавно.

На том же такси он доехал до офиса, это было рядом. Рикардо уже заезжал, но никакой записки не оставил. Рохелио позвонил механику Хаиме, объяснил, где оставил машину и что с ней. Потом набрал номер Фабилы. Того на месте не оказалось, спросили, что передать лейтенанту. «Передайте, что он оказался прав — только что я повстречал ту особу, о которой он предупреждал меня. Это говорит Рохелио Линарес. Позже я еще позвоню». Поколебавшись некоторое время, он все же решил соединиться с частным детективом.

— Кастро слушает вас.

— Это Рохелио Линарес. Только что я встретил Дульсину. Ее трудно узнать, шрамов от ожогов на лице практически не видно, но лицо у нее другое: похоже на желтую маску. Я и узнал-то ее больше по голосу.

— Вы говорили с ней, сеньор Линарес?

— Пытался, но она сделала вид, что не узнала меня. Хотя поначалу она — это было заметно — просто опешила от встречи. Я хотел узнать, где она теперь живет, следовал за нею на машине, но ее шофер, или охранник, проколол мне шины. Наверное, адрес можно узнать в модном дамском салоне на Пражской улице — мне хозяйка не сказала, но полиции, конечно, назовет.

— Где вы сейчас находитесь, сеньор Рохелио?

— У себя в офисе.

— Лучше всего вам сейчас приехать ко мне в бюро или в полицию к лейтенанту Фабиле.

— Я звонил, Фабилы сейчас нет на месте.

— Значит, приезжайте сюда. Отдаете ли вы себе отчет, что с той минуты, как вы встретили и увидели вашу преступную сестру, вам угрожает смертельная опасность?

— Ну, уж это-то вы преувеличиваете, сеньор. Да, у нас с Дульсиной никогда не было теплых отношений, но убивать меня, сводного брата, она никогда не станет. Я в этом уверен.

— А я нет, сеньор. И просто настаиваю, чтобы вы сейчас приехали ко мне, хотя бы для того, чтобы обсудить все вместе. А в полицию я позвоню сам, Фабилу разыщут, и он тоже будет здесь. Хорошо, сеньор?

— Хорошо, детектив. Но… — Рохелио запнулся, пока он говорил с Кастро, он понял, как без помех узнать адрес Дульсины (и как это такая простая идея не пришла ему на ум сразу?). — Я приеду примерно через час-полтора, мне еще надо заскочить в одно местечко.

— Куда именно, сеньор Линарес?

— Я должен давать вам отчет?

— Нет, сеньор, но учитывая ситуацию…

— Я ее именно учитываю и обязательно буду у вас.

— Хорошо, сеньор, но будьте предельно внимательны и осторожны.

— Обещаю вам, детектив Кастро.

Рохелио выскочил из офиса, поймал такси и поехал мимо старых, времен вице-королевства, дворцов из шлифованного камня, через мост Альварадо к маленькой площади, где стояла церковь Нуэстра-Сеньора-дель-Росарио. Он не стал звонить, потому что был уверен, что Мариана Гульен де Ледон дома. Единственное, чего ему хотелось, — это застать ее одну.

Она была одна, но наотрез отказалась звонить знакомой хозяйке салона на Пражской улице до тех пор, пока он не расскажет, кого и почему разыскивает.

— Так ты ревнуешь меня? — поразился Рохелио.

— Я никогда и никого не ревную, — отрезала Мариана. — Но учти, дорогой, что я все-таки женщина, а женщины любопытны.

Пришлось подчиниться и рассказать все. Это заняло не менее двадцати минут. Мариану история явно заинтересовала.

— Как увлекательно. Ну совершенно как в романе. Сейчас я позвоню, а потом ты мне еще раз расскажешь, но уже в более приятной обстановке. — И она показала взглядом на спальню. — А пока выпей, чего-нибудь. Алло, Кристина? Да, дорогая, это я. Недавно у тебя был интересный мужчина, а ты приняла его по ошибке за маньяка. Да-да, вид у него был не самый лучший, он разволновался перед этим. Я его прекрасно знаю, мы друзья с ним. Он действительно ищет свою сестру. Нет-нет, ничего предосудительного и плохого… Дульсина Линарес. По-другому? Ну, у нее есть причины скрываться. Как она назвалась? Так, ясно. А какой адрес?… Спасибо, Кристиночка. Да, конечно, я приглашу тебя на презентацию новых моделей первой. Спасибо, до встречи!

Помахивая листочком, куда она записала имя и адрес, довольная Мариана Гульен де Ледон подошла к столику с напитками, взяла бокал, протянутый Рохелио, и отпила большой глоток.

— Может быть, и меня угостите? — раздался насмешливый мужской голос.

Мариана и Рохелио обернулись. В нескольких шагах от них стоял молодой человек приятной наружности, одетый в джинсовый комбинезон. Мариана побледнела, но не в ее правилах было поддаваться страху:

— Кто вы такой и как сюда попали?

— Дверь была не закрыта.

— Хорошо, что вы хотите?

— Выпить с вами немного вина и выкурить сигарету.

— Вы бродяга?

— Мариана! — пришел в себя несколько растерявшийся в первую минуту Рохелио. — Разреши мне выкинуть этого наглеца отсюда.

— Вот это уже интересно, — сказал молодой человек, улыбаясь еще шире.

— Хорошо, — сказала Мариана, — берите со стола любую бутылку и любую пачку сигарет и ступайте с миром.

— Вот и умница, — сказал весельчак. Подошел к столу, вынул из открытой пачки сигарету, сунул ее в рот, достал зажигалку и щелкнул ею сантиметрах в сорока от лица Рохелио. Мариана ничего не успела понять, когда увидела, как Рохелио, словно в замедленной съемке, оседает на пол.

— Голубок есть, теперь очередь за голубкой, — удовлетворенно сказал молодой человек и щелкнул зажигалкой уже перед ней. Мариана почувствовала легкий укол в шею и больше ничего — мгновенный и непреодолимый сон овладел ею.

Глава шестнадцатая

— Ну вот, Мигель, — Сатурнино похлопал Сильву по плечу, — я начинаю быть довольным тобой. Наконец-то ты взялся за ум. Жаль лишь, что ты не хочешь играть со мной в пинг-понг и ужинать вместе.

— Я очень устаю к вечеру, извини.

— Пожалуйста, не перерабатывай, твои мозги должны быть постоянно свежими. И знай, что ты можешь распоряжаться коллегами как лаборантами. Не просить, а приказывать.

— Приказывать ученым как младшим сотрудникам?

— Да, Мигель! Они подписали контракты, по которым обязуются в случае необходимости выполнять любые, в том числе технические работы.

— Не лучше ли нанять лаборантов?

— Не лучше. Нас не должно быть слишком много, хотя бы в интересах безопасности.

— Но ведь здесь и так охраны и персонала в три раза больше, чем специалистов!

— Вижу, что ты внимателен, — Исагирре заглянул Сильве в глаза. Тот выдержал пристальный взгляд. — Но это и хорошо: ты убедился, что и сбежать отсюда нельзя, и каждый твой шаг под контролем… Может быть, все-таки сыграем в пинг-понг, а потом поужинаем? Мне все еще кажется, что ты на меня сердишься.

— Вовсе нет, но я действительно устал сегодня.

— Что ж, хорошего тебе отдыха. Может быть, тебе что-нибудь нужно?

— Спасибо, Сатурнино. Ничего. До завтра.

Они пожали друг другу руки и разошлись как добрые приятели. Мигель не обманывал Исагирре, когда говорил, что не сердится на него. Он не сердился, он ненавидел этого человека, разбившего его жизнь.

Когда Сильва немного пришел в себя и убедился в том, что дьявольское зелье не могло быть побочным изобретением, а изготовлено специально, он решил, что не будет работать на Исагирре. Поначалу он хотел вовсе не выходить из своего коттеджа и не входить в стены лабораторного корпуса. Но потом понял, что это глупо, и решил действовать по-другому. Нарочно затянул период теоретической подготовки, листал научные труды и справочники, а когда взялся за опыты, то повел их спустя рукава и в направлении, далеком от «СФ». Ему казалось, что главное — как-то обозначить свою деятельность и искать пути выхода за забор этой научной тюрьмы.

Но Мигель недооценил Исагирре. Все-таки этот негодяй был ученым. Некоторое время он никак не вмешивался в занятия Сильвы, казалось, вовсе и не интересовался тем, что тот делает. Но когда пошла третья неделя пребывания Мигеля в неведомом ему центре, Сатурнино подошел к нему после обеда и сказал:

— В лабораторию сегодня можешь не идти. В домике тебя ждет интересный конверт с фотографиями. Через час я зайду — надо поговорить.

Исагирре произнес все это небрежно и вскользь, но Сильву охватила тревога. С трудом сдерживаясь, чтобы не побежать, он быстрым шагом дошел до своего временного жилища, охватил взглядом гостиную и увидел на голом журнальном столике большой голубой конверт. Он был не запечатан и, когда Мигель судорожным движением схватил его, на столик и на пол веером упали добротные цветные фотографии. Они еще кружились в воздухе, когда Сильва узнал изображенное на снимках: всюду была его Фелиситас, его жена, разлука с которой уже просто мучила его.

Дрожащими руками Мигель стал собирать фотографии, подолгу смотря на каждую из них. Тревоги больше не было, было отчаяние и раскаленная боль в затылке. «Убийцы! — билось в его сознании единственное слово. Вот Фелиситас в больничной палате, недвижная, трубка во рту, капельница… Вот она в неловкой позе, домашнее платье завернулось, обнажив колени, лежит на полу, кажется, в их гостиной в Мехико… Вот снова больница — лицо крупным планом, безжизненное, бледное…

На ватных ногах Сильва прошел к бару, достал крепкий джин, налил стакан почти доверху и выпил, как воду. Ожесточенно потер виски, закурил, вернулся к журнальному столику и стал раскладывать фотографии в некоем порядке, возможно, том самом, в котором они и лежали в конверте… Наверное, он впал в какое-то забытье или даже прострацию, поскольку не услышал и не заметил, как вошел Исагирре, и очнулся лишь тогда, когда тот потряс его за плечо.

— Мигель, дорогой, с тобой все в порядке?

Когда он услышал этот голос (но не понял, что тот говорит), из гортани Мигеля раздалось рычание, и он бросился на Сатурнино, схватил его за горло и стал душить. Исагирре сильно ударил его коленкой в пах, а потом еще раз кулаком в живот. Сильва скрючился от нестерпимой боли и осел на пол. Из глаз его полились слезы, с ним началась истерика.

Сатурнино рывком поднял его и потащил под душ. Поставил, прямо в одежде, в белый квадрат и открыл сначала только холодную, а потом только горячую воду, а следом снова холодную.

— Ты-ты-ты, — застучал зубами Мигель, — убил ее!

— Не говори чепухи! Скинь тряпье и разотрись полотенцем, быстро! — властно скомандовал Исагирре и стал срывать с него одежду. Выключил воду, кинул ему полотенце и, видя, что Сильва стоит без движения, сам начал растирать его. Потом подал халат и вышел. — Жду тебя в гостиной.

Мигель молча сел в кресло, молча принял из рук врага стакан со спиртным и стал пить, не глядя на Исагирре.

— Признаю, что не ожидал подобной реакции. Неужели можно быть привязанным к женщине до такой степени? Но тем лучше… для меня. С чего ты решил, что твою жену убили? Она просто спит… И ты сам в этом виноват. Неужели ты думал, что я не замечу, как ты отлыниваешь от работы, занимаешься для вида какой-то ерундой. Ошибаешься, дружок! Можно было бы тебя поучить немного, посадить в холодную комнату на хлеб и воду, пару раз сводить на беседу к начальнику охраны. Но мне пришла в голову другая мысль, как тебя стимулировать. Твоя жена спит от действия препарата «СФ». И то, как скоро она теперь проснется, зависит теперь полностью от тебя. Неплохо ведь, придумано, а? — Исагирре довольно рассмеялся. — Ну что. молчишь, хоть бы извинился — ведь ты хотел задушить меня.

— Ты негодяй, и жаль, что у меня не вышло убить тебя.

— Ай-ай, какие мы кровожадные, а еще ученые. Ничего, вот выпей еще, — Исагирре щедро плеснул в стакан из бутылки, — и успокойся наконец. Пойми, этот шаг был вынужденным. Зато теперь я могу тебя не контролировать, а спокойно ждать результата и, надеюсь, скорого. Ведь ты захочешь вернуть Фелиситас к жизни?

— Для тебя она сеньора де л ос Анхелес Сильва!

— Для меня она без разницы кто, важно, что значит она для тебя. И я рад этому, хотя умом понять не могу. Если бы ты только захотел, то получил бы женщину помоложе и прямо сюда.

— Оставь меня в покое, Исагирре!

— Понимаю, понимаю твое состояние и сию же минуту ухожу. До встречи в лаборатории, и перестань на меня сердиться.

Сатурнино вышел, а Мигель еще долго сидел с полупустым стаканом, уставясь в абстрактный офорт на стене. Да, это была гениальная ловушка, из которой не было выхода. Он не хотел на них работать, но теперь был вынужден работать не за страх, а за совесть.

Сильва и правда уставал в лаборатории, быстро ужинал наскоро отваренными сосисками, выпивал стакан молока, ложился в постель и проваливался в сон. Но посреди ночи он непременно вставал, словно мозг его получал какую-то команду, чистил зубы, грел воду, опускал в стакан пакетик чая, выносил на крыльцо стул, садился, пил медленно остывающую жидкость, курил и смотрел в звездное небо. Ему было очень тоскливо, но он заставлял себя гнать все нехорошие мысли и мечтать о том времени, когда он выйдет отсюда, Фелиситас очнется, и они заживут по-прежнему в их уютном доме. И еще обязательно возьмут из приюта ребенка и усыновят его.

Такие ночные бдения начинали уже становиться для Мигеля не то ритуалом, не то тайной потребностью — своего рода отдушиной для души. И эта ночь исключением не стала: чай, стул, сигарета, звездное небо…

— Разрешите присесть с вами рядом, сеньор Сильва?

Тихий голос раздался так неожиданно в ночной тишине, что Мигель вздрогнул: «Неужели опять Исагирре? И тут мне не дает покоя. Но нет, голос, кажется, не его, да и когда это Сатурнино обращался на вы?

— Кто вы?

— Такой же узник, как и вы, сеньор. Меня вам представляли: Карлос Монкада.

— Ах, да… — Сильва припомнил этого худощавого, но мускулистого мужчину с черными усами и седой, несмотря на его тридцать с небольшим лет, головой.

— Извините, что помешал, но я тоже плохо сплю ночью, а ваша сигарета далеко видна…

— Хотите закурить?

— Позже. Не стоит, чтобы увидели два огонька, это может привлечь внимание.

— А вы полагаете, что сейчас нас не видят? А приборы ночного видения?

— Не преувеличивайте, сеньор Сильва. Два оператора осматривают в основном пространство вокруг стены и лабораторного корпуса. Чтобы увидеть нас, им надо сделать специальное подключение.

— Услышат наш разговор и подключатся.

— Не услышат, я принял меры.

— Вот как?

— Да. Исагирре считает, что я чистый биолог, но не догадывается, что я с детства увлекаюсь электроникой.

Что-то я вас редко вижу в лаборатории, сеньор Монкада.

— А вы на черном лифте ездили хоть раз?

— Нет. Но знаю, что там находятся наши подопытные животные. В подвале.

— Там не подвал, а почти дворец. И помимо животных, склада инструментов и всевозможных химикалиев есть еще немало интересного.

— Значит, вы работаете главным образом внизу, с животными?

— Да, с мышами, собачками и обезьянами.

— Хотите чаю, сеньор Монкада?

— Спасибо, не откажусь.

Сильва прошел на кухню, снова поставил воду на газ и задумался. Несомненно, приход этого человека нельзя считать случайным. Может быть, он истосковался по живому человеческому общению — все тут обитают подчеркнуто замкнуто, в рамках профессиональных разговоров только в лаборатории и библиотеке. Но, может, этот Монкада попросту шпион Исагирре? Как бы там ни было, надо будет разговорить его, чтобы узнать об устройстве Центра побольше…

— Ваш чай и стул, сеньор Монкада, на ступеньках не слишком удобно сидеть.

— Спасибо. Но я не забочусь об удобствах.

— Вам нравится здесь?

— А вам?

— Лаборатория здесь прекрасная.

— А все остальное?

— Мне не приходится выбирать.

— Мне тоже. Я заложник этого мерзавца, этого преступника Исагирре!

— А я считал, что вы свободный ученый, как и остальные, связанный только контрактом. Но ведь вы можете разорвать его. Неужели деньги…

— Дело не в деньгах, сеньор Сильва, хотя большинство здесь именно из-за них. Я имел несчастье убить любовника своей жены и скрыться от правосудия. На этот крючок и взял меня мерзавец Исагирре. Я очень боялся тюрьмы и с радостью согласился отработать несколько лет в закрытом центре. Сейчас я один здесь остался из тех, кто создавал этот треклятый «СФ».

— А остальные?

— Не знаю. Может быть, разъехались кто куда и наслаждаются сейчас жизнью. А может, и в живых их уже нет — от Исагирре и его хозяев всего можно ожидать. Правда, они и так должны держать язык за зубами: дело-то пахнет дурно… А ваш крючок каков? Если я верно понял, то вас доставили сюда силой, в бессознательном состоянии. Но, с другой стороны, Исагирре всем уже шепнул, что вы старые друзья и вместе учились.

— Учились действительно на одном курсе. Но друзьями никогда не были. Он вообще, по-моему, ни с кем не дружил… По доброй воле я вряд ли бы поехал и сюда, и в любое другое место. Меня вполне устраивала и моя работа, и моя семья.

— В таком случае, почему вы работаете на мерзавца столь старательно?

— Я работаю не на него, сеньор Монкада.

— Не понимаю…

— Моя жена находится в госпитале после воздействия «СФ». Я должен найти средство для ее спасения!

— Ах, сволочи! Так вот каков ваш крючок… Но ведь противоядие можно попробовать найти и в другой лаборатории.

— Во-первых, это возможно, если обладать достаточным количеством «СФ», но даже здесь мне его предоставляют в микрорастворах, а из человеческого организма его и вовсе не достать. Во-вторых, отсюда невозможно бежать, а по доброй воле меня никто не выпустит.

— Ну, и «во-первых» и «во-вторых» ваши не столь очевидны, — Монкада достал сигарету и закурил. — Я знаю, где хранится «СФ», и при желании могу добыть его. Выйти за ворота — задача трудная, но тоже разрешимая. Все дело в вашем стремлении. Есть оно у вас, сеньор Сильва?

— А почему я должен доверять вам, сеньор Монкада?

— Потому что я ненавижу мерзавца Исагирре еще больше, чем вы! Моя семья жила в Испании, мой дед сражался против Франко, я с детства ненавижу фашизм! А Исагирре как раз из тех ученых, кто не моргнув глазом проводит чудовищные эксперименты на людях!

— Допустим, сеньор Монкада, допустим, — горячая речь собеседника заставляла Сильву верить ему, — но вы ведь сами рассказали про свой крючок, вы-то ведь не жаждете выйти за этот забор? Так ведь?

— А что я теряю? Пусть меня осудят, проведу несколько лет в тюрьме, но выйду оттуда честным человеком. Поймите, я очень изменился за два года, здесь проведенные. Мне жизнь не в жизнь будет, если даже я стану тихо процветать где-нибудь в Боливии, но при этом помнить, что существует мерзавец Исагирре и его страшная лаборатория. Ведь «СФ» — это только начало, это только сегодня, а завтра они обрушат на человечество десятки других мерзопакостей.

— Хотелось бы вам поверить, сеньор Монкада, хотелось бы…

— Карлос, сеньор, зовите меня Карлос.

— А я Мигель. — И Сильва протянул ему руку.

Глава семнадцатая

Осунувшийся, невыспавшийся Рикардо читал газету, и очень хотел поверить в то, что там было написано. Только что они с Розой вернулись из госпиталя, где новыми пациентами стали Рохелио и Мариана Гульен де Ледон. Их состояние было совершенно схожим с состоянием Кандиды, Эрлинды и всех остальных, кто лежал с подобными же симптомами А таких прибавилось, как сообщил профессор Густаво Педро Матеос, еще семь человек, и, скорей всего, это новая, еще неизученная медициной болезнь. О том же говорилось в газете.

«Мы имеем дело, — читал Рикардо, — с новым проклятием человечества. Конечно, это не СПИД, и никто из заболевших еще не умер физически, но трудно считать человеческой жизнью то положение, в котором находятся сейчас пациенты известного профессора Матеоса. Они дышат, сердце их бьется, но они спят и не просыпаются, не реагируют ни на внешние, ни на внутренние раздражители.

О новой болезни неизвестно практически ничего: как и по каким причинам она возникает и как протекает, можно ли ею заразиться, возможны ли какие-либо меры предосторожности. Некоторые из заболевших находятся в родственных или других близких отношениях, но есть и такие, что никак между собою не связаны и никогда не встречались.

Новая болезнь не имеет пока что даже названия, врачи к ней только подступаются, ведут предварительные исследования и воздерживаются от любых комментариев. Все наши усилия взять интервью у профессора Матеоса были безрезультатны. Но нам удалось узнать, что профессор уже связался с коллегами из медицинских центров Женевы, Нью-Йорка и Вены. В скором времени ожидается приезд в Мехико зарубежных светил медицины…»

— Рикардо! — он поднял глаза от газеты. Рядом стояла Роза и смотрела на него грустными глазами. — Как ты себя чувствуешь? Не лучше ли тебе лечь в постель?

— Но ведь сейчас только полдень!

— Отдохнешь до обеда, ты переутомился.

— А ты, Роза?

— Я вполне здорова, хотя, конечно, переживаю. Святая Дева, еще и Рохелио!

— Да еще вместе с этой своей Гульен де Ледон, в ее доме!

— Неужели это обстоятельство тревожит тебя даже больше, чем здоровье брата?

— Представь себе: больше! Ведь это скандал, позор на всю нашу семью!

— Выбрось из головы сейчас же! Плевать на то, что подумают и скажут какие-то знакомые. Жизнь твоего брата и сестры в опасности — вот что главное! А сплетни и пересуды, что ж… Они всегда были и будут.

Рикардо внимательно посмотрел на жену. Да, она права, не стоит переживать еще и по этому поводу. Но… Хорошо хоть их нашли одетыми в доме этой светской шлюхи, а то бы… Нет, надо сосредоточиться на чем-нибудь другом.

— Роза, тут в газете статья, прочитай. Эрлинда, Кандида, Рохелио… На них никто не покушался. Это болезнь. Новая неизвестная страшная болезнь. Но врачи уже ищут способ спасти их. Неплохо уже то, что больным не становится хуже. И еще: к ним едут иностранные специалисты, самые лучшие. Все вместе они справятся с недугом.

— Так ты веришь, Рикардо, что это болезнь?

— Да, конечно, а что же это может быть, если не болезнь?

— Ну… — Роза хотела сказать, но остановилась. — Не знаю.

— Вот видишь. Просто тебе надо держаться подальше от этих ищеек. Что им надо теперь, когда все объяснилось? Зачем к тебе подходил в госпитале Фабила?

— Ну… Он выразил свое сочувствие.

— Целых десять минут?

— Еще он рассказывал, что мой третий концерт сорвали клакеры.

— Это было ясно и без него!

— Рикардо! — Роза медленно провела ладонью по лицу сверху вниз, как будто умывалась. Он с недоумением смотрел на нее.

— Ты позабыл? Сам же предложил и…

— Ах, да, — принужденно рассмеялся Рикардо. Полез в карман, достал носовой платок и помахал им.

— Вот так-то лучше, — сказала Роза и чмокнула его в щеку. — Ох, да ты еще и небритый!

— Забыл сегодня.

— Несколько дней уже хочу у тебя спросить. У нас есть деньги?

— Ты хочешь что-то купить?

— Да.

— Так покупай, о чем разговор.

— Это будет стоить немало.

— А что именно?

— Это пока секрет и сюрприз.

— Надеюсь, приятный?

— Надеюсь, что да.

— Видишь ли, милая, в настоящий момент мы почти нищие. Все деньги я вложил в одну сделку.

— С этим гринго Кренкордом?

— Да, он тоже в этом участвует. Так вот, здесь есть, конечно, риск, но небольшой. И через неделю, самое большее две, мы должны разбогатеть. По самым скромным прикидкам раз в десять. Тогда ты сможешь сделать любую покупку; Надеюсь, после этого ты убедишься, что я тоже умею зарабатывать деньги и тебе вовсе незачем работать.

— Ах ты мой бизнесменчик!.. Но все-таки ступай, полежи хоть часок, может, уснешь.

— Хорошо, дорогая, подчиняюсь. К телефону можешь не звать, я дома только для Кренкорда.

— Сейчас же предупрежу Руфино.

— И не забудь про статью в газете, вечером поговорим…

Роза проводила мужа в спальню, а сама спустилась в детскую. Няня Долорес читала Артуро сказку, Мария тоже слушала, а Мигель рисовал. Служанка Мерседес гладила в соседней комнате детскую одежду для прогулок. Картина была мирная и самая обыкновенная, но сердце Розы билось гулко и тревожно. Фабила сегодня рассказал ей, что за несколько часов до своего внезапного сна Рохелио повстречал Дульсину и узнал ее, хотя и с трудом. Его теперешнее состояние и эта встреча, несомненно, связаны между собой. В любом случае Розе следует быть предельно осторожной и внимательной. Еще Фабила порывался во все посвятить Рикардо — тот тоже теперь должен быть все время рядом с женой. Роза сказала, что он и так редко от нее отходит, а говорить с ним о Дульсине все-таки не стоит, так будет лучше и для нее, и для самих сыщиков.

Роза, конечно, опасалась — и за Рикардо, и за себя. Но больше всего она теперь боялась и переживала за маленьких — за Марию, Мигеля и Артуро. Кто знает что происходит в голове этой сумасшедшей мстительницы и ненавистницы? Может, рука ее не дрогнет, чтобы истребить даже малюток. Что из того, что они ее племянники? Для Дульсины они прежде всего «крапивное семя» — дети «неравного» брака, матери которых вышли из нищеты и дикости. Нет, Роза не будет чувствовать себя нормально до тех пор, пока угроза, пусть даже не абсолютная, будет витать над ее детьми и сыном Эрлинды. Их надо вывезти из Мехико куда-нибудь в самую глушь и сделать это тайно, не посвящая в это заранее никого, даже мужа, даже Долорес и Мерседес.

Сейчас она подумает как следует и выберет, кому из провинциальных друзей — не зря она ездила на гастроли в самые глубинные районы! — позвонить, на чье тайное гостеприимство лучше всего положиться. И позвонить, конечно, не из дома, а из города, предварительно убедившись, что никого подозрительного поблизости нет (за этим, впрочем, лучше нее проследит Паула). А когда все будет договорено, выехать с детьми, няней и служанкой в парк Чапультепек на прогулку, затеряться там, выйти через другой вход, сесть в такси и сразу на вокзал и в поезд. А необходимые детские вещи ее друзья осторожно купят в местных магазинах и потихоньку доставят куда-нибудь на высокогорное ранчо…

Конечно, ей нелегко будет в разлуке с Мигелем и Марией, да и к Артуро она очень привязалась за эти дни, но зато она твердо будет знать, что детям ничего не грозит, что с ними ничего не случится даже в том случае, если саму Розу настигнет слепая ярость безумной мстительницы.

Все это надо будет сделать поскорее, а потом, не затягивая, осуществить то, что она задумала, приходя в себя после потрясения в Большом зале. Рикардо избегает с ней говорить о музыке, перестал включать радио, боится доставить ей боль хоть каким-то напоминанием об эстраде. Он полагает, что с ее карьерой певицы уже покончено. Но милый ошибается, она вернется на сцену и завоюет Мехико! Только это будет уже ее собственная сцена, собственный концертный зал. А для начала сойдет хорошая эстрада отличного ресторана. Нет, она не собирается наниматься ночной певичкой в какой-нибудь модный кабак, она откроет собственное заведение. Туристов по большей части обманывают, выдавая за национальную мексиканскую кухню нечто среднее между европейской и азиатской. Роза Гарсиа Монтеро восстановит славу и аромат подлинной — крестьянской и аристократической — Мексики. В ее ресторане будут подаваться отменные старинные блюда и напитки.

Но не только для того, чтобы сытно и экзотически поесть, будут стремиться в ее ресторан люди. Каждый вечер здесь будут выступать лучшие ансамбли бродячих музыкантов — марьячи со всей Мексики. Ведь только они умеют по-настоящему сыграть «Валентину», «Путь на Гуанахуато» и другие любимые национальные мелодии. И каждый вечер здесь будет петь она, Роза. Пять-шесть песен, но таких…

Конечно, ей придется пересмотреть свой репертуар. Да она. и сейчас знает, в какую сторону. Обязательно следует исполнять старые шлягеры и песни-болеро, популярные в пятидесятые годы. То же чудесное болеро Агустина Лары: «Серебряная грива, грива из снега, ласка и нега, локон игривый». А вот это: «Не целовать мне твоих алых губ, пурпур жаркого ротика, не для меня сумасшедшая глубь твоей жизни источника…»

Напевая, Роза направилась в сад. Там, в беседке, скучала с книжкой по криминалистике Паула Викарио — верная ее спутница всех последних дней и ее подруга. Сейчас они покружат по городу, найдут укромное местечко, и Роза позвонит своим друзьям из провинции.

Лейтенант Фабила крупно поссорился с детективом Кастро. И напрасно Эрнесто Рохас пытался помирить их. Полицейский считал, что Кастро должен был не поджидать Рохелио у себя, а сам — тут же, как только Линарес позвонил и сообщил о своей встрече с Дульсиной, — ехать к нему.

— Ну, — спрашивал Фабила грозно, — на какой машине была Дульсина Линарес?

— Не успел спросить, — понуро отвечал Кастро.

— А как выглядел ее телохранитель и шофер?

— Все это мы должны были уточнить при встрече с Рохелио.

— И после всего этого ты считаешься опытным детективом, сеньор Кастро?

Бенито багровел и молчал, он понимал, что виноват, что ему нечего больше сказать, да и Рамон Фабила мог бы быть если не снисходительнее, то поспокойнее. В конце концов и полицейскому тоже было нечем похвастаться: его усилия пока что не принесли результата. Адрес, который дала хозяйка салона на Пражской улице, точно совпал с тем, что был на бумажке, зажатой в руке Марианы Гульен де Ледон. Но там много лет проживали почтенные буржуа, которые и слыхом не слыхивали о какой-то Аделине Гонсалес (так назвалась Дульсина, заказывая платье в салоне). На всякий случай люди Фабилы ходили по этому району с фотороботом, который составили по описанию хозяйки салона, но и сам лейтенант понимал, что это вряд ли что даст: скорее всего, адрес был взят наугад из большого адресно-телефонного справочника.

Между тем Дульсина, как сбежавшая преступница, была единственной, кому они могли предъявить хоть какое-то реальное обвинение. Все остальные, кого они подозревали в загадочном «отключении» людей, были чисты для правосудия, ибо никакими уликами против них сыщики не располагали. Именно это, как догадывался Эрнесто, и злило больше всего Фабилу. Найти Дульсину Линарес было необходимо, для того чтобы спасти Розу и всех остальных, кому грозила беда. Но надежда, что вслед за ней удастся направить в тюрьму еще и брата и сестру Франческотти, равно как и их подручных, оставалась зыбкой и в случае ареста опасной маньячки.

Фабила раздражался по любому поводу и готов был искать концы повсюду. Он чертыхался, когда в газете вышла статья по поводу новой «болезни века». «Меня не проведешь, — кричал он, — эта статейка наверняка написана по заказу мафиози! Рохас, у тебя остались старые связи в газетном мире — узнай потихоньку: чья наводка?» И Эрнесто шел и честно искал заказчика, но выходил лишь на посредников: одного, второго, третьего… Как и в случае с сорванным концертом Розы: клакерам щедро заплатили, но где первоисточник денег — бог весть…

Старый охотник за гангстерами Бернардо Кальдерон Пачеко был в курсе всех их дел, хотя уже неделю не вставал со своего потертого кожаного дивана: что-то серьезное было у него с легкими, врачи запретили курить, но дымил он по-прежнему. Рохас навещал Пачеко ежедневно, рассказывал, готовя старику обед, о том, как продвигается расследование. Сегодня Бернардо попросил его прийти вместе с лейтенантом Фабилой, но полицейский позвонил и сообщил, что будет часом позже.

Они пообедали вдвоем вареной картошкой с тушеным мясом и помидорами. Эрнесто прошел на кухню помыть тарелки и заварить кофе. Он уже заканчивал, когда из комнаты раздался громкий кашель и хрипы. Пачеко с синим лицом натужно откашливался в полотенце.

— Не надо бы вам курить, Бернардо! — сказал Рохас участливо.

— Все равно уже, сынок, — спокойно ответил ему старик и показал полотенце. Следы от мокроты были с кровью.

— Я сейчас вызову врача.

— Никого не надо вызывать, сынок, мне нужен только Фабила.

— Он скоро будет, он обещал.

— Ну а ты, Эрнесто, вот что мне скажи: досье и правда готово?

— В основном и вчерне.

— За сколько можно закончить?

— Если навалиться, то за неделю. Но ведь оно неполное, последний год…

— Знаю, сынок, знаю. Но ждать уже некогда, надо пускать его в свет.

— Но вы же сами говорили, что…

— Говорил, и не отказываюсь, что нужна тщательная подготовка. Вот для этого мне и нужен лейтенант, вернее, его дядя Абелярдо Обрегон Фабила. Думаю, что он не только влиятельный политик, но и честный человек. Во всяком случае, все говорит за то, что он не может быть в числе купленных Франческотти.

— Вы думаете, что дядя пойдет на обнародование досье?

— Должен пойти. Ему это может быть выгодно политически, чтобы убрать из парламента и правительства многих могущественных противников. Но пойдет он на это лишь в том случае, если будет убежден, что все это не фальшивка, не провокация. Вот для чего мне нужно сейчас встретиться с Рамоном Фабилой.

— А не рано ли мы раскроем карты?

— Немного рано, но другого выхода нет. Надо, чтобы зверь показался из логова. Франческотти вынужден будет предпринимать ответные шаги, и очень поспешные, и наверняка, заметая следы, оставит новые, свежие улики… Потом, сынок, хоть врачи и молчат, но я знаю, что дело вовсе не в слабых бронхах. У меня кое-что посерьезнее. Я не хочу умереть ни как трус, ни как безвестный герой. Досье будет подписано полным и подлинным моим именем.

— А как же наемные убийцы?

— Теперь уже я их не боюсь. Теперь — все равно.

— Но Бернардо…

— Звонят в дверь, открой, сынок…

Вошел в штатском лейтенант Фабила. Вид у него был бодрый.

— Салют коллегам! Сеньор Пачеко, вы сегодня молодцом. Скорее вставайте, мы без вас как без рук. Особенно Кастро…

— Спасибо, лейтенант. Я в курсе. Но я хочу предложить начать охоту за Франческотти еще и с другого конца.

— Вот как! И с какого же это?

— Сначала, сынок, скажи вот что: в каких отношениях ты с Абелярдо Обрегоном Фабилой?

— Он мой дядя.

— Это я знаю. Но между родственниками в наше время могут быть далеко не родственные отношения.

— Ко мне это не относится. Мы с дядей хоть и не часто видимся, но меня он держит почти за сына.

— Прекрасно. Значит, ты можешь устроить так, чтобы он пришел сюда ко мне или принял меня у себя дома?

— Скорее второе. Но я не понимаю, чем вызвана такая необходимость.

— Сейчас поймешь, сынок. Подойди поближе, садись…

Глава восемнадцатая

Дульсина чувствовала себя отвратительно: боли в желудке, внезапные головокружения. Но не это беспокоило ее больше всего в последнее время. Не утрачивает ли она влияния на Джулию? — вот вопрос, который грыз и мучил ее. А ведь все начиналось так прекрасно, так сказочно.

Когда она оказалась столь жестоко обманутой и разоренной Федерико Роблесом, когда убила его, но не сумела убить дикарку и сжечь родовое гнездо, ставшее собственностью этой голодранки, Дульсина словно закаменела сердцем. Ей все равно стало, что она в тюрьме, что лицо ее изуродовано, что когда окончится срок и она выйдет из застенка, то будет уже настоящей старухой. Все это неважно и не имеет никакого значения. Жизнь аристократки, богатой и уважаемой, кончилась. Кончилась и жизнь женщины, носившей имя Дульсины Линарес. Но жизнь существа, которое всегда спало в ней и окончательно проснулось вместе с выстрелом в единственно любимого человека, в негодяя Роблеса, жизнь этого существа лишь только начиналась.

Существо было надежно укрыто камнем в ее сердце, но именно оно и позволяло Дульсине со стойким равнодушием реагировать на все тяготы заключения, на собственное лицо в тусклом зеркале тюремного рукомойника. Существо не обманывало: рано или поздно Дульсина выйдет на свободу, встретится со всеми своими обидчиками и расправится с ними самым жестоким образом.

О, как сладки планы мести, когда уже нет планов жизни. И как жаль, что невозможно одного и того же человека убить множество раз. Но даже с этим доводом, вполне ясным Дульсине, существо, живущее под гранитом ее сердца, считаться не хотело. И Дульсине нравилось, как оно одновременно режет, вешает, топит и стреляет в дикарку, а еще загоняет ей под ногти иголки, заливает рот свинцом, глаза щелочью, бьет молотком по коленкам, снимает скальп…

Никому существо не хотело открыться, хотя рядом с Дульсиной в тюрьме Лекумберри и в колонии находились уголовницы, каждая из которых что-то подобное уже проделывала: одна резала, другая топила, а третья травила. Но Джулию Франческотти существо приняло сразу. И не ошиблось.

Если бы дело было в простой благодарности за то, что Дульсина заступилась за Джулию в колонии, взяла горбатенькую красавицу под свою защиту и опеку, то все бы и закончилось с волшебным освобождением Дульсины посреди пустынного шоссе. Но уже глядя, как пылает тюремная машина, Дульсина знала, что это лишь самое начало того главного, ради чего существо открылось Джулии.

Еще в колонии горбунья наслаждалась разговорами о мести, и именно она придала смутным, планам и ожиданиям Дульсины реальные очертания. Когда Дульсину тайно, доставили в дом Джулии и она попросила пистолет, готовая тут же идти и мстить, то Джулия лишь рассмеялась. «Я тебя понимаю, дорогая моя, — сказала она, — но сколько человек ты успеешь застрелить, пока тебя схватят?» — «Столько, сколько успею!» — запальчиво ответила Дульсина. — «Нет, дорогая, — и глаза горбуньи засияли радостным светом, — месть должна быть полной и долгой, мы уничтожим их всех, вполне насладимся их мучениями, а сами никогда больше не попадем в ужасный Черный дворец!»

И Дульсина согласилась с ней. И приняла как должное, что и в этом деле, и во всем последующем ее существовании горбунья стала главной. Все теперь решала только Джулия. Решала, но не приказывала, обсуждала с Дульсиной каждый шаг, каждое действие. Да и как она могла ей не подчиниться, когда Джулия полностью взяла на себя заботу о ней, не жалела никаких средств, полностью оплатила три дорогостоящие пластические операции в закрытой клинике в пригороде Парижа и все это долгое время находилась поблизости от Дульсины. И когда наконец месть начала осуществляться, Дульсина ощутила настоящее счастье, целовала каждый пальчик Джулии и говорила, что отдаст за нее, не задумываясь, свою жизнь.

Счастье было не только в том, что существо, живущее в ней, стало получать свою кровавую пищу. Оказалось, что спать на свежих простынях, гулять в саду, покупать одежду и разные безделушки, купаться в море, заказывать изысканные блюда ей снова нравится. Но вместе со старыми привычками проснулись и новые, в Дульсине впервые так отчетливо и властно заговорила женщина. Когда-то, в другой жизни, она не понимала связь с мужчиной иначе, чем в замужестве, и осуждала всех, кто считал по-другому. Теперь же она, благодаря Джулии, каждую ночь принимала у себя то одного, то второго, то третьего мужчину из числа их охранников, нисколько не смущаясь тем, что это лишь обслуживание, щедро оплачиваемое, как и все остальное, ее горбатой подругой.

Но все, что начиналось и развивалось так прекрасно, вдруг резко замедлилось, почти остановилось. Существо вошло во вкус и требовало главной жертвы. Джулия в свое время настояла на том, что дикарка Роза покинет этот свет лишь после того, как будет брошена, унижена и предана всеми, и в первую очередь мужем. «Пойми, — говорила она Дульсине, — смерть — слишком простой, слишком легкий исход для этой дряни. Пусть она сначала выпьет чашу страданий до конца, пусть пьет ее каждый день».

«Да, — согласилась Дульсина, — так будет лучше. И в конце концов дикарка встанет передо мной на колени, будет мне ноги целовать и просить прощения, а я заставлю изнасиловать ее у меня на глазах, а потом оболью ее всю — с ног до головы — кислотой…»

Что-то им удалось, но было непохоже, чтобы семейная жизнь Розы дала ощутимую трещину, хотя Рикардо регулярно получал анонимные послания, а ревность его была Дульсине хорошо известна. Но если Джулия была готова ждать развития событий, то существо, питающееся местью, уже явно отказывалось от ожидания. Ему не было дела до косвенного и постепенного унижения жертвы, доведения ее до определенного состояния, кровожадное существо требовало прямого и главного результата — уничтожения, кровавого пира. И за неимением его оно все чаще стало мучить и тревожить свою носительницу. Головокружения и боли в желудке были пустяками по сравнению с кошмарами и галлюцинациями, что все чаще стали преследовать Дульсину.

Ей стало все тяжелей держаться с Джулией ровно и приветливо. Но она понимала, что если сорвется и накричит на подругу, то может испортить все дело: горбунья не выносила, когда ей хоть в чем-нибудь противоречили. Надо было набраться терпения и действовать по принципу: капля камень точит. Изо дня в день сейчас Дульсина внушала подруге, что следует усилить и ускорить их давление на дикарку, а возможно, и приступить к более решительным действиям. Но не утрачивает ли она влияния на Джулию? Надо это проверить…

Не дождавшись выхода горбуньи к завтраку, Дульсина решительным шагом проследовала на второй этаж, чуть замедлив свое движение, проходя мимо смазливого черноусого охранника. Он проводил ее отсутствующим взглядом. «Вот сволочь, — подумала Дульсина, — а вчера, ночью изображал пылкую страсть. Надо будет как-то наказать его».

— Доброе утро, Джулия! Ты не спустилась к завтраку, и я начала беспокоиться.

— Здравствуй, Дульсина. Со мной все в порядке, просто не хочется есть. Садись у меня в ногах. — Она показала на низкую обитую бархатом скамеечку рядом с пышной тахтой под кисейным балдахином. — Как твоя голова?

— Все побаливает. Плохо сплю ночью.

— Принимай снотворное и не вставай так рано. Вон какие круги под глазами.

— Ах, Джулия, дело не в этом. Нет в душе покоя, нервы неспокойны.

— Почему?…

— Прости, но мне все кажется, что ты сердишься на меня.

— За что мне на тебя сердиться, дурочка?

— Ну, хотя бы за то, что я так глупо попалась брату Рохелио в салоне. Ума не приложу: что он мог там делать?

— Может, хотел заказать платье для любовницы… Да какая разница! И что тут переживать: главное — ты вовремя сообщила и мы… приняли меры. Или тебе жалко брата, жалко, что все… так получилось?

— Да нет, я Рохелио никогда не любила, он — ничтожество. Но… скажи, Джулия, он теперь умрет?

— Точно я тебе не отвечу: сама не знаю. Брат мой Армандо изобрел такое средство, от которого люди впадают в беспробудную спячку. Очень удобно: человек и есть, и как будто нет. Наверное, если Армандо захочет, то сможет сделать, чтобы они очнулись. Но ты-то сама этого хочешь, Дульсина?

— Не знаю, Джулия. Пожалуй, нет.

— А я бы очень переживала, если бы с моим братом что-нибудь случилось.

— Твой Армандо — совсем другое дело! Я увижу его когда-нибудь?

— Когда-нибудь непременно, но… Наверное, не скоро, он очень деловой человек.

— Джулия! Ты говорила, что он нам во всем поможет!

— А он и помогает. Разве нет?

— Да, но дикарка…

— А разве он уже не уничтожил эту дрянь как певицу?

— Да, но… но этого ведь мало.

— Подожди, — Джулия нахмурилась, — вся беда твоя, Дульсина, что ты не умеешь ждать. Меня, поверь, тоже беспокоит, что наказание этой мерзавки затягивается. Но… Армандо всегда лучше знает, что и как нужно делать, я и так уже надоела ему с приставаниями.

— Ах, дорогая, боюсь тебе это сказать…

— Не бойся, хуже не будет!

— Боюсь тебе это сказать, Джулия, но мне все кажется, что ты уже охладела к этому делу. И я тебя не виню: конечно, ведь ты не обязана и не заинтересована. Ты и так столько для меня сделала, гораздо больше, чем я для тебя. Но умоляю, Джулия, скажи мне об этом, и я сама доведу все до конца!..

Джулия пристально посмотрела на Дульсину, потом, как кошка, спрыгнула на пол, покрытый персидским ковром; приобняла подругу и заговорила горячо, с глубокой интонацией:

— Да знаешь ли ты, что я не только не охладела, но заинтересована сейчас даже больше, чем вначале. И возможно, больше, чем ты сама!

— Как же это может быть, Джулия? — Дульсине показалось, что она ослышалась или не поняла.

— Это так может быть, дорогая, что если бы моя воля, то своими руками задушила бы эту дрянь сию же минуту! И тебе бы не уступила! — Джулия показала пальцами в воздухе, как бы она это сделала. Решимость ее была страстной и неподдельной Дульсина все еще боялась поверить в то, что слышала и видела, дрожащими пальцами она зачем-то расстегнула, а потом снова застегнула ворот глухого зеленого платья и сказала шепотом:

— Я боюсь поверить этому счастью.

— Не знаю, Дульсина, назовешь ли ты это счастьем, когда услышишь все до конца.

— Ты меня пугаешь, Джулия, о каком конце ты говоришь?

— Сейчас я тебе доверю то, о чем даже Армандо не говорила. Но… сначала скажи, Дульсина, я сильно уродлива?

— Ты просто красавица!

— Нет, не так я спросила, может ли настоящий мужчина полюбить такую, как я, горбатую?

— Но ведь тебя многие мужчины любят и находят привлекательной, даже пикантной. Ты ведь сама мне рассказывала, что…

— Ах, Дульсина, какая ты бестолковая. Я не про это. Может ли настоящий кабальеро взять замуж такую, как я?

— Джулия! Как ты можешь сомневаться в этом? Да стоит лишь тебе захотеть и…

— Считай, что я захотела. Теперь смотри мне прямо и глаза и отвечай: может жениться твой брат Рикардо Линарес на мне, Джулии Франческотти? Да или нет?

Дульсина опешила от такого поворота. Да ведь если это случится, она станет родственницей одного из самых богатых и могучих семейств во всей Мексике! Да кто тогда посмеет не считаться с нею! Какое блестящее будущее!

— Да! — воскликнула Дульсина. — Да, Джулия! Об этом я не смела и мечтать. Но неужели ты и вправду влюбилась в Рикардо?

— Еще в колонии, когда ты показывала мне его фотографию — ту, где он в белом костюме.

— А я думала, что эта фотография пропала.

— Да это я ее у тебя потихоньку утащила, — засмеялась Джулия.

— Вот как? — улыбнулась Дульсина. — И ты столько времени скрывала. Даже от меня?

— От тебя в первую очередь, мне казалось, что тебе не понравится эта мысль: отдать красавца брата горбатенькой девушке.

— Да ведь ты лучше всех, Джулия! Я буду счастлива с тобой породниться!

— Я тоже, но… и это меня беспокоит больше всего: захочет ли Рикардо?

— А ты уже встречалась с ним, Джулия?

— Как же это теперь возможно, дурочка! Я только на расстоянии в бинокль наблюдаю за ним. Иногда, правда, ближе, из машины. Несколько раз звонила ему в офис, представлялась секретаршей какой-то фирмы… Теперь ты понимаешь мои страдания? Понимаешь, как я ненавижу эту Розу, эту дрянь, которая иногда даже на людях обнимает и целует его!..

— Так убей же ее, Джулия!

— Я это сделаю обязательно, но… сначала бы мне хотелось, чтобы Рикардо сам оставил ее, развелся с нею! Так было бы лучше.

— Да, теперь я понимаю, почему ты не спешишь убрать дикарку. Конечно, это меняет дело. Но как же тяжело ждать! Вот если бы представить Рикардо более ощутимые свидетельства ее неверности! Наши анонимки, конечно, делают свое дело, но…

— Я уже думала об этом, я все время об этом думаю, Дульсина. У Армандо есть один человек, который может подделать любое письмо так, что никакая экспертиза не определит. Можно изготовить любовные письма Розы. Но к кому, чтобы это выглядело убедительно?

— У Рикардо был такой приятель, владелец магазина, как же его звали? Да, Анхель де ла Уэрт, магазин игрушек «Добрая мама». Одно время дикарка работала там и даже жила некоторое время у него дома.

— Отлично, Дульсина! Но почему ты раньше мне об этом не рассказывала?

— Не знаю. Нет, знаю: наверное, потому, что я уже раньше пыталась пробуждать ревность Рикардо к этому Анхелю.

— И у тебя ничего не вышло?

— Вышло, но не до конца. Но у меня ведь не было прямых доказательств.

— А что, если и на этот раз не сработает?

— Надо придумать что-нибудь более существенное, чем письма!

— Что, Дульсина? Не прикажешь ли подобрать ей любовника? — Джулия сначала засмеялась, а потом резко оборвала смех. — Мама миа, как это я сразу не сообразила? Ведь все так просто: ее можно изнасиловать так, что скрыть это от мужа не удастся!

— Прекрасно, Джулия! Прекрасно! Думаю, что Рикардо это вряд ли понравится, особенно если дело получит огласку.

— Ну об этом тоже можно позаботиться!

— Джулия, дорогая! У меня перестала болеть голова. Как все чудесно! Но скажи мне еще раз: когда Рикардо бросит дикарку, то мы ведь убьем ее?

— Клянусь тебе! Но и ты поклянись: ты поможешь мне выйти замуж за Рикардо?

— Клянусь, что сделаю все для этого!

Дульсина придала своему лицу как можно более торжественное выражение. Она не видела себя со стороны. Но Джулия невольно немного отстранилась от нее. Хотя сеньорита Франческотти уже давно привыкла к желтой маске подруги взамен обезображенного лица, но все-таки бывали моменты, когда выражение этой маски становилось особенно неприятным, особенно отталкивающим — даже для нее.

Глава девятнадцатая

Роза носилась в своем «ягуаре» по всему городу, выезжала и в сельские предместья Мехико. Еще никогда в жизни она не была столь сосредоточенна и целеустремленна. За какую-нибудь неделю ей удалось найти помещение для ресторана в тихом центре столицы, неподалеку от самых знаменитых отелей. Ремонт требовался лишь косметический, и он уже шел полным ходом под руководством известного дизайнера, специалиста по национальному интерьеру. Роза прослушала десятка три ансамблей бродячих музыкантов марьячи и остановила свой выбор на двух из них. Садовник Себастьян порекомендовал ей шестидесятилетнего толстяка Педро Суареса в качестве шеф-повара. Роза несколько часов проговорила с этим знатоком народных кушаний, попробовала его блюда из маиса и решила, что от добра — добра не ищут. Суарес теперь с утра до вечера пропадал на рынках — договаривался с поставщиками свежего мяса, рыбы, овощей и фруктов. Он же набирал штат на кухню. Конкурс же среди будущих официантов ресторана Роза решила провести сама и уже дала соответствующее объявление сразу в три газеты.

За всеми этими многочисленными хлопотами и заботами она не забывала о детях. В общем-то все уже было готово к отъезду Марии, Мигеля и Артуро в дальнюю провинцию на высокогорное ранчо. Но Роза все оттягивала и оттягивала день и час разлуки. «Может, — говорила она сама себе, — все мои страхи и опасения преувеличены и я лишь перестраховываюсь?» И каждый день утро и вечер она старалась теперь провести вместе с маленькими, была особенно заботлива и ласкова с ними, ничуть не раздражаясь от их шалостей и проказ.

Невольно получалось, что на Рикардо у нее оставалось в эти дни совсем немного времени. К тому же она уставала так, что однажды даже умудрилась уснуть в его объятиях. Муж только посмеялся, перевел все. в шутку, но глаза у него были печальные. Роза знала, что он очень переживает, ожидая результатов сделки. Рикардо сделался рассеян, не слишком следил за своим внешним видом, потерял аппетит и сон. Роза несколько раз порывалась рассказать ему и о ресторане, и об отъезде детей, но, посмотрев на мужа внимательней, не делала этого, боясь, что он не выдержит новой ноши переживаний. Она сказала Рикардо, что ездит по магазинам, ателье, наносит визиты знакомым, чтобы развеяться от тревог последнего времени. И он принял это как должное и не задавал никаких вопросов.

Удивительно, но корзины со свежими розами продолжали появляться ежедневно. Неизвестный поклонник А. оставался ей верен без всяких концертов и не делал никаких попыток познакомиться с нею. Записки в конвертах, приложенных к цветам, содержали подбадривающие комплименты, на что-то намекали в будущем, но в них не было ни пошлости, ни нескромных предложений. Роза иногда задумывалась: каков он, этот таинственный незнакомец? Наверное, он очень богат или владеет оранжереями; скорее всего, очень стар, а потому и не спешит с личным знакомством; у него есть связи с самыми разными слоями общества, большая осведомленность — ведь он первым узнал и предупредил Розу о готовящемся ей на концерте провале. Да, она хотела бы иметь такого человека своим другом и покровителем. Хотела бы, чтобы он стал и другом Рикардо, другом их дома. Один раз Роза даже заговорила с угрюмым высоким мужчиной, доставлявшим цветы на голубом пикапчике. Но тот коротко ответил, что он только посыльный и исполняет заказ. Большего добиться от него, несмотря на щедрые чаевые, не удалось.

Общее же настроение Розы было ровным. Она запретила себе думать о возможной угрозе — будь то и в самом деле Дульсина или какая-то иная неведомая сила. Иначе было нельзя и приступать к новому большому делу, а лишь запереться в своем доме, как в крепости, окружить себя и близких густой охраной и никуда не выходить. В конце концов полиция занимается этим, у нее нет никаких оснований не доверять лейтенанту Фабиле, она вполне полагается на Паулу Викарио.

Правда, Паула уже несколько дней нервничает. Девушке все кажется, что за ними стали следить, следят якобы и за домом, и за их передвижениями по городу. Но это именно ощущения, ни о чем конкретном Паула пока сказать не может. Очевидно, она переутомилась, всюду сопровождая Розу, а в свободные минуты штудируя полицейские учебники. Но нельзя ей сейчас ничего говорить, лучше соглашаться на излишние меры предосторожности и даже на тренировки по ведению ближнего боя. Хоть это и не слишком удобно ехать в спортзал в шесть утра, но Паулу огорчит, если Роза откажется. К тому же, как все говорят, она делает поразительные для матери двоих детей успехи. У нее талант к такого вида состязаниям. Что ж, ничего удивительного: там, где она выросла, надо было уметь постоять за себя…

Роза ошибалась, полагая, что Рикардо не догадывается об истинных причинах и цели ее каждодневных поездок. Конечно, он не знал точных маршрутов жены, но имел полное представление о том, для чего они предназначены. Роза говорила ему о покупке, большой и дорогой. Что бы это могло быть? Сопоставив некоторые факты, Рикардо пошел в сад к Себастьяну, тепло поговорил с ним и обронил в разговоре несколько фраз, из которых собеседник должен был понять, что он в курсе нового дела Розы и полностью его одобряет. Себастьян расцвел улыбкой, сказал, что счастлив помочь сеньоре и что недавно помог найти для ее будущего ресторана отличного шеф-повара. «Да-да, — сказал Рикардо, — я слышал об этом. Роза очень довольна, спасибо тебе, Себастьян». А сам подумал: «Так вот это что — ресторан!»

Ресторан? Линаресы — владельцы ресторана?! Впрочем, почему бы и нет. Это пятьдесят лет назад считалось позором для аристократа владеть чем-либо, кроме земли и домов, заниматься торговлей и прочими «низкими» делами. Если оглядеться вокруг, то большинство людей его круга давно стали, по сути дела, купцами и торговцами. И никто никого за это не осуждает, разве что замшелые старики-рантье. Пусть будет ресторан, но кто сказал, что это обязательно нечто низкое и пошлое? Да, в Мехико полно плохих ресторанчиков и таверн, где собирается пестрая публика, которой только выпить вволю, подергаться вместо танца да подцепить подружку посговорчивей. Но ведь есть же и отличные дорогие рестораны с первоклассным обслуживанием, изысканной кухней, приятным джазом, куда сходить — одно удовольствие. Наверняка Роза хочет открыть именно такой, классный, ресторан.

Жаль, что она ему об этом прямо не сказала. Ведь тут-то бы Рикардо смог быть полезен, хотя бы потому, что за свою жизнь бывал в ресторанах куда больше, чем Роза… Ах, да — сюрприз! Жена хочет сделать ему неожиданный и приятный сюрприз. Ну что ж, он и виду не покажет, что знает. Пусть будет радость для Розы, большая радость — она заслужила это, столько перестрадала за последний месяц. Но после торжественного открытия ресторана он, конечно, незаметно вмешается и найдет, что и как поправить, улучшить.

А как она сейчас устает, милая! Уснула, когда Рикардо целовал ее. И как смутилась потом, решила, наверное, что он обиделся. А он просто задохнулся тогда от нежности, ситуация показалась ему трогательной и очаровательной. Милая, единственная, дорогая заснула в его объятиях маленькой сомлевшей девочкой — большим сокровищем, которое он никогда и никому не отдаст.

Но что будет, если сделка фирмы «Рироли» окажется неудачной и по счетам будущего ресторана нечем будет платить?… Рикардо не хотел и думать об этом, но избавиться от подобных мыслей тоже не мог. Они приходили к нему нежданно-негаданно в самых неподходящих местах и в любое время: в бассейне, за обедом, посреди ночи. ЧТО БУДЕТ, ЕСЛИ?… Вопрос этот преследовал его так, словно был написан огненными буквами в воздухе перед Рикардо.

Утешения, спасения от этого вопроса не было. Почему-то стало трудно дозвониться и Кренкорду, и серому чиновнику Абурто. А когда Рикардо поймал наконец того близ правительственного учреждения (специально дожидался в машине рано утром), невыразительные глазки Абурто забегали, он стушевался и ничего толком не мог сказать: мол, надо ждать, почему-то решение о разработке месторождения серы задерживается, но он уверен, что все состоится. И явно был рад ускользнуть от Рикардо поскорее.

Впрочем, ответ все-таки был, но такой горький, такой унизительный для него, что легче было не знать его вовсе. В результате возможного фиаско Рикардо становился полным банкротом, точнее, владельцем земель, которые не приносили никакого дохода и которые нельзя было продать, разве что вовсе за бесценок. Ресторан в таком случае становился не приобретением, а обузой. Да что ресторан! Чтобы сохранить их прежний и привычный образ жизни и вдохнуть хоть какое-то дыхание в фирму, потребуется срочно продать (а значит, продешевить!) любимое детище Розы — землю, где живут «парашютисты». Но и этого будет мало, потребуется идти на поклон к Паулетте, просить в долг значительную сумму. Что тогда станет твориться с его женой — это Рикардо боялся себе даже представить, хотя в глубине души был почему-то уверен, что она пойдет на все эти жертвы, вынуждена будет пойти.

Ждать развязки оставалось не слишком долго. Несколько дней назад Рикардо случайно повстречал своего старого университетского товарища Сервандо Бехара. Выяснилось, что тот уже месяц, как приступил к работе в администрации президента. Рикардо не мог упустить такую возможность и попросил Бехара навести самые точные справки о возможных работах на принадлежащей теперь ему пустынной земле. Сервандо обещал, и Рикардо не сомневался, что он выполнит обещание.

Единственное, что если не радовало, то заставляло Рикардо уважать себя больше, чем прежде, — это его новое отношение к ревности. Трудно было поверить, что еще совсем недавно он, можно сказать, на стенку лез от малейших, даже вовсе беспочвенных, подозрений. Устраивал сцены ревности по поводу и без повода. Теперь же он словно очнулся от злых чар, отошел от дьявольского наваждения — не только может держать себя в руках, но еще и в состоянии здраво поразмыслить.

Вот на днях пришел в офис к Рикардо целый пакет, в котором оказались пять писем к старому его знакомому Анхелю де ла Уэрту. Почерк очень похож на Розин, подписано ее инициалами. Сами письма носят любовный, даже слегка фривольный характер, не оставляющий сомнений, что автор посланий и их адресат находятся в интимных отношениях.

Признаться, первой реакцией Рикардо было немедленно разыскать Анхеля, привезти его к. себе домой, усадить за один стол с Розой, предъявить эти письма и посмотреть, как они будут реагировать. Но Рикардо сумел подавить это сколь сильное, столь и нелепое желание. Заставил себя вспомнить, что некогда уже ревновал Розу к немолодому и тогда владельцу магазина игрушек. И ревновал абсолютно зря. Разве могло с той поры что-то измениться?

Рикардо еще раз внимательно прочитал первые два письма, написанные, судя по дате, более семи лет назад (остальные письма датировались недавним временем). Прочитал и… облегченно рассмеялся. Он хорошо помнил, насколько не в ладах была Роза в то время с грамматикой, с орфографией и пунктуацией. Ведь он сам учил ее на первых порах, и всякий раз они весело хохотали над многочисленными, иногда и вправду очень смешными ее ошибками. Так безупречно грамотно, как были написаны эти первые два письма, Роза стала писать совсем недавно.

Рикардо просидел еще час над этими якобы его женой написанными письмами, применил к ним методы анализа текста, некогда усвоенные в университете, и понял, на какой основе эту высококлассную фальшивку готовили. Тот, кто этим занимался, несомненно располагал подлинными письмами Розы, но письмами к нему! Роза писала во время гастрольных поездок постоянно, и он складывал ее почту в нижний ящик письменного стола у себя в кабинете. Некто украл эти письма, сымитировал стилистические особенности писем жены к нему, а некоторые выражения и слова заимствовал полностью. Нечего сказать, хорош бы он был, когда бы поверил этой подделке и устроил Розе безобразную сцену ревности, да еще в присутствии Анхеля де ла Уэрта!

В тот же вечер Рикардо проверил ящик — письма были на месте. Но он не поленился, достал каждое из них из конверта и в конце концов по мельчайшим признакам определил: их ксерокопировали! Значит, среди слуг есть кто-то, кто играет с огнем, за деньги может предать хозяев и их интересы. Он тут же вызвал мажордома Руфино и прямо приказал ему лучше присматривать за. прислугой. Потом долго думал: кто же из его знакомых мужчин, а скорее женщин, мог пойти на подобную интригу? Кто столь сильно любит его или ненавидит его жену?

Ответа он не нашел, но мысли об этом помогли Рикардо хотя бы на время забыть о другом, главном беспокойстве — банкрот он или все же богач.

— Насколько я понимаю, здесь только часть материалов, — сказал, попыхивая гаванской сигарой и аккуратно стряхивая пепел в пепельницу, Абелярдо Обрегон Фабила.

— Да, сеньор депутат, здесь примерно половина, — ответил Бернардо Кальдерон Пачеко, также дымя предложенной хозяином дома сигарой. Они сидели друг против друга в креслах в большом, отделанном красным деревом кабинете Фабилы-дяди, Фабила-племянник и Эрнесто Рохас расположились поблизости, на диванчике.

— Значит ли это, уважаемый гость, — слегка нахмурился Абелярдо, — что вы мне доверяете не до конца?

— Мы доверяем вам полностью, сеньор депутат, — твердо сказал Пачеко, — иначе бы вы вообще ничего не получили перед личной встречей, да и вряд ли бы она состоялась. Но если вы по каким-то соображениям откажетесь участвовать в этом деле, то вам излишне знать остальную часть досье. Хотя бы в целях вашей собственной безопасности.

— А если не откажусь? — улыбнулся Фабила-дядя.

— Тогда вы получите вторую часть немедленно.

— Давайте ее сюда.

— Вы будете читать прямо сейчас? Но здесь же сорок страниц!..

— Я читаю быстро, сеньор Пачеко. Тем более меня сейчас волнуют не детали. Пройдите в гостиную, вам подадут кофе. Не успеете выпить, как я снова буду в вашем распоряжении…

И действительно, большой кофейник, поданный молчаливым вышколенным слугой, опустел лишь наполовину, как появился улыбающийся хозяин и снова пригласил их в кабинет.

— Я бы перестал себя уважать, сеньоры, — просто, без патетики, сказал Абелярдо, — не только как политического деятеля, но и как мужчину, когда бы дрогнул и отступил. Не думайте, что я плохо представляю всю опасность данного пред приятия. Полагаю даже, что я вижу дальние последствия лучше вас. Коротко говоря, может последовать определенный политический кризис в государстве, если не полная смена кабинета министров, то большей его части. Понятно, что без борьбы не сдадутся не только прямые мафиози, но и состоящие у них на службе высокопоставленные чиновники. Вы должны быть готовы, что в ход против нас, а меня в первую голову, будет пущена в том числе и государственная машина.

— Мы готовы, дядя! — вырвалось у Рамона Фабилы.

— Да? — иронично спросил Абелярдо. — А я вот, представь, еще нет. Сколько людей ты можешь сейчас привлечь к оперативной работе?

— Пять — семь, но я надеялся, что ты подключишь связи и мы получим в распоряжение в десять раз больше!

— И это было бы самое неразумное, Рамон. Я должен буду связаться с верхушкой полиции, с министерством внутренних дел, а там повсюду у мафии свои люди. Ведь это угадывается даже из досье.

— Так что же делать? Разве мы справимся с чудовищной организацией при таком малом числе? Нечего и думать, что…

— Хватит, Рамон! — резко оборвал дядя, а потом добавил уже мягче: — Я прекрасно тебя понял. Но план мой иной, сеньоры. Никакого приватного, закрытого расследования большими силами. Все это легко может утонуть. Мы пойдем совершенно обратным, максимально открытым путем. Я делаю короткую выжимку из этих бумаг и зачитываю с трибуны парламента. Одновременно более подробный вариант получают наиболее честные, на мой взгляд, государственные деятели и высокопоставленные чиновники. Все просачивается в прессу, и постепенно нарастает грандиозный скандал. Следствие и суд при таком раскладе неизбежны.

— Да, сеньор депутат, — сказал Пачеко, — но где гарантия, что среди ваших честных деятелей не окажется пара-тройка верных приспешников Франческотти?

— Гарантии такой нет и быть не может. Но мы заранее можем предвидеть и утечку информации, и возможное предательство и принять меры против этого. Первая из которых — дозированность, досье поступает малыми частями до тех пор, пока обратный ход станет уже невозможен.

— Допустим. — Старый Пачеко все еще не был уверен в правильности плана. — Допустим, что все так и пройдет. Но в таком случае, если одновременно не задействовать кучу оперативников и полицейских агентов, у мафии будет время подготовиться. Мы получим процесс над нею, но на скамье подсудимых окажутся лишь те, кого нам захотят сдать.

— Этот ваш аргумент, сеньор Пачеко, наиболее сильный. — Фабила-дядя привстал и поклонился. — Но, во-первых, мы должны будем воспользоваться замешательством, суетой в их рядах в первый момент. Арестовать десяток тех, против кого хватает обвинений и доказательств, очень быстро. Здесь хватит сил Рамона плюс небольшой отряд спецвойск — у меня есть связи в армии и думаю, что я договорюсь. А во-вторых, сеньор Пачеко, по этому вашему досье к самому Франческотти практически невозможно подобраться. Прямых улик и свидетельств против него у вас нет, а косвенные опытный адвокат развеет как дым.

— Над этим, дядя, — снова вмешался Рамон, — мы как раз и работаем сейчас. — Стараясь быть кратким, племянник рассказал про странное «заболевание» и все, что было с ним связано.

Абелярдо Обрегон Фабила внимательно все выслушал, а потом, снова закурив сигару, сказал:

— Это звучит куда интереснее и стоит даже больше, чем досье. Если вы не ошибаетесь в своих догадках и верно взяли след, то Франческотти не отвертеться. Если, конечно, вам удастся обнаружить предполагаемую тайную лабораторию. Но неужели в Мехико можно скрыть нечто подобное?

— Уже проверяли, дядя. Это вряд ли находится в Мехико или в каком-нибудь другом большом городе.

— Так ищи, Рамон, хорошо ищи… Не знаю, как вы, сеньоры, а я проголодался. И предлагаю вам всем разделить мою скромную трапезу. Обо всем остальном поговорим за столом, — сказал хозяин гостям и первым последовал в столовую.

— Можно ли говорить за обедом о таких вещах, — негромко проворчал Пачеко, — и у стен бывают уши.

— Только не у этих стен, недоверчивый сеньор! — все-таки услышал эту реплику и счел нужным парировать ее депутат Абелярдо.

Роза искупалась в бассейне, переодела купальник, взяла одеяло и пошла в укромный уголок сада. Как жаль, что Рикардо уехал в офис! Сегодня первый день, когда она уже может позволить себе отдохнуть несколько часов. Все главное уже сделано, ее ждут в ресторане к трем пополудни, она должна к этому времени окончательно решить, как будет называться ее любимое детище. Позагорали бы сейчас вместе с Рикардо, поговорили бы по душам, но его нет и не будет до вечера.

— Паула, ты со мной? Почему тогда в джинсах и рубашке?

— Я не люблю быть на солнце, Роза. Очень быстро обгораю. Я лучше посижу в беседке с книгой: скоро у меня экзамен.

— А я обожаю солнце! Мне оно только на пользу…

Роза расстелила одеяло на маленькой зеленой лужайке, легла на живот и стала играть с травинками, заплетать их в узоры. Но это занятие ей быстро наскучило, глаза ее стали слипаться, а голова туманиться. Роза решила поддаться искушению, перевернулась на спину, раскинула руки и смежила веки. Легкий ветерок довершил дело, нежно овевая кожу. Через каких-нибудь пять минут она уже крепко спала…

Пробуждение оказалось скорым и страшным. Тяжелое прикосновение к ее губам, тяжесть в запястьях рук и железный обруч выше щиколоток ног. Роза открыла глаза, и из груди ее вырвался крик: три гадкие черные маски склонились над нею. Две крепкие ладони прижали ее руки, как прессом, к одеялу; две клешни сжимали ноги; а жирные пальцы, уже сорвавшие лифчик с ее груди, тянулись к трусикам.

Роза инстинктивно выгнулась всем телом, мешая этим пальцам, и снова попыталась закричать.

— Кричи-кричи, красотка, — негромко и весело сказала маска с жирными пальцами, — все равно никто не услышит, да и зачем тебе кричать? Ты сейчас получишь большое удовольствие, даже целых три, одно за другим. А трусы тебе не нужны, дурочка!

И он сделал новую попытку снять их.

Роза ощутила, что рот ее чем-то залеплен. Она снова выгнулась, черные пальцы ухватились за край ее трусиков, черная маска оказалась вблизи ее правой коленки, и Роза, насколько могла, двинула ею.

— O-о, стерва! — Эта маска отпрянула от нее. — Прямо в глаз! Ну я тебе сейчас устрою!..

Каким-то инстинктом Роза поняла, что ей не поднять этот пресс на руках, тогда она дернулась, скользя по одеялу. Левая рука ее на мгновение освободилась, подлетела ко рту, и острые ноготки, царапая кожу, наполовину сдернули со рта клейкую ленту. «Паула! На помощь!» — хотела крикнуть Роза, но вырвалось лишь «а-а», и в ту же секунду жирные ладони зажали ей рот. Последовал сильный удар в ее грудь коленом, и она снова оказалась поверженной — в том же положении и с заклеенным ртом.

Роза продолжала отчаянно сопротивляться, изгибаться, биться всем телом, но нападавшие уже освоились и действовали более слаженно.

— А вот и наши трусишки! Такие синенькие, такие маленькие, как это они только налезают на такую хорошую попку! — Жирные пальцы потрясли порванными трусами, отбросили их в сторону, обхватили сжатые колени Розы и стали их с напряжением разнимать. — Не прячь свою красоту, дура, сейчас тебя мой мальчик обрадует… О-о!..

Потные противные руки оторвались от колен Розы, и склонявшаяся над ней квадратная фигура полетела вверх тормашками. Мгновенно ослабли, а потом и вовсе отпустили ее зажимы на руках и ногах. Роза сгруппировалась, вскочила и увидела Паулу, которая носилась, как метеор, между тремя противниками, нанося им ощутимые удары.

Роза мгновенно ощутила себя дикой девчонкой с Вилья-Руин и, не обращая внимания на свою полную наготу, кинулась на подмогу подруге. Вдвоем, применяя выпады ногами, они сначала хорошо держались против троицы в черных масках, а потом все увереннее стали теснить их. Роза изловчилась и сильно, как по футбольному мячу, ударила в промежность того насильника, который сорвал с нее одежду. Он охнул и осел на траву. Двое других оставили попытки нападения и рванули через кусты к забору. Вгорячах Роза кинулась бежать за ними, но колючие ветви быстро охладили ее пыл. Она вернулась и побежала по тропинке. Паула последовала за нею.

Они догнали противников лишь тогда, когда те уже подтягивались на ограде и спрыгивали на другую сторону. Паула полезла наверх, а Роза остановилась, вдруг осознав, в каком она виде. Покачала головой, сдернула наконец-то пластырь и опустилась на траву у стены.

— Все! Сели в черный «мерседес», номер отсюда не разглядеть. Уезжают! — прерывисто дыша, комментировала Паула, сидя на заборе. — Но там, в саду, остался третий! Побежали, Роза!

И они снова побежали по тропинке, но никого не обнаружили ни на месте их сражения, ни в ближних, ни в дальних зарослях. Прошли в беседку, у входа в которую валялся учебник Паулы. Роза села на скамью и стала осматривать себя.

Когда она подняла глаза, то увидела, что Паула сидит у входа, держит на коленях книжку и беззвучно плачет.

— Паула! Что с тобой? Все уже позади, мы их победили. Если бы не ты, то они могли бы сотворить со мной самое страшное!

— Ах, Роза! — девушка отвечала сквозь рыдания. — Если бы не я, то ничего подобного вообще бы не могло быть!..

— Что ты такое говоришь? Перестань сейчас же! Это у тебя нервное, я сама сейчас вся внутри дрожу…

— Нет, Роза! Я, наверное, никогда не стану настоящим полицейским Фабила накажет меня, и правильно сделает.

— Да что с тобой, Паула? Ты была на высоте, ты самый лучший полицейский.

— Ты просто очень добра и ничего не понимаешь. Я нарушила две основные инструкций. Я должна была не покидать тебя ни на секунду, а я ушла от тебя в беседку, и не в первый раз. У меня всегда должно было быть оружие при себе, а оно лежит в твоем автомобиле.

— Но ведь ты услышала меня и пришла на помощь без всякого оружия.

— А если бы ты не успела, не смогла крикнуть?… И был бы у меня пистолет, мы бы взяли их, хотя бы одного. Уже сейчас лейтенант Фабила допрашивал бы негодяя и что-то узнал от него.

— Да не переживай ты так, Паула. Давай сделаем просто: ничего твоему Фабиле не скажем. Вот и все.

— Да что ты, Роза! Так будет хуже всего!

— Ну поступай, как знаешь, я все равно всегда буду на твоей стороне. В конце концов ты не суперагент, а начинающий сотрудник, стажер. Ведь так? А теперь вытри слезы и раздевайся: не могу же я вернуться в дом в таком виде/

Роза надела мужскую рубашку Паулы, и она оказалась ей почти до колен. Вместе они прошли на лужайку. Роза подобрала разорванные трусики и лифчик и завернула их в одеяло, с тем чтобы потом незаметно выбросить. Когда они подходили к дому, Паула сказала:

— Роза, извини, но сейчас мы должны будем поехать к лейтенанту Фабиле и все ему рассказать. Лучше, конечно, вызвать его на место происшествия, но, думаю, ты не захочешь, чтобы обо всем узнали в доме.

— Не захочу. Больше того, запомни: все мои синяки и ссадины получены сегодня в спортивном зале — неудачно провели тренировку.

— Хорошо, Роза. Так мы едем?

— Едем, Паула. Немедленно едем, но сначала не к твоему Фабиле, а совсем в другое место — по ходу дела я тебе расскажу…

Роза оделась в брючный костюм, быстро наложила макияж, достала из потайного ящичка стола все, какие там были, наличные деньги, сунула их в сумочку и спустилась в детскую комнату.

Долорес и Мерседес уже покормили детей и собирались укладывать их для послеобеденного отдыха.

— Мария, Мигель, Артуро! Ребятки, вы очень хотите спать? — весело и громко сказала Роза.

— Нет, нет! — дружно закричали дети. — Мама, мы хотим играть с тобой!

— Чудесно! Пять минут вам на сборы, и мы поедем в парк Чапультепек, немного погуляем там, а потом поедем далеко-далеко на настоящем поезде…

Няня и служанка смотрели на Розу с недоумением и укоризненно. Роза подошла к ним и шепнула:

— Я потом вам все объясню. Возьмите с собой запас одежды, но минимальный, на одну легкую сумочку. Все, что понадобится, купите в другом месте. А теперь, мои дорогие, быстро собирайте детей для прогулки и сами собирайтесь…

Легкой непринужденной походкой, почти танцуя, Роза шла в гараж. Любой, кто увидел бы ее в эту минуту, решил, что она очень счастлива и довольна жизнью. Но это был просто способ, ее собственное средство спасения от горьких переживаний жизни: чем хуже приходится, тем бодрее надо держаться. «Все, — думала она, — больше меня никто и никогда не застанет врасплох!»

Глава двадцатая

Еще со вчерашнего вечера Армандо Мартинес Франческотти находился в дурном расположении духа. Его капитан Альтамирано, как обычно, докладывал о разных делах и в самом конце доклада упомянул, как о забавном курьезе, о том, что по приказанию Джулии три ее охранника должны были изнасиловать некую сеньору, но не смогли справиться с ней и ее подружкой. Сердце Армандо дрогнуло.

— Вот как? — сказал он, стараясь не показывать виду, что очень заинтересован. — Но я ведь отдавал приказ, чтобы никто из моих людей не выполнял странные прихоти моей сестры, не спросив моего разрешения.

— Я полагал, дон Армандо, — с печалью в голосе, все же уловив раздражение хозяина, отвечал Альтамирано, — что к прямой охране вашей сестры это не относится.

— Это относится ко всем, кто получает мои деньги, — жестко сказал Франческотти. — Или вы думаете, что Джулия им платит из своих?

— Нет, сеньор. Простите, это моя ошибка.

— Больше на эту тему мы говорить не будем, Альтамирано. Но отныне я хочу заранее, понимаете, заранее знать не только о делах, но и о намерениях моей сестры. Вы поняли меня, капитан?

— Понял, сеньор. Но значит ли это, что я могу поставить подслушивающие устройства? И даже в спальне сеньориты Джулии?! — сказал и сам испугался своих слов Альтамирано.

— Меня не интересует, как вы будете это делать. Я должен быть в курсе всего и заранее. Вот и все. Что тут непонятного? — Франческотти начал потихоньку закипать. — Вы знаете подробности?

— Подробности чего, дон Армандо?

— Этого, как вы говорите, забавного происшествия.

— Нет, сеньор, только сам факт. — Альтамирано искренне недоумевал: зачем дону Франческотти знать какую-то ерунду, о которой он мог бы и не упомянуть.

— Плохо, капитан, очень плохо. Видно, стареете. Все, что связано с семьей, крайне важно для всех ее членов.

— Я могу узнать все подробности, дон Армандо. Это нетрудно. Потом… У сеньориты Джулии есть кассета. По ее приказу четвертый охранник все там снимал на пленку.

— Даже так? — Глаза Армандо расширились. — Чтобы к тому времени, как я завтра проснусь, пленка была у меня. Вы свободны, Альтамирано, до свиданья.

…И вот он проснулся, стоял под холодным душем, вспоминал вчерашний разговор и хмурился. В сущности, он зря обидел верного, доказавшего преданность много раз Альтамирано, который юношей служил еще его отцу. Да еще помянул про возраст. Капитан прекрасно выполняет свои обязанности, а предыдущий его приказ касался, по сути дела, лишь умельцев семьи, специальных киллеров, таких как Хуан Весельчак. Телохранители, по традиции, составляли как бы продолжение того, кого они охраняли, и в число его людей конечно же не входили. Это было его собственное упущение. Но Армандо повелел вчера днем и ночью следить за Джулией — это было уже совершеннейшим нарушением традиций. Что подумает Альтамирано?… Да наплевать, что он подумает!

Армандо яростно растерся полотенцем, набросил халат и вернулся в спальню. На подносе рядом с кофе и печеньем лежала кассета. Он быстро, чтобы не передумать, вставил ее в магнитофон и нажал клавишу воспроизведения.

Видеокамера и пленка были хорошего качества, но снимал явно любитель. К тому же снимал из каких-то зарослей, нередко в объектив попадали листья и ветви. Но все-таки происходившее было видно, а некоторые кадры даже удались.

Армандо по праву считал, что давно и хорошо научился владеть собой, управлять своими чувствами и эмоциями. Тем больше он поразился глубине своих переживаний при просмотре этой кассеты.

Сначала его обдало нежностью, юношеской радостью при виде Розы в купальном костюме, безмятежно спящей на лужайке. «Смотрел бы и смотрел на нее…» — подумал Армандо. Но когда он увидел последующие кадры, гнусную в своей неприкрашенности попытку изнасилования, его буквально затрясло, захлестнула волна ненависти и бешенства. Зато Армандо был награжден последующими кадрами и воспроизводил их на экране снова и снова: обнаженная Роза, как прекрасная амазонка, великолепная в гневе, наносит удар за ударом мужчинам в черных масках.

«Боже, какая женщина, — говорил себе потрясенный Армандо, — просто чудо! Как хороша! Как сложена! Но не это главное. Характер! Естественность и независимость!..» Нет, он ничуть не ошибся в выборе: именно такая женщина, именно Роза Гарсиа Монтеро должна стать подругой его жизни и матерью его детей!

Как можно ею не восхищаться, не ценить ее! Этот счастливчик Рикардо, ее глупый муж, наверняка и вполовину не понимает, каким сокровищем он, волею судеб или игрою случая, владеет. Другая бы на ее месте после потрясения на концерте залезла куда-нибудь в норку и не выходила бы оттуда, оплакивала себя и свою погибшую карьеру. А Роза уже через два дня взяла себя в руки и затеяла столь большое и столь дерзкое мужское дело — создание лучшего в Мехико национального ресторана. И какая хватка, какая сноровка!

Конечно, в его силах было помешать и этому, но зачем? Ему нужна именно такая жена, сопротивляющаяся обстоятельствам, идущая наперекор судьбе. Этот ресторан — не помеха Армандо, а хорошее подспорье. Когда они познакомятся, а это будет уже очень скоро, он найдет десятки способов поднять ее любимое заведение до небес. И уже одно это сблизит их.

Но как бы Джулия не испортила все. Что происходит с его сестрой? Понятно, что она очень благодарна этой своей подруге по колонии. Понятно, что она играет в эту благородную месть, представляя ее себе чем-то вроде прославленной сицилийской вендетты. Но что заставляет ее идти на такие шаги, как тот, что запечатлен на пленке? Да и зачем вообще надо было снимать? Чтобы получить затем изощренное, извращенное удовольствие? Как-то это не слишком похоже на Джулию. Столь мощное влияние этой ее уродливой подруги9 Вряд ли найдется кто-то, кто смог бы оседлать его сестру, это и ему не удается. А может быть, они находятся в лесбийской связи? Нет, невозможно, Джулия — Франческотти, а Франческотти никогда не унизятся до противоестественного. Да если бы случился даже намек на подобное, Армандо давно бы уже сказали.

Вызвать Джулию к себе сию же минуту и… Нет, любой жесткий запрет лишь подстегнет ее чувство противоречия. Она начнет совершать что-то назло, в пику ему, и это будет хуже всего. Поговорить с сестрой, конечно, надо, но не сейчас. Позже, когда он уже будет знать о новых ее намерениях. Потом есть же золотое правило, которому Армандо больше всего любит следовать в делах: используй и направляй любые происходящие события в свою пользу. Конечно, это искусство, но кто сказал, что Армандо Мартинес Франческотти не владеет им!

Пора подумать о приятном. Близится торжественное открытие ресторана Розы, уже рассылаются избранным лицам пригласительные билеты, в продажу поступит лишь малая часть. Как удачно, что она придумала открыть свое детище в день карнавала второго ноября. Все приглашенные должны быть в костюмах и масках, следовательно, он беспрепятственно сядет поближе к эстраде и будет смотреть на Розу целый вечер, может, уже и заговорит с ней. Это куда лучше, чем скрываться в закрытой ложе в Большом зале.

Рикардо сидел в своем кабинете, пил неразбавленный виски и думал о том, что все кончено. Университетский друг Сервандо Вехар выполнил свое обещание: все разузнал. Утром он позвонил Рикардо домой и в коротких, деликатных выражениях сообщил, что, скорее всего, фирма «Рироли» оказалась втянутой в авантюру. Земли, которые Рикардо купил, считаются бросовыми, а разведка месторождений серы на них никогда не велась. Вехар предложил возбудить дело против чиновника, но сам же сказал, что это вряд ли поможет вернуть деньги.

Радостная, оживленная Роза пришла звать его к столу. Он грубо заявил, что есть не будет и просит оставить его одного.

— Ты плохо себя чувствуешь, дорогой? — все еще с улыбкой на лице, но уже обеспокоенно спросила жена.

— Да! Я себя чувствую очень плохо и не вижу поводов для радости. В том числе и твоей, Роза!

— Ты заболел? Сейчас я позвоню доктору Кастильо.

— К черту доктора! Я не болен, я расстроен.

— Что тебя так расстроило, Рикардо? Скажи мне, мы найдем выход.

— Боюсь, что из этого нет выхода.

— Выход есть всегда!

— Как ты наивна, Роза! Ты носишься со своей новой игрушкой, дался тебе этот ресторан, и ничего вокруг не замечаешь!

— Так ты знаешь о ресторане, Рикардо? И все это время молчал. А я-то думала… Но почему ты говоришь в таком тоне? Разве я чем-то обидела тебя? Если хочешь, то ничего вокруг не замечаешь именно ты! Ты не заметил даже отсутствия детей в доме. Уже два дня как я их отправила на отдых в провинцию.

— Прости, Роза, если я задел твое самолюбие, мне действительно было не до домашних дел и забот, я по горло был занят делами на фирме. Но теперь покончено и со всеми делами, да и с фирмой тоже.

— Что ж, Рикардо, возможно все это неприятно, но огорчаться не следует. Я даже рада буду, если ты оставишь прежние свои дела.

— Неприятно? Рада?… Ты хоть понимаешь, что мы потеряли почти все свои деньги, что мы разорены, Роза? Линаресы — нищие!

— Я понимаю, Рикардо, что твоя крупная сделка оказалась неудачной. Так бывает. Но до нищеты еще далеко. Ты просто не знаешь, что такое нищета, ты никогда не жил в Вилья-Руин.

— Все равно, произошло ужасное, и мы теперь не сможем жить, как прежде. Хорошо еще, что ты не подписала бумаги на приобретение ресторана. Теперь это невозможно.

— Почему же невозможно? И ресторан я уже купила.

— И заплатила за него?

— Еще нет, но сделаю это на днях.

— Ты упряма, Роза, но я рад, что наконец-то ты поняла, что благородство имеет свои границы. Так ты продаешь землю «парашютистов»? Разреши тебе помочь в этом, ты можешь продешевить.

— Как ты мог подумать об этом, Рикардо? Я поклялась Деве Гваделупе, что это будет земля бедняков! Я не трону ее, даже если и вправду сделаюсь нищей!

— Значит, тебе удалось взять денег у Паулетты? Ах да, ты же вчера к ней ездила.

— Я навестила маму. Она плохо себя чувствует, о деньгах я речь не заводила, но она сама мне сказала, что перевела большую сумму своему пасынку Пабло, он открыл свое дело. Я не могу и не буду у нее просить.

— Так как же тогда, Роза? Где же ты возьмешь деньги?

— Я продам имение в Куэрнаваке, все равно там никто не живет.

— Ради какого-то ресторана продавать фамильную недвижимость!

— Он не какой-то, Рикардо, он очень нужен нам, ты просто еще не понял.

— Все я понял. А на что мы будем жить? Содержать этот дом?

— Хотя бы на доходы от ресторана.

— Если они вообще будут.

— Они будут, Рикардо!

— Да знаешь ли ты, сколько потребуется вбухать в этот кабак на первых порах? Одна реклама…

— Потребуется — я возьму ссуду в банке. Но думаю, что и без этого обойдусь.

— Подо что ты возьмешь ссуду?

— Хотя бы под этот дом.

— Под родовое гнездо Линаресов? Я тебе не позволю!

— Ты забыл, дорогой, что дом принадлежит мне. Дульсина позволила Роблесу отобрать его у вас, а моя мать выкупила на мое имя.

— Проклятие!

— Ты зря переживаешь. Я уверена, что дела пойдут прекрасно и ссуда не понадобится.

— Допустим, хотя я в это не верю. Ну а какое место в этой жизни ты отведешь для меня?

— Я не пойму, о чем ты спрашиваешь. Ты был, есть и будешь для меня любимым мужем.

— Я спрашиваю, чем я буду заниматься теперь, когда моя фирма рухнула.

— Придешь в себя, осмотришься и найдешь себе дело.

— В твоем ресторане?

— А чем это плохо?

— Это не плохо, это унизительно! Линарес — официант.

— Ну уж нет, — рассмеялась Роза. — В официанты как раз ты не годишься, всю посуду побьешь. А вот директором…

— К черту директора, к черту этот разговор! Я должен побыть один, Роза. Умоляю, оставь меня в покое. Впрочем, сделаем лучше. Я уезжаю, вернусь вечером…

Он понятия не имел, куда и зачем поедет. Но дорога как бы сама привела его на площадь Сокало, на улицу Конституентес — в направлении правительственной резиденции «Лос-Пинос». Что ж, очень хорошо, сейчас он зайдет в одно учреждение, разыщет там некоего серого человечка и при всех, кто там будет, набьет ему морду. Желание это оказалось столь острым и непреодолимым, что Рикардо и вправду вышел из машины, разыскал соответствующий департамент, канцелярию и спросил сеньора Абурто. Нет, сказали ему, увидеть этого сеньора сегодня и еще в ближайшие десять дней невозможно: он находится в важной командировке.

Раздражение надо было как-то снять, но показалось неудобным зайти куда-то и попросить выпивку в столь ранний час, подумают, что он горький пьяница. К тому же не исключено, что можно повстречать знакомых. Мозг тут же подсказал решение, явив картину дверцы бара в офисе «Рироли». Он приехал, отпустил секретаршу, предупредив ее, что скоро возможен расчет в связи с ликвидацией фирмы. Налил себе виски, раскрыл пачку вафель, стал пить и думать о том, что все кончено.

Алкоголь ударил в голову, тепло разлилось по жилам, жалеть себя стало сладко. Мелькнула мысль, что он зря был так груб с женой, зря спорил: возможно, она права и нашла хороший выход. Рикардо тут же отогнал эту мысль, но был застигнут следующей, еще более непереносимой: а куда деваться, у него же ничего нет, надо соглашаться, тем более он и сам предполагал помочь Розе с рестораном…

Несколько раз звонил телефон, но Рикардо не брал трубку: да пошли вы все подальше! Вафли кончились, но он вовремя вспомнил про холодильник в соседней комнате. Там, несмотря на то что запасы не пополнялись с тех пор, как заболел Рохелио, нашлось кое-что: колбаса, сыр, ветчина. Он нарезал все это на тарелки. Жаль, нет хлеба, но обойдемся и без него. Стал доливать себе в стакан виски и услышал знакомый голос:

— Сеньор Линарес, а я могу к вам присоединиться? Чертовски болит голова, наверное, выпил вчера лишнего.

Рикардо обернулся и увидел того, кого меньше всего надеялся теперь встретить где-либо, а тем более в собственном офисе.

Перед ним стоял, вытянувшись в струнку, длинный и рыжий Дэвид Кренкорд, тот самый, которого он тщетно ловил много дней по телефону.

— Как вы сюда попали, господин Кренкорд? Насколько я помню, у нас не назначена встреча, — сухо и с оттенком презрения сказал Рикардо.

— О, прошу меня извинить! — пылко воскликнул американец. — Я много раз звонил вам сегодня и домой, и сюда. Дома сказали, что вы уехали, а здесь телефон не отвечал, вот я и решил заглянуть на всякий случай. Я стучал в дверь, но никто не ответил. Я начал беспокоиться и вошел.

Никогда бы Рикардо не поверил, чтобы такой делец, как Кренкорд, мог вести себя подобным образом. Значит, что-то случил ось, «что-то заставило этого прожженного бизнесмена в самый последний момент, когда их фирме уже нельзя было отступать, прийти сюда.

— Что вы хотите, господин Кренкорд? Выпить? Пожалуйста, но только заранее предупреждаю, что за ваше здоровье я пить не желаю.

— Что вы, сеньор Линарес, сегодня будем пить исключительно за ваше здоровье и благополучие, — льстиво и заискивающе сказал Кренкорд. Сам плеснул себе немного виски в пустой стакан и демонстративно чокнулся с Рикардо.

— Что-то вы не слишком пеклись о моем благополучии, когда заманили нас участвовать в этой дутой сделке, познакомили с этим проходимцем Абурто! — Рикардо говорил уже откровенно презрительно.

— О, сеньор Линарес! Меня самого обманули и подставили! — горячо запротестовал Кренкорд.

— Как же. подставишь вас! — Рикардо с яростью допил свой стакан и налил снова. — Вы вовремя уклонились от взноса и не потеряли ни цента!

— Значит, вы считаете, — оскорбленным тоном произнес американец, — что я повел себя не как джентльмен?

— Что я считаю — это мое дело, — с горечью сказал Рикардо.

— И все же я докажу вам, сеньор Линарес, что я честный человек и бизнесмен! — громко, с фальшиво-напыщенной интонацией выговорил Кренкорд.

— И как же вы докажете? — почти уже весело заинтересовался Рикардо.

— О, для этого я и пришел к вам. Мой взнос должен был составить пятьдесят тысяч долларов. Так?

— Ну, так..

— В тот момент у меня не оказалось свободных денег, и эту сумму заплатили вы. Так?

— Так, так! Но куда вы клоните, Кренкорд, черт бы вас побрал!

— Эти деньги должен был потерять я. Так?

— Так, так, перетак! И что из этого следует?

— Из этого следует, что я, как честный человек и бизнесмен, должен вернуть вам эту сумму. И я возвращаю ее, правда, э-э… пока что лишь пятьдесят процентов, — и Кренкорд торжественно подал Рикардо чек на двадцать пять тысяч долларов.

Чего-чего, а вот этого Рикардо никак не мог ожидать от Дэвида Кренкорда. Более того, еще час назад он мог бы поклясться, что этот гринго из той породы, что за десять долларов спляшут голыми на столе. Как же он мог так ошибиться?

— Берите, сеньор Линарес, это ваши деньги. И хотя они не возместят вашей большой потери, так будет справедливо! — Кренкорд засуетился, схватил бутылку, налил себе и Рикардо. — Надеюсь, что теперь вы не откажетесь выпить и за мое здоровье?

Рикардо внимательно посмотрел на американца. То ли сказывалось действие алкоголя, то ли, последний жест Кренкорда произвел на него впечатление, но сейчас улыбающаяся физиономия гринго представилась Рикардо Линаресу вполне дружественной и даже симпатичной. «А что, — подумал он, — парень-то этот неплохим оказался…»

— Могу выпить даже на брудершафт! — сказал Рикардо. И они тут же это осуществили.

— Закусывай, Дэвид, закусывай, правда, хлеба нет, извини.

— Какие пустяки, Рикки, у нас в Штатах и не такое случается. Тебе нравятся Соединенные Штаты Америки?

— Серьезная страна, но я мало ее знаю.

— Ты можешь узнать ее получше.

— Ты предлагаешь мне путешествие?

— Я предлагаю тебе работу.

— В твоей фирме, Дэвид?

— Нет, Рикки, я для этого недостаточно богат. Но одна нью-йоркская компания поручила мне найти для них коренного мексиканца с университетским образованием и опытом работы в местном бизнесе.

— Работа в Мехико?

— Нет, в Нью-Йорке.

— Значит, мимо, Дэвид. Я не собираюсь никуда уезжать.

— Не торопись с ответом. Подумай денек-другой. Условия сказочные, контракт фантастический.

— Знаем мы эту фантастику, слыхали.

— Не торопись, выслушай меня. Впрочем, я уже пьян, вот тебе краткая информация по их предложению, положи в карман, прочтешь завтра. А теперь давай выпьем на прощание. Потом ты приляжешь на диван, отдохнешь пару часов и поедешь домой. А завтра утром Рикки, я тебе позвоню. О’кей?

— О’кей, старина! Выпьем. Ты замечательный парень, Дэвид, но даже с тобой я никуда не поеду. У меня тут жена-красавица…

— Что жена, что такое жена, Рикки! Бизнес — вот главное для настоящего мужчины. А жена никуда не денется, ведь так? — с напором спросил Кренкорд и вылил в стакан Линареса последнее из большой бутылки.

— Так, Дэвид, так! — пьяно согласился Рикардо и позволил уложить себя на диван.

Кренкорд посидел несколько минут на стуле, убедился, что Линарес заснул, тихонько прикрыл за собой дверь и вышел. Он был доволен собой и не сомневался, что уже завтра уговорит нового друга лететь в Нью-Йорк. Когда это случится, Дэвиду вручат тридцать тысяч наличными. Отличная сделка! Жаль, что пришлось отдать этому раскисшему болвану чек на двадцать пять тысяч баксов, однако таковы были правила игры. Но как же жаль расставаться с деньгами, пусть даже чужими! Ничего, ничего, завтра он Линареса обязательно дожмет.

Глава двадцать первая

В Мексике много торжественных и веселых праздников и карнавалов. Но самый необычный карнавал проводится каждый год второго ноября — в день поминовения усопших. Этот карнавал называют еще карнавалом смерти. Иностранцы не понимают, как можно в день, посвященный мертвым, столь безудержно веселиться (впрочем, это не мешает им стремиться попасть в Мехико именно в это время — экзотика!). Тому, кто лишь гость в благословенной стране, трудно осознать, что предков можно чтить и поминать столь невероятным способом.

Праздничные столы, утопающие в цветах и кушаньях, усеяны черепами… из сахара! Их с аппетитом поедают — считается, что смерть служит источником жизненной энергии. Все витрины к этому дню украшают веселые скелеты в сомбреро с разнообразными музыкальными инструментами. Везде и всюду продаются тысячи вовсе не страшных изображений смерти, в том числе сувениров и игрушек: скелеты-танцоры, скелеты-новобрачные, скелеты-индейцы…

Ученые люди говорят, что этот карнавал, эти странные гротескные игрушки рождены причудливой смесью языческих и христианских верований, самобытными образами народной фантазии. Но люди попроще, которые родились здесь и выросли, говорят по-другому: мексиканцы — самые веселые жители Земли, смерть есть продолжение жизни, а мертвые предки не любят, когда их долго оплакивают и вспоминают лишь с печалью.

Когда Роза поняла, что сможет открыть свой ресторан именно второго ноября, она нашла и название своему заведению, и его стиль. «Карнавал Розы Гарсиа Монтеро»- вот как будет это называться! В ее ресторане всегда будет карнавальный праздник, сопряженный с народным и национальным календарем. В зависимости от этого будет меняться и оформление витрин, зала, эстрады.

Ко дню поминовения усопших все решено было оформить в духе графики великого Хосе Гваделупе Посады — принаряженные черепа и скелеты священников-сластолюбцев, генералов-забияк, барчуков-щеголей… Роза ходила по своему «Карнавалу», смеялась, глядя на знаменитых «кавалеров» смерти, и гнала от себя мысли о том, что она что-то упустила, о чем-то позабыла, а что-то уже не успеет сделать.

Хлопот было и правда еще немало, но Роза была не из тех хозяев, что и сами мечутся, как угорелые, и персонал дергают на каждом шагу — по делу и без дела. Напротив, она всем улыбалась, всех подбадривала: успеем, ребята, вот увидите — все пройдет отлично! И люди откликались на эту ее улыбку, улыбались в ответ, и каждый старался сделать больше и лучше.

Роза убедилась, что к открытию ресторана все готово, прошла было на кухню, но добродушный толстяк шеф-повар замахал руками на пороге: «Куда вы, сеньора, сюда еще рано!» Это еще больше подняло ей настроение. Замечательно, что кухня для него святая святых, куда он не хочет пускать даже хозяйку. Можно было ехать домой, готовиться к собственному выступлению, одеваться. Но тут ее позвали к телефону. Роза прошла в свой еще не до конца отделанный кабинет и взяла трубку:

— Я слушаю вас, говорите.

— Это сеньора Роза Гарсиа Монтеро?

— Да. С кем имею честь разговаривать?

— Это А. Тот самый человек, который предупреждал вас о неприятностях на концерте…

— Ах, сеньор, наконец-то я слышу вас и могу поблагодарить за цветы, которые вы щедро продолжаете мне присылать. Право же, не стоит этого делать.

— Какие пустяки, сеньора Роза! Не стоит и благодарности. Вы заслуживаете гораздо большего.

— Все равно спасибо, таинственный сеньор. И в знак благодарности я хочу вас пригласить сегодня вечером на открытие моего ресторана «Карнавал». Куда вам можно прислать билет?

— Спасибо, сеньора Роза, билет у меня уже есть. Я купил его.

— Но мне хочется, чтобы вы сидели на местах для самых желанных гостей. А такие в свободную продажу не поступали.

— Не беспокойтесь, сеньора, если я смогу прийти, то найду возможность занять не самое плохое место.

— Хорошо, сеньор, я распоряжусь, чтобы один маленький столик у эстрады был зарезервирован для сеньора А. Хотя, может быть, вы назовете свое имя, а то как-то неудобно.

— Конечно, сеньора Роза, назову. Но не сейчас, пусть это пока будет тайной.

— Хорошо, любезный сеньор А., пусть будет. Так до встречи?

— Возможно, прекрасная сеньора. Но звоню я, увы, не только по приятному поводу. Я хочу предложить вам свою помощь. Для вас не секрет, сеньора Роза, что у вас есть враги?

— Не секрет. Но я не знаю, кто они. А вы знаете?

— Определенно — нет, но меня уже информируют об их замыслах. И вот мне стало известно, что эти враги хотят похитить ваших детей, сеньора. Я хочу вам помочь спрятать их в надежном месте. Так будет лучше, чем просто усилить охрану.

Роза вздрогнула и… рассмеялась. И тут же оборвала себя и мысленно поблагодарила Святую Деву за то, что та внушила ей заранее, как уберечь Марию, Мигеля и Артуро.

— Простите, сеньора Роза, но мне послышался смех. Наверное, кто-то случайно подключился к нашему разговору.

— Нет, сеньор, это рассмеялась я. Извините, такая нервная реакция. Я благодарю вас за это предупреждение, за готовность помочь. Но мои дети уже вне всякой опасности. Несколько дней, как их нет в Мехико.

— И где же они? То есть я хотел сказать, что вряд ли их стоило отправлять к родственникам, это не слишком надежно.

— Не беспокойтесь, сеньор, они далеко-далеко, а где — о том не знает даже мой муж.

— Разрешите выразить восхищение, сеньора Роза, еще и вашим умом!

— Разрешаю, таинственный сеньор А.! Но на этом давайте попрощаемся до вечера: у меня еще много дел.

— Счастлив был поговорить с вами, милая сеньора Роза.

— Мне тоже было приятно…

Роза вместе с Паулой вышла из ресторана и покраснела от удовольствия. Из большого фургона разгружали корзины с розами. Их было не меньше десятка. Еще час назад она думала, что цветов они заказали все-таки маловато и надо кого-то послать за дополнительной партией. Теперь этот вопрос отпал сам собой.

Она уже открывала дверцу «ягуара», когда рядом раздался визг тормозов: едва не ударившись об ее машину, резко затормозила потрепанная «тойота». Оттуда выскочил улыбающийся лейтенант Фабила.

— Разрешите поцеловать ручки, очаровательные сеньора и сеньорита!

— Целуйте, — засмеялась Роза, — но только не так, как вы ездите.

— Да я вожу машину лучше всех в Мексике! — шутливо запротестовал полицейский.

— Рассказывайте кому-нибудь другому, лихач!

— Можно подумать, сеньора Роза, что вы из другого теста.

— Что вы хотите этим сказать, лейтенант?

— Только то, что вы водите свою машину еще более лихо, чем я.

— Считайте, что я вам поверила. Но нам некогда, сеньор.

— Один лишь вопрос. После того случая, вы меня понимаете, было ли что-нибудь подозрительное?

— Подозрительное? Пожалуй, нет. Но один поклонник только что позвонил мне и сказал, что моих детей собираются похитить.

Фабила вздрогнул и сделал стойку, как охотничья собака.

— Какой поклонник? Кто он? Откуда он знает?

— Право, не имею понятия, он присылает мне цветы, записки с комплиментами, между прочим, заранее сообщил, что мой концерт подготовили к провалу…

— Вы об этом мне не говорили, сеньора Роза!

— Разве это так важно?

— Все важно, черт побери! Паула, почему ты до сих пор не объяснила ей, что мелочей у нас нет?

— Она мне объяснила, не кричите на девушку, лучше посмотрите, какая она хорошенькая. А вы, Фабила, все время шпыняете ее. И как только вам не стыдно!

— В полиции нет мужчин и женщин, сеньора Роза. Есть только полицейские и служебные обязанности!

— Фу, какая гадость! Паула, сейчас же увольняйся и иди работать ко мне.

— Я ей уволюсь! Сеньора Роза, хватит перебивать меня. Так что вы скажете об этом поклоннике, что вы думаете о нем?

— Я думаю, что это друг, хотя, конечно, он человек с причудами. Но таких среди поклонников артистов всегда хватает.

— А где его можно найти?

— Не знаю. Но он обещал прийти сегодня на открытие «Карнавала». Вы ведь тоже там будете, лейтенант?

— Теперь уж точно буду. И как я его узнаю, все ведь обязаны, по вашей милости, сеньора, быть если не в маскарадных костюмах, то в полумасках.

— Будь он даже без маски — я его никогда не видела. Но, возможно, он подойдет ко мне и заговорит.

— Чудесно. А вы мне тогда подадите знак.

— А вас-то я как узнаю?

— Я буду одет испанским дворянином. Весь в сине-красном, а на шляпе большое белое перо.

— Сеньора лейтенанта, — робко вставила Паула, — можно узнать в любой одежде и маске, он такой… особенный.

— Что-о! — Фабила сделал вид, что разгневан. — Хотите сказать, что полицейского видно за версту?

— Я имела в виду не полицейского, — совершенно смутилась Паула и нырнула в машину.

— Эх-эх, Рамон Фабила, — насмешливо сказала Роза, — такой большой и такой глупый, пока! — И она показала ему кончик языка, прыгнула на сиденье, повернула ключ зажигания и стартовала на высокой скорости.

Рикардо нужна была в эти дни решительность, а он, напротив, чувствовал себя вялым и опустошенным. Несколько раз он порывался заговорить с Розой о своей новой работе, об отъезде в Нью-Йорк, но что-то его все время удерживало. Что именно, он и сам не мог понять.

«Ей сейчас не до меня, не до меня, накручивал себя Рикардо, — она целиком и полностью утонула в этом своем «Карнавале». Зачем я буду портить ей настроение, вот после открытия…» Думать так было даже приятно: благородный муж скрывает от жены то, что может ее огорчить. Но это была не вся правда. В глубине души ему как раз и хотелось огорчить, огорошить ее известием о своем отъезде, пусть Роза расстроится, пусть даже заплачет. И… попросит у него прощения.

Но зачем, а главное, за что ей было просить прощения? В потайном этом желании не было никакой логики: скорее это он, Рикардо, должен был покаяться перед женой. Хотя бы за грубость, резкость и пьянство. Роза-то как раз не выходила из себя, как бы внимания не обращала на его поведение, была ровна с ним и даже ласкова. Но сердце его никакой логики признавать не хотело: пусть он в чем-то и виноват, но все равно прощения должна просить она.

Между тем, не объяснившись с женой, Рикардо почему-то не мог подписать контракт с американской фирмой. Все оттягивал и оттягивал под разными предлогами, уклонялся от новых встреч с Кренкордом и сухо говорил с ним по телефону. Дэвид был сама любезность, словно не замечал его тона, но вчера прозрачно намекнул на то, что уже пора принимать решение, лимит времени исчерпан, богатые работодатели начнут искать другого сотрудника. «Вот и хорошо, — подумал тогда Рикардо, — они найдут другого, и вопрос этот отпадет сам собой», — подумал, но не произнес вслух.

В сущности, он несся в эти дни по воле волн, ничего сам не выбирая и не предпринимая. Но при этом отчетливо понимал, что решать все равно придется, и очень скоро.

Рикардо сидел в своем кабинете, уставясь в одну точку. Вошла Роза, он сделал вид, что увлечен чтением.

— Дорогой, взгляни на часы! Нам пора ехать, а ты еще не одет.

— Извини, Роза, как-то отвлекся… — Рикардо посмотрел на жену: она была великолепна в наряде, исполненном по какой-то известной картине Веласкеса. Настоящая гранд-дама, принцесса! Он хотел сказать ей об этом, но не сказал.

— Ты по-прежнему не хочешь надевать ничего маскарадного?

— Я буду просто в черном смокинге, с бархатной полумаской на глазах.

— Хорошо, пусть так. Но, пожалуйста, поторопись.

— А куда мне спешить, Роза?

— Мы должны встречать гостей «Карнавала».

— Мы? Это твой ресторан, Роза, и твои гости.

— Но… разве мы не вместе, разве это не общее наше дело?

— Боюсь, что нет.

Роза подняла руки, как бы заслоняясь от чего-то. Некоторое время постояла так, потом стерла с лица растерянность и тихо, но твердо сказала:

— Хорошо. Я еду одна. Но все-таки прошу тебя не задерживаться…

Рикардо медленно побрился, не торопясь принял душ и оделся. Ему было все равно, как пройдет этот вечер, удастся ли премьера «Карнавала», сколько соберется гостей. Он мог бы и вообще не поехать, но это было бы уж слишком демонстративно и непорядочно.

Скопление народа у ресторана удивило и одновременно разозлило Рикардо. Прямо на улице, перед входом, вовсю играли залихватскую мелодию марьячи. Прохожие и туристы обступили музыкантов, глазели на их красные костюмы, разрисованные белыми черепами, и притоптывали в такт бешеному ритму. Гости проходили в ресторан по узенькой дорожке, которую с трудом сохраняли в толпе швейцары и официанты.

Роза кланялась и улыбалась каждому гостю, охотно протягивала мужчинам руку для поцелуя. Рикардо она никак не выделила среди других, только шепнула, что метрдотель проведет его за столик. И хотя все так и должно было быть, Рикардо почувствовал себя обиженным.

И это чувство обиды почему-то усилилось, когда он сел за маленький столик на двоих слева от эстрады, когда все разглядел и убедился, что уже по одному своему интерьеру и оформлению этот ресторан имеет свое ярко выраженное и очень самобытное лицо: вокруг Рикардо уже сидели десятки людей в пестрых и ярких, очень разнообразных одеяниях, и то и дело до него доносились возгласы одобрения и восхищения. И это тоже раздражало его, как и второй оркестр марьячи, находящийся на эстраде и играющий, напротив, мелодию тихую и лирическую.

Легкие закуски, зеленые салаты уже стояли на столах вместе с напитками. Рикардо налил себе в рюмку из пузатого дымчатого графинчика, поднес к губам, глотнул и словно обжегся. «Боже мой, как это можно пить?» Он подозвал пробегавшего мимо официанта и спросил виски. «Извините, сеньор, — ответил тот, — но в нашем ресторане подается только текила!» Рикардо огляделся по сторонам и убедился, что знакомых ему бутылок нигде нет. Но все радостно чокались и выпивали.

Подсел знакомый архитектор с плохо приклеенными длинными усами и сразу же начал говорить комплименты ему и Розе: как все замечательно придумано, какая прекрасная атмосфера, ресторан обещает стать одним из лучших в Мехико. Рикардо наклонился к нему и спросил: «Алехандро, дорогой, а тебя как интеллектуала не смущает, что здесь подают текилу, но не дают виски, что еда здесь не европейская и даже не американская?» — «Помилуй, Рикардо, — удивился архитектор, — это-то и хорошо, просто чудесно, что хотя бы так мы приобщимся к народной жизни, станем ближе к нашим отцам и дедам. Вы с Розой просто молодцы!»

Похоже, так считали и все остальные. Во всяком случае, через час, когда большинство публики танцевало, официанты бесшумно меняли блюда, а Роза наконец-то присела напротив него, к их столику повалили знакомые и незнакомые. Восторг их был неподделен, благодарности изливались потоком. Роза выглядела счастливой, мило краснела и немного смущалась. Рикардо смотрел на нее и на этих людей, говорящих комплименты, и с печалью думал свое.

Он один, один на этом карнавале, на этом празднике жизни. Он не участник его, даже не посетитель, а случайный соглядатай… Вот он сидит рядышком со своей женой и не может даже словом с ней перемолвиться: эти, ее гости, не дадут. Роза сейчас принадлежит только им и рада тому. Если он скажет сейчас: я люблю тебя, давай уйдем отсюда, то она этого ни за что не сделает. Этот проклятый «Карнавал» уводит у него жену, а он не в силах ничего изменить…

Роза как появилась, так и исчезла, будто упорхнула. Рикардо, уже ни на что не обращая внимания, мрачно цедил текилу и не замечал ее вкуса. Вдруг что-то изменилось вокруг него, иной стала сама атмосфера зала. И дело было не в том, что затих оркестр, Рикардо поразила тишина за столиками. Все замерло в ожидании, все глаза смотрели на эстраду. И в этой тишине откуда-то сверху полились дивные звуки, постепенно прожектор высветил лестницу: по ней спускалась и пела глубоким голосом старинную народную песню без аккомпанемента Роза Гарсиа Монтеро. Его жена.

Рикардо знал, что она собиралась исполнить пять-семь песен, не больше. Но вот уже звучала девятая, не считая еще трех песен, повторенных на бис, и ничто не обещало, что на этом все и закончится. Конечно, публика была наполовину приглашенная, заранее благодарная. Но хлопать и кричать «браво!» столь неистово, столь горячо и продолжительно?… Да, все они отбирают у него жену. И что же делать, если Роза без них, без их почитания и аплодисментов, тоже уже не может жить. Какой там бизнес, весь этот «Карнавал» и затевался для того, чтобы было где выступать каждый вечер!

Каждый вечер? А как же он? Так и будет сидеть тут и смотреть?… Роза объявила, что сейчас уважаемые гости могут потанцевать, а она к ним вернется через двадцать минут. Рикардо решил, что сейчас жена придет к нему, но вместо Розы появился улыбающийся Кренкорд в нелепо висящем на нем костюме ковбоя.

— Рикки, старина, позволь поздравить и выпить с тобой!

— Дэвид? Откуда ты взялся?

— Хоть ты и не догадался послать мне приглашение, я все равно здесь. Купил билет, чтобы посмотреть на женщину, из-за которой ты отказываешься сделать карьеру. О, Рикки, я тебя теперь прекрасно понимаю. Это роскошная женщина. Но быть мужем артистки и не иметь много денег — это… Кстати, фирма готова увеличить твою ставку еще на двадцать процентов…

Рикардо поднял глаза. Роза, уже в другом наряде, снова выходила на эстраду под приветственные крики и аплодисменты зала. Он отвернулся от сцены, наклонился к Кренкорду и сказал:

— Завтра в офисе я подпишу контракт.

Кренкорд вздрогнул, как гончая, обнаружившая дичь, потом расплылся в слащавой улыбке и прокричал сквозь оркестр:

— Зачем же завтра, когда можно сегодня!

Как фокусник, он показал, что в его руке ничего нет, потом потянулся к большой бутафорской кобуре на правом бедре, расстегнул ее и вынул оттуда свернутый пополам контракт и паркеровскую ручку.

Рикардо помедлил одно мгновение, а потом размашисто, будто торопясь куда-то, подписал.

Глава двадцать вторая

Сильва играл с Исагирре, в пинг-понг и проигрывал подряд третью партию. Сатурнино не был таким уж сильным игроком, и если бы Мигель захотел, то борьба бы шла с переменным успехом. Но он хотел другой победы над этим человеком, перевернувшим всю его жизнь. И ради этой победы стоило сейчас делать все то, что хотел Исагирре: играть с ним в настольный и большой теннис, смотреть его коллекцию марок, ужинать с ним и слушать его самодовольные рассуждения об устройстве мира и успехе в нем. А когда становилось совсем тошно, Сильва вызывал в сознании образ Фелиситас, ради которой можно было вытерпеть и не такое, и вспоминал слова Карлоса Монкады: «Самое уязвимое место Исагирре — тщеславие, он считает себя сверхчеловеком. Надо сделать вид, что ты сознаешь и принимаешь его главенство над собой, и делаешь это добровольно, а не по принуждению. Мерзавец силен, хитер и опасен до тех пор, пока считает, что еще не подмял тебя под себя. Конечно, это противно — поддаваться ему, но другого способа ослабить, а может, и прекратить его слежку, коварный контроль над каждым твоим шагом, нет. Надо усыпить его инстинкт самосохранения — в этом половина нашего успеха».

Льстить начальству Мигель никогда не умел, считал это ниже своего достоинства, а потому опасался поначалу, что у него ничего не получится с «приручением» Исагирре, он обязательно сорвется и выдаст себя. Но все оказалось гораздо проще. Сатурнино, как понял Сильва, долгие годы вел слишком замкнутую жизнь. В этом же тайном научном центре и подавно: случайного собеседника быть не могло, с наемными иностранными учеными разговор шел лишь на профессиональные темы, а соотечественников — персонал и охрану — Исагирре не воспринимал, как хоть сколько-нибудь равных себе. Сильва был его однокурсником, они начинали вместе путь в науку, и одного этого было достаточно, чтобы Исагирре захотел говорить с ним о себе. Ведь лучшие свидетели успеха и преуспевания человека в жизни именно те люди, рядом с которыми проходила молодость.

Оказалось, что от Мигеля никаких откровений не требуется. Сатурнино не интересовала его жизнь, взгляды и убеждения. Сначала из дежурной вежливости он о чем-то еще спрашивал, но потом их беседы напоминали улицу с односторонним движением. Исагирре писал портрет самого себя, сильно приукрашенный и циничный. Сильва лишь слушал и кивал.

Он вполне убедился за время этих бесед, что резкий на язык Монкада прав. Сатурнино был мерзавцем убежденным. Бывает, что специалист так увлечен своим делом, что не отдает себе отчета, какими последствиями это грозит человечеству. Но Исагирре ни в чем не запутывался, он изначально и осознанно выбрал путь, в котором не было места нравственности и ответственности. Богатство, деньги, возможность проводить дорогостоящие эксперименты не были для него последней целью. Даже слава нобелевского лауреата (а в том, что он скоро добьется этого звания, Сатурнино не сомневался) не влекла его сама по себе. Да, он считал себя суперменом, избранником, и хотел власти, власти над всеми людьми. Сейчас, конечно, намекал он Сильве, и над ним есть хозяин, но со временем Исагирре освободится от зависимости и станет сам диктовать условия…

— Почему он так откровенничает? А если я расскажу хозяину? — недоумевал Мигель на очередных ночных посиделках с Монкадой.

— Мерзавец получает удовольствие, произнося все это вслух, — усмехался биолог. — Опасаться же ему нечего: с хозяином ты не заговоришь никогда, ты и не увидишь его. Да и кто тебе поверит?

— Значит, говоря со мной, он просто выпускает пар?

— Отчасти да, но только отчасти. Одновременно он обрабатывает тебя, готовит к переходу в его веру.

— Что-то я не очень понимаю тебя, Карлос. О какой вере ты говоришь?

— Ну, вера здесь, может, и не то слово. Но ему очень нужны верные помощники из числа ученых.

— Почему же он не ведет эти беседы с тобой?

— Зачем же ему со мной говорить! Со мной и так все ясно. Я ведь для него уголовник, то есть тоже мерзавец, но рангом ниже. А ты — совсем другое дело. Ты как бы праведник в науке, и соблазнить тебя, совратить с пути истинного — дьявольски приятная для Исагирре задача.

— Но разве он не понимает, что ничего у него не получится?

— Не понимает! Он ведь по себе судит.

— Боюсь, что скоро он будет разочарован.

— Боже тебя упаси, Мигель! Тогда последует ужесточение режима, и нам гораздо сложнее станет встречаться друг с другом, не говоря уж о побеге.

— Но ведь я даже не представляю, чего он еще захочет.

— Все того же, друг мой, все того же. Как только ты найдешь средство нейтрализовать, обуздать действие «СФ» и спящие начнут подниматься, мерзавец будет готовить для людей новую пакость, новую болезнь. И захочет, чтобы ее изобрел именно ты. Ну а если это случится, то ты уже будешь не на крючке, а на цепи.

— Этому никогда не бывать, Карлос!

— Понятно, Мигель, но прошу тебя, если дело дойдет до разговоров о новом проекте, хотя бы промолчи. Не соглашайся, но и не отказывайся. Нам важно протянуть время.

— Сколько еще ждать?

— А сколько тебе нужно для завершения работы?

— Но я ведь не собираюсь завершать ее здесь. Исагирре не получит ничего!

— Господи! Прости, Мигель, я не так спросил, но и ты ведь мог бы догадаться, о чем речь. Когда ты будешь готов к побегу?

— Бежим хоть сейчас.

— Ну, ты и упрямец. Когда ты будешь уверен, что вот-вот средство от «СФ» появится? Мы не можем попасть в Мехико с пустыми руками, мы должны будем предъявить доказательства, лучшее из которых твое анти-снотворное.

— Я ни в чем еще не уверен, но, кажется, что-то уже вырисовывается. Вот уже три дня в одной из пробирок взращивается нечто; причем паспорт этой пробирки фальшивый, а настоящие данные лишь у меня в голове. Думаю, что потребуется еще неделя или дней десять, чтобы убедиться в результате. Но даже если он будет обнадеживающим, все равно потребуется еще доводка, с которой мне одному не справиться — рук не хватит.

— Доводку сделаем в Мехико.

— Ты так уверенно говоришь, Карлос, как будто план побега у тебя уже в кармане. Нечто подобное ты уже заявлял при первой нашей встрече, а потом выяснилось, что все это никуда не годится.

Сильва был прав: предложенные Монкадой ранее способы бегства отличались авантюризмом и крайней ненадежностью. Допустим, им удастся с помощью какого-нибудь приспособления перемахнуть ночью через ров и забор с проволокой под током (притом что приборы ночного видения, камеры и операторы на центральном пульте постоянно следят за границами их территории). Допустим. А дальше что? Куда им двигаться в ночной пустынной местности без карты и компаса? К утру их побег обнаружится, а далеко они уйти не смогут. Нужна машина, но на машине (которую еще нужно добыть) можно выехать с территории лишь через контрольно-пропускной пункт. Мало того что там стоит и осматривает любой автомобиль, выезжающий и въезжающий, вооруженная охрана из двух человек. Сами ворота на КПП просто так открыть невозможно, даже если бы удалось подкупить, перехитрить или уничтожить охранников: ворота открываются лишь подачей специального сигнала из центрального пульта. Значит, надо захватывать пульт. Это почти невозможно. Но, допустим, им это удастся. Что потом? Ворота открыли, но уже по выходе из здания, где размещен пульт, их поджидает прицельный огонь на уничтожение…

— Мигель! — Монкада приблизил губы к самому уху Сильвы. — На этот раз есть действительно план, а не пустышка. Ты знаешь, что два раза в неделю к нам завозят продовольствие и препараты. Как правило, на крытых грузовых машинах и к вечеру. Водители разгружаются, ночуют здесь, а утром выезжают обратно. Забраться ночью в такой фургон вполне возможно.

— Чтобы утром нас там обнаружили?

— Не обнаружат!

— Но в пустом и закрытом пространстве негде укрыться!

— Вот тут у меня будет один гениальный по простоте секрет. Над ним я сейчас и работаю.

— Хорошо, Карлос. Считай, что я, тебе поверил. Мы выезжаем за ворота и куда дальше? Выпрыгиваем из машины в чистое поле?

— Мы остаемся в машине до конца.

— Чтобы нас взяли там, куда она приедет.

— А ты знаешь пункт назначения?

— Догадываюсь. Аэродром, откуда меня привезли сюда в бесчувственном состоянии.

— Умница, Мигель. Именно аэродром, именно то, что нам нужно.

— Ты предполагаешь купить билеты и полететь? — Сильва не скрывал своей иронии.

— Да, купить. Но, конечно, не билеты, а летчика. У меня куча бесполезных долларов, да и тебе Исагирре уже вручил кое-что.

— Ты предлагаешь забраться в самолет? Но разве это будет возможно?

— Во всяком случае, это должно быть легче, чем штурмовать центральный пульт! Никому в голову не придет осматривать машину, вернувшуюся из нашего сверхбдительного заведения. Как стемнеет, мы выберемся из нее, осмотримся, проникнем в самолет и спрячемся там.

— А как мы узнаем, куда он полетит?

— Да какая нам разница, Мигель! Доллары приведут его в Мехико или в другой приличный город.

— А если летчик откажется?

— У меня в подвале лаборатории спрятан пистолет. Самоделка, но вид устрашающий.

— Хорошо, Карлос. Этот твой план кажется более реалистичным. Но даже если мы все это проделаем, до самолета нам не добраться.

— Это почему же?

— Ты забываешь про время. Уже утром Исагирре хватится нас, обыщет все, сообразит и пустится в погоню. А в самолет мы собираемся забраться только к вечеру.

— Молодец, Мигель. Я знал, что ты это скажешь, да ему и бегать за нами не надо: он сразу же позвонит на аэродром.

— Вот ВИДИШЬ…

— Вижу. И потому обдумываю сейчас второй гениальный по простоте секрет. Попомни мои слова, дружище: мерзавец нас искать не будет! Значит, говоришь, твоя пробирка кое-что скажет через неделю? Успею.

…Сильва проигрывал подряд третью партию, смотрел на Сатурнино, весело подрезающего белый китайский шарик, и гадал про себя: блефует ли Монкада, говоря, что Исагирре их искать не станет, или в самом деле придумал нечто стоящее?

Роза в домашнем халате сидела у телефона в своей комнате и ждала звонка из Нью-Йорка. Как же все в ее жизни так быстро переменилось, наложилось одно на другое. Большая радость и большая печаль совпали.

Возбужденная, счастливая вернулась она после открытия «Карнавала». Рикардо же, напротив, был мрачен и молчалив.

— Тебе не понравилось? — спросила Роза. — Что-то прошло не так?

— Почему же? — ответил он с горькой усмешкой. — Все так, публика в восторге.

— А ты, ты, Рикардо?

— Разве мое мнение имеет для тебя значение?

— Самое главное!

— А мне показалось, что самое главное для тебя — аплодисменты. Радуйся — их было с избытком.

— А тебя разве это не обрадовало?

— Как тебе сказать, — Рикардо пожал плечами, — успех артистки не всегда делает счастливым ее мужа.

— Но ведь я пела сегодня для тебя, дорогой! Пела и думала о тебе, о нашей любви! Неужели ты этого не почувствовал? — Глаза Розы наполнились слезами.

Рикардо нахмурился, на лбу отпечаталась морщина. Он нервно щелкнул пальцами и зашагал из одного угла комнаты в другой. Потом остановился около нее, пристально посмотрел и спросил почти шепотом:

— Неужели это правда?

— Да, дорогой!

Роза обняла его, холодного и застывшего как истукан, и стала отогревать своим телом, ощущая, как громко бьется ее сердце. Лед его рук и губ постепенно таял, наконец они проснулись, дрогнули и потянулись к ней в ответном движении. Но прошло не менее десяти минут, пока Роза ощутила, что с ней рядом прежний Рикардо, а не мрачный и равнодушный мужчина, с вялой обидой реагирующий на ее слова и взгляды.

В полном молчании, как школьники, они робко и медленно, словно боясь что-то разбить, ласкали друг друга, стоя посреди комнаты. Страсть в нем вскипала долго и нерешительно, но наступил момент, и Роза хорошо его почувствовала, когда тихо поднимающаяся волна желания вдруг накрыла и захлестнула Рикардо. После глубокого, целую вечность длившегося поцелуя он как пушинку поднял ее на руки и понес в спальню…

Утром он ей сказал, что молил Бога, чтобы эта ночь никогда не кончалась. И попросил прощения за глупость и черствость. Потом они снова любили друг друга, задыхаясь в нежности и страсти. А после он сказал:

— Ты не представляешь, дорогая, какую боль и тоску я почувствую очень скоро.

— Почему? Ведь все у нас теперь хорошо.

— Да, Роза. Но нам предстоит разлука.

— Разлука?

— Вчера я подписал контракт. Работать придется в Нью-Йорке.

— О нет, Рикардо! Только не это! Я не хочу, чтобы ты уезжал от меня.

— Я тоже не хочу, милая. Но… дело уже сделано.

— Откажись!

— Невозможно.

— Никуда не выходи из дома, а я сообщу им, что ты болен.

— Разве это достойно, Роза?

— Все достойно, что не отнимает тебя у меня!

— Но, милая…

— Я знаю, Рикардо, что в последнее время мало уделяла тебе внимания. Прости меня за это. Но теперь все будет совсем по-другому, поверь.

— Я верю, Роза. И ничего в жизни не хочу так, как быть с тобой. Но я ведь мужчина, муж и отец двоих детей. Я должен зарабатывать для своей семьи.

— Но разве для этого нужно покидать семью? Не хочешь работать в ресторане — не надо. Неужели в Мехико ты не найдешь себе дело по душе?

— По душе, может, и найду. Да и ресторан меня уже не смущает. Но это очень выгодный контракт, таких почти не бывает. За год я заработаю столько, что смогу открыть свое дело.

— За год! Ты хочешь сказать, что мы должны расстаться на целый год?

— Таков срок контракта. Но конечно же, дорогая, я буду прилетать к тебе каждый месяц, а может, и чаще. Да ведь и ты сможешь навестить меня.

— Все равно это ужасно: целый год!

— Роза, милая, но что же поделаешь: по-другому не получается.

— Но я не хочу, не хочу, не хочу, чтобы ты уезжал от меня! Я боюсь, Рикардо!

— Чего тебе бояться, дорогая?

— Я боюсь за тебя, боюсь, что с тобой что-нибудь может случиться!

— Случиться может везде: вспомни Рохелио, Кандиду, Эрлинду… Поверь, я переживаю не меньше. Каждый день в твоем ресторане будут бывать десятки мужчин…

— А в твоем Нью-Йорке тысячи хищных женщин?

— Милая! Так ты будешь меня немножечко ревновать?

— Не немножечко. Если узнаю что, прилечу и выцарапаю глаза любой!

— Согласен. Но и я приму ответные меры, если ты будешь кому-то улыбаться не только со сцены…

Роза чувствовала, что Рикардо огорчен предстоящей разлукой, уезжать ему больно и тяжело, но и остаться он уже не сможет. Обязательство для него — слово чести! Потом задето еще его мужское самолюбие. Неудавшаяся сделка грызет его сердце, Рикардо не успокоится до тех пор, пока не докажет всем, и самому себе в первую очередь, что поражение его временное, что он может добиться успеха и добьется его. Таков уж его характер. Да и воспитание, которое он получил, не оставляет ему иного выбора.

Три дня, остававшихся до отлета в Нью-Йорк, они были неразлучны, ни на шаг не отходили друг от друга. Роза хотела вообще не появляться в «Карнавале», но Рикардо не принял такой жертвы и настоял, чтобы она выходила вечером на сцену ресторана, хотя бы на сорок минут. Конечно же это было неразумно — не выступать там сейчас, когда столичная публика и туристы только-только начинают находить дорогу в «Карнавал Розы Гарсиа Монтеро», но ей было не до разумных соображений, она жила только им одним и, если бы Рикардо захотел, не вышла бы даже на сцену и Большого зала.

В центральном аэропорту Мехико с ней что-то случилось. Как только объявили посадку на рейс в Нью-Йорк, Роза, до этого старавшаяся улыбаться и шутить, вцепилась в Рикардо, заплакала и сказала сквозь слезы:

— Я никуда тебя не пущу!

— Ну что ты, родная! — Рикардо бережно обнял ее. Через несколько часов я позвоню тебе. Не волнуйся.

Она хотела сказать, что боится больше не увидеть его. Но, посмотрев в печальные глаза мужа, проглотила эти слова и прошептала другое:

— Я очень люблю тебя! Береги себя, Рикардо.

— Ты себя береги, милая. Я тебя люблю сейчас так, что боюсь силой своей любви поджечь самолет.

— Так сожги этого разлучника!

— Увы, нельзя. Там люди… Ну, пора уже. Разреши я поцелую тебя на прощание…

И этот поцелуй до сих пор грел и печалил ее. Если бы не работа, не многочисленные хлопоты по «Карнавалу», позволявшие забыться, Роза не перенесла бы первых, самых тяжелых для нее, дней разлуки с мужем. Во всяком случае, ей так казалось, когда она в одиночестве засыпала и просыпалась, день и вечер были заполнены, потом она ждала его звонка из Нью-Йорка, ждала и все время боялась, что Рикардо не позвонит, что-нибудь помешает ему. Но ближе к полуночи звонок обязательно раздавался. Голос мужа был бодр и весел, о себе он говорил мало (мол, всем доволен, и только), но зато заставлял обрисовывать проведенный ею день даже в мелочах, интересовался сущими пустяками.

Потом она ложилась в постель, но долго не засыпала. Чувство тревоги, которое охватило ее в аэропорту, боязни больше не увидеть Рикардо почему-то не отпускало, а по позвоночнику сверху вниз шел какой-то противный холодок. Роза включала лампу, принимала снотворное, но и сквозь забытье страх настигал ее, душил кошмарами, сновидений. Наутро она вставала вся разбитая и с трудом заставляла себя начать новый день.

Глава двадцать третья

Похоже, надо было что-то делать с сестрой. Джулия не только не угомонилась, но даже и не затихла на время. Армандо предполагал, что сейчас, когда он выключил из ее игры даже телохранителей (после намерения выкрасть детей Розы), ей просто не хватит рук что-либо еще предпринять. Но Джулия была Франческотти. Для нее, как и для него самого, не было безвыходных положений, а трудности лишь подстегивали ее. Час назад она пришла в номер захудалой гостиницы на встречу с Энрико Галиндо. И до сих пор она там, но о чем они говорят, неизвестно. Шторы закрыты, подходы к двери номера перекрыты людьми Галиндо.

— Галиндо — это кто? — бесстрастно спросил Армандо. — Мелкий гангстер, чье существование мы допускаем в наших интересах?

— Да, сеньор, — ответил Альтамирано, — но в последнее время он слегка заматерел и сколотил себе команду из земляков, все они с Юга.

— Как Джулия могла выйти на него?

— Точно пока не знаю. Предполагаю, что через одного из охранников.

— Выяснить. Если подтвердится, наказать, перевести в провинцию.

— Слушаюсь, дон Франческотти.

— Способен ли Галиндо на убийство?

— Да. На нем не менее четырех трупов.

— Вот что, Альтамирано…

— Слушаю, сеньор. Какие будут распоряжения?

— Нет, пока никаких. Только немедленно дай знать, как только Джулия сядет в машину…

Да, что-то надо было делать с сестрой. Сама того не ведая, она начинает вмешиваться в самые заветные его планы, грозя все испортить и даже поломать. Не хватало еще, чтобы Джулия стала убийцей единственной дорогой ему женщины! Что же делать? Посадить ее под домашний арест? Убрать по-тихому ее сумасшедшую подругу? Ничего более умного в голову не приходит, но решение надо принимать уже сегодня.

В дверь постучали. Снова вошел капитан Альтамирано. Не дожидаясь его сообщения, Армандо сам набрал телефон в машине Джулии.

— Да-да, — капризно ответила сестра.

— Это Армандо. Я хочу тебя немедленно видеть.

— Я сегодня занята, братик. Давай завтра вечером.

— Через десять минут ты должна быть у меня.

— Ты мне приказываешь?

— Считай, что так.

— А если я не подчинюсь и пошлю тебя подальше?

— Попробуй. Но тогда ты больше из дома не выйдешь.

— Даже так? Как ты смеешь со мной так разговаривать! Я тебе не шестерка.

— Джулия! Я тебя очень прошу приехать. Это очень важно.

— Для тебя?

— Для нас обоих.

— Ну хорошо, братец, но только на пятнадцать минут.

— Жду.

Сейчас она приедет, а он еще не готов к разговору. Не может же он сказать ей прямо, какие чувства питает к Розе Гарсиа Монтеро, и попросить Джулию навсегда оставить любые попытки вредить ей. Не исключено, что после такого известия сестра попросту выйдет из себя: ее вполне устраивает его брак с Анной, они даже сдружились. И что тогда? С нее станется — схватит револьвер и пристрелит Розу прямо на улице. Армандо даже поежился от такой мысли, она была тем более реальна при созерцании разгневанной, пышущей негодованием сестры, ворвавшейся в его кабинет без стука.

— Ну, говори, зачем ты хотел меня видеть?

— А ты не хочешь, сестрица, для начала поздороваться, поцеловать меня?

— Ты этого не заслуживаешь, братец. Ты ведешь себя, как мужлан!

— Даже так, Джулия? А не слишком ли круто?

— В самую точку. Только мужлан, не уважающий память родителей, может позволить себе говорить в подобном тоне с родной сестрой!

— Родителей прошу не трогать, Джулия.

— Это почему же?

— Хотя бы потому, что вырастил и выкормил тебя я.

— Ты упрекаешь меня куском хлеба?

— Я ни в чем тебя не упрекаю. Я хочу лишь спокойно поговорить с тобой, извини, если чем-то задел тебя.

— Ну хорошо, хорошо, Армандо. Задавай свои вопросы, но только побыстрее.

— Зачем ты встречалась с Галиндо? И о чем вы договаривались в этой гостинице?

— Что-о? Так ты уже шпионишь за родной сестрой! Ничего я тебе не скажу, и ничего ты со мной не сделаешь.

— Джулия, все рассказать мне — в твоих интересах.

— А если я буду молчать, то ты станешь пытать меня? Уже смешно.

— Ты меня принимаешь за кого-то другого. Разве брат не может предостеречь сестру, когда она становится на неверный путь?

— Ты уже предостерег, спасибо. Сначала лишил меня таких, как Хуан Весельчак, а потом превратил в бездельников моих личных охранников. Спасибо, братец.

— Значит, поэтому ты и обратилась к Галиндо.

— Чтобы сообразить это, можно было не заставлять меня ехать сюда.

— Так о чем же вы договорились?

— Угадай.

— Значит, не скажешь?

— Даже под пыткой!

— Что ж, можешь молчать, но знай, что это не поможет. Что бы вы там ни задумали с Галиндо, ничего у вас не выйдет.

— Это почему же?

— Потому что на его пути встану я. Альтамирано уже контролирует каждый шаг Галиндо. И если понадобится, попросту уберет его.

— Проклятый шпион! Разве ты брат мне? Ты действуешь, как мой заклятый враг.

— Послушай, Джулия. Перестань оскорблять меня, я все равно пропускаю твои проклятия мимо ушей. Постарайся взять себя в руки и понять, что больше всего на свете я хочу помочь тебе.

— Да уж, ты помогаешь…

— Помогаю! Но делаю это всегда разумно и выверено.

— Бухгалтер!

— Помнится, вы с подругой хотели, чтобы муж бросил Розу Гарсиа Монтеро, но у вас ничего не получилось. А я это сделал.

— Так они разводятся?! — перебила Джулия с. такой страстью, что у Армандо, внимательно наблюдавшего за сестрой, мелькнула странная догадка. И он решил подкрепить ее.

— Пока еще нет. Но я сделал так, что этот, как его…

— Рикардо!

— Да, что этот Рикардо поехал на работу в Нью-Йорк…

— Так вот почему я не вижу его нигде несколько дней?

— …А Нью-Йорк — большой город, и там всякое может случиться.

— Нет, братик, нет! Только не это! Не убивай его! Пощади Рикардо!

— Джулия! Что-то я не понимаю тебя. Вы ведь сами все это начали: романтическая месть и…

— Умоляю тебя, на колени встану: не трогай Рикардо!

Армандо поразился тому, как мгновенно переменилась его сестра: из своевольной, взбалмошной, вздорной она сделалась вдруг робкой, покорной, просящей. Какие ему еще нужны доказательства? Такое может сделать с человеком лишь глубокая страсть, возможно, любовь.

— Хорошо, родная, успокойся и не переживай так: я не трону его без твоего желания. Как я понял, этот Рикардо тебе не безразличен?

— Он дорог мне!

— Ты хотела, чтобы он стал твоим мужчиной?

— Я хочу, чтобы он полюбил меня!

— И именно поэтому ты стремишься поскорее устранить его жену?

— Да.

— Тебе надо было раньше мне все объяснить, сестренка. Тогда бы мы все спланировали и осуществили гораздо лучше.

— Я боялась тебе признаться, Армандо. Я думала, ты начнешь презирать меня, препятствовать моему сближению с Рикардо. Я и сейчас этого очень боюсь.

— Но почему, Джулия?

— Семья всегда строга в этих вопросах, в ее традициях браки лишь между своими.

— Браки? Значит, ты готова выйти замуж за Рикардо?

— Да, брат. А ты конечно же против?

— Да ничего подобного, Джулия. Эти традиции нафталином пропахли. Ты вошла уже в возраст, и тебе самой решать, кому стать твоим мужем.

— О, Армандо! Ты не представляешь, как я счастлива это услышать! И ты готов помочь мне в этом?

— Готов. Если, конечно, ты будешь послушна.

— Послушнее меня не будет. Что я должна делать?

— Сначала сказать, о чем вы договорились с Галиндо. Где и как он должен убить Розу Гарсиа Монтеро?

— Что ты, братец, что ты! Об убийстве и речи не было. Завтра днем, когда она будет выходить из своего кабака «Карнавал», люди Галиндо должны схватить ее и увезти в какое-нибудь укромное местечко.

— Сколько человек участвует в операции?

— Точно не знаю. Кажется, семеро.

— Время проведения?

— Между четырнадцатью и шестнадцатью часами. Обычно в это время она едет домой переодеваться и готовиться к вечеру.

— Это все? Может быть, тебе известны еще какие-то подробности?

— Да меня они, сам понимаешь, не интересовали, мне важен был результат. Но ты ведь против, как я поняла? Ты все это спрашивал, чтобы легче было справиться с Галиндо?

— Да, так.

— В таком случае я готова снова с ним связаться и отменить заказ.

— Да, Джулия… Впрочем, нет. Ничего отменять не надо.

— Но тогда я не понимаю, Армандо, зачем ты…

— Погоди, сестренка, погоди. Я должен все хорошо обдумать.

— Но мне-то что делать?

— Тебе? Ничего.

— Но я хочу хотя бы видеть Рикардо. Где я найду его в Нью-Йорке?

— Хорошо, Джулия. Можешь готовиться к отъезду.

Завтра вечером я тебе все сообщу подробно.

— Ты обещаешь мне, что я его увижу?

— Не только увидишь. Он будет весь в твоем распоряжении.

— Но разве такое возможно?

— Для Франческотти нет невозможного!

— Армандо, умоляю. Скажи, как ты это сделаешь?

— Завтра, завтра, Джулия. Многое еще мне самому неясно. Готовься к отъезду — и все.

— В Нью-Йорк?

— Возможно, туда, а возможно, и в другое место.

— Ты меня совершенно запутал…

— Все, Джулия, все! Ты узнаешь все завтра вечером. А сейчас давай прощаться.

Джулия вышла. Армандо подождал еще несколько минут, а потом набрал номер:

— Ресторан «Карнавал»? Попрошу сеньору Розу Гарсиа Монтеро.

Рамону Фабиле хотелось подстегнуть время: скорее, скорее! Наконец-то он имеет шанс встретиться с противником лицом к лицу. Похоже, этот таинственный поклонник Розы, с которым так и не удалось познакомиться на открытии «Карнавала», и в самом деле друг, а не враг. Кто бы он ни был, он работал в пользу Розы, а значит, и на Фабилу. Наверное, этот сеньор А. очень богатый и со связями человек, раз он надеялся сам, без помощи полиции, обезопасить любимую певицу и разогнать бандитов, которые на нее покушаются. Но он, конечно, чудак. Кто же так делает? Даже если бы его телохранители, или кто там еще, и разогнали бы гангстеров, разве это помогло бы? Да через три дня нападение на Розу могло повториться в другом месте и в другой час, о чем бы наш сеньор А. и не узнал заранее. Но все равно спасибо ему.

Спасибо и Розе. Вот чудо-женщина, смелее и находчивее Фабила не встречал. Другая бы на ее месте, получив такую информацию, и носа бы из дому не высовывала целый месяц, дожидаясь, пока полиция поймает злоумышленников. А эта не только не дрогнула, но и сама предложила план поимки, выставив себя живой мишенью. В четырнадцать тридцать она выйдет из ресторана вместе с Паулой, никого больше, и целую минуту будет отбиваться от нападающих, дав таким образом время оперативникам незаметно окружить бандитов.

Рамон лично провел разведку местности, облазив всю тихую, совершенно пустынную в семь утра улочку вдоль и поперек. К девяти все его люди заняли назначенные позиции. Наблюдатель с биноклем и рацией разместился в квартире напротив «Карнавала». Еще двое оперативников начали потихоньку красить фасад соседнего с рестораном здания. Один торговал мороженым, влюбленная пара прогуливалась, а четверо вместе с Фабилой томились в самом ресторане. Конечно, было соблазнительно сделать проще: поставить две-три машины вблизи «Карнавала» и ожидать там. Но опыт и чутье подсказывали Фабиле, что этого делать не стоит. Ведь прежде всего преступники проверят все автомобили вокруг. Если заподозрят что-то, ему их уже не взять. Конечно, девять утра — это большая перестраховка. Но Роза-то приезжает к десяти и, кто знает, вдруг планы похитителей переменились.

И вот он здесь, в «Карнавале», уже почти пять часов, и никаких признаков тревоги. Сколько Фабила ни выглядывает украдкой в окно второго этажа — ничего и никого подозрительного. И основной наблюдатель напротив молчит. Неужели их разыграли? Рамон закурил десятую или двенадцатую по счету сигарету, стал нервно барабанить по столу, и в это время заработала рация: «Внимание! К «ягуару» Розы Гарсиа Монтеро подходит человек в зеленой рубашке и белых брюках. Ведет себя очень уверенно. Открывает дверцу ключами, садится, вставляет ключ зажигания («Подобрали дубликаты», — мелькнуло у Фабилы), едет. Что будем предпринимать, лейтенант?» Рамон включил свою рацию на передачу: «Ничего. Наблюдай дальше». Можно было бы сейчас связаться с управлением, передать данные и попробовать задержать автомобиль. Но Фабила знал, что добычей их станет профессиональный угонщик, никого из банды не знающий, попросту нанятый для определенной цели. Да и никуда далеко он не поедет на этот раз: дело грязное, и он оставит «ягуар» в каком-нибудь переулке не столь и далеко отсюда.

«Подъехала крытая грузовая машина, встала как раз на место «ягуара». Никто из нее не выходит, мои действия?» — «Скорее всего, это они, Серхио! Будь начеку, как только завидишь выходящих из ресторана Розу и Паулу, беги к ним. Сообщение для всех остальных. В четырнадцать тридцать одному оказаться по близости от входа в «Карнавал». Не раньше и не позже: в четырнадцать тридцать. Вопросы есть?»

Четырнадцать двадцать семь. Роза и Паула, в удобных брюках и блузках, заходят к нему в комнату. Фабила придирчиво смотрит на них. Немного напряжены, но тут уж ничего не поделаешь. Так, дубинки, закамуфлированные под зонтики, не забыли. Все в порядке, присядем на дорожку, и можно выходить. Пошли!..

Швейцар открывает женщинам двери. Еще пятьдесят секунд. Все! Фабила машет сотрудникам рукой и идет первым. Что такое? Проклятие — двери не поддаются. Наверное, их чем-то заложили изнутри. «Бегом наверх!» — кричит Фабила, взлетает на второй этаж, распахивает окно и прыгает вниз, стараясь сгруппироваться в прыжке.

Немного не рассчитал, растянулся при приземлении, кажется, потянул сустав. Наплевать! Главное сейчас — голос. «Полиция! Всем лечь на землю! Стреляю без предупреждения!» И направляя ствол вверх, он трижды нажимает на спусковой крючок. Гуща дерущихся редеет, нападавшие начинают разбегаться кто куда, но ребята не дают им оторваться, преследуют, сбивают с ног… Так, где Роза и Паула? Ну, молодцы, кто бы мог подумать! Здоровенный мужик лежит, носом в землю. Роза сидит на нем верхом и молотит зонтиком, а Паула заворачивает ему руки и защелкивает наручники. Один уже есть! Серхио ведет второго! А вот и третий, четвертый… ого!.. вон и пятого голубчика ведут…

«Двоим удалось уйти, лейтенант!» Фабила машет рукой, мол, черт с ними. Осматривает свою команду: все целы, только у Серхио под глазом зреет большой фингал. Схваченных бандитов заводят в фойе ресторана и ставят лицом к стене. Предварительно пришлось столкнуть ногой крепкую подпорку, наглухо прижавшую входную дверь.

Сейчас придут полицейские машины. На первой отправят домой Розу и Паулу. На остальных повезут в участок преступников. Допрос надо начать сразу, впрочем, зачем дожидаться? Фабила внимательно вглядывается в лица задержанных. Одна физиономия кажется ему явно знакомой. Он делает Серхио условный знак, и сержант понимает его. Отделяет высокого рыжего крепыша от остальных и подводит к лейтенанту. Они проходят в зал и садятся за крайний столик.

— Если не ошибаюсь, — говорит Фабила, — мой старый знакомый, мой тезка Рамон по прозвищу Рыжий Кот?

Тот делает попытку улыбнуться, а потом просит выпить чего-нибудь и сигарету. Фабила кивает Серхио. Сержант отходит к стойке, приносит рюмку текилы и вливает ее в запрокинутую глотку верзилы, потом прикуривает сигарету и вставляет ее в рот Рыжего Кота. Тот сильно затягивается и долго не выпускает дым. Фабила молчит и смотрит целую минуту, а потом говорит с ласковой интонацией:

— Тезка! Ты человек тертый и вольный. Вряд ли тебе понравится лишний год в тюрьме. А я ведь могу скостить его тебе. Скажи мне только одно: чье поручение ты сегодня выполнял? Это останется между нами. Ты же видишь: никакого протокола я не веду, ничего не записываю…

Рыжий Кот молчит, мусолит сигарету, потом снова глубоко затягивается и выплевывает изо рта то, что осталось.

— Ладно, лейтенант! Скажу первый, все равно кто-нибудь из салаг расколется. Нас нанял Энрико Галиндо.

— Галиндо? А ты не шутишь? С каких пор он начал промышлять такими делами? Он же вор.

— Был вор, а теперь птица другого полета.

— Что-то мне не очень в это верится, тезка.

— Не веришь — проверь. Галиндо ждет нас с пятнадцати часов в устричной у моста Инсурхентес, чтобы расплатиться.

— Сразу со всеми?

— Шутишь, лейтенант. Конечно, мы должны заходить туда по одному.

— Ну что, Рамон Рыжий Кот, надеюсь, что ты сказал правду.

— Ты уважил меня, дал выпить и покурить, я и сказал…

На дежурной машине вместе с Серхио Фабила примчался в устричную. Рыжий Кот не обманул: Галиндо действительно там сидел, облокотившись на стол и уперев подбородок в ладони. Когда лейтенант подошел к нему поближе, он никак на это не прореагировал. Фабилу охватило неприятное предчувствие. Он слегка толкнул Галиндо, локти того соскользнули, и голова упала носом в тарелку. Фабила поднял ее, заглянул в лицо и все понял. Уголовник спал тем же сном, что Роча, Эрлинда, Кандида, Рохелио и другие пациенты профессора Матеоса. «Карамба!» Что оставалось делать лейтенанту, как не выругаться.

Глава двадцать четвертая

Для такой солидной и богатой фирмы, как ее обрисовывал Кренкорд, офис был мал и убог, хотя и находился в престижном районе на Шестой улице. Одна лишь средне обставленная комната с прихожей в старом семиэтажном доме, где располагались еще десятки представительств самых разных предпринимательских структур. Право же, офис «Рироли» в Мехико мог дать нью-йоркскому десять очков вперед.

Видимо, все это отразилось на лице Рикардо, потому что Билли Шорт, агент фирмы, который встречал его в аэропорту, устраивал в отеле, а потом привез сюда, тут же засуетился и залебезил перед ним. Из его путаных объяснений Рикардо понял, что штаб-квартира фирмы вместе со всеми сотрудниками переезжает сейчас в Чикаго, где они приобрели несколько мясоперерабатывающих заводов. Здесь остается только маленькая контора и он, Билли Шорт. Господин же Линарес через некоторое время будет переведен в Чикаго. А пока пусть он просто осваивается в Соединенных Штатах, совершенствуется в языке и изучает по открытым источникам мясной рынок Мексики.

Первые дни в Нью-Йорке Рикардо добросовестно приезжал в офис к девяти, изучал справочники и журналы, завел специальный блокнот, потом мало-помалу его энтузиазм слабел, он стал появляться к десяти и даже к одиннадцати. И не столько уже читал и изучал, сколько предавался воспоминаниям, рассматривая многочисленные фотографии Розы и детей, которые он взял с собой и хранил в большой папке, спрятанной в нижний ящик стола. Никто его не контролировал, никто ни о чем не спрашивал. Худенький, вертлявый Шорт появлялся здесь, как правило, лишь к концу рабочего дня. Произносил дежурные фразы о погоде и здоровье, хлопал Рикардо по плечу и советовал посещать китайские рестораны.

Телефон здесь почти не звонил, а если и раздавалось тоненькое дребезжанье, то Рикардо уже знал: наверняка ошиблись номером.

Жизнь его была скучна и монотонна, проходила между отелем, вполне приличным, и работой, если ее можно было так назвать. Вопреки советам Билли он не ходил не только в китайские, но и ни в какие другие рестораны. Завтракал и. плотно ужинал в кафе отеля, а днем перехватывал гамбургеры с пивом в бистро рядом с офисом, вечером листал мексиканские газеты и с нетерпением ждал часа, когда он позвонит Розе. В разговоре с женой Рикардо старался предстать веселым и оживленным, и это ему удавалось. Но когда связь с Мехико заканчивалась и он клал трубку на рычажок, его. охватывала настоящая тоска. Спасаясь от нее, он снова и снова воскрешал в сознании родной голос, звучащий, как ручеек, и думал о том, как хорошо они будут жить, когда он вернется, Было и еще одно средство: кассета с записью Розиных песен. Но оно спасало от тоски и одиночества лишь поначалу, а потом грусть даже усиливалась. Песни обостряли желание немедленно бросить все и успеть к первому рейсу на Мехико. Тогда Рикардо начинал скрипеть зубами или вскакивал с постели и метался по комнате.

Удерживали его в Нью-Йорке уже не деньги, хотя сразу же по приезде Шорт вручил ему солидный чек и каждую неделю он получал неплохую сумму наличными. Удерживал и не контракт. Рикардо был внутренне готов разорвать его и даже выплатить соответствующую неустойку. Удерживало самолюбие, удерживала гордость, желание доказать всем и самому себе, что он может не только принимать решения, но и не отступать от них. «В конце концов, все это лишь нервы, — говорил себе Рикардо каждое утро, — сказывается перемена обстановки. Пройдет еще какое-то время, и я привыкну, особенно когда перееду в Чикаго и войду в отношения со многими и разными людьми. Потом, как я понял, моя работа будет связана и с обязательными командировками в Мексику. Поскорее бы…»

И вот в пятницу, когда Рикардо уже почти решил для себя, что в эти выходные он увидит Розу непременно, Билли Шорт появился на Шестой улице непривычно рано для него. Собственно, когда Рикардо вошел, тот уже сидел за его столом, на его стуле и ждал.

— Опаздываете, господин Линарес! — произнес он не слишком любезно.

— Извините, покупал экономические журналы, — ответил Рикардо, недоумевая, что заставило агента появиться в этот час.

— Ничего страшного, — изменил тон Билли, — хотя времени у вас теперь в обрез. Лишь два часа до самолета.

— Но ведь сегодня пятница!

— Что из того, что пятница! Вы подписывали контракт и знаете:' когда дела фирмы требуют, сотрудники обязаны пренебречь личными интересами.

— Лететь нужно в Чикаго? — сокрушенно спросил Рикардо.

— Нет, в Новый Орлеан.

— В Новый Орлеан?

— Да. А потом на поезде в Нуэво-Ларедо.

— Но ведь Нуэво-Ларедо это уже Мексика, если не ошибаюсь.

— Не ошибаетесь, господин Линарес. Это пограничный городок. Там вас встретят и на спортивном самолете доставят куда-то в район Дуранго. Инструкции вы получите прямо в самолете. Не волнуйтесь, ничего трудного, фирма покупает несколько крупных мясных ферм, все уже готово, а ваша задача — убедиться на месте, что сделка стоящая. Ну, у вас нет возражений?

— Напротив, господин Шорт. Я просто счастлив, что отбываю на родину. Но мне кажется, что маршрут составлен не лучшим образом. Не удобнее, не быстрее ли было лететь прямо в Мехико, а потом, по местной авиалинии, до Дуранго? И на машине до фермы…

— Не знаю, — Шорт пожал плечами. — Может, ваш маршрут и лучше. Но раз начальство уже решило…

— Разрешите, я позвоню в Чикаго и договорюсь. Какой там номер?

— Никуда звонить не надо. Вот ваши билеты на рейс в Новый Орлеан и на поезд до Нуэво-Ларедо. Механизм уже запущен, и не нам с вами его останавливать. Вам все ясно? А вот этот конверт вам на представительские расходы, здесь три тысячи долларов…

Рикардо перестал спорить. Зачем? Пусть кружным путем, пусть на поезде, но уже завтра он будет в сердце Мексики. Быстро сделает там все дела и окажется в Мехико, день ли, вечер, прямо с самолета он поедет в «Карнавал», незаметно усядется в зале, закажет рюмочку текилы и подзовет хозяйку. То — то будет сюрприз, то-то радость! Но… что же получается? Не звонить ей теперь, не сообщать? Нет, так тоже не годится, Роза может разволноваться. Лучше всего сказать, что он едет в командировку на несколько дней, но не уточнять, что в Мексику.

Так Рикардо и сделал. Из аэропорта он позвонил, но ни в ресторане, ни дома Розы не оказалось. Раздосадованный, что не услышал голоса жены, Рикардо передал свое сообщение и решил, что перезвонит из Нового Орлеана. Как назло, рейс задержали на сорок минут, к телефону выстроилась очередь, а он уже должен был спешить к поезду на Нуэво-Ларедо. «Бог с ним, с сюрпризом, — решил Рикардо, — позвоню, как прибуду на место».

Поезд, заполненный в основном бедным сельским людом, делавшим в Орлеане покупки, тянулся медленно, часто останавливался не только на станциях, но и полустанках. Было душно, и все время хотелось пить. Рикардо сидел в купе вагона первого класса один, тянул кока-колу из баночки и рассматривал подарки Розе и малышам, которые он купил, перед тем как сесть в такси в Нью-Йорке. Игрушки, крокодильчики и бегемотики были хороши, а вот кулоном на серебряной цепочке Рикардо был не слишком доволен: кажется, этот камень не из тех, что подходят Розе по гороскопу.

Был ранний рассвет, когда они въехали в Нуэво-Ларедо. Городишко был маленький и грязноватый, но сердце Рикардо стучало радостно: родина, здесь и воздух пахнет по-другому! Он был готов обнять даже мальчишек-сорванцов, которые тут же облепили приехавших, вымогая у них хоть что-нибудь.

В пути его занимал вопрос, как же он узнает того, кто будет его встречать? Шорт об этом ничего не сказал. А если Рикардо не встретят, как он разыщет свой самолет? Хотя, конечно, здесь всего один аэродром, ну а все-таки, вдруг что-то сорвется? Тогда, тогда он со спокойной душой отбудет в Мехико, а оттуда свяжется с Нью-Йорком — телефона в Чикаго у него нет. И этот придуманный им самим вариант казался сейчас самым желанным.

Рикардо огляделся, перрон пустел, а к нему никто не подходил. Он вздохнул с некоторым облегчением и направился через вокзал на площадь — взять такси до аэродрома, если тот здесь вообще имеется. Ведь дежурный по перрону ответил ему на вопрос, летают ли из Нуэво-Ларедо самолеты, отрицательно, но едва Рикардо вышел из вокзальных дверей, к нему подбежала какая-то девица с очень короткой стрижкой, что при толстых губах очень не шло ей, и закричала, что давно уже его ждет и пора ехать. Рикардо с сомнением посмотрел на нее: облик девицы явно не соответствовал, его представлениям о сотрудниках фирмы. К тому же она была мексиканкой, скорее всего, местной, с ярко выраженной индейской кровью. «А вы не ошиблись, сеньорита, — насмешливо спросил Рикардо, — может, вы встречаете другого человека?» Она нахмурилась, ничего не ответила, запустила руку в сумку, болтающуюся на узком бедре, и вытащила оттуда четкую фотографию Рикардо. Он хотел было удивиться — откуда в этой дыре его фотография, но потом понял, что от этой девицы он вряд ли что узнает.

Молча они дошли до автостоянки, девица распахнула дверцу видавшего виды джипа, уселась на место водителя и выразительно похлопала ладонью по сиденью рядом. «Сначала заедем туда, откуда можно позвонить в Мехико», — сказал Рикардо, усаживаясь. Но похоже, толстогубая не поняла его или не захотела понять. Она повернула по какой — то улочке, так что через пять минут весь пограничный городок Нуэво-Ларедо оказался справа от них, а потом и вовсе, когда они перевалили через сопки, исчез из виду.

Через полчаса джип затормозил у какого-то дощатого, с большими щелями, сарая, странно выглядевшего здесь, посреди пустыни. Но еще более странно и фантастично смотрелся новенький мощный вертолет в пятнадцати метрах от сарая — такой конструкции Рикардо еще не видел. Тут же дверь открылась, и вышли трое: летчик в шлеме и во всем кожаном и двое высоких крепких мужчин в белых халатах. Летчик направился прямо к вертолету, а мужчины подошли к Рикардо, разминавшему ноги после поездки. Девица продолжала сидеть в джипе, безразлично глядя на них.

— Сеньор, — сказал ему тот, что был постарше, — в районе, куда вы летите, мы подозреваем эпидемию у животных, кажется, ящур. Мы врачи и летим вместе с вами. В целях безопасности вам необходимо сделать прививку. — И сразу же полез в чемоданчик с красными крестами по бокам.

Рикардо хотел было запротестовать, сказать, что он против, что слышал о том, что ящур не опасен для людей и вообще тут антисанитарные условия, но потом посмотрел на врачей, настроенных весьма решительно, быстро снял пиджак (его принял тот, что помоложе) и закатал рукав рубашки. Его, правда, удивило, что прививка делается в вену, но он стойко вытерпел довольно болезненный укол и первым пошел к вертолету.

Рикардо сел у иллюминатора, чтобы лучше разглядеть землю, над которой они будут пролетать. Но когда они поднялись на несколько метров и он сделал первую попытку взглянуть вниз, голова его сладко закружилась, перед глазами поплыли сиреневые круги. Рикардо попытался стряхнуть это ощущение, подвигал челюстью, приложил ладонь ко лбу. Тщетно! С каждой секундой он все глубже проваливался в сиреневое море, и его тянуло в эту прохладную глубину, чистоту и покой. «Готов!» — сказал голос рядом, но Рикардо уже не услышал его.

С утра Роза была в полиции. Важный лейтенант Фабила в форме, которая ему очень шла и сидела на нем идеально, проводил опознание или что-то еще, Роза не поняла, как это называется. Рамону хотелось, чтобы она еще раз внимательно посмотрела на нападавших: нет ли среди них ее знакомых или же знакомых Дульсины Линарес.

Роза добросовестно всматривалась и одного знакомого действительно обнаружила. Исидро Васкес! Хулиган, который семь лет назад угрожал ей и ее знакомым, а потом куда-то исчез. Но как же он переменился, совсем же еще молодой человек, а выглядит на все сорок! Васкес ее тоже узнал, она это поняла по его глазам, они посмотрели на Розу со злобным прищуром.

Фабила заинтересовался ее рассказом, сделал какие-то пометки в своем блокноте, задал уточняющие вопросы. Но на этом официальная часть и закончилась. Далее лейтенант пригласил их с Паулой в свой кабинет, угощал кофе со свежими булочками, шутил, говорил комплименты и все время улыбался.

— Что ж, сеньор, — сказала Роза на прощание, — считайте, что свою вину передо мной вы искупили.

— Какую вину? — искренне удивился Фабила.

— Ох, уж эти мужчины, — погрозила Роза пальцем, — мало того, что ведут себя неделикатно, но еще и тут же забывают об этом.

— Прошу извинить, дорогая сеньора, — лейтенант встал со стула во весь рост и картинно поклонился, прижав руку к сердцу, — если чем-либо когда-нибудь задел вас.

— Вот я и говорю, свою вину передо мной вы уже искупили. Но перед моей лучшей подругой Паулой Викарио — нет.

— Роза! — Паула густо покраснела.

— Молчи, Паула! Ты такая стеснительная, что лейтенант Фабила позволяет себе чуть ли не веревки из тебя вить. Командует тобой, как хочет!

— Сеньора Роза Гарсиа Монтеро де Линарес! — заговорил Рамон официальным тоном, но так, чтобы было видно, что он не всерьез. — Командовать подчиненными входит в мои обязанности.

— Она не ваша подчиненная, она — стажер и здесь просто на практике!

— Ошибаетесь, сеньора, и ошибаетесь дважды. Во-первых, стажеры соблюдают ту же дисциплину, а, во-вторых, я уже послал рапорт в управление. Сразу же после сдачи экзаменов в полицейской академии Паула Викарио зачисляется в штат моего отдела!

— Неужели это правда, сеньор лейтенант? — Паула резко вскочила и задела рукой чашку. Та грохнулась об пол и разбилась. — Ой, какая я неловкая! — Паула нагнулась и стала собирать осколки.

— Подумаешь, какое счастье! Он ее зачислит в свой отдел! Вот если бы на нее не кричали, смотрели ласково, провожали после работы домой, пригласили бы в кино, театр, на танцы…

— Не все сразу, сеньора Роза, не все сразу.

— Фабила! Перестаньте /Юлить, лучше скажите мне — вы танцуете?

— Я лучший танцор в Мехико.

— В таком случае я приглашаю вас сегодня вечером в мой «Карнавал». Я буду петь, а вы с Паулой танцевать. Угощение за мой счет. Договорились?

— Боюсь, что как раз сегодня не получится. Предстоит кой-какая работенка.

— Фабила! Опять вы меня разочаровываете. Про Паулу уж не говорю, она будет страдать сегодня весь вечер.

— Но Роза! — и вся пунцовая Паула выскочила из кабинета.

— А если серьезно, Роза? — Фабила внимательно смотрел на нее.

— А если серьезно, Рамон, то вам давно пора жениться. И лучшей жены, чем эта симпатичная птичка, вам никогда не найти.

— Вы так считаете?

— Я в этом убеждена!

— Я подумаю, возможно, вы и правы.

— Думайте, лейтенант, только не слишком долго.

— А что может случиться?

— То, что Паула одна, а вас таких — много!

Роза решила, что Фабила, как обычно, парирует и эту ее реплику, тем более что она явно перебрала: Рамон был не из «многих», жених завидный красивый, образованный, богатый. Но он промолчал, вид у него сделался задумчивый и какой-то несчастный.

— А что, Роза, — нерешительно спросил он после паузы, — Паула пойдет за меня?

— Она давно любит вас, Рамон! — горячо сказала Роза.

— Но… я как-то не замечал этого.

— А что вы, кроме работы, замечаете? Кроме того, она боится вас.

— Чего ей меня бояться? Я не злой начальник.

— При чем здесь начальник, Фабила! Молодая девушка всегда немного побаивается первого мужчину, в которого влюблена.

— И что же мне делать? Я раньше имел дело только, как вам сказать…

— С более зрелыми женщинами?

— Да.

— Ведите себя естественно, больше времени проводите с ней вместе. Сходите куда-нибудь.

— Тогда мы должны будем ходить втроем…

— Это почему же?

— Потому что Паула охраняет вас, Роза.

— А разве опасность еще остается? Теперь, когда вы их взяли!

— Мы взяли только исполнителей. Заказчики на свободе.

— А вы узнали, кто они?

— Пока что нет, но узнаю непременно.

— Похоже, что они действуют только руками других.

— Да, это так.

— Значит, теперь они не скоро наймут себе новых громил.

— Может быть, и так, а может, и по-другому.

— Хорошо, Рамон. Но вы беспрепятственно можете встречаться с Паулой и в «Карнавале», и у меня дома или в саду. Это вполне удобно: я сейчас одна, Рикардо работает по контракту в Нью-Йорке.

— Спасибо, Роза! Я непременно воспользуюсь этим приглашением…

Роза удивлялась себе самой. Никогда бы она прежде не подумала, что это может быть так трогательно, увлекательно и чудесно — сводить вместе двух хороших, близких ей людей. Несомненно, что оба они заслуживают счастья. И они получат его. Во всяком случае она все сделает для того, чтобы Рамон Фабила стал мужем Паулы Викарио. Но правильно ли ведет себя с ними она, Роза? Можно ли обрушивать на лейтенанта такую лобовую атаку? Не отпугнет ли его Розина прямолинейность? Пожалуй, нет. Профессия отложила на нем отпечаток, и с Фабилой лучше всего говорить именно так, прямо, называя вещи своими именами. Но значит ли это, что точно так же с ним должна разговаривать и Паула? Ничего подобного, Пауле не стоит ничего менять ни в своем облике, ни в поведении. Лучше естественности ничего и быть не может, да, она робка с ним, боится и словом перемолвиться. Ну и что? Это-то и хорошо, этим она возьмет Фабилу вернее, чем напором. Только ни в коем случае нельзя ей про это говорить, объяснять, что к чему.

Между тем Паула оживилась. В машине всю дорогу она напевала одну из Розиных песенок, а когда вошли в кабинет в «Карнавале», прыгнула, как шаловливый котенок, на диван, в полете скинув туфельки, и заболтала ногами. Потом затихла, прижала колени к подбородку и задумчиво спросила:

— Роза, неужели это возможно?

— Что именно, Паула?

— Ну… что я и… Рамон, что мы…

— Поженитесь?

— Да-а…

— Если ты хочешь этого, значит, так и будет.

— Но ведь я ему не пара. Он из важной семьи, у него дядя депутат. Он богатый, служит в полиции не из-за денег.

— Фабила прежде всего мужчина, Паула. И он не из тех, для кого играет роль богатство и положение невесты.

— Хорошо тебе говорить Роза. У тебя-то есть все.

— Глупая, когда я выходила за Рикардо, у меня вообще ничего не было. Нищая дикая девчонка, едва умеющая писать и читать.

— Но ведь ты красавица, И такая самостоятельная. А я что такое? Серенькая мышка, вот что.

— Надоело слушать твои глупости, Паула. Никакая ты не мышка, а забавная симпатичная птичка. Вот увидишь, все будет у тебя хорошо.

Но Паула, похоже, не удовлетворилась таким ответом и желала сегодня говорить об одном и том же без конца. Так что Роза была даже рада, когда в дверь постучали и старший официант вежливо сообщил, что один из посетителей ресторана желает видеть хозяйку. Роза даже не стала спрашивать, кто именно, поднялась и поспешила в зал.

Посетителей в этот час было мало, пять-шесть столиков с туристами. Роза предположила, что ее позвал кто-то из иностранцев, хочет спросить что-нибудь про национальную кухню. Но при ее появлении из-за маленького столика на двоих встал и склонился в вежливом поклоне изящный, видный, что называется, породистый мужчина лет сорока. С легкой улыбкой он посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

— Ваш таинственный друг — это я. Меня зовут Армандо.

Роза почему-то растерялась от этого взгляда и немного покраснела. Признаться, она представляла этого своего поклонника совсем другим: гораздо старее, полнее и некрасивее. Роза протянула ему руку и сказала коротко:

— Я очень рада наконец-то видеть вас. Как жаль, сеньор Армандо, что вы не были на открытии.

Он не стал целовать руку, а накрыл ее двумя своими теплыми и сухими ладонями, слегка сжал и отпустил.

— Я был там, сеньора Роза. Замечательный получился праздник.

— Были и не подошли? Вы, наверное, нерешительны по натуре.

— Думаю, что это не так. Просто слишком много народа, вас рвали на части, вам и к мужу было некогда подойти.

— А вы очень внимательны, сеньор Армандо. Но что же мы стоим, присаживайтесь!

— Спасибо, сеньора Роза.

— Вы мало заказали и почти не притронулись к еде. Позвольте угостить вас как следует.

— Не беспокойтесь, сеньора Роза. Ничего не надо.

— Вам не понравилась наша кухня?

— Она чудесная! Но я мало ем.

— Я бы предложила вам выпить за знакомство, но дело в том, что я вообще не употребляю спиртного.

— Какое чудесное совпадение: я тоже не пью горячительного.

И они одновременно весело рассмеялись. «С ним удивительно легко говорить, — подумала Роза, — никакой неловкости, никакого напряжения».

— Но давайте отметим наше знакомство хотя бы соком.

— Замечательное предложение!

И он сам налил из большого графина, мгновенно принесенного официантом, два фужера апельсинового сока. Они соединили их с мелодичным звуком и словами: «За знакомство!»

— Я вам так благодарна, сеньор Армандо, за помощь. Вы знаете, всех этих, кто нападал на меня, поймали. Они сейчас в полиции.

— Не стоит благодарности, сеньора Роза. Как раз моей помощи вы и не приняли, обратились в полицию. И совершенно зря. На этот раз они сработали неплохо, но ведь могло бы и не получиться.

— Но если бы не вы, сеньор Армандо, меня бы схватили непременно.

— Я бы вас все равно выручил. И на этот раз, если бы полиции не удалось, машина этих жалких похитителей далеко бы не уехала, мои люди были поблизости и наготове.

— Вы такой могущественный, сеньор Армандо! Но я о вас ничего не знаю.

— Со временем, сеньора Роза, вы узнаете обо мне все. Я веду большой и разнообразный бизнес и даю хорошо заработать очень многим людям, мы обмениваемся услугами, вот и все:

— Но я даже не знаю, как мне благодарить вас! Примите пока хоть такую малость: вы всегда почетный гость «Карнавала».

— Спасибо! Но я хочу большего: получать прибыль с этого заведения.

Роза опять немного растерялась: о чем он говорит?

— Но никакой прибыли пока что нет…

— О, я уверен, ресторан этот будет прославлен и в Америке, и в Европе. Золото потечет рекой. И чтобы доказать вам свой дар предвидения, я вручаю вам сейчас мой первый инвестиционный взнос — двадцать тысяч долларов. — И Армандо протянул Розе чек,

— Я счастлива, сеньор Армандо, что вы так верите в меня. Деньги сейчас так кстати, но… Я не могу вам предложить сегодня больше десяти процентов…

— Не беспокойтесь, сеньора Роза, с меня достаточно будет и пяти.

— Но разве это выгодно для вас?

— Не беспокойтесь, я умею вкладывать деньги.

— Хорошо, сеньор Армандо. Тогда нам надо подняться наверх и оформить договор.

— Ах, сеньора, формальности могут подождать. А у меня всегда будет повод лишний раз увидеть вас.

— Но теперь-то и я должна знать, сеньор Армандо, где вас найти. Я должна буду иной раз посоветоваться с вами.

— Вот телефон, сеньора Роза. Звоните по нему в любое время дня и ночи. Не удивляйтесь, если никто не ответит. Но я всегда буду знать, что вы звонили, и тут же постараюсь соединиться с вами. Договорились?

— Да, сеньор Армандо.

— Зовите меня просто Армандо, мне это будет приятно.

— В таком случае и я для вас только Роза.

— Чудесно, Роза. Счастлив был познакомиться так близко.

— Вы уже уходите?

— Увы, есть некоторые дела. Но теперь мы будем видеться гораздо чаще. Я очень на это надеюсь, Роза.

— Конечно, Армандо. Как только приедет мой муж, он сейчас работает в Нью-Йорке, я непременно приглашу вас к нам в гости. Вы друг другу должны понравиться. И я попрошу вас кое-чему поучить Рикардо: как бизнесмен он еще очень неопытен. А я буду прогуливаться в саду с вашей женой, вы ведь, конечно, женаты, Армандо?

— Женат.

— И сколько у вас детей?

— Детей у меня нет, — сказал он почти равнодушно, но Роза заметила, как сразу обозначилась на его лбу продольная складка.

— Простите меня, Армандо, я не знала.

— Ничего-ничего, Роза, вам извиняться не надо.

— Все равно простите.

Она снова протянула ему руку, на этот раз он поцеловал ее. Потом поклонился и, не оглядываясь, пошел к выходу. Роза смотрела ему вслед и думала, как ей повезло с поклонником. И как он деликатен: не торопится с комплиментами ее таланту, репертуару, а ведь именно это его и привлекает. Или не только это? Неужели? Роза покраснела от таких мыслей и тряхнула головой, чтобы отбросить их. «Какая глупость! Он же женат и знает, что и я замужем. Конечно, если бы у меня не было Рикардо, то у такого, как Армандо, были бы шансы, но… Зачем думать о том, чего не может быть никогда!»

Глава двадцать пятая

Джулия с детства не делала никакого различия между вещами и слугами. И те и другие служили ей, а разница между ними была невелика: безмолвие полное и безмолвие частичное. Вещи можно было порвать, сломать, испортить. Служанки почти всегда заслуживали окрика, дерганья за волосы, пощечины. Со слугами-мужчинами церемониться тоже не приходилось. Но доктор Симада, меланхолический японец, был не слуга, он держался с подчеркнутым достоинством со всеми, даже с Армандо. Его нельзя было заставить, надо было очень вежливо просить каждый раз, когда возникала нужда в его услугах.

Симада был толст, лыс и очень ленив. Он жил в Мехико в своем доме и никуда оттуда не выходил, принимая посетителей лишь раз в неделю. Джулию возили к нему однажды, когда у нее вдруг появилась сильнейшая аллергия на цветы и она стала задыхаться. Симада-сан заглянул ей в зрачки, послушал пульс и дал пакетик с какой-то травой. Она попила отвар из этой травы, и через неделю от ее аллергии не осталось и следа. Джулия слышала, что доктор-японец может не только лечить. От иных его травок у человека могли отсохнуть руки и ноги. Но брат его не опасался, кажется, потому, что знал про Симаду что-то такое, о чем сам доктор предпочитал не помнить.

Как бы там ни было, но Армандо уговорил записного домоседа полететь с ними в эту скучную дыру, бывший замок сумасшедшего графа-охотника. Более того, Симаде чрезвычайно понравилась та задача, которую перед ним поставили. Он неустанно колдовал над своими травами и порошками, что-то смешивал, растворял, кипятил в металлических сосудах, похожих на маленькие кастрюльки.

Первые два дня, как Рикардо доставили сюда, он даже ночевал с ним в одной комнате. А потом лично давал ему пить свое варево, наблюдал, как Рикардо передвигается, вслушивался в то, что он говорит.

Наверное, Симада чувствовал себя почти богом. Да ведь почти так и было: он создавал нового человека, создавал для нее. Внешне Рикардо почти не изменился, лишь чуточку похудел, но это даже шло ему. Джулия сама раздела находящегося в наркотическом сне Рикардо и испытала сильнейшее возбуждение от зрелища его наготы: как он великолепно сложен, как прекрасен! И вот, благодаря кудеснику-японцу, этот избранный ею мужчина не только не брезгует ею, но даже не замечает ее горба.

Они гуляют с Рикардо по саду, он позволяет ласкать и целовать себя, он обнимает Джулию и говорит нежные слова. Но жаль, что этих часов у нее так мало. После завтрака, обеда и ужина, приправленного травами Симады, Рикардо крепко спит. А. после сна вяловат и заторможен. Ей же хочется более крепких объятий, более решительных проявлений чувств. И хуже всего ночью. От Джулии идет жар, как от печки. Она видит, что он проснулся, тормошит-тормошит Рикардо, прижимается к нему, целует его везде. А он прохладен, почти не возбуждается, только гладит ее и говорит, что она красивая. Нет, это чистое мучение, а не любовь. И сколько так будет продолжаться? Да, доктор Симада не слуга, его нельзя заставить. Но раз Франческотти платит ему большие деньги, его можно попросить изменить кое-что и исправить.

Джулия еще раз посмотрела на заснувшего после обеда Рикардо, вздохнула, поднялась с кресла и прошла в комнату напротив.

— Дульсина! Сделай одолжение, посиди с Рикардо, пока я схожу к доктору.

— Что-нибудь случилось? — рыхлая, расползшаяся, переставшая за собой следить Дульсина все последнее время демонстрировала ей свою преданность. По правде говоря один ее вид начинал уже раздражать Джулию.

— Ровным счетом ничего,

— Но я подумала, раз ты идешь к доктору…

— Мне неинтересно, что ты подумала!

— Извини, Джулия. Я, конечно, посижу. А вдруг он проснется и узнает меня?

— Не узнает! Сколько раз он уже тебя видел и в саду, и за столом.

— А вдруг?

— Нажмешь на кнопку звонка, придет доктор.

— А вдруг он кинется меня душить?

— Убежишь. Послушай, Дульсина: мне некогда отвечать на твои дурацкие вопросы.

— Ну ответь лишь на один, последний. С дикаркой твой брат ничего еще не сделал?

— Откуда мне знать?

— Но ведь ты каждый вечер с ним разговариваешь!

— Ну и что! Когда брат найдет нужным, он и сделает, и сообщит.

— Что-то очень уж долго!

— Замолчи, Дульсина! Армандо — гений, он придумал все это с Рикардо, он мне подарил твоего сводного брата! Он лучше всех все знает!

— Да я ведь его и не критикую, я только…

— Все! Бегом к Рикардо!..

Джулия вышла из громоздкого полупустого здания. Чудак-доктор не согласился проживать в вычурном творении сумасшедшего аристократа и поселился в глубине сада во флигеле для слуг. Там и оборудовал себе что-то вроде лаборатории, там и обедал, причем готовил себе сам, пренебрегая талантом повара, которого привезла с собой Джулия. Она никогда еще не была в этом домике и чувствовала себя не слишком уверенно.

К счастью, оказалось, что входить во флигель не нужно. Симада сидел в глубоком старинном кресле, вынесенном из дома, прямо на улице, возле акаций. Ноги в теплых носках он положил на низенькую бархатную скамеечку, которую привез с собой из Мехико, глаза его были полуприкрыты, на губах блуждала улыбка. Японец никак не отреагировал на ее появление, поэтому Джулия, остановившись в двух шагах, сдержанно кашлянула. Симада открыл глаза, улыбка его исчезла, но он не встал, не предложил ей пройти в комнаты. По-прежнему сидел и молчал.

— Симада-сан, — произнесла Джулия как можно более почтительно, — прошу извинить меня, если я нарушила ваш покой, но мне совершенно необходимо поговорить с вами.

Доктор продолжал молчать, но Джулия видела, что он слышит ее. Большего по его невозмутимому виду понять было невозможно. Так что она не могла сообразить, сердится он или нет.

— Я очень благодарна вам, доктор. Вы — настоящий волшебник. То, что происходит с Рикардо, настоящее чудо. Но, возможно, брат Армандо не все сумел объяснить вам, сказал… не до конца. Мне бы хотелось, чтобы Рикардо полюбил меня больше, полюбил по-настоящему. Вы меня понимаете, Симада-сан?

Проклятый японец продолжал молчать, даже не кивнул ей. Джулия закусила губу и почти крикнула ему в лицо:

— Я хочу, чтобы Рикардо взял меня, как мужчина берет женщину!

Симада скривился, потом дотронулся до ушей, словно им было больно. И заговорила ровной, невыразительной интонацией:

— Сеньорита беспокоится совершенно зря. Он захочет и возьмет ее как женщину. Это произойдет обязательно.

— Но когда же? — вскрикнула Джулия.

— Пожалуйста, не шумите. Почему вы, мексиканцы, такие громкие? Говорить лучше тихо.

— Извините, Симада-сан, — сбавила голос Джулия, — но я очень хотела бы знать, когда это произойдет.

— Точно вам не скажет никто. Ведь никто в мире ничем подобным еще не занимался. Но по моим соображениям, не раньше, чем через месяц-полтора.

— Так долго?

— На самом деле это очень быстро, сеньорита.

— Но разве вы, доктор, не можете ему подсыпать что-то такое, от чего его мужская сила проснется? Я сама читала, что подобные средства существуют.

— Вы хотите получить мужчину на одну-две ночи или на более продолжительный срок?

— Как вас понять, доктор?

— Так и понять. Я могу применить стимуляторы, но не могу гарантировать последствия. Насилие над организмом человека, вмешательство в этот организм имеют, увы, свои пределы. Вы понимаете, сеньорита, что сейчас происходит с этим вашим Рикардо? Хотя бы приблизительно?

— Я ведь вижу только результат вашей работы, Симада-сан. Я плохо разбираюсь в медицине.

— Никто от вас этого и не требует. Тут и девяносто процентов врачей ничего не поймут, область слишком специальная даже для тибетской медицины. — Тут в бесстрастном голосе доктора Джулия все же уловила оттенок гордости и самодовольства. — Но именно по внешнему результату вы бы могли кое-что понять, в самом общем, разумеется, виде.

— Считайте, доктор, что я очень глупа.

— Нет, сеньорита, вы просто, как и большинство женщин, не любите анализировать и размышлять. Ваш брат поставил передо мной очень интересную задачу: сделать так, чтобы мужчина, влюбленный в одну женщину, позабыл ее и полюбил совершенно другую. Как это возможно?

— Но ведь в жизни так бывает сплошь и рядом, одна женщина вытесняет другую.

— В сознании его они, тем не менее, сохраняются все: но ваш случай, согласитесь, вообще иного порядка.

— Не буду спорить.

— У вас и не получится. Итак, передо мной была поставлена интересная задача. В теории, на первый взгляд, она решалась так: амнезия, а затем жизнь с чистого листа. Я обеспечиваю пациенту амнезию, а вы все остальное.

— Простите, Симада-сан, а что такое амнезия?

— О, сеньорита, это вы меня извините. Амнезия — это потеря памяти. Заболевание это встречается крайне редко, природа его не изучена, проявляется, как правило, после сильных стрессов. Бывает полная амнезия, бывает частичная.

— В данном случае вы применили частичную, — вставила Джулия, наконец-то поняв слабое место японца: тщеславие, хотя и тщательно упрятанное.

— Я сделал лучше! Тут и терминов еще нет. Я не стер, а выключил память примерно пятнадцати лет его жизни. Сейчас он осознает себя десяти-одиннадцатилетним мальчиком и заново переживает одну из детских своих любовей, ему кажется, что он на каникулах где-то в провинции, у дальних родственников. Наверное, что-то подобное в его жизни было. Скажите, он не пытался называть вас каким-то иным женским именем?

— Он и сейчас иногда обращается ко мне, как к Патрисии, но я его поправляю.

— Вот видите,

— Но если это любовь, тогда почему же…

— Вы забыли, что десятилетние мальчики не обладают еще потенцией, им надо подрасти.

— Куда же Рикардо еще расти?

— Не в том смысле. Я говорю о половом созревании. Выключив память многих дет, мы выключили и сексуальность. По-иному и не могло быть. Но если настоящему мальчику, чтобы обрести потенцию, потребовалось бы несколько лет, то наш пациент, благодаря моим лекарствам, проделает этот путь за полтора-два месяца. Ускорять этот процесс крайне нежелательно и опасно.

— Значит, через два месяца я окажусь в объятиях мужчины, который по своему сознанию все еще будет подростком?

— Да, сеньорита, должно пройти еще несколько лет, чтобы он ощутил себя зрелым мужчиной.

— И все время будут требоваться ваши травы, отвары, порошки? И особый контроль?

— Может быть, и так, сеньорита. Эксперимент производится впервые.

— А что будет, если вы прямо сегодня, сейчас перестанете давать Рикардо свои препараты?

— Я точно не знаю. Скорее всего, через несколько дней он вернется к себе прежнему, каким он был до начала моего лечения, но… Да, есть некоторый шанс… Симада оживился, заворочался в своем кресле, в глазах его появился блеск.

— Какой шанс, доктор? — Джулия поняла, что наступил самый важный момент разговора.

— Незначительный, но… Мы так плохо знаем мозг человека. Он вернется к себе самому, но при этом не позабудет вас.

— То есть он станет меня любить?

— Да, любовь и привязанность к вам могут сохраниться, хотя память о другой женщине тоже проснется.

— Да плевать мне на это! Мне важно, чтобы он стал полностью мой! Если есть такой шанс, мы должны его использовать!

— Ну что ж… — Симада подумал о своем уютном доме в Мехико. — Жаль прерывать последовательность эксперимента, но с другой стороны… Мы рискуем немногим. Если результат не удовлетворит вас, сеньорита, мы сможем начать работу с вашим мужчиной заново. Это тоже будет интересно…

Со стороны это выглядело так. По дорожке в саду медленно шли, держа друг друга под руку, мужчина и женщина. Вдруг мужчина остановился и замер на месте. Выражение его лица стало меняться. Из спокойного и отстраненного в считанные секунды оно стало обеспокоенным и изумленным.

— Что с тобой, дорогой? — участливо спросила женщина. — У тебя закружилась голова?

— Да, — ответил он.

— Наверное, — сказала она, — мы сегодня много ходим. Давай лучше посидим на скамейке, а потом пойдем в дом.

И бережно поддерживая его, женщина отвела мужчину к скамье возле большого розового куста и посадила рядом с цветами. Наклонилась к нему, хотела поцеловать, но испугалась его необычной бледности.

— Вот что, дорогой, — ласково сказала женщина, — посиди немного один. А я схожу за доктором, что-то мне не нравится цвет твоего лица.

Она поднялась и пошла быстрым шагом, но то и дело оглядывалась: на месте ли он. Мужчина сидел, не двигаясь, но глаза его, устремленные на розовый куст, жили своей жизнью. Обеспокоенность и изумление проходили, взгляд наполнялся смыслом, но смысл этот раскалывал его мозг ужасной болью.

— Роза… — прошептали его губы. — Роза!.. — Снова появилась женщина, за ней смешно семенил, не поспевая за ее шагом, низенький толстый человечек. Он совершенно запыхался, пока дошел до скамьи, присел на краешек, отдышался и лишь потом подошел к мужчине, загородив собою розовый куст. Заглянул в его зрачки, пощупал пульс.

— Ну? — нетерпеливо спросила женщина.

— Ложная тревога. Он просто приходит в себя, и ничего больше. Возможно, это сопровождается болезненными ощущениями. Пожалуй, гулять пока не стоит. Предписываю постельный режим.

— А — еда?

— Что-нибудь легкое. Куриный бульон, овощи, сок.

— Помогите мне довести его до постели, доктор.

— Он вполне справится с этим сам. Физически он здоровее меня, — недовольно сказал толстяк.

— Хорошо, — сухо произнесла женщина, — обойдусь без вас. Но прошу быть поблизости, на всякий случай.

Мужчина никак не реагировал на их разговор. Но он слушал и слышал все. Ему хотелось о многом спросить этих людей, но что-то заставляло вести себя с ними так, а не иначе, не задавать вопросы, а молчать. Он легко поднялся со скамьи, позволил женщине взять себя под руку и зашагал с ней в ногу по направлению к видному сквозь ветви деревьев дому.

Рикардо проснулся, но не стал открывать глаза. Он чувствовал, что находится в комнате не один, но чужое внимание — говорил инстинкт — было ему сейчас излишне, многое надо было обдумать, многое попытаться понять. Мысли путаются, в голове какая-то пестрая мешанина ярких цветных картинок. В последовательный ряд они никак не выстраиваются. Рикардо напрягся и задал себе вопрос: «Где я?» Ответ не находился. «Как я сюда попал?» Опять ничего. «Что со мной было до того, как я ощутил себя в незнакомом саду на скамейке рядом с розовым кустом?»

Голова раскололась от боли, лопнула на две половинки так, что он едва удержался от стона, но потом, столь же быстро, половинки соединились, а перед внутренним взором явилась отчетливая картинка. Он стоит возле какого-то сарая, а человек в белом халате достает из медицинской сумки шприц. Неподалеку стоит запыленный джип, а чуть далее красно-синий вертолет.

Вспомнил! Он летел в командировку. Сначала до Нового Орлеана, потом на поезде до пограничного городка (как он назывался? …Неважно, вспомню позже!), потом на машине до вертолета (мне в Нью-Йорке говорили, что будет самолет…), потом… В вертолет он сел, это точно. Но что дальше? Куда они прилетели? Нет, ничего он не может вспомнить. Укол! Ему сделали укол и сказали, что это от какой-то эпидемии. Но, наверное, они или опоздали, или перепутали лекарство. В любом случае он серьезно заболел. Да-да, так и есть, заболел, попал в больницу, но ничего этого не помнит.

Рикардо почувствовал минутное облегчение, но его инстинкт не принял подсказки. И усталый мозг принялся за новую работу. Разве это больница? Нет, не похоже. Это старинный барский дом. Ну и что? В этой глухой местности вообще нет больниц. Но раз он заболел, ему постарались создать условия, попросили хозяев принять его. Тем более что у них есть домашний доктор, тот самый толстяк. Как там он сказал про Рикардо: «Приходит в себя». Значит, дело идет на поправку. Сейчас встану на ноги, поблагодарю хозяйку, это, видимо, она гуляла со мной, и тут же позвоню Розе… Но черт бы побрал, сколько уже времени я здесь нахожусь?

Рикардо хотел было уже открыть глаза и подняться, но тут услышал, что кто-то вошел в комнату и негромко спросил:

— Ну как он, Джулия? Еще не проснулся?

Этот женский голос показался ему странно знакомым. Но, скорее всего, он бы и не вспомнил, кому голос принадлежит, если бы другая женщина тут же не ответила злым свистящим шепотом:

— Тише, Дульсина! Кто тебя звал сюда?

Дульсина? Но ведь она давно мертва. А разве покойники разговаривают? Голос-то ее! А что, разве не бывает похожих голосов?… И чтобы прекратить этот изматывающий спор внутри себя, Рикардо открыл глаза.

Слава богу, никакой Дульсины здесь нет! Хотя… Он пристальнее всмотрелся в женщину, чье лицо напоминало желтую маску. Она что-то шептала в самое ухо черноволосой красавице, под платьем которой со спины угадывался горб. Шептала и при этом жестикулировала обеими руками. Именно такими были жесты Дульсины, когда она отчитывала его. Последние сомнения в том, что перед ним старшая сводная сестра, отпали, когда она, бросив беглый взгляд на него, уверенно и громко сказала:

— Рикардо уже проснулся!

Да, это была Дульсина, хотя ее фигура и лицо сильно изменились.

Женщины захлопотали вокруг него. Горбунья обтерла его лицо влажным полотенцем и нежно чмокнула в щеку. Дульсина поправила ему подушки, поставила их повыше.

— Хочешь поесть сейчас, дорогой? — спросила горбунья. Он кивнул.

— Дульсина! Быстро на кухню! — скомандовала черноволосая. — Там должно быть уже все готово.

И пока сестра не вернулась с подносом, она расчесывала его черепаховым гребнем, а другой рукой гладила по плечу.

Потом они сидели и смотрели, как он ест. Рикардо сосредоточенно жевал, стараясь не смотреть на Дульсину и ничем себя не выдать. Пришел доктор, снова заглянул ему в глаза, пощупал пульс и показал большой палец, мол, все отлично.

— Ты что-нибудь хочешь, дорогой? — проворковала горбунья,

— Скажи только, твоя Джулия найдет даже птичье молоко.

— Виски! — выговорил его язык сам собой.

Черноволосая вопросительно взглянула на толстяка. Тот улыбнулся:

— Одна рюмка не повредит.

Дульсина вышла и быстро вернулась с бутылкой прекрасного шотландского виски и четырьмя рюмками. Доктор взял у нее бутылку и налил только три рюмки, свою отставил.

— Твое здоровье, дорогой? — со значением произнесла Джулия.

Алкоголь ударил ему в голову так, словно это была первая в его жизни рюмка. Рикардо невольно полуприкрыл глаза.

— Симада-сан, — сказала горбунья, — неужели он теперь снова заснет?

— Ничего страшного, — ответил толстяк, — это совсем другой сон, здоровый.

Сон, сон… Нет, то был не сон. Ему только казалось, что он спит и видит себя мальчиком, каким он был давным-давно, в гостях у двоюродного дяди. Там была такая очаровательная черноволосая девушка Патрисия, старше его на пять лет. И он влюбился в нее, и они даже целовались… Какой же это сон, когда позабытое лицо Патрисии и лицо этой Джулии совпали. «Наверное, мне давали наркотик и я грезил наяву…»

Рикардо не заметил, как уснул, и проснулся от того, что с него стягивали ночную рубашку. К его нагому телу припало другое, горячее и страстное.

— Проснись, Рикардо! — воспаленные губы коснулись его уха. — Возьми меня, дорогой! Люби меня!

Он прикусил язык до крови, а потом стал молить Бога превратить его в холодную каменную глыбу или в ледник, стекающий с горной вершины.

Это мучение длилось долго. Сколько точно, он не знал, ибо не открывал глаз. Позволял целовать и обнимать себя, но не сделал ни одного ответного движения. Наконец эта атака на него мало-помалу затихла, женщина, столь неистово хотевшая его, отступила. Рикардо подождал еще какое-то время, потом разлепил слипшиеся веки и осторожно огляделся.

Горел свет синего ночника у изголовья, но уже начинало светать. Прохладный целительный воздух струился из растворенной половинки окна. Голая Джулия лежала с ним рядом на боку.

Острые груди ее почти доставали до его плеча. Фигура ее была бы прекрасной, если б не горб. Округлый мяч-бугор деформировал и утолщил спину женщины. Рикардо прислушался к ее дыханию. Оно было ровным и глубоким.

«Кто она, эта Джулия? — спросил себя Рикардо. — Наверное, она очень несчастна. Но почему она преследует меня, откуда она вообще меня знает? … Дульсина! Все дело в Дульсине. Она всегда ненавидела Розу, готова была уничтожить ее. А что, если… Да, скорей всего, так и есть. Меня поймали как наживку. Дульсина хочет заманить сюда Розу и убить ее! Боже, как же я сразу это не сообразил! Сколько дней уже прошло? Надо действовать немедленно!..»

Рикардо осторожно, сантиметр за сантиметром, скользил на спине к краю постели. Встал на пол, ковер глушил его шаги. Но где же одежда? Хоть какая-нибудь!.. Беглый осмотр ничего не дал. Рикардо поднял с пола ночную рубашку, влез в рукава, нащупал ногами шлепанцы, подошел к раскрытому окну и заглянул вниз. Не так уж и высоко: около трех метров, второй этаж. Он встал на подоконник лицом в комнату, потом опустился на колени и медленно стал спускать ноги, а вслед за ними и тело, наружу. Наконец он повис на руках, оттолкнулся и прыгнул вниз, стараясь спружинить при соприкосновении с землей.

Спрыгнул он благополучно, ничего себе не повредил, и шума большого не было. Только вот шлепанец с правой ноги улетел куда-то в сторону. Рикардо не стал его искать, сбросил второй и босиком побежал через сад к забору. Тот оказался не слишком, высок, с третьей попытки Рикардо взобрался на него и перемахнул на другую сторону.

Он понятия не имел, где находится и в каком направлении идти. Но главное было двигаться, все равно куда, Быстро светлело, он торопился уйти подальше от этого странного высоченного строения, похожего на замок. Ступни натыкались на камни, острые растения и колючки, стали кровоточить и ныть. Но Рикардо не чувствовал боли, он весь был как стрела, пущенная мощной рукой с тугой тетивы.

Через какое-то время пустынное поле сменилось низким кустарником. Когда он пробрался сквозь него, порвав рубаху в нескольких местах, взошло солнце и Рикардо увидел рыжую глинистую дорогу. Сразу же пришло решение: он будет идти по дороге и либо дойдет до какого-нибудь селения, либо его подберет чей-нибудь автомобиль.

Так и вышло. Только-только Рикардо стал уставать, как услышал сзади себя шум мотора. Он отошел к обочине к поднял руку. Широкий, будто такси, «шевроле» плавно притормозил рядом с ним. Из окна машины высунулась рука и приветливо помахала ему. Рикардо открыл заднюю дверцу и сел. Он собрался было поблагодарить хороших людей и извиниться за свой экстравагантный вид, но слова замерли, будто замерзли, в его глотке. Он узнал и шофера, и пассажира «шевроле». Это были те самые «врачи», что вкатили ему укол перед посадкой в вертолет. Машина развернулась и быстро побежала под небольшой уклон, шурша шинами.

— А далеко ушагал этот шизик в таком наряде, — сказал сидящий рядом с ним. Водитель промолчал. Сосед больно ткнул Рикардо в ребро. — Накостылять бы ему сейчас от души, совсем из-за него не выспался! И что только в нем нашла наша хозяйка?

— Убери руки и прикуси язык, Педро! — прорычал шофер.

— Да я что, я ничего! Вот только поучить шизика не помешало бы!

— Себя поучи!

Сидящий рядом с Рикардо сплюнул на пол, в салоне запахло перегаром.

— Я закурю, Диего!

— Когда приедем, тогда и покуришь!

Дальнейший путь проходил в полном молчании. Минут через двадцать они въехали на территорию замка. Джулия, Дульсина и заспанный доктор, все трое в халатах, встретили машину возле самых ворот. Первым к вышедшему, из «шевроле» Рикардо подкатился толстяк. Опять заглянул в зрачки, опять пощупал пульс.

— Ну что с ним, Симада-сан? — не выдержала Джулия.

— Как я и предполагал, шок. Но не слишком сильный, все, пожалуй, уже и прошло. Но на всякий случай я дам успокоительного.

— Но скажите мне главное: он от меня бежал?

— Он бежал от неадекватного восприятия действительности, сеньорита. — Японец пожал плечами. — Только это я могу вам ответить. В конце концов вы сами виноваты, что открыли окно и заснули так крепко.

— Да, я понимаю…

Рикардо безропотно проследовал в душ. Вода смывала пыль и делала невидимыми его слезы, даже если кто-то сейчас и смотрел на него.

Глава двадцать шестая

Розе снилась синяя-синяя бухта Акапулько, белые чайки над водой, яркое солнце. Они с Рикардо рядышком несутся на водных лыжах, смеются чему-то, радуются безмятежно. Но потом ее движение почему-то замедляется, а Рикардо уносится все дальше, дальше. Роза хочет догнать его, но никак не может этого сделать. Она машет ему рукой, мол, подожди меня. Он оборачивается, и она замечает, что у мужа изменилось лицо. Это лицо мальчика. Роза хочет что-то сказать ему, спросить, но Рикардо-мальчик начинает погружаться в пучину. Еще мгновение, и море смыкается над его головой. Роза сбрасывает с ног бесполезные водные лыжи и быстро-быстро плывет туда, где только что был он. Ныряет, погружается в пучину и видит его лицо где-то далеко-далеко перед собой, у самого песчаного дна. Сейчас, сейчас она достанет его и вытащит на поверхность…

Сон повторялся три ночи подряд, но ни разу в этом сне Розе не удавалось поднять Рикардо с морского дна. Как только она ныряла и погружалась, сновидение обрывалось, и она возвращалась к действительности. Тут же включала большой свет в комнате и набирала выученный уже наизусть номер телефона в Нью-Йорке. Она долго слушала длинные гудки и все надеялась, что вот-вот Рикардо поднимет трубку. Возможно, он только что приехал, принимает душ с дороги и не слышит звонка.

Надежда была призрачной, но что ей еще оставалось? Первые три дня, после того как Розе сказали, что Рикардо звонил и сообщил о командировке, она терпеливо ждала известий от него. Потом дня два ходила сердитая: как бы он ни был занят в этой своей командировке, все равно мог бы ей позвонить хоть разок или, на худой конец, отправить телеграмму. Но когда прошла целая неделя, а муж так ничем и не дал о себе знать, Роза ощутила настоящую тревогу и решила действовать.

Администратор отеля в Нью-Йорке сообщил, что номер остается за господином Линаресом до конца месяца, и заверил, что он тут же известит ее, как только данный господин появится. Телефон в офисе не отвечал ни утром, ни днем, ни вечером, но Роза была настойчива, звонила каждый час и на третий день была вознаграждена.

— Билли Шорт слушает! — ответил противный мужской голос.

— Здравствуйте! С вами говорит супруга Рикардо Линареса.

— Кто-кто?

— Жена вашего сотрудника Рикардо Линареса. Меня зовут Роза. Заранее прошу прощения за мой английский. Я очень беспокоюсь. Вот уже целую неделю муж не звонил мне.

— Он находится в командировке.

— Это я знаю.

— Тогда что же вас беспокоит?

— Обычно он всегда звонит, где бы ни находился.

— Боюсь, госпожа Роза, вы не понимаете специфики нашей работы. Фирма занимается мясным бизнесом. Нам приходится бывать в таких районах, где связи, можно сказать, и нет.

— А где именно сейчас находится мой муж? Я сама попробую его разыскать.

— Точно я вам не могу сказать. Где-то в сельских районах Канады. Он все время переезжает с места на место.

— Пожалуйста, назовите мне основные пункты его следования.

— Во-первых, это является коммерческой тайной, госпожа Роза. Во-вторых, если бы я и решился ее вам раскрыть, то все равно бы не смог этого сделать. Я всего лишь рядовой агент, делаю свое маленькое дело и плохо знаю, чем занимаются остальные.

— В таком случае назовите мне телефон вашего босса! Или того, кто сможет мне дать информацию о маршруте Рикардо Линареса в Канаде. Я готова хорошо заплатить.

— Это невозможно. Главный офис в Нью-Йорке ликвидирован, а новый, в Чикаго, еще не оборудован.

— Но где-то же руководители фирмы находятся, работают? Вы ведь как-то связаны с ними?

— Когда я нужен, они меня находят сами.

— Я до вас дозванивалась несколько дней!

— И застали меня здесь совершенно случайно! Мне звонят в другое место.

— Но дорогой господин Шорт! Я прошу вас помочь мне. Я очень беспокоюсь за мужа! Скажите же мне: сколько может еще продолжаться эта треклятая командировка?

— Точно не знаю. Не меньше недели, по-моему. Но вам совершенно не нужно беспокоиться, тем более заявлять в полицию. Если с вашим мужем, не дай бог, что-то случилось, мы бы давно это знали и сообщили вам.

— Господин Шорт, мне все же кажется, что вы не договариваете. Давайте я прилечу к вам, и мы поговорим на месте.

— Вот этого я вам вообще не советую делать. Вы хотите встретить мужа в Нью-Йорке, но, скорей всего, он не вернется сюда, а полетит прямо в Чикаго.

— Значит, я поеду в Чикаго.

— И это будет бессмысленно, так вы наверняка разминетесь с ним. Не хотел вам говорить, Рикардо просил держать в секрете, это настоящий сюрприз. Но он собирался закончить дела поскорее и, не афишируя, заехать на несколько дней в Мехико, к вам. Так что волнуйтесь по другому, приятному поводу: как вам лучше встретить мужа. А сейчас, извините, у меня посетитель.

Невидимый собеседник положил трубку. Розе хотелось ему верить, особенно последним словам. Да, это похоже на Рикардо. Он обожает сюрпризы. Но неужели ради эффектного появления он смог прибегнуть к такой жестокости. Ведь это именно жестоко — так мучить ее неизвестностью. Не может же Рикардо не понимать, как она переживает и страдает. Никакой сюрприз не стоит ее тревоги и беспокойства. Но, может быть, и правда, муж ее находится сейчас в такой глуши, откуда ни позвонить, ни отправить телеграмму. И беспокоится по этой причине куда больше, чем она. Весь извелся, осунулся, похудел от переживаний. Но ведь этот Шорт сказал, что Рикардо переезжает с места на место. Если у него есть машина, то он может подъехать туда, где работает связь. Если он передвигается по железной дороге, то даже на небольшой станции имеется телеграф. Роза ездила по провинции и знает. Вряд ли канадская провинция хуже мексиканской.

Тогда, что же получается? Рикардо может сообщить о себе, но не хочет. Или хочет, но не имеет такой возможности. Одно исключает другое, А ей советуют сидеть и ждать. Ни самой ничего не предпринимать, ни к другим за помощью не обращаться. Но Роза ведь так не может, она уже места себе не находит. Ее уже ничего в жизни не радует. Даже все растущая популярность «Карнавала», даже весть о том, что дети здоровы, набираются сил, но очень скучают по маме. Но что же она может поделать? Полететь в Нью-Йорк, полететь в Чикаго, разыскать там всех, кого можно, и вытрясти из них информацию? А вдруг и действительно Рикардо в это время объявится в Мехико и все объяснится, а она прослывет дурой в глазах его сослуживцев? Может быть, все гораздо проще, хотя и неприятнее: Рикардо заболел в командировке, но не хочет тревожить ее? Но если он заболел, она тем более должна быть рядом с ним!..

И вот Розе начал сбиться этот странный яркий сон, в котором она ныряет за Рикардо-мальчиком, но не может его достать с морского дня и просыпается. Вся разбитая, тело будто чужое, а душа ноет больше, чем накануне. «Хватит! — сказала Роза самой себе. — Хватит ждать у моря погоды. Муж — мой, стесняться мне нечего. И я могу рассчитывать на помощь наших друзей».

Сначала она хотела обратиться к Фабиле, может же он связаться с коллегами из Канады и выяснить, где находится бизнесмен Рикардо Линарес. Потом передумала, вспомнив недавний разговор с Паулой. Роза тогда посетовала, что лейтенант, обещавший приходить в гости, нигде не появляется. А Паула на это, с непонятной Розе гордостью, заявила, что Рамон сейчас очень занят. И по секрету добавила: он ловит важных мафиози. Что ж, слава богу, свет не сошелся клином на «лучшем танцоре в Мехико». Господин с противным голосом не советовал ей обращаться в полицию, она и не будет.

Роза заставила себя дождаться девяти утра и позвонила по номеру, оставленному ей самым преданным ее поклонником — Армандо.

Там, как он и предупреждал, никто не подошел. Роза положила трубку и осталась у телефона. Армандо позвонил через двадцать минут.

— Доброе утро, Роза! Чем могу быть вам полезен?

— Здравствуйте, Армандо! Я позвонила вам, чтобы попросить о встрече. Мне необходимо поговорить с вами. Это срочно!

— Насколько срочно, Роза? Если немедленно, то для меня сейчас это несколько затруднительно. А что случилось? По телефону неудобно об этом сказать?

— Не столько неудобно, сколько стыдно.

— Не стесняйтесь, я уверен, что только серьезные причины заставили вас позвонить по этому телефону.

— Именно так, Армандо, дело в том, что у меня пропал муж. Точнее, не то чтобы пропал, нет, но уже довольно давно не дает о себе знать…

Путаясь и сбиваясь, торопясь и боясь, что ее не так поймут, Роза рассказала практически все, что знала, вплоть до номеров телефонов в отеле и офисе. Умолчала только о сне. Армандо выслушал ее, а потом с сочувственной интонацией сказал:

— Вы правильно сделали, что позвонили мне. Я не из тех, кто считает подобные переживания напрасными.

— Значит, я могу рассчитывать на вашу помощь?

— Через несколько часов, точнее, к сожалению, не могу пока сказать, я перезвоню вам и сообщу, где находится Рикардо Линарес.

— Я буду ждать у телефона.

— Зачем же, стройте свой день, как обычно, возможно, я даже заскочу в «Карнавал».

— Большое вам спасибо, Армандо. Вы самый лучший мой друг.

— Счастлив это слышать. Но я не прощаюсь, Ждите.

Ужасного настроения как не бывало. Какая она дура, какая гордячка, зачем так мучила и изводила себя! Всего-то несколько часов, и она все узнает. Какой же замечательный, какой чуткий человек этот Армандо! Скорей бы найти Рикардо и познакомить их…

Франческотти посмотрел на себя в зеркало и криво улыбнулся. Еще раз подтвердилась старая истина: все надо контролировать самому, вплоть до мелочей. Не должна была Роза поднимать тревогу так рано. И не подняла бы, не забеспокоилась так сильно, если бы Джулия строго следовала его плану. Где письма Рикардо из глухих мест канадской провинции, где телеграммы оттуда? Письма его умелец давно изготовил, текст телеграмм также. Джулии оставалось вручить их кому-либо из своих людей посмышленее и отправить его на две недели в Канаду. А что сделала она? Преспокойно забыла их у себя дома в Мехико, а потом и не вспомнила о них. Хотя, конечно, ее можно понять. Джулия заполучила мужчину своей мечты, занялась его дрессировкой и позабыла обо всем, даже родному брату перестала звонить. Хотя, конечно, он и без нее в курсе всего происходящего в Замке. Японец ленив и неповоротлив, но в наблюдательности и уме ему не откажешь.

Да, Джулия подложила ему свинью. Но и это как еще посмотреть. Заранее взволнованные женщины легче поддаются внушению, бурно реагируют на слова и сами идут в силки. А у него приготовлено кое-что получше слов, против таких доказательств не устоит ни одна. Уж тут-то его сестра-бесстыдница постаралась на славу! На подобное он, признаться, не рассчитывал. А ведь Армандо видел лишь рабочий материал, когда пленку смонтирует специалист, фильм получится сногсшибательный. Откровенно говоря, ему даже жаль подвергать Розу такому испытанию, такому потрясению. Но иного способа ему Джулия не оставила, хотя, конечно, сам бы он предпочел, чтобы этот глупый павлин Рикардо Линарес по-тихому пропал где-нибудь в джунглях или, на худой конец, погиб в автокатастрофе.

Но что сделано, то сделано. И нечего об этом больше думать. Несколько часов, которые он пообещал Розе, действительно нужны Армандо, но совсем для другого дела. Нашлись какие-то безумцы в Мехико, которые решили бросить ему вызов, подумать только: стать поперек дороги Франческотти! И это теперь, когда он силен, как никогда. Ничтожный политик решил сделать карьеру — дело понятное, закономерное. Так приди к Франческотти и попроси благословения на это. Нет, он вылезает на трибуну в парламенте и произносит страстную речь против преступности, приводя кое-какие действительные факты. А потом начинает рассылать разным влиятельным лицам целое досье на людей Франческотти. Тут же и газеты, писаки всякие начинают шум поднимать: коррупция! криминализация! мафиозные структуры! Но наплевать было бы на все это, когда б идиот на серьезной должности не отдал приказ.

За один вечер и ночь взяли и отвезли в Лекумберри сразу десять его человек, причем не шестерок. И по некоторым сведениям, это только начало. Говорят, что цели у политика и идиота вообще фантастические: посадить их всех, включая Армандо Франческотти. Боже, какие дураки! Сердце его жаждет любви, семейной жизни, детей, а приходится заниматься совсем-совсем противоположным.

Они надеются, что арестованные, угнетенные тюрьмой и предъявленными обвинениями, расколются и что-то им расскажут. Глупцы! Да эти люди скорее выколют себе глаза, чем произнесут следователям имя Франческотти! Правда, в целях безопасности, посоветовавшись с Альтамирано, он решил четверых из них избавить от сомнительного удовольствия лицезреть представителей закона. Пусть отдохнут, хотя и в тюремном лазарете.

Но это лишь профилактика, лишь оборона. А он не привык обороняться, Франческотти создан, чтобы нападать. У идиота в большом чине хорошая охрана, он думает, что к нему не подступиться. И стекла кругом из пуленепробиваемого стекла. Да. никто его и не собирается убивать, во всяком случае не сейчас, лишнего шума тоже не надо. Но ведь идиот тоже человек, а человеку болеть свойственно по природе… Профессор Матеос исследует неизвестное науке заболевание, ему не помешает еще один пациент. Пройдет «несколько часов», и, если он правильно все рассчитал, на место идиота сядет его заместитель. У него и прозвище такое: Порфирио Заместитель. Вчера вечером Армандо проговорил с ним целый час и увидел, как засверкали его желтые глаза при одном намеке, что он может стать первым человеком в своем, ведомстве.

А ведь если посмотреть вперед, то это маленькое потрясение, если его повернуть куда следует, принесет организации в целом пользу. Все теперь будут на виду: политики, депутаты, чиновники, полицейские чины. Кто высунется, тот засветится и навсегда распрощается с любой карьерой. Самые рьяные дураки будут постепенно уничтожены, все важные места займут либо впрямую его люди, либо достаточно послушные и управляемые. Те, кто хотел уничтожить империю Франческотти, получат ее в преображенном, многократно усиленном виде. Правда, сами они об этом, скорей всего, уже не узнают.

В дверь негромко постучали. Вошел тот, кого он с нетерпением сегодня ждал, — капитан Альтамирано. Уже по его сияющему виду Армандо понял, что все получилось.

— Что скажешь, старина?

— Ваш гениальный план, дон Армандо, полностью удался!

— Альтамирано, ты ведь не льстец, а план самый обыкновенный.

— Ни я, ни кто-либо другой до этого бы не додумались.

— Ну, хорошо, не будем это обсуждать. Расскажи подробности.

— Порфирио Заместитель зашел утром к генералу…

— Я зову его идиотом, Альтамирано, и даже с маленькой буквы.

— Зашел к нему, поздравил с блестящим началом операции и вручил наш подарок.

Порфирио оставался в министерстве?

Нет, он тут же уехал. Он же думал, что передал бомбу.

— Отлично, что же было дальше?

— Подробностей никто не знает. Генерал, простите, идиот был один в своем кабинете, примерно через час вошел адъютант с кофе и застал своего шефа спящим за столом.

— Он поднял тревогу?

— Не сразу, он решил, что… идиот просто очень устал. Адъютант поставил поднос и вышел. Но когда через пятнадцать минут последовал звонок от президента, все и обнаружилось.

— И где же сейчас идиот?

— В закрытом военном госпитале.

— Жаль. Мне бы хотелось, чтобы он. стал пациентом профессора Матеоса.

— Это ваше поручение, дон Армандо?

— Нет, Альтамирано, это просто шутка. Пусть валяется в любом месте. Ему не очнуться никогда!

— А те наши ребята, что уснули в Лекумберри?

— За них не переживай. Исагирре через неделю обещает средство против «снотворного Франческотти».

— И все-таки я не до конца понимаю, дон Армандо, как вы заранее предвидели, что… идиот воспользуется нашим подарком так быстро? Ведь мог же он его положить в стол до неопределенного времени.

— Простой психологический расчет, Альтамирано. Идиот был страстным курильщиком. Все курильщики любят такие игрушки, как зажигалка!

— Но ведь у него была своя зажигалка!

— Новая игрушка всегда интереснее старой.

— Но наших зажигалок было целых четыре, и только одна заряжена «СФ»!

— Разумеется, не мог же Порфирио Заместитель подарить одну штучку, это было бы не солидно, идиот мог бы и не принять. Но из всех четырех зажигалок притягивала глаз именно нужная нам. На это и был расчет.

— Значит, зажигалки с «СФ» опасны и для тех, кто работает с ними?

— Вовсе нет. Не более чем пистолет, просто в данном случае «дуло» специально было направлено в сторону «стрелявшего». Но хватит о деталях, Альтамирано. Скажи о главном: Порфирио Заместитель уже посажен на место идиота?

— Нет. Есть только приказ, что он временно исполняет его обязанности.

— Да это одно и то же. У них практика такая, никогда сразу не утверждать. Что ты будешь делать дальше?

— Теперь надо убрать депутата Фабилу. Он развивает бешеную деятельность.

— Да. Но перед этим выясни, кто его информаторы, откуда он получил досье на семью. И пусть их всех ликвидируют не наши люди, а наемники с юга.

— Дон Армандо, значит ли это, что вы разрешаете вручить киллерам «СФ»?

— Разумеется, нет. Пусть используют свое обычное оружие.

— Должны ли мы страховать их?

— Нет. Если киллеров задержат, нам это будет только выгодно: Франческотти не стреляли в своих врагов… А теперь, старина, вот что… Я давно уже не был в нашем исследовательском центре, у Исагирре накопились ко мне вопросы, которые необходимо решить на месте. Если я покину сейчас на несколько дней Мехико, ты не будешь против?

— Дон Армандо! Я отвечаю за вашу безопасность, и вы сняли груз с моей души. Я как раз собирался предложить вам на время уехать из города. Хоть мы и контролируем теперь ситуацию, но мало ли что… Я дам вам с собой дополнительную охрану!

— Мой верный капитан! — Армандо дружески рассмеялся и похлопал Альтамирано по плечу. — Это совершенно излишне. Там и так бездельников предостаточно, чтобы отпугивать койотов и шакалов. Ты никогда не был там, но должен знать: в этой саванне других людей, кроме наших, нет.

— Ваша резиденция будет в Центре или в Замке?

— Ни то и ни другое, старина. Центр слишком скучен, а Замок мне противен. Я буду жить в Доме Ветров, это несколько километров от Замка и сорок минут на вертолете до лаборатории.

— Я слыхал, в тех местах отличная охота. Вам надо отдохнуть, дон Армандо.

— Именно охотой я и займусь, мой капитан. Лучшей охотой в моей жизни!..

Глава двадцать седьмая

Рамон Фабила сидел в своем кабинете мрачнее тучи. Как прекрасно все начиналось пять дней назад. Дядино выступление в парламенте произвело впечатление разорвавшейся бомбы, пресса оживленно комментировала его, высказывала смелые намеки на коррупцию, связь верхних эшелонов власти с мафией. Генерал Негрете лично руководил операцией, они успешно арестовали с десяток гангстеров. Еще столько же успело скрыться, но розыск был объявлен по всей стране.

Конечно, можно было предвидеть ответный удар. Его даже ожидали, тщательно следили за утечкой информации, прослушивали телефоны, усилили охрану. И что же? Едва начались допросы арестованных мафиози, как половина их оказалась отключена «синдромом Матеоса» — так теперь в газетах величают неведомую болезнь. С тем же синдромом госпитализирован сам генерал Негрете! И попробуй докажи, что за всем этим стоит преступный клан Франческотти. Никаких ножей, пуль, взрывчатки, вообще никаких следов. Совершенно непонятно, как они это делают. Укол? Но абсолютно точно установлено, что в кабинет к генералу Негрете никто не входил.

Что же теперь будет? Формально операция продолжается, но разве Порфирио Присто тот человек, который может принести успех? Говорят, что он хорошо уравновешивал горячего и решительного Негрете своей медлительностью и осторожностью. Но ведь сейчас надо действовать, действовать и действовать. Без всякой оглядки. А что делает Присто? Да ничего не делает, якобы изучает ситуацию и лично допрашивает арестованных. Можно подумать, что в этих делах он опытнее старых следователей, назначенных Негрете. Душой всего дела остается теперь только дядя Абелярдо, но он человек сугубо штатский, вот беда.

Вдобавок ко всему неожиданно уехали Роза с Паулой, и он даже не знает, куда именно. И никто не знает. «Сеньора поехала навестить мужа», — сказали в ресторане и дома. Значит, в Нью-Йорк, Рикардо ведь там теперь работает? Но Паула не могла полететь без его разрешения, правда, говорят, что она звонила два раза, когда его не было. Значит, непредвиденные обстоятельства?… Фабила на всякий случай запросил полицию центрального аэропорта, каким рейсом вылетели сеньора Роза Гарсиа Монтеро де Линарес и сеньорита Паула Викарио. А ему ответили, что ни в Нью-Йорк, ни куда-либо еще пассажирки с такими фамилиями не вылетали. Куда же они делись?

Как мог, лейтенант утешал себя тем, что дисциплинированная Паула обязательно даст о себе знать, а Роза не может покинуть свой любимый «Карнавал» надолго. Но сердце его продолжала щемить тревога, а интуиция подсказывала, что он должен что-то предпринять. Фабила позвонил знакомому по одному совместному делу офицеру полиции в Нью-Йорк и попросил его приватно навести справки о Рикардо Линаресе. Офицер обещал сделать это в течение двух дней. Сегодня срок истекал, но сообщение из Штатов пока не поступило. Его-то и ожидал с нетерпением Рамон Фабила, сидя в своем кабинете.

— Извините, сеньор лейтенант, — на пороге возник сержант Серхио, — вы просили соединять только по срочным делам и с Нью-Йорком. Звонит частный детектив Кастро и утверждает, что ему крайне необходимо поговорить с вами.

— Знаем мы его необходимость, — поморщился Фабила, — но давай уж, соединяй…

— Рамон!

Кастро редко называл его по имени, а с тех пор, как они поссорились, никогда. Но удивляло даже не это, а интонация, с которой детектив произнес его имя. В ней Фабиле послышались мольба и тревога.

— Я слушаю тебя, Бенито.

— Рамон! Я, наверное, виноват перед тобою, и ты прав, что отстранил меня, но…

— Да не отстранял я тебя, понимаешь…

— Прошу тебя, не, перебивай, у меня считанные минуты. Рамон, все это время я искал лабораторию мафии. Кажется, я нашел ее. В кармане пиджака у меня блокнот, там, в самом конце, адрес человека, который может дать информацию. Он уже кое-что сказал мне по телефону. Я ехал к нему, а по дороге, на перекрестке, заметил того типа, что отключил агента Рочу, а возможно, и многих других. Я вел его пятнадцать минут. Сейчас он зашел в таверну «Сан Хуан де Л стран».

— Это в районе Северного канала?

— Да. Я звоню из кабинки и вижу его. Я попробую его взять, но если со мной что-то случится, не забудь о блокноте. Очень тебя прошу.

— Я сейчас же к тебе выезжаю. Подожди меня и ничего не предпринимай. Будь осторожен.

— Не уверен, что он пробудет здесь долго. За столик не сел, пасется в баре у стойки. Все, Рамон. Я должен быть от него поблизости…

Фабила подумал, что хорошо бы переодеться в гражданскую одежду, но времени на это уже не оставалось. Он выскочил из-за стола и побежал, на ходу бросив Серхио команду следовать за ним. Сержант едва успел плюхнуться на сиденье, как «тойота» подпрыгнула на развороте и помчалась по направлению к Северному каналу.

…Лейтенант стремительно проследовал по кишке входа в таверну «Сан Хуан де Летран», расстегнул кобуру и остановился у входа в зал. Глаза его еще привыкали к полутемноте, когда он заметил детектива Кастро, сидящего за стойкой бара почти спиной к нему. «Слава богу, — облегченно вздохнул Фабила, — ничего не случилось». Молодое лицо собеседника Бенито было повернуто к нему и освещено настенным бра. Вне всякого сомнения, это был разыскиваемый ими Хуан Весельчак. «Где лучше его взять, прямо у стойки или на выходе?» Но Рамон не успел принять решение. Он увидел, как Весельчак, широко улыбаясь, подносит зажигалку к губам Кастро, как будто дает тому прикурить. И сразу частный детектив обрушивается с высокого сиденья без спинки.

В три прыжка Фабила оказывается у стойки, с лету сверху вниз бьет кулаком по физиономии Весельчака. Тот падает на пол рядом с Кастро, а подоспевший Серхио садится на него верхом, заламывает ему руки и профессиональным движением защелкивает на них наручники. Рамон наклоняется над Бенито:

— Так и есть — «синдром Матеоса». Но теперь хоть понятно, как они это делают…

— Серхио, обыщи его, мне нужна зажигалка! — Сержант выворачивает карманы Весельчака, сыплется всякая мелочь, но зажигалки среди брелков с ключами, сигарет, жвачки и прочей ерунды нет. Фабила осматривает пол вокруг. Пусто. Куда же она могла деться? Через мгновение лейтенант проходит за стойку, отодвигает в сторонку обалдевшего бармена, наклоняется и видит искомое рядом с коробкой баночного пива. Он достает свой большой носовой платок, поднимает им зажигалку, заворачивает ее в ткань и кладет во внутренний карман. Выходит из-за стойки, снова наклоняется над Кастро, бережно прикасается к нему, нащупывает блокнот, расстегивает пиджак и достает его. Потом показывает бармену на телефон, тот ставит аппарат перед лейтенантом. Фабила набирает номер отдела:

— Франсиско? Говорит лейтенант Фабила. Немедленно две машины к таверне «Сан Хуан де Летран»!

Это в районе Северного канала. Одна заберет задержанного, глаз с него не спускать! Вторая доставит потерпевшего в госпиталь профессора Матеоса. Это все. Было ли мне сообщение из Нью-Йорка?

И мрачнея с каждым словом Франсиско, Рамон выслушал то, что удалось узнать американской полиции. Рикардо Линарес был приглашен на работу в фирму, которая существует, скорее всего, только на бумаге. Не удалось найти никаких следов деятельности этой фирмы, равно и самих коммерсантов. Две недели назад Линарес вылетел в Новый Орлеан, но ни в одном из отелей этого города не останавливался. Местонахождение его неизвестно.

Фабила подошел к Хуану Весельчаку. Убийца сидел в кресле развалясь, с безмятежным видом, никак не реагируя на Серхио и пистолет в руке сержанта.

— Скоро твой босс Франческотти тоже наденет такие браслеты! — сказал лейтенант.

Весельчак посмотрел на Рамона как на пустое место, облизал кровоточащую губу, презрительно улыбнулся и сплюнул прямо на ботинок офицера. Фабила поднял кулак для удара, но сумел остановить себя в последний момент. Злость полицейского должна находить иную разрядку. Он вытер ботинок о штанину гангстера, сел за освещенный столик и стал листать блокнот детектива Кастро.

Увлекшись разработкой досье Бернардо Кальдерона Пачеко, полицейские пустили почти на самотек поиски предполагаемой таинственной лаборатории. Послали соответствующие запросы в разные ведомства, и только. Наверное, они не слишком верили в существование бандитского научного центра. А Бенито Элиас Кастро, скромный частный детектив, в одиночку проделал огромную розыскную работу. Верный своему чутью и обязательствам перед женой пропавшего ученого, день за днем, час за часом Кастро колесил по Мехико, встречаясь и беседуя с летчиками и механиками больших и малых авиапредприятий. Пухлый, заполненный убористым почерком, блокнот детектива говорил Фабиле о многом. Теперь-то, когда работяга Бенито был распростерт на полу таверны «Сан Хуан де Летран», лейтенант ничуть не сомневался в существовании места, где изготовили штучки, отправившие уже стольких людей в госпиталь Матеоса. И если Кастро не ошибся и действительно нашел подход к лаборатории, то это переломит весь ход их забуксовавшей операции против клана Франческотти.

Фабила едва дождался появления Франсиско и еще трех полицейских. Отдал на ходу необходимые распоряжения, сел в свой автомобиль и поехал по адресу, указанному в блокноте детектива последним…

— Эмильяно Сесенья, — коротко представился седой худощавый мужчина лет пятидесяти, сам открывший и закрывший дверь, несмотря на то что левая его рука была в гипсе. — А вы и есть сеньор Кастро?

— Я лейтенант Рамон Фабила из Центральной уголовной полиции. Мой друг частный детектив Бенито Кастро только что тяжело ранен преступником, но меня интересует тот же вопрос.

— Ну что ж… — Сесенья раздумывал недолго. — Может, так еще и лучше. Я сам бывший военный летчик. Проходите, лейтенант, у меня все готово.

Они прошли в небольшую, но очень светлую гостиную. На журнальном столике была разложена крупномасштабная карта незнакомой Фабиле местности. Отдельно лежала нарисованная от руки схема и несколько листочков с записями. Хозяин быстро, но по-военному точно показал на карте, где расположен аэродром, где научный центр, какая дорога их связывает. Объяснил схему аэродрома, систему его охраны, отдельно выделил диспетчерскую и пункт связи.

— В общем, все записано на этих листочках, лейтенант. А вот на этом расписаны координаты и ориентиры специально для летчиков, они поймут. Можно, конечно, попробовать сесть и на самом аэродроме, но тогда про вас тут же станет известно, по рации, по спецсвязи сообщат и доложат повсюду. Самое милое дело ночью на вертолете подлететь поближе, вот эта площадка хороша для посадки, укрыться в пролеске, а потом действовать по обстоятельствам.

— Скажите, сеньор Сесенья, а сами вы бывали на территории лаборатории?

— Нет, лейтенант. И никто из летчиков тоже. Но от водителей грузовиков, они часто мотаются взад-вперед, слышал, что туда невозможно проникнуть. Все утыкано телекамерами, охрана с боевым оружием, высокий забор под током и так далее. Не знаю, как вы, а я хорошо себе все это представляю: я летал на секретные военные базы. Этот центр их превосходит.

— Последний вопрос, сеньор Сесенья. Почему вы решились все это рассказать нам?

— Очень просто, лейтенант. Меня пристроил туда летать один мой сослуживец. Военная пенсия невелика, а тут сразу стали платить во много раз больше, чем в любом другом месте. Скоро я заметил, что меня тщательно проверяют, следят за каждым моим шагом. Но я военный человек, привык держать язык за зубами даже тогда, когда мне что-то не нравится. Да, признаться, долгое время я вообще считал, что все это ради государственных интересов, только маскируется под некое частное предприятие. На это тамошнее начальство даже намекало… Так вот. Как-то один новенький шофер подпил в баре и стал кричать, что он хоть и сидел в тюрьме, но человек честный и не желает служить уголовникам. Оказывается, он узнал в начальнике охраны центра и еще в ком-то своих бывших однокамерников, гангстеров-убийц. Наутро этого шофера нашли мертвым. Якобы сердечный приступ… Но я в это не поверил. Молчал, наблюдал и слушал. Никаких особых доказательств не нашел, но уверился про себя, что дело это нечистое. Все собирался куда-то сходить, удерживало то, что, кроме ощущений и догадок, предъявить нечего. А тут сломал руку, оказался дома, все равно мне больше не летать. И когда позвонил ваш друг Кастро, я ему, не раздумывая, кое-что выложил…

— Спасибо, сеньор Сесенья, вы нам очень помогли. Я могу все это, — Фабила показал рукой на карту, схему и записи, — взять с собой?

— Разумеется, лейтенант. Одна только просьба.

— Слушаю вас внимательно.

— Когда… если вам удастся что-то … словом, сообщите мне то, о чем можно будет сказать.

— Обещаю вам это, сеньор Сесенья…

Рамон уселся в «тойоту», повернул ключ зажигания и задумался. Куда же ему ехать? Служебные инструкции, в которых была своя логика, предписывали ему обратиться по цепочке. И через сутки его рапорт и полученные материалы достигнут самого верха. Или же не достигнут, если их важность подвергнут сомнению. Можно было наплевать на субординацию и сразу же прорываться к первому лицу. Фабила, учитывая важность ситуации, так бы и сделал, но… Но не сегодня, когда вместо генерала Негрете всем командует равнодушный Порфирио Присто. Выслушает ли он какого-то лейтенанта, поверит ли в его доводы? Нет, он не может принимать такое решение единолично. Пусть первым все узнает дядя Абелярдо. Как он скажет, так Рамон и сделает.

…Он не смог въехать к дяде, как обычно, посигналив привратнику. У самых ворот машину Фабилы остановили двое молодцов в камуфляже с короткими автоматами на груди. И несмотря на то что он был в форме офицера полиции и предъявил свое удостоверение, осмотрели машину и предложили ему сдать оружие на время пребывания в доме. Рамон подчинился и внутренне обрадовался: до сих пор он опасался за безопасность депутата Абелярдо Обрегона Фабилы.

Дядю он застал в кабинете не/одного. Напротив него сидел Эрнесто Рохас, а на столе стояла бутылка виски. Выглядели они оба усталыми и печальными. Рамон поздоровался, но дядя лишь кивнул, жестом показал ему на бутылку:

— Налей и помяни старика Пачеко.

— А где он? — от неожиданности лейтенант задал дурацкий вопрос.

— Надеюсь, что в раю, — тихо сказал дядя. — Ты разве не знаешь? Уже и по радио сообщили.

— Что случилось, дядя Абелярдо? Я не был на работе и ничего не знаю.

— Три часа назад старика буквально изрешетили пулями. Взорвали подвал на его ранчо, весь архив Пачеко сгорел… И как только узнали, сволочи?! Но ничего-ничего, все на дискетах, все у меня. А Эрнесто теперь будет жить и работать тут. Ничего они не добились, зря убили хорошего человека.

— Дядя Абелярдо! На этом они не остановятся, береги себя.

— Да уж приходится, хотя и противно. Как ты оцениваешь ход операции?

— Хорошо начали, да плохо продолжаем. Топчемся на месте и теряем очки.

— Да уж… Но предложи что-нибудь новенькое.

— За этим и приехал.

Они молча выпили за помин души старого журналиста, а потом лейтенант стал рассказывать о событиях сегодняшнего дня. Дядя зачем-то даже включил диктофон, буркнув, что может понадобиться. Когда Фабила-племянник закончил свой рассказ, Фабила-дядя необычайно оживился, всю усталость его как рукой сняло. Он скомандовал почти весело: «Выкладывай на стол карту и все остальное!» Минут пять рассматривал содержимое внутренних карманов кителя Рамона, а потом сказал:

— Зажигалку я забираю. Ваши криминалисты, конечно, хороши, но… Есть эксперты не хуже.

— Дядя Абелярдо, я думаю, что стоит поискать такую же штучку в кабинете Негрете. Ты скажи Порфирио Присто, что…

— Вот как раз Порфирио я ничего говорить не буду и тебе запрещаю говорить что-либо любому своему начальнику и подчиненному. А зажигалку, ты прав, поискать надо. И зажигалку, и того, кто ее принес. Но это уже не твоя забота, Рамон.

— Ты хочешь отстранить меня от операции? Поберечь племянника, когда запахло жареным?

— Не кипятись, дурачок! Да, племянник у меня один, но он тоже Фабила, а значит, не трус. Я хочу поручить тебе самое главное: проникнуть в эту лабораторию и найти доказательства. Если мы нс ошибаемся в своих предположениях о том, что Франческотти-центр существует и делает такие зажигалки, то одно это перетянет все досье целиком и заставит нечистых людишек наверху отречься от своего мафиозного друга.

— Как же я туда проникну, дядя Абелярдо? У меня и людей совсем мало.

— Бери лишь тех, в ком абсолютно уверен, кто не растеряется в любых обстоятельствах!

— Тогда уж и трех пальцев хватит! Прикажешь такими силами штурмовать укрепленную крепость? Да и на чем мы туда доберемся? На моей машине?

— Невоспитанный мальчишка! Сначала дослушай старших, а потом иронизируй, сколько влезет. Ты получишь два боевых вертолета с десантниками. Больше, извини, не смогу. Всегда жалел, что ты еще не женат, но сейчас это очень кстати. Не заезжая домой, ты проследуешь под охраной в одну воинскую часть недалеко от Мехико. Тебя встретит мой друг полковник — Клементо Вильи, я ему позвоню, он будет в курсе. Отдашь ему карту, схему и записи, ответишь на все вопросы. Подробности операции будете разрабатывать вместе. Ты доволен?

— Да, дядя Абелярдо! Но…

— Никаких «но», Рамон! Смело вперед, мой мальчик!

— Но кто отдаст приказ, дядя? Без приказа свыше все это незаконно. Ты уверен, что эта неповоротливая лиса, Порфирио Присто…

— К черту Присто! Законность я беру на себя, Рамон.

— Как это, дядя?

— Вот упрямец! Ну хорошо, скажу тебе то, о чем говорить не должен: завтра у меня состоится конфиденциальная встреча с президентом. Надеюсь, этого тебе достаточно?

— Так бы сразу и говорил.

— Ты только посмотри на него, Эрнесто! И это мой племянник! Можно подумать, что он чиновник, а не офицер полиции… Но шутки в сторону, ребята Рамон, я на тебя очень надеюсь. Успеха тебе, родной. Давай обнимемся на прощанье. Перед отлетом позвони обязательно. И вообще давай о себе знать…

Через тридцать минут лейтенант Фабила уже выехал из Мехико и мчался по пустынному шоссе строго на восток. За ним следовала машина с двумя автоматчиками. Ожидание большого дела, предвкушение борьбы, жажда победы захлестнули душу Рамона. Но и это мгновение не вытеснило из его сознания два дорогих женских имени.

Паула и Роза. Кто скажет ему, где они сейчас?

Глава двадцать восьмая

Все происходило быстро, очень быстро. Армандо позвонил и сказал, что он разыскал Рикардо и счастлив будет лично доставить ее к нему. Роза хотела было возразить против такой услуги, но не стала, боясь обидеть своего верного поклонника и друга. Армандо столько уже для нее сделал и делает сейчас, что было бы верхом неблагодарности отказать ему в любезности. К тому же Рикардо будет полезно увидеть ее рядом с таким блестящим мужчиной. Ио может ли она ехать с ним одна? Нет. Не то чтобы Роза чего-то опасалась, но просто это выглядело бы не слишком прилично. Пока она раздумывала, как лучше ему об J этом сказать, Армандо сам предложил ей взять с собой служанку. Паула согласилась незамедлительно, сказав, что это ее обязанность — следовать за Розой повсюду. Но очень огорчилась, когда не сумела связаться с Фабилой и доложить ему об их отъезде. И еще сердилась на Розу за то, что она, разговаривая с поклонником, так и не узнала, куда именно они направляются.

Через какой-нибудь час после звонка Армандо уже ждал их. в бронированном «линкольне» неподалеку от дома, так что они с Паулой едва успели уложить самое необходимое в дорожные сумки. Молчаливый пожилой шофер, отделенный от них прозрачной перегородкой, прекрасно знал свое дело. Прошло не больше сорока минут, как они въехали на территорию небольшого аэродрома и остановились рядом со спортивным самолетом. Едва они поднялись на борт, как самолет начал разбег, оторвался от земли и взмыл в небо. Через полтора часа они совершили посадку в какой-то пустынной местности, где тоже оказался небольшой аэродром и где они пересели в вертолет.

Вертолет находился в воздухе минут тридцать и уже в сумерках опустился прямо на лужайку какого-то большого поместья. Армандо, который в полете вел светский разговор о курортах Европы, достоинствах авиации, шутил и угощал их сладостями, сказал:

— Добро пожаловать в мой Дом Ветров! Надеюсь, Роза, вам понравится у меня в гостях. — Подал ей руку и пригласил следовать за ним.

— Ваш дом? — Роза опешила от неожиданности. — Но я не давала согласия ехать к вам в гости. Вы обещали мне, что доставите к Рикардо. Где он? Я хочу его видеть.

— Ах, Роза! Как вы прекрасны, когда сердитесь. Но, поверьте, вы несправедливы ко мне. Я и не думал вас обманывать. Сеньор Линарес находится в нескольких километрах отсюда в имении, называемом Замок, построенном некогда одним сумасшедшим аристократом-охотником. Нелепое сооружение, между нами говоря. Но не могли же мы нагрянуть туда на ночь глядя. А так как этот Замок по соседству с одним моим загородным домом, я решил остановиться именно здесь. Но уже завтра утром, как только пожелаете, мы нанесем нашим соседям визит.

— Но, что делает мой муж в этом, как вы сказали, Замке? Если не ошибаюсь, мы по-прежнему находимся в Мексике, а Рикардо работает в Нью-Йорке.

— Извините меня, Роза, но пока что у меня нет точного ответа на ваш вопрос. Есть только предположение. Вы сами говорили, что работа сеньора Линареса связана с командировками. А бизнес такая непредсказуемая вещь, что… деловой человек может оказаться где угодно.

— Но разве отсюда нельзя позвонить?

— Иной раз связи нет даже в Доме Ветров, у меня. А Замок — сооружение старое. Но давайте все-таки пройдем в дом. Завтра вы найдете ответы на все ваши вопросы…

И Роза подавила свое нетерпение (в конце концов одна ночь ничего не решала, после стольких-то дней переживаний!), взяла Армандо под руку. По освещенной цветными лампочками дорожке они прошли в прекрасную усадьбу. Безмолвный негр-слуга проводил их в комнаты на втором этаже и донес их сумки. Убранство просторных комнат было безупречно, они соединялись между собой дверью, что Розе и Пауле было очень удобно. Быстренько обследовав свое новое жилье, они обнаружили еще и роскошные ванные помещения с венецианскими зеркалами. Это было как раз то, что нужно: тело ныло с дороги, очень хотелось принять расслабляющую ванну.

Ужин проходил при свечах в уютной столовой. Великолепная сервировка, изысканные блюда, вышколенный лакей позади каждого высокого стула ручной работы. Роза с утра ничего не ела, но аппетита все равно не было. Для вежливости она попробовала несколько фирменных блюд, от души похвалила их, но десерта дожидаться не стала. Извинилась перед Армандо и, сославшись на усталость и головную боль, прошла к себе в комнату. Села перед трюмо и стала расчесывать волосы на ночь. Минут через пятнадцать появилась Паула.

— Ох, Роза, мне без тебя и кусок в горло не полез!

— Не заметила, чтобы ты отказывалась от еды.

— Да я не про то. Аппетит у меня всегда зверский. Но я впервые попала за такой стол, прямо как в кино. Когда ты сидела, еще ничего, я и виду не показывала, что робею. А как ты ушла, мне показалось, что я обязательно сделаю что-нибудь не так, как надо. И эти лакеи-манекены будут надо мной смеяться.

— Мне знакомы эти страхи, Паула. Есть только одно средство побороть их: не обращать внимания.

— Я наверное, этого никогда не сумею.

— Все ты сумеешь и всему научишься.

— Ты так правда считаешь?

— Я в этом уверена. Но хватит болтать пустое, Паула. Давай-ка лучше спать.

— Давай. Но как он на тебя смотрел! Потрясающе!

— Кто смотрел? О чем ты, девочка?

— Да этот твой Армандо! Неужели не заметила? От таких взглядов даже мебель может загореться.

— Паула! Это вовсе не то, о чем подумала твоя глупая головка. Ему очень нравится, как я пою. Это называется поклонник таланта. Вот и все.

— Вот и все? Да я готова поспорить на что хочешь, этот Армандо по уши в тебя влюблен!

— Он женат, Паула.

— Ну и что! Женатые мужчины сплошь и рядом влюбляются в других и изменяют своим женам.

— Марш в постель! Сначала выйди замуж, а потом болтай всякую чушь.

— Ты на меня обиделась?

— Вот еще. Пусть сеньор Фабила на тебя обижается. Я бы на его месте за такие речи надрала тебе уши.

— Ой, Роза! Не станешь же ты ему говорить, что…

— Если ты через минуту не окажешься в своей кровати, я ему точно что-нибудь скажу.

Паула взвизгнула, как ребенок, и в три прыжка скрылась за дверью, соединяющей их комнаты. Роза конечно же не сердилась на нее. Пять лет назад сама она выкидывала фортели почище, а уж на язык была и вовсе не воздержана. Но неужели эта девочка права и Армандо в самом деле желает чего-то большего? Неужели чистая дружба между мужчиной и женщиной невозможна? Но нет, зачем в таком случае он повез бы ее к Рикардо! «Святая Дева Гваделупе, спасибо тебе, завтра я снова увижу мужа. Я так боюсь потерять его!..»

Роза думала, что не уснет, но после молитвы ее дыхание успокоилось, глаза закрылись. И открыла она их только утром, когда солнце вовсю уже било сквозь закрытые шторы, а птицы за окном весело распевали. Ей ничего не приснилось в эту ночь. Роза чувствовала себя сильной и уверенной.

Завтракали они вдвоем с Паулой. На этот раз все было наоборот: Роза с аппетитом поглощала яйца всмятку и сэндвичи с ветчиной, а девушка ограничилась только чашкой кофе с печеньем.

— О чем грустишь, Паула? Где твой хваленый аппетит?

— Куда-то пропал. Ты знаешь, с утра я искала телефон и не нашла его даже в гостиной. Ты не находишь это странным, чтобы в таком богатом доме…

— Спросила бы у слуг.

— Спросила у самого мажордома Хорхе его зовут, такой противный, руки волосатые. Извините, говорит, сеньорита, но связи сейчас нет.

— Ну нет так нет.

— Тебе легко говорить, а я уехала и не доложилась Фабиле куда.

— А сейчас ты знаешь, где находишься?

— Не знаю, но узнаю. Спрошу у кого-нибудь, кто поприветливее этого Хорхе. А где сеньор Армандо, он не будет с нами завтракать?

— Не знаю, как завтракать, но уже пора бы ехать к Рикардо.

Появился важный и надутый Хорхе, ничуть не похожий на мажордома. Ему бы черную ленту на глаз — и вылитый корсар. Не дожидаясь, пока они закончат завтрак, он грубым голосом объявил: «Сеньор Армандо просил передать свои извинения. С утра он уехал по неотложным делам, но скоро вернется. А пока дамы могут погулять по саду…»

Рикардо окончательно пришел в себя, хотя ощущение того, что он взрослый мужчина и одновременно мальчик, время от времени все же возникало. Но он уже не поддавался ему и даже научился прогонять. Закрывал глаза, вызывал усилием воли любимый образ, а когда он появлялся перед внутренним взором, называл ее имя: «Роза!» И наваждение тут же исчезало. Рикардо оказывался в действительности и продолжал обдумывать свой побег из этой невероятной ловушки.

После того как его так просто взяли на пустынной дороге, контроль над ним усилился. Рикардо перевели в комнату на четвертом этаже, а на окна поставили решетки. Дверь на ночь закрывалась, а днем возле нее всегда был охранник. Еще один маячил у выхода из Замка постоянно. Единственная была радость, что горбатая Красавица не ложилась теперь с ним в постель, но зато изводила его разными разговорами с утра до позднего вечера. Рикардо попробовал было никак не реагировать на Джулию, молчать и показывать всем видом, что он психически нездоров, находится в прострации. Но это удалось лишь на очень короткое время.

Пришел доктор-японец, заглянул ему в зрачки, пощупал пульс. А потом заговорщицки подмигнул, достал фляжку джина из широкого кармана халата, щедро налил в стакан Рикардо, а себе плеснул самую малость. Они выпили, и толстяк начал ничего не значащую беседу о достоинствах и недостатках плавательных бассейнов в частных домах Мехико. Но за пустым смыслом этой речи Рикардо почудился какой-то намек. Он внимательно посмотрел на доктора: ничего зловещего в его облике не было. Дождался небольшой паузы и, словно прыгая с горы, выпалил в круглое лицо японца свое предложение: двадцать пять тысяч долларов за то, что тот поможет ему убраться отсюда в любой ближайший город. Симада довольно рассмеялся, пожал ему руку, но ничего не ответил…

Рикардо хотелось думать, что предложение его если и не принято, то заинтересовало доктора. Но вскоре он понял, что ошибся. Довольный смех толстяка объяснялся другим: он полностью убедился, что Рикардо симулирует прострацию. И еще тем, что японец для себя решил, какой новой психологической обработке следует подвергнуть данного пациента. Что это именно так, показало дальнейшее поведение Джулии.

Она решительно сменила тактику его обольщения. Остались нежные, многообещающие и страстные взгляды, не прекратились прижимания всем телом и особенно грудью. Но разговоры с претензией на высокую и всепоглощающую любовь, на романтизм чувств исчезли. Джулия заговорила на языке богатых купцов: она продавала себя и покупала его. И этим сложным языком, горбатая красавица владела куда более умело и уверенно, чем даже простой азбукой человеческой любви.

На дневных и вечерних прогулках в саду (Рикардо знал, что за ними следуют два охранника, хотя они и старались держаться незаметно) Джулия вдохновенно описывала их будущую жизнь. В этой жизни не было ничего невозможного: путешествия по всему миру, всевозможные наслаждения и развлечения, собственные виллы там, где им захочется остановиться подольше. А как наскучит все это, ее любимый мужчина может заняться всем, чем только захочет. Бизнес, политика, наука, искусство все будет открыто для него. Они никогда не будут считать деньги, лишь только тратить их.

И Рикардо не сомневался, что Джулия говорит правду, даже если бы она и не подтверждала свои слова ничем материальным — настолько ее речь была убедительна. Но она стремилась продемонстрировать свое могущество всеми способами. Будто невзначай, под предлогом выплаты служащим, в его присутствии открывался большой сейф в кабинете Джулии. И Рикардо видел там такое количество наличных долларов в сотенных купюрах, что его хватило бы средней руки банку. Но при — этом он слышал, что здесь хранится, сущая мелочь по сравнению с тем, что имеется в Мехико и еще в десятке городов Америки и Европы.

В другой день почему-то заходила речь о том, что Джулии необходимо выбрать подарок для какой-то своей подруги, и она просит Рикардо помочь ей в этом. Они заходили в просторную комнату с длинным, красного дерева, столом посередине. Одна из стен этой комнаты состояла из десятков металлических ящичков. Горбунья с равнодушным видом набирала код, выдвигала ящичек, вынимала из него то колье, то ожерелье, кулон или кольца и складывала на стол. Через полчаса на совершенно пустом до этого столе почти не было свободного места. Рикардо мог ходить вокруг него, как в музее, любоваться тонкой ювелирной работой, изумрудами, бриллиантами и другими камнями, названий которых он не знал. Наугад он показывал на какую-нибудь драгоценность — вот это, мол, следует подарить подруге, и Джулия тут же соглашалась, прижималась к нему грудью и шептала с нежностью, какой замечательный, у него вкус.

Изменились и их совместные обеды. Теперь они напоминали парадные торжества и великосветские приемы. С той только разницей, что обилие блюд и вин, подаваемых лакеями во фраках, предназначалось не множеству гостей, а только им двоим. На каждый такой обед Джулия надевала новое платье, новые украшения и просила Рикардо также переодеваться к обеду. Это было нетрудно, так как в его комнате появился гардероб с десятком костюмов и двумя дюжинами рубашек с этикетками самых знаменитых мировых фирм.

Рикардо понимал, что период соблазнения его богатством не может тянуться слишком долго. Скоро, очень скоро от него потребуют окончательного решения. Но если бы дело было только в словах, он давно бы уже пожелал уехать вместе с Джулией в большой город, а там наверняка бы нашел возможность бежать. Но слова для горбуньи будут значить, что-то лишь после того, как она получит страстное доказательство его чувств. И не одно. Пока что он делает вид, что медленно, но все же поддается на эту ее новую тактику. Не грубит, поддерживает разговор, не отталкивает ее. Джулии нравится эта игра, но терпение и ожидание явно не входят в число ее добродетелей, если они вообще у нее имеются. Хищная натура, она вцепится в него и своего не упустит. Но, кажется, дело не только в вульгарном сексе.

Решив, что это ей выгодно, горбунья выпустила на него Дульсину. Все-таки родственница, найдет, как повлиять. Рикардо сразу же понял, что сводная сестра проинструктирована. Пытаясь быть ласковой в тоне, она заговорила о том, что всегда мечтала женить его на богатой невесте. И хотя между ними было немало недоразумений в прошлом, она готова все забыть и прости ты ему (а значит, и ей тоже) подвалило невероятное счастье: Рикардо полюбила одна из самых богатых и могущественных невест на всем свете. И зря он упрямится, давно пора выбросить из сердца неблагодарную дикарку и жениться на Джулии.

— Ты думаешь, она собирается за меня замуж? — искренне удивился Рикардо.

— Только об этом она и мечтает! — горячо заверила его Дульсина. И снова стала расхваливать достоинства Джулии…

Что же ему делать? Ловушка вот-вот захлопнется, а определенного плана побега он не имеет. Можно, конечно, уговорить себя, что в данной ситуации измена Розе не может считаться предательством, его вынуждают к этому обстоятельства. Но, во-первых, противно. Во-вторых, жертва может оказаться просто глупой, ведь нет никаких гарантий, что после этого он станет более свободным. А если горбунья и в самом деле ищет в нем не только любовника, но и мужа, отца будущих детей? Взбунтоваться, грубо оттолкнуть ее от себя? Но разве это чему-то поможет! Его свяжут, доктор-японец вколет какую-нибудь гадость, и его, теперешнего, просто не станет. И еще неизвестно, какой из этих возможных исходов хуже.

Рикардо взглянул на часы: половина девятого! Надо вставать, приводить себя в порядок. Ровно в девять его клетка откроется, войдет Джулия с гадостной улыбкой, возьмет его под руку и поведет завтракать взбитыми сливками и чем-то там еще. А что, если схватить со стола нож. и побежать куда глаза глядят? Мысль была дурацкая, но „грела. В ней было то, чего Рикардо сейчас больше всего не хватало: действие! Он выскочил из постели и стал делать энергичные приседания: физическая форма — залог побега. В это время дверь его уютной тюрьмы распахнулась. Первым в комнату уверенно вошел незнакомый, хорошо сложенный мужчина лет сорока, а за ним взволнованная Джулия. Рикардо перестал делать упражнения и сел на кровать, мужчина поставил себе стул напротив и совершенно спокойно, отчетливо произнося каждое слово, начал говорить:

— Сеньор Линарес, я не буду вам представляться. Достаточно сказать, что я близкий родственник Джулии и принимаю в ее судьбе самое горячее участие. Не скажу, что мне по душе ее выбор, но каким бы он ни был, я соглашаюсь с ним. Скажите, вы готовы соединиться с ней? Если вы отвечаете «да», то уже завтра сможете вместе с Джулией вылететь в Европу, скажем, в Испанию.

Рикардо хотел отвести глаза от пронизывающего взгляда родственника горбуньи, но не смог этого сделать. Взгляд этот гипнотизировал его, как удав кролика. От всей фигуры сидящего напротив него мужчины исходила властная уверенность в своей силе и превосходстве. Такому человеку следовало отвечать без промедления.

— Я хотел бы еще подумать. Но… но вылететь я согласен.

— Ваш ответ уклончив, сеньор Линарес. Но меня он вполне устраивает. Единственное, к чему вы должны быть готовы, — это повторить его при свидетелях сегодня-завтра.

— При каких свидетелях?

— Возможно, ничего подобного и вовсе не понадобится. И все же знайте, если я появлюсь здесь со знакомой вам дамой, вы должны вслух произнести или хотя бы подтвердить, что вылетаете завтра вместе с Джулией в Европу.

— Кто эта дама, сеньор?

— Роза Гарсиа Монтеро.

У Рикардо потемнело в глазах. Еще минуту назад ему казалось, что теперь-то он в жизни готов к любому, самому страшному испытанию. К любому, но только не к такому.

— Что вы сделали с моей женой? — вскричал Рикардо и бросился на собеседника.

Одним движением руки тот с силой отбросил его на кровать, хлопнул по обеим щекам ладонью и властно сказал:

— Придите в себя, сеньор Линарес! С вашей бывшей женой все в порядке, в чем вы сами сможете убедиться, если она пожелает видеть вас.

— Что значит «бывшей», что значит «пожелает»?!

Мужчина выразительно посмотрел на Джулию. Та отворила дверь и отдала какой-то приказ. Вошли двое охранников, внесли видеомагнитофон и телевизор. Молча установили все это, подключили к сети и вышли.

— Сейчас вам станет все ясно, — сказал родственник горбуньи и нажал клавишу.

На экране были Рикардо и Джулия. Вот они идут под ручку по аллее сада, вот обнимаются под деревом, вот целуются. На последующих кадрах они в комнате, сидят вместе за столом, снова гуляют… А вот спальня. Джулия медленно раздевается, стоит обнаженная около него, затем помогает ему раздеться. Они лежат в одной постели. Крупным планом голое тело Рикардо и то, как ласкает и целует его Джулия. А вот она ложится на него сверху… И снова они гуляют в обнимку по саду…

Рикардо долго молчал, потрясенный увиденным. Боже, за что такая мука и кара! Потом пересохшими губами прошептал едва слышно:

— Это фальсификация.

— Вы сами знаете, сеньор Линарес, что все съемки подлинные.

— Со мной что-то сделали, я был не в себе.

— Оставьте этот лепет, сеньор Линарес. Тут нет тех, перед кем вам надо оправдываться. Ответьте на прежний и единственный вопрос: вы готовы подтвердить в присутствии вашей бывшей жены, что летите с Джулией в Европу?

— А Роза увидит эту пленку?

— Разумеется, сеньор Линарес, разумеется. Увидит и, скорей всего, уже не захочет встречаться с вами никогда. Но я хочу предусмотреть и гипотетический вариант.

— А что вы со мной сможете сделать, если я не дам подтверждения? Убьете? Убивайте, я уже не боюсь умереть, — с горькой решимостью произнес Рикардо.

— Кому нужна твоя жизнь, глупец! — мужчина посмотрел на него презрительно. — Не подтвердишь, снова станешь пациентом доктора Симады. Но не один, к сожалению. Если Роза услышит из твоего поганого рта что-нибудь иное, помимо любви к Джулии и путешествия в Европу, то ты возьмешь на себя еще один грех. Японец начнет лечить и ее. А мне, повторяю, этого бы не хотелось. Подумайте, сеньор Линарес, взвесьте все обстоятельства. До свиданья, надеюсь, что скоро не увидимся…

К десяти часам, когда беспокойство Розы стало нарастать, в саду перед скамьей, на которой сидели она и Паула, появился Армандо. Вид у него был сосредоточенный и немного усталый.

— Наконец-то, сеньор Армандо! Вы не забыли, что кое-что обещали?

— Ах, Роза! Уже и «сеньор». Уверяю вас, что нет такой вещи на свете, которую бы я не сделал ради вас. Уже ранним утром я побывал в Замке.

— И видели Рикардо?

— Да. Он вполне здоров и выглядит прекрасно.

— Так давайте поедем к нему!

— Несомненно, так мы и сделаем, если только вы сами этого захотите.

— Я не понимаю вас, Армандо. Как я могу этого не хотеть?

— Вот кассета. Один мой человек в этом Замке добыл ее для меня. Я хочу, чтобы вы посмотрели ее, а потом мы поедем куда угодно.

— Но зачем же…

— Здесь всего-то десять минут изображения.

— На пленке. Рикардо?

— Именно он.

— Хорошо. Пошли, Паула.

— А вот сеньорите Пауле этого смотреть не нужно. Это очень личное…

Армандо проводил ее в небольшую комнату на первом этаже рядом с гостиной. Вставил кассету, подвинул кресло и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Роза включила воспроизведение и… окаменела.

Давно уже окончился «сюжет», крутилась пустая пленка, а камень в кресле никак не превращался снова в Розу Гарсиа Монтеро де Линарес. Привел ее в себя тихий голос Армандо, касание его руки. Он стоял рядом с ней, а она и не слышала, как он вошел.

— Вам плохо, Роза? Дать вам воды?

Она выпила полстакана минеральной. Армандо предложил ей выйти на воздух. Роза покачала в ответ головой и попросила поставить кассету заново. Ничего не спрашивая, он исполнил ее просьбу, поклонился и вышел. «Дева Гваделупе, помоги мне посмотреть это еще раз и подскажи, что же мне делать, как жить дальше!».

Больше она не была камнем. Роза смотрела уже знакомый сюжет не только заинтересованно, но и как бы со стороны. В ней проснулся тот человек, который за всеми эмоциями не теряет способности анализировать и сопоставлять. Почему выражение лица мужа так похоже на Рикардо-мальчика, которого она видела во сне? Почему он повсюду как бы позволяет себя ласкать, но нигде сам не активен? Ей ли не знать, насколько по-другому ведет себя Рикардо в постели!

Роза вышла в гостиную. Щеки ее пылали огнем, а лоб был холодный. Армандо сидел в кресле и листал журнал. Увидел ее, улыбнулся и встал во весь рост.

— Армандо, вы видели это… эту кассету?

— Нет, но догадываюсь, что там могло быть.

— Кто эта женщина там… рядом с моим мужем?

— Ее зовут Джулия. Она хозяйка Замка и вообще очень богата.

— Она красива, бесспорно. Но мне показалось, что у нее на спине небольшой горб.

— Вам не показалось. Так оно и есть.

— Чем же, на ваш взгляд, эта Джулия могла увлечь Рикардо?

— Вряд ли я могу ответить на этот вопрос, любовь — всегда тайна, могу лишь предположить, что тут сыграли роль богатство этой молодой женщины и ее сексуальность.

— Сексуальность?

— Если вы видели фильм Феллини про Казанову, то наверняка вспомните, что особенно ненасытной в наслаждении там была одна уродина-горбунья. Но… простите меня за такую откровенность. Я не должен был этого говорить. Я догадываюсь, что у вас творится сейчас на душе, а потому предлагаю развеяться, съездить на прогулку по окрестностям. Тут есть одно небольшое живописное озеро Индеец. Надеюсь, вам понравится там…

— Спасибо за заботу. Но сначала я хотела бы увидеть своего мужа не только на пленке.

— Как? После всего того, что!.. Впрочем, конечно, вы мужественная женщина. Я это всегда предполагал и счастлив, что не ошибся. Другая бы на вашем месте…;

— Армандо! — Где ваш автомобиль?

— Не беспокойтесь, сейчас его подадут…

Услышав шум мотора, выскочила из дома Паула, но ни Роза, ни Армандо не прореагировали на ее крики и махание руками. Шофер был похож на того, который вел их «линкольн» в Мехико, но машина была другая — мощный «мерседес», приспособленный для дорог этой местности. Армандо попытался было заговорить с ней, но Роза вся ушла в себя. Казалось, она и не слышит его.

…«Мерседес» проехал прямо к высокому, углами и выступами тянущемуся к небу, зданию. Армандо коротко спросил что-то у подскочившего к ним рыжего молодого человека, тот показал рукой на аллею. Армандо предложил Розе свою руку, согнутую в локте, и они медленно пошли по дорожке…

Бледный как полотно Рикардо стоял у небольшого фонтана в двух метрах от нее. Розе почудилось, что он непременно бы упал в воду, если бы его не поддерживала, приобняв обеими руками, та красивая горбунья, которую она видела на кассете. Армандо отпустил ее руку, но стоял рядом, немного позади Розы. Целую минуту, целую вечность длилось молчание. Роза чувствовала, как жжет ее ненавидящий взгляд горбуньи, но смотрела только на Рикардо. В глазах его она читала то отчаяние, то мольбу и раскаянье. Но, может быть, это ей только казалось?

Рикардо поднял ладонь к голове, провел ею со лба до подбородка, потом еще раз, как будто умывался, и сказал треснутым чужим голосом:

— Роза! В нашей жизни произошли изменения. Я и Джулия… ты должна меня понять… — эти четыре слова он произнес чуть громче и в своей обычной манере. — Так бывает между людьми… Я и Джулия… Мы скоро отправляемся в поездку в Европу. Прости меня, Роза! — И Рикардо снова провел два раза ладонью по своему лицу.

Она молчала, долго молчала. Все могли видеть, как на ее глаза наворачиваются крупные слезы. Потом Роза открыла сумочку, достала платочек, поднесла его к глазам и уронила на землю. Вытащила из сумочки второй, пара к первому, снова промокнула глаза и снова уронила. Армандо нагнулся поднять платки, но Роза уже повернулась и пошла, пошатываясь, прочь от фонтана.

Она шла и молила Бога, Святую Деву Гваделупе, чтобы они дали ей сил не выдать себя, не броситься назад к Рикардо, не царапаться, не кусаться, не душить эту проклятую горбунью. Розе очень этого хотелось, злость и ненависть переполняли ее, но голос разума твердил ей, что она не должна ничего этого делать, если хочет спасти мужа. Кто бы ни были ее враги, Рикардо сейчас в их руках. Она сможет помочь ему только в том случае, если они не узнают, что Рикардо дал ей знать об обмане, а она подтвердила, что поняла его.

Мелькнула было мысль тут же обратиться к Армандо, воззвать к нему. Но взгляд на горбунью даже мельком укрепил странную догадку, на секунду мелькнувшую в сознании, когда Роза второй раз смотрела видеокассету: эта Джулия внешне чем-то напоминала ее лучшего поклонника и друга. Сходство было не броским, но было определенно. Но сейчас она не могла додумать ни эту, ни какую другую мысль. Потом, все потом, а сейчас хватило бы сил только на одно: ни словом., ни жестом не выдать себя, а значит, и Рикардо…

Она позволила Армандо довести ее до холла, усадить в кресло, дать ей воды. Он внимательно смотрел на нее. Роза не отводила глаз, но старалась смотреть все же мимо него.

— Разрешите пригласить доктора. Вы испытали большое потрясение, Роза. Вам не помешает таблетка успокоительного. Как жаль, что вы не употребляете спиртного. Многим помогает в подобных случаях, расслабляет.

— Спасибо, сеньор Армандо. Ничего не надо. Вполне достаточно воды.

— И все же я позову доктора. Пусть только посмотрит на вас…

Армандо вышел. И тут же, как будто ждала этого, в холле появилась немолодая полнеющая женщина в желтом платье и с желтым неестественным, лицом, перекошенным злостью. В руке у женщины был пистолет. Она направила его на Розу и зашипела:

— На колени, дикарка! На колени! Пришел твой последний час! Или не узнаешь?

Роза тут же вспомнила и этот голос, и эту ненависть. Дульсина! Ну, конечно, кому же еще быть в этом доме, где терзают Рикардо. Нет, она не встанет на колени, она даже не пошевелится.

— Я Дульсина! Я твоя смерть, дрянь паршивая! На колени!..

Пистолет был направлен прямо на Розу, но она смотрела вполне равнодушно, и это очень раздражало Дульсину. Она подбежала, схватила Розу левой рукой и попыталась вытащить из кресла. Роза сильно толкнула ее, Дульсина отлетела на несколько метров, упала на пол, но пистолет из руки не выпустила. Выстрел прозвучал, как только она поднялась. Но он достиг другой цели: перед сидящей Розой уже стоял Армандо, мгновенно оценивший ситуацию. Пуля ударила ему немного ниже груди, но он лишь слегка покачнулся: Армандо всегда надевал тончайший и прочнейший бронежилет, когда выезжал из дома.

Роза увидела, как в один прыжок он достиг растерявшейся Дульсины, взмахом ладони выбил пистолет из ее руки. Потом жутко как-то улыбнулся, достал из кармана зажигалку, поднес к лицу Дульсины и щелкнул ею. Взвился язычок пламени, и сразу после этого Дульсина рухнула к его ногам.

На шум прибежали два охранника и вопросительно уставились на Армандо.

— С этой сумасшедшей служанкой случился обморок. Унесите отсюда ее и ее игрушку. — Он поддел пистолет носком туфли. Дождался, когда Дульсину унесут, а потом спросил: — Она испугала вас? Чего она хотела?

Розе не хотелось ему говорить правду, но и молчать было тоже нелепо, особенно если Армандо что-то знал о Дульсине. В таком случае ее молчание показалось бы подозрительным.

— Это сводная сестра Рикардо Дульсина, — ровно и спокойно произнесла Роза. — Она всегда меня ненавидела и давно хотела убить. Но как она могла оказаться здесь: ведь она сидела в тюрьме, а потом нам сообщили, что она умерла?

— В жизни бывают удивительные совпадения, Роза. Как, говорите, ее звали, Дульсина? Насколько мне известно, в Замке она служила под другим именем. Служанок в этом пустынном краю всегда не хватает, берут всех подряд. Так что не удивительно, если она попала сюда, убежав из тюрьмы. Но, может быть, вы ошибаетесь, и это вовсе не Дульсина?

— Может быть, — равнодушно согласилась с ним Роза. Потом появился доктор, дал ей какую-то таблетку. Она проглотила ее, запив глотком воды. Оперлась на руку Армандо и вышла на крыльцо, перед которым все так же стоял «мерседес». Роза посмотрела вперед и украдкой в стороны. Ни Рикардо, ни Джулии нигде не было видно. Армандо распахнул перед ней дверцу машины. Роза села и уронила голову в ладони. Ей надо было сейчас сосредоточиться, надо было остаться одной.

Глава двадцать девятая

За три дня до этого на очередной ночной их встрече Монкада заявил Сильве, что тот должен показать Исагирре секретную пробирку с рождающимся препаратом против «СФ».

— Ты с ума сошел! — воскликнул Мигель. — Он же не дилетант, он получит тогда «ключ»! Ты на кого работаешь, Карлос?

— Тише, не кричи, заполошный. Я работаю на наш побег, шлифую детали. Пусть узнает, это окончательно успокоит его маниакальную подозрительность и сослужит нам неплохую службу. Не волнуйся, мы его выведем из игры…

Сильва показал пробирку, правда, не самую последнюю, и записи эксперимента. Сатурнино изучил все это, потом плотоядно улыбнулся и сказал напыщенно:

— Мой друг, я не ошибся в тебе! Уверен, что очень скоро ты все доведешь до конца. Чем я тебе еще могу помочь? Ты вправе требовать, чего угодно, вплоть до женщин на ночь.

— Я требую, — сказал Мигель спокойно, хотя сердце его екало, — чтобы ты отдал в мое полное распоряжение биолога Монкаду. Чтобы вдвоем мы сидели внизу, где находятся животные, и проводили заключительную часть эксперимента там. И чтобы никто нас не беспокоил до тех пор, пока мы сами оттуда не выйдем — обедать или спать, все равно.

— Ты хочешь уже начать вводить препарат и обеспечить беспрерывное наблюдение?

— Да, ты понял правильно.

— Но ведь очень тяжело работать столь малыми силами, бери людей побольше.

— Ты сам знаешь, Сатурнино, что дело здесь не в количестве.

— Ну, хорошо. Потом мы дадим тебе возможность хорошо отдохнуть. Ты сказал о Монкадо, разве он не слушается тебя?

— У нас с ним не слишком дружеские отношения. Но это неважно, он хороший специалист.

— Не беспокойся, Мигель, я знаю, как надавить на него… Так вы хотите, чтобы к вам не заходил никто, даже я?

— О чем ты говоришь, Сатурнино, разумеется, к тебе лично этот запрет никак не должен относиться…

И вот они стали пропадать днем и вечером в одном из отсеков подземного этажа, и вправду занимаясь той работой, о которой сказали Исагирре. Тот оповестил всех сотрудников лаборатории и охрану, что никто не имеет права бывать в секторе «Б». На массивной железной двери сектора они повесили табличку «Не входить: идет эксперимента. Саму дверь закрывали изнутри, но ключ вынимали. У Исагирре был дубликат этого ключа, и он мог появляться, когда хотел.

Навестил он сектор «Б» и в этот поздний вечер, когда Сильва и Монкада уже приняли решение о побеге и назначили время: сегодня в Центр пришли две крытые грузовые машины, одна из них именно такая, какая нужна была Карлосу. Слава богу, настроен Сатурнино был вполне благодушно, далеко нос не совал и довольно быстро ушел. А если бы он заглянул в кое-какие углы, то, пожалуй, мог бы и обнаружить то нехитрое приспособление, которое изготовил Монкада и с помощью которого они должны были без помех исчезнуть с охраняемой территории. Правда, как уверял Карлос, даже если бы он и увидел это, то вряд ли бы догадался, для чего оно предназначено.

В час ночи, как они это делали уже целую неделю, Монкада угостил обоих охранников своим фирменным чаем с ромом. Но на этот раз туда было подмешано сильное психотропное вещество. В два часа они вышли из лаборатории с заранее приготовленными сумками в руках. Охранники не спали, смотрели, как и положено по инструкции, прямо на вход, но зрачки их не реагировали на внешние сигналы. Сознание церберов блуждало где-то далеко, и в себя они должны были прийти через полчаса. Им будет казаться, что ученые не покидали сектора «Б», а провели ночь там же, в выгородке на раскладушках.

Машины стояли в глубине территории под открытым небом, возле них никого не было. Карлос уверенно подошел к одной из них, легко открыл отмычкой простой защелкивающийся замок задних дверей. Приоткрыл дверь, и они полезли внутрь. Прикрыли дверцы, включили фонарики и стали собирать изобретение Монкады. Оно представляло собой точную копию, вернее, имитацию передней, примыкающей к кабине фургона, стенки. Если стать плотно спиной к кабине и придерживать в руках (для этого Карлос приделал ручки) лже-стенку, то глазу наблюдателя — при беглом, конечно, осмотре предстанет пустой закрытый кузов. Быстрый взгляд не в состоянии будет уловить, что фургон сделали на тридцать сантиметров короче.

Когда все было закончено, Монкада достал из сумки коробочку, в какой обычно хранились новые лабораторные мензурки. Открыл ее, и в свете фонаря Сильва увидел с десяток зажигалок, аккуратно обложенных ватой. Одну зажигалку Карлос положил себе в карман, снова закрыл коробочку и убрал на дно сумки.

— Что это? — удивленным шепотом спросил Мигель.

— Это «СФ» в боевом виде. Удалось в свое время утащить и спрятать в дебрях подвального этажа… Ну, дорогой товарищ, пожелай мне успеха. Надеюсь, я недолго.

— Куда ты, Карлос?

— В гости! К мерзавцу Исагирре…

Сильва остался один. Сердце его тревожно стучало, и ему казалось, что стук этот слышен везде. Сейчас он всполошит охрану и беглецов непременно обнаружат. Где же Карлос? Почему он так долго? А может… Может, он уже попал в лапы Сатурнино и тот пытает его? Ждать в этом закрытом гробу было невыносимо. Мигель не выдержал и приоткрыл дверь: проклятие, уже начинает светать! И в это время появился совершенно спокойный Монкада. Залез в машину, щелкнул замком и сказал:

— Ты представляешь, он еще не спал, смотрел какую-то порнуху. Вот гад! А потом я целых десять минут искал ключ от сектора «Б».

— Ты… Ты убил Исагирре? — стуча зубами, спросил Сильва.

— Я сделал бы это, не задумываясь. Но, увы, это не в наших интересах. Просто он получил порцию своего же дьявольского зелья. Но давай лучше помолчим, на всякий случай. До тех пор, пока не выедем отсюда…

Около восьми утра хлопнули дверцы кабин, заработали моторы, фургоны тронулись с места, проехали метров восемьсот и остановились. Сильва и Монкада прижались спинами к металлической поверхности, старались реже дышать и тверже держать свою «стенку». Они услышали, как задние дверцы открылись. Потом мужской голос привычно сказал: «Все пусто!» и с силой захлопнул фургон. Прошло еще несколько томительных минут, и машины медленно поехали. Но вот водитель переключил скорость. Монкада прошептал прямо в ухо Сильве: «Получилось! Еще пять минут, и выходим, посидим, хоть и на полу…»

По часам выходило, что они едут уже минут сорок. Напряжение спало. Они перекусили бутербродами с ветчиной и кофе из маленького термоса. Хотели даже закурить, но тут же отбросили эту мысль. И чтобы не задремать, стали разговаривать вполголоса. Вдруг фургон резко затормозил, так, что их отбросило в сторону и ударило о борта. Мигель и Карлос вскочили и быстро стали налаживать свое убежище.

Минуты три шел негромкий разговор водителя и еще кого-то. Потом они услышали, как дверцы открываются и в фургон лезут люди, обувь которых подбита металлом. На их «стенку» тяжело оперлись, и она, как ни старались ее удержать ученые, прогнулась и завибрировала. Потом лезвие острого ножа прошло через плотный картон, проделало в нем небольшую квадратную дыру. И оттуда ударил свет мощного фонаря. Еще через минуту фальшивая стенка была вырвана из их рук. Монкада и Сильва предстали перед молодыми людьми в десантной форме с короткоствольными автоматами на груди.

— Кто вы такие, сеньоры? И как здесь оказались? — грозно спросил их выступивший вперед офицер полиции.

— А вы кто такие? — закрываясь от фонаря, выкрикнул Карлос.

— Я лейтенант Фабила из уголовной полиции Мехико!

— Это правда, сеньор? — со слабой надеждой выдавил из себя Сильва.

— Предъявите ваше удостоверение! — заявил Монкада. Получив книжечку, он внимательно посмотрел в нее, а потом на офицера, светя своим фонарем прямо ему в лицо. Затем улыбнулся и радостно сказал:

— Вы-то нам и нужны, лейтенант. Мы ученые и в то же время узники одной преступной лаборатории. Впрочем, вам это вряд ли о чем-то говорит, и…

— Говорит, сеньоры, говорит! Так, значит, вы бежали оттуда? Разрешите поздравить с этим обстоятельством не только вас, но и нас. — Офицер отдал им честь и протянул для пожатия руку.

Рикардо если и испытал облегчение от того, что он вовремя вспомнил их с Розой шутливый знак «от ревности», то очень ненадолго. Да, его умная жена поняла его и дала ему об этом знать. Но что в результате изменилось? Мало того, что пленник он, его Роза тоже попала в лапы гнусного родственника горбуньи и, возможно, даже не подозревает, какой опасности подвергается! Надо срочно что-то предпринимать, уже не ради собственного спасения, а для того, чтобы выручить из беды Розу. Но что же он может сделать?

Джулия после встречи и разговора с Розой сразу же повела Рикардо в глубину сада. На один миг он вырвался из ее цепких рук, оглянулся и увидел, что за ними следуют два охранника. А когда через полчаса они вернулись в Замок, там уже не было ни Розы, ни ее сопровождающего. Джулия привела его в свой кабинет, и целый час он делал вид, что внимательно рассматривает вместе с ней рекламные буклеты туристических фирм и агентств.

Похоже, что горбунья уверилась, что с Розой Рикардо расстался навсегда. И теперь будет принадлежать только ей. Джулия явно расслабилась, глаза ее сияли, а выражение лица сделалось мягче. То и дело она прикасалась горячими губами к его щеке, шептала, что с нетерпением ждет, когда, же сегодня наступит ночь. А потом смеялась и спрашивала лукаво: «А может, нам не стоит дожидаться, когда солнце, пойдет на закат?» Рикардо делал вид, что не понимает этих ее нескромных намеков, а про себя страшился наступающего вечера. И когда он наступил, сказал, что желает хорошо поужинать и достойно отметить сегодняшний день.

За ужином он заставил себя оживиться, стал шутить и рассказывать светские анекдоты. Джулия никогда его таким не видела и окончательно повеселела. Рикардо то и дело подливал ей вина, но как бы забывал ухаживать за ее тарелкой. А за десертом заявил, что хочет посмотреть фильм по ее выбору. Джулия поначалу запротестовала, мол, лучше они устроят свое собственное кино. Но потом согласилась, что-то решив про себя.

Видеофильм, который она поставила, был невысокого качества, но зато изобиловал откровенными постельными сценами. Минут двадцать горбунья смотрела его тихо, потом стала грубовато комментировать и, наконец, запрыгнула Рикардо на колени и стала взасос целовать его. Он понял, что еще несколько минут, и она кинется насиловать его прямо тут, в гостиной. «Пойдем, дорогая», — сказал Рикардо, поднял Джулию на руки и понес, демонстрируя охране свои намерения, свое новое положение, в комнату на четвертом этаже. Наверное, лучше было бы пройти в любую свободную комнату внизу (Джулия бы не заметила этого), но это бы привлекло повышенное внимание охранников, которые стерегли его. Кроме того, Рикардо не мог знать, что будет у него под рукой в незнакомом помещении.

Рыжий молодой страж у его двери открыл рот от удивления, увидев Рикардо с Джулией на руках. «Что стоишь столбом? Открывай!» развязно сказал Рикардо, тот поспешил повернуть ключ и распахнуть дверь. «А теперь давай ключ сюда! Сеньорита любит запираться изнутри. Ты понял?» Рыжий безмолвно подал ему ключ.

Рикардо опустил Джулию на постель, отцепил ее руки, зажег свет и закрыл дверь. Ключ оставил в замочной скважине.

— Рикардо, иди же ко мне! простонала в экстазе горбунья.

— Немного подожди, дорогая. Дай отдышаться!

— Твоя девочка утомила тебя, миленький!'

Он ничего не ответил ей, стал задвигать шторы. А когда оглянулся, то увидел, что Джулия сошла с кровати и сбрасывает с себя одежду.

— Танцуй, дорогая! — крикнул Рикардо. — Покажи своему мальчику настоящий стриптиз.

Она поняла его и стала раздеваться медленней, то прислоняясь к нему, то удаляясь. Изгибалась, принимая соблазнительные позы, и сладострастно, призывно вскрикивала. Он глядел на нее поощряюще. На лету подхватил ее лифчик и трусики, сброшенные последними, и зажал их в левой руке.

— О, Рикардо! Не двигайся, я сама тебя раздену!

Джулия придвинулась к нему и, высунув язык, стала распускать узел его галстука. Коротким, но очень сильным тычком он ударил ее в солнечное сплетение. Рот горбуньи открылся еще больше, ей стало не хватать дыхания. Она бы упала, но Рикардо подхватил ее, засунул ей в рот кляп из трусиков и лифчика. Потом опустил ее на живот, связал ремешком ее платья руки за спиной, а ноги перемотал галстуком. Посмотрел на свою работу и покачал головой: надолго этого не хватит.

Прошел к своему гардеробу, взял четыре кожаных мужских ремня. Двумя затянул руки горбуньи и двумя ноги. Поднял Джулию с пола и отнес на кровать, положил на бок Она смотрела на него бешеными глазами, сделала усилие и почти выплюнула его самодельный кляп изо рта. Раздался не то стон, не то крик. Правда, достаточно приглушенный. Рикардо поправил кляп, засунул его поглубже. Потом достал из шкафа широкий галстук и обмотал его вокруг ее рта.

Джулия стала дергаться и потихоньку сползать к краю постели. «Так она сможет добраться и до двери!» Рикардо опять обследовал гардероб и обнаружил в одном отделении четыре тонких, но достаточно крепких простыни. Он связал их по две, попробовал разъединить узел и остался доволен. Хотел было уже привязать ими Джулию к кровати, но передумал.

Переоделся в спортивные туфли, вместо пиджака надел пуловер. Поискал глазами что-нибудь тяжелое, не нашел. Попробовал выломать ножку стула — не получилось. Потушил свет в комнате, посидел минут пятнадцать, а потом подошел к двери, повернул ключ и немного приоткрыл.

Ждать Рикардо пришлось недолго. Как он и предполагал, рыжий охранник понемногу стал просовывать в комнату свою любопытную голову. Рикардо выбрал нужный момент, изо всех сил стукнул и надавил дверью. Когда он отпустил дверь, охранник рухнул к его ногам.

Рикардо втащил рыжего, закрыл дверь на ключ и включил свет. Быстро нашел пистолет у того за поясом и положил на стол. И хотя охранник, похоже, не подавал признаков жизни, Рикардо все равно снял с него и с себя ремень, крепко затянул рыжему руки и ноги. А вместо кляпа использовал платье Джулии и другой свой галстук.

Удовлетворенный, он с трудом приподнял и положил крепкого мужчину рядом с Джулией. Да еще шепнул ей в ухо: «Вот тебе любовник!» А потом в ход пошли приготовленные простыни…

Рикардо взял пистолет, потушил свет и прислушался у двери. Кажется, никого. Открыл, вышел в коридор и тут же запер дверь, а ключ положил к себе в карман. И побежал к одному из боковых выходов.

В полумраке он спустился по незнакомым узким ступеням и попал на первый этаж в ту часть здания, которую совершенно не знал. Наверное, это было неразумно, но он стал дергать подряд все двери. Одна из них открылась, Рикардо с опаской зашел туда, но, к счастью, там никого не оказалось. Он беспрепятственно открыл окно, вскочил на подоконник и спрыгнул на зелень газона.

Светила половинная луна, и он быстро нашел направление, противоположное тому, в каком он бежал первый раз. Сил у Рикардо тоже было теперь побольше. Он легко преодолел ограду и побежал вперед. Минут через сорок, пересекая дорогу, он решил остановиться и поискать укрытия. Походил вокруг и скоро нашел довольно высокий бугор. Если спрятаться за ним, то с дороги его видно не будет, а ведь только это ему и нужно. План его совсем прост: дождаться любой машины и захватить ее. А дальше двинуться на поиски и спасение Розы.

Рикардо поднялся на возвышение, спустился немного с другой стороны и лег на склоне. Смотрел в усеянное звездами небо, такое, какого никогда не бывает в Мехико, и думал о том, что мир прекраснее и таинственнее наших представлений о нем. Зло могущественно, но ему не победить Добра. Земля под ним была теплая, и незаметно для самого себя Рикардо уснул, когда рассвет уже занимался.

Как все-таки хорошо себя чувствуешь, когда самый драгоценный твой замысел осуществляется, и даже лучше, чем ты хотел. Тогда даже серьезные неприятности в жизни не задевают тебя так, как могли бы. Вчерашний день и вечер все еще с ним, они греют сердце Армандо Франческотти, и ему плевать на всякие мелкие происшествия. Хотя и досадно, что из-за них приходится жертвовать прекрасными мгновениями.

Вчера ему удалось больше чем окончательно оторвать Розу от ее глупого мужа. Разумеется, он точно все предусмотрел, почувствовал вовремя, что одной кассеты окажется недостаточно. Но разве Армандо мог представить себе то, что случится потом? Эту сумасшедшую истеричку Дульсину ему сам Бог послал. Может ли мужчина найти тропку к сердцу женщины вернее, чем спасти ее, рискуя собой, от смерти? Ну, положим, он не слишком и рисковал, но в глазах Розы это выглядело именно так. Вечер того же дня подтвердил все это.

Армандо думал, что потрясения уложат Розу в постель на несколько дней, и заранее тревожился о ее здоровье. Любая на ее месте после такого стресса получила бы невроз или что-нибудь похуже. Любая, но не эта чудо-женщина! Уже к ужину Роза спустилась, как свежий благоухающий цветок. И надела, умница, одно из трех парижских платьев, какие он прислал ей в комнату для утешения от утрат и переживаний. Тем самым она как бы подала ему некий знак, намекнула на готовность принять его ухаживания.

Он понял это, но не злоупотребил, не форсировал события. Вел себя с Розой почти так же, как прежде, выдержанно и предупредительно. Но взгляд его, конечно, уже открыто горел любовью, а руки сжимали ее ладони крепче и горячее. После ужина они с Розой несколько раз танцевали под магнитофон, Армандо поставил кассету с ее же песнями. А потом она специально для него спела, И эта песня без сопровождения была даже лучше, чем под оркестр. Хоть Армандо был и равнодушен к музыке вообще, ему тогда показалось замечательным, что у него будет жена, которая будет еще и петь для него.

Был момент, когда ему очень захотелось взять ее немедленно, в эту же ночь. Но ой удержался, только обнял ее в коридоре возле ее комнаты и поцеловал. И почувствовал лишь слабый ответ ее губ. Разумеется, Роза, при всей ее внутренней стойкости, еще не могла окончательно прийти в себя. Это выше человеческих сил, тем более женщины. Достаточно того, что она дала согласие погостить в Доме Ветров. А это значит, что впереди у них еще немало дней и ночей.

Утром они уже собрались в поездку на озеро Индеец, на пикник. И вот неприятности. В самый последний момент Армандо позвонили из Центра и сообщили об Исагирре. Хочешь не хочешь, а надо было лететь туда, разбираться и принимать решение. Но даже и это оказалось кстати. Как огорчилась Роза, узнав, что он не сможет поехать, проводила его до вертолета (правильно он сделал, что оставил его прямо тут) и помахала рукой. Ничего, поскучает на экскурсии — Хорхе ужасный зануда, — и с большей радостью и нетерпением встретит его.

Армандо хотел управиться быстро. Собственно говоря, еще в вертолете он принял решение, что Исагирре, на период пока тот вышел из строя, вполне сможет заменить доктор Симада. Конечно, у японца был другой научный профиль, но в данном случае было важно не это. Как циники и вполне безнравственные люди, они стоили один другого. Сложность лишь в том, чтобы заставить Симаду пожить в этой-глуши. Слишком уж он большой сибарит. Но никуда не денется, Франческотти владеет его тайной: в Токио толстяк в результате одного опыта отправил на тот свет десяток малых детишек.

Вид «спящего» Сатурнино Исагирре совершенно не взволновал Армандо. Он и смотрел больше не на него, а вокруг. Когда стало понятно, что в ночь, когда все это случилось, Исагирре крутил «порнуху», сомнения в том, что это несчастный случай, отпали. Увлекся и щелкнул не той «игрушкой».

Оставалось пройти в лабораторию, поинтересоваться, скоро ли будет готово средство против «снотворного Франческотти». И лететь потом обратно, прямо на озеро Индеец. Но в лаборатории Армандо ждал новый неприятный сюрприз. Ученые Сильва и Монкада, находящиеся в секторе «Б», дверь не открывали, несмотря на грохот в дверь и объявление по внутренней связи. Второй ключ у Исагирре, объяснили ему. Перерыли весь коттедж того, но ничего не нашли. Армандо приказал ломать замок.

Это оказалось делом нелегким даже с помощью автогена. И когда, наконец, проникли туда, то нашли лишь записку: «Исагирре! Не ищи нас, мы сами найдем тебя. Лекарство готово, но мы хотим получить в 50 раз больше. Сильва. Монкада».

Охранники заявили, что сеньоры ученые мимо них не проходили. Начальник службы безопасности предположил, что они укрываются где-то на территории, ибо ее невозможно покинуть незамеченными, И дал команду обыскать все уголки и закоулки.

Армандо увидел всю эту бестолковщину и решил про себя, что сегодня же прикажет Альтамирано подыскать нового начальника охраны Центра. Во всех отношениях такого же, но поумнее. Узнав, что рано утром с территории на аэродром отбыли две грузовые машины, Армандо уже не колебался и отдал приказ немедленно сесть в его вертолет, долететь до аэродрома, осмотреть все помещения и доставить беглецов сюда. Он не сомневался, что их отыщут именно там, хотя его уверяли, что машины осматривали, и они были пусты. Можно было бы поступить и проще: связаться с аэродромом по рации и поручить все это тамошним охранникам. Но наверняка они разболтаны еще больше, чем эти. И могут не столько найти, сколько спугнуть беглецов. Потом, нет никакой гарантии, что у Сильвы и Монкады на аэродроме нет сообщников.

В общем-то в глубине души все это происшествие также не слишком сильно взволновало Армандо. Ведь из записки ясно, было, что ученые не собираются взывать к правосудию и бежать в полицию. Обычное дело: люди хотят заработать побольше и рискуют ради денег. Все это понятно. Но он не может ждать, когда беглецы объявятся сами. И не только потому, что срочно хочет получить средство от «СФ». Есть непреложные законы империи Франческотти, которые не может нарушить даже он сам. Люди, бросившие вызов клану, должны быть наказаны. Конечно, Сильва и Монкада слишком ценны, чтобы их убивать. Но теперь они станут уже не наемниками, а вечными его рабами. Будут работать не за деньги, а за миску маисовой каши.

Теперь ясно было, что на озеро к Розе он уже не поспеет. Ничего, они опять вместе поужинают и потанцуют. Зато он сейчас сделает все свои дела и будет совершенно свободен. Армандо прошел на пульт наблюдения и связи. Первым, с кем нужно переговорить, был Альтамирано.

Его капитан, как почти всегда, был немногословен. Смысл его доклада сводился к следующему. Все входит в свою колею, государственная машина, пущенная против них, работает вхолостую, и обороты ее вскоре затихнут. Но дона Армандо разыскивает, несколько раз звонил, Порфирио Заместитель. Ничего не говорит Альтамирано, мол, у него сообщение лично для Франческотти. Оставил для срочной связи вот этот телефон.

Армандо поморщился: до чего одинаковы люди Всегда это поганое стремление выслужиться, заявить о себе лично! Неужели Порфирио думает, что он отличит его больше, даже приблизит, если он сам, а не через капитана, сообщит ему нечто?…

— Что ты хотел сказать мне, Порфирио? — не поздоровавшись, начал разговор Армандо.

— Дон Армандо, рад слышать вас! Как ваше здоровье?

— Говори по делу, Заместитель.

— Извините. Недавно мне удалось узнать по своим источникам, что группа захвата вылетела на поиски вашей лаборатории.

— Как они вообще узнали о ее существовании?

— Не знаю. Схвачен Хуан Весельчак, и может…

— Не может! Хуан ничего не скажет, да он ничего и не знает… Ладно, скажи лучше, куда именно они вылетели?

— Этого я точно не знаю.

— А что ты тогда вообще знаешь?

— Я знаю, что это армейское соединение и столкновение с ним крайне нежелательно. Я бы посоветовал вам в случае обнаружения лаборатории не оказывать сопротивления, а попросту уничтожить улики.

— Плевать мне на твои советы, Порфирио. Я все решаю сам и не глупее тебя. Скажи только одно: кто отдал приказ группе захвата? Как я понимаю, ты этого сделать не мог, тогда кто же?

— В том-то и дело, почему я и звоню, дон Армандо. Вы должны знать, что никакого письменного приказа у них нет. Это самодеятельность, потуги Абелярдо Фабилы. Он заварил всю эту кашу, но не знает, как ее расхлебать. Он уговорил своего приятеля полковника Вильи дать ему людей. Во главе поставил своего родного племянника лейтенанта полиции Рамона Фабилу. Надеется таким образом раздобыть какие-то доказательства, а под них уж и списать это самоуправство. Победителей, как говорится, не судят.

— Значит, племянничка послал, говоришь. А племянничек-то, между прочим, твой подчиненный, Порфирио.

— Я арестую его и выгоню из полиции, как только он прилетит в Мехико!

— Ладно, молодец, что позвонил. Но тебе не кажется, что этот Абелярдо Фабила уже и так лишний день по земле ходит?

— Дон Армандо! Он чрезвычайно осторожен, и охраны много. Но как раз сейчас я ожидаю сообщения, что с ним покончено.

— Надеюсь, что дождешься.

Армандо закончил разговор и услышал шум вертолета. «Наконец-то, — подумал он. — Взгляну на беглецов, узнаю про средство от «СФ», и в Дом Ветров. Хотя нет, придется еще решить, как быть с возможным визитом некоего лейтенанта, если он вообще состоится».

Но он не успел додумать эту мысль. В дверь комнаты связи ворвался бледный дежурный по пульту наблюдения. «Десант!» — крикнул он и махнул рукой. Армандо последовал за ним и увидел на нескольких экранах, что на территорию Центра садятся два боевых вертолета и оттуда выскакивают вооруженные солдаты в камуфляже с десантными автоматами наизготовку.

Если бы разговор с Присто не состоялся, Франческотти незамедлительно отдал бы сейчас приказ «к бою!». Оружия и людей у них достаточно, паники быть не должно. Нечто подобное они, на всякий случай, репетировали. Каждый охранник хорошо стреляет, знает, что ему делать, с какой точки, из какого укрытия вести огонь. Десанту на двух вертолетах эту крепость не взять. Потери, конечно, будут, но из нападающих живым не уйдет, никто.

Армандо так и подмывало сорвать колпачок и нажать большую красную кнопку. Но он все же удержал себя, включил связь со всеми помещениями и даже никогда не включавшиеся динамики на зданиях:

«Внимание всем! Говорит владелец Центра. Никакого сопротивления войскам. Повторяю…»

Глава тридцатая

Последние силы покинули Розу, когда она вышла из «мерседеса» и, поддерживаемая Армандо, прошла в свою комнату и попросила оставить ее одну. Он молча поклонился и вышел. Роза закрылась изнутри и опустилась прямо у двери на ковер. Там ее в полубессознательном состоянии и обнаружила Паула.

Девушка не растерялась. Поднесла к ноздрям Розы пузырек с нашатырным спиртом, натерла ей виски и грудь одеколоном. Потом раздела ее всю и потащила в ванную комнату. Там Паула посадила Розу под горячий душ и стала мыть ей голову шампунем; Это помогло. Роза почувствовала себя гораздо лучше. Она поднялась во весь рост и включила, для контраста, одну только холодную воду; Потом Паула растерла ее махровым полотенцем, закутала в халат, а голову замотала еще одним, сухим полотенцем. Быстро сходила куда-то, принесла кувшин горячего молока и заставила Розу выпить добрую половину.

Все это время обе они молчали, ограничиваясь лишь жестами и междометиями. А когда Роза собралась заговорить, Паула поднесла палец к губам и поманила ее за собой снова в ванную. Открыла везде воду, а потом стала шептать в самое ухо Розы: «Не пугайся и не падай: твой лучший поклонник и ухажер — сам Армандо Франческотти!» Роза посмотрела на нее с недоумением. И тогда Паула продолжила: «Я подслушала разговор прислуги и охранника, они назвали его по фамилии. А мне Рамон говорил: самый главный в Мексике мафиози, вся мафия ему подчиняется, Армандо Франческотти. Все совпадает: имя, фамилия, неограниченные возможности… Роза, нам надо скорее бежать отсюда. Только вот как? Я боюсь, что нас отсюда уже не выпустят…»

Как раз этого Роза не боялась. Она была даже уверена: скажи она Армандо, что сегодня же желает оказаться в Мехико, — он тут же это исполнит. Но разве это поможет спасти, вытащить Рикардо из лап горбуньи? Если Паула не ошибается, то Армандо, влюбленный в нее, конечно же тоже причастен к заточению Рикардо. И все сделает, чтобы они больше не увиделись. Будучи в Мехико, даже с помощью Фабилы она не узнает, куда увезла его эта страшная женщина. А если Роза останется здесь, то будет иметь хотя бы ничтожный шанс еще раз увидеть Рикардо и попытаться его вызволить.

Как это сделать? Все будет зависеть от случая. Но ведь даже и к случаю надо быть готовой. Артистка она или просто певичка, каких много? Судьба уготовила ей трудную роль, но она готова ее сыграть!

Коробки с платьями из Парижа, внесенные едва ли не единственной в доме служанкой (вся прислуга здесь была мужская), подсказали начало игры, на которую Роза решилась. Не обращая внимания на Паулу, ничего не говоря удивленной девушке, она стала тщательно готовиться к ужину. Наложила макияж чуть ярче обычного, из присланных платьев выбрала и надела вечернее, наиболее открытое.

Дальше все пошло, как по нотам. Армандо не мог оторвать от нее глаз, действительно не просто восхищенных, а влюбленных, хотящих ее. Притворяться было нетрудно, ибо этот мужчина не был ей неприятен, хотя она и не забыла о страшной догадке Паулы. Танцуя с Армандо, прижимаясь к нему, на какой-то миг Роза ощутила даже что-то подобное тому, что чувствовала лишь в объятиях мужа. Она испугалась этого, вызвалась спеть и, когда пела, видела перед собой не это, а другое лицо, лицо Рикардо. Да ведь и песню она выбрала ту, которую пела только мужу, которую Рикардо любил больше всех ее песен.

Но когда, прощаясь у двери, Армандо поцеловал ее, Роза отчетливо поняла, насколько опасную игру она затеяла. Играть в нее было довольно просто, но выиграть почти невозможно. Сегодня ее кавалер ведет себя галантно, но уже завтра он захочет большего, и что тогда последует… Об этом страшно было и подумать.

Паула встретила ее отчаянным взглядом, тубы девушки кривились и дрожали. Она не дала Розе раздеться и опять потащила в ванную. Открыла все краны и почти крикнула ей в лицо: «Роза! Как ты могла! С этим, с этим…» И разрыдалась. Теперь уже Розе пришлось приводить подругу в чувство. А когда это удалось, она шепнула Пауле: «А ты захватила с собой оружие?» Глаза девушки сразу заблестели, она утвердительно кивнула и повела Розу в свою комнату — показывать. Конечно, это был не арсенал, но достаточно полный набор женщины-полицейского. Потом они снова прошли в ванную и обсудили, что им еще, на всякий случай, приготовить и где это можно попытаться найти… Лишь под утро Роза забылась коротким, не освежающим сном.

Собираясь на пикник, Паула сложила в плетеную сумку-пакет многое из того, что демонстрировала Розе ночью. Сверху положила для маскировки теплую кофточку. Роза одобрительно ей кивнула, а про себя подумала, что вряд ли им пригодится или поможет оружие. Даже с пистолетом, даже вдвоем им не справиться и с одним лишь Армандо. А ведь в машине будет еще шофер. Вот если бы все они куда-нибудь делись, оставили «мерседес» без присмотра! Тогда можно было бы умчаться в Замок, выручить Рикардо и увезти его прямо в Мехико или хотя бы в какой-нибудь ближайший город. «Добрая Дева Гваделупе, помоги нам, грешным!..»

Роза молилась так горячо, что даже не удивилась, когда результат молитвы сказался так быстро. Подошел Армандо, извинился и сказал, что не сможет сейчас поехать на озеро Индеец. Дела требуют срочно посетить одно его предприятие неподалеку отсюда.

— Значит, пикник не состоится? — искренне огорчилась Роза. — А я так хотела увидеть озеро с названием Индеец!

— Ну почему же, Роза! — Армандо поцеловал ей руку. — И пикник состоится, и озеро вы посмотрите. Только гидом буду, к сожалению, не я, а Хорхе…

Она проводила его до вертолета, по-прежнему стоявшего на лужайке. Посмотрела на него, будто в последний раз, и помахала рукой вслед поднимающейся железной стрекозе. Почему-то подумалось: вот и все, больше этого человека она уже не встретит. Но если бы кто-то спросил, почему она так решила, Роза бы не нашлась, что ответить.

Хорхе, перед тем как усесться на переднее сиденье, взял у подошедшего охранника автомат и вслух сказал: «Может быть, повезет с охотой!» Был ли вооружен шофер, они не знали. До озера ехали минут тридцать в полном молчании. Розе было ясно, что другой такой возможности им уже не представится, но как они смогут справиться с двумя здоровенными мужиками, она не представляла.

Озеро лежало в глубокой долине между четырех сопок. Одна из них походила чем-то на индейца в боевом оперении, отсюда, наверно, и пошло это название озера — Индеец. Место было действительно живописное, но спуститься на машине прямо к воде представлялось делом рискованным: берега озера круто обрывались. Так, наверное, считал и шофер «мерседеса». Он остановил машину на открытом месте, не доезжая трех-четырех метров до тропы, ведущей к камышам.

Шофер вышел из «мерседеса», но дальше не двинулся. Хорхе же, напротив, побежал к тропе, спрыгнул и исчез из виду.

— Какой невежливый, — капризным тоном сказала Роза, — нет, чтобы дамам руку подать!

— Хорхе большой любитель уток, — сказал шофер. — Надеется застать их врасплох и подстрелить парочку.

— Как интересно! — воскликнула Паула. — Побежали, Роза, посмотрим!

— Я помогу вам, сеньориты, — шофер сделал движение в их сторону.

— Спасибо, — рукой остановила его Роза. — Дамам надо в кустики.

Помогая друг другу, они спустились. Паула не забыла свою сумочку. Тропа привела их к высоким камышам. У самой их границы стоял Хорхе с автоматом наизготовку. Увидев женщин, он предупреждающе замахал рукой, приложил палец к губам, сплюнул и демонстративно отвернулся. Паула пошарила в сумке и подала Розе короткую резиновую дубинку, сама же достала газовый баллончик.

Сумка осталась на траве, а они, пряча свое оружие за спинами, бесшумно приближались к застывшему Хорхе.

— Сеньор! — громко произнесла Роза. Он гневно обернулся и получил в лицо щедрую струю газа из рук Паулы. В ту же секунду Роза обрушила дубинку на его большую голову. Не издав ни звука. Хорхе осел на землю. Роза повторила удар. Паула сорвала автомат с его груди, перевернула Хорхе, как куль, лицом к земле. Достала из кармана джинсов наручники и защелкнула на запястьях. Роза подтащила сумку и вынула оттуда пластырь, позаимствованный из богатой аптечку Дома Ветров. Заклеив рот Хорхе, они вытащили ремень из его брюк и затянули им ноги возле лодыжек.

Затем вернулись к началу тропы, встали по краям у обрывистого подъема, и Роза крикнула: «Сеньор водитель, можно вас на минутку?» Когда он осторожно спустил правую ногу, ища опоры, Роза схватилась за нее и сильно дернула, едва успев увернуться от падающего тела. Ударился он не сильно, но подняться уже. не мог.

Паула приставила к его груди автомат.

— Сеньорита, — сказал шофер печально, но без удивления, — не убивайте меня. У меня трое детей.

— Мы вам ничего не сделаем, сеньор. Нам нужно только связать вас.

Он сам вытащил ремень из брюк. А когда Роза закончила с ногами, заложил руки за спину и дал спеленать их бельевой веревкой, утащенной Паулой рано утром из какой-то подсобки. Оружия при себе у водителя не было, он сказал, что оно в машине, в бардачке.

Роза и Паула поднялись к машине.

— Ну что, подруга, — улыбнулась Роза, — вооружены мы теперь до зубов. Поехали вызволять Рикардо!

— Сейчас поедем. Вот только позвоню Фабиле. В этой машине установлена потрясная связь — нам такую показывали в академии.

Роза хотела сказать, что лучше дозваниваться потом. Но прикусила язык: кто знает, что ждет их дальше? И хорошо, что промолчала. Через несколько секунд Паула уже разговаривала с Мехико! И слышно было превосходно.

— Говорит стажер Паула Викарио. Мне нужен лейтенант Фабила.

— Здравствуй, Паула, это Франческа. Лейтенанта Фабилы здесь нет, но у меня приказ соединить тебя с ним незамедлительно. Можешь подождать одну минуту, я попробую связать вас, если он на месте…

— Жду, спасибо, Франческа!

Прошла одна минута, вторая, что-то трещало в чудо-связи «мерседеса», а потом, как будто рядом, раздался голос Фабилы:

— Паула, дорогая моя, ты где есть?

— Сеньор лейтенант, вместе с Розой Гарсиа Монтеро я нахожусь в районе озера Индеец. Где это, точно я не знаю, извините.

— Зато я знаю, хотя никогда там не был. Поверить не могу, что вы здесь, рядышком со мной. Как вас туда занесло?

— Долго рассказывать, сеньор лейтенант. Если вы рядом, то приезжайте. Нам может понадобиться ваша помощь. Мы идем вызволять Рикардо. Он попал в беду.

— Понял тебя, Паула. А вы не можете подождать до вечера?

— Не можем. Если будем ждать, нас схватит Армандо Франческотти!

— Что-о? Не хочешь ли ты сказать, что Франческотти здесь?

— Видела его час назад.

— Вот как? Я сейчас же вылетаю на вертолете. Как вас найти?

— Как увидите синий мерседес, так спускайтесь. Сколько вас ждать?

— Полчаса от силы.

Этот разговор показался Розе чистой фантастикой, чьим-то утешительным розыгрышем. Откуда здесь, в глуши, взяться столичному щеголю Рамону Фабиле, да еще через тридцать минут и на вертолете? Однако Паула так не считала. Она достала зеркальце, пудреницу, еще какую-то косметику и стала тщательно трудиться над своей внешностью.

Через двадцать пять минут послышался характерный шум вертолетных винтов, а еще через три минуты огромная машина, куда больше той, на которой улетел Армандо, колыхая траву и поднимая пыль, опустилась в десяти метрах от «мерседеса». Оттуда выпрыгнул в полной полицейской выправке лейтенант Фабила и бросился к ним. Он подхватил Паулу на руки и поцеловал прямо в губы. Потом поставил смущенную и счастливую девушку на землю и подошел к Розе:

— Здравствуйте, Роза! Все подробности потом. Главное сейчас для меня, где Франческотти?

— Улетел на вертолете час назад.

— В Мехико?

— Нет, здесь поблизости у него есть какое-то предприятие. Там что-то случилось.

— Отлично, Роза. Кажется, я знаю, о каком предприятии речь. Именно туда я и собираюсь.

— Но сначала помогите нам вызволить Рикардо!

— Попробую, но у меня очень мало времени.

Пока они говорили, Паула показала десантникам, прилетевшим с Фабилой, где лежат шофер «мерседеса» и Хорхе. Солдат очень удивило и позабавило, что таких здоровяков отключили эти симпатичные молодые женщины. Фабила, и тот развел руками. Узнав же, что это люди Франческотти, лейтенант распорядился доставить их на аэродром на их же машине. Один десантник сел за руль, а другой между по-прежнему связанными гангстерами, все остальные забрались в вертолет. Фабила усадил Розу рядом с летчиком, лететь было решено над дорогой.

Рикардо проснулся, но все так же продолжал лежать на склоне холма и смотреть в небо, чистое и голубое. Вдалеке послышался шум крылатой машины. «Ищут меня? — подумал он. — Но почему тогда с той стороны? И откуда у Джулии самолет?…» Нет, он ошибся, это не самолет, а вертолет. Что делать? Спрятаться, вжаться в холм и, возможно, его не заметят?

Вертолет приблизился, и Рикардо вдруг понял по опознавательным знакам, что это — военная машина. Он вскочил, вскарабкался на вершину холма, сорвал с себя красный пуловер и стал махать им вокруг головы. Вертолет пролетел над Рикардо и продолжил свое движение. Отчаяние охватило беглеца, он выхватил пистолет и несколько раз выстрелил в воздух. Машина, застыла в небе, потом развернулась, сделав небольшой круг, и пошла прямо на Рикардо.

Когда она зависла над ним, ему почудилось, что его окликают по имени. И громче всех звучит голос Розы. «Но этого не может быть, сказал Рикардо сам себе, — наверное, у меня начинаются галлюцинации».

Вертолет сел на дорогу, рядом с холмом. Рикардо побежал к нему, но на самом конце спуска за что-то зацепился ногой и упал. Когда он поднялся, то увидел в нескольких шагах от себя бегущую к нему Розу.

Они обнялись и стояли так долго-долго, простояли бы тысячу лет, но какой-то веселый голос рядом с ними произнес негромко: «Супруги Линаресы! Я ничего не имею против, но не могли бы вы продолжить свой таинственный разговор не здесь, а на борту? Роза! Рикардо! Очнитесь, ребята! Нам уже давно пора…»

Сплошные неудачи, которые преследовали Фабилу все эти месяцы, не подорвали почти юношеской веры Рамона в то, что обязательно наступит такой день, когда невезение кончится и фортуна к нему станет благосклонна. И вот этот день пришел!

С того момента, как группа захвата повстречала беглецов из Центра, удача не оставляла лейтенанта. В крытых фургонах они беспрепятственно въехали на территорию аэродрома, а дальше все было делом техники. Питомцы полковника Вильи хорошо знали свое дело. Через пять минут все службы, все работники, все борта находились под полным контролем десанта. Никто не посмел оказать сопротивление армии, а большинство, понимая, что оказались замешанными в чем-то преступном, выразили полную готовность к сотрудничеству.

Связь на аэродроме работала превосходно. Сначала Фабила связался со своими вертолетами, находящимися неподалеку, и через десять минут они сели в центре чужого аэродрома. Быстро удалось соединиться и с дядей Абелярдо. Как результат этого разговора, в небо поднялся и взял курс на Мехико небольшой самолет с двумя пассажирами и двумя десантниками на борту. Летели не просто ученые Сильва и Монкада, способные в самом скором времени побороть так называемый «синдром Матеоса». Летели два самых важных свидетеля, а с ними неоспоримые вещественные доказательства коробочка с зажигалками, начиненными «СФ». На всякий случай, для страховки, Фабила вынул оттуда две зажигалки, уточнил у Монкады, как ими пользоваться, и положил к себе в карманы.

Когда неожиданно и счастливо вышла на связь Паула, Рамон сидел с командиром десантников и разрабатывал план захвата преступного научного Центра. Правда, при этом он не был до конца уверен, что это вообще сейчас необходимо. Риск немалый, возможны убитые и раненые, а получат они в лучшем случае лишь то, что у них уже есть: новых свидетелей и дополнительные улики. Не лучше ли подождать высокого приказа и солидного подкрепления, а пока что надежно блокировать Центр?

Вопрос этот еще не был решен, когда Фабила, взяв семь десантников, помчался к Пауле с Розой на озеро Индеец. Узнав от них, что Армандо Франческотти вылетел «на одно из своих предприятий поблизости», лейтенант догадался, что речь идет именно о Центре. Азарт охотника на опасную дичь, который немного уже приутих в нем, вспыхнул с новой силой. Так что, если бы не удалось разыскать Рикардо так быстро, Рамон, скорее всего, отложил бы его поиски на потом: он не имел права упустить шанс взять самого Франческотти.

Но этот азарт перешел все границы, когда, вернувшись на аэродром, Фабила обнаружил там личный вертолет «крестного отца», а главный из захваченных охранников Центра подтвердил, что дон Армандо посетил их и ждет возвращения вертолета. Были отброшены прочь замыслы въехать на территорию Центра «по-тихому», спрятавшись за какими-нибудь ящиками в тех же фургонах. Лейтенант решил, что сам эффект неожиданного появления двух военных летучих машин и двадцати десантников в камуфляже с оружием в руках обязательно скажется в их пользу и обеспечит успех операции. Фабила настолько торопился, что даже не попрощался с Линаресами и Паулой, уже садящимися в спортивный самолет.

Всю недолгую дорогу до Центра он молил Бога только об одном: лишь бы Франческотти оставался там, а остальное приложится. Но даже в самый удачный день на такую фантастическую удачу Рамон рассчитывать не мог. Ни один ствол не выстрелил ни в него, ни в его людей. Гангстерский Центр встретил их полной тишиной. А когда они, сообразуясь со схемой, которую нарисовал Монкада, прошли в комнаты управления, наблюдения и связи, то при их появлении не встал лишь один человек — Армандо Франческотти.

Его не надо было ловить и разыскивать в потаенных уголках, он сидел в кресле за пультом, картинно развалясь, и смотрел на вошедших насмешливо. И это насмешливое выражение не сходило с его лица и тогда, когда его обыскивали, и тогда, когда Серхио защелкнул на его руках наручники. Казалось, Франческотти и не заметил всего этого. Сел в то же кресло и спросил с презрением:

— По какому праву какой-то лейтенантишка врывается на частную территорию и творит чистейшее беззаконие? Требую немедленно убраться отсюда и принести извинения.

— Вам ли говорить о законе, сеньор Франческотти! — закипел Фабила.

— Именно мне, глупый племянник еще более глупого дяди!

Рамон с трудом сдержался, чтобы не ударить дерзкого мафиози по лицу. Потом хотел спросить, откуда такая осведомленность, но промолчал и вместо этого отдал приказ начать обыск лаборатории.

— Протестую! — с той же ухмылкой хозяина положения сказал Франческотти. — Предъявите мне, Фабила-племянничек, ордер или скажите хотя бы, кто отдал приказ.

— Вам все будет предъявлено в Мехико.

— А я туда не собираюсь!

— Ваши соображения нас не интересуют.

— Вот как? И как же вы собираетесь найти неизвестно что, имея кучку людей и ни одного эксперта?

— Не волнуйтесь. Мы вызовем сюда кого угодно.

— Никого вы не сможете вызвать, Фабила-племянничек. Я не хочу лететь в Мехико, но вам-то тем более там делать нечего. Вы доверились своему дяде Абелярдо, а он авантюрист. Закон на моей стороне. Вас же обязательно накажут. И от меня будет зависеть, насколько строго.

— Хватит, Франческотти, я не желаю больше слушать. Сейчас я доставлю вас. в Мехико, и там вас заставят заговорить по-другому.

Лейтенант прошел в комнату связи и несколько раз попытался дозвониться до дяди. Но ни дома, ни в офисе, ни в парламенте Абелярдо Обрегона Фабилы не было. Решив, что соединится с ним в пути, Рамон передал свое сообщение главному дежурному полицейскому Затем отдал приказ Серхио и одному из десантников вести задержанного в вертолет.

Он посадил Франческотти к стенке, сам сел рядом. Два молодца с автоматами сидели сзади них и два спереди. Около часа летели в полном молчании, а потом пилот поймал в эфире приятную мелодию и включил трансляцию в салоне. Через какое-то время мелодия неожиданно оборвалась и голос диктора сказал: «Только что стало известно, что в центре Мехико совершен террористический акт. Жестокое вооруженное нападение на машину известного политика и депутата парламента Абелярдо Обрегона Фабилы. Двое телохранителей убиты на месте, сам депутат доставлен в отделение реанимации с многочисленными ранениями. Врачи опасаются за его жизнь. Нападавшим удалось скрыться с места преступления. Полиция ведет усиленные поиски».

Рамон судорожно глотнул, глаза стало щипать соленым. Он закусил губу и старался смотреть прямо в спинку кресла напротив. Это сообщение могло означать не только возможную смерть его дяди, но и крах того дела, которому оба они отдали все. Ведь совершенно неизвестно, встретился Абелярдо с президентом или нет? И как знак того, что удача простилась с людьми по фамилии Фабила, к нему подошел радист вертолета и озабоченно сообщил: диспетчер будет сажать их на гражданском аэродроме… Рамон не успел еще осмыслить это странное сообщение, как услышал справа от себя насмешливый голос Франческотти:

— Разве я не предупреждал, лейтенант, что тебе не стоит лететь в Мехико? Я умею предсказывать будущее. Как только мы сядем, тебя арестуют за грубое превышение полномочий. Ваших людей из Центра отзовут, если уже это не сделали. Их обыск ничего не даст, а если случайно они на что-то и наткнулись, то это что-то тут же растворится: достаточно нажать одну хитрую кнопочку. Про покойников плохо не говорят, но глупец был твой дядя, и ты от него недалеко ушел.

— А свое будущее ты можешь предсказать? — странным, как бы отчаянно повеселевшим голосом спросил Фабила.

— Могу и свое. С меня снимут наручники, извинятся. Я заеду домой, захвачу кое-какие подарки и полечу обратно. В тех краях, лейтенант, меня ждет не дождется самая удивительная женщина в Мексике.

— Нет, Франческотти, не знаю, как мое будущее, а свое ты предсказал плохо. Эта женщина не ждет тебя! Роза Гарсиа Монтеро в данный момент обнимает своего мужа Рикардо Линареса в их собственном доме. И это последнее, что ты узнаешь в настоящем. Будущее же твое в моих руках. — Рамон Фабила щелкнул зажигалкой возле лица Армандо Франческотти. И отвернулся.

…Винт вертолета еще делал последние обороты, когда прямо к борту подкатил лимузин. Из него вышел важный господин в генеральском мундире и три телохранителя с оружием. Фабила выпрыгнул из вертолета и с улыбкой подошел к ним.

— Лейтенант! Где тот сеньор, которого вы незаконно задержали?

— Он заболел «синдромом Матеоса». Сейчас его вынесут на носилках.

— Вы грубо нарушили присягу, лейтенант. Вы арестованы! Сдайте оружие!..

— Ни в коем случае не сдавай, мой мальчик, — Фабила поднял голову и увидел дядю, живого и невредимого. — Это вы, Порфирио Присто, изменили присяге и продались преступникам. Это вы арестованы!

Присто схватился за кобуру, но его уже держали под руки два офицера безопасности, а еще двое показывали телохранителям какую-то бумагу.

— По какому праву! — прохрипел опешивший Порфирио. — Кто дал вам такие полномочия?

— Президент Мексики! — с достоинством ответил Абелярдо Обрегон Фабила.

— Дядя Абелярдо! — вконец растерялся Рамон. — Но ведь я сам слышал по радио, что ты в больнице в тяжелом состоянии. Совершен террористический акт.

— Все правильно, мой мальчик. Это была полезная дезинформация. Но нападение они готовили, не сомневайся.

А потом все вместе: Порфирио Присто — с ужасом, Рамон Фабила — равнодушно, а остальные — с любопытством, — смотрели, как выносят на носилках человека, одно имя которого заставляло трепетать сердца, чье богатство было неизмеримым, а влияние на чужие судьбы роковым и непреодолимым.

— Я все-таки взял тебя, Армандо Франческотти! — прошептал лейтенант.

Фортуна не обманула. Удачный день перешел в счастливый вечер.

Эпилог

Прошло три месяца. Один за другим возвращались к жизни пострадавшие от «снотворного Франческотти». Первым человеком, на котором решился испытать свое средство Мигель Сильва, была его жена Фелиситас, хотя ученому недвусмысленно намекали, что он может рискнуть «спящими» гангстерами. Но он сделал по-своему, так, как подсказывали ему долг и совесть. Три дня прошли в больших волнениях и переживаниях, больная очнулась, но бредила. А затем наступило резкое улучшение, все функции организма пришли в норму. Через две недели счастливый Сильва отвез Фелиситас домой и приступил вместе с Монкадой и профессором Матеосом к излечению всех остальных.

Готовящийся процесс над мафией будоражил умы общественности, укрыться от вездесущих репортеров не удавалось никому из участников событий. Роза с Рикардо, как могли, прятались от назойливых журналистов, а потом решили, что лучше будет, если они объявят о том, что эксклюзивное право на освещение их одиссеи будет иметь лишь один представитель беспокойного цеха — Эрнесто Рохас, немало сделавший для их общей победы. К такому же решению пришел и капитан Фабила — новое звание Рамону присвоили вскоре после возвращения из Центра.

Криминальные очерки Рохаса, из номера в номер печатавшиеся в одной из незаметных до этого газет, утроили ее тираж. А вышедшая вскоре книга мгновенно стала бестселлером, готовились ее переводы во многих странах. На этой волне популярности легко осуществились прежние мечты Эрнесто: издали и его любовный роман, купили сценарий по его мотивам. В довершение всего совет директоров газеты «Эль Соль де Мехико» предложил ему место главного редактора. Но Рохас не стал торопиться принимать столь лестное предложение, решил подумать.

Казалось, что любопытство сограждан удовлетворено, тем более что ни Рикардо, ни Розы, когда шла публикация, в Мехико не было. Всем любопытствующим сообщали, что супруги Линаресы уехали к детям, а куда именно — неизвестно. Но когда посвежевшие, отдохнувшие, загорелые, они вернулись вместе с Марией, Мигелем и Артуро с высокогорного ранчо. на вокзале их встретили не только Рохелио с Эрлиндой, но и целая команда «Телевисы». Так начались съемки полуторачасового телевизионного фильма «Любовь и верность».

Роза дала на это согласие, лишь оговорив специальное условие: «Карнавал Розы Гарсиа Монтеро» займет в этом фильме достойное место. Дела молодого ресторана и без того шли неплохо. Когда хозяйка внезапно уехала, руководитель ансамбля марьячи на свой страх и риск выпустил на сцену дальнюю родственницу из провинции, восемнадцатилетнюю Хесусу Карденас. Вернувшись, Роза вполне оценила юное дарование, хотя девушка пела в иной, более резкой манере, и заключила с Хесусой контракт. Вечерами «Карнавал» практически всегда был полон, но Розе хотелось добиться того, чтобы и днем зал не пустовал. Чтобы ее ресторан получил не только славу и известность, но просто-напросто стал достопримечательностью Мехико, такой, как парк Чапультепек.

Успех «Любви и верности» превзошел все ожидания и полностью искупил все неудобства жизни, вызванные постоянными съемками. Документальный фильм смотрели с интересом большим, чем лучшие телесериалы. За один только месяц «Телевиса» прокрутила его трижды и замечательно заработала на сопутствующей рекламе. Иностранные компании тут же проявили интерес, «Любовь и верность» перевели на видеокассету и растиражировали по всему миру.

Днем в «Карнавал» стали выстраиваться очереди, а вечером туда попасть стало практически невозможно. Пришлось ввести предварительную запись, столики заказывались за неделю. Рохелио Линарес, ставший примерным семьянином и директором ресторана (он говорил, что нашел себя на этом месте), поставил перед Розой вопрос о необходимости организовать собственную службу безопасности «Карнавала». Она согласилась при условии, что сама подберет начальника этой службы.

Бенито Кастро, выйдя из госпиталя, отнюдь не бедствовал. Фелиситас де лос Анхелес Сильва заплатила ему втрое больше обусловленного ранее гонорара. А муж ее, Мигель Сильва, получивший государственную премию за свое изобретение, подарил ему автомобиль. Роза застала его в тот момент, когда Кастро должен был принять решение: идти или не идти на работу в министерство, только что возглавленное дядей Фабилы. С одной стороны, место почечное и хорошо оплачиваемое, но с другой — он же чайный детектив, а не чиновник. Предложение Розы положило конец этим раздумьям: Бенито выбрал «Карнавал» и первым своим подчиненным взял агента Рочу.

Все это потребовало дополнительных расходов, но Роза и не собиралась теперь скупиться и экономить на чем-либо. Она уже купила соседнее с рестораном здание и начала его реконструкцию: ей нравилось, что «Карнавал» всегда полон, но и новое помещение, по ее расчетам, пустовать не будет. А в дальнейших ее планах было приобрести вообще всю. эту тихую улочку и устроить здесь культурно-развлекательный комплекс, каких нет нигде в Мире. Рикардо сказал ей, чтобы о деньгах она не беспокоилась, и она знала, почему он так говорит.

Примерно через месяц после того, как легкий спортивный самолет доставил их в Мехико, поставив точку в трудных испытаниях, Рикардо разыскал маленький чиновник Абурто и предложил выкупить землю, которую не так давно сам же всучил ему, на сумму, даже превышающую ту, которую заплатила фирма «Рироли». Рикардо сказал, что подумает, и стал наводить справки через университетского товарища. Тут-то и выяснилось, что некий уважаемый геолог на важном симпозиуме высказал аргументированное предположение: эта пустынная земля содержит в своих недрах нефть. К Рикардо обратилась солидная нефтяная компания за разрешением пробурить пробные скважины и заплатила за это большие деньги. Из первой же скважины ударил мощный фонтан, и компания тут же предложила купить всю землю за миллиард долларов. Сумма была фантастическая, но Роза посоветовала мужу все равно не спешить заключать сделку, наверняка эта цифра не последняя. Рикардо с ней согласился и сам, без всякого напоминания, сказал, что когда у них появятся такие деньги, Роза сможет построить дома для своих «парашютистов».

Случились и еще два приятных события. Пожелала посетить «Карнавал» вместе с Роке Паулетта. Роза понимала, что для нее это своего рода подвиг, и специально спела несколько трогательных песен о материнской любви и любви к матери. Паулетта всплакнула, они обнялись и попросили друг у друга прощения. Примирение было полным, и уже на другой день Мигель и Мария снова отправились в гости к бабушке. А еще вдруг зачастил в «Карнавал» продюсер Антонио Маус. И хотя Роза при первой же встрече решительно отказалась подписать с ним контракт на любых условиях, как видно, он все еще не терял надежды уговорить ее. По телевидению даже прошло интервью, в котором Маус называл Розу Гарсиа Монтеро звездой, но высказывал сожаление, что она светит лишь в одном месте, хотя заслуживает гораздо большего.

Но были и огорчения. Не удалось расшевелить Кандиду. Выйдя из госпиталя, она стала вести еще более замкнутый образ жизни, чем прежде. Даже обедала отдельно от них с Рикардо. Но Роза надеялась, что это рано или поздно пройдет: так на Кандиду подействовали убийства всех женщин, близко знавших, как и она, Федерико Роблеса, и ужасная судьба ее родной сестры Дульсины. Дульсину, несмотря на все усилия Сильвы Монкады (специальным указом он был прощен за прошлые прегрешения) и Матеоса, не удалось вернуть к полноценной жизни. Ее нашли во флигеле Замка в плачевном состоянии. Высказывалось предположение, что Дульсина ко всему прочему стала еще жертвой экспериментов доктора Симады. Самому японцу удалось скрыться. Его и Альтамирано, также бежавшего из Мехико, разыскивал сейчас Интерпол.

Джулия, вместе с тремя десятками других, особенно близких к ее брату преступников, находилась в самом нелюбимом своем месте — тюрьме Лекумберри. И, по слухам, доставляла очень много беспокойства охраняющим ее надзирателям. Совсем по-иному вел себя Сатурнино Исагирре. На первых же допросах он рассказал все, что знал, о тайнах клана Франческотти и позволил следствию продвинуться далеко вперед. В тюрьме он сделался мистиком, сидит в одиночной камере очень тихо и все время погружен в чтение оккультной литературы.

Долгое время ничего конкретного не было известно об Армандо. И лишь недавно Фабила рассказал Розе по секрету о его страшном конце. Франческотти решили держать под действием его же собственного «снотворного» как можно дольше. Ведь и из тюрьмы такой, как он, смог бы руководить остающимися пока на свободе, еще не выявленными гангстерами и коррумпированными. чиновниками. А то, что Армандо арестован, дало наилучший эффект, посеяло панику в рядах мафии. Еще интереснее развивались события в верхних эшелонах, власти. По собственному желанию вдруг подали в отставку и поторопились уехать из страны десятки больших и средних по положению государственных чиновников.

Но, как видно, далеко не все. Когда под величайшим секретом и под чужим именем Армандо Франческотти доставили в госпиталь Матеоса, чтобы «разбудить», кто-то все-таки разузнал об этом. Ночью неустановленные преступники проникли в госпиталь, перекрыли доступ в этот отсек здания, закрыли всех дежурных врачей и сестер, зарезали двух охранников и ввели в вену «спящего» цианистый калий.

Роза тяжело пережила это известие. Когда они с Рикардо вернулись, когда она узнала во всей полноте, кем был в жизни ее лучший поклонник, она не сомневалась, что наказание, которое ждет Армандо, справедливо и он заслуживает его. Но смерти его Роза не хотела. Каким бы ни был этот человек, он по-настоящему любил ее и всеми его поступками по отношению к ней и Рикардо руководила только любовь. Роза даже всплакнула тайком от мужа и помолилась Святой Деве и Богу, чтобы они простили и приняли заблудшую душу Армандо Франческотти.

Но насыщенная, полная интересных дел и забот жизнь смягчила эту ее тайную рану. Рядом с ней был муж, Рикардо Линарес. Теперь он стал именно таким, о каком и мечтала та далекая нищая девочка — «дикая Роза». Любящий, нежный, внимательный, чуткий… Муж и лучший, задушевный друг в одном лице.

Завтра в «Карнавале» не будет туристов и случайных гостей. Там будут праздновать свадьбу капитана Рамона Фабилы и лейтенанта Паулы Викарио. Свидетели на этой свадьбе — Роза и Рикардо Линаресы. Специально к этому событию Роза готовит несколько новых песен. Но вот это пуэрториканское болеро она посвятит своему мужу:

Какое бы ни было небо высокое,

Какое бы ни было море глубокое,

Мое к тебе чувство прекрасное,

Любовь изумительно страстная

Всегда с тобой.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Кордес Вальехо Хуан Дикая Роза. Семь лет спустя

Вальехо Хуан Кордес Дикая Роза. Семь лет спустя

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Эпилог