Яков Гордин

Царь и Бог: Петр Великий и его утопия

Моей жене Наталии Рахмановой

Он Бог, он Бог твой был, Россия.

М. В. Ломоносов

– Он придет, и имя ему человекобог.

– Богочеловек?

– Человекобог, в этом разница.

Ф. М. Достоевский. Бесы

Non-Fiction. Большие книги

© Я. А. Гордин, 2025

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

Автор читателю о герое

«…Всемирная история, история того, что человек совершил в этом мире, по моему разумению в сущности история великих людей, потрудившихся здесь на земле», – писал Томас Карлейль[1]. Мысль Карлейля не безусловна. Скажем, Лев Николаевич Толстой придерживался противоположной точки зрения, и его взгляд ближе автору этой книги. Но нам никуда не деться от того, что именно «герои», «великие люди» дают исследователям человеческой истории яркий и смыслосодержащий материал, который позволяет в известной мере осознавать суть тех или иных явлений мирового процесса.

Не много найдется в мировой истории персонажей, которые в такой степени заслужили титул Великого, как царь Петр I, и заставили массу мыслящих людей размышлять об уроках произведенных им потрясений.

Философ, политик, боевой офицер Первой мировой войны, обладавший, соответственно, глубоким многообразным опытом, Федор Августович Степун, один из блестящей плеяды русских мыслителей XX века, закончил свою мемуарную сагу «Бывшее и несбывшееся» горьким признанием: «Хотя мы только то и делали, что трудились над изучением России, над разгадкой большевистской революции, мы этой загадки все еще не разгадали»[2].

Он писал это в эмиграции, в 1948 году.

Признание Степуна, на мой взгляд, могут повторить честные исследователи, годы труда положившие на изучение революции Петра и личности великого революционера.

В грандиозной эпопее Петра Великого все поражает своим трагическим размахом – от военных планов до семейной драмы (финал его отношений с Екатериной и казнь ее любовника), от геополитических мечтаний до страстного увлечения «уродами», собираемыми в Кунсткамере, от свирепой ломки старомосковского быта и его нравственных представлений до лихорадочного возведения новых учреждений, от трогательной нежности к младенцу Петру Петровичу, последней надежде на достойное продолжение династии, до безграничной жестокости и непреклонной ненависти к старшему сыну.

Все в бытии Петра Алексеевича принимало гомерические формы, включая и пьянство при его дворе.

И потому неизбежно вспоминается суровая формула, предложенная Пушкиным для восприятия гибели декабризма: «Не будем ни суеверны, ни односторонни 〈…〉 но взглянем на трагедию взглядом Шекспира»[3].

Пушкин предлагал соотнести масштаб события с масштабом восприятия, то есть с выбором критерия для оценки явления. Обладая мощным инстинктом историка, он сознавал, что проблема выбора масштаба восприятия – одна из ключевых во взаимоотношениях с событиями и персонажами.

В сентябре 1833 года, по пути в пугачевские места, за месяц до того, как он начал писать «Медного всадника», Пушкин сказал Далю о своих занятиях историей Петра: «Я еще не мог доселе постичь и обнять вдруг умом этого исполина: он слишком огромен для нас близоруких, и мы стоим еще к нему близко, – надо отодвинуться на два века, но постигаю его чувством»[4].

Удивительным образом через сорок лет, в письме к Николаю Николаевичу Страхову от 12 декабря 1872 года, Лев Николаевич Толстой другими словами повторил ту же мысль: «Обложился книгами о Петре и его времени, читаю, отмечаю, порываюсь писать и не могу… На что ни взглянешь, все задача, загадка, разгадка которой только возможна поэзией. Весь узел русской жизни сидит тут»[5].

В «Медном всаднике» Пушкин предложил поэтическую разгадку, но как историк пришел, скорее всего, к горькому осознанию неразрешимости задачи в близком будущем.

Толстой, будучи не робкого десятка, но осознавая масштаб задачи, подбирал временные варианты, вплоть до ухода в глубину столетий, тасуя персонажей – от самого Петра (юного и зрелого) и людей вокруг него до крестьянских семейств, живших в петровские времена на землях Ясной Поляны, – исписал сотни страниц и отступился.

Но оставил нам железную формулу: «Весь узел русской жизни сидит тут».

Когда мы обращаемся к истории великих людей, вне зависимости от наших концептуальных установок, то неизбежно встает проблема – как определить понятие «величие».

Предлагаемый ответ – масштаб замысла, решительность в его реализации и безусловная связь с конечным результатом.

Пушкин думал об этом и сказал с присущей ему точностью: «Высшая смелость – смелость воображения, создания, где план обширный объемлется творческой мыслию…» И конкретизировал: «Единый план „Ада“ есть уже плод великого гения».

Речь здесь не только о литературе. При подобном подходе надо признать, что Петр был безусловно гениален. Великий мечтатель (первый «кремлевский мечтатель»), он был и великим организатором, сумевшим поставить на службу своему замыслу все ресурсы того пространства, той человеческой общности, которые он контролировал.

И тут встает и еще одна, быть может, главная проблема – проблема смысла и цены великих свершений.

Горькое несоответствие благих намерений и способов исполнения было столь очевидно в революции Петра, что бросалось в глаза даже сторонним наблюдателям.

Астольф де Кюстин, знакомившийся достаточно поверхностно с русской историей перед своим путешествием в Россию и наблюдавший достаточно бегло плоды петровских деяний во время пребывания в северной империи, тем не менее многое понял: «…Сей государь, причинивший своей поспешностью столько зла, избавился в один день от вековых оков. Сей тиран, насаждавший добро и возжелавший обновить свой народ, не ставил ни во что ни природу, ни историю, ни прошлое людей, ни их характеры и их жизнь. Подобные жертвы позволяют без труда достичь великих результатов. Петр достиг их, но крайне дорогой ценой, а дела столь великие редко бывают добрыми»[6].

Здесь достаточно ясно сформулирован фундаментальный парадокс: истинное величие, при достижении которого игнорируются природа, история, человеческая натура, то есть объективная реальность, содержит в себе немало зла. Безжалостным способом и огромной ценой достигнут великий результат. Величие результата и героя – несомненно.

Но что дальше? Дальше необходима трезвая оценка достигнутого. Извлечение уроков.

Мудрый и многознающий Михаил Александрович Фонвизин, размышляя в Сибири о результатах петровских деяний и отдавая должное его внешнеполитическим успехам, горько вопросил: «Но стал ли русский народ оттого счастливее?»

На мой взгляд, в ответе на этот наивный вопрос – главная задача интеллектуальной историографии, неизбежно переходящей в историософию.

Характеризуя исследование Павла Николаевича Милюкова «Государственное хозяйство в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого», Евгений Викторович Анисимов заметил: «Не соглашаясь со многими выводами Милюкова 〈…〉 мы не можем не отметить, что в книге Милюкова впервые в литературе была четко поставлена одна из центральных проблем историографии петровских преобразований – проблема „цены реформы“»[7]. В работах самого Анисимова эта проблема возникает постоянно.

Соотношение величия замысла – построение Великой Утопии, «регулярного» государства, работающего как отлаженный часовой механизм, расширение пределов идеального государства – и цены, которую страна платила за эту величественную попытку как в период преобразований, так и в последующие столетия, должно определять и стилистику восприятия событий, не описания, а именно восприятия.

Один советский историк, автор вполне традиционной монографии, неожиданно обмолвился фразой, полной смысла: «Жестокая, драматическая, грандиозная эпоха Петра Великого требует суровых рембрандтовских красок»[8].

Суровый колорит рембрандтовских полотен выявлял, помимо драматизма их смыслового ряда, и трезвую суровость зрения художника.

Когда Феофан Прокопович, один из центральных персонажей этой книги, создавал концепцию абсолютной, бесконтрольной и безответственной власти Петра и опирался на библейские прецеденты, это был не только сильный демагогический прием, но искреннее ощущение масштабов происходящего в России. Библейских масштабов.

Уже цитированный нами Федор Августович Степун, человек верующий, наблюдая тектонические катаклизмы 1917–1918 годов, осознал, что на его глазах происходят события библейского масштаба, сравнимые с Сотворением мира, как оно описано в Книге Бытия, – неистовая попытка создания новой реальности.

Петр, демиург, тоже созидал некий небывалый прекрасный мир, и это уподобление вполне подходит и к его революции.

Автор важного для нашей проблематики исследования «От Петра до Павла. Реформы в России XVIII века: Опыт целостного анализа» Александр Борисович Каменский, характеризуя государственных деятелей, пришедших к власти после смерти Петра, пишет: «Это были опытные, хорошо информированные администраторы, прошедшие школу Петра. Но в отличие от своего учителя, который при всем своем жестком рационализме был еще отчасти и романтиком, имевшим определенные идеалы и мечтавшим об их достижении хотя бы в отдаленном будущем, верховники проявили себя откровенными прагматиками»[9].

Высокопрофессиональному историку Каменскому свойственны осторожность и «взвешенность» формулировок. Но дело в том, что «романтик» Петр не намерен был откладывать реализацию своих «определенных идеалов» в отдаленное будущее. Героика и трагедийность его революции в том-то и состояла, что он пытался осуществить свои замыслы, свои идеалы – немедленно, подчиняя реальность своему «романтическому» напору.

Необычайная парадоксальность сознания Петра заключалась в сочетании «жесткого рационализма» и безудержного утопизма. Это была вулканическая смесь, порождающая катастрофический эффект.

Эту парадоксальность очень точно, по своему обыкновению, определил Пушкин в знаменитой максиме: «Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плод ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, – вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика»[10].

Беда была в том, что идеальное «регулярное» государство, основанное на мудрых принципах – «идеалах», – было в далеком будущем, вечности. А сиюминутные преобразования производились кнутом, плахой и дыбой.

Сознание православных людей того времени, а тем паче ориентированных на Ветхий Завет раскольников, должно было уподоблять происходящее великому бедствию, предсказанному в Библии.

Антихрист, с которым в народе ассоциировался Петр, – библейский персонаж, перешедший в новозаветную мифологию и особенно ярко представленный в Апокалипсисе как гонитель и истребитель всех, кто мешает ему выполнять свою страшную миссию.

Московские книжники предполагали, что Петр – это тот самый восьмой царь из Откровения Иоанна Богослова. Если отсчитывать от Ивана IV, не считая Лжедмитрия, то все получается арифметически точно. И по катастрофическим последствиям царствования – тоже.

У Иоанна в главе 17 сказано: «И семь царей, из которых пять пали, один есть, а другой еще не пришел, и когда придет, не долго ему быть. И зверь, который был и которого нет, есть восьмой и из числа семи, и пойдет в погибель». Туманный смысл пророчества не делал его менее грозным. – И царство будет отдано «зверю», восьмому царю, «доколе не исполнятся слова Божии».

В одном из вариантов «Николая Палкина» поздний Толстой со свойственной ему в это время предельной определенностью позиции откликнулся терминологически на это пророчество: «Беснующийся пьяный зверь… четверть столетия губит людей…»

Но были и вполне определенные предсказания, соответствующие представлениям не только о личности и предназначении Антихриста, но и о характере Петра-воителя.

В среде сибирских старообрядцев родилось поверье, что Петру предназначено завоевать Царьград, а затем и Иерусалим, где он сотворит чудо и будет признан жителями Иерусалима «царем своим богом».

Антихрист, лжемессия, тоже может творить чудеса. Но через три с половиной года явится истинный Спаситель, сокрушит Антихриста и свершится Страшный суд.

Дело в данном случае не в оценке деяний Петра, а в том, что они меряются самой высшей мерой – чрез них должны наступить Страшный суд и конец света.

Петровская эпоха, с болью, с кровью выбиравшаяся из плотного и вязкого бытового и психологического пространства Московской Руси, была последней эпохой в истории Российской империи, насыщенной библейскими реминисценциями, создававшими смысловой фон событий. Грубая военизированная европеизация вытеснила своей рациональностью ветхозаветный текст с его метафоричностью на глубокую раскольничью периферию.

Именно ветхозаветная грандиозность отвечала существу происходившей жизненной ломки.

Одиннадцатая глава Книги Бытия содержит один из самых мощных и загадочных сюжетов Священного Писания – драму Вавилонской башни.

«И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес; и сделаем себе имя, прежде чем рассеемся по лицу всей земли. И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот один народ, и один у всех язык, и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого».

Возвести башню до неба могла только единая человеческая общность – «…один народ, и один у всех язык… и не отстанут они от того, что задумали делать». Как только общность распалась, сменившись многообразием, исчезла и гибельно-героическая энергия. Это осознавал Господь, и это понимал Петр. И помимо прочего, его титанические усилия были направлены на создание этого единства, которое и должно было обеспечить успех возведения его «башни до неба».

В известном смысле он этого достиг. Во всяком случае, Пушкин считал, что одна из задач на этом пути была Петром решена. – «История представляет около его всеобщее рабство 〈…〉 все состояния, окованные без разбора, были равны перед его дубинкою. Все дрожало, все безмолвно повиновалось»[11].

Сохранить это состояние единства – «равенства перед дубинкою», осознаваемое как норма, – не удалось. Но подобные мощные эксперименты не проходят бесследно.

В теологической литературе есть толкования этого сюжета. Задумав совершить этот странный подвиг – построить башню до неба, – вдохновленный спесью – «сделаем себе имя», то есть прославим себя, – люди противопоставили себя Божьему величию. Но Господь недоступен для чувства обиды и не опасается соперничества.

Что же так обеспокоило Господа в смелом проекте этой утопии – возведении города с башней до неба? (Обычно забывают, что башня была не сама по себе.) Возможно, он провидел то, чего не могли предвидеть дерзкие строители. Например, избыток гордыни и агрессии как следствие успешного завершения их подвига. Возможно, он предположил – на какое новое и уже самоубийственное деяние они, обуянные гордыней, решатся…

Быть может, эта неудача спасла род человеческий?

Петр как строитель утопии потерпел тяжелую неудачу. Построить регулярное государство и вытесать нового рационального человека не удалось. Ценой неимоверных усилий и жертв был выстроен неполный костяк грандиозной утопии – ее силовая составляющая, вооруженная сила, способная успешно выполнять свои функции. Но для колоссальной многовекторной конструкции – Запад, Восток, Север, Юг – этого оказалось мало. Недостроенность, незавершенность конструкции стала мстить за себя, заставляя приносить все новые и новые жертвы, чтобы сохранить бытийное равновесие.

Это была неудача, но неудача библейского масштаба. Такие неудачи иногда меняют ход человеческой истории в не меньшей степени, чем удачи.

Библейские ассоциации возникали именно благодаря нечеловеческому масштабу жизненного слома и потрясения. Библейский масштаб происходящего парадоксально оправдывал глубину и тяжесть испытаний, в которые погрузил свой народ царь-революционер.

Люди, одни осознанно, другие инстинктивно, ощущали себя персонажами высокого безжалостного действа – подданными Антихриста, а не какого-то деспота-самодура. Судьбы мира решались с их пускай пассивным, но участием. На их глазах свершались пророчества.

Этот трагический парадокс лежал в основе смертельного конфликта Петра и его сына, царевича Алексея Петровича, чему посвящена значительная часть предлагаемой книги. Недаром Алексей был углубленным знатоком Священного Писания.

Это был конфликт надчеловеческого, сверхчеловеческого с человеческим, быть может, слишком человеческим. (Прошу считать это не отсылом к известной книге Фридриха Ницше[12], а просто использованием адекватной терминологии.)

Смысловая насыщенность и вулканическая катастрофичность Петровской эпохи, равно как и личность первого императора, могут и должны восприниматься только на пересечениях ключевых ассоциаций мировой истории в ее краеугольных моментах. Ибо тогда в европейское существование, а через это – в мировую жизнь вошел этот феномен, излучавший брутальную тревогу, – Россия Петра Великого.

Предлагаемая читателю книга, по сути дела, есть продолжение работы, которой я занимался в 1980-е годы.

В декабре 1991 года я закончил книгу «Меж рабством и свободой», центральный сюжет которой посвящен событиям 1730 года, когда была сделана отчаянная попытка ограничить самодержавие и ввести в государстве Российском элементы представительного правления.

На мой взгляд, эти события были органично связаны с «делом» царевича Алексея Петровича, и в первой части книги – «Канун», – предваряющей главный сюжет, была рассмотрена ситуация 1715–1718 годов. Причем меня категорически не убеждала традиционная трактовка трагического конфликта, безответственно его упрощающая, в то время как он отбросил зловещую тень на все последующие столетия нашей истории.

Из глав этой части, существенно расширенных принципиально новым материалом и включенных в более широкий контекст, и выросла предлагаемая читателю книга.

Некоторое время назад, в № 9 журнала «Родина» за 1999 год, я прочитал очерк американского (некогда российского) историка Пола Бушковича «Мне отмщение…» с подзаголовком «Новый взгляд на дело царевича Алексея Петровича».

Мне было приятно, что соображения, которые были мной очерчены в работе 1989–1991 годов, оказались созвучны взглядам маститого историка. Дело здесь не в приоритете, а в том, что мы с Полом Бушковичем независимо друг от друга пришли к схожим представлениям в основных принципиальных моментах.

После этого я познакомился с монографией Бушковича «Петр Великий. Борьба за власть» (СПб., 2008), насыщенной чрезвычайно важным материалом из европейских архивов, что дало возможность исследователю существенно скорректировать некоторые устоявшиеся представления о политической ситуации в России эпохи реформ. Впервые судьбе Алексея Петровича и его роли в жестокой политической борьбе отведены два больших раздела монографии. Отчасти сюжеты этих разделов и глав, посвященных личности и трагедии царевича в предлагаемой читателю книге, пересекаются.

Но только отчасти.

Мной рассматривается период между концом 1713-го и серединой 1718 года. На мой взгляд, это был решающий момент, когда окончательно определились представления Петра о своей миссии, о своем месте в мире, о границах дозволенного монарху и о дистанции между царем и Богом. Именно в этот период – в 1716–1718 годах – была задумана и частично осуществлена «каспийская авантюра», дорого стоившая России. Военизация всей государственной жизни была изначально одной из ведущих идей петровского царствования. Но стремительное формирование модели государственного устройства как мощной машины для изъятия у населения средств на содержание многочисленной армии и строительство флота, в частности разработка податной реформы, происходило именно в 1716–1718 годах.

В центре этого пятилетия, по своей смысловой сгущенности стоившего доброго столетия, закономерно оказалось «дело» Алексея Петровича, далеко выходящее по своему значению и смыслу за пределы семейной трагедии и династического кризиса. Разумеется, за пределами книги остаются многие требующие особого рассмотрения проблемы. Например, серьезнейший и драматический сюжет – сношения Алексея во время пребывания в империи с европейскими государствами, особенно «шведский след» нуждается в дополнительной и подробной работе с материалами европейских архивов. Здесь мы имеем дело с гибельными замыслами отчаявшегося человека. Очевидно, что приход во власть с помощью иноземных штыков не поддержали бы ни русский генералитет, ни общенародие.

И прежде, чем завершить это объяснение с читателем, я хочу вспомнить русского историка Николая Герасимовича Устрялова, который в своем шестом томе «Истории царствования Петра Великого» опубликовал основную часть материалов следствия по «делу» царевича Алексея.

Я считаю своим долгом поклониться памяти Михаила Петровича Погодина, Василия Осиповича Ключевского и Павла Николаевича Милюкова, которые во многом заложили основания для трезвой оценки революции Петра Великого.

Необходимо вспомнить недавно ушедшего Дмитрия Олеговича Серова и его исследования по криминальной истории петровского царствования, без которых невозможно понять особость свершившегося тогда катаклизма.

Хочу отметить то значение, которое имели для меня, особенно в начале работы над данной проблематикой, исследования Евгения Викторовича Анисимова, в частности его монография 1982 года «Податная реформа Петра I».

Приношу искреннюю благодарность профессору университета Париж-Сорбонна Александру Сергеевичу Лаврову, чьи исследования были чрезвычайно полезны и с чьей помощью мне удалось познакомиться с ценнейшими материалами, касающимися личности Алексея Петровича.

Искренняя благодарность Ирине Бенедиктовне Комаровой за переводы английских и немецких текстов.

Быть может, главным моим проводником по суровому и опасному пространству Петровской эпохи, как и вообще по пространству русской истории, был непреклонного мужества и честности мыслитель – Александр Сергеевич Пушкин, первый историк, прочитавший и оценивший материалы «дела» Алексея Петровича и задумавшийся о «цене реформ» и о соотношении великих замыслов первого императора и «народного счастья».

До того как Пушкин написал «Медного всадника», он уже познакомился в архиве с материалами «дела» Алексея и, соответственно, знал, что измученный страхом перед грозным отцом – еще до своего бегства и следствия – Алексей мечтал о скромной жизни частного человека в союзе с любимой женщиной.

Параллель: «Кумир на бронзовом коне» – жалкий Евгений, в одном случае, а в другом – Петр, исполин с великими замыслами, – заурядный по сравнению с ним Алексей, олицетворяющий простую мечту о мирном существовании, – разумеется, не безусловна. Но стоит того, чтобы ее обдумать.

Гениальный «Медный всадник» не есть ли в известном смысле, помимо прочего, метафора трагической коллизии Петра и Алексея, которой Пушкин на основании подлинных документов посвятил сильные страницы в своей «Истории»?

Мы, живущие в государстве, неколебимые доселе основания которого заложил первый император, при каждой попытке осознать его роль в нашей судьбе погружаемся в бездну противоречивых и пугающих ассоциаций. Но бояться этого не следует, если мы хотим хотя бы приблизиться к пониманию своего места в современном мире и будущего наших внуков и правнуков.

Недаром три гиганта нашей культуры – Пушкин, Толстой, Достоевский, – олицетворяющие к тому же и совесть России, большую часть своей сознательной жизни упорно размышляли над великой загадкой Великого Петра.

Пролог утопия как политический проект

Есть разница между утопистом и реформатором, то есть человеком, который исправляет существующий мир, вместо того чтобы возводить на его месте новый.

Ежи Шацкий. Утопия и традиция

Государь, уезжая, оставил в Москве проект новой организации, контрреволюции революции Петра.

Пушкин – Вяземскому. 16 марта 1830 г.

Утопическая традиция, возникшая в глубокой древности, многообразна.

Нас в данном случае интересуют те утопические модели, создатели которых стремились к воплощению государственного идеала вполне определенного типа.

Мы возьмем для беглого рассмотрения два типа утопических проектов. Об одном из них писал Ежи Шацкий, польский социолог, автор фундаментальной работы, из которой взят эпиграф: «Вольтер сказал как-то, что Руссо призывает людей опуститься на четвереньки. Ничего подобного. С тем же успехом можно было бы обвинить канцлера Мора в том, что он призывает англичан наперегонки плыть на его счастливый остров (Утопию. – Я. Г.). Дело не в практических рекомендациях, но в том, чтобы продемонстрировать теоретическую альтернативу существующему состоянию, в котором царят насилие, угнетение и вражда»[13].

Относительно практических рекомендаций дело тоже непросто. Но примем этот тип утопий как преимущественно теоретический.

Существует и другой тип утопических проектов. Суть их в том, что государственный или религиозный деятель, обладающий силой и властью, взяв за основу либо уже существующую, либо им самим сконструированную модель, старается ее реализовать. Это – случай демиурга.

Оба случая выбранных нами утопических проектов между собой связаны, как мы увидим, чрезвычайно важной для нашего общего сюжета тенденцией.

Это парадоксальное сочетание прекраснодушной мечты с неограниченным насилием.

Тот же Ежи Шацкий сказал со всей прямотой: «Утопическая мысль приближается к революционности постольку, поскольку указывает на необходимость применения политических средств ради осуществления идеала, отвергая вместе с тем мысль, будто при этом можно обойтись без борьбы и насилия. Заметим кстати, что среди утопистов очень редко можно встретить апологетов насилия, но уж если утопист вступает на этот путь, он не остановится ни перед какой крайностью. Убежденный в достоинствах своего проекта, он готов платить любую цену за его реализацию. Из любви к человечеству он будет сооружать гильотины, во имя вечного мира – вести кровавые войны. Ведь он максималист»[14].

Один из сильнейших философских и историософских умов русской культуры Семен Людвигович Франк, размышляя о русской интеллигенции, писал: «Из великой любви к грядущему человечеству рождается великая ненависть к людям, страсть к устроению земного рая становится страстью к разрушению»[15].

Это соображение, столь простое, сколь и глубокое, имеет куда более общий смысл, нежели характеристика одного – утопического – аспекта русского интеллигентского миропредставления. Это точное определение опасности утопического сознания вообще.

Два очень разных исследователя проблемы пришли, как видим, к единому выводу.

Другой значительный русский философ, Николай Онуфриевич Лосский, подошел к проблеме с несколько иной стороны: «Даже абсолютные ценности в условиях психоматериального бытия зачастую требуют для обеспечения доступа к ним, для сохранения условия пользования ими таких действий, которыми разрушаются относительные ценности, дорогие и самоценные для тех или иных субъектов 〈…〉. Гениальные реформаторы вроде Петра Великого, разрушающие старые формы жизни, участники гражданских войн во время великих революций, борющиеся за абсолютные ценности, переживают тяжелую драму, внося в мир зло в борьбе за добро»[16].

Если присмотреться к сущностным аспектам этих утопий, предшествовавших эпохе Петра, то обнаружится, что идеальные общества неизменно построены на той или иной форме насилия и стремятся к тому, что Петр называл «регулярностью», то есть к жесткой и контролируемой системе. Не говоря уже о том, что, как правило, возникновение утопических проектов связано с кризисами, чреватыми насилием.

Знаменитое государство Платона – жесткая всеохватывающая система, разработанная им в диалогах «Критон», «Тимей», «Государство» и «Законы».

В своей классической истории античной философии Вильгельм Виндельбанд, тщательно проанализировав эти тексты, приходит к отчетливому выводу: «Философ требует (доводя до крайности политический принцип греков) от индивида, чтобы он совершенно растворился в государстве, а от государства, чтобы оно охватывало и определяло всю жизнь своих граждан». Обеспечивают реализацию этого принципа два высших сословия – философы и воины, объединенные в единой правящей группе стражей.

Все остальные «отдают государству свой долг, создавая своей работой материальную основу государственной жизни и подчиняясь руководству стражей». При этом жизнь последних должна быть урегулирована с самого рождения. «Платон, проникнутый сознанием важности деторождения, не хочет предоставить брак произволу индивидов, а устанавливает, чтобы правители государства заботились путем соответствующего отбора о нарождении здоровых следующих поколений. Но воспитание молодежи должно принадлежать в полном объеме государству»[17].

Несмотря на то что на вершине власти находятся философы, определяющая роль в сохранении и функционировании этой идеальной системы принадлежит воинам. Еще и потому, что такой военизированный тип государства обеспечивает, по убеждению Платона, защиту от внешних врагов.

Это и неудивительно. «Государство» было написано в 350 году до н. э. – за три года до начала наступления Филиппа II Македонского на греческие полисы. Это был закат греческой демократии. Мощной Македонии, как считал Платон, могло противостоять «регулярное», хорошо отлаженное и дисциплинированное военизированное государство.

Для Платона все это отнюдь не было интеллектуальной игрой. Он дважды пытался уговорить тиранов Сиракуз – Дионисия Старшего и Дионисия Младшего – реализовать его идеи. В первый раз это едва не стоило ему свободы, во второй – жизни.

Известная нам более поздняя – практическая – попытка построить утопическое государство – «город Солнца» – пергамского царя Аристоника родилась в ситуации яростной войны с Римом. Аристоник провозгласил всеобщее равенство, освободил рабов и призвал их, как и бедняков, под свои знамена.

«Город Солнца», утопия гелиополитов, просуществовал четыре года, пока Аристонику удавалось громить римские экспедиционные войска и войска их союзников. В конце концов он был разбит, пленен и казнен в Риме.

С удивительным постоянством попытки реализовать утопические проекты оказывались связанными с жестоким насилием.

В начале XIV века в Италии проповедник фра Дольчино, блестяще одаренный оратор и воин, глубокий знаток Священного Писания, попытался построить Царство Божие на земле с помощью мечей своих последователей. Он исповедовал учение вечного Евангелия, доктрину, провозглашенную монахом Иоахимом Флорским более чем за сто лет до того. Название доктрины восходило к тексту Апокалипсиса: «И увидел я другого ангела, летящего по средине неба, который имел вечное Евангелие, чтобы благовествовать живущим на земле…» (Откр. 14: 6).

Учение Иоахима Флорского – чрезвычайно обширная и сложная система, построенная на толковании различных текстов Священного Писания. В упрощенном виде суть его сводится к пророчеству о неизбежном наступлении века Параклета. В переводе с греческого Параклет – Утешитель, о котором говорит Иисус своим ученикам во время Тайной вечери: «Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам» (Ин. 14: 26). Иоахим предрекал явление истинно верующих, познавших истину учения Христа – в отличие от погрязших в грехах адептов папы римского: «Эти настоящие монахи добровольно избранной бедности начнут собой век Параклета, когда по одухотворенности всех внешних форм будет господствовать поклонение Богу в духе и истине через блаженство чистого созерцания. Это и есть новое благовествование, принесенное Иоахимом, вечное Евангелие»[18].

Но в назначенный Иоахимом срок эра Параклета не наступила. Его идеи проповедовали еще несколько вдохновенных еретиков, ставших жертвами инквизиции. И наконец Дольчино решил, что пришло время воплотить в жизнь прозрения Иоахима. Он уповал на молодого короля Сицилии Федериго II Арагонского, непобедимого и непримиримого врага папы. Федериго II, по убеждению Дольчино, должен был своим мечом сокрушить Рим и открыть эру вечного Евангелия. А когда Федериго II не оправдал его надежд, Дольчино с полутора тысячами своих фанатичных сторонников сам взялся за оружие.

И эта утопия не реализовалась. После нескольких лет успехов в боях с феодальными ополчениями Дольчино был взят в плен и казнен с чудовищной жестокостью…

Сочинение, давшее название всему корпусу интересующих нас текстов, равно как и политической традиции («Утопия»), было написано английским юристом Томасом Мором, философом, гуманистом, другом Эразма Роттердамского и Ульриха фон Гуттена.

«Утопия» – обширный трактат-наставление государям – написана Мором в 1515–1516 годах, когда он был разочарован внутренней и внешней политикой Генриха VIII, ко двору которого был близок. Англия тогда вмешалась в европейские войны.

«Социалистическая» направленность «Утопии» известна. Нас же в данном случае интересует один ее сюжет, касающийся организации военного дела.

Утопия, которую ценили основоположники марксизма и вообще мыслители социалистического толка, устроена вполне «регулярно». Все города острова построены по одному образцу. Все жители городов одеты в одинаковую одежду. Занятия утопийцев не слишком обременительны, но вполне единообразны. «У всех мужчин и женщин без исключения есть единое общее дело – сельское хозяйство. Ему обучают всех с детства 〈…〉. Помимо сельского хозяйства (которым, как я сказал, заняты все) каждый изучает что-нибудь еще, как бы именно свое. Они обычно заняты прядением шерсти или же обработкой льна, ремеслом каменщиков, жестянщиков или плотников. И нет никакого иного, сколько-нибудь важного занятия, которое было бы достойно упоминания»[19].

Вся жизнь утопийцев строго контролируется специально избранными должностными лицами, которые, однако, тоже трудятся, выбирая себе ремесла.

«Главное и почти что единственное дело сифогрантов (надсмотрщиков. – Я. Г.) – заботиться и следить, чтобы никто не сидел в праздности. Но чтобы каждый усидчиво занимался своим ремеслом…»[20]

В «Утопии» ограниченный рабочий день – шесть часов. Но и время обширного досуга четко регламентировано.

Описание жизни утопийцев напоминает армейский распорядок: послеобеденный сон; ночной сон – восемь часов; около восьми вечера полагается ложиться спать – отбой.

«Что остается лишним от часов на работу, сон и еду, дозволяется каждому проводить по своей воле (личное время. – Я. Г.), но не проводить это время в разгуле и беспечности, а часы, свободные от ремесла, надобно тратить на другие занятия по своему вкусу». Этот вкус, однако, тоже фактически регламентирован – рекомендациями. Те, у кого есть к тому способности, занимаются это небольшое время наукой. И особо преуспевшие в науках переходят в сословие ученых.

Из этого сословия выбирают священников, дипломатов и самого правителя.

Но посреди этой полуказарменной идиллии мы встречаем обширную главу, называющуюся «О военном деле» и в общем контексте производящую неожиданное впечатление.

Есть свидетельства, что Мор хорошо знал сочинения Платона, и в частности «Государство». «Регулярность» жизни в Утопии не выглядит столь жесткой, сколь в государстве Платона, но что касается военного дела и роли воинов в жизни Утопии, то этот сюжет у Мора вполне сопоставим с идеологией идеального государства Платона, существующей в пространстве между победоносными для греков войнами с Персией и надвигающейся македонской опасностью.

Глава «О военном деле» начинается вполне в духе представлений гуманистов: «Война утопийцам в высшей степени отвратительна как дело поистине зверское 〈…〉. Вопреки обыкновению почти всех народов, для утопийцев нет ничего бесславнее славы, добытой на войне»[21]. Однако же Мор предлагает тщательным образом разработанную утопийскую «науку побеждать». У науки этой есть свои особенности. Утопийцы «в назначенные дни усердно занимаются военными упражнениями; и не только мужчины, но и женщины». Утопийцы большое значение придают военной технике: «Они с чрезвычайной ловкостью придумывают машины; сделав их, они тщательнейшим образом их прячут 〈…〉. При устройстве машин более всего они пекутся о том, чтобы было их легко перевозить и удобно поворачивать»[22].

Технология устройства лагерей у Мора явно восходит к римским образцам.

Утопийцы отважно сражаются, когда их вынуждают, но предпочитают использовать наемные войска из соседних государств.

И есть у них ряд приемов, лежащих далеко за пределами представлений военной этики и напоминающих практику ассасинов средневекового мусульманского мира – этого «ордена» политических убийц. «После объявления войны они стараются тайно и в одно время развесить в самых видных местах неприятельской земли много листов, скрепленных утопийской государственной печатью. В этих листах они сулят огромные награды тому, кто убьет вражеского правителя, меньшие, хотя тоже весьма великие, награды назначают они за каждую в отдельности голову тех людей, которые внесены в эти списки 〈…〉. Ту награду, которую они предлагают дать убийце, удваивают тому, кто приведет к ним живым кого-нибудь из внесенных в списки. Также и самих внесенных в списки они приглашают действовать против сотоварищей, предлагая им плату и вдобавок безнаказанность 〈…〉. Если не получается таким образом, то утопийцы разбрасывают семена раздора, выращивают их, завлекая надеждой на власть брата правителя или кого-нибудь из знати»[23].

Все это складывается в стройную «военную науку».

Через без малого сотню лет (в начале XVII века в другом конце Европы – в Италии) было написано другое не менее знаменитое сочинение подобного жанра, автор которого, безусловно, знал сочинение Мора.

Томмазо Кампанелла, монах-доминиканец, до написания своей утопии прошел через тяжкие испытания. Его четырежды арестовывали по обвинению в ереси. Каждый раз ему, человеку блестяще образованному и яркому, удавалось опровергать доносы, тем более что он и в самом деле был правоверным католиком. Но в 1599 году он стал одним из организаторов заговора в Неаполе, находившемся под властью Испании. Заговорщики надеялись свергнуть испанское иго при содействии турецкого флота. Заговор был раскрыт. Большинство заговорщиков казнено. Кампанелла перенес чудовищные пытки, но не признал своей вины и правдоподобно симулировал безумие. Это спасло его от смерти. Впереди было 27 лет в тюрьме инквизиции. Там он и написал «Город Солнца».

Таким образом, великая утопия стала результатом неудавшегося мятежа и тяжелейших испытаний ее автора.

Разумеется, вся жизнь счастливых обитателей города Солнца предельно регламентирована, включая сексуальные отношения и деторождение. Института брака и постоянных пар там нет. Пары для каждого отдельного деторождения подбирает государство. Оно же и воспитывает детей. При этом Кампанелла ссылается на авторитет Платона.

Чрезвычайно подробно и вдохновенно прописано все, что касается военных дел. Город Солнца, как и государство Платона (и в большей степени, чем Утопия), военизирован. «Правителю Мощи подчинены: начальник военного снаряжения, начальники артиллерии, конницы и пехоты, военные инженеры, стратеги и т. д., имеющие, в свою очередь, подчиненных им начальников и военных мастеров. Кроме того, ведает он атлетами, обучающими всех воинским упражнениям и которые, будучи более зрелого возраста, являясь опытными руководителями, обучают обращаться с оружием мальчиков, достигших двенадцатилетнего возраста 〈…〉 теперь же начинают они обучаться битве с врагами, конями и слонами, владеть мечом, копьем, стрелой и пращой, ездить верхом, нападать, отступать, сохранять военный строй 〈…〉. Женщины тоже обучаются этим приемам под руководством собственных начальников и начальниц, дабы при надобности помогать мужчинам при обороне города и охранять его стены при неожиданном нападении и приступе, по примеру восхваляемых ими Спартанок и Амазонок 〈…〉. Через каждые два месяца делают они смотр войску, а ежедневно проводят военные учения или в поле – при кавалерийском учении, – или в самом городе. В эти занятия входят лекции по военному делу и чтение историй Моисея, Иисуса Навина, Давида, Маккавеев, Цезаря, Александра, Сципиона, Ганнибала и т. д.»[24]

Легко представить себе степень военизации общества, если военные занятия проводятся ежедневно.

Но воинственность эта ориентирована не только на внешних врагов. Воители города Солнца «беспощадно преследуют врагов государства и религии как недостойных почитаться за людей».

«Город Солнца» был опубликован в 1623 году. В том же году английский философ Фрэнсис Бэкон, любимец Якова I Стюарта, недавний лорд-канцлер, написал сочинение «Новая Атлантида», указывая этим названием на свою прямую связь с утопией Платона.

Он был знатоком Платона и в «Наставлениях нравственных и политических», которые писал на протяжении многих лет, в последней главе («О превратности вещей») ссылается на древнегреческого философа – на «Государство» и диалог «Тимей» из «утопического цикла».

А завершается эта глава и вообще «Наставления…» рассуждением о войнах, оружии и судьбах воинственных государств и народов. «Войны наверняка можно ждать при распаде великой империи, ибо такие империи, покуда они существуют, расслабляют население подвластных им областей, полагаясь для их защиты единственно на собственные свои силы; а когда силы эти иссякнут, то и все рушится, становясь легкой добычей. Так было при распаде Римской империи, так было с империей Германской нации Карла Великого, когда каждый хищник отрывал по куску, так может случиться с Испанией, если она станет распадаться»[25].

Неоконченная «Новая Атлантида» Бэкона по преимуществу посвящена восхвалению науки, но и тут есть выразительные пассажи. Мудрец, рассказывающий герою о достижениях Атлантиды, в частности, говорит с гордостью: «Мы производим артиллерийские орудия, всевозможные машины; новые сорта пороха; греческий огонь, горящий в воде и неугасимый…»[26]

Эрудит и мыслитель Бэкон писал о совершенном государстве ученых вскоре после того, как, будучи обвинен в коррупции, потерял пост лорда-канцлера и был приговорен к длительному заключению в Тауэре и гигантскому штрафу. Король его помиловал, но политическая карьера была кончена.

Есть удивительная закономерность в судьбах авторов великих утопических сочинений.

Платон, проповедуя свои государственные идеи, чудом избег рабства и смерти на Сицилии.

Фра Дольчино, автор пророческих посланий, в которых рисовал свою утопию – наступление Царства Божия на земле, – пытавшийся силой ее осуществить, был растерзан страшными пытками.

Лорд-канцлер Томас Мор, не сошедшийся во взглядах с Генрихом VIII, закончил жизнь на плахе.

Кампанелла, изнуренный пытками, провел 27 лет в тюрьмах инквизиции.

Лорд-канцлер Бэкон потерпел позорное крушение.

Нет ли в этой печальной закономерности внутреннего смысла и связи с устремлением всех этих людей к великой мечте? И случайно ли осуществление этой мечты (как правило, по логике воссоздания утопии) находится в руках вооруженных людей? И как соотносится обозначенная нами традиция с утопией Ленина (вспомним его сочинение «Государство и революция», написанное в августе-сентябре 1917 года с уверенностью в отмирании государства, исчезновении денег, замене армии вооруженным народом) – «блаженной страной» грядущего коммунизма, путь в которую надо проложить безжалостной вооруженной рукой?

В XX веке попытка партии большевиков реализовать свою модель «дивного нового мира» неизбежно ретроспективно связывалась со всем тем утопическим, с чего пошла Российская империя – та система, которую они с такой страстью принялись разрушать.

В 1924 году Максимилиан Волошин написал:

Великий Петр был первый большевик, Замысливший Россию перебросить, Склонениям и нравам вопреки, За сотни лет к ее грядущим далям. Он, как и мы, не знал иных путей, Опричь указа, казни и застенка, К осуществленью правды на земле.

Оценивая последствия русской революции и сопоставляя ее результаты с утопической традицией, с «Утопией» Томаса Мора в частности, Бердяев писал в «Новом средневековье»: «Утопии осуществимы, они осуществимее того, что представлялось „реальной политикой“ и что было лишь рационалистическим расчетом кабинетных людей. Жизнь движется к утопиям. И открывается, быть может, новое столетие мечтаний интеллигенции и культурного слоя о том, как избежать утопий…»[27]

Он имел в виду большевистскую утопию, как казалось успешно осуществляющуюся. Но, по сути, эта утопия была во многих своих чертах продолжением утопии петровской, которая, осуществившись наполовину, два столетия мучительно боролась за свое существование, пока не рухнула в крови и пламени, получив, как это ни парадоксально, своих продолжателей в лице тех, кто провозгласил себя ее злейшими врагами.

Проблема осуществления утопических проектов в политике и государственном строительстве сложна. Утопические проекты неосуществимы в полном объеме, а если частично и осуществимы, то на ограниченное время. Многие черты этих проектов разумны и реалистичны, но попытка осуществить проект в полном объеме губит его реалистические элементы.

Наиболее осуществимыми оказываются военные составляющие утопий, которые и удавались в тоталитарных системах.

Собственно говоря, вся история человечества, человека разумного – это история экспериментов, и удача или неудача в этом случае зависит от степени их органичности. Это бесконечная цепь экспериментов, направленных на минимизацию общественной энтропии как беспорядочности и человеческого своеволия. Но дело в том, насколько далеко заходит экспериментатор в своем стремлении к идеалу, то есть к полному осуществлению утопии. И еще: насколько далеко это стремление от возможности человека смириться с посягательствами на его личное восприятие. И если этот предел перейден, то «материал» начинает разнообразными способами сопротивляться экспериментатору.

И тогда начинается драма выживания утопии, которую ее создатель – демиург, убежденный в правомочности своих методов и здравости замысла, – старается сохранить всеми средствами.

Зрелый Пушкин, писавший «Историю Петра I», как никто понимал принципиальную противоречивость петровской деятельности. «Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плод ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, – вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика»[28].

Тут хочется напомнить слова С. Франка: «Из великой любви к грядущему человечеству рождается великая ненависть к людям».

Именно Пушкин ввел в наши исторические представления понятие «революция Петра»[29]. Он рассматривал деятельность первого императора не как реформу, а как революцию. Задачи великих революций отличались от великих реформ утопичностью представлений о конечной цели и соответствующим выбором средств.

Что сказал Пушкин? «Исполненные доброжелательства и мудрости» установления Петра I предназначены были для счастья будущего человечества и, возможно, для вечности. Методы же, которыми готовилось это далекое будущее, были вздорны и безжалостны по отношению к конкретным людям.

И этим трагическим противоречием определяется трагическая суть реализации утопий.

Утопическая традиция в России была достойно представлена человеком весьма замечательным – князем Михаилом Михайловичем Щербатовым, автором «Истории Российской с древнейших времен», к сожалению малоизвестной и недостаточно оцененной. Щербатов являл собой удивительный тип русского аристократа, европейски образованного и резко осуждавшего Петра за тотальную ломку основ русской жизни. Это парадоксальное сочетание европеизма и глубокого уважения к старомосковской органике рождало уникальный тип идеологии, первым убежденным носителем которой был князь Дмитрий Михайлович Голицын, «последний боярин», предложивший в 1730 году первую русскую конституцию европейского образца, ограничивавшую самодержавие.

Щербатов напряженно размышлял о последствиях революции Петра – этой отчаянной попытки реализовать утопический проект. Он отозвался на деяния первого императора двумя сочинениями: «О повреждении нравов», где оценивал моральный ущерб от петровских преобразований, и (что особенно важно для нас) «Путешествие в землю Офирскую». Прекрасно знавший европейскую классику жанра, Щербатов сочинил свою утопию. Если в трактате «О повреждении нравов» он взвесил вред и пользу свершившегося, то в своей утопии он, как и предполагала традиция, предложил оптимальную, как он полагал, модель устройства послепетровской России. Политический и исторический опыт подсказывал ему, что не стоит отказываться от уже выстроенного Петром, не надо устраивать еще одну революцию, но следует постепенно минимизировать причиненный вред и приспосабливать полученное историческое наследство к фундаментальной традиции, к органике, оставляя лучшее.

Как и во всех европейских утопиях, в таинственную «землю Офирскую», расположенную где-то в Антарктике, попадает любознательный путешественник – шведский дворянин. То, что выбран именно швед, любимый враг, представитель той государственной цивилизации, на которую ориентировался Петр, само по себе принципиально.

Путешественник был радушно принят Генерал-Губернатором бывшего столичного города Перегаба (то есть Петербурга. – Я. Г.), а ныне просто порта. Как и герои Мора, Кампанеллы, Бэкона, швед выслушивает рассказ-проповедь этого Генерал-Губернатора об истории и достоинствах Офирской земли.

В ответ на просьбу путешественника показать ему город Генерал-Губернатор ответствовал:

«Но 〈…〉 я не буду вас спрашивать, что вы видели и как вам что показалось, ибо и учтивство чужестранного не позволит вам все, что вы нашли достойное охулению, сказать, да и не можете, не знавши ни обстоятельств, ни положения вещей, справедливо о сем судить. Но не могли вы, подъезжая к сему граду и ходя сегодня полем, не приметить множества развалин, а сие и может подать вам, яко чужестранному, худые заключения о нашем правительстве учинить; и так я за должность себе считаю кратко рассказать вам историю сего града и думаю, что самые сии развалины привлекут ваше почтение к правительству нашему.

Земля сия не плодородная, покрытая прежде лесами, едва могущими рости, болотистая, уступок, можно сказать, моря, находилась во владении единого народа Дысвы, который и ныне недалеко отсюда граничит с нами. Между древними нашими великими государями был единый, именуемый Перега; сей нашел государство свое непросвещенное и погруженное в варварство. Он первый учредил у нас порядочное правление, он учредил познание наук и военного искусства. Тогда еще мы не производили торговлю с разными народами; хотел он их в оную страну свою привлечь, но не имел пристанищ. Сего ради начал войну с дысвами и по многих переменах счастия покорил многие их области, и во время самой войны град сей во имя свое создал.

Невзирая на отдаление сего места от всех других частей его империи, на неплодоносность страны, на близость ко врагам нашим и на трудность привозу всех вещей, оставя средоточное положение в Империи древней своей столицы града Квамо, учредил здесь свое жилище; вельможи ему последовали, коммерция зачалась, и вскоре сей град из болота, противу чаяния и противу естества вещей, возвеличился»[30].

Щербатов был достаточно чуток к слову. Его сочинение тщательно продумано. И слова «противу естества вещей» отнюдь не случайны. То, что произошло, случилось вопреки естественному миропорядку и не было долговечно.

Далее Щербатов описывает грандиозное строительство нового града, напоминающее апофеоз Петербурга во Вступлении к «Медному всаднику». Пушкин вполне мог читать «Путешествие в землю Офирскую».

«Многие тысячи народу погибли в сих работах, и несчетные сокровища издержаны были. Но соделанного не возвратить, и сожалетельно бы было попирать плоды многих трудов, цену стольких жизней человеческих и многих сокровищей, хотя и самое содержание града, где учинилося усилие природе, многого стоило.

Но тогда же примечены были следующие злы:

1) Государи наши, быв отдалены от средоточного положения своей империи, знание о внутренних обстоятельствах оныя потеряли.

2) Хотя град Квамо и оставлен был, по древности его и положению, сие учиняло, что всегда стечение лучшей и знатнейшей части народа в оном было, а сии, не видев как род своих государей, любовь и повиновение к ним потеряли.

3) Вельможи, жившие при государях, быв отдалены от своих деревень, позабыли состояние земской жизни, а потому потеряли и познание, что может тягостно быть народу, и оный налогами стали угнетать.

4) Быв сами сосредоточены у двора, единый оный отечеством своим стали почитать, истребя из сердца своего все чувства об общем благе.

5) Отдаление же других стран чинило, что и вопль народный не доходил до сей столицы.

6) Древние примеры добродетели старобытных наших великих людей, купно с забвением тех мест, где они подвизались, из памяти вышли, не были уже побуждением и примером их потомкам и 7) Близость к вражеским границам; от сего народ страдал, государство истощевалось, престол был поколеблен, и многие по возмущениям оный похищали; бунты были частые, и достигло до той великой перемены, которым отечество наше было обновлено»[31].

На престол вступил «превеликий наш государь Сабакола», который вернул столицу в древний град Квамо и, соответственно, восстановил разорванные связи власти и народа, воссоздал традиции, восходящие к «древним примерам добродетели старобытных наших великих людей».

При всей мягкости формулировок Щербатов вынес приговор петровской революции и неорганичной – как по сути, так и по форме – утопии.

Петербург сократился в размерах, потеряв свое политическое значение. И развалины, которые видел путешественник, – это руины тех роскошных зданий, которые оказались лишними.

Превеликий Сабакола, казалось бы, произвел «контрреволюцию революции Переги». Он построил гармоничное государство, но вполне определенного типа. Идея регулярности никуда не делась. Весь быт граждан регулируется полицией. И даже священники выполняют полицейские функции, наблюдая за нравственным здоровьем своей паствы и поднадзорных.

Вообще структура государственного управления во всех областях продумана тщательно и подробно, и принципы управления соблюдаются неукоснительно. Некая вздорная императрица Арапитеа, вздумавшая изменить порядок управления, спровоцировала бунт и лишилась престола и жизни.

Следовал ли Щербатов примеру своих предшественников, убежденно демонстрируя военизированность утопической Офирской земли, или, скорее всего, идеология военной империи казалась ему вполне совместимой с предложенной им моделью, но этой стороне дела он уделил пристальное внимание.

Боевой мощью Офирской земли были военные поселения, о которых Щербатов говорит с энтузиазмом.

Идея военных поселений, армии, которая сама себя кормит, восходила еще к временам Римской империи и в XVIII веке практиковалась в Австрийской империи. Но Щербатов, скорее всего, исходил из самого духа Офирского государства, этого радикально улучшенного петровского детища.

Недаром об устройстве вооруженных сил путешественнику рассказывает сам император Офирский, опытный полководец и любимец своих солдат.

Он высмеял принцип европейской профессиональной армии и объяснил свое представление об армии идеальной:

Гарнизоны у нас сочинены довольные по нужде городов. Первое их установление было, как видно по нашим летописям и древним узаконениям, из солдат раненых или выслуживших урочные лета, но как сии, живя в городах, поженились, стали иметь детей, то уже детьми их стали комплектоваться, и чрез течение многих веков толико умножились, что ныне великие селения составляют. Правда, что число военнослужащих не прибавилось, а токмо что из молодых людей комплектуются, но и другие, хотя они еще солдатами не называются, но должны носить все одинаковые особливые для них платья детства; начав с двенадцати лет, приступают к обучению их единожды в неделю владению ружьем, а как достигнут в степень совершенного возраста, который у нас для гарнизонов полагается семнадцать лет, то окромя что каждую неделю они должны учиться ружьем, но и каждый год весною и осенью собираются по две недели в лагерь, где их всем военным обращениям обучают, и сие продолжается до 60 лет. 〈…〉 Еще для воспитания их учреждены школы, в которых не токмо грамоте, но и разным грубым и умножающим силу ремеслам обучаются, и в школах сих они становятся на часы, ходят дозором и прочие должности яко солдаты исправляют, а через сие привыкают ко всем обращениям военной службы, и когда учинится убывание в комплекте, то уже совсем изученные вписываются, токмо надевают на них совершенные мундиры 〈…〉.

Промышляя разными ремеслами, ибо по большей части они все ремесленники, составляют пользу городу и сами весьма зажиточно живут.

И далее император детально и толково перечисляет «все пользы, происходящие от такого поселения полков»[32].

Государство Офирское вырастило обширное сословие профессиональных военных, которые не стоят государству ни гроша, обеспечивают внутреннюю безопасность на случай бунтов и безопасность внешнюю на случай войны. Наличие этого сословия исключает рекрутские наборы и вообще воинскую повинность для остальных граждан.

Эти профессионалы с молоком матери впитывают преданность государству и государю (ибо «в случае какого внутреннего беспокойства государственный враг везде находит укрепленные места»), они – храбрые верноподданные, занимающиеся в остальное время ремеслами и земледелием.

Но это принцип, по которому существовало стрелецкое войско. Это организационный принцип Московского государства: дворянское ополчение, стрелецкие полки. Правда, стрельцы получали жалованье. Но Щербатов, как и положено утописту, предлагает идеальный вариант.

«Путешествие в землю Офирскую» написано было в 1784 году – в расцвет царствования Екатерины II.

Не будем сопоставлять установления Офирского царства с нововведениями русской императрицы. Таковые совпадения имеются, но не они для нас важны. Перед нами – выразительный образец утопического проекта, с полной очевидностью противопоставляющего себя другому утопическому проекту, отчасти внедренному в упорно сопротивляющуюся реальность.

Щербатов противопоставляет военно-полицейской утопии Петра I утопию, схожую по форме, но причудливо облагороженную обычаями и нравственными представлениями Московского государства.

Это был спор двух утопий на пространстве России.

Петр своей могучей волей, вулканическим потрясением русской жизни во всех ее ипостасях так отформатировал общественное сознание России снизу доверху, что радикально противопоставить его претендующей на реальное бытие утопии возможно было только другую утопию.

Свирепый пугачевский мятеж, на который явственно намекает Щербатов, предлагая свою систему внутренней безопасности, мятеж, обещающий в случае победы наивную имитацию существующей государственной системы и сословного устройства – в справедливом варианте, был проектом чисто утопическим.

Не забудем и благородную утопию славянофилов, прямо противопоставленную утопии Петра.

Об исходных идеях «кремлевского мечтателя» речь уже шла.

Пожалуй, наиболее выразительным образцом русского утопического государственничества, восходящего по сути своей к наиболее жестким образцам утопической традиции, оказывается «Русская Правда» Павла Ивановича Пестеля – тщательно, педантично разработанный проект устройства России после победы военной революции.

Полковник Пестель был человеком блестяще образованным. Пажеский корпус он окончил столь успешно, что его имя как лучшего ученика было выбито на специальной мраморной доске. До этого он получил серьезное домашнее образование, а затем за четыре года прошел в Германии полный гимназический курс. Нет сомнения, что он имел достаточное представление об античной философии вообще и учении Платона в частности.

Человек сильного и ясного, систематизирующего ума, Пестель в регламентации будущего государственного устройства не уступал Петру. Именно неукротимое стремление вычертить идеальное государственное устройство и сделало его проект утопическим и внутренне противоречивым.

В двух редакциях «Русской Правды» встречаем немало обнадеживающих положений.

«Право собственности или обладания есть право священное и неприкосновенное, долженствующее на самых твердых, положительных и неприкосновенных основах быть утверждено и укреплено, дабы каждый Гражданин в полной мере уверен был в том, что никакое самовластие не может лишить его ниже малейшей доли его имущества»[33].

«Личная свобода есть первое и важнейшее право каждого Гражданина и священнейшая обязанность каждого Правительства. На ней основано все сооружение Государственного Здания, и без нее нет ни спокойствия, ни благоденствия»[34].

Но при этом границы личной свободы строго очерчены и пристально наблюдаются государством.

Нравственность утверждается в Народе совокупностью Духовных, Естественных и политических Законов. Всё на нее имеет влияние, и потому составляется она совокупностью правильного Действия Граждан по сим разнообразным соотношениям. Из сего явствует, что целое содержание Русской Правды на нее распространяется и ее укрепляет. Не менее того надлежит здесь следующие Правила в особенности изложить:

1) Всякое учение, проповедование и занятие, противное Законам и правилам чистой Нравственности, а тем более в разврат и соблазн вводящие, должны быть совершенно запрещены 〈…〉.

2) Всякие частные общества, с постоянною целью учрежденные, должны быть совершенно запрещены – хоть открытые, хоть тайные, потому что первые бесполезны, а последние вредны[35].

Правда, после пункта первого Пестель оговаривается, что запреты не должны ограничивать личной свободы граждан, но решать, насколько «учения и проповедования» соответствуют законам и правилам Чистой Нравственности, будет высшая власть. А что до запретов всяческих обществ, то они мотивируются тем, что всеобъемлющая и благая деятельность власти делает открытые общества бессмысленными, а тайные неизбежно войдут в конфликт с этой властью.

Государство полковника Пестеля жестко унифицировано. Федерализм недопустим. Единая система законов распространяется на все области и народы страны.

Во второй редакции «Русской Правды» есть параграф 16: «Все племена должны быть слиты в один Народ»[36].

В результате тотальной русификации Россия будет населена только русскими. Народы, сопротивляющиеся этому процессу, ждет кара или изгнание. Кавказские племена в случае сопротивления будут выдворены со своих мест и малыми частями распределены по всей России. Евреи, как народ упрямый, беспокойный и энергичный, должны быть собраны вместе, вооружены, подкреплены некоторым числом войск и отправлены завоевывать территорию для своего государства на пространстве Османской империи.

Над всем торжествует идея абсолютного порядка.

Но полковник Пестель в отличие от своих предшественников сознает, что главным препятствием для поддержания идеального порядка, торжествующей «регулярности» неизбежно окажется несовершенство человеческой натуры. И он со свойственной ему холодной определенностью продумывает способы устранения этого препятствия.

Оба варианта «Русской Правды» остались неоконченными. Работу над вторым вариантом прервал арест. Но сохранились многочисленные подготовительные материалы, тщательно разработанные и демонстрирующие основополагающие идеи будущей конституции – модели грандиозной утопии.

Одно из важнейших в этом смысле сочинений – «Записка о государственном правлении». В этой записке есть статья 12-я – «Образование государственного приказа благочиния».

Этот текст, фундаментальный по своему смыслу, демонстрирует яркую родовую черту большинства утопий.

Пестель с полной очевидностью сознавал, что «дивный новый мир», возникший в результате широкого насилия – военной революции – и решительно отменивший прежнее мироустройство, может существовать, во всяком случае длительное время, только опираясь на насилие.

Безжалостно трезвый ум полковника Пестеля не дает ему игнорировать то, что сознавали и его суровые предшественники, – изначальную суть человеческой натуры, которая неизбежно будет противиться жесткой регламентации. Но никто из них не говорил об этом с такой степенью откровенности и железной логичностью практических выводов.

«Законы определяют все те предметы и действия, которые под общие правила подведены могут быть и, следовательно, издают также правила, долженствующие руководствовать деяниями Граждан. Но никакие законы не могут подвести под общие правила ни злонамеренную волю человеческую, ниже природу неразумную или неодушевленную»[37].

Разумеется, под «природой неодушевленной» Пестель подразумевает не камни и деревья, а тип людей неодухотворенных и, соответственно, не способных, как и люди неразумные, понимать благотворность системы, в которую они включены.

«Законы, определяя наказания, действуют отрицательным образом на волю человеческую, а положительным образом действуют они на деяния уже свершившиеся, каковое деяние составляет обязанность приказа Правосудия. Посему члены Гражданского общества пользовались бы совершенною внутреннею безопасностью, учреждаемою сею отраслью правления, если бы не существовала злонамеренная воля и природа неразумная и неодушевленная и если бы все предметы, относящиеся до внутренней безопасности, могли быть подведены под общие правила или Законы. Но поелику первые существуют, а второе невозможно, то и обязано Правительство изыскивать средства для отвращения таковых несчастий и для спасения Граждан от бедствий, беспрестанно угрожающих безопасности их и самому существованию, равно как и для доставления внутренней безопасности, во всех случаях законами не определенных и предвиденными быть не могущих»[38].

Как видим, профессиональный заговорщик уверен, что главная опасность, подстерегающая планируемую им идеальную систему, – заговоры злонамеренных и неразумных людей.

И он предлагает радикальный выход.

«Правление, имеющее предметом своего действия огромную и важную сию цель, есть Государственное Благочиние».

У Кампанеллы в «Городе Солнца» вооруженные граждане «беспощадно преследуют врагов государства и религии», а у Щербатова в земле Офирской военные поселения суть гарантия против мятежа. Но никто так подробно и убедительно не разработал систему «внутренней безопасности», как полковник Пестель, враг деспотизма.

«Государственное Благочиние, будучи Правление, доставляющее совершенную безопасность всему тому, что внутри государства законно обретается, в случаях, законами непредвиденных и неопределенных, имеет две главные обязанности: первая состоит в учреждении безопасности для Правительства, представляющее целое Гражданское Общество».

Вторая обязанность – повседневный порядок; не совсем понятно, чем эта функция отличается от обязанностей полиции, которая тоже в проекте предусмотрена.

«В первом порядке именуется Благочиние Вышним, во втором Обыкновенным. Вышнее Благочиние охраняет Правительство, Государя и все государственные сословия от опасностей, могущих угрожать образу Правления, настоящему порядку вещей и самому существованию Гражданского общества или Государства, и по важности сей цели именуется оно Вышним».

Казалось бы, речь идет о привычной нам спецслужбе, политической полиции. Но полковник Пестель обладал не только математическим умом, но и могучим воображением, далеко превосходившим силу воображения его предшественников в строительстве утопических моделей. Равно как обладал он куда более обостренным чувством неизбежности внутренних неустройств, спровоцированных изначальной порочностью человеческой натуры.

Пушкин писал о том, как презирали человечество Петр I и Наполеон I. Полковник Пестель, в котором было немало и от первого и от второго, и в этом не уступал им.

То, что он предлагает далее, способно привести в смущение даже убежденных конспирологов.

«Вышнее Благочиние требует непроницаемой тьмы и потому должно быть поручено единственному Государственному Главе сего приказа, который может оное устраивать посредством Канцелярии, особенно для сего предмета при нем находящейся. Государственный Глава имеет обязанность учредить Вышнее Благочиние таким образом, чтобы оно никакого не имело наружного вида и казалось бы даже совсем не существующим. Следовательно, образование Канцелярии по сей части должно непременно зависеть от обстоятельств, совершенно быть предоставленным Главе и никому не быть известно, кроме ему одному и Верховной Власти. Равным образом зависит от обстоятельств и число чиновников, коих имена никому не должны быть известны, исключая Государя и Главы Благочиния. Из сего явствует: 1) что весьма было бы неблагоразумно обнародовать образование Вышнего Благочиния и сделать гласными имена чиновников, в оном употребляемых, и 2) что Глава Государственного Благочиния должен быть человеком величайшего ума, глубочайшей прозорливости, совершеннейшей благонамеренности и отличнейшего дарования узнавать людей. Обязанности Вышнего Благочиния состоят главнейше в следующих трех предметах: 1) Узнавать, как действуют все части Правления: беспристрастно и справедливо ли отдается правосудие, исполняет ли благочиние (обыкновенное. – Я. Г.) свои обязанности, взимаются ли подати надлежащим порядком и без притеснений, не действуют ли корыстолюбие, обман и лихоимство и не делаются вообще какие злоупотребления»[39].

То есть создается параллельная система контроля, подменяющая соответствующие учреждения государственного аппарата, по образцу «майорских канцелярий» Петра I, но только негласная.

«2) Узнавать, как располагают свои поступки частные люди: образуются ли тайные и вредные общества, готовятся ли бунты, делаются ли вооружения частными людьми противузаконным образом во вред обществу, распространяются ли соблазн и учения, противные Законам и вере, появляются ли новые расколы, и наконец, происходят ли запрещенные собрания и всякого рода разврат».

Надо иметь в виду, что перед этим в «Записке» провозглашалась полная свобода вероисповедания.

«3) Собирать заблаговременные сведения о всех интригах и связях иностранных посланников и блюсти за поступками всех иностранцев, навлекших на себя подозрение, и соображать меры противу всего того, что может угрожать Государственной Безопасности.

Приведение таковых мер в исполнение по всем сим предметам поручается обыкновенному благочинию по соображениям Вышнего».

Последнее понятно. Ведь Вышнее Благочиние как бы не существует.

«Для исполнения всех сих обязанностей имеет Вышнее Благочиние непременную надобность во многоразличных сведениях, из коих некоторые могут быть доставляемы обыкновенным благочинием и посторонными отраслями правления, между тем как другие могут быть получаемы единственно посредством тайных Розысков. Тайные Розыски, или Шпионство, суть посему не только позволительное и законное, но даже надежнейшее и почти, можно сказать, единственное средство, коим Вышнее Благочиние представляется в возможность достигнуть предназначенной ему цели 〈…〉. Сия необходимость происходит от усилий зловредных людей содержать свои намерения и деяния в глубокой тайне, для открытия которой надлежит употребить подобное же средство, состоящее в тайных розысках 〈…〉. Для тайных розысков должны сколь возможно быть употреблены люди умные и хорошей нравственности. От выбора сего наиболее зависит успех в приобретении сведений и содержание оных в надлежащей тайне. Но дабы люди достойные и уважаемые соглашались на принесение Государству сей пользы, не должны они никогда и ни под каким видом или предлогом народу таковыми быть известными. Они должны быть уверены, что их лицы и добрые имена в совершенной находятся безопасности»[40].

И далее Пестель подробно описывает практику тотального шпионства.

В конечном счете всех создателей крупных утопических проектов, являвших миру идеальные государственные модели, роднил мощный импульс систематизаторства, порожденный страхом перед изначальным человеческим своеволием. Равно как и уверенность, что для достижения всеобщего благоденствия необходимо насилие. Отсюда и милитаризация представлений.

Но если Платон, Мор, Кампанелла и Щербатов, несмотря на участие Кампанеллы в мятеже и недолгую гвардейскую службу Щербатова, были теоретиками и штатскими людьми, то Петр I и Пестель – практиками и людьми военными по преимуществу.

Петр I воевал все тридцать лет своего реального царствования, а Пестель, отличившийся и тяжело раненный при Бородине, прошел все крупнейшие сражения заграничных походов.

Петр I строил и совершенствовал армию до конца жизни.

Для Пестеля устройство армии после захвата власти было постоянным предметом обдумывания. Еще далеко до военной революции и приступа к созданию нового совершенного государства, а полковник уже набрасывает проект первого приказа по армии после переворота и расписывает новую структуру и дислокацию вооруженных сил. В частности, гвардия выводится из Петербурга и отправляется в Киев…

Для царя Петра I в его отчаянной попытке реализовать утопический проект фундаментальной опорой была гвардия.

Для полковника Пестеля гарантом необратимости радикальной перестройки системы должен был стать подчиненный Государственному Благочинию корпус жандармов. В специальном документе Пестель подробно расписывает их количество по столицам, губернским и уездным городам. Общее количество доходит до 50 000. В несколько раз больше, чем было в структуре Бенкендорфа.

Можно с полной уверенностью предположить, что Бенкендорф, по праву и обязанности члена следственной комиссии внимательно читавший бумаги Пестеля, немало его соображений использовал при обдумывании структуры и методов работы корпуса жандармов. Разумеется, ни о какой «непроницаемой тьме» речь не шла, ибо проект Бенкендорфа в отличие от утопии Пестеля (этого над всеми надзирающего и карающего призрака) был вполне реалистичен и прагматичен.

Вряд ли генерал представлял себя тем гениальным Государственным Главой, который создавал Вышнее Благочиние. Что до полковника, то тут есть о чем подумать.

Мудрец, которого Пестель видит во главе своей почти мистической спецслужбы, неизбежно ассоциируется с кастой философов, которые, опираясь на касту воинов и сливаясь с ней, контролировали граждан государства Платона.

Можно себе представить, какой властью обладало бы на практике Вышнее Благочиние – этот монстр-невидимка, стоящий вне закона и над законом во главе с идеальным лидером и владеющий абсолютной информацией. И можно понять, почему с такой настороженностью относились к полковнику Пестелю лидеры Северного тайного общества, собиравшиеся в случае военной победы вручить власть группе либеральных, но вполне прагматично и трезво мыслящих государственных мужей.

Великий Петр предопределил агрессивный утопизм российского общественного сознания на столетия вперед. Его формула «Небывалое бывает», появившаяся по конкретному случаю, получила в сознании демиурга-властителя с неограниченной властью абсолютное значение. Его пример оказался заразителен и крайне опасен. Повторим текст эпиграфа – точную мысль Ежи Шацкого: «Есть разница между утопистом и реформатором, то есть человеком, который исправляет существующий мир, вместо того чтобы возводить на его месте новый»[41].

Это фундаментальное различие.

Но есть и более общий вопрос: чем отличается утопический проект, даже содержащий некоторые рациональные черты, от проекта реформаторского? Можно с уверенностью ответить: отличие в степени органичности по отношению к уже существующей и устоявшейся несовершенной реальности.

Е. В. Анисимов, глубокий знаток личности и деяний Петра, писал: «На языке Петра-реформатора привести что-либо „в порядок“ означало крутую ломку старого порядка»[42].

Ф. А. Степун, единственный из всех русских философов, наблюдавших эпоху военного коммунизма, сохранивший объективно-иронический взгляд, оставил важное для нас свидетельство:

«Монументальность, с которой неистовый Ленин в назидание капиталистической Европе и на горе крестьянской России принялся за созидание коммунистического общества, сравнима разве только с Сотворением мира, как оно рассказано в Книге Бытия.

День за днем низвергал он на взбаламученную революцией темную Россию свое библейское: „да будет так“. 〈…〉

Да не будет Бога, да не будет Церкви, да будет коммунизм.

Декреты оглашались один за другим, но коммунизма не получалось.

В ответ на ленинское „да будет так“ жизнь отвечала не библейским „и стало так“, но всероссийским „и так не стало“. Перенесенное в плоскость человеческой воли творчество из ничего не созидало новой жизни, а лишь разрушало старую»[43].

Рассказывая в мемуарах о своих беседах в этот период с Бердяевым, Степун сжато формулирует то, что впоследствии Бердяев разовьет в своих работах: «Объяснения неорганического, сверх всякой меры разрушительного характера нашей революции Бердяев искал в том, что Россия не сумела своевременно пробудить в себе мужское начало и им творчески оплодотворить народную стихию 〈…〉. Явлением одновременно и своим и мужественным был в России лишь Петр Великий. Но этот муж оказался насильником, изуродовавшим женственную душу России. Народ нарек его антихристом, и даже порожденная его реформами интеллигенция сразу же подняла знамя против созданного им на западный лад государственного механизма»[44].

Не будем оценивать известную идею Бердяева относительно «женственности» души России. Важно то, что подобным образом мыслитель формулировал свое представление о принципиальной неорганичности способа петровских преобразований. И дело не в «западническом» характере этих преобразований. Тенденция вестернизации существовала и укреплялась при предшественниках Петра и не вызывала ни категорического отторжения в московской элите, ни ужаса и ненависти в народе, поскольку мало его касалась.

Дело – в революционном, тотальном по замыслу, утопическом по сути своей методе проведения преобразований. Не эволюционном, основанном на трансформации уже имеющихся конструкций процессе, соотнесенном с психологической традицией и в этом смысле органичном, но в гигантском волевом творческом усилии, призванном создать «дивный новый мир».

Модели радикальных (как правило, вынужденных и запоздалых) реформ многообразны и должны соотноситься с реальными обстоятельствами.

Великие реформы Александра II (во всяком случае, первый их этап) удались, поскольку это была вестернизация антипетровского типа. По выражению Пушкина, «контрреволюция революции Петра».

Она отвечала давним представлениям образованной либеральной части общества о политических и экономических свободах и трехсотлетней мечте крестьянства об освобождении от крепостной зависимости и получении собственности, пусть и общинной, на землю. Другой вопрос, насколько в силу своего запоздания реформы удовлетворили и тех и других.

Стремительные, совершенные под давлением надвигающейся катастрофы реформы Ельцина – Гайдара тоже были в известном смысле «контрреволюцией» – выходом из утопического морока советского социализма. Насколько советская система была возвращением к петровской (с крепостным правом в несколько модифицированном виде, самодовлеющим государством, гигантским военным бюджетом, стремлением к максимальному контролю над всем и вся и т. д.), настолько реформы начала 1990-х годов были возвращением к принципам Великих реформ, их естественным продолжением и развитием.

Несмотря на всю радикальность, это были реформы.

Революция первым делом начинает сокрушительную расчистку пространства для возведения нового здания.

Петровская революция началась с организационного и физического уничтожения активной части политико-социальной группы – Стрелецкого войска – и с морального уничтожения старомосковской аристократии.

Необходимо было свободное пространство.

Глава 1

Фон для трагедии

Его Величество есть самовластный монарх, который никому в свете в своих делах ответу дать не должен.

Артикул 20 главы 111 «Воинского устава». 1716 г.

Не знаю, кому теперь верить, все задумано, чтобы меня погубить, кругом одни предатели.

Петр I. Декабрь 1717 г.

1

Невозможно с высокой степенью точности определить момент, когда Петр принял окончательное решение о судьбе своего сына – наследника. Пятилетие, в которое и разворачивалось действие этой трагедии, предлагает множество обстоятельств, формировавших представление Петра о возможных вариантах судьбы царевича Алексея Петровича…

12 октября 1715 года кронпринцесса Шарлотта, нелюбимая жена царевича Алексея Петровича, родила сына – великого князя Петра Алексеевича, будущего императора Петра II.

А 22 октября Шарлотта скончалась.

11 октября Петр написал сыну письмо, которое оказалось неожиданным не только для многих персон, окружавших государя, но для самого царевича.

Этому сопутствовало и еще одно важное обстоятельство: царица Екатерина должна была вот-вот родить.

Несчастную Шарлотту хоронили 27 октября, а на следующий день Екатерина родила долгожданного мальчика – царевича Петра Петровича.

Письмо, написанное за день до рождения внука, было публично вручено Алексею только через 15 дней, в день похорон кронпринцессы, во время поминок. Стало быть, за день до рождения того, кого Петр видел наследником.

На все эти труднообъяснимые обстоятельства – промедление с вручением письма, удивительный выбор момента для его вручения – обратил в 1859 году внимание историк М. П. Погодин, еще недавно апологет Петра, потрясенный опубликованными материалами «дела» Алексея. К его анализу рокового письма мы в свое время вернемся.

Письмо, врученное Алексею при столь мрачных обстоятельствах, что усугубило его угрожающий смысл, открыло череду событий – роковых не только для Алексея, но и для Петра и самой России.

Первым из русских историков, прочитавших следственное дело, был Пушкин и со свойственной ему силой аналитической мысли понял зловещий смысл ситуации.

Он писал в «Истории Петра I»:

3-го октября Петр опять издал один из своих жестоких указов: он повелел приготовлять юфть новым способом, по обыкновению своему за ослушание угрожая кнутом и каторгою.

9-го окт〈ября〉 Петр в Слиссельбурге праздновал взятие оного. Там узнал он 〈о〉 рождении внука своего Петра Алексеевича (впоследствии П〈етра〉 II).

Приехав в П. Б., нашел он невестку на смертном одре. Он прогневался на сына и писал к нему (11-го окт〈ября〉) укоризненное письмо, в коем, однако ж, отдает справедливость его разуму. Октября 29-го родился царевич Петр Петрович 〈…〉.

7 ноября крещен царевич. За праздничным обрядом карлица вышла из пирога и выпила за здоровье новорожденного. За дамским столом такой же пирог начинен был карлом. Вечером фейерверк, и на щите надпись: надежда с терпением.

NB. Петр писал угрозы своему сыну во время беременности жены своей, надеясь на рождение сына[45].

Пушкин считает нужным в примечании подчеркнуть обстоятельства, в которых было написано роковое письмо: надежда на рождение сына от Екатерины. И странная связь: у одра умирающей невестки Петр «прогневался на сына». Дело было, конечно, не в смерти несчастной Шарлотты. Петра раздражало рождение внука – возможного соперника его собственного ожидаемого наследника.

История неожиданной и многозначительной по обстоятельствам опалы царевича Алексея помещена Пушкиным, смотревшим на события гораздо шире и глубже, чем это представляется по лаконичному тексту, в значимый контекст.

Сразу после текста о смерти кронпринцессы Шарлотты и внезапном гневе Петра на царевича Алексея Пушкин переходит к ситуации под Штральзундом. И делает это далеко не случайно.

«Заключены были уговоры касательно вспомогательного войска нашего. Под Стральзундом (6 сент〈ября〉) с датским королем через кн〈язя〉 Вас〈илия〉 Долгорукого 〈…〉. Стральзунд сдался 13 дек〈абря〉, в нем находилось 9000 охранного войска, осаждающих было 36 000. 〈…〉 (О взятии Стральзунда и о бегстве Карла в Швецию см. Вольтера.)»

Взятие Штральзунда, крепости, которая была одной из главных опор Швеции в Германии с середины XVII века, было столь важно, потому что в ней находился Карл XII, вернувшийся в Европу.

С записи о возвращении Карла XII Пушкин начал 1715 год: «Карл XII выехал из Турции 6 октября 1714 года и 22 ноября прибыл нечаянно в Стральзунд».

Беспрепятственный проезд шведского короля через области, так или иначе контролируемые войсками Петра или его союзниками, был одним из условий мира, заключенного с Турцией после поражения на Пруте. И Пушкин прекрасно понимал, какое значение для Петра имело появление Карла на военно-политической европейской сцене.

Традиционное представление о победе под Полтавой как о решающем переломе стратегической ситуации нуждается в уточнении. Это действительно была блестящая победа, продемонстрировавшая военный талант Петра, переигравшего на этом этапе Карла и как стратега, и как тактика. Но до победы в войне было еще далеко. Карл потерял в России свою лучшую армию – с превосходной выучкой и высоким боевым духом, но возможности Швеции были далеко не исчерпаны. Между Полтавой и Ништадтским миром пролегло еще 11 лет тяжелой войны.

В 1714 году стало ясно, что Карл твердо решил отомстить за полтавский позор. Петр, неоднократно декларировавший опасность решающих сражений, вовсе не горел желанием встретиться с Карлом в условиях, принципиально отличных от полтавской ситуации.

Конкретные планы Карла были еще не совсем ясны, но общее их направление вырисовывалось вполне отчетливо.

«Он стал приуготовляться к войне, послал генерал-майора Ливена в Сенат со строгим указом набрать людей и денег и отправить всё в Померанию, повелел своим каперам нападать на все чужие корабли, входящие в Северное море, а от Прусского короля требовал возвращения Штеттина. Прусский король требовал сперва заплаты денег и обещания не беспокоить земель датских, польских и саксонских. Карл XII отвечал, что он денег никаких платить не намерен, потому что, вероятно, и король ничего не истратил.

Любский епископ и администратор гольстейнский прислали в Стральзунд поздравления. От последнего явился Герц, франконец и впоследствии любимец Карла XII.

Король принял предложение от Фредерика, наследника гессен-кассельского владения, о браке его с Ульрикою Элеонорою, который и совершился 4 апреля, а принц был объявлен генералиссимусом шведских войск»[46].

Это был династический брак. Ульрика Элеонора была сестрой Карла.

То есть Карл начал собирать союзников, чтобы укрепиться в германских княжествах и сделать их своей базой.

Еще в 1712 году стало известно, что Франция предлагает ему не только большой заем для восстановления военной мощи, но и подробный стратегический план борьбы с Россией, который предусматривал вовлечение в эту борьбу Турции.

В конце 1712 года Петр располагал следующим документом:

Перевод к договору, учиненному между королем французским и королем швецким 1 сентября 1712 г.

1. Его величество король французский обещает все свое старание приложить при Порте Оттоманской, дабы оную склонить, паки разорвала мир с царем московским и приняла бы партию и интересы его величества короля швецкого, о чем довольные указы даны и присланы будут к министрам его величества короля французского, обретающимся при Порте 〈…〉

5. Его величество король французский укажет дать миллион лир, где изволит его величество король швецкий, для партизанов, обретающихся в Польше короля Станислава 〈…〉

7. Его величество король французский обещает и обязуется по вся месяцы исправно платить его королевскому величеству швецкому по 100 тысяч ефимков монеты французской, считая с первого дня, как его величество король швецкий вступит с войском своим в вышеупомянутые земли…

Французские стратеги намечали характер действий и турок, и «партизанов» короля Станислава, поляков, сторонников шведского ставленника, изгнанного Петром после Полтавы.

В обширном договоре, три фрагмента из которого здесь приведены, просматривался уже известный Петру крайне опасный план Карла – удар по России по сходящимся направлениям: со стороны Турции и со стороны Померании, где были уже сосредоточены значительные шведские контингенты.

Было ясно, что он учел тяжкий урок прошлого и больше не повторит стратегических ошибок кампании 1707–1709 годов.

Финансовая и дипломатическая поддержка Франции и возможное вступление в войну Турции давали ему серьезные шансы на успех реванша.

Оснований для тревожного напряжения было более чем достаточно.

Но Пушкин обратил внимание на еще одно, едва ли не самое тревожное обстоятельство: «Петр, узнав, что несколько полков саксонских вступили в Курляндию, писал рижскому губернатору Голицыну, чтоб он от них остерегался; ибо подозревали Августа в тайном сношении с Карлом. Гетман Синявский извещал Шереметева, что король прусский и польский готовы были заключить с Швецией союз противу царя»[47].

Коварство Августа и циничный прагматизм короля прусского Петру были хорошо известны.

Таким образом, повторялась ситуация кануна Полтавы. Петр мог оказаться без союзников, один на один, перед собирающим силы Карлом.

Это происходило на фоне крайне неблагоприятных для России геополитических событий.

В сентябре все того же рокового 1714 года окончательно завершилась кровавая общеевропейская Война за испанское наследство между Францией, Испанией, а также их союзниками и коалицией Англии, Голландии, Австрии (Священной Римской империи). Произошло то, чего так опасался Петр. У ведущих европейских держав оказались развязаны руки, они обратили настороженное внимание на действия России и могли использовать Карла для игры против нарастающей российской активности, а при определенных обстоятельствах и поддержать его стремление к реваншу.

Возвращение Карла и его активность неизбежно должны были нарушить планы Петра, который рассчитывал на начало мирных переговоров с правительством Швеции и принцессой Ульрикой Элеонорой, фактически исполнявшей регентские обязанности в отсутствие короля.

Ситуация была предметом обсуждения как среди европейских дипломатов в Москве, так, естественно, и русской элиты.

В донесении в Лондон английского посла Джорджа Маккензи от 17 октября 1714 года говорилось: «…Из самого достоверного источника получил подтверждение известия о доставленных Царю при возвращении упомянутого офицера более чем когда-либо настоятельных уверениях касательно желания принцессы и шведского сената приступить к мирным переговорам. 〈…〉

В то же время мне передавали о решимости Царя отнюдь не приостанавливать неприязненных действий не только в случае согласия регентства приступить к конгрессу, но даже накануне окончательного соглашения с ним».

Теперь появление Карла всё принципиально меняло.

18 октября Маккензи доносил: «Я слышал, будто Царь получил письма, сообщающие о выезде короля шведского в обратный путь; вчера же вечером Его Величество высказал, что не может сообразить, как далеко успел уехать король в данное время…»

Для того чтобы понять внезапное резкое изменение отношения Петра к царевичу Алексею, возвратимся к началу нашей истории: нужно понять состояние Петра и обстоятельства, которые это состояние определяли.

29 октября 1714 года Маккензи пишет: «Никто не решается доложить Его Величеству о том, что в прошлое воскресение сюда прибыл курьер с известием, будто адмирал выдержал большую бурю и потерял восемнадцать галер, с остальными же возвратился в Або…»

А следующее послание англичанина – от 5 ноября – предлагает нам целый комплекс обстоятельств, которые и приводили Петра в состояние мрачной нервозности. И это было отнюдь не только появление Карла и опасной перспективы нового столкновения с ним лицом к лицу.

«…Вчера же вечером мне из источника, достойного доверия, сообщено известие, будто Царь, узнав о потере своих галер, получив подтверждение вести о возвращении короля Карла в Швецию и особенно о появлении значительных сил в Померании, в порыве гнева приказал торопиться с процессом князя Меншикова. Я слышал, что Сенат давно занимается раскрытием его хищений, что многие из руководящих членов этого высокого учреждения, несомненно, принадлежат к его врагам, а также что вину штеттинского договора хотят свалить на него. Вообще полагают, что граф Флемминг подкупил князя в этом деле, и предположение это особенно обостряется тем, что князь и граф никогда прежде не были друзьями. Царь не выказывает нерасположение к князю, даже – как замечают – стал обращаться с ним в последнее время несколько лучше, однако не раз слышали, как Его Величество громко заявлял, что перестает владеть собою, вспоминая о штеттинском деле».

«Штеттинское дело» заключалось в том, что в сентябре 1713 года Меншиков, командовавший русскими войсками в Померании, взял Штеттин, главный город этой земли, но, вопреки намерениям Петра, поддавшись давлению саксонского министра Флеминга, отдал его не союзникам России датчанам, а прусскому королю, который вел весьма уклончивую политику. Это осложнило отношения с датчанами и вызвало гнев Петра, уже уставшего от хитросплетений европейской игры.

Но главное в этом сообщении Маккензи – другое.

Гневное и нервное состояние Петра вызвано было не только появлением Карла XII и его активностью, но и той бездной коррупции, которая открылась ему в это время. Не только Меншиков, воровавший непрерывно, но и многие другие крупные персоны оказались замешаны в позорном деле.

Грозные намерения Карла, требующие ответных усилий, были особенно опасны на фоне внутренних дел.

22 ноября Маккензи доносил в Лондон: «Решаюсь, однако, уведомить, что возвращение короля шведского немало тревожит русских; меня уверяют, будто Царь думает действовать только оборонительно, хотя, конечно, не того требуют от него союзники. Прибавляют, впрочем, что и независимо от неудовольствия на поступки этих союзников Его Величество в данную минуту иначе действовать не может, что убедиться в этом не трудно, вглядевшись в положение дел и местностей, в которых теперь стоят царские войска».

Интенсивное вмешательство в европейские дела вызвало резкое расширение театра военных действий и, соответственно, рассредоточение русских войск.

Но мы не будем заниматься этим обширным и запутанным сюжетом. Скажем только, что перспектива нового лобового столкновения с Карлом заставляла Петра тщательно заботиться о сохранении союзников и в спорных вопросах – как правило, уступать и датчанам, и саксонцам, и прусскому королю. И те, кого Петр считал реальными или потенциальными союзниками, пользовались обстоятельствами вполне корыстно. Недаром осведомленный Маккензи пишет о «неудовольствии» царя «на поступки этих союзников».

Европейские дела стоили немалых денег и немалой крови русских солдат, а создать прочный и эффективный союз европейских владетелей против Швеции не удавалось…

Но куда более заботили его в это время дела внутренние. В России шло масштабное следствие о «повреждении интересов государственных», то есть о казнокрадстве и ином воровстве.

26 ноября Маккензи писал: «…Во время своего пребывания в доме князя (Меншикова. – Я. Г.) Его Величество очевидно был крайне недоволен его светлостью; да и не старался скрыть своего неудовольствия. 〈…〉 Несомненно, что Его Величество оставил его в сильном гневе; мне, правда, передавали, будто сегодня ночью он снова помирился с князем; тем не менее Царь открыто, при слугах и дамах, упрекал Меншикова в бесчисленных хищениях, особенно горячо говорил о голштинских делах и о недавних жалобах, присланных из Польши, уличал князя в том, что он покровительствует только мошенникам».

Говоря о мошенниках, которым покровительствует светлейший, царь имел в виду братьев Соловьевых, доверенных лиц князя, которые спекулировали хлебом, продавая его за границу вопреки строжайшему запрету частным лицам производить подобные операции.

Снисходительность Петра к Меншикову необъяснима только на первый взгляд. Да, за куда меньшие провинности царь отправлял весьма заслуженных своих соратников – как мы это увидим – на дыбу и на плаху, но в складывающейся грозной обстановке Петру необходим был человек, которому он мог безоговорочно доверять. Во всяком случае, из тех, кто мог выполнять самые сложные и ответственные поручения. И Меншиков был едва ли не единственным, кто отвечал этому требованию. Петр знал, что при всем своем патологическом воровстве и казнокрадстве Алексашка не предаст его в критическую минуту… Он представлял себе, как ненавидят светлейшего остальные «сильные персоны», как они завидуют его неуязвимости. И понимал, что Меншиков не хотел бы остаться лицом к лицу со своими врагами без покровительства царя.

Они были кровно заинтересованы друг в друге.

Как мы знаем, лишившись покровительства августейших особ – Петра I, а затем и Екатерины I, – Меншиков был схвачен, ограблен и отправлен умирать в глухое северное селение.

Если же вернуться в 1714 год, то надо сказать, что картина, которую наблюдал Петр, выглядела вполне фантастично: все доносили на всех.

Следствие, начатое по приказу Петра, приобретало широчайший масштаб и выходило за пределы чисто экономические.

Маккензи – в том же донесении лорду Тауншенду, руководителю внешней политики Великобритании: «Не решаясь утруждать Вас всеми подробностями, хотя каждая из них стоила внимания для выяснения характеров Государя и князя, свидетельствуя, что Царь милостивый господин и честный монарх. Прибавлю только, что он велел арестовать десять лиц, упомянутых мною в приложении (приложение отсутствует. – Я. Г.), и в доказательство того, до какой степени его обманывают, заявил, что двое первых из этих арестованных засвидетельствуют, как князь в одной Ингерманландии в четыре года добыл вымогательством более миллиона рублей. Ввиду этого обстоятельства, а также ввиду подобного же розыска о поступках фельдмаршала Шереметева (с прошлой субботы здесь назначены депутаты для рассмотрения бумаг, присланных по этому делу с Украины) – Царь не знает, кому довериться, кому поручить какое бы то ни было дело, пока эти разбирательства не будут окончены. Полагаю, что до самого прибытия адмирала все дела, требующие доверия Царя, будут приостановлены. Заметно также, будто за время этих разбирательств все несколько подавлены, хотя при двух последних торжествах Его Величество, казалось, был в очень хорошем настроении».

Разумеется, ключевая фраза здесь – «Царь не знает, кому довериться».

Маккензи не совсем точно понял значение приезда генерал-адмирала Федора Матвеевича Апраксина. Генерал-адмирал и сам был на весьма серьезном подозрении.

Все это происходило, запомним, на фоне возможного вторжения Карла с новой армией.

Маккензи недаром после вышеприведенных сведений писал: «Что касается возобновления королем шведским военных действий в этой стране (то есть в России. – Я. Г.), Царь постоянно говорит, что искренне желает мира, но если заключить „доброго мира“ не удастся, то напряжет все усилия, чтобы сделать врагам войну возможно обременительной, чтобы утомить его».

В случае вторжения шведов Петр, стало быть, уповал на испытанную уже стратегию. Но сомнительно было, чтобы Карл дважды угодил в одну и ту же ловушку. Не говоря о том, что ресурсы России были на грани истощения.

Особую ярость Петра вызвала суть тех злоупотреблений, в которых оказались замешаны многие из обвиняемых.

29 ноября Маккензи доносил: «Сегодня, говорят, должны быть допрошены семь комиссаров по поводу поставки в прошлом году муки для царской армии и флота – поставки, при которой, по слухам, Его Величество не только понес большие убытки вследствие неимоверно высоких цен, но еще терпел большую нужду вследствие недостатка в муке и болезней, которым подвергались из-за этого солдаты и матросы».

Оказалось, что близкие к царю люди обкрадывали армию и флот. Это было уже не просто казнокрадство. Это было фактически государственной изменой. Это было покушение из самой циничной корысти на боеспособность армии и флота.

Особость дела состояла еще и в том, что это были друзья Меншикова…

2

И теперь нам необходимо вернуться в недавнее прошлое – к событиям далеко не ординарным. 2 августа 1713 года датский посол Петер Фальк доносил в Копенгаген: «Царевич выехал отсюда несколько дней назад по приказу царя, чтобы выяснить, в каком состоянии находятся провинции отсюда до Москвы. Утверждают, что большинство разорено действиями князя Меншикова и его креатур. Позавчера его царское величество, нанеся визит кронпринцессе, извинился перед ней за то, что стал причиной отсутствия ее мужа. Принцесса отвечала, что она весьма рада узнать, что поездка царевича предпринята по его приказу, так как царевич скрыл это от нее. На что царь сказал, что строго запретил царевичу говорить об этом с кем-нибудь, но хочет по секрету открыть ей, как своей дорогой дочери, цель этой поездки, так как он обнаружил, что ему служат мошенники и предатели, что большая часть его людей его обманывает и что ни один ему не предан настолько, чтобы сказать правду. Вот потому-то он направил собственного сына тщательно исследовать состояние страны. Поскольку же это расследование проводится, в частности, в провинции князя Меншикова, то, конечно, кажется, что оно и направлено против этого князя; несомненно, у него множество сильных врагов, которые стараются его погубить».

Эти сведения Фальк получил от обер-гофмейстера двора кронпринцессы Герхарда Иоганна Лёвенвольде, которому Шарлотта доверяла. Сложно себе представить, чтобы Шарлотта выдумала эту историю или ее сочинил Лёвенвольде.

Как уже говорилось, дипломаты умели добывать сведения, используя разнообразные способы: от эксплуатации общих политических интересов до прямого подкупа.

Опубликовавший это чрезвычайно важное сообщение Пол Бушкович так его прокомментировал: «Царевич Алексей в самом деле путешествовал в окрестностях Новгорода и Старой Ладоги, хотя в дошедшей до нас корреспонденции упомянуто лишь, что он занят заготовкой корабельного леса»[48].

Действительно, сохранились два письма Алексея отцу, уже из Петербурга, с короткими отчетами именно по корабельному делу – от 12 и 17 августа 1713 года. Но речь там не только о Новгороде и Старой Ладоге, но и о заготовке корабельного леса в окрестностях Казани.

Существует и четкая инструкция царевичу, написанная рукой Петра: чем следует заниматься во время поездки.

Это «пункты», датированные 3 июля 1713 года.

1.

Ехать в новгородский уезд в то место, где рубят лес на скампавеи, и определить, чтоб, конечно, те леса дубовые к сентябрю месяцу напилованы и здесь поставлены были, а именно на пятьдесят скампавей: кили, сатоуты, штевены, шпангоуты, декбалки.

2.

Сосновые леса на те же скампавеи здесь приготовить, а именно: баркготы, долбаки, килы, бакгоуты, также доски и прочее, что к оным надлежит.

3.

Плотников стараться, чтоб на первый час хоть по пяти человек к скампавее (пока из губерний будут), чтоб конечно заложить в сентябре месяце.

Если сведения, полученные Фальком от кронпринцессы Шарлотты, верны, то этот документ, сугубо конкретный, мог прикрывать дополнительную цель поездки Алексея. Хотя, судя по упомянутым письмам-отчетам, он выполнил и те задания, которые были сформулированы в «пунктах».

Весь этот обширный сюжет, в который как важный компонент входит поездка Алексея по вверенным Меншикову областям вокруг Петербурга, сопровождается тем обстоятельством, что весной 1713 года светлейший тяжело заболел, харкал кровью, у него подозревали туберкулез, и было мало надежды на его выздоровление. Но к возвращению Алексея Меншиков был уже здоров.

Можно было бы усомниться в достоверности известий Фалька, если бы они фактически не подтверждались таким строгим историком, как Сергей Михайлович Соловьев. «…В конце 1714 года, приехавши к Меншикову по старинке на семейный праздник, царь укорял его в самых строгих выражениях за его поведение и поведение его креатур, говорил, что все они в короткое время обогатились от грабежей, а казенные доходы истощились. Вслед за тем были перехватаны все чиновники ингерманландской канцелярии, также городской и адмиралтейской 〈…〉. Петербургский вице-губернатор Корсаков подвергнут был пытке: царь видел в нем самого тонкого и хитрого из слуг Меншикова 〈…〉. В апреле 1715 года Корсакова публично высекли кнутом. Ходили слухи, что светлейший потеряет свое ингерманландское наместничество, которое перейдет к царевичу Алексею Петровичу»[49].

Главная здесь – последняя фраза. Соловьев счел возможным поместить в свою строгую историю слухи, которые, если они в какой-то степени соответствуют реальности, еще более усложняют и без того достаточно загадочную систему взаимоотношений отца и сына.

Вспомним, что это был конец 1714 года, а в конце 1715-го Петр написал Алексею роковое письмо, содержание которого исключает и инспекционную поездку июля-августа 1713 года, и гипотетическую возможность замены Меншикова Алексеем на одном из ключевых постов государства.

Все это чрезвычайно существенно, ибо подкрепляет подозрение, сформулированное еще Погодиным относительно сознательного искажения Петром в октябрьском письме реальных событий. Есть основания подозревать, что Петр закладывал основы мифа, который должен был оправдать перед современниками и тем более потомками ту судьбу, которую он тогда уже готовил своему сыну…

И донесение Фалька, и текст Соловьева, суммировавшего дошедшие до него свидетельства, заставляют усомниться в традиционной истории отношений между Петром и Алексеем.

Что же произошло за тот период, когда, по сведениям Фалька, царевич инспектировал наместничество Меншикова, а через какое-то время общественное мнение прочило его в ингерманландские наместники, и октябрем 1715 года, когда Петр обвинил его во всех смертных грехах?

Обратим внимание на знаменательные совпадения.

Маккензи: «Царь не знает, кому довериться».

Шарлотта в пересказе Фалька: «Он обнаружил, что ему служат мошенники и предатели, что бо`льшая часть его людей его обманывает».

Вполне вероятно, что в этой ситуации Меншиков, почуявший смертельную опасность и увидавший носителя этой опасности не только в князе Василии Владимировиче Долгоруком, расследовавшем его деяния, но и в Алексее как в реальном наследнике престола, сделал всё от него зависящее, чтобы усилить подозрительность царя по отношению к сыну. И при поддержке Екатерины в этом преуспел.

К сожалению, мы находимся в сфере обоснованных, но всё же предположений. Трудно с полной уверенностью сказать, насколько нарастающее психологическое напряжение, вернувшееся после прутской катастрофы и появления в Европе Карла XII с его планами реванша, ощущение внешней и внутренней опасности, горькое осознание того, что «ему служат мошенники и предатели», и не менее горькое понимание, что он не может справиться с безудержным воровством своих ближайших соратников, – насколько все это отразилось на отношении Петра к Алексею.

Но очевидно, что внезапная попытка сделать из царевича доверенное лицо, в известном смысле противостоящее Меншикову, развития не получила.

Нет оснований отметать свидетельство Фалька об инспекционной поездке Алексея и не придавать значения сведениям Соловьева о гипотетической замене Меншикова Алексеем на посту ингерманландского губернатора. Такие слухи не возникают на пустом месте.

Однако не была ли это игра со стороны Петра, имевшая целью напугать Меншикова и показать ему шаткость его положения? Или очередная проверка дееспособности и лояльности царевича?

Утверждение самого Алексея, уже во время его переговоров с императором в Вене, что виновники его опалы – Екатерина и Меншиков, выглядит вполне правдоподобным и не оспаривается историками. Хотя суть трагической ситуации этим не исчерпывалась.

Как помним, роковое письмо было написано в канун рождения сына Алексея и Шарлотты и в ожидании скорых родов Екатерины. Это был переломный момент. Недаром Петр еще две недели не решался обнародовать свой миф о непутевости и злонамеренности Алексея и сделал это только после рождения внука, когда под угрозой оказалась судьба его с Екатериной потомства.

29 ноября 1714 года Маккензи доносил: «Прошлую субботу вице-губернатор этой столицы Ингерманландии (губернатором был Меншиков. – Я. Г.) Яков Никитич Корсаков по приказанию царя подвергнут пытке. Он человек очень тучный, поэтому когда его, по обычаю здешнего застенка, подвесили с руками, закрученными за спину, одна сломалась от тяжести тела прежде, чем успели прибегнуть к другим терзаниям пытки. Боль оказалась столь сильной, что он немедленно показал все, что от него требовали.

Такой же пытке подвергся и такое же признание сделал сенатор, князь Григорий Иванович Волконский».

Волконского Петр ценил и доверял ему. Тем яростнее он возненавидел князя и всенародно назвал его Иудой.

Не меньшим потрясением для Петра было и то, что среди тех, кто под чужими именами наживался на поставках в армию и флот, оказался Александр Васильевич Кикин.

Роль и значение этого персонажа принципиальны для нашей истории, и потому к Александру Васильевичу стоит приглядеться особо.

Поскольку Кикин во время азовских походов числился денщиком царя, то даже серьезные историки определили его в круг безродных сотрудников Петра – таких, как Антон Девиер или Курбатов. Это крупная смысловая ошибка. Кикин был не из тех денщиков, которые прислуживают своему патрону. Денщик Кикин был особо доверенным лицом при Петре.

Он происходил из старого дворянского рода, чей основатель заседал в Раде Великого герцогства Литовского у герцога Ягайлы, будущего короля Польши, после объединения Польши с Литвой. Он выехал на службу к великому князю Дмитрию Донскому и стал русским боярином. Кикины служили московским великим князьям на различных значительных постах.

Отец нашего героя – стольник Василий Петрович Кикин – был одним из дипломатов, сыгравших ключевую роль в переговорах с Хмельницким о воссоединении Украины с Московским государством.

Александр Васильевич родился в 1670 году, то есть был на два года старше своего государя, но Петр в письмах называл его «Gross Fater», или – по-русски – «дедушка». Это было ласковое прозвище, так как Кикин был не только, как мы увидим, близким сотрудником Петра, но и человеком, так сказать, домашним. Первые бурные и опасные четверть века царствования он прошел рядом с Петром, начиная с Потешных полков. Он служил в привилегированной бомбардирской роте под началом самого молодого царя. После азовских походов отправился в Европу в составе Великого посольства. Обучился корабельному строительству. По возвращении совершенствовался в профессии на воронежской и олонецкой верфях под присмотром Петра. Успел недолго повоевать. И наконец, с 1707 года ему поручено было начальство над петербургским адмиралтейством. Это была карьера подлинного «петровского птенца». Есть основания полагать, что после Меншикова он был в это время самым близким к Петру человеком.

Но карьеру его погубило то, что Меншикову прощалось: воровство. Он был одним из тех, кто – как сенаторы князь Волконский и Василий Андреевич Апухтин – оказался крепко замешан в деле о поставках под чужими именами.

Маккензи в том же донесении от 29 ноября: «Один из первых членов адмиралтейства, Александр Васильевич Кикин, арестованный вместе с другими в прошлый четверг, испугался до того, что с ним приключился апоплексический удар, от которого он вряд ли оправится, так как все еще находится под стражей».

Скорее всего, Кикин удачно симулировал инсульт. Через некоторое время, полупрощенный, он вернулся в Петербург вполне дееспособным.

Маккензи в том же донесении: «Говорят также, будто царь отправил в Москву с нарочным приказ тамошнему вице-губернатору явиться сюда для оправдания или, вернее, для разъяснения дел, в которых его обвиняют».

Московский вице-губернатор Василий Семенович Ершов, незнатного происхождения, в прошлом думный дьяк, сумел оправдаться. Более того, в следующем году он обвинил в злоупотреблениях губернатора Алексея Петровича Салтыкова. Салтыков тоже оправдался, но пост губернаторский потерял.

Между тем следствие расширялось, захватывая всё новых фигурантов.

Маккензи в том же донесении: «Такие же указы направлены князю Матвею Гагарину, губернатору Сибири; бывшему начальнику Монетного двора сенатору Василию Апухтину; бывшему архангельскому губернатору Курбатову и Дмитрию Соловьеву. Последнего считают заведующим большими торговыми предприятиями; говорят, будто он ведет их от имени другого лица, которого молва еще не называет».

«Другим лицом», имя которого Маккензи не решился назвать в письме из осторожности, был всесильный князь Меншиков.

Но к концу 1714 года положение Меншикова сильно пошатнулось. Ему инкриминировалось едва ли не предательство национальных интересов во время его командования войсками в Германии. Мы помним крайнее неудовольствие Петра передачей захваченного Штеттина прусскому королю, а не Дании. Но постепенно выяснялись и другие сомнительные действия светлейшего.

Поскольку Петр демонстративно обличал Меншикова при большом количестве свидетелей (разумеется, не случайно), этот сюжет запечатлело немало источников.

В октябре 1714 года Фальк доносил: «Всего несколько дней назад царь спросил генерала Долгорукого (князь Василий Владимирович Долгорукий. – Я. Г.), почему Меншиков не бомбардировал Теннинг, и со вниманием выслушал рассказ генерала об интригах Меншикова с Флеммингом и бароном Герцем. Мне это рассказывал сам генерал. Вражда между Меншиковым и вышеназванным генералом продолжается, и многие люди полагают, что последний имеет большее влияние на царя. Он в очень выгодном положении, имея врагом одного лишь князя, а сего последнего, напротив, ненавидят все».

Как мы увидим, преданность князя Долгорукого царю тоже имела свои пределы.

Тот же Фальк записал публичный разговор Петра с Меншиковым 23 ноября 1714 года на праздновании именин светлейшего: «Ну, Александр! Сегодня я увидел знаки твоего вероломства. Я тебя поднял из ничтожества, а ты заносишься выше меня; я хорошо знал, что ты меня обкрадываешь, и позволял это, но теперь мне хорошо известно, что ты украл не только сотни тысяч, но миллионы, и только в этом году ты присвоил больше миллиона».

Петр снова напомнил Меншикову его самоуправство в Германии и резко оборвал Екатерину, которая попыталась заступиться за своего бывшего любовника.

Фальк, присутствовавший на празднике, с некоторым удивлением засвидетельствовал, что, вопреки обыкновению, Петр ничего не пил…

Об этом же эпизоде рассказал и другой свидетель – австриец Плейер. Петр объяснялся с Меншиковым не менее двух часов, и одним из затронутых сюжетов было строительство бастиона Петропавловской крепости.

По возвращении Петра в Петербург он нашел бастион недостроенным, и ему доложили, что Меншиков употребил все деньги и рабочих на перестройку собственного дворца.

«Ты богатеешь, а я беднею, – говорил взбешенный царь. – Все люди, вся страна жалуется на тебя. Ты вор и грабитель, на тебя уже пожаловался город Гамбург, император и другие. И если ты думаешь, что всё у меня отобрал, то помни, что у меня еще остались топор и плаха и я могу казнить всех воров».

В конце 1714 года Петр мог бы повторить, несколько перефразируя, горькие слова своего прапраправнука императора Николая II: «Кругом воровство и измена». Далее – Маккензи: «Вызываются сюда также многие офицеры украинской армии для показаний, нужных для дальнейшего следствия по жалобам, принесенным на главнокомандующего там фельдмаршала Шереметева. Ждут сюда вскоре для ответа и самого фельдмаршала».

Как уже говорилось, иностранные дипломаты, и Маккензи в том числе, умели добывать информацию. И важные сведения, которыми они снабжали свои правительства, далеко не всегда отложились в российских официальных документах. Не говоря уже о скудных мемуарных источниках, оставленных русскими современниками Петра. С другой стороны, дипломаты, стараясь донести до своих правительств максимум информации, пользовались и слухами, проверить достоверность которых не могли. А потому к их свидетельствам нужно относиться с осторожностью. Но эти сведения Маккензи достаточно основательны. Он внимательнейшим образом следил за разворачивавшимися на его глазах драматическими событиями и пытался понять их суть. В тот же день, 29 ноября, он отправил в Лондон еще одно донесение:

По слухам, Царь, стремясь к своим целям, решился – как на верное и удобное средство для их достижения – устранить злоупотребления, которые, подобно обнаруженным, тяжело ложатся на подданных и сказываются на всем здешнем бытие. Лица, упоминаемые в прилагаемых документах, между прочим обвиняются в обмане Царя и притеснении народа в деле, касающемся поставки в прошлом году муки для армии и флота: за ту же муку, которая прежде обходилась по рублю за куль, затем, когда подрядчиками вместо крестьян (привозивших хлеб издалека) или честных купцов явились сенаторы, Царю пришлось платить по два рубля с четвертью с куля 〈…〉.

Через несколько дней, надо полагать, выяснится, признает ли Царь удобным в настоящее время наказать виновных денежным штрафом или подвергнет их телесному наказанию, хотя, сколько могу судить, господствует мнение, что многие поплатятся головой, другие же – если и избегнут казни, то потеряют недвижимость и царскую милость, а затем подвергнутся заключению или ссылке. 〈…〉 Говорят, будто все или по крайней мере бо`льшая часть лиц, высокопоставленных как в гражданском, так и в военном управлении, в большей или меньшей степени виновны в проступках, к искоренению которых стремится Царь. Прибавляют, будто Царь ознакомился с злоупотреблениями не только из донесений Сената, которому с год тому назад поручено было расследовать их, но что важнейшие данные почерпнуты им из сведений, добытых через собственных шпионов.

Сергей Михайлович Соловьев в своей классической «Истории России с древнейших времен» старался придерживаться строгого академического тона, но и он возбужденно прокомментировал описываемые события:

Тяжело было положение преобразователя, когда открылась перед ним вся глубина раны, которою страдала Россия, когда он должен был взглянуть иными глазами на людей самых близких, когда эти люди, казавшиеся представителями новой, преобразованной России, явились вполне зараженными закоренелой болезнью старой России.

Удалось завести войско, флот, школы, фабрики, овладеть морскими берегами, но как поднять благосостояние народа с теми понятиями, которыми руководствовались Меншиков с товарищами? И где средства искоренить эти понятия? Но средства материальные бессильны против зла нравственного[50].

Соловьев имеет в виду взяточничество. И тут он не прав. Коррупция, которая охватила прежде всего государственную элиту, «петровских птенцов», по масштабам своим и по характеру злоупотреблений несравнима была с «домашними» пороками Московского государства.

Особость ситуации заключалась в том, что разворовывали государственное достояние главные и усердные строители этого государства. Именно разворовывание казны, «похищение государственного интереса», а не взяточничество, было главной и грозной бедой.

В 1713–1714 годах Петр, обратившийся к внутренним делам, с тяжелым недоумением увидел, что ближайшие к нему люди разрушают фундамент того грандиозного здания, которое он заставлял их возводить.

При этом Петр трезво учитывал и другие последствия активности своих соратников.

3 декабря 1714 года Маккензи писал: «В предыдущем письме от 29 ноября я имел честь подробно писать о следствии над высшими сановниками. Оно продолжается… Слышно также, что, по настоянию адмирала, царица решилась на смелое ходатайство за первого комиссара адмиралтейства, Кикина. Она просила, чтобы в случае, если он не может быть выпущен на свободу, ему – как паралитику, почти лишенному языка, ввиду вероятной близкой его кончины – дозволено было по крайней мере умереть спокойно. 〈…〉 Царь мало тронулся ходатайствами и не без горячности указал на неуместность их и на то, что сам может подвергнуться тяжким испытаниям, если народ, выведенный из терпения взятками и насилием, которые учиняются царским именем, не убедится, что государь в этих насилиях неповинен, для чего необходимо дать пример наказания, соответствующего притеснениям. Так, в настоящее время никто не сомневается, что вскоре предстоит общее наказание участников в деле, которое, как я слышал, царь называет государственной изменой. Говорят, будто в Петербурге устраивается большое лобное место…»

И следом за этим – другое тревожное известие: «Прошлое воскресение сюда пришло достоверное известие о проезде короля шведского через Ганновер, а в среду – с обыкновенной почтой – о прибытии его королевского величества в Штральзунд. Эти обстоятельства, может, не остались без влияния на снисходительное отношение царя к наиболее нужным ему сотрудникам, которое, полагают, однако, тем тяжелее отзовется на прочих подсудимых».

Надо отдать должное англичанину: он достаточно точно понимал связь явлений и разбирался в мотивах, которыми руководствовался царь. Петр просто не мог себе позволить жестоко наказывать всех виновных: он рисковал остаться без сотрудников…

Но главное в этих известиях – другое. Понимая, что нельзя бесконечно испытывать народное терпение, Петр искренне снимал с себя вину за ту чудовищную тягость, которая давила страну. Простонародью, измученному непомерными налогами и рекрутчиной, не было дела до коррупции в высшем эшелоне власти. Люди прекрасно понимали, кто виновник их бедствий.

А появление на европейской арене жаждущего реванша Карла опасно рифмовалось в этот момент с внутренними неурядицами.

В чем Соловьев совершенно прав, так это в том, что охарактеризовал пороки «птенцов» как «зло нравственное». Вряд ли эти люди изначально обладали каким-то особо порочным сознанием. Они были такими, какими их формировала реальность, создаваемая безжалостным демиургом, их властителем.

Их лихорадочное стяжательство, скорее всего, объяснялось тем, что они не чувствовали надежности той системы, которую создавали по приказу Петра, и опасались хаоса сразу по смерти ее идеолога. И они стремились обеспечить себе безопасность материальную хотя бы. Поскольку безопасность политическая представлялась им весьма проблематичной.

Есть основания предполагать, что все они жили в состоянии постоянного психологического напряжения. И не только потому, что Петр задал не всем посильный темп существования, и не только потому, что за провинность царь мог покарать жестоко (в зависимости от сиюминутного состояния его духа), но и потому, что подспудная групповая борьба, которая при наличии царя-арбитра велась главным образом доносами друг на друга, после его ухода могла превратиться – и превратилась – в физическое уничтожение соперников.

Нравственный распад большинства соратников Петра, приводивший в ужас как его самого, так и многих позднейших наблюдателей (от Щербатова и до Соловьева с Ключевским и Милюковым), требует объективного и пристального изучения. Без понимания глубинных причин этого явления трудно понять далеко идущие последствия «революции Петра». Здесь мы только обозначили само явление.

3

Коррупция в окружении Петра – сюжет горький и необозримый. Соловьев в «Истории России…» посвятил ему немало страниц. В наше время этой проблематикой углубленно занимался Дмитрий Олегович Серов[51].

В этих работах развернута фантастическая по наглости и цинизму и в то же время трагическая картина. Запущенная Петром машина искоренения коррупции перемалывала жизни и судьбы как виноватых, так и невиновных. При этом не достигая результата.

Значение работ Д. О. Серова заключается еще в том, что, будучи широко образованным знатоком «юридической истории» России, он сопоставил криминогенную ситуацию Петровской эпохи (и ее особенности в этом смысле) с ситуацией Московского государства.

Именно в годы выхода России из самого тяжелого в ее истории кризиса (имеется в виду Смутное время. – Я. Г.), в годы скудости и разорения сформировались три важнейших параметра национальной государственной службы: высокий престиж, компетентность и ответственность исполнителей.

Непревзойденный знаток отечественного Средневековья С. Б. Веселовский так писал об управленцах XVII века: «Это были сметливые мужики, хорошо усвоившие путем практики технику дела… Связанные тесными и постоянными сношениями с управляемым населением, подьячие не только знали все тонкости и мелочи делопроизводства, но и все детали дела. Они прекрасно знали, насколько приблизительно повысится кабацкий доход какого-нибудь Можайска, если через него пройдут на государеву службу ратные люди; как отразятся ранние заморозки на торговле Устюга или мелководье на ярмарке Нижнего, где какой урожай и где хорошо идут какие промыслы»… Как бы то ни было, чиновничьего «беспредела» Россия XVII века не знала, не был он неизбежен и в перспективе. Завидный общественный статус, безусловная компетентность немногочисленных служащих, не исключено, выработали бы в XVIII в. тип управленца, сочетающего профессионализм и ответственность за исполняемое дело с высоким культурным уровнем, с понятием о служебной чести. В среде таких людей всё более уважался бы закон, не была бы нормальным явлением взятка. Впереди, однако, Россию ожидала эпоха «великих реформ» Петра I[52].

Трезвый и опытный историк, Серов не идеализирует Московское государство, но непредвзято просчитывает возможные варианты развития бюрократического аппарата в условиях эволюции.

Далее он столь же трезво и непредвзято оценивает характер петровской реформы: «На протяжении четверти века Петр I упорно стремился организовать жизнь русских людей „правильно“. Человек деятельный, но не деловой, волевой, но недальновидный, царь Петр Алексеевич вполне искренне желал сделать в России как лучше, абсолютно не видя при этом реальной действительности».

Об этом игнорировании реальности как определяющей черте петровского мышления, о его ураганном утопизме, о том, что такое «как лучше» в его представлении, мы поговорим позже. А пока продолжим хотя бы фрагментарно воссоздавать ту картину государственного бытия, которая предстала перед царем-победителем, полтавским героем, в редкий момент перерыва в яростном движении, и подкрепим сведения западных дипломатов отечественными данными.

29 декабря 1713 года Петру передали «подметное» письмо, поражающее своей основательностью и конкретностью: «Вашего величества нижайшие богомольцы, убогие сироты, соборне и келейне Бога всеблагого моля, падши умоляем… Господин Мусин известный коварный лукавец и гонитель всякие правды. Долгорукие вора Наумова отписные деревни отдали, по свойству, сыну его; они же, укрывая Ильина в приеме беглых рекрут, Колычева в краже и продаже фузей, забрали дела от Ершова (московский вице-губернатор. – Я. Г.) в Сенат и по указу не учинили. Господин Волконский тульских купцов разорил вконец; повелено на государя делать по 15 фузей в год на сроки, и между теми сроками, исполняя свои прихоти, заставляет их делать многое свое ружье оборонным лучшим мастерством; а который не сделает указанного ружья на срок, таких мучит жестоким истязанием, и надсмотрщик стольник Чулков с них за то великие взятки берет и у выдачи денег вычитает, и говорит, что половина князю, а другая половина ему. Никита Демидов обещал поставлять железо не выше 13 рублей двух денег, поставил в Тверь 20 000 пудов и, по заступлению Волконского, получил по 16 рублей 4 деньги за пуд, а с купцов берет по 13 и меньше за пуд; да и другие артиллерийские припасы другие возьмутся поставлять за половинную против Демидова цену. Демидов неправдивец, но ему доставалось не столько барыша, сколько Волконскому и другим».

Мы уже знаем, что Волконский пошел под суд, был пытан и признался в своих махинациях.

Но это «подметное» письмо. Между тем Петр получал в это же время донесения вполне официальные.

С 1711 года им был учрежден институт фискалов. Как ни странно, при маниакальном стремлении Петра контролировать всех и вся, прежде соответствующего учреждения в России не было. Но 2 марта этого года, накануне выступления в злосчастный Прутский поход, Петр одним указом учредил Сенат, который должен был править в отсутствие государя, и институт фискалов. В лихорадке сборов у Петра не было времени ясно определить функции этих новых и неизвестных дотоле в государстве чиновников. О фискалах было сказано одной фразой: «Учинить фискалов во всяких делах, а как быть им – пришлется известие». «Известие» прислалось через три дня и тоже большой ясности не внесло: «Над всеми делами тайно надсматривать и проведовать про неправый суд, також в сборе казны и прочего».

Функции фискалов прояснялись постепенно и долго. Так, в «Наказе земским фискалам в губерниях и провинциях» вменялось в непременную обязанность «проведовать явно и тайно, нет ли против положения его царского величества и камер-коллегии какого прегрешения в сборах или утайки числа людей и иного тому подобного». Земским фискалам поручалось следить за состоянием дорог, цельностью верстовых столбов, надежностью мостов, исправностью мельниц и так далее. Но главное, что подлежало вниманию фискалов, – «разбои по дорогам, убивство, насильство, прелюбодейство, содомский грех, чародейство и тому подобные великие прегрешения».

Но это были земские – провинциальные – фискалы. Тем, кто обретался в Петербурге и в Москве, надлежало прежде всего «явно и тайно» следить за «сильными персонами».

Сенат и фискалы не случайно и отнюдь не только из торопливости оказались в одном указе. По идее Петра, они должны были действовать в связке.

И тут царя подвело то самое игнорирование реальности. Правительствующий Сенат и надзирающее ведомство вошли в неразрешимый конфликт.

В самый критический момент, осенью 1714 года, фискал Алексей Нестеров доносил Петру:

«Я ж, раб твой, сыскал в московской губернской канцелярии, перед губернатором, с товарищи дворцового судью Савелова, который шурин господину графу Мусину, – на суде обличил, что он, явно для своих взятков, скрывал от смотров и от службы беглецов из Казанской губернии, недорослей, еще и офицерских детей, а на иных и других, преступая указ, не объявляя их по указу в Сенат, записал самовольно у себя в стряпчие конюхи, в чем он сперва запирался, и указал на дьяка и подьячих, а дьяк и подьячие также и те беглецы сами в расспросе сказали именно на него, Савелова, а потом и сам он, Савелов, уже не пошел на суд, вину свою письменную к тому ж делу объявил; указу ему и тем беглецам, явно щадя и угождая графу, не учинено ж».

Дело было отнюдь не только в Савелове и не столько в Савелове, сколько в его родственнике и покровителе – графе и «первом сенаторе» Иване Алексеевиче Мусине-Пушкине.

Хотя и Петр Тимофеевич Савелов был человеком непростым. В 1702–1704 годах – воевода в Можайске; в 1708–1714-м – генеральс-адъютант фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, боевой офицер, полковник с 1715 года.

С 1714 года Петр Тимофеевич – судья Дворцового суда в Москве. Через четыре года он вместе с другими будет судить царевича Алексея.

Правдоподобие обвинениям Нестерова придает и то обстоятельство, что родной брат Савелова Тимофей Тимофеевич, тоже офицер и участник сражений, до того как занял ответственный пост в канцелярии того же Шереметева, занимался розыском беглых солдат.

Граф Мусин-Пушкин был женат на родной сестре Петра Тимофеевича Мавре Тимофеевне Савеловой, племяннице покойного патриарха Иоакима. Сохранившаяся переписка свидетельствует о крепких внутрисемейных связях и взаимоподдержке.

Несомненно, что Савелов, беззастенчиво нарушая закон, рассчитывал на поддержку своего шурина. И не ошибся.

Граф Иван Алексеевич был одним из тех, достаточно немногочисленных, деятелей эпохи, к которым Петр по-человечески благоволил и в письмах называл его «братец» или «der Bruder». Существовала версия, согласно которой Мусин-Пушкин был внебрачным сыном царя Алексея Михайловича от Ирины Михайловны Мусиной-Пушкиной. Возможно, это и так. Хотя, если, как мы помним, Петр называл Кикина, вхожего в семейный круг царя, «дедушкой», это не значит, что они были в кровном родстве.

Мусин-Пушкин добросовестно и преданно служил и царю Федору Алексеевичу, и царевне Софье Алексеевне, не вмешиваясь в большую политику.

Во время переворота 1689 года он находился в Смоленске, исправляя должность воеводы, и перед ним не стал роковой выбор.

Петр оценил его деловые качества и усердие. В 1710 году он получает графский титул, а в 1711-м, назначая доверенных людей в новообразованный Сенат, Петр называет графа Ивана Алексеевича «первым».

При всех своих достоинствах «первый сенатор» не считает зазорным покрывать грехи своего шурина.

Сыграет свою роль «первый сенатор» и в судьбе Феофана Прокоповича, вызванного Петром в 1716 году из Киева, – одной из центральных фигур нашего сюжета.

Алексей Нестеров – тоже одна из ключевых фигур, чья удивительная и страшная судьба дает представление о тупиковости пути, по которому Петр направил своих соратников.

Нестеров воспринимал долг фискала как императив. История с злоупотреблениями Савелова, несмотря на то что она задевала такую персону, как граф Мусин-Пушкин, была мелкой и проходной. Он замахивался на первых лиц государства. Незадолго до приведенного донесения о Савелове он сообщал Петру:

«Князю Якову Федоровичу Долгорукому даны волости в уезде Юрьева Польского с условием, чтобы доходы, прежде шедшие в казну, собирались в нее без умаленья; но в 1713 году Долгорукий, по согласию с казанским губернатором Апраксиным, сложил много сборов, а именно 4755 рублей, и приписал к себе землю, которой в именном указе не было означено. С 1704 года, кроме государева клею, нигде никому держать и продавать не велено; а он, Долгорукий, дал из Сената указ господину Рагузинскому, велено ему купить клею у других, кроме государева, 2000 пудов для продажи в отпуск за море, от чего государю убытка больше 10 000 рублей. Долгорукий не принял ружей, которые Стрежнев продавал по рублю 20 алтын, а принял у Строганова, который написал по 2 рубля за ружье, принял, не освидетельствовавши и не призвавши к торгу никого, и этим доставил Строганову прибыли 8420 рублей. Долгорукий подрядил иностранца ставить селитру дороже, чем предлагали русские; ставил наемщиков вместо своих крестьян в рекруты вопреки указу».

И далее Нестеров подробно рассказывает о разного рода махинациях двух князей – Григория Ивановича Волконского и Григория Федоровича Долгорукого, в результате чего в армию поступало меньше рекрутов, чем было намечено.

Вообще, как мы видим, значительная часть корыстных проделок относилась к сфере, которая была под особым контролем царя, – к комплектованию и снабжению армии. И это понятно: здесь ходили огромные деньги. Причем часто это плутовство поражает своей циничной наглостью. Так, тот же Нестеров обличил служащих Мундирной канцелярии, отвечавших за снабжение армии, в том, что они приняли и оплатили большую партию заведомо негодного обмундирования. В частности, при проверке оказалось, что из 8000 пар сапог годными оказались 152 (!) пары. Представление Нестерова не произвело ни малейшего впечатления на главу канцелярии М. А. Головина, который, безусловно, был в доле. А когда возмущенный Нестеров отправил материалы расследования в Сенат, господа сенаторы вернули эти материалы самому Головину.

Поскольку сами сенаторы отнюдь не брезговали более чем сомнительными делами, то и фискалов они терпеть не могли.

Петр, например, получал от фискалов жалобы такого рода: «А когда приходим в Сенат с доношениями, и от князей Якова Федоровича (Долгорукого) да от Григория Племянникова безо всякой нашей вины бывает к нам с непорядочным гордым гневом всякое немилосердие, еще ж с непотребными укоризны и поношением позорным, зачем нам, рабам твоим, к ним и входить опасно. Племянников называет нас уличными судьями, а князь Яков Федорович – антихристами и плутами».

Одним из жалобщиков был Нестеров. И вполне понятно, почему он вызывал у князя Якова Федоровича Долгорукого «гордый гнев».

Петр очень быстро понял, в каком положении находятся фискалы. В указе о земских фискалах было сказано: «И понеже земского фискала чин тяжел и ненавидим, того ради его царское величество всех земских фискалов, которые верность свою показывать будут, в своем милостивом защищении содержать изволит, и кто им бранью или побоями обиду учинит, на тех по сыску и по уложению управа и оборона учинена будет».

Прекрасно зная, как господа сенаторы, прежде кого бы то ни было обязанные блюсти государственный интерес, относятся к деятельности фискалов и вообще к попыткам контролировать аппарат, он надеялся урезонить и устрашить эту избранную публику.

Указ Сенату в Москву:

Господа Сенат,

понеже уведомлены мы, что вы по доносам фискальным ни единого главного дела не вершили, но все проманываете время до времени, забывая Бога и души свои, того ради сие последнее о сем пишу к вам, ежели пяти или шести дел главных, буде более не успеете, о которых вам будут фискалы доносить, до ноября первого числа не вершите и преступникам, которые для своих польз интерес государственный портят, не учините смертную казнь, не щадя никого в том, и ежели инако в том поступите, то вам сие будет.

Из Санкт Петербурха, в 2 д. июля 1713.

Можно себе представить, в какой ярости и отчаянии был Петр, если он угрожал смертной казнью тем, кого сам выбрал и над всеми возвысил.

Заставить сенаторов выполнять в полной мере свой долг царю не удавалось, несмотря ни на какие угрозы, и он усложнял аппарат контроля, а параллельно строил еще одну, никакими законами не предусмотренную структуру управления и развязывания наиболее болезненных ситуаций. Это были так называемые майорские канцелярии – специальные группы, во главе которых стояли майоры гвардии[53].

В конце 1715 года, в период внезапного и грозного обострения отношений с сыном-наследником, Петр издал красноречивый указ.

Указ в Сенат.

Объявляется Василей Зотов чином генерального ревизора, или надзирателя указов, дабы все исполнено было, и ежели кто не исполнит в такое время, кому возможно в то время исполнить, или указ точный имеет с сроком, на того объявлять в Сенате.

А оным немедленно штрафовать оных и то дело довершать.

Буде же в Сенате в том манить станут несколько или все, то на их Нам доносить.

Он должен иметь столик в той же избе, где Сенат сидит, и записывать указы и держать оным протокол, которым со всех указов сообщены копии за подписанием сенатора месячного даваны да будут.

Петр

В Питербурхе в 27 д. ноября 1715.

Ясно, что царь уже не надеялся на добрую волю и добросовестность своих сенаторов и в конце концов счел необходимым прямо в присутствии Сената посадить ревизора – «надзирателя указов», который бы визуально контролировал деятельность этого правительственного органа, долженствующего блюсти законность и справедливость и все действия сенаторов и исполнения указов протоколировать.

В конце 1714 года, получив к тому времени грандиозный массив сведений разного рода о коррупции среди всех слоев управленцев – сверху донизу, – Петр обнародовал закон, который, по его мнению, должен был показать, что пришло время коррупцию искоренять безжалостно и бескомпромиссно.

Мы, Петр Первый, царь и самодержец всероссийский, и прочая, и прочая, и прочая, объявляем сим нашим указом:

1. Понеже многие лихоимства умножились, между которыми и подряды вымышлены и прочие тому подобные дела, которые уже наружу вышли, о чем многие, якобы оправдывая себя, говорят, что сие не заказано было, не рассуждая того, что все то, что вред и убыток государству приключити может, суть преступления.

2. И дабы впредь плутам, которые ни во что иное тщатся, точию мины под всякое добро делать и ненасытность свою наполнить, невозможно было никакой отговорки сыскать, того ради запрещается всем чинам, которые у дел приставлены, великих малых, духовных, военных, гражданских, политических, купецких, художественных и прочих, какое звание оные не имеют, дабы не дерзали никаких посулов, казенных и с народа собираемых денег брать торгом, подрядом и прочими вымыслы, каковых б звания оные и манера не были, ни своим, ни посторонним лицам, кроме жалования, також от дел, по чему определению или впредь определится, или партикулярно позволится за нашею рукою, или всего Сената подпискою.

3. А кто дерзнет сие учинить, тот весьма жестоко на теле наказан, всего имения лишен, шельмован и из числа добрых людей извержен, как и смертию казнен будет.

4. То же следовать будет и тем, которые ему в том служили и через кого делано, и кто ведали, а не известили, хотя подвластные или собственные его люди, не выкручивался тем, что от страха ради сильных лиц, или что его служитель.

5. И дабы неведением никто не отговаривался, велеть всем, у дел будучим, к сему указу приложить руку, и впредь кто к которому делу приставлен будет, прикладывать, а в народ везде прибить печатные листы.

Петр

В Санкт-Питербурхе, декабря в 23 д. 1714.

По свидетельству Плейера, царь был настолько взвинчен, что традиционные и часто удачные попытки Екатерины вступиться за провинившихся вызывали на этот раз яростную реакцию Петра. Когда она заговорила о Меншикове, Петр дважды ее ударил и обвинил в сговоре с бывшим любовником. Он предложил ей пройти с ним в застенок и послушать признания обвиняемых.

И это было понятно. По сведениям того же Плейера, украденные разными способами суммы были сопоставимы с военным бюджетом. По ходу расследования они выросли до двух миллионов рублей. И это не было пределом.

Можно было бы усомниться в добытых австрийцем данных, но они находят подтверждение в других источниках.

Когда были подведены предварительные итоги следствия по делу братьев Соловьевых, о которых речь впереди, то штраф, который был на них наложен, составил 709 620 рублей. А стоимость конфискованного у них имущества составила еще 407 447 рублей.

То есть под покровительством Меншикова и при его прямом участии братья Соловьевы, которые в конце XVII века были неимущими простолюдинами, обогатились на 1 117 067 рублей[54], в то время как военный бюджет, скажем, 1710 года составил три с небольшим миллиона[55].

Притом что суммами, которыми исчислялось награбленное состояние Соловьевых, «повреждение государственного интереса» отнюдь не исчерпывалось.

Это был всего лишь наиболее выразительный и расследованный образец казнокрадства.

Нервозное состояние Петра и сомнения в результативности выбранных методов борьбы с «похищением государственного интереса» и против посягательств на его персону и власть выдает противоречивость в законотворчестве.

Еще в октябре 1713 года Петр издал весьма рискованный указ о том, что каждый, кто «ведает повредителей интересов государственных», может и должен без опасения обращаться непосредственно к царю. Причем призыв был обращен ко «всякого чина людям» – вплоть до крестьян.

Притом что доносы по любым поводам всячески поощрялись, масштаб обращений к государю оказался, очевидно, слишком велик. И в январе 1715 года вышел указ, регламентирующий обращения к царю. Теперь непосредственно к нему можно было обращаться только в трех случаях:

1. О каком злом умысле против персоны Его Величества или измены;

2. О возмущении или бунте;

3. О похищении казны.

Первые два пункта, как мы увидим, делались всё актуальнее.

И во время следствия по «делу» царевича Алексея (за полгода до его убийства), 19 января 1718 года, третий пункт был отброшен, и в личном ведении Петра остались два первых пункта…

Это был особый момент. Петр стал понимать, какую широкую опору имеет Алексей в среде государственной и военной элиты.

Через две недели после указа 19 января, в ночь с 7 на 8 февраля, в Петербурге Меншиков по срочному приказу находившегося в Москве царя снова арестовал прощенного Александра Кикина и популярнейшего генерала – князя Василия Владимировича Долгорукого…

4

Но это было позже. А пока (во второй половине 1713-го и в 1714 году) разворачивалось удивительное по своему ходу и результатам «дело» братьев Соловьевых. А по существу – «дело» светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова, которое грозило скверно для него закончиться.

Этот сюжет был подробно и глубоко исследован Д. О. Серовым, и нет надобности пересказывать его текст. Имеет смысл привести обширную, но полную значения цитату.

Братья Дмитрий и Осип Соловьевы были доверенными людьми князя Александра Даниловича. Он их, соответственно, продвигал на нужные ему посты.

В 1710 году Дмитрий Соловьев был назначен обер-комиссаром в Архангельск.

Далее цитируем Серова:

Архангельское назначение Д. А. Соловьева имело еще один аспект. Основным пунктом реализации вывозимых из России пшеницы, ржи, льна, смолы, пеньки являлся Амстердам. Таким образом, в 1710 году сложилась уникальная в истории отечественной номенклатуры ситуация: один брат распоряжался закупкой экспортных товаров, другой – их продажей в Западной Европе. Для предприимчивых и авантюристичных Соловьевых пробил их час.

Трудно с точностью определить, когда начала действовать организованная братьями-комиссарами международная преступная группа; располагая широкими должностными полномочиями, имея в своем распоряжении значительные суммы казенных капиталов, Дмитрий и Осип Алексеевичи развернули невиданную по масштабам контрабандную торговлю запрещенными к частному вывозу товарами – в первую очередь хлебом.

Действуя через подставных лиц, Д. А. Соловьев закупал в Архангельске параллельно казне зерно, которое затем, минуя таможню, отгружалось в Амстердам. Далее в дело вступал Осип Алексеевич; прибыль братья помещали в голландские и английские банки.

Тайная скупка крупных партий «заповедных» товаров, разумеется, требовала внушительных расходов. Почти не располагая пока собственным капиталом, братья запустили в оборот имеющиеся у них государственные средства.

С великим трудом собранные в разоренной стране казенные деньги хлынули на обеспечение контрабандных операций Соловьевых; деньги, выбитые на кровавых «правежах» с посадских людей Твери и Чухломы, Нижнего Новгорода и Галича, с крестьян Поморья и Замосковских уездов, послужили основой коммерческих успехов братьев. В то время как доведенные налогами до «конечной нужды» российские крестьяне питались хлебом напополам с мякиной, успешно «прокрутившие» их деньги «славные негоцианты» Дмитрий и Осип Соловьевы приобретали в далекой Германии алмазы и недвижимость.

Еще одной линией криминальной деятельности господ Соловьевых была ложная выбраковка казенных товаров. Приобретенные в Архангельске помощниками Дмитрия Алексеевича по искусственно заниженным ценам, эти товары впоследствии реализовались в Голландии по их действительной стоимости, и образовавшаяся разница пополняла банковские вклады «птенцов гнезда Петрова».

Не брезговали комиссары и прямым расхищением государева имущества. Так, ими была присвоена 980-килограммовая партия закупленного казной клея, проведенная в дальнейшем по отчетным документам как утраченная при транспортировке.

В отличие от других губителей «государственного интереса» Соловьевы имели, похоже, далеко идущие планы. Судя по всему, Дмитрий и Осип Алексеевичи намеревались, набрав капиталы, свернуть криминальный промысел и, покинув нестабильную Россию, заняться цивилизованным предпринимательством в Голландии или Англии[56].

Разумеется, вершить бесстрашно дела такого масштаба Соловьевы решались, поскольку за ними стоял светлейший князь Александр Данилович, чьи финансовые интересы за границей блюли братья. И, надо полагать, часть их доходов предназначалась Меншикову. Кроме того, надо помнить, что третий брат – Федор Соловьев – был управляющим имениями и имуществом Меншикова.

Хорошо знакомые с европейскими нравами сподвижники Петра понимали, насколько европейский банк надежнее их сундуков.

«Дело» братьев Соловьевых, его ход и финал – неотвратимое свидетельство принципиальной порочности системы – и экономической, и юридической, – которую с такими усилиями и издержками выстраивал Петр.

На «похищение государственного интереса», которым с таким азартом занимались Соловьевы, обратил внимание один из немногих честных деятелей, окружавших царя, архангельский вице-губернатор Алексей Александрович Курбатов, человек, поднявшийся из низов своим умом и верностью этому самому «государственному интересу».

Нет возможности и надобности рассказывать в подробностях тянувшееся несколько лет «дело» Соловьевых. Были ситуации, когда братья оказывались в предельной близости от эшафота. Но в решающие моменты вмешивался Меншиков, которому полное разоблачение этих чудовищных махинаций грозило гибелью. Так, в один из таких моментов, воспользовавшись отсутствием Петра, он попросту арестовал Курбатова и изъял имевшиеся у того документы. С удивительным постоянством те, чьи действия угрожали Соловьевым, сами оказывались под следствием и в пыточных камерах. Самоотверженный Курбатов, безуспешно пытавшийся открыть Петру глаза на истинное положение дел, умер в опале и под следствием.

Петр не доверял никому, он чувствовал свое бессилие в борьбе с тотальными воровством и ложью. И не был уверен в собственной безопасности.

К «соловьевскому сюжету» относится более поздний документ, свидетельствующий, в каком состоянии находился всемогущий самодержец.

Французский посол де Лави переслал в Париж письмо, полученное им от «лица, состоящего в сношениях с несколькими министрами царя».

Брауншвейг, 15 октября 1717 г.

Его царское величество сам неожиданно арестовал в Амстердаме г. Соловьева и все его счетные книги и выслал его в Петербург под конвоем г. Нарышкина и 35 солдат прусской королевской гвардии. В упомянутых книгах оказались пять миллионов, похищенных у царя три или четыре года тому назад. (То есть в том самом 1714 году. – Я. Г.) И около 50 миллионов, которые под именем этого человека положены некоторым сановником в амстердамский банк. Словом, его царское величество открыл через это все имущество того сановника и главнейших его участников. Это поразило его как громом (я думаю, что сановник, о котором говорится, князь Меншиков, потому что брат Соловьева служит у него дворецким). Вы, вероятно, увидите по приезде царя ужасные события, и сцена будет еще крупнее, чем в 1715 году.

В этом сообщении есть вещи принципиально важные. Царь лично занялся расследованием, которое по причине грубого вмешательства Меншикова (и, возможно, не его одного) явно буксовало. Царь лично производит арест. И самое главное – он отправляет арестованного в Россию под конвоем прусских гвардейцев.

Странно думать, что он не мог найти вокруг себя (в Германии были сосредоточены крупные силы русской армии) собственных подданных для конвоя. Стало быть, он что-то имел в виду, прибегая к услугам прусского короля. И зачем был нужен для сопровождения одного мошенника и его бухгалтерии такой мощный конвой? Быть может, зная острый интерес «сильных персон» к ходу расследования, он опасался похищения бумаг или бегства арестанта?

«Ужасающие события» и в самом деле начались. Но связаны они оказались не с «делом» братьев Соловьевых и, соответственно, Меншикова, а с «делом» царевича Алексея. И это снова вывело Меншикова, необходимого Петру в этой напряженнейшей ситуации, из-под удара.

Общая сумма украденного, скорее всего, завышена, но она свидетельствует о том, какие слухи циркулировали на этот счет в Европе…

В переломном декабре 1714 года в донесениях дипломатов появились новые тревожные ноты.

6 декабря Маккензи писал в Лондон:

«В прошлом донесении, которое я имел честь отправить 3 декабря, я сообщал полный и откровенный отчет о положении, в котором находится большинство здешних министров и высших сановников. Не решаюсь излагать собственных догадок о том, какие последствия эти обстоятельства могут вызвать как внутри России, так и за границей, позволю себе прибавить по поводу настоящего дела только следующее: мне передавали, будто царь, вглядываясь в данные, раскрытые следствием, ввиду похищенных сумм, которыми обвиняемые и поныне владеют, вывел прямое заключение, что они, пользуясь войной, задумали низвергнуть его с престола, поэтому, слышно, приостановлено и назначенное было уже выступление полков».

Если учесть, что главные обвиняемые теснейшим образом связаны были с Меншиковым, то маловероятно, что Петр подозревал именно эту группировку в заговоре против него. Но у Петра могли быть и другие соображения, и другие сведения, и он, в состоянии крайнего возбуждения, мог публично обличать потенциальных заговорщиков.

10 января 1715 года Маккензи развивает этот опасный сюжет:

«Мне передавали, что прошлую субботу оба первых министра доложили царю достоверное известие о войне, объявленной Турциею Венецианской республике. Царь выразил чрезвычайное удовольствие по этому поводу. Но радость государя, я думаю, затмилась значительно двумя частными письмами, подброшенными ко дворцу на имя царя. Одни уверяют, будто в них прямо говорится, что строгие меры, принимаемые против первых сановников, раздули огонь, способный разгореться более, чем царь предполагает 〈…〉. Как бы то ни было, замечают, что последние два дня государю не по себе и что он каждое утро присутствует в Сенате».

А 14 января он доносил:

«Хотя я и неохотно излагаю свои подозрения, не могу умолчать об одном из них, ввиду упорной продолжительности слухов. Здесь ожидают восстания, в заговоре подозревают саму царскую гвардию. Потому, говорят, недавно гвардейские полки и выведены отсюда».

Естественно, возникает вопрос: насколько достоверны сведения, полученные Маккензи, насколько верны слухи, доставляемые англичанину его конфидентами, близкими к властным верхам?

Слухи о мятежном настроении в гвардии вряд ли соответствуют действительности. Но важен сам факт упорного хождения этих слухов. Важно и то, что слухи эти, скорее всего, доходили и до Петра с его «собственными шпионами», о которых мы ничего не знаем.

Свидетельства о приступах подозрительности у царя, в том числе и по отношению к гвардии, зафиксированы значительно ранее 1714 года.

15 июля 1706 года Плейер сообщает в Вену императору Иосифу I весьма любопытное известие: «Фаворит (Меншиков. – Я. Г.) формирует лейб-гвардию из 500 человек одних офицеров; при себе царь не оставляет ни одного солдата». Можно гадать о степени достоверности этой неожиданной информации, но Плейер был наблюдателем тщательным и ответственным.

Следы попыток Меншикова создавать по своей инициативе воинские формирования встречаются и позже. В 1716 году (во время длящегося следствия по делу о его, Меншикова, злоупотреблениях) светлейший, уговаривая царя «польготить» ему, то есть списать часть денежных начетов, писал: «Собственный мой полк (о котором Вашему Величеству известно, что я ни для чего иного, но с единой своей ревности набрал и вооружил) ныне по указу Вашему раскосован…»

Петр, как видим, не склонен был терпеть собственные военные формирования даже у людей, в чьей преданности он не сомневался. Правда, в 1703 году Меншиков с разрешения Петра сформировал Ингерманландский пехотный полк трехбатальонного состава, который стал в некотором роде личной гвардией Меншикова как губернатора Ингерманландии и на который светлейший опирался в политической борьбе после смерти императора. Дальнейшие инициативы такого рода, особенно в смутный период после 1714 года, царь пресекал.

Но меншиковская акция 1706 года носила иной характер. Подразделение из пятисот офицеров могло быть сформировано только по приказу Петра – и для решения чрезвычайных задач.

Сведения Плейера, конечно же, нуждаются в корректировке. В двух гвардейских полках было по штату 112 офицеров. Стало быть, речь идет не о гвардейских офицерах, а о неком формировании из офицеров армейских. Это не лейб-гвардия, а формирование, гвардии противопоставленное? И вызывает сомнение численность рекрутированных офицеров.

Очень странная ситуация, если учесть, что, по утвердившемуся мнению, Петр своей гвардии безоговорочно доверял.

При этом нужно иметь в виду несколько обстоятельств.

Когда Меншиков формировал свой Ингерманландский полк, он вызвал серьезное недовольство армии, поскольку забирал из других полков лучших солдат и офицеров, равно как и брал себе лучших рекрутов. И стало быть, у него был опыт формирования специальных подразделений.

Существенен и момент, когда до Плейера дошла эта необычная информация.

Осень 1705-го – первая половина 1706 года были крайне напряженными. Разгоралось восстание в Астрахани, охватывавшее немалые, прилегавшие к городу пространства и население нескольких городков. К июлю 1706 года восстание было подавлено корпусом Шереметева, но уверенности в том, что пожар потушен окончательно, не было[57].

В Москву свозили сотни схваченных мятежников.

Нужно иметь в виду и еще одно – весьма существенное – обстоятельство.

В атмосфере всеобщего глухого недовольства Петр привык иметь под рукой надежную воинскую силу, достаточную для подавления любых волнений и для предотвращения таковых путем демонстративного устрашения. Но в этот момент Петр остался в Москве с одним батальоном преображенцев. Основные силы армии были на театре военных действий; сильный корпус Шереметева завершал карательную операцию на Нижней Волге.

В этой ситуации срочное создание некоего спецподразделения (возможно, и меньшей численности) выглядит вполне правдоподобно.

Остается неясен механизм формирования этой части. Каким образом можно было в короткий срок созвать такое количество армейских офицеров? Но у Меншикова, как уже сказано, был опыт срочного формирования Ингерманландского отборного полка.

Общая тревожность атмосферы усугублялась еще и тем, что именно в это время под смертельной угрозой оказались главные силы русской армии, сосредоточенной в Гродно.

Английский посол барон Чарльз Уитворт, несколько лет живший в России, пользовавшийся благосклонностью Петра (поскольку царь был заинтересован в добрых отношениях с английской королевой Анной) и, соответственно, снискавший дружбу многих высоких персон, доносил в Лондон 6 марта 1706 года:

Саксонская армия разбита генералом Реншильдом на силезской границе. Я догадывался, что двор тоже получил известие об этой неудаче; по городу пошли смутные слухи о сражении, которое старались выдавать за успех саксонского оружия. Вчера, однако, пришла другая почта с подробностями дела и с подтверждением, что союзник потерпел совершенное поражение, потерял все пушки, обоз, что пехота его почти уничтожена. 〈…〉 Вы легко можете себе представить, какое смятение эта новость произвела здесь, насколько она может изменить намерения двора и ход настоящей войны.

Русские строили все расчеты на соединение с саксонской армией, которое, казалось, обеспечено было значительным численным перевесом и свежестью войск; в этой надежде они удерживали свои позиции в Гродно, дав шведскому королю возможность занять квартиры в Василичке, между дорогами виленской и минской, и таким образом отрезать их сношения с Курляндией и Смоленском; и если теперь генералу Огильви по царскому приказанию или по недостатку провианта придется покинуть свой настоящий лагерь и придвинуться к русской границе, ему понадобится большое искусство и умение для удачного отступления 〈…〉. А случись с этой армией значительная неудача, она, вероятно, повлечет за собою совершенное поражение России, так как я недоумеваю, откуда царь возьмет другую армию 〈…〉. Не говоря о том, что русские вообще легко отчаиваются после неудач, а также о господствующем между ними неудовольствии и о склонности к мятежам, на которую я уже имел честь указывать во многих письмах.

Относительно склонности «легко отчаиваться после неудач» Уитворт не прав. Во всяком случае, Петру это свойственно не было. Но он вовсе не заинтересован был излишне драматизировать положение дел в России. Он был вполне лоялен по отношению к Петру и заинтересован – в интересах Англии – в сохранении политического статус-кво. А потому его соображения нужно воспринимать серьезно.

«Недовольство», «всеобщее недовольство», «склонность к мятежам» – понятия, рефреном проходящие сквозь донесения европейских дипломатов с самого начала войны со Швецией.

Если учесть это повсеместное тлеющее недовольство, только что с трудом затоптанный пожар в Нижнем Поволжье, крайне неустойчивое положение на театре военных действий, несмотря на то что русской армии удалось вырваться из западни, а Карл отложил поход в Россию, – на этом фоне сообщение Плейера о формировании верным Меншиковым какой-то особой офицерской части приобретает некоторую достоверность.

Мы не знаем и знать не можем, что именно происходило в воображении Петра именно в этот момент – в июле 1706 года. Но постоянное пребывание на пороховой бочке (при наличии множества желающих поджечь фитиль) не располагало к трезвой оценке ситуации.

8 мая того же года Уитворт писал в Лондон: «Министры стараются кораблестроением и морскими поездками развлечь его (царя. – Я. Г.) от тяжелых забот, вызванных разорением России».

К 1714 году этот процесс «разорения» только усугубился.

5

Вернемся в грозный декабрь 1714 года.

24 декабря 1714 года Маккензи сообщал: «Прошлый вторник сюда прибыл царевич-наследник».

Никаких следов приближавшейся опалы, которая обрушилась на царевича через девять месяцев, дипломаты, тщательно следившие за всем происходящим во властных верхах России, не замечали. Никто из них не отмечал какого бы то ни было неудовольствия Петра по отношению к сыну.

И это существенно.

Алексей вернулся из Карлсбада, где лечился от предполагаемого туберкулеза. Он вернулся в то время, когда Меншиков оказался под смертельной угрозой. Однако иностранные наблюдатели, аккумулирующие слухи разной степени достоверности и сведения, доставляемые их осведомителями при власти, сообщали и нечто иное.

В том же письме – сразу же за фразой о возвращении Алексея – Маккензи пишет:

«Князь Волконский и вице-губернатор Корсаков всё еще находятся в тюрьме. Первого, слышно, пытали еще второй раз. Жена и семеро детей Корсакова просили царицу ходатайствовать хотя бы о даровании ему жизни; ей отвечали, что государыня уже употребила свои усилия. Вот уже с неделю эшафот стоит готовый, сомневаются, однако, чтобы царь, помиловав многих, решился казнить кого-нибудь смертью».

Маккензи точно уловил внезапное изменение в атмосфере. После тяжелого напряжения конца 1714-го – начала 1715 года, когда казалось – вот-вот полетят головы, ситуация стала меняться. Генерал-адмирал Апраксин и канцлер Головкин были прощены. Меншиков отделался огромным штрафом. Наказаны всерьез были фигуры значимые, но второстепенные: Волконский и Апухтин, два сенатора, и вице-губернатор Ингерманландии, любимец Меншикова Корсаков после свирепых пыток были биты кнутом и отправлены в ссылку.

Но это внезапное потепление вызвано было не только чисто прагматическими соображениями – необходимостью сохранить дееспособных сотрудников, ибо других взять негде. Был еще один серьезнейший фактор.

Мы помним постоянные упорные слухи о мятежном настроении в гвардии и армии. И если относительно гвардии у Петра вряд ли были реальные основания для беспокойства, то ситуация с армией была иная.

Еще в июне 1706 года, за месяц до формирования Меншиковым особого «офицерского» полка, Петр издал указ, свидетельствующий о его остром беспокойстве относительно настроений в армии. Указом под страхом смертной казни запрещалось солдатам и драгунам «собираться в полках между собой тайно и явно в круги». За недонесение тоже полагалась смертная казнь.

Оказалось, что массовые казни 1698 года, когда была физически уничтожена наиболее активная часть Стрелецкого войска (а остальные стрельцы поверстаны в солдаты или разбросаны по всей стране), проблемы не решили.

Был страх перед военным заговором, который представлялся куда более опасным, чем любые народные волнения.

В 1715 году был в основном сформулирован и отработан «Артикул воинский». Это предельно показательный документ по своей главной направленности.

Артикул 19. Если кто подданный войско вооружит или оружие предпримет против его величества, или умышлять будет помянутое величество полонить или убить, или учинить ему какое насильство, тогда имеет тот и все оные, которые в том вспомогали или совет свой подавали, яко оскорбители величества, четвертованы быть, и их пожитки забраны.

Толкование. Такое же равное наказание чинится над тем, которого преступление хотя к действию и не произведено, но токмо его воля и хотение к тому было, и над оным, который о том сведом, а не известил.

Артикул 20. Кто против его величества особы хулительным словом погрешит, его действие и намерение презирать и непристойным образом о том рассуждать будет, оный имеет живота лишен быть и отсечением головы казнен.

Толкование. Ибо его величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен. Но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять. И яко же о его величестве в оном артикуле упомянуто, разумеется тако и о его величества супруге и его государства наследнике. 〈…〉

Артикул 133. Все непристойные подозрительные сходбища и собрания воинских людей, хотя для советов каких-нибудь (хотя и не для зла) или для челобития, чтоб общую челобитную писать, через что возмущение или бунт может сочиниться, имеют быть весьма запрещены. Ежели кто из рядовых в сем деле преступит, то зачинщиков без всякого милосердия, не смотря на тое, хотя они к тому какую причину имели или нет, повесить, а с досталными поступить, как о беглецах упомянуто. А ежели кому какая нужда бить челом, то позволяется каждому о себе и своих обидах бить челом, а не обще.

Артикул 134. А офицеров, которые к тому повод дали, или таким непристойным сходбищам позволили, или рядовых каким-нибудь образом к тому допустили, оных наказать лишением чести, имения и живота.

Артикул 135. Никто б ниже словом, или делом, или письмами, сам собою или чрез других, к бунту и возмущению, или иное что учинить, причины не давал, из чего бы мог бунт произойти. Ежели кто против сего поступит, оный по розыску дела, живота лишится или на теле наказан будет.

Артикул 136. Таким же образом имеют быть наказаны и те, которые таковые слова слушали или таковые письма читали, в которых о бунте или возмущении упомянуто, а в надлежащем месте или офицерам своим вскоре не донесли.

Артикул 137. Всякий бунт, возмущение или упрямство без всякой милости имеют быть виселицею наказаны.

Толкование. В возмущении надлежит винных на месте и в деле самом наказать и умертвить. А особливо ежели опасность в медлении есть, дабы чрез то другим страх подать и оных от таких непристойностей удержать, пока не расширится и более б не умножилось.

Мы видим маниакальное повторение слов «бунт» и «возмущение». Из артикула в артикул это заклинание вбивается в головы военных людей: любой намек на непослушание или подозрительное поведение чревато «лишением живота». Причем обезглавливание – наиболее гуманный способ этого лишения.

Петр тщательнейшим образом предусмотрел и все случаи, которые могли способствовать возбуждению солдат и офицеров и тем самым провоцировать бунт. К таким случаям он относил и возможные поединки.

Артикул 138. Ежели учинится ссора, брань или драка между рядовыми, чтобы никто не дерзал товарищей своих или других на помощь призвать таким образом, через то сбор, возмущение или какой непристойный случай произойти мог, а ежели кто сие учинит, того и с помогателями повесить.

Артикул 139. Все вызовы, драки, поединки через сие наижесточайше запрещаются таким образом, чтоб никто, хотя б кто он ни был, высокого или низкого чина, прирожденный здесь или иноземец, хотя другой кто, словом, делом, знаками или иным чем к тому побужден и раззодорен был, отнюдь не дерзал соперника своего вызывать, ниже на поединок с ним на пистолетах или на шпагах биться. Кто против сего учинит, оный всеконечно, как вызыватель, так и кто выйдет, имеет быть казнен, а именно повешен, хотя из них кто ранен будет или умерщвлен, или хотя оба не ранены от того отойдут. А ежели случится, что оба или один из них в таком поединке останется, то их и по смерти за ноги повесить.

И в простых драках, и в поединках – любом неформальном действии – Петр прозревал некий импульс, который может вывести солдат и офицеров из состояния дисциплинарной скованности и создать неконтролируемую ситуацию.

В напряженной атмосфере массового недовольства реальность воинского мятежа ощущалась особенно остро.

Ненадежность солдат возрастала до критического уровня во время масштабных бунтов в любом конце государства. В 1705 году с трудом удалось не допустить мятеж гарнизона Царицына и его присоединение к восставшей Астрахани.

Внимательно изучавший подобную проблематику историк Пол Бушкович, использовавший материалы, до него не вводившиеся в научный оборот, писал:

«Астраханское восстание было опасным, и похоже, что зимой 1705/06 г. оно по-настоящему напугало и Петра, и все высшие сословия. Царь даже приказал приостановить действие указов о бородах и иноземном платье в городах Нижней Волги. Бунт возник в то время, когда отношения Петра с русской элитой оставались плохими. Новый датский посол Георг Грунд доносил, что восстание страшно и само по себе, но в довершение всех бед „дворянство не слишком рвется воевать и думает, что это значит тратить большие усилия и подвергаться опасности понапрасну, тогда как гораздо лучше оставаться дома и заниматься собственными делами“»[58].

Подобные наблюдения покрывают все временно`е пространство Северной войны.

Надежный свидетель, английский посол Чарльз Уитворт писал в донесении от 13 июня 1705 года, рассказывая о тяжелых отношениях Меншикова, желавшего полновластно распоряжаться в армии, с фельдмаршалами Огильви и Шереметевым: «В особенности, однако, следует опасаться, как бы при первой неудаче здесь не вспыхнуло серьезного мятежа среди дворян».

А в донесении от 6 октября 1705 года он же писал из лагеря русской армии под Гродно: «Мятеж, поднятый в Астрахани горстью стрельцов, совершенно подавлен 〈…〉. Мятеж этот, не будь он так счастливо подавлен в самом начале, мог повести за собой крайне опасные последствия, так как недовольство русских всеобщее». (Уитворт вскоре понял, что полученные им сведения неверны, и затем описывал реальное состояние дел относительно астраханского мятежа.)

Иоганн Готхильф Фоккеродт, многолетний секретарь прусского посольства в Петербурге, зафиксировал в более поздний период весьма радикальные настроения среди армейского офицерства:

«Из-за какого-то честолюбия государя, а то так и министра, сосут кровь у крестьян, заставляют лично служить, да не так, как прежде, – пока длится война, а многие годы подряд, вдали от дома и семьи, приходится влезать в долги, а имение отдавать в воровские руки приказчика, который так его обчистит, что если и посчастливится по старости или по болезни получить отставку, так и то не приведешь хозяйство в порядок до самой смерти».

И если подобные настроения характерны были для офицеров (дворян), то легко себе представить, насколько сильнее были они у солдат.

Особенно обострилась ситуация во время булавинского восстания. Письма Петра этого периода полны тревоги. Прежде всего – из-за настроений в армии.

3 ноября 1707 года он писал Меншикову: «Извольте иметь осторожность от тех, которые у вас есть в армии; не худо, чтоб у них у всех, которые у вас, лошадей отобрать до времени для того, чтоб не ушли туда же».

То есть царь предлагает спе´шить кавалерийские полки, чтобы те не ускакали к булавинцам.

9 мая 1708 года Петр писал азовскому губернатору И. А. Толстому: «…нет ли какой блазни у вас меж солдаты, также (от чево, Боже, сохрани), ежели Черкаской не удержитца, имеешь ли надежду на своих солдат?» И вскоре после этого – тому же Толстому: «Как возможно храни гарнизоны от прельщения, для чего и денег не жалей».

Командовавший в Казани П. И. Хованский писал Петру в июне 1708 года: «Драгунского полку солдаты у меня в полку ненадежны».

Немалое число бежавших солдат оказалось в рядах восставших астраханцев, а позже – булавинцев.

Для устрашения возможных беглецов или бунтовщиков в рядах армии были предусмотрены самые изощренные наказания.

Исследователь, специально занимавшийся этой проблематикой, писал:

Наиболее эффективной мерой наказания в тех условиях, по мнению Петра, являлась смертная казнь, которая делилась на обыкновенную и квалифицированную. К первой относились: отсечение головы, повешение, расстрел (аркебузирование), которые применялись исключительно к военным преступникам. К квалифицированным видам смертной казни, применявшейся за наиболее серьезные преступления, относились: четвертование, колесование, сожжение, посажение на кол, залитие горла расплавленным металлом.

Значительное распространение имели калечащие наказания. К болезненным наказаниям относились: битье кнутом, батогами, плетьми и розгами. Число ударов законом не определялось, и потому смертельный исход был делом обычным. По существу, это было замаскированным видом смертной казни. Впервые в уголовном праве появилось наказание шпицрутенами 〈…〉. Демонстративные действия устрашающего характера были довольно распространенной воспитательной мерой. Особенно часто они применялись, когда тяжелые условия похода приводили к снижению дисциплины. Так, по возвращении из Прутского похода, по приказу Петра на каждом ночлежном пункте строились виселицы как предупреждение о немедленной казни без суда за попытку побега[59].

Но и эти беспощадные меры не обеспечивали полной надежности армии.

Во время сражений солдаты и офицеры дрались, как правило, самоотверженно, когда ими профессионально командовали, но на рутинную службу и на условия таковой смотрели как на тяжкий крест. Дезертирство, несмотря на все меры устрашения, было подлинным бичом армии.

24 декабря 1708 года (армия Карла XII уже на Украине) Чарльз Уитворт доносит в Лондон:

«17 декабря я имел честь сообщить о чрезвычайной деятельности царя по приведению в порядок дел в Москве: советы собирались ежедневно, без перерыва, военные распоряжения для предстоящей кампании закончены, между прочим сделано распоряжение об организации дополнительного двадцатитысячного войска и пополнения армии тридцатью тысячами новобранцев. Так как прошлого года военных действий происходило мало или, можно сказать, вообще не происходило, можно было бы удивляться, каким образом в полках могла оказаться такая убыль людей, если бы не слухи о беспорядочном ведении дела кавалерийскими офицерами в Великой Польше. Драгун осталось около 16 тысяч из 30 тысяч: рекруты набирались силою, поэтому множество солдат бежало; например, из одного драгунского полка, недавно отправленного отсюда в Петербург, убежало 700 человек; из одиннадцати пехотных полков, расположенных здесь, разве найдется один, который потерял бы менее 200 человек, хотя еще два месяца назад они были доведены до полного комплекта».

Уитворт был вполне лоялен по отношению к Петру и России вообще и не был заинтересован сгущать краски. Его конфиденты снабжали его вполне достоверной информацией.

К 1714 году ситуация стала еще напряженнее, ибо накопилась усталость от многолетней войны, которой не видно было конца и смысл которой не был ясен не только рядовым, но и многим дворянам-офицерам. Великие замыслы неутомимого царя их не увлекали.

6

В январе 1715 года Петр издал уже упомянутый нами указ, который переориентировал внимание охранителей с «похищения государственного интереса», которое он еще недавно классифицировал как государственную измену, на явную государственную измену, на обнаружение прежде всего не воровства, а заговора.

Разумеется, пристальное внимание к малейшим признакам заговора в любой общественной группе отнюдь не было новостью. Но, как свидетельствовал указ, теперь этот сюжет стал особенно актуален.

Понеже многие являются подметные письма, в которых большая часть воровских и раскольничьих вымышлений, которыми под видом добродетели яд свой изливают, того ради повелеваем всем: кто какое письмо поднимет, тот бы отнюдь не доносил об нем, ниже чел, не распечатывал, но, объявя посторонним свидетелям, жгли на том месте, где поднимет; ибо недавно некто подкинул письмо якобы о нужном деле, в котором пишет, ежели угодно, то он явится; почему не только позволено оному явиться, но и денег в фонаре 500 рублей поставлено, и более недели стояли, а никто не явился. Ежели кто сумнился о том, что ежели явится, то бедствовать будет, то неистинно, ибо не может никто доказать, которому бы доносителю какое наказание или озлобление было, а милость многим явно показана, а именно: Лариону Елизарьеву, Григорью Силину за донос на 〈И. Е.〉 Цыклера и 〈А. П.〉 Соковнина, також и Михайлу Фектистову, Дмитрию Мельнову за донос на Щагловитого и прочим им подобным, которые доносили сами, какая великая милость показана, о том всем ведомо, к тому же могут на всяк час видеть, как учинены фискалы, которые непрестанно доносят не точию на подлых, но и на самыя знатныя лица, без всякой боязни, за что получают награждение и тако всякому уже довольно видно, что нет в доношениях никакой опасности, того для, кто истинный христианин и верный слуга своему государю и отечеству, тот без всякого сумнения может явно доносить словесно и письменно о нужных и важных делах самому государю или пришед к двору Е〈го〉 ц〈арского〉 в〈еличества〉 объявить караульному сержанту, что он имеет нужное доношение, а именно о следующем:

1. О каком злом умысле против персоны Е〈го〉 в〈еличества〉 или измены.

2. Возмущение или бунт.

3. О похищении казны, а о прочих делах доносить, кому те дела вручены и как свидетельствует публикованный указ, а писем не подметывать.

Петр

Печатано в Санкт Питербурхе 1715, генваря 25 дня.

Сии указы в Сенате объявил секретарь Алексей Макаров генваря 26, 1715. Таковы ж выставлены в пристойных местах того ж числа.

Это много говорящий документ. Очень характерный для Петра. Вплоть до забавного противоречия в самом начале: если не распечатывать и не читать найденное письмо, то как узнать – важные там сведения или же «воровские вымышления»?

Главное же утверждение, что доносителю в любом случае – подтвердится донос или нет – не грозит никакое «озлобление или наказание», никого не могло ввести в заблуждение. Все прекрасно понимали, что в случае любых сомнений и тот, кто доносит, и тот, на кого доносят, будут отправлены на дыбу под кнут, чтобы выяснить правду.

К этому обману Петр прибегал неоднократно. Астраханским мятежникам было объявлено прощение, их делегацию приняли в Москве, но, как только восстание было окончательно ликвидировано, начались пытки и казни.

Пункт «о похищении казны», который в конце 1714 года выдвинулся было на первый план, оказался вытесненным двумя первыми не только потому, что Петр ощутил реальную опасность. Презрительное недоверие к соратникам, слухи о возможных мятежах (уже не на окраинах), несомненно до него доходившие, свою роль играли. Он, менее всего заботившийся о благосостоянии черного народа, публично стал говорить о том, что из-за грабительства сильных персон терпение народное может закончиться, – это было нечто новое. Все это заставляло его прежде всего задуматься о собственной и государственной безопасности. Не будем забывать о сообщении Маккензи о двух письмах, в которых царя прямо предупреждали об опасности дальнейшего разворачивания репрессий против первых сановников. Маловероятно, чтобы Маккензи это выдумал.

Воздвигнутый эшафот не был использован по назначению, потому что царь начал догадываться о сути происходящего. А суть была в том, что он не смог увлечь своих соратников той великой идеей, ради которой жил. Он, с его живым и безжалостным умом, должен был догадаться, что создаваемая им система только так и может функционировать. Он должен был покупать их лояльность. Уже перед самой смертью, больной, одинокий и озлобленный, он ответит на вопрос генерал-фискала полковника Мякинина: «Обрубать ли только сучья или положить топор на самые корни?» – «Руби всё дотла». Ему уже нечего было терять.

В 1715 году он не мог на это решиться.

Хорошо осведомленный о происходящем вокруг, он понимал, что эти люди, которых он называл предателями и мошенниками, не являют для него смертельной угрозы, пока они враждуют между собой и пока их многообразные интересы не пересекутся на другом носителе легитимных прав.

Он обладал острым чутьем деспота и вряд ли доверял полностью даже тем немногим, которым, казалось бы, верил.

Очень близкий к нему в последние годы Ягужинский, генерал-прокурор Сената, один из столпов режима, в 1730 году просил «верховника» князя Василия Лукича Долгорукого: «Батюшки мои, прибавьте нам как можно воли! Теперь такое время, чтобы самодержавию не быть. Довольно, чтоб нам головы секли!» Такова была его реакция на петровскую систему, в которой он занимал один из ключевых постов.

Исследователь, постаравшийся охватить, хотя и конспективно, картину в целом, писал:

«Источники хорошо показывают теневую сторону деятельности коррумпированной администрации, объединяющей влиятельных олигархов и незначительных чиновников. Коррупция была той формой, в которой лучше всего выразилось корпоративное единство бюрократии перед лицом правового контроля. Борьба Петра с коррупцией напоминает при этом сражение с многоголовой гидрой, когда на месте одной отрубленной головы тут же вырастает несколько новых»[60].

Особость ситуации состояла в том, что эту «гидру» вырастил сам Петр. Она была органичным нравственно-психологическим порождением его революции. И бороться с ней, не отказываясь от фундаментальных принципов военно-бюрократической утопии, было бесполезно. Но несгибаемо-утопическое сознание Петра не принимало другого пути.

7

В критические месяцы 1698 года, когда вернувшийся из Европы Петр приступил к искоренению стрелецкой крамолы и готовился отправить в монастырь царицу Евдокию, его яростная неприязнь к ней никак не распространялась на сына.

Иоганн Георг Корб, секретарь посольства императора Священной Римской империи, находившийся в это время в Москве, занес в дневник:

«Под покровом ночной тишины царь с очень немногими из самых верных приближенных поехал в Кремль, где дал волю своим отцовским чувствам по отношению к сыну царевичу, очень милому ребенку, трижды поцеловал его и осыпал другими доказательствами своей отцовской любви, после чего вернулся в свой черепичный дворец в Преображенском, избегая видеться с царицей, своей супругой».

Однако по ходу жестокого следствия стали выясняться подробности замыслов мятежников. Поскольку все показания были добыты под пытками, полностью доверять им не следует. Нам в данном случае важна не истинность этих показаний, а то, что хотел Петр получить от истязуемых и что получил.

Имя малолетнего царевича как кандидата на престол в случае победы мятежников постоянно встречается в показаниях наравне с именем царевны Софьи.

Кроме того, появился и зловещий мотив: «У нас на Верху позамялось: хотели было бояре царевича удушить; хорошо, если б и стрельцы подошли». Стрельцы мыслились избавителями царевича от покушения бояр.

Этот мотив повторялся и позже. И до Азова дошли слухи, что «государь покинул царство, уехал за море». О царевиче отзывались почтительно и утверждали, что он во власти бояр, которые хотят его извести. А стрельцы и донские казаки намерены идти на Москву.

В 1698 году монах Дий, вернувшийся из Черкасска в Азов, сообщил дошедшие из Москвы слухи. В следственном деле это отложилось так: «Он, Дий, говорил за трапезою при братье и служебниках, вслух кричал: на Москве-де четыре полка стрельцов и солдаты Преображенского и Семеновского полков, которые посланы были против стрельцов и с ними не бились, порубили всех (начальников. – Я. Г.), а великий государь благородный царевич и великий князь Алексей Петрович окопался на Бутырках».

Позже, в первые годы Северной войны, когда Алексей был уже юношей и отношения отца и сына казались вполне благополучными, в народе стала бытовать легенда о царевиче-«избавителе».

Во время одного из уголовных следствий в 1705 году выяснилось, что среди каторжан ходят слухи, что царь задумал извести своего сына. И в последующие годы в центральных губерниях России гуляла легенда о царевиче-народолюбце.

Известный исследователь народной психологии Кирилл Васильевич Чистов пишет:

«Характерно, что они (рассказы о царевиче Алексее. – Я. Г.) связывают царевича Алексея с булавинцами. Так, в Тамбовском уезде, где крестьяне сочувствовали и даже помогали булавинцам, было распространено мнение, что царевич любит казаков. В 1708 году приказчик подмосковного помещика Ивинского сообщил в Преображенский приказ, что крестьянин Сергей Портной собирает крестьян и рассказывает им, будто в Москве царевич, окруженный донскими казаками, ходит по улицам и приказывает кидать в ров встречающихся ему бояр, а царь ненастоящий, и он не признаёт его царем»[61].

В этом варианте легенды Алексей уже прямо противостоит отцу: «не признаёт его царем».

Этот сюжет не случайно отнесен к Москве: в 1707 году, в преддверии вторжения шведов, которые, по имеющимся сведениям, намеревались идти на Москву, Алексей по поручению Петра деятельно занимался укреплением столицы.

По мере приближения и развития кризиса в отношениях отца и сына легенда стала принимать несколько иные и опасные очертания.

В 1712 году в нижегородской вотчине имеретинского царевича Арчила, в доме крестьянина Савельева, появился человек, который сообщил, что он царевич Алексей, скрывающийся от гнева отца. Он пришел ночью и показал на теле некий «особый знак» (вспомним появление Пугачева у яицких казаков с «царскими знаками» на теле). Его арестовали как беглого солдата, но потом выпустили, поскольку крестьяне не сообщили о его самозванстве. Слух о том, что Алексей скрывается от отца, распространился из Нижегородского уезда в Казанский. Крестьяне, сильно рискуя, прятали беглого «царского сына» три года, пока в 1715 году его не выдал священник. Он оказался рейтарским сыном Андреем Крекшиным, был бит кнутом и приговорен к 15 годам каторги.

Историк Николай Иванович Костомаров, автор специальной работы о царевиче Алексее, обнаружил, что после его бегства в народе ходили слухи, что Алексей скрывается «в цесарских землях» и намерен приехать к своей заключенной матери; что солдаты, воюющие в немецких землях, взбунтовались, царя убили; а дворяне, то есть офицеры, хотят привезти царицу Екатерину с детьми из-за границы в Россию и заключить в монастырь вместо царицы Евдокии, после чего на престол взойдет царевич Алексей. Народ радостно повторял эти слухи…[62]

Разумеется, при том, как был к этому времени поставлен в России сыск и распространены доносы, Петр все это знал.

Есть все основания предполагать – именно в 1715 году Петр мог ясно представить себе, что «предатели и мошенники» в атмосфере массового недовольства и усталости, объединившись вокруг законного наследника престола и обладая финансовыми ресурсами, сравнимыми с государственным бюджетом, представляют реальную опасность.

«Воинский артикул», оформленный в этом году, как мы видели, свидетельствовал о далеко не полной уверенности в надежности армии.

Именно в этот период, как вскоре выявило следствие, самые влиятельные для общественного сознания фигуры (князь Яков Федорович Долгорукий, фактический глава Сената и старейшина мощного родового клана, и глубоко почитаемый в армии и в среде еще достаточно влиятельной родовой знати фельдмаршал Шереметев), человечески и политически симпатизировавшие наследнику, стали тщательно конспирировать свои контакты с ним. Они понимали, что все, кто так или иначе связан с Алексеем, находятся под пристальным наблюдением.

Мы знаем, что нет оснований говорить о существовании реального заговора. Но попытаемся поставить себя на место Петра и взглянуть на зловещую картину его глазами.

«Не знаю, кому теперь верить, всё задумано, чтобы меня погубить, кругом одни предатели».

На этом фоне и появилось роковое письмо отца сыну в октябре 1715 года.

Личность и стиль жизни Алексея, характер взаимоотношений отца с сыном – вся мрачная картина, нарисованная в письме, не выдерживает проверки конкретным фактическим материалом, в первую очередь сохранившейся деловой перепиской (многие десятки писем!) Алексея и Петра, равно как и полным отсутствием соответствующих свидетельств осведомленных современников, главным образом иностранных дипломатов, внимательно наблюдавших за ситуацией в российских верхах.

Сочиненный Петром исторический документ, заложивший основы бытующего по сей день мифа, есть, собственно, грозное предписание самодержца современникам и потомкам: как до`лжно трактовать причины предопределенной трагедии.

Это удивительный документ, обращенный не столько к непосредственному адресату, сколько к городу и миру.

Роковое письмо – не что иное, как продуманное оправдание уже решенной расправы с «непотребным сыном», законным наследником, единственным, кого «предатели и мошенники» могли в кризисный момент – военных неудач или внутренних неурядиц – противопоставить ему, носителю абсолютной власти.

Этот фантастический документ свидетельствует, что в октябре 1715 года судьба Алексея была уже решена.

Глава 2

Миф о «непотребном сыне» и реальная жизнь царевича Алексея Петровича

1

27 октября 1715 года на похоронах кронпринцессы Шарлотты, жены наследника российского престола царевича Алексея Петровича, царь Петр публично вручил царевичу документ под названием «Объявление сыну моему», датированный 11 октября того же года.

Прошу внимательно прочитать этот текст, потому что в дальнейшем нам придется вспоминать его основные утверждения.

Понеже всем известно есть, что пред начинанием сея войны, как наш народ утеснен был от Шведов, которые не толико ограбили толь нужными отеческими пристаньми, но и разумным очам к нашему нелюбозрению добрый задернули завес и со всем светом коммуникацию пресекли. Но потом, когда сия война началась (которому делу един Бог руководцем был и есть), о коль великое гонение от сих всегдашних неприятелей, ради нашего неискусства в войне, претерпели, и с какою горестию и терпением сию школу прошли, дондеже достойной степени вышереченнаго руководца помощью дошли! И тако сподобилися видеть, что оный неприятель, от котораго трепетали, едва не вящее от нас ныне трепещет. Что все, помогающу Вышнему, моими бедными и прочих истинных сынов Российских равноревностных трудами достижено. Егда же сию Богом данную нашему отечеству радость разсмотряя, обозрюсь на линию наследства, едва не равная радости горесть меня снедает, видя тебя наследника весьма на правление дел государственных непотребнаго (ибо Бог не есть виновен, ибо разума тебя не лишил, ниже крепость телесную весьма отнял: ибо хотя не весьма крепкой природы, обаче и не весьма слабой); паче же всего о воинском деле ниже слышать хощешь, чем мы от тьмы к свету вышли, и которых не знали в свете, ныне почитают. Я не научаю, чтоб охоч был воевать без законный причины, но любить сие дело всею возможностию снабдевать и учить: ибо сия есть едина из двух необходимых дел к правлению, еже распорядок и оборона. Не хочу многих примеров писать, но точию равноверных нам Греков: не от сего ли пропали, что оружие оставили, и единым миролюбием побеждены, и желая жить в покое, всегда уступали неприятелю, который их покой в нескончаемую работу тираном отдал? Аще кладешь в уме своем, что могут то генералы по повелению управлять; но сие воистину не есть резон: ибо всяк смотрит начальника, дабы его охоте последовать, что очевидно есть: ибо в дни владения брата моего, не все ли паче прочаго любили платье и лошадей, и ныне оружие? Хотя кому до обоих дела нет, и до чего охотник начальствуяй, до того и все; а от чего отвращается, от того и все. И аще сии легкие забавы, которые только веселят человека, так скоро покидают, колми же паче сию зело тяжкую забаву (сиречь оружие) оставят!

К тому же, не имея охоты, ни в чем [не] обучаешься и так не знаешь дел воинских. Аще же не знаешь, то како повелевать оными можеши и как доброму добро воздать и нерадиваго наказать, не зная силы в их деле? Но принужден будешь, как птица молодая, в рот смотреть. Слабостию ли здоровья отговариваешься, что воинских трудов понести не можешь? Но и сие не резон: ибо не трудов, но охоты желаю, которую никакая болезнь отлучить не может. Спроси всех, которые помнят вышеупомянутаго брата моего, который тебя несравненно болезненнее был и не мог ездить на досужих лошадях, но, имея великую к ним охоту, непрестанно смотрел и перед очами имел; чего для никогда бывало, ниже ныне есть такая здесь конюшня. Видишь, не все трудами великими, но охотою. Думаешь ли, что многие не ходят сами на войну, а дела правятся? Правда, хотя не ходят, но охоту имеют, как и умерший король французский, который немного на войне сам бывал, но какую охоту великую имел к тому и какие славныя дела показал на войне, что его войну театром и школою света называли, и не точию к одной войне, но и к прочим делам и мануфактурам, чем свое государство паче всех прославил. Сие все представя, обращуся паки на первое, о тебе рассуждая: ибо я есмь человек и смерти подлежу, то кому вышеписанное с помощию Вышняго насаждение и уже некоторое и возращенное оставлю? Тому, иже уподобился ленивому рабу евангельскому, вкопавшему талант свой в землю (сиречь все, что Бог дал, бросил)! Еще же и сие воспомяну, какова злаго нрава и упрямаго ты исполнен! Ибо сколь много за сие тебя бранивал, и не точию бранил, но и бивал, к тому ж сколько лет, почитай, не говорю с тобою; но ничто сие успело, ничто пользует, но все даром, все на сторону, и ничего делать не хочешь, только б дома жить и им веселиться, хотя от другой половины и все противно идет. Однакож всего лучше, всего дороже безумный радуется своею бедою, не ведая, что может от того следовать (истину Павел святой пишет: како той может церьковь Божию управить, иже о доме своем не радит?) не точию тебе, но и всему государству. Что все я с горестию размышляя и видя, что ничем тебя склонить не могу к добру, за благо изобрел сей последний тестамент тебе написать и еще мало пождать, аще нелицемерно обратишься. Ежели же ни, то известен будь, что я весьма тебя наследства лишу, яко уд гангренный, и не мни себе, что один ты у меня сын и что я сие только в устрастку пишу: воистину (Богу извольшу) исполню, ибо за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя непотребнаго пожалеть? Лучше будь чужой добрый, неже свой непотребный.

В 11 д. октября 1715.

При Санкпетербурхе

Петр

Это удивительное сочинение. Оно кажется возбужденным и хаотичным, но на самом деле все подчинено одной насущной для Петра в тот момент задаче – убедить современников и потомков увидеть сложившуюся ситуацию его глазами и оправдать свои прошлые и будущие деяния.

Он начинает с сюжета, который явно не имеет отношения к поведению царевича, – с изнурительной войны, которую он начал и конца которой не видно.

Шведы «разумным очам к нашему нелюбозрению добрый задернули завес и со всем светом коммуникацию пресекли».

Но каким же образом при этом железном «завесе» оказалась в Московском государстве масса иностранных специалистов, особенно военных, еще до воцарения Петра? Как удалось Петру отправиться в Европу с огромным посольством – более 250 человек – и странствовать там, где он считал нужным, вербуя разного рода мастеров, закупая корабли?

Да, страна была отрезана от Балтики, а торговля через Архангельск, весьма активная и прибыльная, не могла удовлетворить потребности растущего государства. Проблема выхода на Балтику, в том числе и с помощью оружия, действительно существовала. Но ни о каком железном «завесе» речи не было. Однако этот миф с тяжелой руки Петра стал общим местом у значительной части русских историков и господствует по сию пору.

Понятно, зачем Петру понадобилась эта предыстория. Именно война была главным содержанием петровской политики, начиная с Азовских походов. Именно война определила темп и характер реформ. Война превратила Московское государство в Российскую военную империю. И Петр, ставший высоким военным профессионалом, переигравший самого прославленного полководца Европы, не представлял себе, чтобы во главе государства не стоял царь-воин.

Алексей явно не годился на эту роль.

Но европейские монархи в этот исторический момент – кроме Карла XII – не были полководцами и доверяли эту роль профессиональным военным.

Когда союзник Петра Август II Саксонский, польский король, пытался эту роль играть, то ничего хорошего не получалось. И другой союзник – Фредерик IV Датский – своей армией не командовал.

Не командовал армиями и австрийский император, дружбы с которым добивался Петр. Никто из английских августейших особ, кроме Вильгельма Оранского, не претендовал на военные лавры.

Пример Людовика XIV, единственного, кого смог Петр предложить Алексею в качестве образца, был примером сомнительным. Сам Людовик ничем не отличился на полях сражений. Длительное время стратегические решения принимал кардинал Мазарини, а непосредственное командование осуществляли блестящие полководцы, среди которых были такие великие мастера войны, как Тюренн, Конде, Вобан, Вандом. Но король действительно превратил Францию в мощную военную державу.

Однако, по сути дела, пример был неудачен. Непрерывные войны, две из которых – война за Пфальц и Война за испанское наследство – были особенно длительными и тяжелыми, разорили Францию и в конце концов не принесли желаемого результата.

Через семьдесят четыре года Французское королевство рухнуло в крови и пламени. И это было не в последнюю очередь отдаленным, но несомненным следствием царствования «короля-солнце» – разбалансированная экономика, непомерно высокие налоги, военные амбиции, бесконтрольность власти.

При Людовике XV попытка следовать агрессивной политике «короля-солнце» окончилась тяжелым поражением Франции и потерей главных колоний и престижа.

Окончательный итог подвела революция.

Но то, что Петр выбрал для неотразимого, на его взгляд, примера именно Людовика XIV – мощная личная власть, огромная армия, постоянные войны, – весьма знаменательно.

Петр наверняка понимал: утверждение, что монарх обязательно должен быть воителем, а генералам следует быть исполнителями его стратегической воли, абсолютно неубедительно. Это был лишь один, и не самый главный, посыл «Объявления».

Главным было другое: создать волевым усилием в глазах современников и потомков образ никчемного, ленивого, непослушного царевича, неспособного продолжить великое дело, ради которого было принесено столько жертв, злонамеренного выученика ретроградов.

И этот замысел вполне удался.

Петровская элита – военная, статская, духовная, которую царь связал круговой порукой, заставив приговорить наследника к смерти, как некогда заставлял свое окружение с той же целью рубить головы стрельцам, – вынуждена была принять этот миф как оправдание расправы.

Более того, декларированное царем представление о никчемном наследнике довольно успешно культивировалось в Европе.

В Тайном государственном архиве прусского культурного наследия хранится весьма любопытный документ под названием «Мемория о царевиче Алексее Петровиче», датированный 1727 годом.

Этот документ отложился вместе с известными «Записками» Манштейна в комплексе, предназначенном для кронпринца Генриха Прусского, младшего брата короля Фридриха II Великого. Он интересовался Россией и, скорее всего, был более доброжелательно к ней настроен, чем старший брат.

Неизвестный автор, вероятно, не был в России и зафиксировал те сведения, которыми его снабдили как официальная пропаганда, так и ходившие в обществе слухи.

Здесь воспроизводим в переводе с немецкого фрагмент этого документа:

Царевич Алексей Петрович, сын царя Петра I и первой его супруги Евдокии Лопухиной, родился в Москве в 1690 году. От рождения он унаследовал все главные и худшие черты своего отца, его характерные гримасы и прочие дурные свойства, исключая только уменье все это хорошо скрывать. Постоянные ссоры родителей стали источником всех несчастий сына.

Ненависть ко всему, что имеет отношение к женщинам, побудила Петра полностью снять с себя заботы об образовании сына, а русская знать, которую возмущали связи царя с иностранцами, а также низкого происхождения соотечественниками и которая тешилась мыслью, что разгульный образ жизни царя в скором времени сведет его в могилу, стала внушать молодому царевичу взгляды, противоположные взглядам его родителя и только укреплявшиеся благодаря несправедливому и унизительному обращению царя с женой на глазах у сына. Когда же Петр со временем назначил для царевича учителей по истории, политике, математике и языкам, у Алексея выработалось такое стойкое предубеждение против всего иноземного, что его не смогли обучить даже началам естественных наук и только силой вынудили освоить немецкий язык.

Более всего царевича возмущало то, что в воспитатели ему был выбран князь Меншиков, которого русская знать ненавидела – как по причине его низкого происхождения, которое не могло не шокировать гордившихся своею благородной кровью родовитых русских, так и в связи с неблаговидными поступками, благодаря которым он смог так высоко подняться. Стремясь сломить гордый дух сына, Петр нанес ему очередное оскорбление, когда приказал ему – офицеру Преображенского полка – встать в караул перед дворцом Меншикова. Все это только подлило масла в огонь, и царевич, судя по его собственным позднейшим признаниям, яростно возненавидел своего отца.

Частые отъезды Петра из Москвы, вызванные войной со Швецией, отвлекли его от участия в событиях, происходивших в его семье, и не позволяли понять причины этих событий.

Почему-то Петр решил, что наилучшим способом «исправить» царевича и излечить его от неприятия всего иностранного может стать брак с какой-нибудь немецкой принцессой, и с этой целью в 1711 году он заставил Алексея жениться на принцессе Брауншвейг-Бранденбургской[63], сестре императрицы, обладательнице весьма высоких достоинств. Но царевич к этому времени так закоснел в своих привычках, что не внимал порывам супруги и не желал отвечать на ее ласки, а попытался перевоспитать ее на русский лад и обрек на бесконечные унижения, подробное описание коих может только ужаснуть. Возвращаясь с шумных пирушек, он всякий раз приглашал в супружескую спальню всех своих собутыльников, от которых разило чесноком, и, несмотря на поздний час, поднимал принцессу с постели, заставляя ее приветствовать бесцеремонных гостей и подносить им по русскому обычаю по стакану водки.

С одной стороны, в этом тексте масса несуразностей.

Никаких «гримас» Алексей от отца не унаследовал. Никаких «постоянных ссор» Петра с Евдокией маленький царевич не наблюдал. Воздействие на Алексея сторонников «старины» – весьма сложный, как мы увидим, процесс.

Полная неспособность царевича к усвоению знаний – абсолютный вздор, и мы в этом убедимся. И разумеется, никаких собутыльников Алексей в спальню Шарлотты не приводил.

Все это аноним не выдумал, он воспроизвел легенды, доходившие в Европу из России. А потому суть ситуации отнюдь не бессмысленна.

Главное – образ грубого до дикости и патологически невежественного человека, недостойного, конечно же, занять трон огромной державы…

Процесс дискредитации царевича Алексея энергично продолжался в мемуарах европейцев и после его гибели.

Шотландский офицер Питер Генри Брюс был родственником двух соратников Петра – знаменитого Якова Брюса, генерал-фельдцейхмейстера, шефа русской артиллерии, человека всесторонне образованного, и его младшего брата Романа Брюса, генерал-лейтенанта, коменданта Петербурга. Это высокое родство давало Питеру Брюсу возможность получать разнообразные сведения, касающиеся как военных действий, так и политической ситуации в окружении царя. Он служил в России с 1711 по 1724 год, участвовал в Прутском и Персидском походах. С 1711 по 1716 год он часто отлучался из России – был в посольствах в Константинополе, в составе русских войск в Германии.

В воспоминаниях Брюса есть несколько фрагментов, посвященных Алексею. И все они носят исключительно негативный характер.

В третьей части «Мемуаров Питера Генри Брюса эск[вайра], офицера на службе Пруссии, России и Великобритании…» есть главка под названием «Описание нравов и личности царевича»:

Царевич прибыл в Москву этой зимой (начало 1714 года. – Я. Г.). Там я и увидел его первый раз. Он держал при себе в качестве любовницы финскую девушку-простолюдинку. Я часто ходил с генералом (скорее всего, Яковом Брюсом, поскольку Роман Брюс должен был находиться при должности в Петербурге. – Я. Г.) сопровождать царевича, и он часто приходил в дом генерала, в основном в сопровождении посредственных и очень низких людей. Он был очень неаккуратен в одежде. Царевич был высок, хорошо сложен, имел темные волосы и глаза, сильный голос и строгое выражение лица. Он часто оказывал мне честь, разговаривая со мной по-немецки, очень хорошо владея этим языком. Он снискал популярность среди простолюдинов, но его мало уважали люди высокого звания, которым он оказывал мало внимания. Его всегда окружали несколько дурных невежественных священников и других низких личностей скверного характера, в своей компании он всегда бросал тень на деяния своего отца, направленные на отмену старых обычаев страны. Он заявлял, что как только унаследует трон, то вернет Россию в прежнее состояние, пугая, что уничтожит всех без исключения фаворитов отца. Он произносил это так часто и без малейшей осторожности, что это не могло не дойти до ушей императора. Считалось, что тогда он заложил основание своей гибели, с которой он впоследствии столкнулся. Царевич оставался в Москве до тех пор, пока царь не прибыл в Петербург. Обнаружив, что его сын оставил супругу в печали, он приказал царевичу вернуться в семью без промедления.

Свои обширные мемуары, касающиеся не только России, Брюс написал позже, уже вернувшись в Европу. Он, очевидно, пользовался собственными записями, но не в последнюю очередь опубликованными свидетельствами других европейцев, побывавших в России, и, как мы увидим, аккумулировал малодостоверные мнения о личности и поведении наследника. Надо иметь в виду, что именно Брюсу выпала обязанность охранять Алексея в Петропавловской крепости в последние недели его жизни и даже, по его утверждению, присутствовать при смерти царевича. И он, причастный к его гибели и свидетель страшных истязаний, которым подвергался Алексей, мог сознательно или полуосознанно искать оправдания, представляя жертву в максимально черном свете.

Свидетельства Брюса – причудливая смесь реальности с тенденциозным вымыслом, основанным на версии событий, устраивающей Петра и его соратников в деле уничтожения наследника.

В вышеприведенном фрагменте явно сочетаются личные впечатления шотландца от встреч с Алексеем в Москве зимой 1714 года и то, что старались внушить городу и миру люди, надеявшиеся оправдать себя перед современниками – в России и Европе – и потомками.

Справедливое утверждение о популярности Алексея среди простонародья соседствует с вполне вздорным заявлением относительно пренебрежительного отношения к царевичу «людей высокого звания, которым он оказывал мало внимания».

Среди близких к Петру деятелей были принципиальные недоброжелатели Алексея, например Меншиков, но это не дает оснований для безоговорочных обобщений.

Мы увидим, что царевич был близок с персонами первого ряда государственной элиты, с вельможами, которых он уважал и которые возлагали на него большие надежды.

Сомнительно, чтобы Алексей посещал дом генерал-фельдцейхмейстера в окружении «низких людей», а его самого в 1714 году «всегда окружали несколько дурных невежественных священников». И уж совершенно невероятно, чтобы Алексей публично осуждал действия своего отца, декларировал намерение вернуть страну в старомосковское бытие и грозил уничтожить «всех без исключения» фаворитов Петра. «Он произносил это так часто и без малейшей осторожности…»

Известно, что царевич, зная о постоянной слежке и подозрительности отца, вел себя крайне осторожно и чувство самосохранения у него было развито в высшей степени. Но дело не только в этом: у Алексея попросту не было таких намерений. И мы в этом убедимся.

И громогласные обещания контрреформ, и свирепые угрозы «фаворитам» – абсолютно несвойственное Алексею буйство, весь этот комплекс компрометирующих царевича «сведений» Брюс почерпнул в то время, когда он, охранявший государственного преступника, был близок к следствию, и позднее использовал его, соответствующим образом препарировав, для формирования репутации царевича в Европе.

Рассказом о московских встречах с царевичем Брюс отнюдь не ограничивается. Разного рода истории о недостойном поведении сына по отношению к великому и благородному отцу встречаются в мемуарах с рассчитанной регулярностью.

Особенность некоторых из них в том, что за основу берется известная ситуация и модифицируется в определенном направлении.

Например, несомненным фактом является то, что Алексей не любил кронпринцессу Шарлотту. (Что не мешало ей рожать от него детей.) Но его поведение по отношению к ней как в записке анонима из прусского Тайного архива, так и в рассказах Брюса представлено в целенаправленно утрированном виде.

«Царевич со своей финляндской любовницей удалился под предлогом болезни в это время в Карлсбад. На самом же деле он не хотел присутствовать при родах очаровательной, но несчастной жены».

В свое время мы убедимся, что Алексей был действительно болен. Он был отправлен в Карлсбад по решению врачей – и прямому приказу Петра – явно против собственного желания. И никакой финляндской любовницы при здравствующей жене с ним не было. Эта демонстрация неизбежно стала бы известна царю и вызвала бы крутую реакцию.

Вообще весь этот довольно подробный пассаж относительно отношений Шарлотты с русской августейшей семьей полон намеренных искажений. Причем антигерой – неизменно Алексей, а Петр и Екатерина оказываются благодетелями. Известные историкам факты существенно корректируют эту точку зрения.

Но в мемуарах Брюса есть фрагменты, относящиеся к личности и поступкам царевича, которые не имеют и этой тени правдоподобия, и по своей злонамеренной тенденциозности они выдают ту задачу, которую решает мемуарист. Он фактически иллюстрирует утверждение рокового письма: «…какова злаго нрава и упрямаго ты исполнен!»

Если верить Брюсу, то получается, что царевич постоянно и демонстративно оскорблял своего отца, испытывая его терпение.

Главка «Неуважение царевича к царю»: «Бросалось в глаза, что царевич никогда не появлялся ни в каких общественных собраниях, когда у его величества бывали все высокопоставленные особы по таким случаям, как дни рождения, празднования побед, спуск кораблей и т. д.»

Но мы убедимся, что Алексей постоянно принимал участие в подобных празднествах и не только присутствовал при спуске кораблей, но и плавал на них вместе с Петром и Екатериной. И Брюс не мог этого не знать.

Главка «Царь возмущен неуважением царевича»: «Царевич был подвергнут этому унижению (стоянию под ружьем. – Я. Г.) за пренебрежение своими обязанностями – он не встретил отца при его триумфальном входе и не поздравил с благополучным прибытием. Безусловно, морская победа обрадовала царя больше, чем какая-либо другая, и потому такое невнимание было воспринято им хуже, нежели что-либо иное из случившегося».

Весь этот текст – классический пример не просто тенденциозного искажения реальной ситуации, но откровенной выдумки.

Речь идет о торжествах по случаю победы при Гангуте, которой Петр действительно придавал огромное значение.

Но сражение это произошло в августе 1714 года, когда Алексей был в Карлсбаде, и Брюс сам об этом писал в другом месте. И естественно, царевич не мог принять участия в торжествах, «пренебрегая своими обязанностями».

Известие о Гангутской победе дошло до Карлсбада в конце августа, а 2 сентября Алексей отправляет отцу восторженное поздравление.

В свое время мы увидим это письмо.

Удивительно, но, когда речь заходит об Алексее, Брюс не утруждает себя элементарной последовательностью. Одни компрометирующие царевича вымыслы противоречат другим.

Так, он предлагает нам два взаимоисключающих варианта женитьбы Алексея.

«Все это дурное обращение по отношению к столь доброй принцессе было тем более странным, если учесть, что царевич женился на ней по собственному свободному выбору. Для пополнения образования царь послал его путешествовать и посоветовал выбрать за границей себе в жены принцессу. Путешествуя, он познакомился с принцессой Вольфенбюттельской, стал ухаживать за нею и написал отцу, прося его согласия, которое было тотчас дано».

Как мы знаем, эта история ни в малейшей степени не соответствует реальности и сочинена для того, чтобы оттенить безобразное поведение Алексея, который и в самом деле не любил навязанную ему жену, но отнюдь не позволял себе тех безобразий, что приписывают ему Брюс и автор записки из прусского Тайного архива.

Однако несколько позже Брюс предлагает читателю совершенно иную версию: «Царю этот союз был безразличен. Царевич полностью отдавался низменным, чувственным удовольствиям в дурной порочной компании. В то время у него не было никакого желания жениться и вообще никаких намерений, кроме стремления избежать угрожающей ему опасности потерять право наследования короны».

Мы знаем, что в период, предшествовавший женитьбе, Алексей отнюдь не «отдавался низменным, чувственным удовольствиям в дурной компании», а организовывал снабжение армии и формирование пополнений. А непосредственно перед заключением брака, как мы узнаем, занимался в Кракове интенсивным самообразованием в компании европейски образованных менторов.

И ни о какой опасности «потерять право наследования короны» речи еще не было…

То есть мы имеем дело с откровенной и небрежной, но целенаправленной ложью.

Можно только гадать, что заставляло шотландского эсквайра с такой страстью и настойчивостью клеветать на русского царевича. Вряд ли это было прямое задание. Мемуары сочинялись уже в Европе, после смерти Петра. Это была тенденция – убийство законного наследника престола необходимо было объяснить и оправдать.

Я уделил столько места «свидетельствам» бравого шотландца, потому что, наряду с запиской из прусского Тайного архива, это идеальный образец энергичной и беззастенчивой дезинформации для Европы о реальном характере и стиле поведения царевича. Дезинформации, истоки которой прослеживаются в роковом «Объявлении» 11 октября 1715 года и которая призвана была оправдать расправу с неугодным наследником, показать, что он сделал все, для того чтобы оскорбленный отец принял радикальные меры.

2

Царь Петр, своим «Объявлением» заложивший начало дискредитации наследника и в значительной степени своей цели достигший, не предполагал, что кто-либо со временем поставит под сомнение яростно очерченный им образ «непотребного сына».

Первые и весьма серьезные сомнения появились только сто тридцать с лишним лет спустя.

В 1849 году профессор истории знаменитого Ришельевского лицея в Одессе Николай Никифорович Мурзакевич опубликовал отдельным изданием «Письма Царевича Алексея Петровича, к его родителю Государю Петру Великому, Государыне Екатерине Алексеевне и кабинет-секретарю Макареву 〈…〉. Изданы с подлинников, хранящихся в библиотеке Князя Михаила Семеновича Воронцова». (Возможно, Пушкин тридцатых годов смягчил бы свое отношение к Михаилу Семеновичу, если бы узнал, какой драгоценный источник отыскал и сохранил этот «придворный хам и мелкий эгоист».)

Профессор Мурзакевич, догадывавшийся, какую революцию в русской историографии он производит, писал в предисловии после беглого обозрения сочинений, в которых упоминался царевич:

Во всех сих книгах, жизнь Царевича Алексея Петровича излагалась кратко, и при том в печальный ее период. Какова же была предшествовавшая этой плачевной эпохе жизнь порфирородного юноши, о том большинство ничего не сказало. Только один трудолюбивый Голиков в «Деяниях Петра Великого» и в дополнениях к «Деяниям» упомянул о некоторых обстоятельствах домашней и государственной жизни Царевича; затем, все остальное пребыло для отечественной истории неизвестным. (Эта тенденция сохраняется по сей день. В биографии Алексея, написанной Н. И. Павленко и изданной в серии «ЖЗЛ», периоду до 1715 года посвящено менее шестидесяти страниц из без малого трехсот. То есть более двухсот страниц отданы последним трем годам жизни царевича. – Я. Г.)

Ныне эта неизвестность, по прошествии ста тридцати трех лет, исчезает, будучи озарена неоспоримыми показаниями, – каковы: собственноручные письма, которые Царевич Алексей Петрович писал к своему родителю, к Государыне Екатерине I и к кабинет-секретарю Государеву, и несколькими письмами, написанными Его Высочеству от разных лиц. Письма сии, объемля десятилетнюю деятельность Царевича, излагают в подробности домашние дела и государственные занятия Царевичевы, как то: заготовление провианта и фуража; набор офицеров, солдат и рекрут, их обмундирование и вооружение, смотр и приучение к службе; заготовление артиллерии и ее припасов; наблюдение над крепостными работами в Москве; сношения с шведскими пленными; пересылка разных лиц; передача полученных известий; определение и смена должностных лиц, наблюдение за течением дел, поверка счетов, устройство почты и поставка подвод, заготовление корабельных лесов и исполнение разных поручений, между прочим раздача книг для перевода 〈…〉.

〈…〉 Все письма, числом 150, вполне обозначают домашнюю и государственную жизнь Царевича Алексея Петровича, к которой он был направлен волею своего мудрого и великого родителя. Письма, несмотря на сжатость, представляют первый период жизни Царевича, верно и беспристрастно живописуют этого Царственного юношу, к несчастью увлеченного злонамеренными руководителями. Другой период жизни Царевича Алексея, вероятно, разъяснится письмами заграничными, которые г. академик Н. Г. Устрялов открыл в Вене.

(Мы должны быть благодарны князю Воронцову, который где-то отыскал и сохранил письма весьма непопулярного персонажа. Без этих писем миф, созданный в свое время Петром Алексеевичем – его письмо Алексею 11 октября 1715 года, – так и остался бы главным, если не единственным, источником для понимания трагедии 1718 года.)

Публикация Мурзакевича, безусловно, обратила на себя внимание историков, но до выхода тома VI «Истории царствования Петра Великого» письма Алексея не были введены в научный оборот.

Все принципиально изменилось после выхода знаменитого тома VI «Истории» Устрялова с публикацией основных материалов по «делу» Алексея Петровича.

29 декабря 1859 года Михаил Петрович Погодин, весьма квалифицированный историк и давний апологет Петра I, прочитал на заседании Академии наук доклад «Суд над царевичем Алексеем Петровичем». Это было открытое чтение, а вскоре текст доклада был опубликован в славянофильском журнале «Русская беседа», в первом номере 1860 года.

Начав с обычного панегирика первому императору, Погодин затем резко нарушил традицию: «Русское общество по прочтении книги г. Устрялова исполнилось негодования, уступая первому сильному впечатлению, произведенному ужасами тайной канцелярии, с ее тисками и дыбами, с ее подъемами и встрясками, оскорбляясь в самых нежных чувствованиях природы. Раздаются горькие упреки, слышатся жестокие слова осуждения, бросаются тяжелые камни, и обязанность науки – подать свой голос в шуме разнородных мнений».

Далее Погодин довольно подробно знакомит слушателей, а затем читателей с основными событиями жизни Алексея и на основании публикации Мурзакевича трезво оценивает его отношения с Петром и характер его практической деятельности: «Из Жолквы царь послал его в Смоленск заготовить провиант и собрать рекрутов. Царевич прибыл в Смоленск и занимался отлично, судя по его письмам и донесениям очень толковым, с примечательною исправностью, распорядительностью, внимательностью».

Но главное, объективно оценив открывшиеся в результате публикации переписки факты, Погодин приходит к чрезвычайно важному и смелому выводу относительно письма Петра царевичу, в котором царь яростно обличает «непотребного сына», излагает горькую историю его непослушания, лени, ничтожества и коварных замыслов.

Изучивший многолетнюю переписку отца и сына, добросовестный историк изумился безосновательности этих инвектив: «В недоумение приходит всякий здравомыслящий и беспристрастный исследователь. Что за странности? 〈…〉 Письмо носит явные признаки сочинения, с риторикою…»

Погодин даже предполагает, что не Петр писал это письмо, а некто, кому это было поручено.

Это, безусловно, не так. Автор этого яростного текста ясен. Но то, что Петр здесь категорически изменил своей лаконичной, как выражается Погодин, «отрывистой» манере, свидетельствует, во-первых, о его взвинченном состоянии, а во-вторых, и это главное, о назначении документа.

«Да и на что письмо? – недоумевает историк. – Разве нельзя было передать все еще сильнее на словах?»

В том-то и дело, что эта филиппика предназначена не для Алексея, которому Петр, разумеется, мог все это сказать лично и устно. Это документ, предназначенный для города и мира, для современников и потомков. Это – манифест и приговор.

Это тот вариант ситуации, который должны были усвоить все, заранее подготовленное оформление неизбежной трагедии.

Погодин это понял: «…Петр решился. Он решился, и уж, разумеется, ничто не могло помешать ему при его железной воле, перед которою пало столько препятствий. Погибель несчастного царевича была определена. В средствах нечего было ожидать строгой разборчивости: Петр в таких случаях ничего не видал, кроме своей цели».

В нашу задачу не входит подробное воспроизведение биографии царевича Алексея Петровича во всей ее полноте. Нам необходимо вычленить, опираясь на комплекс надежных документов, те события в жизни царевича, которые опровергают версию, изложенную в роковом письме 11 октября 1715 года, и дают представление о реальном человеке, а не о фантоме, созданном в результате зловещей политической интриги.

До семнадцати лет Алексей Петрович жил некой неопределенной жизнью, в которой, правда, было и изучение иностранных языков, и образовательный процесс под руководством знающего и опытного барона Генриха фон Гюйссена, избранного для этой цели Петром, и эпизодические присутствия рядом с отцом на театре военных действий. Но ни образование, ни участие в государственной жизни не были систематическими.

Его дружеское окружение времен отрочества и ранней юности, впоследствии демонизированное в угоду официальной версии, требует отдельного рассмотрения, которое впереди.

Все решительно изменилось в 1707 году.

В начале мая 1707 года Петр получил известие о том, что Карл двинулся из Саксонии в Польшу, то есть к российским пределам.

Тогда же Петр направляет Алексея в Смоленск – готовить склады продовольствия для действующей армии. Понятно, что это было чрезвычайно ответственное мероприятие, от которого в значительной степени зависел успех собственно боевых операций. И Петр поручает это не одному из опытных военных или администраторов, но семнадцатилетнему наследнику.

Из Смоленска Алексей писал отцу часто и подробно.

Милостивейший Государь Батюшко,

приехал я в Смоленск, Мая в 15 день и всякого провиянту здесь по моему осмотру и по ведомости, которую я взял у Петра Самойловича за ево рукою и что вычел я на Смоленский гарнизон послал ведомость в сем покете; а что буду делать впредь, буду писать к тебе Государю.

Сын твой Алексей благословения твоего прошу.

Из Смоленска.

Мая в 17 д. 1707.

В Смоленску провиянту Мая по 17 д. 1707.

Ржи7,456 Муки 54,166

Сухарей 11,121 Круп 2,678

Ячмени 2,301 Овса 5,667

Всего 83,389 четвертей.

Из того числа вычтено на Смоленский гварнизон на 5,683 человека муки по полуосмине человеку на месяц, на год и на шесть месяцев, итого 25,573 четверти со осминою. В остатке за полуторым годом вышеписанного провиянту (кроме что на гварнизон) на лицо 47,169 четв. со осминою.

И в добавку до 70,000 четв. подлежит собрать муки и сухарей 22,830 чет. со осминою.

Очевидно, что царевич не ограничивался общим надзором и руководством, но тщательно вникал в реальный процесс сбора провианта.

Милостивейший Государь Батюшка,

доношу тебе Государю, написано мне в пунктах, чтоб собрать хлеб с Смоленского уезду и с приписанных к нему трех пригородов и со обретающихся кругом, по сторонам, вблизи городов.

И с Смоленского уезду с пригородами собрать повеленного числа и к наличному хлебу невозможно для того, что в Смоленском уезде и с пригороды 20,499 дворов. И на всякий двор достанется сухарей и муки по четверти с полутором четвериком, овса по 6 четвертей со осминою, сена по 100 пуд.

А обретающиеся вблизи все городы приписаны к Брянску (и мне по пунктам данным, мне взять их невозможно), и я приписал иные и дальные городы, 16 городов (кроме Смоленских 3 пригородов), и о том писал я к Москве. И на те все, и Смоленские городы, расположил я на двор по 1 четверти овса, по полтора четверика сухарей, сена по 16 пуд по 20 фунтов, и о сем послал я указы вчерашнего дня. А в которые городы посланы указы, посылаю ведомость к тебе Государю с сим письмом.

Да в Смоленске ис собранного наличного хлеба росход есть, и тому росходу послал ведомость к тебе-ж Государю, и впредь им давать ли?

Сын твой Алексей.

Из Смоленска.

Мая в 20 д. 1707.

Роспись городам.

Вязма. Волок-Ламской.

Боровск. Ярославец-малой.

Верея. Кошира.

Ярославаль. Юрьев-Полской.

Шуя. Муром.

Переславль-Резанской. Дедилов.

Шацк. Серпухов.

Колуга. Тула.

Роспись росходу.

Розных полков салдатом и драгуном, которым дается по полуосмине с получетвериком на месяц человеку.

И далее идет подробнейший отчет по снабжению двух с лишним тысяч людей – кроме Смоленского гарнизона: больным, необмундированным рекрутам, «новоприборным» солдатам, бывшим московским стрельцам, прикомандированным московским пушкарям и т. д., вплоть до «ингермонланской дворцовой концелярии, каторые у лошеди».

Я утомляю читателя этими подробностями, чтобы был ясен характер ежедневных трудов Алексея.

Милостивейший Государь Батюшко,

писал я в прежнем письме к тебе Государю, что послал указы в городы (к оным с Москвы определенные) и ныне для лутшего собрания, с далных сено возить невелел, а положил сено на ближние, а овес и сухари на далные, и указы о сем в те городы посланы и в привозе есть малое число, о чем буду писать впредь к тебе Государю.

О болезнях своих доношу, что обеим нет лехче, а выходит болше прежнего, по вся дни и тяжеле.

Сын твой Алексей.

Из Смоленска.

Мая в 31 д. 1707.

Чем был болен царевич, в этот раз неизвестно. Но, как увидим, Петр принял это известие всерьез и послал к Алексею своего лейб-медика Блюментроста с письмом: «Для болезни твоей доктор в Смоленск послан. О хлебе уже господин Головкин ответствовал, что ныне треть, а достальные при новом хлебе. На гварнизон Смоленский положи особое число кроме указанного. Такоже хотя письмом старайся, чтоб и во Пскове указанное число собрано было».

Никакая болезнь, стало быть, не освобождала Алексея от выполнения данной ему задачи. Наоборот, Петр возложил на него ответственность и за псковские земли.

Кроме заготовки сена и провианта, что само по себе было достаточно хлопотно, он, как видно по переписке, отвечал и за формирование армейских пополнений.

Милостивейший Государь Батюшко,

письмо твое Государь милостивое (а определении рекрут и Петровских салдат и стрелцов Астраханских) я получил Июля 31 д. к вечеру. И по тому писму Астраханских стрелцов отправил в Оршу Августа в 3 д. А рекрут и Петровских салдат отправляю ныне; а когда отправлю все, буду писать к тебе Государю подлинно.

Поздравляю тебе Государю с новополученною викториею над неприятелем, за Сестрою рекою; дай Боже и впредь щастие, чего усердно желаю.

Сын твой Алексей.

Из Смоленска.

Августа в 5 д. 1707.

Разумеется, Алексею пришлось столкнуться с тем, что его отец назвал «похищением государственного интереса», – с откровенным воровством.

Не без некоторого недоумения он писал об этом Петру:

Милостивейший Государь Батюшко,

писал я к тебе Государю Июля в 4 д. что воевода здешней господин Салтыков, просил у меня на присланные к нему с Москвы рекруты 3,022, и от тебя Государя письмо получил я Июля в 31 д. чтоб мне их выбрав лутчих 2,000 человек отдать присланному от господина Репнина афицеру, а достолных отослать в Быхов. И я по указу вашему взяв у него господина Салтыкова за рукою списки, и по тем спискам разбирал я, и явилося на лицо (по тем спискам) новоприведенных рекрут 940 человек, да прежних приводов прошлых лет никуды неопределенных рекрут-же 203 человека. И я его (господина Салтыкова) спрашивал: для чего не все те новоприведенные рекруты на лицо, на которых ты у меня просил хлеба? И он сказал: что непривели-де приводчики против присланного указу с Москвы к нему…

Суть эпизода проста. Салтыков хотел получить довольствия пайков на списочный, а не наличный состав, то есть на добрую тысячу человек больше, чем у него имелось в реальности людей. Это был очень недурной приработок.

Дотошный Алексей лишил его этого удовольствия. Очевидно, в этом, помимо прочего, и заключался для Петра смысл назначения наследника на должность, которая давала немалые возможности для обогащения.

Царевичу Петр доверял.

Время от времени Алексей благодарил отца за «милостивое» письмо. Стало быть, Петр хвалил сына за усердие.

…И я взял у него ведомость, кто и с которых станцый, и многих ли непривели, и с той ведомости сметяся, копию послал тебе Государю в сем писме. А ис тех вышеписанных старых и новых рекрут выбрав лутчих 1,054 человека отдал присланному от господина Репнина афицеру Самойлову; да 200 Петровских салдат отдал ему же, и отправил ево отсюда Августа в 6 д. (а о тех недоводных рекрутах писал я к господину Автомону Иванову, чтоб велел и достолных прислать по прежнему определению своему; а как придут, тотчас отправлю куда по твоему указу надлежат). А достолных, каторые в драгунские полки негодилися, отправил в Быхов, а Петровских салдат достолных в Полоцк, и писал к камендантом, и чтоб их обучали и кормили; а стрелцов Астраханских в Оршу. И о сем писал к тебе Государю в прежнем писме.

Сын твой Алексей.

Из Смоленска.

Августа в 11 д. 1707.

Через несколько дней Алексей неожиданно получает от Петра новое распоряжение.

Милостивый мой Государь Батюшко,

писмо от тебя Государя милостивое получил Августа в 14 д. и отъезжаю отсюда, сего часа, на своих лошедях.

Сын твой Алексей.

Из Смоленска.

Августа в 17 д. 1707.

Неизвестно, какое новое задание ждало Алексея. Похоже, он и сам этого не знал. Намерения царя менялись стремительно в зависимости от обстоятельств. А обстоятельства в это время менялись постоянно. Скорее всего, дело было в движении Карла XII в сторону русской границы. И вполне возможно, Алексей должен был ехать в район будущих боевых действий.

Милостивейший Государь Батюшка,

писмо от светлейшего князя я получил недоезжая до Минска, за 15 миль, в местечке Борисове сего числа, в котором повелено мне: будет я поехал из Смоленска, и недоехал до Минска, воротится в Смоленск, а будет проехал Минск, поворотится в Минск. И я по тому писму поехал в Смоленск сегож числа, и буду ожидать впред указу и управлять определенное мне дело.

Сын твой Алексей.

Из Борисова.

в 29 д. Августа 1707.

То, что приказание царевичу было передано через Меншикова, а не по обыкновению личным письмом царя, свидетельствует о чрезвычайности ситуации. У Петра не было времени на переписку.

Вернувшись в Смоленск, Алексей энергично принимается за комплектование войск и заготовку припасов.

Милостивейший Государь Батюшка,

приехал я сюда вчерашнего дня и отправил ныне рекрут к господину Репнину (в дополнку к прежде посланным 1,054 человеком) 832 человека, а достолных буду отправлять куда надлежит, по твоему указу.

Сын твой Алексей.

Из Смоленска.

Сентебря в 2 д. 1707.

И снова приходится ему разбираться с «похитителями государственного интереса».

Милостивейший Государь Батюшко,

извествую тебе Государю, Рязанской станцыи урядники, каторые у рекрут, и отставныи Преображенского полку салдаты подали изветы, за руками, на Резанского наборщика Чаплыгина, что он у многих помещиков брал вместо указного на рекрут платья, также и вместо рекрут самих, денгами. И я тех изветчиков и с изветы послал к господину Автомону Иванову и о всем сем к нему я писал.

Сын твой Алексей.

Из Смоленска.

Сентебря в 11 д. 1707.

Таким образом, Алексей вел активную переписку не только с отцом.

Автоном (Автомон) Иванович Иванов, неоднократно упоминаемый в письмах Алексея, был думным дьяком и главой трех важнейших приказов – Иноземного, Рейтарского и Пушкарского. Соответственно, занимаясь формированием войск, Алексей должен был с ним сотрудничать и переписываться.

Выдвижение Алексея в Минск и, очевидно, далее на запад объяснялось тем, что это было возможное направление наступления шведов и нужно было оценить, способны ли эти местности прокормить армию Карла.

Это, естественно, предположение, но у Алексея уже был немалый опыт заготовки провианта и фуража.

Именно по этому направлению Карл пошел на первом этапе вторжения, и в начале июня 1708 года он был в Минске. Проблема снабжения армии встала перед королем со всей остротой. Петр применил тактику «выжженной земли», и русская конница – регулярная и иррегулярная – опустошала пространство вдоль дороги, по которой должны были идти шведы.

Рекруты из Смоленска постоянно направлялись к «господину Репнину», поскольку Репнин руководил одним из корпусов главной армии под командованием фельдмаршала Шереметева, которая должна была прикрывать московское направление. Именно корпус Репнина принял на себя первый удар шведов.

Деятельность Алексея, особенно по заготовке провианта и фуража, равно как и по формированию подкреплений для главной армии, носила вполне стратегический характер.

И вскоре он получает приказ снова ехать в Минск.

Милостивейший мой Государь Батюшка,

получил я сегодня писмо от тебя Государя, из Тикотина, повелевающее мне ехать немедленно в Минск, и я отъезжаю отсюда сегож дня в путь.

Сын твой Алексей.

Из Смоленска.

Сентебря в 21 д. 1707.

25 сентября он извещает Петра, что прибыл в Минск. Письма Алексея за следующие несколько недель не сохранились, и чем он занимался в Минске, мы не знаем.

Через три месяца после отъезда царевича в Минск, а затем в Москву в Смоленске проездом побывал Петр.

Алексей Иванович Нарышкин, оставшийся там вместо царевича, писал духовнику Алексея, протопопу Якову Игнатьевичу: «Вашими молитвами, Государь прошел в добром здравии Смоленск и сказал, что хлеба и сена собрано много, а мне сказал, чтоб побыть здесь, а до коих мест, того не сказал. Только тем благодарю Бога и Его Рождшую, что безо всякой противности прошел, и у меня, пожаловал, в доме был. Верую и надеюсь на Бога и на ваши молитвы, что мне в пользу устроить своими судьбами».

Письмо это значимо в двух отношениях. Во-первых, Петр одобрил труды Алексея и его сотрудников – а Алексей Иванович был едва ли не самым деятельным и преданным. Во-вторых, понятно, с каким ужасом даже такой близкий к царской семье человек – родственник! – ждал появления царя. И какое облегчение испытал, когда царь оказался в добром расположении духа.

Поскольку были все основания предполагать, что главной целью Карла станет Москва, то Петр уже с лета 1707 года озаботился укреплением позиций вокруг столицы и в ней самой. В октябре Петр поручает Алексею возглавить эти работы. Очевидно, деятельность наследника в Смоленске убедила царя в надежности Алексея.

Милостивейший Государь Батюшко,

приехал я к Москве Октября в 24 д. в ночи, и на утра осматрел фартецию кругом Китая (Китай-город. – Я. Г.) от Приказу Артилерии до стены, что в Василиевском саду. Сделано 1 болворок совсем и уже пушки поставлены, и на прочих нижние также, и у иных и верхние в иных местах, и кроме дерну (глиною с хворостом) отделываются в иных местах, и штормпал положены. На Неглинне, где был тележной ряд, болворок поднят, толко еще брустер незделан и фланка, каторая к Неглиннинским воротам сваи побиты, и зачели делать и по Неглинне до Неглиннинских ворот бьют сваиж. У Ахотнаго ряду кругом круглой башни, в Неглинне, зачали делать полболворка. У Боровицких ворот роют до фундамента, где зачинают болворок. По Москве-реке между Тайницких и Москворецких ворот оставливают бревнами и насыпают землею, и делают бруствер. А от Тайницких ворот до Водовзводной и от Москворецких ворот до Василиевского саду такожде будет оставлено бревнами. На Кремлевских башнях байницы пробиты, и пушки ставят.

Гварнизон с сего числа стану смотреть, и что явится буду писать к тебе Государю; а по ведомости от Господина Гагарина всего гварнизону 2,500, а роботников 24,792 человека, и указное число велел я прибавить, чтоб было 30,000.

Сын твой Алексей.

Из Преображенского.

Октебря в 27 д. 1707.

Темп работ Алексея не устроил, и семнадцатилетний царевич проявил себя как достойный сын своего отца.

Милостивейший Государь Батюшко,

дело здешнее городовое зело было до сего времени худо (для того, что были надсмотрители над работными худые), и я того ради предлажил всем министром дабы они всяк себе взял по болворку, и делалиб скоряе. И ныне разделено им всякому по болворку, и кому где определено, тому в сем писме ведомость. А дерновая работа уже гораздо худа, для того что здесь уже снег пал.

Артилерию, что надлежит к наличному, велел готовить.

Гварнизон, по данным Мусину пунктам, чтоб было в 13,000, и о сем говорил я, и господин Стрешнев людей боярских доставил к смотру, и ныне их смотрю, также господин Иванов рекрут, и господин Курбатов посацких. Хотели поставить вскоре, а как их пересмотрю, буду смотрить ланс-армею.

Сын твой Алексей.

Из Преображенского.

Ноября в 8 д. 1707.

К письму Алексей приложил весьма значимый документ, свидетельствующий о реальном положении в этот момент наследника престола.

Ведомость, кому где определено смотрить работы.

У Боровицких ворот, господин Головин.

В Ахотном ряду, господин Мусин.

В том же месте, на ковалерии, господин Бутурлин.

Меж Ахотного и Тележного рядов, господин Стрешнев.

В Тележном ряду, господин Гагарин.

У Илиинских ворот, господин Прозоровской.

От Василиевского саду до Москворецких ворот, господа Салтыков и Хованской.

От Москворецких ворот до Водовзводной башни, господин Лвов.

Иван Алексеевич Мусин-Пушкин – будущий «первый сенатор» и граф, любимец Петра и влиятельнейший вельможа; Тихон Никитич Стрешнев – глава Разрядного приказа, фактический военный министр, один из ближайших к царю людей; Петр Иванович Прозоровский – глава Приказа Большой казны и Оружейной палаты, ведал государственными финансами; князь Матвей Петрович Гагарин – в тот момент комендант Москвы, а впоследствии сибирский генерал-губернатор.

И всех этих «сильных персон», крупнейших сановников государства семнадцатилетний Алексей своей властью обязал надзирать за фортификационными работами. Известно, что, например, Мусин-Пушкин занимался этим весьма активно.

Разумеется, работы по укреплению Москвы начались раньше прибытия туда царевича, но очевидно, что он постарался систематизировать эти усилия и ускорить работы.

Кроме фортификационных работ, в сфере ответственности Алексея оказалось и формирование пополнений для действующей армии и тех воинских частей, которые он в письмах называет «ланс-армеей». Это было своеобразное ополчение, вооруженное и обучаемое, как и прочие войска, но долженствующее нести службу именно в Москве.

Имеются документальные подтверждения того, что Алексей проводил смотры «ланс-армеи» и выбраковывал негодных для службы.

Милостивейший Государь Батюшко,

в гварнизоне было здесь всего 2,500, и я ныне отдал в гварнизон 2,000 из людей боярских, а третею отдам, чаю, вскоре. Также изо всех Приказов и концелярий смотрил салдат и козаков, и велел им ружья роздать и учить. И как выучатся, отдам в гварнизон же; а рекруты еще не бывали: будут вскоре, и я ныне смотрю ланс-армею.

Сын твой Алексей.

Из Преображенского.

Ноября в 22 д. 1707.

Регулярные рекрутские наборы начались еще в 1705 году – после указа от 20 февраля этого года. К моменту приезда Алексея в Москву начался третий рекрутский набор. Этим важнейшим и крайне трудным делом занималось ведомство опытнейшего Тихона Никитича Стрешнева – Разрядный приказ и образованный в результате слияния Иноземного и Рейтарского приказов Приказ военных дел. К концу 1707 года в армию были призваны десятки тысяч людей разного социального положения – как крестьян, так и посадских. К этому времени в России еще имелись так называемые «вольные и гулящие государевы люди», которых старались вербовать в кавалерию.

Роль Алексея в непосредственном сборе рекрутов до поры была невелика, но он явно старался контролировать поступление рекрутов и доносил царю о ходе набора. Он занимался пополнением и формированием московского гарнизона, вооружением и обучением как регулярных частей, так и «ланс-армеи». Но он считал нужным заниматься и делами конкретного управления.

Милостивейший Государь Батюшко,

извествую тебе Государю: по вся недели, три дни, съезжаются министры в концелярию, в верх, и что определят, все подписывают своими руками, и что зделано и подписано, и с того копия послана з господином Адмиралом к тебе Государю, и что будет впред, буду писать. А Василья Корчмина выслал отсюда Генваря в 13 д., и концелярию ево велел взять господину каменданту, а он хотел ее зделать у себя в Приказе столом; также и все припасы велел ему ведать, что к строению фортеции надлежит.

Сын твой Алексей.

Из Преображенского.

Генваря в 16 д. 1708.

Ясно, что Алексей чувствовал доверие отца и не только контролировал исполнение царских повелений, но и принимал самостоятельные решения.

Хотя ситуация с Корчминым неясна. Василий Дмитриевич Корчмин был одной из ключевых фигур в военной деятельности петровского царствования. Получивший инженерно-техническое и математическое образование в Европе, он был талантливым и умелым фортификатором и организатором артиллерийского дела. Он принимал непосредственное участие в боевых действиях, руководя осадными работами.

В мае 1707 года он был направлен Петром в Москву – «велено ему на Москве ведать всю артиллерию и при ней что есть и устроять по его разумению». Известно, что все месяцы пребывания в столице Корчмин занимался и фортификационными работами. Те укрепления, которые Алексей описывает в первом письме Петру, это результат деятельности Корчмина.

И выражение «А Василья Корчмина выслал отсюда» не надо понимать в уничижительном смысле. Отправляя Корчмина из Москвы и поручая его «концелярию» Гагарину, Алексей наверняка выполнял поручение Петра.

Корчмин направлялся в Севск, расположенный западнее Москвы и являвшийся одним из опорных пунктов обороны на подступах к столице. Корчмину предстояло Севск укреплять.

Через некоторое время Петр направит туда и Алексея.

В конце января Алексей получил от Петра приказание непосредственно заняться формированием новых воинских частей. Это было вызвано приближением Карла к российской границе. Наступал решающий период войны, и необходимо было мобилизовать максимум живой силы.

К этому моменту относится любопытный документ, свидетельствующий о постоянных контактах Петра и Алексея.

1. Фортецию Московскую надлежит, где не сомкнута, сомкнуть; буде не успеют совсем, хотя борствером и полисадами: понеже сие время опаснейшее суть ото всего года.

2. Гварнизон исправить, також и конных: понеже настоящее время сего зело требует.

3. Всем здешним жителям сказать, чтоб в нужном случае готовы были все и с людми, как же указ дан, под казнию.

4. Надлежит три дни в неделю съезжаться, хотя и нужных дел нет, в канцелярию в Верх, и все дела, которые определят, подписывать своими руками каждому.

5. Зело б изрядно было, чтоб, кроме гварнизона, несколько полков пехотных сделать и обучать для всякого нужного дела, также из недорослей и которые кроются, сыскать человек 300 или 500, и обучить оных для того, чтобы из оных впредь выбирать в афицеры.

Алексей

Ниже подписи Алексея – почерком Петра: «По сему чинить конечно неотложно. Piter».

«Верх» – покои Кремля, в которых заседали правительствующие персоны.

Скорее всего, это повторенные Алексеем от своего имени наставления Петра, царем затем утвержденные.

Документ датирован 5 января 1708 года. Он фактически повторяет то, что мы уже встречали в письмах-отчетах Алексея. В этот момент, когда Карл приближался к российским пределам, Петр требовал ускорить фортификационные работы и приготовить резерв на случай штурма Москвы шведами. Отсюда требование формировать новые полки и создавать ополчения из московских обывателей.

Тревожность документа оправданна и понятна. Карл стремительно шел через Польшу.

28 января 1708 года он взял Гродно. Русская армия отступала на восток. Можно было ожидать движения шведов на Москву.

Милостивейший Государь Батюшка,

писмо твое Государь получил вчера, за что всеусердно благодарствую, и впред того желаю. И по тому писму изполнять буду всею силою; а чтоб зделать пять полков, и то каким возможно образом набирать буду. А об афицерах указ сказан прежде сего писма за неделю, чтоб все афицеры, каторые кроются, и недоросли все являлися мне; а кто неявится, и у тех будут отписаны деревни. И по тому указу недоросли записываются, а афицеры еще нет. И ныне я по указу твоему пошлю добрых людей с салдаты, и стану их искать, а каво несыщу, велю деревни отписывать вовсе, и отсылать буду к Ершову вовсе. А царедворцов в городах собранных нет: все собраны к Москве (и которые на Елце, и тем велено ж быть), и из них молодых выбрав велю учить, и зделаю их самих рядовыми, и потом отдам в вышеписанные полки в афицеры (а которые афицеры есть заполошные и тех туды-ж отдам), такожде и кодетов и недорослей велю учить…

Планы у Алексея были самые радикальные – перед ним был пример отца. Но в реальности возникали проблемы, решить которые своей властью он не мог, и они дают представление о сложности стоящей перед ним задачи.

…А которые есть недоросли безпоместные, деревень за ними нет, просят корму: сказывают, что им есть нечего; а у меня корму взять негде; боюсь чтоб нерозбежалися. Откуды изволишь им корм брать. Также, каторые будут набраны пять полков, денги на провиянт им откуда брать? Артилерию изготовя, буду ждать писма; а рекрут изготовя посылать ли в Смоленск? (понеже в писме велено изготовить их к посылке в Смоленск, а когда посылать, о том умолчано).

Сын твой Алексей.

Из Преображенского.

Генваря в 27 д. 1708.

Из писем Алексея становится понятна степень сопротивления набору, отчаянное нежелание многих дворян рисковать своими головами ради не слишком понятного им дела.

Милостивейший Государь Батюшко,

по писму Государь твоему послал по Москве и во все городы посланные с салдаты, и велел изкать кроющихся афицеров и дворян и недорослей и безкрепостных всяких неписменных людей, под смертною казнью. 〈…〉

Сын твой Алексей.

Из Преображенского.

Февраля в 3 д. 1708.

10 февраля Алексей отправил Петру весьма показательное письмо.

Милостивейший Государь Батюшко,

〈…〉 Четвертое писмо, писанное из Вилни в 30 д. Генваря, я получил в 7 д. Февраля в вечеру поздно, через денщика Семена 〈…〉 в котором изволишь подтверждать прежние писма, чтоб мне врученные мне дела как наизкоряя управлять. И о сем изволь известится от других, истинно я со всяким прилежанием врученные мне дела управляю как возможно скоро. Толко в городовом строении великая есть неспешность, для того, что в котором месте определено большому государю и господину Мусину и меншому государю вновь, и о том болши недели от господина Шпарейтера не мог добится чтоб размерел и указал как делать. И я о сем говорил всегда, и он все сказывает: добро; толко долго сего добра слышал на словах а не на деле. И ныне уже зачали недавно и делают. Толко господин камендант работников нескоро собирает, и ныне толко собрано адиннатцать тысяч, и о сем я великую имею печаль (что нескоро повеление твое делают), и безпрестанно говорю чтоб сбирали, и мне тож сказывают что и Шпарейтер сказывал преж сего. Артилерию послал в Питербурх и как приедет в Новгород, велел писать; а осмифунтовыя пушки повезены с две недели, и я послал, чтоб их весть в Полоцк. 〈…〉

Сын твой Алексей.

Из Преображенского.

Февраля в 10 д. 1708.

Разумеется, у семнадцатилетнего Алексея не было той хватки и свирепости, которыми обладал его отец. «Сильные персоны» вроде Мусина-Пушкина или иностранные специалисты вроде капитана Шпарейтера, сотрудника Якова Брюса, не торопились выполнять его указания.

Но то, что он очень старался делать свое дело быстро и добросовестно, это несомненно.

Милостивейший Государь Батюшко,

два писма Государь твои, писанные из Питербурха в 29 д. я получил Июня в 6 д. и в том писме написано, чтоб изготовил пятнадцать пушек 〈…〉.

Сын твой Алексей.

Из Преображенского.

Июня в 7 д. 1708.

И дальше подробный отчет об изготовлении и отправке разного типа и разного калибра орудий.

В это же время Алексей отправляет 3000 ружей в Киев князю Дмитрию Михайловичу Голицыну, а также партию ружей в действующую армию Шереметеву.

А 12 июня пишет весьма любопытное письмо, в котором сообщает:

Милостивейший Государь Батюшко,

〈…〉 Писал ко мне из Смоленска господин Нарышкин, что кругом Брянска, у Корчмина, селятся беглые всякие крестьяне, а сказываются, что на мое имя. А я истинно сего делать им невеливал и незнал до сего времени о сем, не толко чтоб моя в сем была воля.

Сын твой Алексей.

Из Преображенского.

Июня в 12 д. 1708.

Он понимал, как может расценить подозрительный царь подобные известия, и спешил дезавуировать опасные слухи. Но важно, что уже в это время беглые крестьяне оправдывались именем царевича.

В это же время через Алексея шли и сведения о ситуации в областях, где оперировали булавинцы и карательные отряды. Он не только сообщает в Петербург отцу получаемые им известия, но и пересылает письма от Василия Владимировича Долгорукова, руководившего подавлением мятежа.

Алексей воспринимался вдумчивыми наблюдателями как фигура значительная и облеченная властью.

Весной 1708 года английский посол Уитворт, который пристально следил за всеми сколько-нибудь значимыми событиями и анализировал их в контексте общей политической ситуации в России, писал в Лондон: «26 минувшего месяца праздновался день рождения царевича-наследника Алексея Петровича, который некоторое время исправлял должность московского губернатора, посещает Боярскую думу и очень усердно занимается укреплениями. В этот день его высочество проводил бригаду новонабранных драгун до самой Вязьмы, города, расположенного на полпути к Смоленску».

То, что дипломат называет Алексея московским губернатором, которым он формально не был, свидетельствует о реальном положении наследника в тот момент.

В это же время празднует свой день рождения Меншиков, оказавшийся в Москве.

Уитворт пишет: «Приглашены были около четырехсот знатнейших гостей 〈…〉. В большой зале приготовлено было несколько столов для мужчин, среди которых первое место занимал царевич-наследник 〈…〉. Его высочество удостоил меня самого лестного внимания».

Уитворт в это время пользовался особым расположением Петра, рассчитывавшего на посредничество английской королевы в переговорах о мире с Карлом XII.

И то, что Уитворт говорит о «первом месте» Алексея среди «знатнейших гостей», включая Меншикова, заслуживает доверия. Расстановка сил в российских верхах была предметом особого его интереса.

Он не случайно считает нужным сообщить в Лондон о том «лестном внимании», которое ему оказал Алексей. Дружеские отношения с наследником, облеченным доверием царя, – важный фактор в большой дипломатической игре.

Уитворт уже давно присматривался к положению Алексея, стараясь определить его реальное значение и перспективы.

Еще 12 августа 1705 года он доносил в Лондон из Смоленска: «Вечером сюда неожиданно прибыл юный царевич Алексей Петрович, возвращаясь из армии в Москву, говорят, вследствие слабого здоровья, но я думаю, скорее для того, чтобы государство не осталось совсем покинутым, так как кампания продлится, по-видимому, долее, чем первоначально ожидали».

То есть осведомленный и проницательный дипломат воспринимал пятнадцатилетнего царевича как в некотором роде alter ego самого Петра, его представителя в столице во время военной кампании.

По тону писем из Москвы очевидно, что Алексей входил во вкус власти и уверенно принимал самостоятельные решения.

4 августа 1708 года он писал: «Долгорукова с Волконским определил так: одну часть городов сколко ему надлежит собрать, а другому также, дабы друг у друга неостанавливал сбору. А сие замедлилось за тем, что нескоро они ведомость дали окладу и городам».

Он отнюдь не сидел в Преображенском. По указу Петра в августе он контролирует обширные пространства. Так, 11 августа Алексей отправляется в Вязьму «для управления». Вязьма находится в двухстах с лишним километрах от Москвы.

Кроме переписки с Петром, царевич вел директивную переписку с теми, кто оказался в его подчинении, – персонами отнюдь не простыми, и тон его писем был решителен. Это был тон вышестоящего и власть имущего.

Господа министры!

По вложенной в сем писме росписи, прикажите тех царедворцев всех собрать в Москве, также которые на воеводствах и у дел в посылках, велите собрать к Москве (кроме тех, которые у Государя-батюшки были на смотре и отставлены) в сем августе месяце безсрочно. Немедленно.

Из Вязьмы.

Августа 16 д. 1708.

А через день он писал Меншикову:

Светлейший князь!

Неисправление мое, что до вашей светлости умедлил писать, и то не от иного чего, только что в беспрестанных делех обращался, и в том прошу вашей светлости, дабы на меня не гневались. И при сем извествую, что по указу Государя-батюшки был здесь для осмотрения и определения магазейна, о котором определя, отъезжаю к Москве.

Alexei.

С Вязьмы.

Августа 18 дня 1708.

Он действительно был в непрестанных делах, от которых многое зависело.

Милостивейший Государь Батюшка,

писмы твои Государь, три, получил (1, о высылке царедворцов по имяном, и о разборе воевод и иных; 2, о высылке Долгорукого и Волконского с их делами; 3, о управлении здесь магазеина, и о езде моей к Москве) сего месяца в 18 д.

И о магазеине здешнем определил как надлежит, и приказал Масалскому; а есть уже в привозе немалое число. А я, по указу твоему, для иных дел отъезжаю утре к Москве. А по воевод, иных царедворцов послал, чтобы они были к Москве, к смотру, кроме тех которых ты изволил смотрить на Москве.

Сын твой Алексей.

Из Вязмы.

Августа в 18 д. 1708.

Далее продолжается работа по укреплению столицы и спешному формированию пополнений.

Милостивейший Государь Батюшка,

писмы твои Государь, адно чрез куриера Полонского, а другое из Посолского Приказу я получил, и по указу твоему два пехотных полка пойдут вскоре в Питербурх 〈…〉. Такожде и конных сколько возможно сыскать из жилых рот, каторые есть у господина каменданта, такожде и в иных Приказех (а у меня конных никаких нет), сыскав пошлю вскоре. Судьям всем объявил, что посланником никаких обид нечинили.

Сын твой Алексей.

Из Преображенского.

Сентебря в 22 д. 1708.

Необходимость срочной переброски дополнительных войск к Петербургу была вызвана попыткой шведов захватить и разорить город и Кронштадт.

Отсутствие же конных частей объясняется тем, что, как мы помним, Алексей отправил бригаду драгун, то есть два полка, в действующую армию еще в марте. А формирование конных полков было делом хлопотным и требующим специальных усилий и условий.

Мы увидим, что этой работой Алексей занимался постоянно.

Обратим внимание на то, что, судя по ответам Алексея, он регулярно получал письма от отца. Шла энергичная деловая переписка.

Существенно то, что помимо армейских частей Алексей занимался подготовкой пополнений в гвардейские полки. 5 ноября он сообщает Петру, что отправляет в полки Преображенский и Семеновский триста человек.

Его обязанности, как мы знаем, не ограничивались собственно военными заботами. Он по приказу Петра продолжает разбираться со счетами Ижорской канцелярии.

В декабре 1708 года произошел единственный за все это время случай, когда Петр резко высказал свое недовольство наследником, чем вверг его в панику.

Милостивейший Государь Батюшка,

писмо твое Государь писанное из Лебедина в 27 д. Ноября, здесь я получил в 5 д. Декабря. И по тому указу управляю с прилежанием и управясь поеду в Севеск, по указу твоему.

А что ты Государь изволишь писать, что присланные 300 рекрутов не все годятся, и что я не с прилежанием порученныя мне дела делаю, и о сем некто тебе Государю на меня солгал, в чем я имею великую печаль. И истинно Государь, сколко силы моей есть и ума, врученныя мне дела с прилежанием делаю. А рекруты в то время лутче немог вскоре найтить; а ты изволил писать чтоб прислать их вскоре.

Сын твой Алексей.

Из Преображенского.

Декабря в 8 д. 1708.

Очевидно, дело было не только в отцовском выговоре. Алексей почувствовал чью-то опасную интригу, а он прекрасно знал, как восприимчив его отец к разного рода доносам и к чему это может привести.

Он был настолько обеспокоен, что обратился за поддержкой к «матушке Екатерине Алексеевне». Скорее всего, она замолвила слово за нелюбимого пасынка, и через небольшое время Алексей уже благодарил отца за «милостивое писмо».

Мы помним свидетельство Уитворта о том, что Алексей в день своего рождения, 26 февраля 1708 года, «проводил бригаду новонабранных драгун до самой Вязьмы», то есть, считая обратный путь в Москву, проделал верхом порядка 400 километров по зимней дороге. На что ушел, естественно, не только этот день.

Формирование драгунских полков было, очевидно, главной и наиболее трудной задачей.

Не следует, однако, думать, что сложность комплектования новых полков в Москве объяснялась неопытностью и недостаточной жесткостью семнадцатилетнего царевича.

У нас есть свидетельство такого внимательного наблюдателя, как Уитворт, соображениям которого можно доверять. Академик Евгений Викторович Тарле в монографии «Северная война», которую он писал в начале 1950-х годов, когда западные дипломаты были отнюдь не в чести, так характеризовал Уитворта: «…внимательный и снабженный большим шпионским аппаратом в Москве английский посол Витворт…» И уверенно ссылался на его данные[64].

Так, Уитворт доносил в Лондон 24 декабря 1707 года:

17 декабря я имел честь сообщить о чрезвычайной деятельности Царя по приведению в порядок дел в Москве: советы собирались ежедневно без перерыва, военные распоряжения для предстоящей кампании закончены, между прочим, сделано распоряжение двадцатитысячного дополнительного войска и пополнении армии тридцатью тысячами новобранцев. Так как прошлого года военных действий происходило мало или, можно сказать, вообще не происходило, можно было бы удивляться, каким образом в полках могла оказаться такая убыль людей, если бы не слыхали о беспорядочном ведении дела кавалерийскими офицерами в Великой Польше. Драгун осталось около 16 тысяч из 30 тысяч: рекруты набирались силою, поэтому множество солдат бежало; например, из одного полка, недавно отправленного отсюда в Петербург, убежало 700 человек; из одиннадцати пехотных полков, расположенных здесь, разве найдется один, который потерял бы менее 200 человек, хотя еще два месяца назад они были доведены до полного комплекта 〈…〉. Его величество также озабочен заготовкою денег для жалованья и снабжения своих войск, поэтому он должен был вникнуть в баланс расходов и доходов, для чего потребовал отчеты от всех управлений, и, найдя, что, несмотря на удвоение налогов за последние годы, доходы заметно уменьшились, назначил комиссию, которой поручил исследовать причины такого уменьшения и доложить ему.

Если во время пребывания в столице самого Петра происходило массовое бегство новопризванных солдат как из кавалерийских, так и из пехотных полков, то легко себе представить, какие трудности должны были сопутствовать деятельности отнюдь не столь грозного царевича.

Декабрь 1708 года, последний месяц московского этапа, был для Алексея чрезвычайно напряженным.

Милостивейший Государь Батюшка,

писмо твое Государь я получил здесь в 20 д. сего месяца, каторое подписано: будет меня на Москве нет, и по тому писму управлять господину каменданту Гагарину; и то писмо отдал я господину каменданту для того, что я утре еду в Севеск, по указу твоему.

Сын твой Алексей.

Из Преображенского.

Декабря в 21 д. 1708.

Это письмо принципиально важно. Из него ясно, что Алексей, не имея официального поста, реально осуществлял высшую власть в Москве. Только в его отсутствие полномочия передавались коменданту столицы.

Его письма этих месяцев лаконичны, но содержательны.

Милостивейший Государь Батюшка,

писмы твои Государь я получил, и князь Бориса Прозоровского отправляю. А замедлилось за тем, что он был в деревне.

К брегадиру Фразеру, идущему с полками из Питербурха, указ послал, чтоб он шел к Москве, и был в Москве до указу.

Лошедей, по указу твоему, в указное число в семь тысяч послона 3,300, и ныне сбирают и посылают.

Сын твой Алексей.

Из Преображенского.

Декабря 1708.

Энергично исправляя свои обязанности, Алексей находился в постоянном движении. Разумеется, у него были подчиненные, но, судя по письмам, он старался максимально контролировать весь спектр действий.

Милостивейший Государь Батюшка,

писмо твое Государь я получил в 25 д. (отъехав от Москвы 70 верст) в деревне господина Иванова, каторое меня от прежнего писма печали зело обрадовало, что вижу милость твою паки к себе…

Весьма взыскательный Петр, стало быть, выразил удовлетворение трудами сына. Он понимал сложность стоявших перед Алексеем задач.

…И в том-же писме изволишь писать: будет невозможно к 1-му Генваря управить, хотя к 10-му. И я доношу, что в собрании есть немного что не все, а в посылке всего 800, понеже велика нужда в подводах (и за тем много останавливаетца всяких дел). И я для того возвратился на малое время к Москве, чтоб скоряя управить, понеже здесь беглецов много ис крестьян. И я для сего нераздав им ружей посылаю, а буду раздавать отъехав от Москвы по-дале, и там их учить; а на Москве держать их долго невозможно, что бегут. И сие как возможно скоро управя, поеду в Севеск. О концелярии Ижерской с ратушею счет, по указу твоему, еще не зачинали вершить для того, что немогу добитца ведомости о счете Ижерской концелярии, по се время.

Сын твой Алексей.

Из Преображенского.

Декабря в 29 д. 1708.

Это письмо при своей лаконичности наполнено событийным смыслом. Ясно, как тяжело давалось формирование пополнений из рекрутов. Алексей опасался их вооружать на первом этапе, чтобы они не бежали, унося с собой ружья. Ясно, что он непосредственно надзирал за обучением солдат – в данном случае пехоты.

И какое особое поручение Петра выполнял он в Севске?

Очень значима фраза относительно «Ижерской концелярии». Ему, стало быть, поручено было проверить финансовую отчетность этого важного учреждения.

Ижорская, или Ингерманландская, канцелярия возникла после завоевания Ингерманландии и находилась в селе Семеновском под Москвой. Это был важный финансовый орган, куда должны были стекаться многочисленные сборы – например, весьма доходный сбор с отданных на откуп рыбных ловель. Патронировал Ижорскую канцелярию Меншиков. Зная нравы светлейшего, можно себе представить масштаб злоупотреблений. Неудивительно, что даже царевич-наследник, облеченный доверием царя, не мог получить нужную документацию.

Милостивейший Государь Батюшко,

писмо твое Государь я получил чрез куриера твоего Сафонова, в котором писано, чтоб рекрут препоручить; и то управлять буду по указу твоему.

По Юрью Нелединскова послал куриера нарочно и велел ево привесть, с книгами разборными, к себе.

Другой куриер твой Кишкин объявил мне твой указ, чтоб прислать ведомость, много ль рекрут. И я ведомость послал в сем писме, что по мой отъезд отправлено и что неотправлено и сколко и с каких чинов. А к Москве писал же, чтоб их высылали немедленно.

А при мне толко здесь 4,500 человек, а достолныя все назади: немогут скоро итти, что дорогу всю замело, идут все целиком. И я к ним посылаю непрестанно, чтоб они шли с поспешением; и мне их в Севеске дожидатца ль, о сем требую от тебя Государя указу.

Сын твой Алексей.

Из Глубочков,

недоезжая Севска за 70 верст.

Генваря в 11 д. 1709.

Речь здесь идет о новонабранных драгунах, которых Алексей ведет через снежные заносы к действующей армии.

Это как минимум – вспомним свидетельство Уитворта – второй конный контингент, сформированный и обученный стараниями царевича.

В своем очерке «Суд над царевичем Алексеем» Погодин вводит в оборот неизвестный ранее текст Генриха Гюйссена: «Когда государь царевич, который уже в своих младых летах старается подражать следам своего славного и великого отца и сколько можно изображать его частию великого прилежания в правлении, ездил в начале сего года, в великие морозы, с Москвы, не только для доношения ц. в., бывшему тогда в Украине, о делах, их же ц. в. положил на него, но також ради приводу с собою пяти полков, которые он сам набрал, устроил и учил в Москве, е. ц. в. так был тем доволен, что ему публично показал искренние знаки отеческой любви»[65].

Генрих Гюйссен несколько преувеличивает, утверждая, что Алексей «сам учил» драгун. Едва ли это возможно. Но то, что он руководил набором и обучением кавалерийских полков, – несомненно.

Из письма Алексея видно, в каких условиях он вел эти полки в Сумы, где находился царь. Он не обладал нечеловеческой выносливостью своего отца, и эти долгие дни и ночи на морозе окончились, судя по всему, тяжелой пневмонией. Но он успел представить Петру своих драгун.

Болезнь оказалась настолько опасной, что Петр задержался в Сумах, приказал служить молебны во здравие больного и дал обет в случае его выздоровления построить церковь, посвященную святому Алексию, человеку Божьему. И обет он выполнил в том же году.

Уезжая через некоторое время, он оставил при царевиче своего лейб-медика Донеля, который был при Алексее до его выздоровления.

Но есть все основания предположить, что от этой болезни царевич не оправился до конца жизни. Тем более что он торопился снова оказаться в строю.

Условия, в которых Алексей выполнял свои разнообразные обязанности – частые поездки в любую погоду, постоянное нервное напряжение, – расшатывали и без того небогатырское здоровье.

В материалах следствия сохранилась недатированная записка царевича Алексею Нарышкину, близкому человеку, который был с ним в Смоленске: «Писал ли ты к Василью Григорьевичу, что какая болезнь мне, старая или новая, и у меня старое по старому, и более не умножается, а ныне занемог я лихорадкою вчерашнего дня ввечеру, да еще болит бок правый…»

В протоколе допроса есть комментарий: «Нарышкин сказал, что, де, он, Царевич, писал подлинно о бывшей у него тогда болезни своей, как он приехал в Москву из Польши для лечения, а был скорбен скоробутикою».

То есть у Алексея была цинга. И надо заметить, что в письмах своих Петру он ни разу не жаловался на здоровье. Царь узнавал об этом от других. Нет сомнения, что за царевичем присматривали.

Слабое здоровье Алексея, о котором впоследствии говорил и он сам, и Петр, не было выдумкой. Через несколько лет у него началось кровохарканье. Подозревали чахотку, лечить которую он поехал в Карлсбад.

В 1709 году острая фаза болезни продолжалась около трех недель. Алексей постоянно оповещает отца о своем состоянии.

Милостивейший Государь Батюшка,

извествую тебе Государю о себе что, слава Богу, есть лехче, пред тем как при милости твоей было; толко силы немного. 〈…〉

Сын твой Алексей.

Из Сум.

Февраля в 5 д. 1709.

Милостивейший Государь Батюшко,

о себе извествую тебе Государю, что прихожу в лутчее от болезни; толко еще немного силы.

Сын твой Алексей.

Из Сум.

Февраля в 7 д. 1709.

После такой тяжелой болезни Алексей был еще слаб. Но Петр, не привыкший щадить себя, не склонен был предоставить сыну столь необходимый ему отдых.

Милостивейший Государь Батюшко,

писмо твое Государь, чрез господина Фелт-Маршалка я получил вчера; и как будет возможно поеду в Богодухов, по указу твоему.

Сын твой Алексей.

Из Сум.

Февраля в 8 д. 1709.

То есть Петр дал ему новое задание.

В марте Алексей оказывается в Воронеже, где вместе с отцом присутствует при спуске новых кораблей.

Там же, в Воронеже, он празднует свои именины. Причем Петр превратил день ангела своего сына и наследника в значительный праздник. По его приказанию в Воронеж съехались генерал-адмирал Апраксин, Меншиков, царевна Наталья Алексеевна и еще несколько знатных особ.

Таким образом, весной 1709 года Петр явно выразил сыну свое благоволение и сделал это подчеркнуто публично.

В апреле Алексей находится в Москве и снова занимается комплектованием войск, отправляя Петру подробные отчеты.

Сразу после Полтавской битвы Петр пишет царевичу, сообщая о великой победе, и получает восторженное поздравление.

Затем Алексей побывал в Киеве, откуда Петр отправил его в Польшу, в корпус Меншикова, который призван был восстановить на польском престоле Августа II, изгнав шведского ставленника Лещинского.

Далее была поездка в Карлсбад для поправки здоровья.

Это было весной 1710 года. Относительно путешествия имеется существенное свидетельство Генриха Гюйссена, которое приводит Погодин: «После лечения своего государь-царевич отправился оттуда, ехав через все горные города, сам сходил в ямы рудовые, осмотрел всякие приемы и работы, и как руду и металлы очищает, изволил потом возвратиться в Дрезден; а в Дрездене был государь-царевич во весь год для обучения в экзерцициях своих; в том же году ездил в Лейпциг для видения ярмарки архистратига Михаила»[66].

3

Поездка в Дрезден имела вполне определенную и достаточно серьезную цель. Биограф Меншикова в сочинении «Заслуги и подвиги его высококняжеской светлости, князя Александра Даниловича Меншикова, с основанным на подлинных документах описанием…» сообщает: «Царевичу, до сих пор находившемуся со своим придворным штатом в Кониполе и Кракове, князь Меншиков объявил повеление и инструкцию Его Величества, чтобы он выехал из Польши в Саксонию и, в дальнем путешествии по иностранным землям, старался образовать себя и приобресть необходимые Государю познания»[67].

Биографом светлейшего оказался Андрей Иванович Остерман, вице-канцлер, человек необычайной осведомленности. А он утверждает, что в 1710 году Алексей представлялся окружающим не иначе как будущий государь.

Поездка в Дрезден решена была вскоре после Полтавского триумфа, когда казалось, что война идет к концу и нужно думать о будущем мироустройстве. В частности, о неизбежной когда-то смене персоны на российском престоле.

Алексей отправлялся в Дрезден и как в столицу дружественного монарха, и как в один из главных культурных центров Европы. Первый раз Петр намеревался отправить девятилетнего сына на воспитание в Дрезден зимой 1699/1700 года, накануне войны, которую считал короткой и заведомо победоносной.

Через три с половиной месяца после Полтавы находившийся в Москве и изучавший фортификацию под руководством «новоприезжего инженера» Галибартона царевич получил письмо:

Зоон![68] Объявляем вам, что по прибытии к вам господина князя Меншикова ехать в Дрезден, который вас туда отправит, и кому с вами ехать прикажет. Между тем приказываем вам, чтоб вы, будучи там, честно жили и прилежали больше учению, а именно языкам, которые уже учишь, немецкий и французский, так геометрии и фортификации, также отчасти и политических дел. А когда геометрию и фортификацию окончишь, отпиши к нам.

За сим управи Бог путь ваш.

Из Мариенвердина. Петр.

В 23 д. Октября 1709.

Через некоторое время Петр надиктовал любопытный текст, который, очевидно, привез с собой Меншиков, чтобы от себя передать соответствующим лицам.

Промемория их милостям князю Трубецкому и господину Головкину, данная ноября в 19 день 1709 года.

Понеже хотя уповаем, что их милости, яко честные господа и обученные господа будучи при его высочестве государе-царевиче, все то, что к славе государственной, яко и к особливому интересу его высочества надлежит, хранить и исполнять не оставят, однакож по вашей должности следующими короткими пунктами подтверждаю:

1. Дабы приехав в указанное место, инкогнито бытность свою там отправляли честно и обходились с тамошними людьми учтиво и содержали себя так, как от его царского величества наказано.

2. Чтоб его высочество государь-царевич в наказанных ему науках всегда обретался, и между тем сверх того, что ему обучаться велено, на флоретах забавлялся и танцевать по-французски учиться изволил.

3. Дабы как между собою, так и с господином Гизеном имели доброе согласие и любовь и друг к другу надлежащее почтение, дабы через то вящая честь и слава его царскому величеству происходить могла.

Поскольку путь в Дрезден был опасен, Алексей со спутниками на несколько месяцев задержался в Кракове. И эта задержка дала объективным биографам царевича весьма ценный материал. Впервые материал этот опубликовал в сборнике, изданном в 1966 году в честь 70-летия Романа Якобсона, известный историк-эмигрант Антоний Васильевич Флоровский.

В предисловии к этой публикации и в отдельной работе «Петр Великий и его эпоха», построенной в значительной степени на материалах европейских архивов, Флоровский сообщает принципиально важные сведения о планах Петра относительно воспитания наследника в начале XVIII века[69].

В предисловии историк писал: «Вена рано обнаружила серьезный интерес к личности единственного тогда царского сына и естественного наследника престола и очень скоро наметила конкретный план включения юного царевича в сферу своего влияния в расчете, конечно, обеспечить этим за собою возможности в будущем иметь серьезное влияние на русскую верховную власть вообще. Царевичу Алексею было едва 12 лет, когда в Вене серьезно обсуждался вопрос – в основе по русской инициативе – о принятии царевича на воспитание в императорскую семью, причем намечался и брак с какой-либо австрийской эрцгерцогиней, принятие им католичества и т. д.». Переговоры велись несколько лет, но в конце концов Петр предпочел иной вариант.

Эти сведения следует иметь в виду, когда мы думаем о попытке Алексея получить в Вене политическое убежище.

Интерес к Алексею у имперских властей сохранился. И когда появилась возможность, была сделана успешная попытка получить объективное представление о личности будущего русского царя.

Флоровский пишет: «…царевич задержался на несколько месяцев на пути в Дрезден, куда его послал Петр Великий для воспитания и обучения. Ввиду неопределенности политического положения в Саксонии и ввиду небезопасности пути туда в обстановке войны Саксонии со шведами царевич был задержан в Кракове до новых указаний царя. И в это время здесь оказался и гр. Вильчек, остановившийся в Кракове на пути к царскому двору ввиду того, что царь в эти месяцы на переломе 1709–1710 гг. все время находился в разъездах и не мог принять имперского посла. В Кракове Вильчек имел возможность войти в круг русских военных и политических отношений и так подготовиться к предстоящей ему деятельности при Петре Великом. Ему привелось лично и непосредственно встречаться с царевичем, и потому его указания могут считаться свидетельством непосредственного вдумчивого и внимательного наблюдателя».

Свое «Описание внешности и умственного склада царского сына и наследника престола» граф Вильчек написал по-немецки.

Здесь документ впервые публикуется в переводе на русский.

Принц родился 19 февраля 1690 года; отец – ныне правящий великий царь Петр Алексеевич, мать царица по имени Лупохина (так! – Я. Г.), русская по происхождению. (Закончила свои дни в женском монастыре, куда ее отослал супруг, опасаясь, что в его отсутствие она вступит в преступный сговор с попами и боярами.) Принц зовется Алексей Петрович, он единственный сын царя, и в обиходе его именуют по этой причине царевичем.

Росту он скорее среднего, не слишком высокого; плечи и грудь широкие, в талии узок, размер ноги также небольшой. Лицо продолговатое, лоб высокий и довольно широкий, губы и нос пропорциональные. Глаза карие, брови темные, такого же цвета длинные волосы, которые он зачесывает назад; парика не носит. Цвет лица смуглый, походка тяжеловатая, но быстрая, так что, если он направляется в церковь или еще куда, никто из придворных за ним не поспевает. Тело гибкое, подвижное; когда он идет или просто стоит, чувствуются последствия полученных им уроков танцев и фехтования, держится свободно даже в присутствии незнакомых людей. При этом обычно наклоняет голову и слегка сутулится: как мне объясняли, во-первых, потому, что почти все детство (до 12 лет) провел на попечении женщин и его чаще носили на руках, чем разрешали ходить, а во-вторых, из-за привычки – даже когда избавился от нянек и мамок – подолгу выслушивать поповские проповеди, сидя (по московскому обычаю) на стуле и держа священную книгу на коленях.

После того как царь приставил к нему в качестве гофмейстера барона Генриха Гюйссена, царевич довольно прилично выучил немецкий язык, неплохо говорит на нем, все понимает, письма к своему царственному родителю пишет исключительно по-немецки. Также он владеет и польским языком, во всяком случае в состоянии на нем объясниться. Упомянутый выше гофмейстер порекомендовал ему для чтения книгу Сааведры «Idea Principis Christiani» («Idea principis christiano-politici». – Я. Г.) (первые 24 главы которой царевич усердно проштудировал), а также Квинта Курция об Александре Македонском, Валерия Максима и другие сочинения.

Их царевич читает, переводит и толкует трудные места; также самостоятельно читает по-польски и по-немецки и чтением настолько увлечен, что помимо рекомендаций со стороны гофмейстера и других приближенных к нему царедворцев прочел всю Библию – 4 раза по-русски и один раз по-немецки. Расположение духа у царевича скорее меланхолическое, нежели веселое, удовольствия от общения, видимо, не получает, часто сидит задумавшись, наклоняя голову то вправо, то влево. Эта манера держаться, как и часто бегающий взгляд, объясняется не столько природной склонностью, сколько дурным воспитанием, как мне кажется. Мне также говорили, что он боязлив и мнителен, любая мелочь вызывает у него подозрение, как если бы против него все время что-то замышлялось, и гофмейстеру постоянно приходится его успокаивать.

Распорядок жизни у него следующий: встает в 4 часа утра, с 6 до 7 старательно читает долгую молитву, затем делает свои письменные заметки, которые, однако, никому не показывает. В 7 утра приходит его гофмейстер, барон Генрих Гюйссен, и в течение часа с ним беседует, после чего являются прочие придворные царевича. По пятницам и воскресениям в его покоях попы служат заутреню. В половине десятого он садится за стол и проводит за завтраком около часа или даже более; ест довольно много и с большим аппетитом, пьет, однако же, умеренно.

После еды, если в католических церквах происходят какие-либо церемонии, он отправляется туда, ежели нет, обращается снова к чтению.

Он весьма любознателен и потому посещает не только все краковские костелы и монастыри, не только присутствует на регулярных церковных службах, но и желает, чтобы ему показали, как происходит здесь посвящение в сан священника и как проводится обряд конфирмации, и обращается за этим к епископам-администраторам. Если же в Унии проводят какие-то диспуты, он дотошно ими интересуется, вникает в малейшие детали и, придя домой, подробнейше все записывает. После полудня приходит обер-инженер Кулон, которого специально прислал царь Петр для обучения царевича военным наукам, математике и географии. В этих занятиях проходит от двух до трех часов, причем главное внимание уделено фортификации и навигации, поскольку царевич, без сомнения, знает, что именно они более всего по нраву царю Петру. В 3 часа пополудни снова появляется гофмейстер Генрих Гюйссен, а за ним другие придворные, и все либо беседуют в покоях, либо идут на прогулку. После 6 часов царевич с вышеупомянутыми придворными садится за стол и около 8 часов идет спать. Ни в каком обществе не бывает – разве что время от времени кто-то приглашает его отобедать или отужинать. Как мне говорили, во время такого обеда он признавался кастеляну Морштейну и его супруге, что помнит свои юношеские страхи, свое унижение, рабское положение и теперь должен быть благодарен отцу, который вызволил его из этого рабства и дал возможность учиться и увидеть мир; теперь он может чувствовать себя равным среди других людей, хотя и не слишком охотно общается с посторонними.

В его ближайшее окружение входит князь Юрий Юрьевич Трубецкой, представитель одного из самых знатных семейств этой страны; он проездом из Италии побывал в Вене, прилично знает немецкий язык и в целом достаточно образован, однако не настолько, чтобы ему можно было доверить образование царевича: он скорее его главный куратор, хотя сам человек бесхарактерный.

Второй приближенный – это граф Головкин, один из сыновей канцлера, примерно ровесник царевича; он успел побывать за границей и свободно говорит по-французски и по-немецки, а также немного знает польский и вообще производит впечатление благородного человека – ничего московского в нем нет. Третий – барон Генрих Гюйссен, гофмейстер царевича, и хотя он должен всему царевича обучать, особого авторитета в его глазах не имеет. Доверием царевича и полной властью над ним обладает князь Трубецкой. Он не внушает ему одни только лучшие чувства, как полагалось бы воспитателю, но приучает его как единственного наследника к мысли о власти. Царевич всегда прислушивается к его мнению, следует всем его советам, находясь, как сейчас, в чужой стране, общается исключительно с ним и выполняет все, что тот скажет. Кроме упомянутых, есть еще господин фон Зайфертиц, которого я не успел как следует узнать и не берусь описывать. Его прислал король Август, чтобы сопровождать царевича в Саксонию и в предстоящих ему дальнейших поездках. Наконец, состоит при царевиче еще один московский дворянин по прозвищу Шляхтич. Польшу он знает плохо, однако пользуется доверием царевича, имеется также русский поп, еще один управляющий, два немецких камердинера, русский мальчик-паж и несколько лакеев. Проживает царевич в краковской резиденции графа Любомирского, очень скудно обставленной – из мебели там лишь несколько деревянных столов и стульев, обслуживание за едой никуда не годное. Единственная приличная вещь в покоях царевича – его кровать с красным шелковым покрывалом, украшенным золотыми узорами.

Описывая облик и образ жизни царевича, я надеюсь, что внешние проявления его натуры помогут составить о нем верное представление.

Следует заметить особо, что он испытывает нескрываемое желание узнать побольше о чужих странах и вообще стремится как можно больше узнать и всему научиться.

Те, кто обратится к нему с добрыми намерениями, кто готов будет признать его достойную сущность, могут не сомневаться в том, что царевичу присущи здравый смысл и государственный склад ума и тем самым он удовлетворяет всем требованиям, которые могут быть к нему предъявлены.

Значение этого текста не переоценить.

Генрих Вильгельм фон Вильчек, генерал и дипломат, к своим сорока пяти годам имевший обширный и разнообразный жизненный опыт, безусловно, заслуживает внимания как проницательный свидетель. Участник нескольких войн, отличившийся под командованием знаменитого Евгения Савойского, он как доверенное лицо венского двора выполнял и деликатные дипломатические поручения. Недаром в конце 1709 года он был назначен полномочным послом при Петре I. Добравшись до России, он сопровождал Петра и в поездках по стране, и в трагическом Прутском походе. А в чрезвычайно важном для нас 1714 году именно генерал фон Вильчек обеспечивал безопасность Карла XII в его движении от турецкой границы до немецких земель.

То, что он, как и Алексей, надолго застрял в Кракове, – большая удача для тех, кто заинтересован в реконструкции реального облика царевича.

Стремление понять, что же являет собой будущий властитель России, выдвинувшийся на первый план военно-политической жизни Европы, стало главной задачей Вильчека. И он отнесся к ней, как мы видим, со всей серьезностью. Он явно беседовал не только с самим Алексеем, но и с сопровождающими его лицами.

Его наблюдения, как мы еще увидим, вполне соответствуют наблюдениям других европейских дипломатов, профессионально интересовавшихся личностью наследника российского престола.

А для венского двора царевич, как мы знаем, представлял особый интерес.

Наши представления об Алексее в значительной степени навязаны нам выразительной картиной Николая Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе», на которой Алексей представлен унылым, узкоплечим и субтильным, что должно соответствовать его внутреннему миру как человека ничтожного.

Описание внешности Алексея в записке Вильчека подтверждается описанием другого крупного имперского дипломата – Отто Антона Плейера, который в донесении императору описывает царевича как «красивого, высокого, широкоплечего молодого человека с тонкой талией, которого портит только сутулость».

Уитворт 26 февраля 1705 года сообщает в Лондон: «…я имел честь приветствовать сына и наследника царского, Алексея Петровича, высокого красивого царевича лет шестнадцати, который отлично говорит на голландском языке и присутствовал на обеде вместе с Федором Алексеевичем Головиным и председателем военного совета Тихоном Никитичем (Стрешневым. – Я. Г.)…»

Отнюдь не расположенный к Алексею Питер Брюс пишет: «Царевич был высок, хорошо сложен, имел сильный голос и строгое выражение лица».

Как видим, описания Вильчека и других свидетелей расходятся только в определении роста Алексея. У Вильчека он среднего роста, а у Плейера и Уитворта – высокого. Но эти расхождения, возможно, зависят от роста самих свидетелей.

Кстати, тот факт, что пятнадцатилетний Алексей принимал участие во встрече с такой значительной персоной, как английский посол, вместе с двумя ключевыми персонами в российской власти – вершителем внешней политики Головиным и фактическим военным министром Стрешневым, свидетельствует о его месте во властной иерархии.

Вызывает некоторое недоумение свидетельство Уитворта о прекрасном знании Алексеем голландского языка. Нигде более это не подтверждается. Мог ли столь многоопытный дипломат перепутать голландский язык с немецким? Возможно, поскольку это родственные языки.

Но главное – подтверждается владение Алексеем европейскими языками с ранней юности.

Имеет смысл для полноты представления о личности Алексея дополнить характеристику Вильчека впечатлением от царевича-отрока (в то время ему было тринадцать лет), сложившимся у барона Гюйссена, приглашенного Петром в качестве, помимо прочего, наставника наследника русского престола. Свое мнение он изложил в письме в Германию знаменитому философу Лейбницу, как известно живо интересовавшемуся русскими делами. О Гюйссене, человеке далеко не заурядном, мы уже говорили и еще будем говорить. А сейчас важен его взгляд на будущего воспитанника. Причем Гюйссену не было надобности кривить душой.

Он писал: «Кроме должности военного советника, его величество сделал мне честь, доверив мне воспитание его высочества царевича и заведование его двором. У царевича нет недостатка в способностях и живости; у него есть честолюбие, сдержанное благоразумие, здравый смысл, большое желание отличиться и приобрести все, что считается нужным для наследника большого государства; он уступчивого и тихого нрава и показывает желание пополнить большим прилежанием то, что было упущено в его воспитании. Я замечаю в нем большую наклонность к набожности, справедливости, прямоте и чистоте нравов, он любит математику и иностранные языки и очень желает посетить чужие края. Царевич хочет основательно изучить французский и немецкий языки; он начал учиться танцам, фехтованию и военным упражнениям, которые доставляют ему большое наслаждение. Его величество позволил ему не соблюдать строго постов, из страха, чтобы это не повредило здоровью и силам, но он не хочет воспользоваться этим разрешениям из набожности»[70].

Характерна реакция историков на пребывание царевича в Кракове и Дрездене.

Николай Иванович Костомаров, относившийся к Алексею сравнительно лояльно, представлял себе ситуацию таким образом: «В 1709 году, осенью, отец потребовал царевича к себе и отправил за границу вместе с сыном канцлера Головкина, Александром, и князем Юрием Трубецким. Для царевича с этих пор наступил другой период жизни. Неприветливо ему, как глубоко русскому человеку, показалось на чужой стороне, в особенности когда он увидел себя удаленным от привычных и любимых бесед с духовным чином, бесед о вере, о церковных делах, которые были так по сердцу русским людям, и, чувствуя в этом потребность, он просил духовника прислать к нему переодетого русского священника»[71].

Такое письмо действительно существует, но оно не датировано и явно относится к более позднему времени и другим обстоятельствам.

Наивно благостная картина, созданная Костомаровым, никак не подтверждается как заявлениями самого Алексея, так и свидетельством Вильчека. И не только его.

Для Алексея самостоятельное пребывание в Европе означало освобождение от постоянного и настороженного внимания отца и грубой опеки Меншикова.

«Он помнит свои юношеские страхи, свое унижение, рабское положение и теперь должен быть благодарен отцу, который вызволил его из этого рабства и дал возможность учиться и увидеть мир; теперь он может чувствовать себя равным среди других людей…» Это горькое признание требует конкретизации и сопоставления с реальными эпизодами жизни Алексея в Москве. Но оно никак не подтверждает фантазии Костомарова.

Повторим наблюдение того же Вильчека: «Следует заметить особо, что он испытывает нескрываемое желание узнать побольше о чужих странах и вообще стремится как можно больше узнать и всему научиться».

Искренне верующий Алексей при этом отнюдь не напоминал святошу, единственной страстью которого были разговоры о вере и церковных делах.

Наблюдательный, умудренный жизнью, не склонный к обольщению, Вильчек рисует нам достаточно многомерный образ наследника российского престола. Перед нами любознательный, увлеченный чтением разнообразных и отнюдь не только религиозных трудов молодой человек, обладающий живым и тренированным умом, способный толковать при переводе с европейских языков «трудные места» сложных текстов. Он читает не только рекомендованные его менторами книги, но и те, которые выбирает сам. К сожалению, Вильчек эти книги не называет. Но и те, которые названы, говорят о многом.

Энциклопедический труд Валерия Максима, римского писателя и мыслителя времен Августа и Тиберия, – «Достопамятные деяния и изречения»: девятьсот шестьдесят семь историй, исторических анекдотов в точном смысле этого термина – давал возможность ориентироваться в античной истории.

Классическая биография Александра Македонского, написанная римлянином Квинтом Курцием Руфом в I веке н. э., способна была вдохновить юношу, которому предстояло получить власть над достаточно мощной в военном отношении державой. Правда, отношение Алексея к этой стороне царской власти было, как мы увидим, отнюдь не простым.

Из трех названных историко-политических сочинений, рекомендованных воспитателями наследнику, для нас интереснее всего знаменитый трактат испанского политика XVII века Диего Сааведры Фахардо «Изображение христиано-политического властелина», как переводили его название в России в XVIII веке.

Гюйссен включил этот трактат, наряду с основополагающими политико-юридическими трактатами Гуго Гроция и Пуфендорфа, в программу образования Алексея, утвержденную Петром еще в 1703 году.

Он писал: «Пачеже всех симболы[72] Саведровы 〈…〉 к наставлению его высочества рекомендуется, дабы оныя яко зерцало и правило предбудущаго его правительства во всю жизнь употреблять».

Здесь, кстати, стоит исправить распространенное заблуждение, с которым приходится постоянно сталкиваться. Например, в серьезном и полезном исследовании, где, в частности, рассматривается деятельность Гюйссена в качестве наставника царевича-наследника, говорится: «Насколько был реализован план, можно лишь догадываться, ведь Г. Гюйссен находился при Алексее незначительное время, после чего исполнял другие поручения Петра I…»[73]

Пребывание Алексея в Кракове в 1710 году, когда в течение нескольких месяцев Гюйссен ежедневно виделся и беседовал с царевичем, направляя его занятия, совершенно выпало из поля зрения историков.

В эти месяцы наставник явно старался наверстать упущенное. Вполне вероятно, что среди рекомендованных Алексею книг снова возникли труды Гроция и Пуфендорфа, в 1703 году включенные в обширную программу.

Но Алексей недаром «усердно штудировал» именно двадцать четыре главы сочинения Сааведры.

Весьма существенно то, что рукопись трактата в двух переводах хранилась в библиотеке князя Дмитрия Михайловича Голицына, будущего автора первой русской конституции 1730 года, который Алексею сочувствовал и, будучи тогда киевским губернатором, снабжал царевича книгами и переводами, сделанными монахами Киево-Печерской лавры.

На основании своих наблюдений над бытом испанского двора, в частности времен жестокого и коварного Филиппа IV, Сааведра объясняет властителю, какие опасности подстерегают его во взаимоотношениях с окружающим политическим миром.

Но смысл трактата Сааведры был гораздо шире, а роль в самовоспитании Алексея значительнее, чем просто руководство по самосохранению и удержанию власти.

Очевидно, что трактат Сааведры отвечал еще не до конца оформленным представлениям наследника российского престола о достойном стиле правления. Тогда понятно это «штудирование» текста, то есть стремление осознать его ведущую идею, фундаментальный смысл.

Сааведра как политический мыслитель принадлежал к традиции «антимакиавеллистов», которые «опровергали Макиавелли, стремясь доказать, что государь может успешно следовать универсальной христианской добродетели. Практическое следование христианской этике было рекомендацией этих авторов государю – в противовес аргументам Макиавелли о необходимости сочетать качества „льва“ и „лисицы“ и о том, что моральная добродетель должна быть подчиненной по отношению к „общему благу“ и политической добродетели. Антимакиавеллисты старались примирить моральные максимы с политической эффективностью. Их трактаты – развитие жанра „зерцала принцев“ – были посвящены доказательству того, что можно успешно управлять государством, одновременно соблюдая моральные христианские 〈…〉 принципы»[74].

Есть основания предположить, что модель правления и образ правителя, предложенные Сааведрой, куда более соответствовали базовым представлениям глубоко верующего христианина Алексея, чем стиль жизни и правления его отца.

Исследователь Кирилл Александрович Осповат в содержательной работе «Казнь автора: Дело А. П. Волынского…» цитирует фрагменты из непубликовавшегося перевода трактата Сааведры, сделанного, скорее всего, уже после гибели Алексея Феофаном Прокоповичем[75].

Перевод был посвящен Петру и поднесен ему с ясной назидательной целью. Будучи сам изощренным интриганом, Прокопович прекрасно понимал трезвый смысл поучений Сааведры: «Не всегда ведь стоит уповать князю на получаемое себе от других видимое чествование и поклонение: потому что притворство обыкновенно и внешний облик от внутренней сущности нередко отличается. Все хитро ищут погибели незлобивого властелина, считающего, что все вокруг к нему испытывают приязнь. 〈…〉 Мужественному сердцу необходимо тщательно выявлять козни; а когда они обнаруживаются, деятельно им сопротивляться. Если же и нужно притворное незнание чужой враждебности, то это больше прилично слугам, нежели господам, потому что такое незнание происходит иногда от властолюбия, иногда же от страха, а ни то, ни другое не прилично владыке. Если же ты должен опасаться притворства, веди себя разумно, а не с бесчестным молчанием. Потому что все всегда ненавидят тайную хитрость. Напротив же, непосредственный и откровенный способ действия, соединенный с некоторым чистым добром, всеми любим и всем приятен»[76].

Внимание Алексея к соображениям Сааведры вполне корреспондирует с наблюдением Вильчека о его психологическом состоянии: «Расположение духа у царевича скорее меланхолическое, нежели веселое 〈…〉. Мне также говорили, что он боязлив и мнителен, любая мелочь вызывает у него подозрение, как если бы против него все время что-то замышлялось…»

Мы помним его письмо, где Алексей прямо говорит отцу, что его, Петра, неудовольствие есть следствие враждебной интриги. Нервная рефлексия свидетельствует о крайней неуверенности в своем положении и ощущении неминуемой опасности.

Возможно, Алексей уже знал что-либо относительно попыток Екатерины и Меншикова восстановить против него мнительного Петра. И, скажем, следующий текст Сааведры выглядел для него как точное описание угрожающей ситуации: «Многие, желающие получить некую честь для подобных себе и своих сторонников, укоряют других, которые занимают это место, а своих сторонников тщательно хвалят, но как незнакомых себе, чтобы, так одних свергнув, этих вознести без подозрений. Другие же, желая скрыть свою вражду, эту самую вражду как сорняки сеют в сердца людей и даже самого князя побуждают на гнев к своим соперникам. Такою хитростью другие в первую очередь обольщают слуг – тех, кто пользуется наибольшим расположением князя, – чтобы так потом и самого князя можно было обольстить. Другие же внимательно наблюдают, кем владыка был укорен, и тогда поощряют его на месть: не имея возможности победить соперников своей силой, они используют княжеский гнев как оружие. 〈…〉…часто видим, что обольстители и коварные люди долго живут в царских домах, и это – немощь естества, поврежденного грехом, которое больше благоволит лжи, нежели истине»[77].

Свидетельство Вильчека о болезненной подозрительности Алексея в 1710 году необыкновенно ценно, поскольку никакие известные нам внешние обстоятельства не дают оснований подозревать надвигающуюся катастрофу.

Главное, мы получили выразительный и объективный портрет нашего героя, сделанный заинтересованным, но непредвзятым свидетелем.

Некоторые замечания Вильчека достойны особого внимания. Например, сообщение о том, что по утрам Алексей ежедневно делает какие-то записи. К сожалению, содержание их нам неизвестно, но сам факт свидетельствует о сосредоточенной умственной работе и стремлении оформить свое миропредставление, которое возникало под влиянием углубленного чтения и бесед с людьми образованными и опытными.

Чрезвычайно важно свидетельство Вильчека о том, что Трубецкой, доверенный человек Петра, приучает Алексея «как единственного наследника к мысли о власти».

И наконец, финальный пассаж: «Те, кто обратится к нему с добрыми намерениями, кто готов будет признать его достойную сущность, могут не сомневаться в том, что царевичу присущи здравый смысл и государственный склад ума и тем самым он удовлетворяет всем требованиям, которые могут быть к нему предъявлены».

Предъявлены, разумеется, как к будущему главе государства.

Можно, конечно, усомниться в основательности этого вывода, но не будем забывать, что дипломат Вильчек наблюдал многих европейских государей и вершителей судеб Европы, а его вывод сделан на основании многомесячных вдумчивых наблюдений и бесед с Алексеем и его спутниками. И цель его была вполне конкретная: определить возможности Алексея как государственного человека, с которым, скорее всего, придется иметь дело имперскому двору.

И происходило это в условиях, идеальных для подобного эксперимента.

4

Ему давно уже была присмотрена невеста. Она ему не нравилась, но выбор был сделан Петром из соображений политических. Это была Шарлотта Кристина София принцесса Брауншвейг-Вольфенбюттельская.

Так была заложена традиция женитьбы наследников русского престола на немецких принцессах.

Брачный договор был подписан 19 апреля 1711 года, а 14 октября сыграли свадьбу. Комментируя это событие, Погодин делает резонный вывод: «…Петр 〈…〉 в 1711 году, когда произошло бракосочетание, не имел к сыну никаких неприязненных отношений и видел в нем своего наследника, иначе не стал бы вводить его в родство со знаменитою европейскою принцессою, сестрой императрицы немецкой и племянницей короля английского»[78].

Конечно же, выбор невесты был прежде всего определен ее родством с австрийским императорским домом. Ее сестра в это время была супругой наследника императора Священной Римской империи германской нации, находящейся в постоянной войне с Турцией, стратегическим противником Московского государства, а затем и России. Велась многолетняя сложная дипломатическая работа, результатом которой виделся союз Вены и Москвы против османов. И в своем смертельном противостоянии со Швецией Петр был крайне заинтересован иметь императора если не военным союзником, то хотя бы доброжелателем.

И если бы в 1711 году Петр относился к Алексею так, как он декларировал это в письме 1715 года, то вряд ли он стал так упорно добиваться этого династического брака, укреплявшего положение Алексея.

Забегая вперед, уместно указать на еще одно принципиальное обстоятельство. Как мы знаем, европейские дипломаты внимательнейшим образом следили за всем, что происходило в окружении царя, в том числе и в его семейном кругу. Не в последнюю очередь их интересовало положение царевича-наследника, который в любой момент мог оказаться царствующей персоной.

Одной из деятельных и влиятельных фигур европейской политической жизни был в это время знаменитый философ и ученый Готфрид Вильгельм Лейбниц, который претендовал на роль советника Петра и существенно повлиял на ту модель управленческой структуры, которую в последние годы царствования создавал царь. Мечтой Лейбница было возглавить процесс просвещения «варварской» России. Задумывался он и о возможности политического влияния на Петра, в частности в сфере межгосударственных отношений.

24 декабря 1715 года Лейбниц писал Гюйссену: «…надеюсь, что вы не посетуете на меня за то, что я по просьбе одного высокопоставленного лица не могу не спросить вашего мнения об одном важном деле, которое в известном отношении вас касается (Лейбниц имел в виду ту роль, которую сыграл Гюйссен в первом сватовстве Алексея и его женитьбе. – Я. Г.). Смерть такой достойной принцессы, как супруга царевича, тронула всех, кто умеет ценить добродетель, украшенную высоким саном. Но разумеется, что в возрасте царевича, как бы глубоко он ни чувствовал своей потери, нельзя подражать горлицам и что он будет поставлен в необходимость жениться во второй раз для упрочения своего рода. Об этом подумали при известном дворе, где есть протестантская принцесса, красивая, умная, богатая наследница, через которую можно было бы сделаться членом могущественного союза. Одно лицо, принадлежащее к этому двору, пожелало, чтобы я расследовал почву…»[79]

Лейбниц писал это через месяц после смерти Шарлотты и вручения рокового «Объявления».

Гюйссен ответил Лейбницу, но, к великому сожалению, письмо его не сохранилось.

Можно только гадать, какой влиятельный двор и какую протестантскую принцессу имеет в виду Лейбниц. Но не в этом главный для нас смысл той переписки.

Ясно, что европейские дипломаты не подозревали, несмотря на свои надежные источники, о всей серьезности конфликта между царем и наследником и реальном положении Алексея. Иначе они немедленно оповестили бы свои правительства, а сведения такого рода распространялись стремительно. Но, судя по письму Лейбница, Алексей в этот момент воспринимался в Европе как законный и естественный наследник российского престола, будущий владыка мощного и небезопасного для соседей государства.

Надо запомнить, что в конце 1715 года даже самые осведомленные наблюдатели не могли оценить глубину кризиса в российских верхах, чреватого катастрофическими последствиями. А это означает, что ситуация развивалась стремительно и неожиданно.

Немедленно после свадьбы Алексей получает новое и весьма ответственное задание.

В 1712 году планировалось вступление крупных контингентов русских войск в Померанию, находившуюся под властью шведов, и, соответственно, необходимо было обеспечить экспедиционный корпус продовольствием. Алексей должен был отправиться в Польшу и возглавить эту операцию.

18 октября 1711 года Петр продиктовал инструкцию «Что делать в небытии моем сыну моему в Польше?».

Я привожу эту инструкцию целиком, поскольку она дает ясное представление о масштабе и многосложности задачи, выполнение которой должен был обеспечить Алексей, представляя своего отца в его «небытии в Польше»:

1. Збирать магазейны; устроивать по рекам, обеим Вартам и протчим, которыя тянут в Померанию, а именно на 30 000 ч[еловек] на 6 месяцев по сему: по два фунта хлеба, по пол фунта мяса (которое мясо надобно или салить или сушить). А буде оное непрочно будет в лета, то взять лутше маслом по четверти фунта на день человеку, круп четверть четверика на месяц, соли фунт на неделю ч[еловеку]. И для сего надлежит устроить камисаров как своих, так и польских, и перво универсалы послать с сроком, смотря по местам: однакож чтоб конечно все собрано было в указных местах в первых числах марта, а по нужде и в последних, а потом посылать на экзекуцию афицеров и салдат.

2. Под оные магазейны надобно приготовить платов и судов, чтоб при первом вскрытии воды возможно оное сплавить к Штетину сей магазин, кроме того числа, которой ныне, в осень, отпуститца с корпусом Боуровым.

3. Для сего магазиину употреблять драгун, которыя оставлены будут от корпуса Боурова, а над их офицерами всегда посылать офицеров от гвардии. И напред пред посылкою всем офицерам сказать: ежели хто чрез указ возмет что у поляков, то кажнен будет смертью. И чтоб все тот указ подписали, дабы нихто неведением не отговаривался. А хто сие преступит и от кризрехта[80] обвинен будет, то без всякого пардона экзекуция чинить и самому накрепко при тех крисрехтах смотреть, дабы фальши не было. Сию экзекуцию совершать, не отписываясь до полковника. А буде полковник или выше кто то учинит, таких по осуждению крисрехта держать за караулом и писать к нам.

4. Где будут в Польше зимовать лошади и абозы как Боуровой, так и Флюковой каманды, то в тех местах також накрепко смотреть, чтоб чрез указ ничего не делали под таким же смертным штрафом, и для того выбрать камисаров из наших же полков (пока от генерала-понеплетенцияра[81] камисары присланы будут), чтоб оныя смотрели над драгунскими людьми и абозы, и чтоб к обозам драгун отнюдь не брали. При том же надобно смотреть, чтобы для людей и лошадей на пропитание квартиры были довольные, безобидно от протчих войск.

5. На залоги и командированье и в протчия посылки отнюдь без подписи твоей руки ни одного человека не посылать под такою же казнью. Самому надлежит быть в Тарунь для сего дела в половине ноября.

Если вчитаться в этот текст, то станет ясно, что речь идет не только о заготовке провианта – что само по себе достаточно хлопотно и ответственно, если учесть масштабы задачи, – но и вообще о контроле за поведением войск. Поляки как союзники были ненадежны, но необходимы, и от поведения русских войск очень многое зависело.

В обязанности Алексея входила и постройка плотов и судов для весенней транспортировки припасов в Померанию.

Царевичу даны были огромные полномочия. Ни одна акция не должна была совершаться без письменного приказа за его подписью – под угрозой смертной казни.

Он получает право утверждать смертные приговоры военного суда, «экзекуцию совершать, не отписываясь до полковника», а генералов арестовывать, но запрашивать мнение царя о дальнейшем.

В его подчинении оказываются два прославленных военачальника – князь Василий Владимирович Долгоруков и князь Михаил Михайлович Голицын, представители знатнейших родов.

Польский период – высшая точка в государственной карьере Алексея.

Комментируя инструкцию Петра царевичу при назначении его в Польшу, составители одиннадцатого тома «Писем и бумаг императора Петра Великого» сформулировали принципиально важное соображение: «Оставляя царевича Алексея Петровича в Польше и поручая ему руководство организацией продовольственных магазинов, Петр I надеялся с его помощью предотвратить злоупотребления при сборе провианта. В. В. Долгорукий и М. М. Голицын должны были находиться при царевиче и помогать ему. Царевич пробыл в Познани до весны 1712 г., когда по распоряжению Петра I выехал к русской армии в Померанию; он считался также командиром гвардии во время отсутствия Петра I».

В октябре 1711 года, отвечая саксонскому генералу Флемингу, командовавшему саксонскими войсками в Померании, Петр, в частности, писал: «Будем всеми силами в том трудитца сие исполнить и для чего сею зимою надобно великой магазеин в Польше на реках, которыя впадают в Одер, устроить, дабы то лутчим образом без обит было. Полякам оставлю я сына своего, и чтоб к[оролевское] в[еличество] изволил в том ему помочь».

Участию Алексея в столь необходимом для реализации военных планов деле, как заготовка провианта для армии, Петр придавал серьезнейшее значение. В сложившейся после Прутского поражения международной ситуации ему, как мы знаем, необходимо было сохранить союз с поляками, и Алексей оказывается гарантом гуманного отношения русского командования к населению Познани.

Чтобы понять всю сложность задачи, вставшей перед царевичем, заглянем в переписку Петра.

30 января 1712 года подполковник гвардии князь Василий Владимирович Долгоруков, человек опытный и решительный, жаловался Петру:

Премилостивый государь царь. Доношу вашему величеству. Афицеры нашево полку пишут до государя царевича, поляки в провиянте отказывают и давать не хотят, о вышеписанном пространно писал до вашего величества сын ваш его высочество. Гетман Синявский и примас каковы письма писали до государя царевича, посланы до вашево величества. Синявский в Краковское воеводство писал и в другие места, давать провиянту не велел. А сурово поступать в зборе провиянту без указу вашего величества опасно для нынешнево случея турецково. Многожды до вашего величества о сем я доносил чрез писма, единово указу не получил. А хотя б силою у поляков брать провиянт и на экзекуцию посылать неково. В пунктах от вашего величества предложено государю царевичу посылать боуровой команды драгун. Сверх розсылок всево у брегадира Шереметева у лошадей осталось с неболшим четыреста человек и те болшая половина рекруты без мундиру и у многих ружья нет. А лошадей драгунских с лишком пять тысеч. Лейб-регимент определен вашего величества указом Юсупову. Коронные войска все стоят на квартерах в Полше, также и в Литве. Литовские войска по квартерам везде в провиянте в зборе делают препятие, не дают збирать, хотят дратца и сказывают, что имеют у себя ордины от гетманов, чтоб не давать провиянт. 〈…〉 Канцлер граф Головкин писал к государю царевичю, з дальних воеводств до тех пор провиянту не збирать, как король швецкой выдет из области турецкой. А збирать з ближних. И государь царевич извлит по ближним воеводствам в прибавку на экзекуцию посылать последних боуровой команды драгун триста человек, кои у нево стояли в Торуне для караулов.

11 февраля он извещал о том, что ситуация усугубляется:

Многажды я до вашего величества чрез писма доносил, что поляки провиянту давать не хотят и многих афицеров из воеводств выслали. А имянно – ис Краковского воеводства Соловово с великим бечестием выслали, прислали масора и триста человек пехоты и проводили ево до границы из Краковского воеводства. Также и других высылают. 〈…〉 По всем воеводствам и поветам гетман Синявский послал указы, чтоб провиянту не давали 〈…〉. Была рада в Радомле, где были все сенаторы полские и со всех воеводств и поветов послы и камисары и положили веема провиянту не давать и посланных афицеров наших з драгуны выбить. Зело было трудно гетману и сенаторам от шляхты – конешно хотели с нами союз разорвать. И на том положили, что послать послов до царевича и дожидатца отповеди в Радомле всем, кои были на раде.

Письма Долгорукова не только подтверждают оценку Алексеем ситуации с заготовкой провианта, но и дают представление о том военно-политическом риске, с которым связана была деятельность царевича в этот момент.

В письме от 10 ноября 1711 года он сообщил отцу, что прибыл в свою штаб-квартиру в Торуни. Затем последовали отчеты об энергичных действиях, которые он немедленно начал предпринимать. Он быстро разработал систему, согласно которой в польские воеводства должны были отправиться русские офицеры с драгунскими командами для закупки (именно для закупки, а не реквизиции) продовольствия. Он назначил, что вполне соответствовало наставлениям Петра, гвардейских офицеров, которые должны были контролировать работу этих команд и осуществлять финансирование. Команды должны были сопровождаться польскими представителями. К «универсалам», то есть инструкциям, присланным от канцлера Головкина, он добавил свои инструкции, конкретизирующие задачи.

Он писал царю 5 декабря 1711 года:

Милостивый Государь Батюшка! Доношу тебе государю: универсалы с сроком послал; также и комисаров из афицеров от гвардии послал-же и велел им вместе с полскими комисарами провиант в указанные места в магазеин збирать (а замедление учинилось за тем, что афицеры с квартир сюда долго не бывали), и велел им, чтоб как можно скорее на указанные сроки высылали; и на екзекуцию пошлю вскоре афицеров и драгун, а над их афицерами велю смотреть афицерам от гвардии.

Правда, тут же возникли сложности из-за несогласованности общей стратегии. «Здесь являются многие либертации за руками министров, графа Головкина и к. Долгорукого». Под «либертациями» имелось в виду освобождение некоторых польских областей от сбора провианта.

Алексей получал такие вот донесения от командированных им офицеров:

Доношу Вашему Высочеству, сего Генваря 2 дня, был в Кракове у сенаторов и у шляхты того воеводства сеймик, и на оном сеймике универсалов и пунктов у меня неприняли, в тарифе и в правиянте мне отказали и сказали, что-де у них стоит войско Полское. И Генваря 4 дня получил я ордир от Вашего Высочества, чтоб мне фалшивой тарифы от воеводства неотбирать, а взять настоящую тарифу. И я Вашего Высочества ордир генералу-порутчику Денгову и сенатором того воеводства объявил. И они мне сказали: небудет вам от нашего воеводства ни фалшивой ни справедливой тарифы. И в правиянте отказали потому, что имеют ордир от гетмана Синявского: ежели прибудут Царского Величества люди для правиянта, и им недавать; а будет станете силою брать, то у нас-де есть пять тысяч человек, и будем с вами стрелятца до последняго человека, а правиянтов ничего недадим потому, что имеем свое войско в воеводстве, рейтарею и хоронги на квартере. И ежели-де сего числа ты невыедешь честью, с своими людми, ис предместья, и мы к тебе пришлем баталион и велим тебя не честью за границу своего воеводства выпроводить.

Процитированное донесение, принадлежащее капитану Петрово-Соловово, было достаточно типичным.

Коронный гетман Синявский откровенно шантажировал русских угрозой разорвать союз. Влияние Полтавского триумфа было существенно ослаблено тяжким поражением на Пруте. Неопределенность отношений с Турцией делала потерю польского союзника тем более нежелательной, и слишком резкие действия по отношению к полякам при заготовке провианта могли повлечь за собой последствия стратегического значения.

И уж если князь Василий Владимирович, недавно железом и огнем подавивший булавинский мятеж, суровый военный профессионал, известный своей решительностью, призывал Петра к осторожности, напоминая о турецкой опасности, то что же должен был испытывать Алексей? Перед ним стояла почти невыполнимая задача. Он должен был снабдить армию провиантом для будущей кампании, преодолев сопротивление поляков, и при этом не спровоцировать международный конфликт.

Ситуация усложнялась тем, что в ближних к русской границе воеводствах стояли русские войска, и, стало быть, забирать в них провиант было невозможно – они должны были кормить базирующиеся у них части. Оставались дальние воеводства, готовые оказывать вооруженное сопротивление присланным русским командам.

Ситуация стремительно накалялась. Дело, судя по письмам Алексея, доходило до вооруженных столкновений. Притом что ресурсы у Алексея были крайне ограниченны. «Я еще посылаю на ексекуцию последних во все те места, где наши есть, а больше посылать некова от Боурова корпуса, понеже только при лошедях с небольшим четыреста человек 〈…〉. Я зело опасен твоего гневу, что не будет в собрании указного числа».

Петр ситуацию понимал и приказал Алексею использовать для «ексекуции» Ингерманландский и Астраханский пехотные полки, то есть усилить нажим на поляков, но одновременно 7 марта написал коронному гетману Синявскому:

Ясновелможный каштелян краковский, гетман великий коронный. Понеже по силе учиненного у нас с его королевским величеством купно с наяснейшею Речью Посполитою чрез воеводу хелминского господина Дзялинского союзу, войски наши для обороны от общаго неприятеля короля швецкого пребывали в Полше, которым с соизволения его королевского величества и Речи Посполитой провиянт и фураж даван. И хотя, с помощию вышняго, государство Полское чрез полученную под Полтавою счастливую баталию от того неприятеля оборонено, и во оном ныне никого неприятелских людей не обретаетца, однакож война еще с королем швецким у нас не прекратилась, и государству Полскому не малое еще опасение есть от Померании швецкой, ис которой всегда шведы могут чинить впадение, ежели чрез оружие силы их опровержены не будут.

Чего ради по согласию с его королевским величеством обретаютца и ныне в Померании войска наши ауксилиарныя под командою его королевского величества, х которым в добавку по согласию с его ж королевским величеством еще другие следуют. Того ради на пропитание оных с соизволения его ж королевского величества провиянт определен, дабы свожен был в Познань из близлежащих воеводств и поветов королевства Полского. А для лутчего разположения в сборе оного без всякой обиды обывателем Речи Посполитой учредили мы к тому нашего сына и кронпринца его любви (о чем к милости вашей по указу нашему объявление учинил чрез писма наш канцлер граф Головкин наперед сего).

Но понеже ныне получили мы ведомость от него, сына нашего, что посланных его ради збору того провиянту в магазеин познанской офицеров и рядовых из воеводств и поветов высылают и весма того провиянту давать не хотят, и с тем объявлением приезжали с конзилиума радомского к нему послы.

Того ради желаем мы от вас, чтоб вы по оказанной своей всегда доброй склонности к нам в немедленном зборе того провиянта для пропитания того ауксилиарного нашего войска вспоможение учинили, ибо те наши войски не для собственного нашего интересу тамо определены, но как самому вашей милости известно, что для интересу всей наяснейшей Речи Посполитой 〈…〉.

Итако уповаем мы, что ваша милость по доброй верности своей ко отечеству для общей ползы…

И так далее.

Это любопытное и характерное для того момента послание. Во-первых, Петр считает необходимым напомнить о Полтавской победе. Во-вторых, он особо подчеркивает роль Алексея в этой важнейшей операции, давая Синявскому понять, что именно кронпринц призван быть гарантом лояльного отношения русских войск к польским «обывателям». И ссылается на его донесения, а не донесения Долгорукова, хорошо Синявскому известного.

Как и в Москве, в отсутствие царя наследник был на первом месте по значимости.

Послание процитировано не полностью. Оно достаточно обширное. Петр подробно объясняет коронному гетману, что тот и сам должен понимать. А именно: без поддержки России Польша снова окажется беззащитной перед Карлом XII, и ей придется кормить две армии – шведскую и русскую – в случае военных действий на ее территории. А потому разумнее обеспечить русские войска провиантом для похода в Померанию.

Но главное – тон послания. Русский самодержец пишет не равному с ним государю, тому же Августу II, а польскому вельможе, хоть и влиятельному. И не требует выполнения договора, утвержденного королем, а взывает к его, Синявского, «доброй склонности к нам». Этот искательный тон, столь непривычный для Петра, подтверждает особость ситуации – не дай бог обидеть необходимого союзника.

Легко представить себе, как Алексей, все это понимавший, опасался совершить какую-нибудь роковую ошибку.

Милостивый Государь Батюшка. Даношу тебе государю. Пишут наши афицеры, которые для собрания правиянту посланы, что поляки в сем чинят противность великую и весма отказывают, а каторые было малые воеводства и посулили и те не везут, а в дальные посылать без указу твоего не смею, понеже писал канцлер граф Головкин, чтоб обождать до указу. А буде и не будет в прибавке воеводств к тем, в которые посланы и в зборе (хотя б и дали) з ближних будет малое число только недели на три на указные 12 000 человек…

Ситуация была столь противоречива, что, вопреки обыкновению, Петр не решался давать определенные указания.

В ответ на очередные просьбы Алексея разъяснить ему границы его полномочий Петр написал:

Писма ваши трои я на нарочных почтах и с куриерами получил, на которыя не имею что ответствовать, ибо вам, там будучим, лутче возможно управлять, по конъюнктурам нынешним смотря. Однако ж того смотреть, чтоб наши люди в Померании доволны были, ибо в том все зависит.

P. S. Писал я давно к вам о портретах своих, для чево по ся поры не пришлете, также и Семена Нарышкина с машиною отправте не мешкая.

Будем помнить, что в самый напряженный период Северной войны, 1707–1712 годы (начиная с вторжения армии Карла XII в пределы России и до начала масштабных операций русской армии в Европе), между отцом и сыном велась постоянная деловая переписка.

Но деловую переписку Алексей вел не только с отцом.

5 января 1712 года он писал кабинет-секретарю А. В. Макарову, доверенному лицу Петра:

Писмо ваше из Ревеля я получил, в катором пишешь, чтоб мне потвердить о подводах, каторым надлежит быть поставленным от Элбенга до Померании, через Прусы (а сколко числом, того ненаписано); а писал ты, указом Государя Батюшка, к князю Василью Володимировичу о сем, чтоб он управил. И я о сем к нему потвердил, чтоб он сие управил.

Спектр забот Алексея был широк. Он пишет Макарову и о том, куда отправляет он стрельцов, а куда рекрутов новонабранных.

В конце концов удалось собрать достаточное количество провианта, и корпус Меншикова вступил в Померанию.

Более того, Алексей принял участие в походе.

Послание Петра Синявскому датировано 7 марта 1712 года, а в апреле Алексей пишет отцу:

Милостивейший Государь Батюшка!

Иного к доношению тебе, Государю, не имею, только что здесь все благополучно есть. Светлейший Князь Меншиков сего дня намерен отъехать в надлежащий путь до Померании, куда и я поеду по указу твоему, а жена моя поехала в Элбинг третяго дня, и будет там жить до указу.

Всепокорнейший сын и раб твой Алексей.

Из Торуни.

В 29 д. Апреля 1712.

Что-то произошло. С начала декабря 1711 года Алексей подписывает свои письма отцу не просто «Сын твой Алексей», а «Всепокорнейший сын твой и слуга», а 24 декабря впервые – «Всепокорнейший раб твой и сын твой Алексей» или «Всепокорнейший сын твой и раб».

Алексей еще вовсю тягался с поляками, пытаясь разрешить почти неразрешимую задачу, а Петр уже решил его дальнейшую судьбу. Он ориентировался на свой образ жизни и представления об исполнении долга и не намеревался обеспечивать спокойную семейную жизнь Алексея и Шарлотты.

25 февраля 1712 года на вопрос Меншикова, готовящегося к походу в Померанию: «Царевичу государю где быть?» – он получил лаконичный ответ: «При вас».

Через некоторое время Алексей пишет Екатерине:

Милостивая Государыня Матушка!

Доношу тебе Государыня: светлейший князь прибыл сюда в 12 д. сего месяца и с ним получен указ от Государя-Батюшки, чтоб мне ехать в Померанию, а по отъезде моем жена моя останется в Элбенге.

Алексей.

Из Торуни.

В 19 д. Апреля 1712.

В Померании Алексей пробыл часть 1712 года, наблюдая военные действия и армейский быт. Непосредственного участия в боях он не принимал.

В июне он вместе с Меншиковым встречается с кронпринцем Прусским и демонстрирует ему русские войска.

4 сентября Петр сообщает Шафирову из земли Мекленбург – Передняя Померания: «Сын мой с принцом Меншиковым сюда до меня ж приехал». Это письмо из Грайфсвальда (Петр называет его Грипсвальд), города на побережье Балтийского моря.

Длительное пребывание Алексея в Померании породило тревожные слухи и едва не стало причиной серьезных осложнений в отношениях с Турцией.

11 сентября Петр пишет в Стамбул русским послам при дворе султана – вице-канцлеру Шафирову и Михаилу Борисовичу Шереметеву, сыну фельдмаршала:

Господа послы. Понеже со удивлением уведомились мы из ваших к нам доношений, что прибывший ага из Польши, которой присылан был к гетману великому коронному Синявскому, возвратясь в Константинополь, объявил Порте, что бутто войск наших в Польше еще многое число обретается, а имянно: с сыном нашим у Гданска с двадцать с пять тысяч да будто мы сами с восемьюдесят тысячами намерены вступить в Полшу и путь королю швецкому пресечь, – и то самая неправда. 〈…〉…сын мой при мне обретается здесь в Померании.

Алексей иногда оказывается в Саксонии, возможно с какими-то поручениями Петра, но главным образом состоит при царе и Меншикове.

23 декабря 1712 года он и Екатерина отправили письмо Петру, написанное рукой царевича, за двумя подписями, из Гистрона в Померании.

26 ноября Иван Афанасьев, камердинер царевича, писал его духовнику о. Якову Игнатьеву:

По должности доношу вашей Святыне, что Его Высочество Государь Царевич в добром здравии и во благополучном пребывании с прочими, обретающими при нем. Трудится при полку со алебардою. Третьяго дня Царское Величество из Карлсбада сюда прибыл, а сего дня в армию отъехал, отсюда 7 миль; намерен с Шведским Фельдмаршалом с Штейнбоком баталию дать, и при том бы самому и Царевичу быть. Буде же сему козлу сломят роги, то и у других ослепнут глаза, а ежели не так, бежим и уйдем опять, от чего сохрани, Боже! 〈…〉 Я имею от Царевича разстояния 7 миль при обозе, и чаю на сих днях Государыня Царица поедет до ваших городов, которых в пять недель не можно увидеть, чего ради повелено мне за Милостию ее последовать; а Государь Царевич еще при полку останется.

5

Сражение русского контингента с Магнусом Штейнбоком (или Стенбоком) на этот раз не состоялось. Штейнбок, один из самых талантливых генералов Карла XII, не участвовал в походе и не попал в плен под Полтавой.

Его отряд в 15 тысяч штыков и сабель оперировал в Германии. Опередив русские войска, он разгромил в декабре 1712 года превосходящие силы саксонцев и датчан.

Сражение его с 45-тысячным русским корпусом, который вел сам Петр, произошло только 11 февраля 1713 года, и, несмотря на выгодные и сильно укрепленные позиции, Штейнбок потерпел полное поражение.

Но Алексей в это время был уже недалеко от Петербурга.

Письмо Афанасьева информационно весьма значительно. Мы узнаём, что царевич «трудится при полку со алебардою», стало быть, в офицерском чине, и, по замыслу Петра, ему предстояло если не участвовать, то непосредственно наблюдать за сражением с опасным противником.

Петр преследовал маневрирующего Штейнбока, старавшегося избежать столкновения с русскими силами, троекратно его превосходящими. Алексей принимал участие в этом марше. Но 26 декабря, находясь «при полку», то есть в строю, он получает приказание сопровождать Екатерину в Россию, куда в скором времени собирался и Петр.

Письма от отца он в этот период получает неоднократно и немедленно отвечает.

27 января 1713 года он пишет из города Эльбинга в Западной Пруссии, где находится вместе с Екатериной, которую он теперь называет не «Мадам» или по имени-отчеству, как прежде, а исключительно «Государыня Матушка». Возможно, с изменением статуса Екатерины изменилась и его подпись в письмах к отцу. Изменилось соотношение статусов мачехи и пасынка.

17 февраля они с Екатериной уже в Петербурге.

Но в Петербурге он недолго задержался и был отправлен Петром в Москву с поручением к сенаторам.

Милостивейший Государь Батюшка,

приехал я сюда третьего дня, и господам сенаторем указ твой, чтоб они ехали, объявил. Также и роспись артилерискаго подполковника Генина отдал, и говорил указом твоим, чтоб они сие исправили. 〈…〉

Всенижайший раб и сын твой Алексей.

Из Москвы.

Апреля в 1 д. 1713.

5 мая Семен Нарышкин, не последний, как увидим, персонаж нашего сюжета, запрашивает канцлера Головкина: «Ея высочество (кронпринцесса Шарлотта. – Я. Г.), увидев меня, изволила спрашивать, где его величество и государь-царевич, все ли они при Кроншлоте или пошли в Абу?»

Шарлотте, стало быть, известно, что Алексей находится при Петре и что они должны отправиться морем в Финляндию.

16 мая Головкин отвечает Нарышкину: «Государь с царевичем пошел в путь 2-го мая, а царица возвратилась в Питерсбурх».

В мае 1713 года Алексей находится при Петре в плавании по Балтике, а по возвращении, как мы знаем, царь послал Алексея с инспекционной поездкой по северо-западу – от Старой Ладоги до Новгорода, и поездка длилась больше месяца.

8 октября, судя по записям в походном журнале, состоялся спуск на воду корабля «Святая Екатерина», на котором отправились в плавание Петр, Екатерина, Алексей и сенаторы. Плавание было недолгим.

То есть в Петербурге Алексей постоянно находился при отце.

К сожалению, жизнь Алексея в конце 1713-го – первых месяцах 1714 года известна нам недостаточно подробно.

Н. И. Павленко, известный знаток Петровской эпохи, в биографии Алексея Петровича утверждает, что царевич вместе с Петром участвовал в 1714 году в походе на Финляндию. Но подтверждения это заявление не находит. Судя по «Биохронике Петра Великого», составленной Е. В. Анисимовым[82], в 1714 году Петр в Финляндии не был. Операциями там руководил генерал князь Михаил Михайлович Голицын. Никаких следов царевича в источниках, относящихся к походу Голицына в Финляндию, не обнаруживается.

А жаль. Это был бы важный факт, подтверждающий благоприятный характер отношений отца и сына в это время.

Но Алексей недолго пробыл в Петербурге.

Милостивейший Государь Батюшка,

писмо от тебя Государь, писанное в 1 д. Июня я получил в 6 д., в котором изволишь писать, будет надобно для моей ползы, ехать в Карлесбад. И по разсуждению докторскому принужден я туда ехать, и поехал сего дни.

Всенижайший сын и раб твой Алексей.

Из Санкт-Питербурха.

Июля в 4 д. 1714.

В Карлсбад царевич прибыл 31 июля и вскоре начал лечебный курс. «…Вчерашнего дня по разсуждению докторскому, пускали кровь мне банками», – пишет он 25 августа.

Этим подтверждается появившееся весной 1714 года сообщение, что у наследника «апоаплексия правой стороны тела». Очевидно, у Алексея было повышенное давление, вызвавшее нечто вроде слабого инсульта и затруднение движений. Кровопускание в те времена было наиболее эффективным лечением этого недуга.

Перед отъездом Алексей повидался с князем Василием Владимировичем Долгоруковым и занял у него три тысячи рублей.

Тот факт, что наследник вынужден был занять деньги частным образом, наводит на некоторые размышления.

Пока Алексей был в дороге, его супруга в Петербурге родила 21 июля 1714 года дочь Наталью, с чем Петр и поздравил сына. Алексей в ответ поздравил отца с внучкой.

Это семейное событие сопроводили многозначительные политические обстоятельства. Крестной матерью будущей великой княжны хотела стать царица Екатерина. Но Алексей воспротивился, и эту роль исполнила его тетка, царевна Наталья Алексеевна.

Поскольку между событием и получением известий о нем прошли недели, то можно предположить, что этот конфликт произошел перед отъездом Алексея и он оставил соответствующие распоряжения.

Никогда прежде царевич не позволял себе подобных вызывающих жестов.

В материалах следствия по «делу» Алексея сосредоточено множество документов самого разного рода.

Действительный статский советник Григорий Васильевич Есипов, по службе прикосновенный к императорскому двору и в 1864 году получивший в заведование архив этого двора, еще в 1861 году опубликовал обширный корпус документов, касающихся судьбы царевича Алексея Петровича. Мы еще будем обращаться к этому собранию.

Сейчас нас интересует то, что непосредственно относится к нашей задаче: восстановить реальный облик Алексея.

Тут, правда, возникает некоторая неувязка с датами.

Письмо Алексея, в котором он сообщает отцу, что по его приказу отправляется в путь, датировано 4 июля. При этом он пишет, что получил отцовское письмо 6 июня. Маловероятно, что он собирался без малого месяц и столько же времени не реагировал на послание Петра.

А 18 июля он пишет отцу из Мемеля, что получил его ревельское письмо от 12 июля.

Но поскольку точная датировка не имеет для нас в данном случае принципиального значения, то мы будем ориентироваться на весьма любопытный документ из публикации Есипова: «Приходо-расходная книга царевича Алексея Петровича, веденная во время поездки за границу в 1714 году».

Интересует нас одна статья расходов царевича – приобретение книг.

Продвигаясь по Германии в сторону Карлсбада, Алексей регулярно покупает книги.

Он задержался во Франкфурте с 3 по 11 июля, если следовать датировке «Приходо-расходной книги…», и приобрел там «книжку Библейку» (?), «Гибнерову Генеологию», «Начертание Римской веры», «книгу Патера Георгия».

В Праге Алексей задержался на неделю, и остановка эта была отмечена важными книжными приобретениями: «За книги: малые животы Святых 2 гульдена и 18 крейцеров, малыя Немецкия, Богемской Мартирологиум гульден и 12, Акемпиз Богемский 36 〈…〉 животы Святых Богемских 2 гульдена и 30 〈…〉 казания Кардинала гульден и 15, Библия 3 гульдена, животы Святых Рибо Дениера 2 тома 15 гульденов 〈…〉. Куплена книга о чудесах Божиих, три тома 〈…〉 Томас Акемпиз 12 грошей, Марко Девияно 〈…〉 Бернарда о истинной правде 〈…〉 Дрекселия о вечности 〈…〉 Жития Святых в десть, творения Рибодениера…»

Уже в Карлсбаде он продолжает покупать книги. Равно как и на обратном пути.

Кроме богословских, он покупает книги исторические: «Гронограф», то есть Хронограф, распространенный жанр хронологически обзорных сочинений, в данном случае, скорее всего, это европейская или мировая история. «Бемская история», то есть история Богемии. Книги «Инженерная» и «О познании самого себя», «Как скоро ученым себя сделать», «Филология».

Надо понимать, что многие богословские сочинения, приобретенные Алексеем, являлись отнюдь не легким чтением. Трактат Томаса фон Кемпена (Томас Акемпиз) – Фомы Кемпийского, августинского монаха-мистика, – «О подражании Христу» и, например, трактат Иеремии Дрекселя, иезуита-мистика, который у Алексея обозначен как сочинение «О вечности», а на самом деле носивший название «Илиотропион, или Сообразование человеческой воли с Божественной волей», были серьезными богословскими текстами, требующими углубленного размышления.

Если Фому Кемпийского царевич читал по-немецки, то Дрекселя, очевидно, по-польски. Трактат в то время существовал на двух языках – на латыни и польском. Алексей владел, как мы знаем, именно польским.

Трактат был переведен и на русский язык в том самом 1714 году, но крайне маловероятно, чтобы русский перевод продавался в германских землях.

Существенно то, что Алексея явно интересовали трактаты средневековых мистиков. Тот же Фома Кемпийский находился под влиянием святого Бернарда, мистика-воителя, вдохновителя Второго крестового похода. И Алексей приобретает сочинения Бернарда одновременно с трактатами Фомы Кемпийского и мистика Дрекселя.

После богословских книг на втором месте среди приобретений Алексея литература историческая.

Он приобретает, как уже сказано, «Гибнерову Генеологию», то есть известное сочинение историка и географа Иоганна Гибнера, речь в которой идет не только о мекленбургских и голштинских князьях, но и о происхождении Рюрика. И поскольку Мекленбург и Голштиния входили в сферу активных интересов России, то приобретение это выглядит отнюдь не случайным.

Интерес к бурной истории королевства Богемия с его жестокими религиозными войнами, сменами династий, резко меняющейся ролью в жизни Священной Римской империи германской нации вполне понятен. Тем более что в это время Богемия находилась под властью императора Карла VI, на свояченице которого Алексей был женат.

Он приобретает чрезвычайно важное для себя сочинение, которое обозначил просто как «церковныя Истории». Это были знаменитые «Церковные анналы» Чезаре Баронио, о которых будем говорить отдельно и подробно.

Скорее к исторической, чем к богословской литературе относится и то, что Алексей мог найти под именем «Марко Девияно». Возможно, имеются в виду послания д’Авиано императору Леопольду и другим владетелям.

Средневековая мистика, едва ли не главным столпом которой был святой Бернард, противостояла схоластике как мировидению рационалистическому.

Алексей явно искал свой путь в религии, свой вариант взаимоотношений с Богом.

Он понимал, что его самодержавному отцу протестантизм ближе, чем католицизм с его изначальной борьбой за приоритет перед светской властью. И он приобретает некое сочинение «против Лютаров» и при этом покупает портрет Лютера.

Он приобретает сочинения, имеющие, так сказать, методическое значение. Как, например, «регула Святого Венедикта», то есть Устав святого Бенедикта, главное и наиболее авторитетное руководство монастырской жизни. Как мы увидим, судьба русского монашества Алексея живо волновала, и приобретение это не случайно.

Он покупает в разных городах два варианта «Конкордации», своеобразного руководства по изучению Священного Писания. Если вспомнить свидетельство Вильчека о четырехкратном штудировании Алексеем Библии в Кракове, то становится ясно, насколько серьезно относился царевич к познанию христианской доктрины – с самых ее истоков.

Его интересовал весьма широкий спектр подходов. Наряду с сочинениями строителей церкви и крупных теологов он покупает рукоделье любовницы Людовика XIV, прелестной Луизы де Лавальер, «О милосердии Божием».

Марко д’Авиано мог интересовать Алексея как фигура политическая. Монах-капуцин, образованный и дальновидный, д’Авиано, как полномочный посланец папы римского Иннокентия XI, сыграл выдающуюся роль в консолидации сил европейских государей перед лицом мощной экспансии османов.

В 1685 году, когда Вена могла оказаться в руках турок и стать форпостом ислама в Европе, дипломатическое искусство д’Авиано сыграло, возможно, решающую роль. Ему удалось привлечь к союзу с австрийским императором польского короля Яна III Собеского, обладавшего весьма боеспособной армией и возглавившего объединенные европейские силы.

Разгром турок под Веной в 1683 году положил конец их продвижению на Запад.

Разумеется, Алексея, еще уверенного в то время, что ему предстоит занять российский трон, турецкая проблема, особенно после поражения на Пруте, не могла не волновать. Вне зависимости от уровня его миролюбия и неодобрения наступательной внешней политики отца он понимал, какую угрозу являет собой мощная еще Оттоманская империя.

К сожалению, у нас нет достаточного объема сведений, чтобы воссоздать религиозное мировидение Алексея с убедительной ясностью. Но есть основания предполагать, что его взаимоотношения с Богом и миром существенно отличались от религиозного прагматизма рационалиста Петра, воспринимавшего Бога как союзника во всех его, Петра, деяниях, которому он, Петр, отчетом не обязан.

Об этом аспекте нашей истории мы еще поговорим.

Обширная библиотека католических богословских и исторических чтений, собранная Алексеем за время его путешествия в 1714 году, требует внимательного изучения и осмысления. Но, помня свидетельства Вильчека, можем сказать, что перед нами отнюдь не религиозный фанатик и ханжа старомосковского толка, каким его часто представляли историки, но жадный до духовного знания и думающий человек, искренне и бескорыстно верующий.

История приобретений во время путешествия и в Карлсбаде непосредственно приводит нас к сюжету более общему – библиотеке Алексея.

Полного представления о книжном собрании царевича быть не может, поскольку после его смерти книги оказались в разных хранилищах – в библиотеке Петра, в библиотеке Академии наук, у частных лиц.

Исследователь истории книги в России Сергей Павлович Луппов, занимавшийся судьбой библиотеки Алексея, писал: «…сохранились сведения о покупке иностранных книг Алексеем Петровичем во время его путешествий за границей»[83].

В 1728 году, через десять лет после смерти царевича, в Академию наук из Риги был доставлен сундук с книгами, которые Алексей приобретал, как мы знаем, в Европе. По каким-то причинам он застрял в Риге.

Вряд ли сундук там хранился с 1714 года. А это означает, что, отправляясь в эмиграцию в 1716 году, Алексей взял с собой значительную часть своей библиотеки – «…книг на разных языках: немецком, польском, латинском, греческом, русском (1 книга). Книги эти изданы в самых различных городах Западной Европы: Амстердаме, Париже, Базеле, Берлине, Лейпциге, Дрездене, Гамбурге, Франкфурте, Мюнхене, Нюрнберге, Кёльне, Стокгольме, Кракове, Калише и др. 〈…〉 Что же касается тематики книг Алексея Петровича, то на основании каталога можно сделать вывод, что в его библиотеке преобладали книги религиозного содержания, особенно привлекавшие внимание царевича, но была и светская литература по истории, военному делу, математике и другим отраслям знания. В каталоге значатся и 5 рукописных книг на немецком языке по математике, военному делу, а также религиозного содержания. Помимо иностранных книг, у Алексея Петровича была и русская литература. К сожалению, полная опись русских книг царевича до нас не дошла»[84].

По подсчетам Луппова, библиотека Алексея состояла по меньшей мере из трехсот шестидесяти книг, не считая содержимого сундука. Русских книг было не менее пятидесяти. «Но, по-видимому, – оговаривается историк, – книг было значительно больше…»[85]

Сергей Павлович Луппов был исследователем тщательным и честным. На него давила официально утвержденная репутация Алексея Петровича, но, хорошо представлявший себе характер интересов царевича, он старался быть объективным, отдавая неизбежную дань общепринятому взгляду.

Он писал: «Алексей Петрович вошел в историю как противник Петровских реформ, знамя реакционной оппозиции преобразованиям Петра. Однако это не дает оснований считать его необразованным человеком, противником просвещения. 〈…〉 Такие люди не отрицали пользы просвещения и преобразований, но им казалось, что Россия при Петре двигается слишком быстрыми шагами. 〈…〉 Таким образом, царевич предстает перед нами не как ретроград, а как образованный человек, хотя и реакционных политических взглядов»[86].

6

С августа по октябрь 1714 года Алексей лечился в Карлсбаде. В Петербург он вернулся в декабре.

Как и в Кракове, в Карлсбаде Алексей много читал. В материалах следствия сохранился уникальный по своей смысловой нагрузке документ: «Собственноручные выписки царевича Алексея Петровича из „Барониуша“».

Историки, как правило, пренебрежительно отзываются об этих занятиях царевича, между тем то, что он выписывал из обширного труда, объясняет чрезвычайно многое как в настроении Алексея в канун грозных для него событий, так и в его оценке происходящего в России.

Кардинал Чезаре Баронио, или Цезарь Бароний, крупный церковный деятель и политик, духовник папы римского и глава Ватиканской апостольской библиотеки, в конце XVI – начале XVII века создал двенадцатитомный труд «Церковные анналы». Но это была не только история церкви с момента основания до конца XII века. Собственно церковную историю многознающий Бароний поместил в общий контекст, уделяя немалое внимание взаимоотношениям духовных и светских властей.

Алексей читал «Анналы» с пером в руке, извлекая из этого обширного и насыщенного многообразными сведениями сочинения то, что ему казалось актуальным.

Он читал «Анналы» в польском переводе, сделанном иезуитом Петром Скаргой, проповедником-эрудитом, политическим советником польского короля Сигизмунда III. У Скарги была своя концепция взаимоотношений внутри церкви, и он не только переводил, но и комментировал Барония. И Алексей постоянно с ним полемизирует.

Вообще эти выписки и его комментарии к ним свидетельствуют, помимо прочего, о безусловной начитанности царевича в отношении истории церковной и истории вообще.

Но главным для него, разумеется, была не демонстрация своих знаний, тем более что выписки эти он не собирался обнародовать. Это был материал для обдумывания и поисков исторических аргументов в мысленном споре с отцом.

Выписки можно разбить на несколько сюжетно-смысловых групп. Первая и лично для него наиболее значимая, безусловно, ориентирована на обострившиеся отношения с мачехой.

«Максим Цесарь убит от того, что поверил себя жене, и о сем ту главу всю не без пользы честь». Речь идет об императоре Петронии Максиме, организовавшем убийство своего предшественника и женившемся на его вдове Лицинии Евдоксии. А Лициния призвала могущественного короля вандалов Гейзериха, чтобы отомстить за смерть мужа. В результате Рим был захвачен вандалами и разграблен, а Максим растерзан возмущенными горожанами.

«Убиение Альбоина Короля Лангобардов от жены его и ее смерть чудна». Альбоин, основатель королевства лангобардов в Италии, женился на дочери убитого им вождя германского племени гепидов Розамунде. Он погиб в результате заговора, организованного Розамундой, мстившей за смерть отца. Оба раза коварство женщин соответствовало коварству и жестокости преданных ими мужей. Максим запретил Лицинии оплакивать убитого мужа, а Альбоин заставил Розамунду пить из чаши, сделанной из черепа ее отца.

Алексей, штудируя Барония, постоянно возвращается к драматическим семейным сюжетам разных стран и эпох.

«Феофилово явление, что праведен (ложное), что погубил возведших отца его на царство, и изгнание мачехи, которую отец его беззаконно взял монахинею из монастыря, паки в монастырь». История византийского императора Феофила была, разумеется, значительно сложнее, но Алексею важны были символы, знаковые для его собственной судьбы персонажи: отец, мачеха, монахиня, монастырь… «…Изгнание мачехи…»

«…Погубил возведших отца его на царство…» Первым деянием после воцарения Феофила была казнь сподвижников его отца, убивших предшествующего императора.

«Феофила Цезаря смерть и разверзание уст и прочая, подобна нашему повествованию о нем». Согласно легенде, Феофил, сурово расправлявшийся с почитателями икон, на смертном одре раскаялся и просил прощения за гонения на истинно верующих. «…Разверзание уст…»

Драмы в царственных семьях – постоянно воспроизводимые царевичем ситуации.

«Лотариус отца своего отставил от Цесарства Людовика». Император Священной Римской империи Лотарь I действительно низложил своего отца Людовика Благочестивого. Это, правда, привело к тяжелым потрясениям, и Лотарь получил полную власть только после смерти отца. Но Алексею важно было обнаружить исторический прецедент.

Один из постоянно встречающихся мотивов, выявляемых Алексеем в текстах Барония, – преступления монархов против церкви и кара за эти преступления.

«Уалентиан Цесарь убит за повреждение уставов церковных и за прелюбодеяние». Возможно, Алексей имеет в виду императора Восточной Римской империи Валента, действительно грубо вмешивавшегося в жизнь церкви и погибшего в сражении с готами. Но важна не историческая достоверность, а опять-таки прецедент.

«Хильперик, Французский Король, убит для отъему от церкви имения». Король франков Хильперик действительно презрительно относился к церковным иерархам, завидуя их состоятельности, и не гнушался возможностью воспользоваться церковным имуществом. И действительно был убит в результате заговора.

Для Алексея было немаловажно и то, что в заговоре обвиняли жену Хильперика Фредегонду, коварную интриганку, приказавшую убить сына короля от предшествующей жены. На нее Алексей обратил особое внимание: «Фредегунды, наложницы Хильперика, Короля, хитрость, что сделала, чтобы жена его свою дочь от купели приняла, и того ради от мужа отлучила, и сама за него вышла».

«Никифор, цесарь Греческий, с Архиреев поборы брал и палаты хорошие ломал, а на местах их конюшни делал». Никифор II Фока действительно старался умерить доходы церкви в пользу государства и населения. Его разумная экономическая политика вызвала недовольство и знати, и высшего духовенства, и монашества. Душой заговора стала жена императора Феофано. Никифор был свирепо убит.

«Софья Цесарева от злости по голове мертвого топтала». Эта выписка возникает внезапно – вне связи с соседними текстами. Не очень понятно, кого имеет в виду Алексей. Но ему важно продемонстрировать патологическую жестокость женщины во власти.

Вообще тема женского коварства, пагубной роли женщин в самых разных исторических ситуациях – сквозная.

«Махометанскее злочестие чрез баб расширилось, которыя для лживаго его пророчества охотно приняли». И на полях царевич написал: «Зри охота баб к пророкам лживым». Алексей тщательно выискивает примеры наказания владык за неуважение к церкви.

«Михаил Цесарь церковными Тайнами играл».

Византийский император Михаил III, сын раскаявшегося на смертном одре Феофила, в византийской историографии – и, соответственно, у Барония – был представлен пьяницей. Он цинично кощунствовал над святынями. Византийский историк Симеон Метафраст писал о Михаиле: «За столом в пьяной компании товарищи его пиршества состязались в бесчинствах, а царь любовался этим». Михаил издевался над благочестием своей матери и в конце концов был убит. Алексею были хорошо известны Всешутейший, Всепьянейший и Сумасброднейший Собор – любимое развлечение Петра – и культ пьянства в его окружении.

«Во Франции веси церковны Короли отымали и раздавали своим слугам, и те, которые брали, великое наказание от святых, во сне явившихся, имели».

«Василий Цесарь церкви, священные Фотием Патриархом, сломать велел».

Это борьба иконопочитателей и иконоборцев в Византии. Василий восстановил почитание икон после того, как убил распутника Михаила. Возможно, при нем произошло «первое крещение Руси», когда были обращены в христианство киевские князья Аскольд и Дир.

Причем Алексей обращает внимание на преступления не только светских, но и церковных владык.

«Феофила Александрийского извержение монахов долгих (похваляет неправедно Борониуш)». Это страшная история массового убийства монахов «Долгого братства» – отшельников, живших в пещерах. Епископ Феофил обвинил их в ереси за то, что они укрывали у себя священника Исидора, обличавшего «сребролюбие» Феофила.

Епископ Феофил сам возглавил карательную экспедицию. Горькая парадоксальность заключалась в том, что монахов, убитых по приказу Феофила, канонизированного церковью, тоже канонизировали. Жертвами святого Феофила оказались тоже святые.

Алексей этой жестокости и позиции Барония не одобрил.

Он сочувственно цитирует святого Амвросия: «Не Цесарево дело вольный язык унимать, не иерейское дело, что разумеет, не глаголати». То есть иерей волен в своей проповеди. Известно, что авторитет святого Амвросия был столь велик, что святой вынудил императора Феодосия I публично раскаяться в своей жестокости.

Алексей явно осуждает практику насильственного пострижения в монахини, чему подверглась любимая им мать, и выписывает: «Майоран Цесарь Западный дал указ, чтоб отцы дочерей своих в монашество не нудили, и которые от отцов неволею в монастырь даны, чтоб прежде 40 лет не постригать».

Иногда выписки вполне аллюзионны.

«Стефан седьмой Папа Формоса мертвого казнил».

«Отон Цесарь Римского старосту Рогфреда, из гроба выняв, казнил».

Алексею была прекрасно известна история казни стрелецкого полковника Ивана Цыклера, окольничего Соковнина и стольника Федора Пушкина, обвиненных в заговоре против Петра. К месту казни было привезено на свиньях извлеченное из могилы тело боярина Ивана Милославского, дяди царевны Софьи, которого Петр считал своим врагом, и положено под помост с плахой. И кровь казненных стекала на труп Милославского.

Политический быт остро интересовал Алексея – интриги с постоянным участием женщин, убийства и узурпации, своеволие императоров и римских пап, противостояние церкви и светской власти накладывались в его сознании на окружающую российскую реальность.

«Иоанн Папа 12-й через блядей своих сделал, чтоб было Цесаря Оттона и Леона убили, только они ушли, а он престол приял помощию бабиею и Леона проклял». Это бурная история вражды императора Священной Римской империи и папы Иоанна XII. Леон – папа Лев VIII, которым император заменил распутного Иоанна XII.

Алексей аккумулировал в своих выписках страшный опыт реальной вненравственной политики.

Одним из важных аспектов работы царевича над текстом Барония была полемика как с самим автором, так и с переводчиком и комментатором Петром Скаргой. И полемика эта свидетельствует о широкой начитанности Алексея в литературе церковно-исторической, не только европейской, но и отечественной.

Некоторые выписки сопровождаются пометками на полях: «Все ложь сплош». У него были свои источники.

Он проработал внушительный труд Барония тщательно и вдумчиво. В его выписках нет ничего случайного. С их помощью он воссоздал зловещую и опасную картину мира, каким он его представлял.

Тени безжалостного Петра и коварной Екатерины витали над листами, которые исписывал Алексей в карлсбадской тишине.

Глубоко осмысленная работа над текстом Барония была одним из аспектов многообразной подготовки к будущему царствованию – концентрация отрицательного опыта, явное отталкивание от коварства и жестокости.

Алексей с юности был вполне самостоятелен в выборе материала для размышлений. В том числе о месте своего рода в историческом процессе, что связано было с проблемой легитимности.

Как и в случае с трактатом Сааведры, пристальный интерес Алексея к «Анналам» Барония свидетельствует о родстве его взглядов с интересами князя Дмитрия Михайловича Голицына.

В марте 1722 года по доносу Феофана Прокоповича был арестован иеромонах Симон Кохановский. При нем нашли несколько книг, в частности взятых для прочтения у князя Дмитрия Михайловича. Среди них «два Барониуша новые».

Князь Дмитрий Михайлович заказывал переводы важных книг киевским монахам, и в том числе Кохановскому. И когда в 1736 году князь был арестован по приказу Анны Иоанновны, а обширная его библиотека конфискована, то в ней оказались три рукописных перевода Барония: «Годовые дела церковные, переведены с Барониуша по год 900», «Барониуш, переведенный с польского языка по год 1198» и «Годовые дела церковные из Барониуша, второго друкования». То есть второе издание.

Это свидетельствует о значении, которое князь Дмитрий Михайлович, политический мыслитель, обдумывавший планы изменения властной системы России, придавал сочинению Барония.

Европеец по своим политическим симпатиям, князь Дмитрий Михайлович, как и царевич, не принимал ни кощунства над церковной традицией, ни унижения церкви как института, и, соответственно, у Барония он находил обильный материал для возможной аргументации. Кроме того, есть все основания полагать, что Голицын презирал Екатерину.

К сожалению, мы не располагаем ни перепиской князя Дмитрия Михайловича и Алексея, ни представлением об их встречах, которые, судя по показаниям царевича на следствии, были.

Один из ближайших к царевичу людей, Алексей Нарышкин, показал на следствии: «В прошлом, де, 1707 году царевич Алексей Петрович, перед отъездом своим из Смоленска, кушал там у господина Солтыкова, и в то время, в разговороех, оный Солтыков, ему, царевичу, сказывал, что роду их Солтыковы выехали с Романовыми из одних Прус, и он, де, царевич, просил у него о том письменного известия, которое он, Солтыков, и обещал, приискав, дать и он, де, царевич, приказал ему, Нарышкину, то известие взяв у него, к себе в Москву прислать, и он, де, Нарышкин, у Солтыкова взяв о том выездную записку и родословную роспись, к нему, царевичу, в Москву прислал».

7

Теперь можно вернуться к тексту рокового письма от 11 октября 1715 года и образу «непотребного сына», введенному в историческую традицию этим письмом.

Как уже отмечалось, первым, кто заговорил о странностях предъявленных царевичу обвинений, был Погодин. Он цитирует письмо: «Еще же и сие вспомяну, какого злого нрава и упрямого исполнен! Ибо сколь много за сие тебя бранивал, и не только бранивал, но и бивал, к тому же сколько лет, почитай, не говорю с тобою; но ничто сие не успело, ничто не пользует; но все даром, все на сторону и ничего делать не хочешь, только б дома жить и веселиться, хотя от другой половины и все противно идет».

Погодин резонно недоумевает: «К какому времени, однако, могли относиться эти брань и битье? Перед браком Петр давал разные поручения царевичу и исполнениями его был доволен. 〈…〉 И когда Петр не говорил с сыном? О времени до брака мы рассуждали выше, а после брака царевич почти три года был в чужих краях в армии, при Меншикове, с Гизеном, переписывался с отцом, и мы не находим никаких свидетельств о подобных отношениях. Заключаем: обвинение натянутое, подьяческое, коварное. Но против рожна прати мудрено, особенно такому слабому человеку, как царевич»[87].

Аргументацию Погодина можно подробно конкретизировать, что и сделано в этой главе. С 1707 по 1712 год Алексей выполняет ответственные поручения Петра – Смоленск, Москва, Польша. В перерыве – Краков и Дрезден, Померания, женитьба. Постоянная и подробная деловая переписка с отцом. В 1713 году – постоянно на глазах у Петра, выполнение поручений, совместное плавание.

Последнее, как мы знаем, совместное участие в публичных событиях – в феврале и марте 1714 года. А затем обострение болезни и по требованию врачей отъезд в Карлсбад, откуда Алексей возвращается в октябре того же года.

Когда же у него была возможность вести ту жизнь, о которой так уверенно пишет Петр: «…ничего делать не хочешь, только б дома жить и веселиться…»?

И если сопоставить текст рокового письма с реальностью, то царские инвективы повисают в воздухе.

Весьма знаменательно и то, что иностранные дипломаты, внимательнейшим образом следившие за происходящим вокруг царя – в ближнем кругу и в семье, явно ничего не знали о развивающемся конфликте.

К сожалению, в советской официальной историографии утверждения Петра были еще больше огрублены и вульгаризированы и стали общим местом.

Можно привести характерные образцы.

«Из заурядного подростка вырос праздный, себялюбивый и малодушный человек 〈…〉 окружавшая царевича среда рано привила ему два порока, окончательно ослабивших его волю: склонность к ханжеству и привычку к пьянству»[88].

«Неразвитый и ленивый, но злобный Алексей трусливо, но упрямо шел против воли Петра, стремившегося воспитать наследника, который был бы достоин его»[89].

Не будем сравнивать уровень интеллектуального развития Алексея и автора этого пассажа – профессора В. В. Мавродина, советского исследователя Петровской эпохи, но с уровнем его научной добросовестности нам предстоит встретиться, когда речь пойдет о реальном окружении царевича.

Сергей Михайлович Соловьев, как высокий профессионал, старавшийся быть объективным, писал: «…Алексей Петрович был умен и любознателен, как был умен и любознателен дед его царь Алексей Михайлович или дядя царь Федор Алексеевич, но, подобно им, он был тяжел на подъем, не способен к напряженной деятельности…»[90]

Но мы-то знаем, что царевич отнюдь не был «тяжел на подъем» и бо`льшую часть своей взрослой жизни провел в дороге, в достаточно напряженной деятельности.

Суждение Соловьева, естественно, восходит к формуле «Объявления»: «…ничего делать не хочешь, только б дома жить и веселиться…»

Добросовестный Луппов, обдумывавший суждение Соловьева, соглашается с великим предшественником: «Живи Алексей Петрович во второй половине XVII века, он был бы в числе образованных и передовых людей, при Петре же он оказался в числе активных противников реформ»[91].

Странно, что даже серьезному и вдумчивому историку не пришло в голову задуматься: отчего такие образованные и передовые для своего времени люди оказывались «противниками реформ»?

Быть может, они представляли себе иной путь в ту же европейскую цивилизацию и культуру, которая была им вполне внятна?

И противником каких реформ был европейски образованный Алексей?

Единственное обвинение, которое Петр мог подтвердить, – нелюбовь Алексея к военному делу. Хотя аргументировал царь это обвинение не слишком убедительно. «К тому же, не имея охоты, [ни] в чем не обучаешься и так не знаешь дел воинских. Аще же не знаешь, то како повелевать оными можеши и как доброму добро воздать и нерадивого наказать, не зная силы в их деле? Но принужден будешь, как птица молодая, в рот смотреть. Слабостию ли здоровья отговариваешься, что воинских трудов понести не можешь? Но и сие не резон: ибо не трудов, но охоты желаю, которую никакая болезнь отлучить не может».

Петр, скорее всего, понимал противоречивость и неубедительность этой странной формулы: «…не трудов, но охоты желаю…» И пытается подкрепить ее очень странным примером своего старшего брата Ивана V, умственно неполноценного и больного, который не мог ездить верхом, но любил любоваться лошадьми и всадниками.

Какой смысл в «охоте», если она не реализуется в «трудах»?

Пример Людовика XIV, о котором мы уже упоминали, был неудачен. О фундаментальном результате экспансионистской политики «короля-солнце», стоившей Франции порядка пятисот тысяч погибших на поле битв и перенапряжения экономического, речь уже шла. Есть свидетельство, что на смертном одре Людовик сказал: «Я слишком любил войну».

Любовь Людовика XIV к войне, безусловно, импонировала Петру, царствование которого, за исключением считаных лет, проходило в условиях войны. Причем все войны были начаты Россией. В 1711 году Турция формально объявила войну России, но фактически была спровоцирована на этот шаг Петром.

Сам Петр скажет по завершении Северной войны, что он «дожил до своих Тюреннов», имея в виду выросший за время войны генералитет – таких, например, генералов, как князь Михаил Михайлович Голицын, в том же 1714 году завоевавший Финляндию. То есть он сам признал, что государь может доверить ведение войны профессиональным военным.

Алексей, скорее всего, никогда не любил «солдатчины», как он сам выражался, но исправно выполнял свои обязанности, касающиеся организации пополнений для армии. Мы помним, что он навсегда подорвал свое здоровье, когда в свирепые морозы пробивался сквозь снежные заносы, чтобы привести к действующей армии сформированные им драгунские полки.

Из письма Афанасьева мы знаем, что он нес строевую службу в Померании, в корпусе Меншикова, но царь не пытался приучить его к обязанностям командира. Притом что Алексею было уже больше двадцати лет.

А со второй половины 1713 года Петр вообще отстранил сына от всякой практической деятельности. И безусловно, не потому, что сам Алексей своевольно от нее отказывался. Это было невозможно. Это могло быть только решение царя. Почему? Быть может, он не хотел появления у наследника прочных связей в армии?

Если бы Петр действительно хотел приохотить Алексея к военной профессии, то царевич должен был не «с алебардой при полку» служить в качестве младшего офицера в двадцать два года, а хотя бы присутствовать на военных советах, которые царь собирал регулярно, наблюдать планирование операций. При нем должен был состоять опытный офицер, знакомивший его с основами профессии в ситуации реальной войны.

Ничего этого сделано не было. Теоретические занятия топографией и фортификацией вряд ли могли пробудить в царевиче честолюбивые мечтания и увлечь обаянием воинского ремесла.

В любом случае сам тип личности и характер мировидения неизбежно сказались бы на стиле правления Алексея, если бы он оказался на российском престоле, и царем-воином он бы не стал. И в этом не было бы большой беды. Все последующие царствующие в России особы доверяли ведение войн своим полководцам. В период Наполеоновских войн русская армия стала побеждать, когда Александр I перестал вмешиваться в управление войсками. Так что и в этом случае можно спокойно повторить слова Погодина: «…обвинение натянутое, подьяческое…»

О том, что могло произойти с конца 1711-го по 1715 год, мы поговорим позже. Сейчас нужно завершить весьма значимый сюжет – образование Алексея, его духовное развитие.

Предвзятое отношение к царевичу и стремление представить его личностью ничтожной и заслужившей свою участь объясняются несколькими причинами.

Главная причина, вполне совпадающая с мотивацией, которая заставила Петра выстроить свою мифологическую картину: Петр заранее готовил общественное мнение к будущей неизбежной, по его представлению, расправе с наследником, а позднейшие историки, искренне уверенные в безусловной правоте царя, видели свою задачу в оправдании сыноубийства, совершенного с явно завышенной жестокостью.

Вопрос интеллектуального развития Алексея играл немаловажную роль в конструировании соответствующей ситуации.

В этом отношении очень характерна позиция Н. И. Павленко, историка, безусловно, знающего, но безоговорочного апологета Петра: «В марте 1710 года он (Алексей. – Я. Г.) приехал в Варшаву, где остановился на дворе царского посла князя Г. Ф. Долгорукова, и лишь затем выехал в Дрезден. Таким образом, в Дрезден Алексей прибыл значительно позже намеченного срока. Но и теперь он далеко не сразу приступил к обучению 〈…〉. По наблюдениям того же Кикина, царевич приехал из-за границы с таким же багажом знаний, с каким выехал из России. Кикин, несомнено, был прав. 〈…〉 На этом завершилось образование царевича. В отличие от отца, проявлявшего любознательность и тягу к знаниям, царевич не питал к ним интереса»[92].

Как ни странно, Павленко ничего не известно о пребывании Алексея в Кракове, хотя сведения об этом лежат на поверхности. Разумеется, кроме записки Вильчека.

Но мы-то знаем, что месяцы пребывания Алексея в Кракове и Дрездене были временем напряженной интеллектуальной работы. Мы знаем, что в Кракове Алексей ежедневно два-три часа изучал «военные науки, математику и географию» под руководством обер-инженера Кулона. И конечно, совершенствовал знание европейских языков – в соответствии с наставлением Петра.

Отдельные отрывочные сведения, которые, как правило, не принимаются во внимание, тем не менее дают возможность скорректировать расхожее представление об интересах и занятиях царевича в разные периоды. В том числе в его отроческий период, когда, как принято считать, он всецело находился под влиянием ретроградов.

Вспомним, что в письме Лейбницу (Алексею в то время было тринадцать лет) Гюйссен пишет: «…он любит математику и иностранные языки и очень желает посетить чужие края».

А токарного дела мастер Людовик де Шепер (Луи Шеппер) в письме Петру из Москвы от 22 сентября 1705 года писал: «Его высочество государь-царевич многократно в доме моем был и зело ужо израдно точить изволит, и, кажется, что он великую охоту к сему имеет».

Надо иметь в виду одно обстоятельство чрезвычайной важности. Многие свидетельства, в том числе и самого царевича, – это свидетельства, данные под пыткой. Ход и характер следствия были таковы, что Алексей с какого-то момента старался сделать как можно больше компрометирующих его признаний, надеясь избежать новых пыток.

Пушкин, прекрасно знакомый с материалами дела, очень точно понял эту страшную особость ситуации: «Царевич более и более на себя наговаривал, устрашенный сильным отцом и изнеможенный истязаниями. Бутурлин и Толстой его допрашивали. 26 мая объяснил он слово ныне в письме к архиерею, им написанное, зачеркнутое и вновь написанное. Несчастный давал ему по возможности самое преступное значение.

〈…〉 Царевич подтвердил прежние признания, объяснил незначащие обстоятельства. Толстому, Меншикову, Бутурлину и Шафирову, отведши их в сторону, объявил особо некоторые злоумышления (несчастный! своим врагам)»[93].

Так вот, с определенного момента, когда Алексей осознал безнадежность своего положения, его единственной целью стало минимизировать мучения, а для этого максимально себя обвинить во всех реальных и нереальных грехах и самых коварных замыслах. Он считал, что в этом случае уже не будет надобности истязать его для дачи «чистосердечных показаний».

Другие участники следствия тоже понимали, чего ждут от них инквизиторы.

Когда Алексей «сознавался», что он не любил ученья, то для него речь шла о военном деле и точных науках, но при этом он не конкретизировал свои показания. А мы знаем, с какой страстью предавался он изучению разного рода отнюдь не простых текстов на разных языках. Но настаивать на своем усердии в какой бы то ни было сфере означало опровергать обвинения грозного отца, вступать с ним в пререкания. И понятно было, к чему это могло неизбежно привести. Единственное спасение от пыток и гибели Алексей видел в следовании тем правилам игры, которые предложил Петр.

Здесь я позволю себе несколько отвлечься, чтобы показать, насколько для тогдашнего следственного быта характерна была ситуация, когда человек готов был самоубийственно подтверждать данный под пыткой самооговор, лишь бы не подвергаться дальнейшим мучениям.

Ведь если снятый с дыбы подследственный отказывался от своих показаний, то его возвращали на дыбу, чтобы добиться от него непротиворечивых свидетельств.

Василий Никитич Татищев, драгунский капитан, в будущем первый русский профессиональный историк и автор одного из конституционных проектов 1730 года, а пока что военный агент, выполнявший поручения Петра в разных европейских странах, вспоминал:

В 1714-м году я, едучи из Германии чрез Польшу, в Украине заехал в Лубны к фельдмаршалу Шереметеву и слышал, что одна баба за чародейство осуждена на смерть, которая о себе сказывала, что в сороку и дым превращалась, и оная с пытки в том винилась. Я хотя много объяснять пытался, что то неправда и баба на себя лжет, но фельдмаршал нисколько мне не внимал. Я упросил его, чтоб позволил мне ту бабу видеть и ее к покаянию увещать, для чего послал он со мною адъютантов своих Лаврова и Дубасова. Пришли мы к оной бабе, спрашивал я ее прилежно, чтоб она истину сказала, на что она то же, что и при расспросах утверждала. Я требовал у ней во утверждение оного, чтоб из трех вещей учинила одну: нитку, которую я в руках держал, чтоб, не дотрагиваясь, велела порваться, или свече горевшей погаснуть, или б в окошко, которое я открыл, велела воробью влететь, обещая ей за то не только свободу, но и награждение, но она от всего отреклась. Потом я ее увещал, чтоб покаялась и правду сказала. На оное она сказала, что лучше хочет умереть, нежели, отпершись, еще пытанной быть. И как я ее твердо уверил, что не только сожжена, но и пытана не будет, тогда она сказала, что ничего не знает, а чарованье ее состояло в знании некоторых трав и обманах, что и достоверно утвердила. И потому оная в монастырь под присмотр сослана.

История с бабой-колдуньей в Лубнах в предельно упрощенном виде объясняет поведение Алексея.

Всю вторую половину следствия Алексей, как мы увидим, не только откровенно признавался в своих реальных замыслах и политических связях, но и максимально «на себя наговаривал», всячески усугубляя свою вину, чтобы не возбудить подозрения в недостаточной откровенности, и старался, иллюстрируя характеристики, данные ему отцом, представить себя в виде как можно более ничтожном.

А потому имеет смысл опираться предпочтительно на сведения, полученные вне пыточного застенка. Тем более что сведений этих достаточно.

8

Непримиримый конфликт отца и сына лежал отнюдь не только в сферах политической и семейной. Дело было куда серьезнее. Это были два несовместимых типа мировидения, категорическое несовпадение картины мира и представления о своем месте и назначении в этом мире.

В частности, не совпадали их представления о предпочтительном типе знаний.

Для Петра это были прежде всего точные науки, в конечном счете являющиеся фундаментом военного дела: разного рода математика, без которой невозможно было освоить фортификацию, артиллерийское дело, топографию.

Те области знания, целью которого был человек, гораздо меньше привлекали его внимание.

История, политические науки, широко бытовавшие в Европе, интересовали его вполне прагматически – в тех частях, которые приложимы были к практическому осуществлению государственного строительства: созданию «регулярного» государства под абсолютной властью монарха.

Алексей был, пользуясь современным термином, скорее гуманитарием. Ему явно легко давались иностранные языки. Точные науки он осваивал менее успешно, тем более что не считал их для себя насущными.

Пресловутый эпизод, когда Алексей обжег себе руку, чтобы не демонстрировать чертежные навыки в присутствии отца, – эпизод, который используют все критически настроенные биографы царевича, – объясняется очень просто. Вполне возможно, что Алексей был неважным чертежником и в случае неудачной демонстрации опасался вспышки отцовского гнева, который мог вылиться во что угодно. Он, кстати, сам и рассказал об этом случае на следствии, подтверждая обвинения, ему предъявленные. Но эта история не означает, что он ничего не вынес из ежедневных занятий с обер-инженером в Кракове.

Что до гуманитарной составляющей образования Алексея, то кораблестроителю Кикину она была малоинтересна. Отсюда и его заявление.

Какие именно «военные науки» изучал царевич, сказать трудно. В любом случае они, как и математика, значительно меньше увлекали Алексея, чем теология, история и то, что сегодня называется политологией.

Петр ощущал себя императором – вождем легионов – задолго до того, как ему был поднесен этот титул. У Алексея были иные представления о функциях государя. Недаром он с таким увлечением штудировал одновременно Священное Писание и трактат Диего Сааведры, в котором нарисован был образ «христианского владыки».

Историк Пол Бушкович, внесший серьезный вклад в исследование противостояния Петра и Алексея, благодаря использованию материалов европейских архивов высказал любопытное соображение: «Традиционная версия говорит, что царевич был религиозным консерватором, последним оплотом старомосковского православия, и предполагает, что эти взгляды были причиной раздора. В период следствия и суда его бумаги были конфискованы, в их числе библиотечные списки и письма, содержащие запросы на книги, просьбы и благодарности за латинские (то есть католические или светские) книги. Одна из них сохранилась. Это славянский перевод книги папы Григория Великого, по-видимому Moralia Иова, сделанный украинскими монахами. Мало того, в библиотеке Хельсинкского университета хранятся печатные книги Алексея. Это католические катехизисы, лютеранская благочестивая литература и латинские руководства к благочестивой жизни. Как показывают пометки в книгах, Алексей знал немецкий, латинский, польский, может быть, не в совершенстве, но в достаточном объеме, чтобы читать книги, которые он покупал и брал читать в Киеве, Варшаве, Дрездене, Карлсбаде и Лейпциге. Это благочестие Европы позднего барокко, но не традиционного московского православия. Противоречили ли эти взгляды взглядам Петра? В целом противоречили. Петр не был безбожником, но им владело благочестие иного свойства. Европа барокко не была его домом: им была протестантская Северная Европа, дом моряков, инженеров и солдат, которыми он восхищался. Этот контраст был значительным, но это не было абсолютное противостояние традиционной версии, так и Петр, и Алексей были „европейцами“ по культуре: борьба развертывалась не по поводу религии»[94].

С этим важным наблюдением можно согласиться только отчасти. Религиозные представления Алексея были достаточно широки. Судя по его пометкам на полях Барония и переписке с духовником, он хорошо знал православную теологию, но не ограничивался ею. Он действительно покупал в Европе книги преимущественно католического направления, но православной литературы в Европе и не продавалось. А как мы видели – и еще увидим, – литература, им приобретаемая, выходила далеко за пределы собственно теологии.

Но главное в другом. Алексей и Петр не вели богословских споров, но теологическая база каждого из них определяла и стиль их взаимоотношения с людьми и миром. А это уже превращалось в противостояние политическое и в то же время придавало этому политическому противостоянию характер более глубокий, чем государственная прагматика.

Бушкович заканчивает свою статью строго определенным выводом: «…борьба между Петром и его сыном велась не на традиционно понимаемых позициях Старой Руси и Европы. И Петр, и его сын были „европейцами“, но разными европейцами. Сын склонялся к благочестию барокко, тогда как отец был ближе к Уильяму Пенну и любил моряков. Причины вражды состояли в том, что многочисленная аристократическая партия предпочитала Алексея отцу и разделяла его антипатию к Санкт-Петербургу и продолжающейся войне со Швецией. Именно эта аристократическая поддержка придавала делу опасный поворот»[95].

Безусловно, традиционное представление о фундаментальных причинах вражды Петра и Алексея, которая оказалась смертельной, непоправимо упрощает эту историческую трагедию, обозначившую собой один из поворотных моментов в судьбе России.

Да, они были разными «европейцами». Но в данном случае термин «европеец» слишком неопределенен.

Для Алексея католическая Европа была прежде всего кладезем духовных ценностей, о чем свидетельствует целенаправленный подбор приобретаемых книг. Что, впрочем, не означает отказа от отечественного православия. Но в этом отношении усложняет нашу задачу отсутствие каталога русских книг в библиотеке царевича.

Алексея подкупала политическая позиция католической церкви – решительное отстаивание своей независимости от светской власти и права на роль высшего наставничества, а если надо, и духовной оппозиции. И вряд ли случайно единственным влиятельным иерархом, открыто симпатизировавшим наследнику, был местоблюститель патриаршего престола митрополит Стефан Яворский, получивший образование в высших католических школах Польши, которого обвиняли в приверженности к «папежскому учению».

Для Петра Европа была кладезем технологий, кладовой «регулярных» государственных конструкций, которые он мечтал перенести на русскую почву, категорически отметая идеологическое наполнение этих конструкций.

Декабрист Михаил Александрович Фонвизин точно и убедительно охарактеризовал парадокс петровского европеизма: «Если Петр старался вводить в России европейскую цивилизацию, то его прельщала более ее внешняя сторона. Дух этой цивилизации – дух законной свободы и гражданственности, был ему, деспоту, чужд и даже противен. Мечтая перевоспитать своих подданных, он не думал вдохнуть в них высокое чувство человеческого достоинства, без которого нет ни истинной нравственности, ни добродетели. Ему нужны были орудия для материальных улучшений, по образцам, виденным им за границей: для регулярных войск, флота, для украшения городов, построения крепостей, гаваней, судоходных каналов, дорог, мостов, для заведения фабрик и пр.»[96].

В свое время мы попытаемся реконструировать представления Алексея о государственном и общественном устройстве страны. Воссоздать полностью адекватную картину не удастся, поскольку непосредственные данные – показания «чухонской девки Ефросиньи», которую царевич искренне любил и на которой мечтал жениться, и самого Алексея, данные под пыткой, – слишком примитивны.

И здесь большую и, быть может, решающую роль играет представление об интеллектуальном, духовном контексте, в котором имеет смысл рассматривать властный стиль Алексея в случае его гипотетического воцарения.

То есть речь идет об альтернативном варианте развития России, который необходимо себе представить, для того чтобы извлечь актуальные уроки из великого царствования Петра, и последующем периоде империи Российской вплоть до Манифеста 17 октября 1905 года.

Контекст этот в решающей степени связан с представлениями Алексея и Петра о роли церкви как института и религии как нравственного руководства, поскольку светская мораль была слишком связана с политической прагматикой. И насколько далеко может власть имущий выходить за пределы основных заповедей, то есть фундаментальных законов общежития, зависело от веры в степень терпимости Грозного Судии по отношению к игнорированию заповедей: гордыне и уверенности в ничем не ограниченном праве распоряжаться как собственной судьбой, так и судьбами любого масштаба человеческой общности.

Не нужно перегибать палку в ином направлении и представлять царевича Алексея Петровича идеальным юношей, тихим книгочеем, каковым он и предстает в записке Вильчека.

Он был разный. В разных ситуациях и с разными свидетелями-собеседниками, корреспондентами в переписке он предстает отнюдь не единообразным.

Важно отсеять сомнительные и заведомо ложные сведения и оставить то, что говорит о реальном человеке, судьба которого была органично связана с судьбой России.

Историк Сергей Александрович Князьков, архивист и популяризатор исторического знания, расстрелянный большевиками в Москве в 1919 году как «деникинский шпион», автор относительно трезвого очерка о царевиче Алексее, тем не менее счел возможным охарактеризовать своего героя словами Соловьева: «Царевич Алексей Петрович по природе своей был именно таким русским западником-барином; он был умен и любознателен, как дед царь Алексей или дядя царь Феодор, но, как и они, он был тяжел на подъем, не способен к напряженной практической деятельности, к движению без устали, к уменью и охоте делать все своими руками; неподвижный физически, он был домосед, любивший узнавать любопытные вещи из книги или из разговоров с бывалым умным человеком»[97].

Современный автор Олег Николаевич Мухин, ссылаясь на Князькова и цитируя текст Соловьева как текст самого Князькова, сопровождает его собственными соображениями: «Не стоит утверждать, что эти два человека – отец и сын – были абсолютно разными людьми. Скорее можно сказать, что Алексей – это Петр со знаком минус. Очень многие штрихи жизни и поведения царевича напоминают облик его великого отца. Алексей рос без отцовского присмотра, при матери, заброшенный Петром, занятым играми, делами и любовницами, в атмосфере неприязни к деятельности отца. Не лишенный природного ума, он, однако, не перенял отцовской неуемной жажды действий. Несмотря на патриархальность воспитания, круг общения Алексея напоминает „антихристовы сборища“ Петра – члены „компании“ имели далеко не православные прозвища „Ад“, „Сатана“, „Молох“. Одним из главных пороков Алексея и его окружения являлось пьянство. Отец помимо воли сына женил его, руководствуясь собственными соображениями, – то же самое когда-то произошло и с Петром. Несмотря на все своеобразие личности Петра, при таком сопоставлении напрашивается вывод о некой преемственности, чертах традиции. И ведь нельзя утверждать, что Алексей испытывал однозначное отвращение ко всему западному, недаром он предпочитает бежать от забот отца в Европу»[98].

Оба текста очень типичны – в них реальные черты личности царевича смешаны с традиционными вымыслами и неточностями.

Мы знаем, что Алексей отнюдь не был «тяжел на подъем» и удовлетворял свою любознательность не только из книг и бесед. И уж никак не был «домоседом». Это – эхо рокового «Объявления». Как мы увидим, затравленный и измученный постоянным ощущением грозной опасности, он и в самом деле говорил своей любовнице о желании поселиться в Москве – для спокойной жизни. Но эта мечта появилась у него в самый последний период.

«Круг общения» Алексея нимало не напоминал «антихристовы сборища» его отца. Ниже мы постараемся понять состав и характер его «компании». Пока же можно с уверенностью сказать, что это было вполне православное сообщество и шуточные прозвища его участников не имели ни малейшего кощунственного смысла.

Существенно серьезнее обвинение в пьянстве как «одном из главных пороков Алексея и его окружения».

Да, есть достаточно свидетельств того, что Алексей и его друзья не чурались этого развлечения. Сам Алексей неоднократно в письмах к людям из своей компании сообщал о веселых попойках и получал подобные же сообщения. Правда, не совсем понятно, какова в этих сообщениях доля молодого бахвальства.

Надо иметь в виду, что пьянство в его вполне безобразном виде всячески поощрялось и культивировалось Петром. И когда в Вене Алексей жаловался императору, что Меншиков специально спаивал его, можно, безусловно, в это поверить.

Принуждение к пьянству принимало при дворе Петра безжалостные формы.

Чтобы представить себе, как это происходило, можно привести один из многочисленных эпизодов, в данном случае описанный камер-юнкером голштинского герцога Берхгольцем, несколько лет жившим в России и оставившим подробнейший дневник своего пребывания при русском дворе.

1 ноября 1721 года:

Замечательное было сегодня еще вот что. Император приказал собраться в здании Сената всем маскам, которые почему-либо не явились туда в прошлое воскресенье, чтобы исполнить не исполненное ими, т. е. выпить столько же, сколько выпили другие. Для этого были назначены два особых маршала, обер-полициймейстер и денщик Татищев, которым было поручено смотреть, чтобы ни один из гостей, кто бы он ни был, не возвратился домой трезвым, о чем эти господа, говорят, и позаботились как нельзя лучше. Рассказывают, что там было до тридцати дам, которые потом не могли стоять более на ногах и в этом виде отосланы были домой. 〈…〉 Приказание императора было так строго, что ни одна дама не осмелилась остаться дома. Некоторые хотели отговориться болезнью, и в самом деле были больны как сегодня, так и в прошедшее воскресенье; но это ничего не помогло: они должны были явиться. Хуже всего притом было то, что им наперед объявили, что их собирают единственно только для того, чтоб напоить за неявку в прошедшее воскресенье. Они очень хорошо знали, что вина будут дурные и еще, пожалуй, по здешнему обыкновению, с примесью водки, не говоря уже о больших порциях чистой простой водки, которые им непременно предстояло выпить.

Подобные развлечения иногда кончались трагически. В этот раз одна из дам, которая была на последних днях беременности – что не было принято во внимание, – родила мертвого ребенка.

Как говорили, заспиртованный младенец украсил Кунсткамеру. Неудивительно, что во время пребывания в Петербурге Алексей, по показаниям на следствии близких к нему людей, иногда напивался до того, что терял чувство самосохранения и говорил вещи, о которых потом горько жалел.

Но при всем при том никак нельзя утверждать, что пьянство было его главным пороком. Или одним из главных.

По свидетельству Вильчека, во время продолжительных трапез в Кракове царевич пил мало.

Возможно, он унаследовал от отца склонность к вспышкам гнева. Но при всем изобилии мемуарного и иного материала мы располагаем всего двумя-тремя свидетельствами о подобных эпизодах.

В нем не было и в самом деле вулканической энергии Петра, его почти патологической жажды движения.

В нем не было гигантского масштаба замыслов Петра. По сравнению с отцом он был зауряден.

Но – что важно для возможного государя – не было в нем и безжалостной утопичности миропредставления, когда цена реализации замысла не имеет значения.

9

Одним из существеннейших аспектов негативного мифа, созданного вокруг личности Алексея, было представление о характере его окружения, о его единомышленниках.

Уже цитированный нами В. В. Мавродин, признанный специалист по эпохе Петра, писал: «Враги петровских преобразований объединились вокруг царевича. Реакционные бояре и священники, сплотившиеся вокруг Алексея, составили настоящий кружок заговорщиков с „циферной азбукой“ (шифром), прозвищами и т. д. 〈…〉 Среди духовенства и боярства, окружавшего Алексея, открыто говорили, что смерть Петра явилась бы сущим благодеянием. Алексей вслух мечтал, как, став царем, он разрушит Петербург, отдаст море шведам, распустит армию, уничтожит флот, вернется к порядкам, заведенным дедом, зимой будет жить в Москве, а летом – в Ярославле»[99].

О «геростратовых планах» Алексея, не имеющих ничего общего с реальностью, мы поговорим в другом месте. А сейчас нужно понять, кто же на самом деле входил в дружеский домашний круг царевича до 1714 года, когда он поселился в Петербурге в своем скромном дворце.

В предисловии к публикации Есипова, к которой мы уже обращались и еще будем обращаться, Погодин на основании анализа переписки царевича определил этот ближний круг, условно говоря, «малый двор» наследника.

Василий Григорьевич, Андрей Федорович, Алексей Иванович, Иван, Нарышкины. 〈…〉 Вероятно, все они поступили к Царевичу по родству их с матерью Петровой, Наталией Кирилловной Нарышкиной.

Никифор Кондратьевич Вяземской, учитель и надзиратель Царевича с детства.

Василий Иванович Колычев, муж кормилицы Царевича.

Федор Борисович Еварлаков, принадлежавший к домовому управлению Царевича.

Из духовных лиц: Духовник Царевича Яков Игнатьевич.

Благовещенский ключарь Иван Афанасьевич.

Протопоп Алексей Васильев.

Священник Леонтий Григорьев из Грязной слободы в Москве.

И еще несколько лиц, более далеких.

Некоторые из них действительно пользовались цифровым шифром, но очень редко.

Как выяснилось на следствии, цифровым шифром для переписки с Алексеем и друг с другом пользовались совершенно иные и куда более значительные лица – из ближайшего окружения самого царя.

Никаких «сплотившихся вокруг Алексея» реакционных бояр не было в природе. Как мы увидим в свое время, на Алексея были ориентированы многие первостепенные сподвижники Петра.

Этот домашний круг отнюдь не был политической группировкой. Родственники Петра и Алексея – молодые Нарышкины ни в каких оппозиционных настроениях замечены не были. Равно как и Василий Иванович Колычев, немолодой человек из хорошего боярского рода, совершенно неподходящий на роль заговорщика.

Управляющий хозяйством Алексея Еварлаков никак не был фигурой политической.

Это было некое уютное бытие Алексея, параллельное его общению с Гюйссеном в 1703–1705 годах, выполнению государевых поручений и вообще официальной жизни наследника престола.

Правда, сам Алексей на следствии, после пыток, утверждал: «А когда уже было мне приказано в Москве государственное правление в отсутствие отца моего, тогда я, получа свою волю (хотя я и знал, что мне отец мой то правление вручил, приводя меня по себе к наследству), а я в большие забавы с попами и чернецами и другими людьми впал».

Но, как уже говорилось, это очень похоже на самооговор, для того чтобы избежать дальнейших мучений.

Если бы это было правдой, то нашлось бы достаточно доброхотов, которые немедленно поставили бы Петра в известность об этих «забавах» его сына. Мы же знаем один только случай неудовольствия Петра в этот период – по совершенно конкретному поводу.

Позже, уже в 1720 году, когда «по вновь открывшимся обстоятельствам» начато было следствие над Алексеем Нарышкиным, то он, в частности, показал на одном из допросов: «…в бытность его, Царевичеву, в Москве, в тот день обедовали служащие, Архирей, как был жив Ростовский, Дмитрий, Чудовский Архимандрит Феодосии, что был в Крутицах Архиреем, Князь Федор Юрьевич Ромодановский, Боярин Тихон Никитич Стрешнев, и другие Министры».

Компания Алексея во время его главенства в Москве состояла из весьма высокопоставленных людей.

Федор Юрьевич Ромодановский, свирепый до садизма глава Преображенского приказа розыскных дел – политического сыска, который был поручен ему еще при Софье, в 1686 году, стал одним из самых доверенных сотрудников Петра и был им до своей смерти в 1717 году. Разумеется, он внимательно приглядывал за царевичем.

С Тихоном Никитичем Стрешневым мы уже встречались. Фактически военный министр, он пользовался полным доверием царя. Первые лица государства и другие министры, как утверждает Нарышкин, были сотрапезниками и собеседниками Алексея.

Присутствие высокопоставленных церковных иерархов совершенно естественно.

В 1718 году, на следствии, Алексей будет говорить о своей дружбе со Стрешневым и надеждах, которые он возлагал на его поддержку.

Единственным значительным лицом в узком дружеском кругу Алексея был его духовник Яков Игнатьевич, протопоп придворного Верхоспасского собора в Кремлевском дворце, – выходец из духовной среды, друг с детства и побратим ростовского епископа Досифея, духовника царицы Евдокии во времена ее заключения, пытанного и казненного в 1718 году.

На основании сохранившихся в материалах следствия писем Якова Игнатьевича к Алексею, весьма многочисленных, Погодин дал ему убедительную характеристику: «…не слышится ли в словах старого нашего Протопопа Якова Игнатьевича сам Григорий VII, основатель папской власти? Не чувствуется ли сродства этой речи с притязаниями Патриарха Никона? Не объясняется ли ею характер первых наших раскольников?

Прибавим, что Яков Игнатьевич во время жесточайших пыточных истязаний, повторявшихся много раз в продолжение года, битый и жженый, не показал ни на кого, между тем как из писем Царевича, открытых случайно после его казни, уже в 1720 году, видно, у него были многие друзья, посвященные в его тайны с Царевичем».

Яков Игнатьевич пользовался уважением в правительственных верхах. Сохранились письма к нему Гаврилы Ивановича Головкина, руководителя внешней политики России, тон которых свидетельствует о значительности этой фигуры, а возможно, и влиятельности.

«Честнейший Господине и Отче, Яков Игнатьевич, – писал Головкин, – душевного спасения и телесного здравия желаю вам. Письмо ваше, 20 июня посланное, мне здесь отдано: пожалуй, мой Государь, на меня не прогневайся, что не часто к вам пишу…»

«Почтеннейший Господин, мой особливый благодетель и Отец Иаков Игнатьевич. 〈…〉 Честное ваше мне писание здесь отдано, за которое Милости вашей премного благодарствую и впредь оного видеть желаю…»

Когда царевич был за границей, то через Головкина шли к нему письма протопопа и ответные письма Алексея.

Головкин выполнял какие-то деловые просьбы Якова Игнатьевича.

До поры духовник обладал несомненной властью над своим духовным сыном. Их обширная переписка – история отношений двух незаурядных личностей. Это психологическая драма подчинения и освобождения. Беспрекословное преклонение царевича перед протопопом взрывалось отчаянным бунтом, когда дело со стороны Алексея доходило до рукоприкладства.

Яков Игнатьевич, конечно же, был сторонником сильной церкви перед лицом светской власти, и его влияние играло не последнюю роль в мировосприятии Алексея. И однако же, в годы перед гибелью, когда окончательно сформировалась позиция Алексея как наследника российского престола, не Яков Игнатьевич был его главным конфидентом и советчиком.

Существенно было и то, что Яков Игнатьевич был близок к епископу Досифею и, соответственно, к царице-узнице Евдокии, и для Алексея это была связь с любимой матерью. И тут сугубо личные мотивации пересекались с политическими. Но и это не имело решающего значения для окончательного выбора.

Более того, Алексей старался не втягивать людей своего кружка, которых искренне любил, в свое латентное противостояние с отцом.

Он всячески предостерегает их от опрометчивых поступков.

В ноябре 1709 года во время одной из поездок он писал духовнику из Ярославля: «Во Володимир, мне мнится, не надлежит вам ехать, понеже смотрельщиков за вами много, чтобы из сей твоей поездки и мне не случилося какое зло, понеже ныне многие ведают, в каком ты у меня состоянии, и что все мое тебе вверено…»

Речь, понятно, идет о свидании с Досифеем и, возможно, с Евдокией, жившей в монастыре в Суздале.

Помним, что писал Вильчек о постоянно тревожном состоянии царевича. Именно ощущение опасности, уверенность в пристальной слежке за ним заставляет Алексея держать своих личных друзей как можно дальше от себя.

Приблизительно в это время (письмо без года) он пишет духовнику: «Батюшка, изволь сказать всем тем, к которым мои грамотки есть в пакете на твое имя 〈…〉 чтоб ко мне больше не писали и сам не изволь писать ко мне».

28 января 1710 года он посылает Якову Игнатьевичу из Кракова письмо, в котором обращается к тому с многозначительной просьбой не выполнять некие его поручения, пока «будут на Москве высшие особы наши», то есть Петр с близким окружением: «…а во время бытия их только смотри, как возможно, чтоб не пропало что из Преображенского, а паче книги, которые хотя по малу для подозрения изволь к себе перевезть…»

Он не хочет, чтобы его книги попадались на глаза отцу. Этот мотив – оберечь любимых домашних друзей – в этой переписке постоянен.

Для рискованных разговоров и планов у него будут другие собеседники.

Глава 3

Царь. Бог. Феофан

…Самодержавный Государь человеческого закона хранить не должен, кольми же паче за преступление закона человеческого не судим есть: заповеди же Божии хранить должен, но за преступление их самому токмо Богу ответ даст, и от человека судим быть не может.

Феофан Прокопович. Правда воли монаршей. 1722

1

Мы далеко не всегда сознаем, что в центре процессов окончательного формирования государственной идеологии и, соответственно, государственного строительства – процесса, определившего судьбу России на столетия, – оказались личность и судьба царевича Алексея Петровича.

Трагедия 1718 года стала некой точкой невозврата, после которой и начал бесповоротно реализовываться утопический вариант того, что принято именовать Петровской реформой и что Пушкин называл «революцией Петра».

«Дело» Алексея Петровича оказалось в центре мощной работы по созданию стройной и непреложной идеологической доктрины, которая в разных вариантах, но без потери глубинного смысла стала путеводной идеей русских самодержиц и самодержцев вплоть до Николая II, который в 1897 году определил свой статус: «Хозяин земли Русской».

Причем идеология эта рождалась в процессе подготовки общественного мнения к лишению права на престол законного наследника, а затем к созданию доктрины, оправдывающей его убийство.

Мы уже говорили о той популярности, которой пользовался Алексей в разных слоях русского общества.

Очень рано формировавшийся миф о «царевиче-спасителе», слухи о преданности царевичу казачества, о том, что царевич скрывается в народе от преследований отца, – все это, конечно же, было известно Преображенскому приказу и его главе Ромодановскому, а соответственно, и царю.

В материалах следствия сохранились ходившие в народе листки с молитвами за Алексея.

Настоящий нынешний день Преподобного Алексея человека Божия, благочестивому Государю нашему Царевичу и Великому Князю Алексею Петровичу Божиим промыслом на соблюдения жития его приданного, егда торжественными почитаем похвалами Ангела, о сем аще и недостойные наши дерзнухом принести к Богу молитвы, дабы преподобный Алексий, человек Божий, в имени своем пособителен суще нарицающимуся, благороднейшему Государю нашему Царевичу и Великому Князю Алексею Петровичу, молитвами своими подавал пособие, в непременном благополучном и душеспасительном здравии, дабы Его Царское благородие укрепился во всех, Богу и Отечеству Православному, угодных измерениях…

Так православный люд откликнулся на очередное возвращение Алексея в родные пределы из Европы.

Особым аспектом ситуации было народное представление о роли в судьбе царевича его мачехи Екатерины.

Следственное дело, начатое в 1718 году, продолжалось до 1722 года, обрастая все новыми ответвлениями.

В декабре 1721 года «в Канцелярии Полициймейстерских дел, по розыскному делу, приличная к воровству женка отставного солдата Васильева, жена Кузнецова, Марья Обросимова дочь», желая, очевидно, облегчить свою участь, донесла на служителя в доме Меншикова, столяра Василия Королька, что он говорил «некоторые слова, касающиеся к чести Ея Величества, Всемилостивейшей Государыни Екатерины Алексеевны».

Не будем вдаваться во все повторяющиеся детали допросов. Нам важно то, что касается «дела» Алексея. А именно судьба царевича и оказалась сутью этого розыска.

Марию и Королька пытали, и при допросах выяснились весьма характерные, бродившие в народной среде подробности представлений о смерти Алексея, а главное – о причинах его гибели.

А Генваря в 11-м числе, она же, Марья, в болезни своей, при исповеди отцу своему духовному назначила, а потом в распросе сказала:

Некоторых слов она в вышеписанном распросе не сказала, а именно, что при означенных, де, разговорах оной Королек говорил с нею: Пока, де, Государь здравствует, по то, де, время и Государыня Царица жить будет; а ежели, де, его, Государя, не станет, тогда, де, Государыни Царицы и Светлейшего Князя Меншикова и дух не помянется, того для, что, де, и ныне уже многие великому Князю сказывают, что, де, по Ее, Государыни Царицы, наговору Государь Царевича своими руками забил кнутом до смерти, а наговорила, де, она, Государыня Царица, Государю так: Как, де, тебя не станет, а мне, де, от Твоего сына и житья не будет; и Государь, де, послушав Ее, Государыни Царицы, и бил его, Царевича, своими руками кнутом, а от того он Царевич и умер.

«Великий Князь» в этом случае – сын Алексея Петр, будущий Петр II.

Помимо прочего, существенно то, что наиболее полные сведения следователи получили даже не от расспросов с пыткой, а от исповеди как Марии, так и Королька. Священники выполнили петровский указ и на тайну исповеди внимания не обращали.

Расспросы с пыткой, судя по записям, происходили именно после донесения священников.

К розыску привлекались новые лица из служителей в доме Меншикова. Выяснилось, что они вполне осведомлены о происходившем в царской семье.

Некая «старуха Варвара Кулбасова», одна из тех женщин, что ходили за княжескими детьми, по признанию Королька, говорила очень значимые для следователей вещи.

Будем помнить, что Королька пять раз вздергивали на дыбу, били кнутом и жгли огнем и выбили из него много разнообразной информации.

В частности, от «старухи Варвары Кулбасовой» он слышал о том, что «старую царицу», то есть Евдокию Лопухину, «сожгли или где дели, а горело, де, в то время на Конюшенном Дворе, а тут никого не пускали». То есть пожар был устроен для сожжения «старой царицы».

Стало быть, народ ждал от власти чего угодно.

Но главный и наиболее опасный мотив касался слухов о том, что шестилетнему великому князю Петру Алексеевичу «уже многие и ныне сказывают», как и по чьей вине погиб его отец.

Следствие по делу Василия Королька вели первые лица политического сыска – генерал Андрей Иванович Ушаков, будущий свирепый шеф Тайной канцелярии при Анне Иоанновне, и нынешний глава этого учреждения Петр Андреевич Толстой, главное действующее лицо в «деле» Алексея. Стало быть, этому направлению следствия придавалось особое значение.

Маленький царевич Петр Петрович, наследник, сын Екатерины, уже умер, и была высока вероятность, что трон после Петра займет царевич Петр Алексеевич. И, повзрослев и обладая властью, не забудет, кто погубил его отца…

2

Как мы знаем, еще в начале века, в 1700-е годы, в народном, общественном сознании уже вызревал образ жестокого будущего – неизбежный конфликт отца и сына, который мог закончиться только трагически.

Это явление – пророческая мифология, порожденная особым инстинктом, также питавшимся полуосознанным предшествующим опытом, – не в последнюю очередь определяло атмосферу, в которой развивались отношения Петра и Алексея. При длительном внешнем благополучии и тот и другой жили с ощущением опасности.

И когда в 1715 году Петр решил для себя вопрос об участи сына, то появилась необходимость фундаментально подготовить общественное, народное сознание к роковой развязке, возвести вопиющее нарушение законов Божеских и человеческих в образец государственной мудрости и в пример нравственного подвига, чтобы на этой основе и далее возводить новую вавилонскую башню идеального «регулярного» государства.

Вопреки традиционному мнению, у Петра были большие сложности с выбором надежных сотрудников.

Но в случае реформы нравственной, идеологической, при попытке создания ведущей концепции царствования судьба ему улыбнулась.

4 июля 1706 года Петр приехал в Киев. Готовилось возведение крепости. В ожидании похода Карла XII в российские пределы укреплялись границы со стороны Польши.

По традиции его приветствовал торжественной речью представитель Киевско-Могилянской академии Феофан Прокопович.

Речь молодого монаха поразила царя своей нетривиальностью и общекультурной насыщенностью.

Феофан Прокопович, преподававший поэтику, риторику, философию и богословие, очень искусно построил свою речь, так что восторженное восхваление монарха не казалось грубой лестью, а выглядело как дань высокой традиции.

Что о солнце Анаксагор философ, то я глаголю о Царском зрении. Ученейший древний любомудрец, аки бы человек тоей ради вины создан был, дабы смотрел на солнце: тако солнечному светилу удивляешеся! Но поистине аки природное всем желание есть Царя видети 〈…〉 и аще кто видел, счастием своим зовет, в благополучие себе вменяет и тем вельми хвалится, яко Царя видел. Кое же было желание Киеву узрети Царя своего. 〈…〉

Правда то, яко ты Пресветлый Монархо Наш и прежде пришествия твоего присутствовал еси зде, и всегда обитаеши. Обитавши на судех правдою, обитаеши в Церквах поминанием Твоим, обитаеши в монастырех Твоими милостями, обитаеши во всем граде державною, обитаеши во всех мыслях славою, во всех сердцах любовию.

Дальше следовал долгий и подробный экскурс в историю – повествование о деяниях предшественников Петра, киевских князей и московских царей. И примеры из римской истории, и отсылки к Священному Писанию.

Это было еще до Полтавы, но Феофан точно уловил, что` особенно понравится воюющему царю.

«Зрит весь мир избранный твои полки: удивляются иноземнии кавалерии Российской. Кая равная похвала быти может рицарству сему?»

Через три года «Слово похвальное» в честь победы под Полтавой написано было им на трех языках – на латыни, славянском и польском.

Феофан обращался не просто к миру и городу. Прежде всего он обращался к самому Петру, восторженно объясняя ему масштаб его свершений.

Вся Твоя и дела и деяния, Пресветлейший Монархо, дивная воистину суть. Дивне презиравши светлость и велелепие Царское, дивне толикие подъемлеши труды, дивне в различныя Себе ввергаеши беды, и дивне от них смотрением Божиим спасаешися, дивне и гражданския, и воинския законы, и суды уставил еси, дивне весь Российский род тако во всем изрядно обновил еси, обаче ныне достигл еси верха дивной славы, и отселе не вспомянет Тебе никто же без великого удивления. О нас, блаженных! О нас, благополучных! Что се с нами по неисчетным своим щедротам сотвори Бог? Забываются все мимошедшия скорби за нашедшая безмерная и безчисленная благая! Кия бо плоды от победы сей родишася нам? Превеликая слава народа нашего, здравие, безпечалие, мира возвращение, всякое изобилие, Церкви благостояние. Что же прочее? О, благословения на нас твоего, Боже наш! Мнит ми ся, яко светает уже день той, вон же проклятая унея, имевшая в отечество наше вторгнутися, и от своих гнездилищ извержена будет, святая же православно-кафолическая вера, юже от Малой России служители диавольскии изгнати хотяху, и во иныя страны благополучие прострется.

И Петр оценил возможности молодого монаха.

В 1711 году он взял Феофана с собой в роковой Прутский поход, и, очевидно, монах вел себя мужественно, поскольку сразу по возвращении он был назначен игуменом Киево-Братского монастыря, ректором Киево-Могилянской академии и профессором богословия.

А в 1715 году, когда долго и глубоко назревавший, неразрешимый конфликт между Петром и Алексеем стал явным, царь вызвал Феофана в Петербург.

Болезнь помешала Феофану выполнить приказ немедленно. Он оказался в Петербурге незадолго до отъезда царевича Алексея за границу.

Он пользовался благосклонностью Меншикова, которому тоже посвятил сильное «Слово похвальное», и вполне вероятно, что ситуация в августейшем семействе была ему известна.

Во всяком случае, в первом же своем публичном выступлении в столице, 28 октября 1716 года, он произнес «Слово похвальное в день рождества Благороднейшего Государя Царевича и Великого Князя Петра Петровича», где уже намечены были те идеи, которые было необходимо Петру внедрять в общественное сознание.

Что же являл собой этот умный, безмерно образованный и талантливый человек, ставший рупором ведущих идей Петра, мощно их воплотивший в ярких и убедительных текстах?

Он родился в Киеве, в семье состоятельного купца, и при рождении был наречен Елеазаром. Его дядя, Феофан Прокопович, был ректором Киево-Братской коллегии, и юному Елеазару естественно было при таком покровительстве выбрать духовную карьеру. Но путь его по этой стезе оказался своеобразен и вполне соответствовал особенностям его личности.

Он блестяще окончил академию и, как один из лучших учеников, был отправлен для продолжения образования в Краковскую, а затем Львовскую католическую школу. Но, чтобы учиться в католической Польше, нужно было отказаться от православия. И юный Элазар стал униатом, то есть адептом католической церкви греческого обряда. В Польше он принял монашеский обет и обратил на себя внимание монахов греко-униатского ордена Василия Великого, базилиан. Орденское начальство отправило его в Рим – учиться в коллегии Св. Афанасия, специально учрежденной Папским престолом для пропаганды католичества среди славян и греков.

В монашестве он стал Елисеем.

Обладая неистовой жаждой знаний, он проводил все свое внеучебное время в Ватиканской и других библиотеках, а в коллегии изучал правила красноречия, стихосложения, знакомился с творениями античных философов. Разумеется, особое внимание уделялось творениям отцов Западной и Восточной церкви.

Он прошел полный курс католического богословия.

И снова привлек внимание влиятельных персон. На этот раз это были иезуиты.

И тут произошло нечто не совсем понятное. Очевидно, ему было императивно предложено вступить в орден Иисуса. Но это не соответствовало его планам, а прямо отказаться было опасно. И он предпринял рискованный шаг – тайно бежал из Рима. В противном случае ему пришлось бы остаться в Италии.

Возможно, с этой ситуацией связано его будущее резкое неприятие папежества. Он явно ненавидел все, что было связано с Ватиканом.

Благодаря живому уму, сильной памяти и фанатическому усердию он стал за годы, проведенные в Польше и Риме, без преувеличения одним из образованнейших людей своего времени. Тем более что он и дальше свое образование пополнял.

Он вернулся в Киев в 1702 году. Ему был двадцать один год, и он был исполнен честолюбивых планов.

Он тут же перешел из униатства в православие и сменил имя Елисей на Самуил, а в 1705 году снова сменил имя и стал Феофаном – в честь своего дяди и покровителя[100].

О его первой встрече с Петром и начале его карьеры нам известно.

Позднейшие исследователи оценивали его сурово. Авторитетный историк Церкви протоиерей Георгий Флоровский в монументальном труде «Пути русского богословия» так характеризует личность Феофана: «Феофан Прокопович 〈…〉 был человек жуткий. Даже в наружности его было что-то зловещее. Это был типический наемник и авантюрист, – таких ученых наемников тогда много бывало на Западе. Феофан кажется неискренним даже тогда, когда он поверяет свои заветные грезы, когда высказывает свои действительные взгляды. Он пишет всегда точно проданным пером. Во всем его душевном складе чувствуется нечестность. Вернее назвать его дельцом, не деятелем. Один из современных историков остроумно назвал его „агентом Петровской реформы“. Однако Петру лично Феофан был верен и предан почти без лести и в Реформу вложился весь с увлечением. И он принадлежал к тем немногим в рядах ближайших сотрудников Петра, кто действительно дорожил преобразованиями. В его прославленном слове на погребение Петра сказалось подлинное горе, не только страх за себя. Кажется, в этом только и был Феофан искренним, – в этой верности Петру, как Преобразователю и герою…»[101]

Характеристика жестокая. Можно было бы заподозрить Флоровского в пристрастности. Недаром Бердяев предложил в рецензии на «Пути русского богословия» назвать книгу «Беспутство русского богословия».

Но другой весьма уважаемый мыслитель, Николай Онуфриевич Лосский, в «Истории русской философии» писал: «Отец Георгий оказал большую услугу развитию русского богословия своей замечательной работой „Пути русского богословия“»[102].

Скорее всего, Флоровский не совсем справедлив, называя Феофана наемником и авантюристом. Он сам же опровергает это обвинение, говоря о подлинной преданности Феофана Петру и делу реформы.

Другой вопрос – какой аспект реформы, или «революции», Петра был ему по-настоящему близок и какими средствами содействовал он своему патрону.

Дмитрий Александрович Корсаков, многолетний профессор русской истории в Казанском университете, ученый, не любивший крайностей, тем не менее в основательной работе «Воцарение императрицы Анны Иоанновны», вышедшей в 1880 году, изучив роль Феофана в драматических событиях января-февраля 1730 года, тоже начертал не менее зловещий портрет этого ближайшего сотрудника первого императора: «…властолюбивый и заносчивый, он стремился к власти, хотел быть временщиком в Русской церкви, и если не мечтал о патриаршестве, то надеялся так организовать синодальную коллегию, чтобы первенствовать в ней фактически. При Петре Великом ему не удалось достичь этого: Стефан Яворский и Феодосий Яновский заграждали ему дорогу, да и император был не из таких людей, которые способны равнодушно сносить чье-либо первенство. Со смертию Петра открылась широкая арена для честолюбивых мечтаний временщиков. Стефан Яворский сошел уже в могилу, и Феофан направил всю свою злобу против Феодосия, который и был им низвергнут. Заточенный в отдаленный монастырь под именем „чернеца Федоса“, он явился первой жертвой ненасытимого честолюбия и жестокой мести, которыми преследовал Феофан своих врагов. Ряд архиерейских процессов, начатых Феофаном уже при Анне и окончившихся после его смерти, ложится кровавым и тяжким укором на память Новгородского архиепископа. Эти процессы, которым Феофан постоянно придавал политический характер, далеко превосходят коварством и жестокостью параллельно шедшие с ними политические процессы государственных людей царствования Анны Иоанновны…»[103]

Историк Церкви и пастырь архиепископ Филарет (Гумилевский), старавшийся быть лояльным собрату-иерарху, тем не менее как честный и справедливый человек должен был признать, характеризуя Феофана: «Христианство хорошо было известно уму его, он знал его отчетливо и полно; но оно не было господствующим началом его жизни; хитрый и дальновидный, он умел находить себе счастье, не справляясь с совестью».

В своей «Истории русской церкви» архиепископ Филарет скупо, но выразительно и горько рассказывает о расправе Феофана над его идейным противником, архиепископом Феофилактом Лопатинским.

«Феофан Прокопович сильно унизил себя в этой борьбе. 〈…〉 Он не был столь добросердечен, чтобы забывать личные оскорбления, не был столь велик духом, чтобы не унижаться перед сильными времени для видов честолюбия. 〈…〉 И Феофан, не умевший побеждать в себе страстей, стал действовать против Стефана и Феофилакта. Он представил в Тайную канцелярию Бирона как „Камень веры“ (сочинение Стефана Яворского. – Я. Г.), так и апологию, писанную Феофилактом, называя их вредными для государства. Феофилакт тогда же исключен из членов Синода и удалился в Тверь. 〈…〉 Но Бирон и Феофан не оставляли неоконченными начатых дел»[104].

Старый архиепископ оказался в застенке. Его подымали на дыбу и били батогами, а затем он был лишен сана и монашества и заключен в Петропавловскую крепость, где его разбил паралич.

Таков был Феофан Прокопович, которому Петр поручил оформить свои главные политические идеи.

Это был очень точный выбор, поскольку неукротимая энергия Феофана в достижении своих целей была под стать петровской в делах государственных, равно как и отношение к роду человеческому.

Пушкин писал, что «Петр I 〈…〉 презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон». Строители утопий любят только будущее человечество.

Если принять это за правду – а мы к этому еще вернемся, – то такая формула вполне относится и к Феофану, безжалостному и высокомерному.

Это явное презрение распространялось и на Церковь как институт.

В августе 1716 года, собираясь в Петербург, Феофан писал (на латыни) своему другу:

Может быть, ты слышал, что меня вызывают для епископства; эта почесть меня так же привлекает и прельщает, как если бы меня приговорили бросить на съедение диким зверям. Дело в том, что лучшими силами своей души я ненавижу митры, саккосы, жезлы, свещники, кадильницы и тому подобные утехи: прибавь к тому весьма жирных и огромных рыб. Если я люблю эти предметы, если я ищу их, пусть Бог меня покарает чем-нибудь еще худшим. Я люблю дело епископства и желал бы быть епископом, если бы вместо епископа мне не пришлось быть комедиантом. Ибо к тому влечет епископская и в высшей степени неблагоприятная обстановка, если не исправит ее божественная мудрость.

Поэтому я намерен употребить все усилия, чтобы отклонить от себя эту чрезвычайную почесть и лететь обратно к вам.

На самом деле Феофан и не думал отказываться от епископства, то есть от власти. Впоследствии он жестоко отомстил тем, кто возражал против его посвящения в этот сан.

Его не случайно обвиняли в пристрастии к протестантству. Ему и в самом деле претила ритуально-торжественная сторона как католической, так и православной церковной жизни. Ему нужна была власть в чистом виде.

И он готовил свое вступление во власть и помимо хвалебных слов Петру и Меншикову.

В 1712 году он написал некое сочинение – «Книжицу» – «Повесть о распре Павла и Варнавы с иудействующими и трудность слова Петра Апостола о неудобоносимом законном иге пространно предлагается».

Это обширное сочинение – 158 страниц! – посвящено было близкому к царю вельможе, возглавлявшему Монастырский приказ, то есть ведавшему церковными делами: «Сиятельнейшему и превосходительнейшему сенатору, благороднейшему господину, графу Иоанну Алексеевичу Мусину-Пушкину. Моему господину и патрону».

Мусин-Пушкин, весьма влиятельная персона, с момента создания Сената в 1711 году – первый в списке сенаторов. Стало быть, еще будучи ректором академии в Киеве, Феофан наладил тесные связи с одной из «сильных персон» в окружении Петра.

На первый взгляд «Книжица» посвящена сугубо теологическим проблемам, хотя в тот момент достаточно злободневным.

Сюжет «Книжицы» взят Феофаном из Деяний апостолов (15: 10). В этой главе рассказывается о спорах апостолов Павла и Варнавы в Иерусалиме с фарисеями о роли обрезания в деле спасения. Но Феофан расширил сюжет и фактически изменил проблематику.

Понятие «иго» в небытовом смысле в Новом Завете встречается только дважды. Один раз именно в Деяниях. Апостол Петр, на которого Феофан и ссылается, говорит агрессивным фарисеям: «Что же вы ныне искушаете Бога, желая возложить на выи учеников иго, которого не могли понести ни отцы наши, ни мы?»

Речь шла об обращении язычников и соблюдении Закона.

Архиепископ Феофилакт, полемизируя с Феофаном, воспользовался другим евангельским текстом – Евангелием от Матфея.

Иисус увещевает нераскаявшихся грешников: «Возьмите иго Мое на себя, и научитесь от Меня; ибо я кроток и смирен сердцем; и найдете покой душам вашим. Ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко» (11: 29–30).

Если в трактате Феофана главной смысловой формулой было «неудобоносимое законное иго», то Феофилакт назвал свой полемический ответ «Иго Господне благо и бремя Его легко».

Неизвестно, прозревал ли Феофилакт политическую подоплеку выступления Феофана. Скорее всего, он исходил из теологического несогласия, подозревая того в «калвинской ереси».

Флоровский писал о спорах вокруг «Книжицы», которая не была опубликована (вышла только в 1774 году), но была широко известна в церковных кругах: «Именно учение Феофана об оправдании в этой книжице дало первый повод его противникам заговорить о его „церковных противностях“, что-де заражен он „язвой калвинскою“, что вводит он-де в мир российский мудрования реформатские. Для таких упреков и подозрений было достаточно оснований. Феофан исходит из самого строгого антропологического пессимизма, почему для него заранее обесценивается вся человеческая активность в процессе спасения. 〈…〉 Человек разбит и опорочен грехопадением, пленен и опутан грехом. Пленена и обессилена самая воля. 〈…〉 Феофан подчеркивает, что „совершается“ спасение верой, и дела человека не имеют никогда совершительной силы…»[105]

Но при внимательном чтении «Книжицы», с учетом общего мировоззрения и практической деятельности Феофана, в ней можно уже в 1712 году обнаружить черты той политической доктрины, которую с такой страстью будет он оформлять и проповедовать уже через несколько лет.

Вступительный текст, обращенный к «господину и патрону», и начинается соответственно. «Се мое об иге законном мнение, сказующее тяжесть его не удобоносимую ни в чем ином быти, точию в оной закона истязательной силе, еже бы во всех писанных, в книзе законней, пребыти совершенным, и весьма безгрешным! а не достигну толикой святыни, полежати клятве оной: „Проклят всяк, иже не пребудет во всех писанных в книзе законней, яко творити я“».

Еще выразительнее и определеннее «Извещение о книжице сей благочестивому читателю»:

Прием вину дела сего, с разговора о слове Петра Святого, закон игом неудобоносимым нарекшаго, надеяхся недолгим словом окончить сие.

Трудности бо сея, в чем есть неудобоносимая тяжесть законная, сие краткое мое решение есть: тое есть оная тяжесть, чего требует закон ко оправданию законному, а никто же от человек совершити может. Закон же требует безгрешнаго, и ниже мало скудного хранения всех заповедей своих, аще кто законом оправдитися хощет: а такового законохранения никто же от человек исполните может, кроме единого безгрешного Христа: понеже кто же безгрешен есть, аще бы единый день жития его был: убо тяжесть оная законная в сем лежит: еже быти безгрешным закона творцом тако, дабы на суде Божием возмог весьма невинен быти и оправдитися.

Флоровский, опытный и образованный богослов, так расшифровывает смысл весьма хитросплетенных рассуждений Феофана: «„Оправдание“ Феофан понимает вполне юридически 〈…〉. Это есть действие благодати Божией, которым кающийся и уверовавший во Христа грешник туне приемлется и объявляется правым, и не вменяются ему грехи его, но вменяется правда Христова…»[106]

Эта установка естественно переключалась в политическую плоскость. Ничтожный и сокрушенный изначальным грехом человек, неспособный снести «иго неудобоносимое» соблюдения заповедей, что бы он ни творил в этой жизни, спастись может только беспредельной верой, которая сама по себе искупает любые его поступки. Соответственно, человеку для физического спасения достаточно беспредельно и безоговорочно верить в наместника Бога на земле – Государя.

Недаром в своих рассуждениях Феофан время от времени переключается на светскую терминологию, чтобы доходчиво пояснить читателю свою мысль: «Подобно корона и скипетр Царский вельми быти тяжкое, а малодушному и малоумному человеку отнюдь неудобоносимое глаголется, не ради материи своей: кто невесть? но ради дела собою знаменуемого».

В последней части трактата, где речь преимущественно идет о той самой проблеме «оправдания», которую Флоровский выделил как основную и которая строится в значительной степени на истории жертвоприношения Авраама, готового к закланию своего сына, Феофан тоже для усиления смысла прибегает к «государственной» лексике.

Чтобы подкрепить утверждение о многосмысленности текстов Писания, он пишет: «Обычно, как в слове человеческом, тако и в Божием. В слове человеческом многие примеры суть, яко егда глаголем: скипетро царства сего или оного крепко быти: сие есть самое царство. И Царскую жалованную грамоту, нарецаем милость Царскую».

История Авраама и Исаака наверняка постоянно жила в сознании Феофана. Тем более что его мысль совершала причудливые обороты. Если, как резонно утверждает Флоровский, с одной стороны, «дела человека не имеют никогда совершительной силы», а значение имеет только вера, то с другой – веру можно доказать именно делом.

«Егда Авраам, возложи на жертвенник связанного Исаака, и уже намеревался заклати его, запрещающий тое Ангел сице проглагола к нему: Ныне познах яко боишися ты Бога, и не пощадел ecu сына твоего возлюбленного мене ради. А от сего слова яве есть, яко делом тем Авраам показал великую веру свою».

Собственно, вся деятельность Феофана с появления его в Петербурге есть напряженные поиски аргументов для оправдания того, что задумал Петр, и того, что он совершил, – сыноубийства.

Для этого необходимо было предложить предельно убедительную идею государственного устройства, сутью которого является абсолютная власть монарха, не подлежащего суду человеческому, а исключительно суду Божьему. А для этого монарх должен был стать подобен Богу во всех своих деяниях и обладать Его правами в решении человеческих судеб и судеб народов и государств.

Здесь нет ни надобности, ни возможности разбираться в перипетиях собственно богословского спора, в котором противники Феофана уличали его в проповеди протестантизма.

Как писал тот же Флоровский, «Феофан был изворотлив и ловок и сумел отвести от себя богословский удар. Возражения несогласным под его пером как-то незаметно превращались в политический донос, и Феофан не стеснялся переносить богословские споры на суд Тайной Канцелярии. Самым сильным средством самозащиты, – но и самым надежным, – было напомнить, что в данном вопросе мнение Феофана одобрял или разделял сам Петр»[107].

Уделить такое внимание «Книжице» имело смысл, чтобы было ясно: идеи, которые он с такой страстью и, прямо скажем, талантом проповедовал и защищал в период «дела» царевича Алексея и сразу после него, оформляя и оправдывая страшные результаты, не были навязаны Феофану царем. Они были органичны для него, поскольку он был, по сути, не столько богословом, сколько политическим дельцом, для которого церковная жизнь была наиболее подходящей сферой для карьеры, а христианская доктрина органично трансформировалась в учение политическое. Привычные для русского православного человека термины и сюжеты приобретали политический смысл.

А христианская мораль – «иго неудобоносимое» – отступала перед политической целесообразностью, воспринимаемой как императив, и поскольку, как мы увидим, в доктрине Петра – Феофана желание монарха и есть воля Божия, то любое деяние можно было оправдать.

Речь шла о власти абсолютной в точном смысле слова. Власти, делегируемой Богом самодержцу для устроения дел человеческих на вверенной ему территории.

Демиург, каким мыслил себя Петр, строитель утопии, и должен был обладать именно такой властью.

3

В одном из своих историософских сочинений Александр Михайлович Панченко анализировал ситуацию, в которой мы стараемся разобраться: «Культура объявила себя соперницей веры и при Петре, казалось, выиграла это соперничество. Смысл Петровских реформ вовсе не европеизация, как принято думать, смысл ее – секуляризация, обмирщение. Петр упразднил патриаршество, учредил Синод и сам себя назначил главою Церкви, „крайним Судиею Духовной коллегии“. „Устами Петровыми“ в сфере религии (точнее, идеологии) был архиепископ Феофан Прокопович, человек умный и ученый, но авантюрного склада, умевший „находить себе счастие, не справляясь с совестию“ (Филарет Черниговский). Впрочем, у птенцов гнезда Петрова совесть была вообще не в чести. Эта „бессовестность“ – черта не столько индивидуальная, сколько эпохальная. Рушилась старосветская нравственность – поскольку рушилась духовная власть Церкви („папежский се дух“, – восклицал Феофан). Высшая инстанция – государь, который объявляется хранителем и толкователем истины, „власть высочайшая… надсмотритель совершенный, крайний, верховный и вседействительный, то есть имущий силу и повеления, и крайнего суда, и наказания над всеми себе подданными чинами и властьми, как мирскими, так и духовными. И понеже и над духовным чином государское надсмотрительство от Бога установлено есть, того ради всяк законный государь в государстве своем есть воистину епископ епископов“. „Епископ“ в буквальном значении – „надсмотритель“. Феофану Прокоповичу мало этой почти кощунственной игры словами, он называет царя и „Христом“ (в буквальном смысле – „Помазанником“)»[108].

Собственно говоря, Панченко здесь опирается на соображения Флоровского.

«Новизна Петровской реформы не в ее западничестве, но в секуляризации», – писал Флоровский[109]. Он обратил внимание на то, что Панченко называет «почти кощунственной игрой словами»: «…предостерегает, как бы кто, под видом ревности церковной, не восстал на „Христа Господня“. Ему доставляет явное удовольствие эта соблазнительная игра словами: вместо „Помазанника“ называть Царя „Христом“»[110].

Дело, конечно, не в удовольствии, а в стремлении решить главную задачу – внедрить в народное сознание ассоциацию между всевластием Господа Бога над миром и царя над своим народом.

Флоровский напоминает, что эта тенденция началась не с Феофана.

История сакрализации персоны государя подробно исследована в работе Виктора Марковича Живова и Бориса Андреевича Успенского «Царь и Бог: Семиотические аспекты сакрализации монарха в России»[111].

Исследователи, естественно, расширяют и углубляют проблематику. И практика Феофана Прокоповича оказывается одним из аспектов длительного хронологически и значительно более событийно-многообразного сюжета.

Религиозно-политическая идеология, обусловленная восприятием Москвы как Третьего Рима, может быть определена как теократическая эсхатология: Москва остается последним православным царством, а задачи русского царя приобретают мессианистический характер. Россия как последний оплот православия противопоставляется всему остальному миру, и это определяет отрицательное отношение к внешним культурным влияниям (в той мере, насколько они осознаются). Чистота православия связывается с границами нового православного царства, которому чужды задачи вселенского распространения; культурный изоляционизм выступает как условие сохранения чистоты веры. Русское царство предстает само по себе как изоморфное всей вселенной и поэтому ни в каком распространении или пропаганде своих идей не нуждается. 〈…〉 Эта идеология претерпевает коренное изменение в царствование Алексея Михайловича. 〈…〉 Алексей Михайлович стремится в принципе к возрождению Византийской империи с центром в Москве как вселенской монархии, объединяющей в единую державу всех православных. Русский царь должен теперь не только занимать место византийского императора, но и стать им. 〈…〉 Русские традиции рассматриваются как провинциальные и недостаточные 〈…〉.

〈…〉…со времени Алексея Михайловича момент помазанничества приобретает исключительно большое значение в восприятии монарха в России. И характерно, что, по крайней мере, с начала XVIII в. монарх может называться не только «помазанником», но и «Христом». 〈…〉 В послании восточных патриархов к Алексею Михайловичу (1663 г.) преданность царю выставляется в качестве конфессионального требования именно в силу того обстоятельства, что царь называется именем Христа (т. е. помазанник), и, следовательно, невозможно быть христианином, не будучи верноподданным[112].

Деятельность Феофана, как и вся церковная реформа Петра, представляется моментом окончательного концептуального перелома традиции и началом нового качества процесса.

Не только семантическое, но и конкретно бытовое отождествление царя с Христом возникает в Петровскую эпоху. Исследователи приводят целый ряд соответствующих примеров.

Так, фактический глава Сената, один из первых вельмож государства, князь Яков Федорович Долгорукий, явно замешанный в «деле» Алексея и опасающийся жестокой кары, писал в разгар следствия в феврале 1718 года: «Ныне принужден я недостойным моим воплем отягчить Вашего Величества дрожайшие ушеса: преклони, Господи, ухо твое и услыши глас раба твоего, в день зла моего вопиюща к тебе!»

Петр, разумеется, знал текст, к которому князь Яков Федорович хотел привлечь высочайшее внимание и разжалобить разъяренного владыку. Это молитва Давида «Об избавлении от врагов».

«Услышь, Господи, правду [мою], внемли воплю моему 〈…〉. К Тебе взываю я, ибо Ты услышишь меня, Боже; преклони ухо Твое ко мне, услышь слова мои» (Пс. 16: 1, 6).

Или другой текст из этой молитвы:

«На Тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь вовек; по правде Твоей избавь меня; приклони ко мне ухо Твое, поспеши избавить меня. Будь мне каменною твердынею, домом прибежища, чтобы спасти меня» (Пс. 30: 2–3).

Долгорукий не без основания считал, что, обращаясь к царю как к Господу Богу, он имеет больше шансов на снисхождение. И не ошибся.

Помимо исследования «византийских мотивов» в идеологии Московского царства и трансформации этого наследия, авторы приходят к принципиальным выводам, имеющим непосредственное отношение к нашей проблематике. «…Наименование царя „христом“, – пишут они, – не ограничивается чисто этимологическими соображениями, но свидетельствует и о их реальном сближении в сознании того времени»[113].

И утверждение о политическом результате тенденции при Петре: «Апологеты государственной власти настаивают при этом на закономерности подобных атрибутов, и это делает внешние знаки сакрализации царя предметом государственной политики. Таким образом сакрализация царя превращается в государственный культ»[114].

Особость рассматриваемой нами ситуации в том, что Феофан по желанию Петра перевел «сближение в сознании» в чисто прагматическую плоскость, сделав его орудием решения сиюминутных остроактуальных проблем, главной из которых было объяснение и оправдание расправы с царевичем Алексеем, законным наследником престола.

Эту важнейшую в тот момент задачу Феофан с присущей ему яростной энергией и ораторской одержимостью решал в сочинении воистину вдохновенном, датированном 6 апреля 1718 года.

В это время Алексей и другие лица, арестованные по его «делу», прибыли из Москвы в Петербург для продолжения розыска. Ждали приезда «девки Ефросиньи». Было ясно, что обещанное прощение, данное Петром царевичу, скорее всего, будет аннулировано.

Риторическая и смысловая почва для этого основополагающего сочинения была подготовлена. Еще 28 октября 1716 года Феофан, только успевший осмотреться в Петербурге, произнес проповедь, в которой обозначил главное направление своей будущей деятельности.

Это была годовщина рождения царевича Петра Петровича, и в восторженной проповеди, произнесенной в присутствии многих знатных особ (Петр был за границей), кроме панегирика малолетнему наследнику престола, он предлагает миру и городу свою любимую идею повиновения высшей воле, которая, следовало понимать, сосредоточилась в личности светского властелина.

Со свойственным ему размахом он подтверждает свое утверждение общемировым опытом: «Поиди в Африку, таковаго чина: Фец, Тунис, Алжир, Трипол, Барка и великая Ефиопиа народ Абиссинский и прочая на полудни Государства. Поиди во Асию, такова Туркия, Персида, Индия, Хина с Китаем и Япония, все подобное слышим и об Америке новом имянуемом свете». В качестве примера отрицательного приводится Речь Посполитая, отвергнувшая эту благую форму правления и оттого пострадавшая.

Любопытно, что Никифор Вяземский счел нужным отправить вслед едущему по Европе в сторону Вены Алексею письмо с сообщением о прибытии в столицу Прокоповича.

Нет конкретных сведений о беседах в этот период (после 1716 года) Петра с Феофаном. То, что они работали сообща над тем, что можно назвать идеологической моделью, несомненно.

С некоторыми результатами мы уже знакомились. И дело было не только в необходимости воздействия на общественное, народное сознание в преддверии слома принципов наследования власти и демонстративного отрицания заповеди «Не убий» по отношению к царскому сыну.

Иван IV Грозный убил своего сына. Но это был эксцесс, несчастный случай, результат мгновенной безумной вспышки.

Здесь же речь шла о продуманной акции.

Это требовало подготовки и оправдания.

Это требовало психологической подготовки и оправдания для самого Петра. Нет оснований думать, что это решение далось ему легко и он не понимал общественной, народной, международной реакции.

Ему необходимо было убедить себя в своем праве поступить именно так, и это было главное. «Петр презирал человечество…»

Феофан выполнял обе функции. Он создавал обоснование для мира и индульгенцию для исполнителя.

4

Трактат «Слово о власти и чести царской», датированный 6 апреля 1718 года, имеет развернутый подзаголовок: «Яко от самого Бога в мире учинена есть, и како почитати Царей, и оным повиноватися людие долженствуют, кто же суть, и коликий имеют грех противляющиися им».

В самом названии уже содержится суть и смысл «Слова» – обличение людей, кои дерзнули отказать в подчинении царю.

В первой половине марта были жестоко пытаны и 17-го числа казнены епископ Ростовский Досифей и несколько близких к нему людей.

Это был круг бывшей царицы Евдокии.

В тот же день колесован был Александр Кикин, которого Петр некогда ласково называл «дедушкой», домашний человек в августейшей семье, и отправлен в ссылку в кандалах прославленный генерал, князь Василий Владимирович Долгорукий, еще недавно успешно соперничавший с Меншиковым, доверенное лицо царя.

Через месяц с небольшим будет вздернут на дыбу и бит кнутом Алексей, и начнется череда его жесточайших истязаний.

В этот промежуток и создается «Слово о власти и чести царской» – злободневный политический текст, пронизанный ощущением опасности и ясно намечавший ту самую кощунственную и необходимую Петру идею, которая возмущала и Флоровского, и Панченко, и многих современников Петра и Феофана.

Для обнародования «Слова» Феофан выбрал праздник Входа Иисуса в Иерусалим, где народ приветствовал его как царя Иудейского, и это можно было считать предвестием воцарения Иисуса в Иерусалиме Небесном. Уже тут началась тонкая словесная игра священными смыслами, и царь земной настойчиво ассоциировался с Царем Небесным.

При этом посрамляются враги Царя Небесного: «Негодуют о сем Архиерее и книжницы, но не успевают, рвутся завистию святии фарисее и пресещи торжество тщатся, но не могут».

И Феофан уже прямо провозглашает: «Не видим ли зде, кое почитание Цареви? Не позывает ли нас сие да не умолчим, како долженствуют подданный оценяти верховную власть? и коликое долженствует сему противство в нынешнем у нас открыся времени?»

Феофан понимает, как далеко он намерен зайти и какую это неизбежно вызовет реакцию, и потому отрицает очевидное: «Ниже да помыслит кто, аки бы намерение наше есть, земнаго Царя сравнити небесному: не буди нам тако безумствовати…»

И далее, постоянно возвращаясь к обличению нынешних последователей «древних монархомахов или цареборцев», Феофан последовательно и настойчиво подводит слушателей и читателей к главной идее.

«Рекл бы еси, что от самаго Царя послан был Павел на сию проповедь, так прилежно и домогательно увещевает, аки млатом толчет, тожде паки и паки повторяет: несть власть аще не от Бога, власти от Бога учиненны, Божий слуга, Божий слуга служитель Божии суть!»

И после длительной подготовки – ссылки и толкования священных текстов, отсылки к историческим примерам – он переходит к главному.

Приложим же еще учению сему, аки венец, имена или титлы властем высоким приличны: несуетныя же, ибо от самаго Бога данныя, которыя лучше украшают царей, нежели порфиры и диадимы, нежели вся велелепная внешняя утварь и слава их, и купно показуют, яко власть толикая от самаго Бога есть.

Кия же титлы? Кия имена? Бози и Христы нарицаются. Славное есть слово Псаломское: аз рех: бози есте и сынове вышняго пси; ибо ко властем речь оная есть. Тому согласен и Павел Апостол: суть бози мнози, и господие мнози. Но и прежде обоих сих Моисей такожде имянует власти: Богом да не злослопиши, и князю людей твоих да не речеши зла. Но кая вина имени толь высокаго? Сам Господь сказует у Иоанна Евангелиста своего, яко того ради бози нарицаются, понеже к ним бысть слово Божие. Кое же иное слово? Разве оное наставление от Бога им поданное, еще хранити правосудие, якоже в том же помянутом псалме чтем. За власть убо свою от Бога данную бози, сиесть наместницы Божии на земли наречены суть. И изрядно о сем Феодорит: «понеже есть истинно судия Бог, вручен же суд есть и человеком; того ради бози наречены суть, яко Богу в том подражающии».

Другое же имя Христос, или помазанный, так частое в писании, что долго бы исчисляти. И комуж потребен толк, чего ради тако нарицаются Царие?

То есть, говоря «Христос», мы можем подразумевать – Петр.

Обличая «древних монархомахов и цареборцев», Феофан решает и проблему политической свободы.

Но на чем назидали мнение свое древний оныи лстецы? На свободе христианстей. Слышаще бо, яко свободу преобрете нам Христос, о нейже и сам Господь глаголет, и на многих местех в посланиях Апостольских чтем, помыслили, будто мы и от властей послушания свободны есмы, и от закона Господня. 〈…〉 Не ведали или паче не хотели ведати окаяннии, в чесом свобода наша Христианская, свободил есть нас Христос крестом своим от греха, смерти и диавола, сиесть, от вечнаго осуждения, аще во истинном покаянии веруем в него 〈…〉. А от послушания заповедей Божиих и от покорения властем предержащим должнаго не подал нам Христос свободы…

После обширного экскурса в самые разные эпохи, когда возникали противоречия между властью и народом, Феофан предрекает национальную катастрофу России в случае посягновения на власть государя.

Мы не до конца сознаем накал народного ропота, доходивший до слуха властных верхов. Феофану, равно как и Петру, он был слишком хорошо известен. И он с искренней яростью обрушивается на недовольных, обнаруживая, вряд ли сам того желая, масштаб этого недовольства и грозящей власти опасности.

Увы окаянства! Увы злоключения времен наших! Да какое негодование равное возимем зде? Киими слезами не плачемся? Киим сердцем довольно возревнуем? Коль противное дело толь твердой истине показали нам нынешняя времена? Державной власти Царю богоданному, не честь умалити, еже и самое к вечному осуждению довольно, но и скипетра и жития позавидете схотелося: но кому похоть сия? Не довлели мски и львы, туды и прузи (саранча. – Я. Г.), туды и гадкая гусеница.

До того пришло, что уже самыи бездельнии в дело! Да в дело и мерзское и дерзское! Уже и дрождие народа, души дешевыя, человеки ни к чему иному, точию к поядению чуждих трудов родившиися, и те на Государя своего, и те на Христа Господня!

Снова Петр – «Христос Господень».

Феофан рисует картину хоть и несостоявшегося, но явно готовившегося страшного мятежа, сопровождаемого оскорблениями чести государя. И когда мы будем рассматривать само «дело» Алексея, следствие и его неограниченную жестокость, надо иметь в виду, что, судя по яростному возмущению Феофана, Петру и близким к нему мерещилась картина, напоминающая ужасы 1682 года, – неистовые толпы, посягающие на честь и жизнь «Христа Господня» – русского царя. «Кая се срамота? Кий студный порок? Страшен сый неприятелем, боятися подданых понуждается! Славен у чужих, безчестен у своих!»

И Феофан пророчествует и предупреждает: «Но не награждается единым студом грех сей, влечет за собою тучу и бурю, и облак страшный бесчисленных бед. Не легко со престола сходят царие, когда не по воле сходят. Тот час шум и трус в Государстве: больших кровавое междоусобие, менших добросоветных вопль, плачь, бедствие, а злонравных человек, аки зверей лютых от уз разрешенных, вольное всюду нападение, грабительство, убийство. Где и когда нуждею перенеслся скипетр без многой крови, и лишения лутчих людей, и разорения домов великих?»

И, рисуя эти апокалиптические картины, Феофан напоминает о Смутном времени как неизбежном следствии.

Этот панический текст подтверждает, что передаваемые иностранными дипломатами слухи о всеобщем недовольстве и грядущих мятежах и в самом деле пронизывали атмосферу государства.

Та тревога, которая сгустилась вокруг «дела» Алексея – бегства, возвращения, розыска, казней, – требовала мощного идеологического ответа. И Феофан призван был этот ответ дать и с грозной убедительностью обосновать безжалостную реакцию царя.

Из приведенного текста ясно, что перед Петром и его «птенцами» вставал призрак гражданской войны, новой Смуты.

Избежать потрясений, по убеждению Петра и Феофана, возможно было, прежде всего убедив общество, народ в абсолютном праве государя решать судьбы страны и каждого человека, не оглядываясь ни на чье мнение, в его неподсудности ничьей воле. Ибо для своих подданных царь был «Христос Господень».

Эту задачу со всей страстью и силой дарования пытался решить Феофан в «Слове о власти и чести царской».

В центре внимания создателей этой концепции ничем не ограниченной власти – монарха и монаха – стояла судьба законного наследника престола, человека царской крови, которого необходимо было уничтожить.

Латентное, а затем открытое противостояние Петра и Алексея при всей разности масштабов их личностей и реальных возможностей оказалось мощным катализатором разнообразных процессов – в том числе и церковной реформы.

5

Это сочинение в очередной раз демонстрирует безграничную эрудицию Феофана, его знание как Священного Писания, истории Церкви, включая борьбу с ересями и противостояние светских и духовных властей, так и вообще античной и средневековой истории. Но сквозь весь этот океан сведений и ассоциаций проходит любимая идея как Феофана, так и Петра: абсолютное верховенство государя и его божественное наместничество.

Он опирается на традицию, восходящую к временам римских царей, республики и империи, когда владыка соединял в себе власть – и светскую и духовную.

Силна же власть сия была и великими приилегиами;

1. Что не должен был ПОНТИФЕКС ни пред сенатом, ниже пред народом давати ответы о своих делах и никакому наказанию не был подвержен.

2. Что един высочайший был ПОНТИФЕКС, не имея себе равнаго другаго.

3. Что до смерти был ПОНТИФЕКС, не отлагаемое имея владычество.

Но если в мире языческом и раннехристианском понтифексы, верховные владыки, были все же ограничены традиционными установлениями, что не шло на пользу народу, то постепенно – и Феофан тщательно прослеживает этот процесс – эти ограничения исчезали и светские государи приобретали высшую духовную власть.

…Есть бо нам вопрос, могут ли Государи христианстии в христианстем законе, то есть по елику христианстии Государи суть, нарещися Епископы. И на сие ответствуем, что могут не толко Епископами, но и Епископами Епископов нарещися. И молю читателя прилежно разсудити следующий довод сего.

Государь, власть высочайшая, есть надсмотритель совершенный, крайний, верховный и вседеиствителный, то есть имущий силу и повеления, и крайнего суда, и наказания, над всеми себе подданными чинами и властьми, как мирскими, так и духовными. Что от ветхаго и от новаго завета доволно показал я в слове о чести Царской…

И после шквала имен, событий из разных областей исторического и теологического знания Феофан снова приходит к тезису, который он не один уже год повторяет как заклинание: «Закон бо христианский в писаниях священных паче всех прочих законов человеческих подает силу высочайшим властем, весма их нерушимых, не прикасаемых, и никоемуже, кроме Божия, суду не подлежащих показует. И потому и именами православными и превосходителными украшает их, христами Божиими и богами их нарицая».

И когда через много лет Ломоносов восклицал, прославляя Петра: «Он Бог, он Бог твой был, Россия…», то это воспринималось отнюдь не как поэтическая метафора.

Провозглашение Петра «епископом епископов» и «Христом Божиим» делало радикальную реформу церковной жизни событием естественным и неизбежным. Верховный, крайний судия и надсмотрщик (что на греческом и означало слово «епископ») имел абсолютное право выстраивать эту жизнь по своему усмотрению.

И еще. Ссылаясь не на кого-нибудь, а на Цицерона, на его знаменитую речь против мятежника Катилины, Феофан возвращается к другому краеугольному тезису: «А изряднее власти великие нарицалися Священносвятыя, того ради, что не удобовредимые были, и кто дерзнул бы на них, осужден был на смерть…»

Годы шли, а тень замученного Алексея не давала им покоя.

Разумеется, церковная реформа, продуманная и осуществленная Петром и Феофаном, отнюдь не покрывала пространство великого переворота, осуществленного «строителем чудотворным», а являлась его частью.

Но – какой частью? Для успеха титанического замысла Петра необходимо было принципиально изменить представление человека о своем месте в Божием мире, представление человека верующего – а таких было абсолютное большинство – о его отношениях с Богом как высшим судией.

Замыслы Петра, осознанные и полуосознанные, – создание идеального «регулярного» государства тотального подчинения и порядка по всем правилам классической утопии – требовали фактической замены Бога как высшего авторитета другим авторитетом, «крайним судией», «Христом Господним», земным воплощением Царя Небесного.

«Слово о власти и чести царской» и «Розыск исторический» были прологом и смысловым фундаментом для двух основополагающих документов, завершивших создание новой императивной доктрины, которая предоставляла Петру неограниченные возможности для любых действий.

Это были «Духовный регламент» и «Правда воли монаршей».

«Духовный регламент» появился в 1721 году, но мы нарушим хронологию и прежде обратимся к «Правде воли монаршей», поскольку главные идеи этого обширного трактата появились задолго до написания «Духовного регламента». И если «Регламент» имел хотя и чрезвычайно важный, но ограниченный смысл, регламентируя церковную жизнь, то «Правда воли монаршей», хотя и была посвящена по преимуществу одному сюжету – праву государя самому избирать себе наследника и, стало быть, восходила к «делу» Алексея, являлась, по сути, развитием и расширением на все пространство народной жизни идеи «Слова о власти и чести царской» – о безграничности этой власти.

5 февраля 1722 года, через три с лишним года после гибели Алексея, был обнародован указ Петра об изменении порядка престолонаследия. Вряд ли, обнародуя этот роковой для российской государственности документ, Петр имел в виду кого-то определенного. Малолетний Петр Петрович, на которого возлагались такие надежды, умер в 1719 году. Но царь хотел иметь полную свободу рук в деле передачи власти.

Очевидно, мощное и угрожающее эхо расправы над Алексеем и всего слома миропредставлений, с этим связанного, неотступно тревожило Петра и всех участников этих событий.

Указ 5 февраля и обширный комментарий к нему, каковым, собственно, и являлась «Правда воли монаршей», должны были закрепить победу над современными «монархомахами и цареборцами» и сделать результаты этой победы окончательными.

Как и в других текстах этого комплекса, Феофан, используя свою эрудицию, предпосылает изложению главной идеи подробное обоснование.

Мы помним, какую роль в логических построениях «Слова о власти и чести царской» играли рассуждения о смысле «титла Величества», который там хитроумно сопрягался с обозначениями Бога – «бози или христы».

Свою высокоумную игру Феофан и здесь начинает с рассуждений о значении и смысле наименований верховной власти, «которую прочии европейские народы с латинска нарицают: маестат или маестет. У всех народов, как славянских так и прочих, сие наречие маестет или Величество употребляется за самую крайне превосходную честь, и единым токмо верховным властям подается, и значит не токмо достоинство их превысокое, и которого, по Бозе больше нет в мире, но и власть законодательную крайне действительную, крайний суд износящую, повеление неотрицаемое издающую, а самую никаковым же законам не подлежащую: такмо изряднейшии законоучители описуют Величество, между которыми Гугон Гроций именно так глаголет: высочайшая власть (Величество нарицаемая) есть, которой деяния ни чьей же власти не полежат, так дабы могли уничтоженными, быти изволение другого человека; когдаже глаголю, другого изъемлю самого его, кто такую власть высочайшую имеет: ему бо волю свою переменити мощно».

То есть никакой власти человеческой государь, маестат, Величество, не подлежит.

«Божией бо власти подлежит, и законам от Бога, яко на сердцах человеческих написанным, тако и в десятисловии подданным повиноватися долженствует; законам же от человека, аще и добрым, яко к обще пользе служащим не подлежит, и закону Божию так подлежит, что за преступление того Божию токмо, а не человеческому суду повинна».

Утверждая абсолютное всевластие государя, Феофан конкретизирует его власть и применительно к окружающим реалиям.

«Может Монарх Государь законно повелевати народу не только все, что к знатной пользе отечества своего потребно, но и все, что ему ни понравится; только бы народу не вредно и воли Божией не противно было». То есть, не стесненный никакими законами, государь сам определяет, что полезно народу и согласно Божиему замыслу.

А именно: «…и сюда надлежат всякие обряды гражданские и церковные, перемены обычаев, употребление платья, домов, строения, чины и церемонии в пированиях, свадьбах, погребениях и прочая, и прочая, и прочая».

Автор авторитетного исследования смысла и источников «Правды воли монаршей» делает ясный вывод: «Словом, монарх имеет право на мелочное вмешательство в частную жизнь подданных, как оно широко применялось в реформационной деятельности Петра Великого; очевидно признание за монархом такого права равносильно полному отрицанию за подданными прав гражданской свободы»[115].

По Феофану, власть государя «есть власть весьма неприкосновенная» и «власть безответственная», поскольку «судящий бо другого не повинующийся уже есть, но властительствующий, яко же вопреки повинующийся кому не может судить того, которому повинуется».

Попытка осуждать действия власти есть непризнание верховенства этой власти с ее «крайним судом», то есть бунт, преступление.

Казалось бы, есть некий ограничитель произвола монарха – Божия воля, божественные установления. Но так ли это?

Георгий Гурвич, автор монографии «„Правда воли монаршей“ Феофана Прокоповича и ее западноевропейские источники», пытается ответить на этот вопрос: «Остается неясным, признает ли Прокопович верховную власть юридически связанной естественным и Божественным законом, или только морально, выражаясь словами Гоббса „in foro interno“. Феофан, как не юрист, очевидно не делает различия между моральными и юридическими сдержками. Признание верховной власти, юридически ограниченной естественным законом, ведет к утверждению за подданными права на пассивное сопротивление, т. е. на неисполнение велений суверена, противоречащих естественному и Божественному закону. Прокопович совершенно обходит молчанием этот вопрос, что говорит в пользу предположения, что он считал верховную власть юридически абсолютно неограниченной, безграничной»[116].

Безусловно, так оно и было. Никакого другого толкования границ своей власти Петр бы не принял.

И если вспомнить, что, согласно доктрине Петра и Прокоповича, государь есть «Христос Господень», не просто наместник Бога на земле, но фактически его земное воплощение, то власть царя представляется абсолютной и ничем не ограниченной.

Феофан постоянно ссылается на европейские авторитеты – Гроция и Пуфендорфа. И он действительно прекрасно знал их сочинения. Но использовал их идеи исключительно так, как ему было нужно. Их представления о естественном праве и общественном договоре были ему принципиально чужды, как его господину и вдохновителю был чужд дух европейской гражданственности при внимательном интересе к государственному устройству, скажем, Швеции и Голландии.

В предисловии к исследованию Георгия Гурвича профессор Юрьевского и Петербургского университетов, видный историк права Федор Васильевич Тарановский писал: «Идейное расхождение в принципах и методе не всегда исключает возможность прямого заимствования частных положений. Такая возможность не исключена для лиц, не проникнутых строгой последовательностью единого философского направления, тем более для лиц, вообще не дисциплинированных в теоретическом отношении и склонных к поверхностному эклектизму. Начетчиком последнего типа как раз и является Феофан Прокопович в „Правде воли монаршей“. 〈…〉 Поставив себе определенное задание, Прокопович для его решения брал свое добро всюду, где его находил…»[117]

Прекрасная иллюстрация метода Феофана – его отсылка к авторитету «Гугона Гроция» в приведенном нами тексте.

Гурвич, тщательно сопоставлявший сочинения Гроция и «Правду воли монаршей» Прокоповича, формулирует представления Гроция: «Суверенная власть обладает 〈…〉 свойством безответственности; этот ее признак Гроций выдвигает в полемике с монархомахами в защиту, следовательно, монархического суверенитета». Но при этом Гроций отнюдь не был сторонником бесконтрольного деспотизма. «Верховная власть, не будучи ограничена никакой другой властью, тем не менее, согласно Гроцию, юридически связана Божественными и естественными законами. 〈…〉 Поэтому для суверена обязательны заключенные им договоры; таким путем власть его может быть ограничена известными условиями – основными законами, не теряя между тем своего суверенного характера…»[118] В своем труде «О праве войны и мира» классик правовой мысли XVII века Гуго Гроций писал: «Царю мы подчинены как верховному государю, то есть без малейшего изъятия, за исключением того, что непосредственно повелевает сам Бог, который, например, одобряет, но не воспрещает перенесение обид»[119]. То есть власть государя неограниченна, за исключением тех случаев, когда нужно выполнить непосредственные повеления Бога. Но Бог одобряет терпеливость по отношению к наносимым властью обидам.

Но вскоре Гроций пишет: «Барклай[120], решительный сторонник царской власти, однако же снисходит до того, что предоставляет народу и его знатнейшей части право самозащиты против бесчеловечной жестокости, хотя и признает, что весь народ подчинен царю 〈…〉. Я отлично понимаю, что чем выше охраняемое благо, тем выше должна быть справедливость, допускающая изъятие из буквального смысла закона; тем не менее я едва ли возьму на себя смелость осудить огульно как отдельных граждан, так и меньшинство народа, прибегавших когда-либо к самозащите в состоянии крайней необходимости, не упуская из виду уважения к общему благу»[121]. Эта глава у Гроция и называется «О сопротивлении власти».

По Феофану же, «должен народ терпети коего либо монарх своего нестроения и злонравие». Ни малейшего права на сопротивление «нестроению и злонравию» государя у народа не остается.

Все, что говорилось, – подготовка к решению главной задачи трактата: обоснование права монарха назначать себе наследника по своему разумению, то есть произволу, не сообразуясь с существующими законами. Но при этом Феофан старается обосновать беззаконие экскурсами в глубокое прошлое, в историю семейных обычаев и прав. Он привлекает тексты Священного Писания и Кодекс Юстиниана. Он опять-таки обращается к авторитету Гроция: «Гугон Гроций, славный законоучитель, в премудром рассуждении о праве войны и мира в книге второй под числом 5 и 7 с древних авторов показует», что в древности родители обладали абсолютной властью над свободой и жизнью своих детей. Конечно, Феофан сознает, что в нынешние просвещенные времена это одобрить невозможно, но тем не менее этот опыт «рассуждение нам подает о великой власти родительской над детьми своими». А уж если частные люди обладают правом изгонять своих «злонравных и непослушниых» детей из дома и лишать наследства, то как можно ставить под сомнение подобное право у самодержцев? Обладающий абсолютной и бесконтрольной властью самодержец, в отличие от родителей-подданных, волен распоряжаться не только статусом, но и жизнью своих детей. «Сугубая власть сия у родителя Самодержца, без всякого прекословия». И какой бы грех ни совершал самодержец, он всегда прав, поскольку сам может определять, что есть грех, а что добро. И распорядиться жизнью своего сына и как отец и как государь он имеет право «того ради, что не имеет вышнего суда, которому бы предъявить винного сына».

Он сам – «вышний», «крайний суд».

«И Монаршей в том воле должны суть повиноваться подданные не токмо без явного прекословия, но и без тайного роптания, еще же и без суждения в помыслах».

Подданный не может даже помыслить о неодобрении высшей власти.

Поскольку «Правда воли монаршей» сочинялась уже после убийства Алексея, то, естественно, одним из главных аспектов общей задачи было оправдание сыноубийства.

Феофан ссылается на Священное Писание, по которому за непокорность и оскорбление родителей полагается смертная казнь, и на опыт всех народов – покушение на жизнь родителей считается тягчайшим преступлением. А, как мы увидим, Алексея обвиняли в желании смерти Петру, и он этого не отрицал.

Не называя имени Алексея, Феофан ясно намекает на конкретную ситуацию: родитель-самодержец должен стараться, чтобы сын был ему подобен, «в мудрости, в добронравии, и во всех добродетелях, а не в самой верховной власти и чести, инако подобало бы сыну от рождения своего или поне от совершенного смысла и возраста действительно соцарствовать отцу своему Государю, не дожидаясь смерти его, что нигде не деется». А государю вовсе не обязательно приближать сына, если тот «негоден и непотребен».

Феофан буквально цитирует «Объявление» октября 1715 года. «Правдой воли монаршей» он по безусловному поручению Петра подвел черту под «делом» Алексея идеологически. Но ни одной из фундаментальных проблем – ни проблемы передачи власти, ни проблемы взаимодействия с народом и ближним окружением, ни проблемы сохранения выбранного темпа и курса реформ после ухода государя – это безусловно талантливое и по-своему убедительное сочинение не решило.

«Весь узел русской жизни сидит тут», – сказал Лев Николаевич Толстой, вникнув в события Петровской эпохи. И был абсолютно прав.

Не только принципы государственного устройства, принципы взаимоотношений власти и общества, принцип формирования государственного бюджета, но и генеральные идеи, родившиеся в напряженно тревожной атмосфере вокруг «дела» Алексея, которые легли в основу дальнейшего строительства вавилонской башни, возводимой гениальным демиургом, отнюдь не исчерпали себя в этом непосильном для страны труде.

Идеи «Правды воли монаршей» и «Слова о власти и чести царской» пережили не только петровское царствование, но причудливо проросли, например, в общественной мысли либерального царствования Александра I.

Михаил Леонтьевич Магницкий, верный сотрудник либерального реформатора Сперанского, трансформировавшийся в неудержимого обскуранта и обличителя заговоров против России, направляемых из Европы, через сто лет после написания «Правды воли монаршей» – в 1823 году – в «Кратком опыте о народном воспитании» так сформулировал желаемый результат воспитания подданного российской короны: «Верный сын церкви православной, единой, истинной невесты Христовой, знает, что всякая власть от Бога, и посему почитает он всех владык земных, Нерона и Калигулу, но истинным помазанником Христом Божиим не может признать никого, кроме помазанника на царство церковью православною».

То, что Нерон и Калигула были полубезумными убийцами и садистами, Магницкого не смущает. Он доводит до конца идею Петра и Феофана о безграничной и безответственной власти монарха. Равно как и повторяет его игру священными терминами: царь-помазанник есть Христос Божий…

6

Одним из последствий «дела» Алексея было «окончательное решение» судьбы Русской церкви.

Уже цитированный нами Виктор Маркович Живов, подводя итог своему исследованию «Церковные преобразования в царствование Петра Великого», предлагает следующую периодизацию: «Таким образом, история церкви и церковной политики в царствование Петра распадается на три периода. В первый период, с начала самостоятельного правления Петра и смерти патриарха Иоакима и до возвращения Петра из Великого посольства и смерти патриарха Адриана, формируются основные идеологические константы отношения Петра к православной церкви и патриаршему церковному управлению. Во второй период, простирающийся до дела царевича Алексея и утверждения Прокоповича в качестве основного агента Петра в церковно-государственной политике, политика в этой области ориентирована на настоящее, носит деструктивный характер и, не основываясь на какой-либо определенной концепции церковно-государственного устройства, преследует цель дискредитации церковного авторитета, разрушения системы церковного управления, бесконтрольного распоряжения церковным имуществом и устрашения духовенства и лишения его возможностей сопротивления. Последний период начинается после дела царевича Алексея и продолжается вплоть до смерти императора; политика в этот период ориентирована на будущее…»[122]

По мнению исследователя, «дело» царевича Алексея оказывается концептуальной вехой, после которой и начинается системная реформа Церкви.

Дело не только и не столько в хронологии. Политический и духовно-психологический кризис, который резко обозначен, был конфликтом отца и сына, требовал сильных и новых средств для его разрешения.

«Дело» Алексея началось не с его побега, возвращения и следствия. Его началом можно считать неясные нам события 1715 года, о механизме которых можно только догадываться.

Очевидно, что Петр и целиком зависящие от него деятели, такие как Меншиков, испытывали острое беспокойство, догадываясь, какие силы стоят за Алексеем: народная любовь, симпатии многих активных деятелей реформ, преимущественно из влиятельной родовой аристократии. Но не только из нее.

В период после 1714 года – после обнаружения циничной коррупции в ближнем круге царя, после возвращения в Европу Карла XII и осложнения международной ситуации – Петр, в чьем сознании парадоксально сочетался трезвый прагматизм с неискоренимыми элементами утопического мышления, искал то объяснение кризиса, которое отвечало картине мира, соответствующей утопической стороне его сознания.

Юрий Федорович Самарин, мыслитель-славянофил, богослов и политический реформатор, в своей ранней работе «Стефан Яворский и Феофан Прокопович», в частности, писал: «Вслед за поставлением Феофана началось дело царевича Алексея, и мало-помалу стал открываться этот огромный заговор против Петра и дел Петровых, в котором главную роль играло монашество, избравшее несчастного и слабого царевича своим покорным орудием»[123].

Изучив опубликованные Устряловым материалы следствия, Самарин выписал оттуда только то, что касалось связей Алексея с церковными иерархами, и совершенно игнорировал куда более значимые обстоятельства – отношения царевича с высокими государственными и военными деятелями.

Он, как и многие другие, находился под гипнотическим влиянием ложной реальности, выстроенной Петром и Феофаном.

В записках близкого к Петру в последние годы его жизни механика Нартова есть такое свидетельство: «О царевиче Алексее Петровиче, когда он был привезен обратно из чужих краев, государь Толстому говорил так: „Когда б не монахиня, и не монах, и не Кикин, Алексей не дерзнул бы на такое неслыханное зло. 〈…〉 Ой, бородачи! Многому злу корень – старцы и попы; отец мой имел дело с одним бородачом, а я – с тысячами. Бог – сердцевидец и судия вероломцам!“».

Монахиня – царица Евдокия, монах – епископ Досифей, «бородач», с которым имел дело царь Алексей Михайлович, – патриарх Никон.

Петр видел ситуацию такой, какой хотел ее видеть.

Наверняка тень Никона, претендующего на верховенство над властью царской, постоянно возникала в эти годы перед Петром.

И церковная реформа, мощный импульс получившая в «деле» Алексея и принципы которой разрабатывались параллельно с развитием «дела», призвана была не сокрушить сопротивление духовенства – оно уже было сломлено, а превратить Церковь в орудие реализации грандиозных замыслов демиурга.

В нашу задачу не входит подробное описание самой церковной реформы, превратившей Русскую церковь в один из департаментов государственного механизма и существенно изменившей ее миссию. Нам важна суть произошедшего, а главное – его последствия.

С 1715 года, одновременно с развитием активной фазы конфликта между отцом и сыном, началась разработка принципов коллегиального управления. В частности, оформился замысел Духовной коллегии, которая должна была стать «коллективным патриархом», существующим по общим бюрократическим законам[124].

В первой части «Духовного регламента», в котором прописаны были все стороны церковной жизни, Феофан отвечает на вопрос: «Что есть духовное Коллегиум, и каковыя суть важныя вины таковаго правления».

И ясно формулирует: «Коллегиум правителское не что иное есть, токмо правителское собрание». То есть Духовная коллегия являет собой один из органов государственного управления – «правителское собрание».

Для того чтобы понять будущий характер деятельности этого органа, достаточно познакомиться с текстом присяги, которую приносили члены Духовной коллегии: «Аз, нижеименованный, обещаюся и клянуся всемогущим Богом, пред Святым Его Евангелием, что должен есмь, и по долженству хощу, и всячески тщатися буду в советах и судах и всех делах сего Духовнаго Правителствующаго Собрания искать всегда самыя сущия истины и самыя сущия правды, и действовать вся по написанным в Духовном Регламенте уставам…»

Затем следует небольшой текст относительно «спасения душ человеческих и всей Церкви созидание», а далее начинается перечисление того, чем должны прежде всего озаботиться святые отцы: «…в всяком деле сего Правителствующаго Собрания, яко в деле Божии, ходити буду безленостно, со всяким прилежанием, по крайней моей силе, пренебрегая всякия угодия и упокоения моя. И не буду притворять мне невежества; но аще в чем и недоумение мое будет, всячески потщуся искать уразумения и ведения от священных писаний, и правил соборных, и согласия древних великих учителей».

То есть высшие церковные иерархи, входившие в состав Духовной коллегии, обязуются без лени посещать заседания, трудиться добросовестно и заниматься самообразованием.

Но основная часть присяги посвящена другому.

«Клянуся паки Всемогущим Богом, что хощу, и должен есмь моему природному и истинному Царю и Государю, Всепресветлейшему и Державнейшему Петру Первому, всероссийскому самодержцу, и прочая, и по нем Его Царскаго Величества Высоким законным Наследникам, которые, по изволению и Самодержавной Его Царского Величества власти, определены, и впредь определяеми, и к восприятию Престола удостоены будут. И Ея Величества Государыне Царице Екатерине Алексеевне верным, добрым и послушным рабом и подданным быть, и все к высокому Его Царскаго Величества самодержавству, силе и власти принадлежащия права, и прерогативы (или преимущества), узаконенныя и впредь узаконяемыя, по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять, и в том живота своего в потребном случае не щадить, и при том по крайней мере старатися споспешиствовать все, что к Его Царскаго Величества верной службе и пользе во всяких случаях касатися может. О ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, нетокмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать тщатися буду. Когда же к службе и пользе Его Величества, или церковной, какое тайное дело, или какое бы оное ни было, которое приказано мне будет тайно содержать, и то содержать в совершенной тайне, и никому не объявлять, кому о том ведати не надлежит, и не будет повелено объявлять».

Это сильно напоминает клятву даже не чиновника, но агента секретной службы.

Таковой в значительной части Церковь теперь мыслилась Петру и Феофану.

Оттого что учрежденная 25 февраля 1721 года Духовная коллегия была через три недели переименована в Святейший Правительствующий Синод, суть дела не изменилась.

Православный публицист, богослов и философ Никита Петрович Гиляров-Платонов писал в 1862 году в статье «О первоначальном народном обучении»: «Когда Петр I издал указ, запрещающий монаху держать у себя в келии перо и чернила; когда тот же государь указом повелел, чтобы духовный отец открывал уголовному следователю грехи, сказанные на исповеди: духовенство должно было почувствовать, что отселе государственная власть становится между ним и народом, что она берет на себя исключительное руководство народной мыслию и старается разрушить ту связь духовных отношений, то взаимное доверие, которое было между паствою и пастырями»[125].

Думается, что Никита Петрович несколько идеализирует отношения «между паствою и пастырями» в допетровские времена. Они далеко не всегда были благополучны. Но в одном он совершенно прав: петровский аппарат брал на себя – по воле своего создателя – функцию полного контроля над действиями и мыслями всех граждан вне зависимости от социального статуса. Отдавать Церкви хотя бы толику влияния Петр не собирался. Недаром текст присяги членов Духовной коллегии был составлен так, что иерархи присягали лично государю и служением ему фактически исчерпывались их обязанности.

Гиляров-Платонов имеет в виду одно из положений приложения к «Духовному регламенту»: «Монахам никаких по кельям писем, как выписок из книг, так и грамоток советных, без собственного ведения настоятеля, под жестоким на теле наказанием никому не писать и грамоток, кроме позволения настоятеля не принимать, и по духовным, и гражданским регулам чернил и бумаги не держать, кроме тех, которым собственно от настоятеля для общедуховной пользы позволяется. И того над монахами прилежно надзирать, понеже ничто так монашеского безмолвия не разоряет, как суетная их и тщетная письма».

Вообще, Петр с большой подозрительностью относился к созданию письменных текстов теми, кто не был специально уполномочен для этого властью.

Один из таких примеров потряс Пушкина, который в конспекте своей «Истории Петра I» записал: «18-го августа Петр объявил еще один из тиранских указов: под смертною казнию запрещено писать запершись. Недоносителю объявлена равная казнь. Голиков полагает причиною тому подметные письма».

Это был август 1718 года. 7 июля этого года был убит Алексей.

Понятно, что Петр не читал пушкинского «Бориса Годунова» и не знал сцены в келье Чудова монастыря, где летописец Пимен, свободный духом, обличитель преступных властителей, бесконтрольно пользуется пером, бумагой и чернилами.

Вполне вероятно, что Пушкин, обнаружив этот «тиранский указ», вспоминал Пимена. Именно в Михайловском, в то время, когда создавался «Борис Годунов», Пушкин читал тома Голикова, летопись жизни Петра, откуда он этот указ и выписал.

Скорее всего, Голиков прав. «Подметные письма» – антивластная агитация – беспокоили Петра. Не имея возможности тотально контролировать грамотную часть населения, он рассчитывал, что при «высокой культуре доносительства» факт писания непонятно чего при законодательно распахнутых дверях может быть выявлен слугами, соседями, домашними.

Церковная реформа органично вписывалась в общий замысел Петра – создание «регулярного» государства, в котором по законам классической утопии каждый занимает свое определенное место в идеальной системе и подлежит полному контролю.

Флоровский писал о смысле церковной реформы: «Изменяется самочувствие и самоопределение власти. Государственная власть самоутверждается в своем самодовлении, утверждает свою суверенную самодостаточность. И во имя этого своего первенства и суверенитета не только требует от Церкви повиновения и подчинения, но и стремится как-то вобрать и включить Церковь внутрь себя, ввести и включить ее в состав и в связь государственного строя и порядка. 〈…〉 У Церкви не остается и не оставляется самостоятельного и независимого круга дел, – ибо государство все дела считает своими. И всего менее у Церкви остается власть, ибо государство чувствует и считает себя абсолютным. Именно в этом вбирании всего в себя государственной властью и состоит замысел того „полицейского государства“, которое заводит и учреждает в России Петр… „Полицейское государство“ есть не только и даже не столько внешняя, сколько внутренняя реальность. Не столько строй, сколько стиль жизни. Не только политическая теория, но и религиозная установка. „Полицеизм“ есть замысел построить и „регулярно сочинить“ всю жизнь страны и народа, всю жизнь каждого отдельного обывателя, ради его собственной и „общей пользы“ или „общего блага“»[126].

Главное в этом глубоком тексте – центральная по смыслу фраза: «Не только политическая теория, но и религиозная установка».

Включением Церкви в государственный аппарат не исчерпывался смысл церковной реформы как одного из ключевых аспектов «революции Петра» в ее фундаментальном смысле. Это была еще и агрессивная попытка создания новой религии, религии регулярности, жесткой упорядоченности мира, правда с необходимыми в этом случае атрибутами христианской доктрины, опорой на Священное Писание и комплекс теологических текстов.

К сожалению, при всей изученности отношений Петра и Лейбница, мы не знаем содержания их личных бесед. Не знаем, излагал ли философ царю свои представления о мироустройстве – о идее Бога как «великого часовщика».

Маловероятно, что энергичные и талантливые усилия Феофана по обожествлению царя происходили без его согласия. И это вполне естественно. Петр чувствовал себя не просто абсолютным монархом, приводящим в порядок свое государство, но строителем совершенно нового мира, мира великой целесообразности.

Сам Петр упорно выдвигал в качестве своего неприятия, например, монашества экономические и нравственные основания: «тунеядство» монахов, бегство тяглецов в монастыри и, соответственно, сокращение налогоплательщиков, равнодушие монахов к страданиям обездоленных.

«Наличные монастыри он полагал обратить в рабочие дома, в дома призрения для подкидышей или для военных инвалидов, монахов превратить в лазаретную прислугу, а монахинь в прядильщицы и кружевницы, выписав для того мастериц из Брабанта…»[127]

Флоровский прав. Все это имеется в проектах будущих указов.

Прагматический смысл в подобных проектах Петра, безусловно, был. Так, Сенат по его настоянию в июле 1721 года при введении подушной подати указал «детей протопоповских, и поповских, и диаконских, и прочих церковных служителей положить в сбор с протчими душами».

После настойчивых просьб Синода, предрекавших обезлюдение церкви, указ был смягчен, но масса недавних церковников оказалась в тяглецах, то есть в крепостном состоянии.

Монастыри в представлении Петра были не только прибежищем «тунеядцев», но и возможными очагами смуты, поскольку являли собой некое пространство малой зависимости от высшей власти.

Евгений Викторович Анисимов пришел к определенному и точному выводу: «Может быть 〈…〉 причина такой концентрированной ненависти Петра к монашеству состояла не столько в осужденном им образе жизни сибаритствующих монахов, сколько в неприятии царем самой идеи монашества, в отрицании идеала, к которому стремились пустынники и благодаря которому они независимы от той власти, которую олицетворял собой могущественный, но земной владыка Петр. Нетерпимый ко всякому инакомыслию, даже пассивному сопротивлению, царь не мог допустить, что в его государстве где-то могут жить люди, проповедующие иные ценности, иной образ жизни, чем тот, который проповедовал сам Петр и который он считал лучшим для России»[128].

Свои убедительные соображения относительно смысла церковной реформы высказал Александр Сергеевич Лавров, автор труда «Колдовство и религия в России. 1700–1740 гг.».

Целям дисциплины служила и милитаризация всей жизни общества. Ценность армии в процессе дисциплинирования состояла в том, что она впервые учила представителей основной массы населения действовать предписанным способом, представляя собой тем самым как бы прообраз идеального абсолютистского государства. 〈…〉 Однако в процессе «социального дисциплинирования» в петровской России были и свои важные отличия. Главное из них состояло в том, что, если Людовик XIV или «великий курфюрст» реально управляли большинством своих подданных, то Петр, если воспользоваться образом из советской историографии, был скорее царем своих помещиков. Для значительной части его номинальных «подданных» власть кончалась на вотчинной администрации или на монастырском приказчике. Для того чтобы «дисциплинировать» подобных подданных, следовало или достроить государство донизу, или искать более гибкие стратегии.

Решению Петра нельзя было отказать в определенном изяществе. Поскольку Церковь «доставала» до гораздо большего числа подданных, нежели само государство, исключительная роль выпала ей. С этой точки зрения не менее важно было, чтобы подданные регулярно исповедовались, чем то, чтобы они регулярно платили свою подушную подать (показательно, что последняя была введена после обязательной ежегодной исповеди) – за тем и другим стояла одна и та же сверхзадача научить их делать хотя бы что-то «регулярно» (исходя из указа о непременной ежегодной исповеди для всех граждан России, Лавров ставит под сомнение секуляризацию как главный принцип церковной реформы. – Я. Г.).

Таким образом, вместо того, чтобы создать узкий круг «просвещенного» чиновничества, который должен был шаг за шагом отвоевывать у Церкви ее юрисдикцию, Петр решил как бы превратить Церковь из сдерживающего фактора в орудие своей политики. С церковного амвона должны были проповедоваться идеи «общего блага» – для этого вместо святоотеческих творений в церквях начали читать сочинения Феофана Прокоповича[129].

Концепция секуляризации как основного содержания церковной реформы у Лаврова вызывает сомнение. «Секуляризация в широком смысле слова также очень проблематична. Впервые законодательно потребовав от своих подданных ежегодной исповеди и причащения, Петр тем самым заявил о своем идеале, довольно далеком от секулярного». Но исследователь вместе с тем сам указал нам смысл этой акции, имевшей цель довольно далекую от собственно религиозной. Не говоря уже о том, что исповедь теперь служила источником информации для политической полиции, то бишь Тайной канцелярии, а указ был выпущен в разгар следствия по «делу» Алексея».

И дальше он предлагает принципиально важное соображение: «Старые институционные и ментальные структуры разрушались, новые оставались недостроенными или были неубедительны, в результате оставался определенный вакуум. Если это можно назвать секуляризацией, то я ничего не имею против, но таким образом нельзя удовлетворительно охарактеризовать отношение целей реформы к ее результатам»[130].

Одной из опасных особенностей петровской модели, его вавилонской башни, была именно ее принципиальная «недостроенность», незавершенность, без которой никакой «регулярности» не получалось. Если любая утопия способна хотя бы временно осуществлять свои благодетельные функции, то лишь в случае полной завершенности, прилаженности всех необходимых элементов. Если говорить о создании Петра, то из элементов классической утопии он сумел создать в полном виде только один: то, что можно назвать силовой составляющей, гвардия и армия, которые при всех недостатках армии являли собой мощный механизм контроля и подавления.

Все остальное осталось недостроенным. И не потому, что у Петра не хватало энергии и таланта, а потому, что задача была невыполнима в принципе.

Наблюдение Лаврова относительно «определенного вакуума» и недостроенных структур, которые должны были заменить разрушенные, абсолютно точны.

Недостроенная утопия оказывается больным организмом, незавершенность ее за себя мстит…

Мощный идеологический комплекс, который лег в основу отнюдь не только церковной реформы, но претендовал на то, чтобы быть объяснением и оправданием всей «революции Петра», – «Слово о власти и чести царской», «Розыск исторический» о понтифексе, «Правда воли монаршей» наряду с Воинским артикулом 1716 года, – сгруппированный вокруг «дела» и убийства царевича Алексея Петровича, обозначил перелом истории, новый характер власти, у которой не было никаких законных ограничений.

Как справедливо пишет Лавров, сломанными оказались не только институциональные структуры (некоторые из них уцелели), но прежде всего структуры ментальные, а возникший вакуум касался нравственных структур, которые, разумеется, определялись не только влиянием Церкви как института, но в большей степени существовавшего вне Церкви авторитета христианской доктрины.

Настойчивые попытки, подкрепленные грозным присутствием Преображенского приказа, заменить староотеческие предания текстами Феофана Прокоповича, а Иисуса Христа, страдальца за род человеческий, победительным «Христом Господним» в лице царя с его бесконтрольной властью и правом на безжалостность не могли этот вакуум заполнить.

Но общественное сознание не терпит пустоты. Образовавшийся вакуум в сознании простонародья, наблюдавшего крушение вчерашних авторитетов и бессилие вчера еще влиятельной церковной иерархии, генерирующей жизненные смыслы, заполнялся горьким ощущением свершавшейся несправедливости и верой в пришествие Антихриста, тем более что тотальное закрепощение и грабительские налоги это ощущение усугубляли.

Что же до значительной части служилого люда, новой аристократии да и «элиты», этот вакуум Петр пытался заполнить достаточно абстрактной идеей «общего блага», «государственной пользы», «государственного интереса» как высших ценностей. Но в этих ценностях не было человеческого тепла. Они существовали отдельно от конкретного живого человека. Тут можно вспомнить горькую констатацию Александра Михайловича Панченко: «…у птенцов гнезда Петрова совесть была вообще не в чести. Эта „бессовестность“ – черта не столько индивидуальная, сколько эпохальная. Рушилась старосветская нравственность…»

Представления о «старосветской нравственности» сохранялись у части «коренной знати», которая находилась в латентной оппозиции к радикальности реформ, а не к самим реформам и которую наиболее выразительно представлял князь Дмитрий Михайлович Голицын, находившийся в приязненных отношениях и переписке с царевичем Алексеем, а в 1730 году возглавивший аристократов-конституционалистов.

Нет надобности идеализировать Православную церковь перед реформой – с ее корыстолюбием, рабовладением, уступками деспотизму. Но каковы бы ни были пороки самой церковной организации, народное представление о Церкви как о хранительнице высших по сравнению с мирскими государственными ценностей, как о возможной заступнице, как о власти не от мира сего, дающей надежду на высшую справедливость, – эти представления сами по себе были чрезвычайно важны для народного мироощущения. Лишая народ этих иллюзий, Петр наносил тяжкий урон народному духу, ориентированному в конечном счете на идею неистребимой справедливости и свободы как естественного человеческого состояния.

Отныне стараниями Феофана Божий суд официально лишался своих полномочий. «Крайним судом» становилась неограниченная воля царя, «Христа Господня».

После фактической, а затем законодательной отмены тайны исповеди православный христианин оставался беззащитен и оказывался лицом к лицу с государством и его авангардом – Преображенским приказом.

Но дело было не только в устрашении. Бытие предельно упрощалось и примитизировалось до грубого государственного быта.

В этой новой системе ценностей истязания и убийство законного наследника престола, государева сына становились естественными и объяснимыми.

Глава 4

Царства, которые к нашим услугам: азиатская утопия

Европа – кротовая нора; все великие империи и великие перевороты были возможны лишь на Востоке.

Наполеон

В Европе нам не дадут ни шагу без боя, а в Азии целые царства к нашим услугам.

Ермолов

1

Печатный экземпляр «Правды воли монаршей» Петр получил в сентябре 1722 года на берегу Каспийского моря.

Феофан писал ему:

По указу В〈ашего〉 В〈еличества〉, который сказан нам от преосвященного новгородского и Петра Андреевича Толстого, книжица, мною сочиненная, «О правде воли монаршей в определении своих по себе наследников», с печати вышла, и через сию почту посылаются В〈ашему〉 В〈еличеству〉 10 экземпляров. Всенижайше прошу, да благоизволит В〈еличество〉 В〈аше〉 известить нам волю свою: публиковать ли оную книжицу или удержать до далшей апробации. 〈…〉 Из Москвы, августа 24 д. 1722.

Петр выразил свою волю, и тираж книжицы появился до конца 1722 года.

Пребывание Петра в сентябре 1722 года на раскаленном берегу Каспия было завершением крайне показательного процесса, который продолжался не менее восьми лет, а замысел, лежавший в его основе, возник еще в 1695 году – одновременно с первым Азовским походом.

Ключевым понятием этого важного для нас сюжета было понятие «Индия», сказочное царство, средоточие немыслимых богатств.

Подробный обзор попыток московских властей допетровского периода наладить торговые связи с Индией, отыскать оптимальные пути туда и получить ясное представление об индийской реальности дан в монографии Игоря Владимировича Курукина «Персидский поход Петра Великого».

Уже в XVII веке московских дипломатов привлекала далекая и богатая Индия, куда издавна стремились европейские мореплаватели и авантюристы. Тем более что с индийскими купцами в России были знакомы: в 1625 году в Астрахани был построен индийский гостиный двор и появилась небольшая индийская колония, а в 1645-м один из индийских купцов впервые прибыл в Москву. 〈…〉

Посланникам в Иран и Среднюю Азию (посадскому человеку Анисиму Грибову и купцу Никите Сыроежкину в 1646 году, дворянину Богдану Пазухину в 1669-м) поручили разведать пути в Индию и выяснить, какие там нужны товары и «сколь сильна Индеянская земля ратными людьми и казной»[131].

Как мы увидим, Петр вполне предметно интересовался Индией еще в первый период своего царствования, когда его вооруженное внимание было обращено на юг – в сторону Турции.

Зная особенности мышления Петра, своеобразие его восприятия реальности, можно с уверенностью предположить, что интерес к Индии носил не только сугубо прагматический характер. Разумеется, торгово-экономический аспект играл значительную роль, но, помимо этого, Индия была пространством вдохновенных мечтаний – иным миром, категорически отличным от того, что окружало Петра и отнюдь его не устраивало.

Индия не была понятием географическим.

«Еще в средневековой Европе слухи о богатстве Индии порождали не только экспедиции, которые снаряжались государственными деятелями или купцами, но и социально-утопические легенды типа легенды о пресвитере Иоанне, обошедшей весь европейский горизонт. Индия была источником слухов и надежд, предметом поисков, ложных писем и даже самозванцев – выходцев из царства пресвитера»[132].

Михаил Несторович Сперанский, крупный специалист по древнерусской культуре, писал о судьбе «индийской легенды» на Руси: «Сведения об Индии, по крайней мере, название ее (Индия, Инды, Индийская, или Индейская, страна, земля, царство) в старинной русской письменности мы встречаем уже с первых веков ее существования. 〈…〉 В этом отношении старая русская книжность в значительной степени разделяет общую судьбу остального европейского Средневековья: там эти представления тоже большой определенностью и ясностью не отличаются, а самое представление до известной степени будет то же, что и на русском европейском востоке: и здесь и там Индия рисуется страной отдаленной, мало или совсем не похожей на европейские, страной, полной чудес, необыкновенного богатства и изобилия»[133].

Фантастические сведения об Индии были знакомы средневековому и более позднему русскому читателю по целому ряду сочинений. Это «Хроника Георгия Амартола», сочинение XI века, в XIV веке переведенное на церковнославянский и имевшее широкое хождение на Руси; это «Деяния Фомы в Индии», повествующие о подвигах апостола Фомы в тех краях; это пришедшее на Русь, скорее всего, в XIII веке «Сказание об Индийском царстве».

С того же XIII века русскому читателю была известна в переводе «Христианская топография» Козьмы Индикоплова, в которой повествовалось и о природе Индии, и об экзотических животных, ее населяющих, и об изобилии там драгоценных камней.

Петр мог знать что-то из этих сочинений или «Александрию», повествующую о походе Александра Македонского в Индию и ходившую по Руси одновременно со «Сказанием».

По его приказу была переведена история Александра Македонского, сочиненная Валерием Максимом. Недаром он сравнил себя с великим Македонцем во время Персидского похода.

Первый в нашей истории «кремлевский мечтатель» и первый же великий утопист, он не мог остаться равнодушным к «индийскому соблазну».

Для нас комплекс событий, который, пользуясь современной терминологией, можно назвать Каспийским проектом, важен по нескольким своим аспектам.

Хронологически его активная фаза покрывает период, когда развивалась трагедия царевича Алексея и происходил исторический перелом, этой трагедией обозначенный.

Стиль реализации проекта идеально иллюстрирует методы, которыми осуществлялась петровская утопия: размах замысла, решительность в исполнении, игнорирование реальных возможностей, использование человеческого материала как материала расходного.

В центре сюжета, разыгранного по воле Петра, оказались три персонажа: офицер лейб-гвардии Преображенского полка, кабардинский аристократ, с малолетства воспитывавшийся в России, урожденный Девлет-Гирей-мурза, князь Александр Бекович-Черкасский, трухменец (туркмен) Ходжа Нефес и морского флота поручик Кожин.

Начало, развитие и трагический конец всего комплекса событий можно проследить по материалам Военно-ученого архива Главного штаба, где помимо иных драгоценных документов хранятся разнообразные данные военной разведки, с петровских времен начиная, и сведения о замыслах и способах расширения пространства империи.

Хотя движущей силой событий была воля Петра, вдохновленного давней мечтой, но в данном случае инициатива исходила не от него.

1714-й, как мы хорошо знаем, был тяжелым годом для России. Скорее всего, отягощенный заботами внутренними (открывшаяся ему бездна коррупции среди ближнего круга и тревожные слухи о возможных заговорах и мятежах), а также внешними (возвращение в Европу Карла XII и усложнявшиеся отношения с европейскими государствами), Петр не вспомнил бы о своей давней мечте, если бы ему не напомнили.

В это время, несмотря на безусловные успехи в военных действиях, перспектива которых стала более неопределенной после возвращения Карла XII, отношения с европейскими союзниками приобретали всё более кризисный характер. Европейских владетелей пугала решительность Петра, с которой он вмешивался в судьбы германских княжеств и городов. Опасным фактором раздора стала судьба герцогства Мекленбургского, которое Англия, и не только она, хотела видеть нейтральным. Между тем Петр взял герцога Мекленбургского под свое покровительство, оказал ему сильную военную поддержку в его противостоянии с недовольными им подданными и одобрил его женитьбу на племяннице своей Екатерине Ивановне. В случае реализации намерений царя Мекленбург фактически превращался в русский протекторат.

Антоний Васильевич Флоровский, пристально изучавший европейскую политику Петра в этот период, уделявший особое внимание мекленбургской проблеме, точно определил суть конфликта:

Царь брал на себя значительную долю ответственности за эту внутреннюю борьбу в Мекленбурге и в силу этого одного оказывался во враждебных отношениях с Ганновером, Данией, с самим императорским двором, всячески домогавшимся ухода русских из Мекленбурга. Нужно вспомнить, что царь был с разных сторон предупрежден, что слишком тесное сближение с герцогом Мекленбургским в той конкретной обстановке, которая господствовала в его стране, приведет царя к конфликту и с Империей, и с иными дворами. 〈…〉 Это не остановило Петра Великого, и он пошел навстречу герцогу. Только ради породнения с ним и ради использования мекленбургской территории для подготовки боевых операций против Швеции? Думается, что Петр Великий смотрел много далее и не ограничивал своих планов и отношений лишь этими совершенно временными и преходящими целями. 〈…〉

〈…〉 Очевидно, в Мекленбурге царь Петр нуждался в твердой власти герцога, по договору с которым он мог использовать в полной мере и военно-стратегические, и общеполитические, и экономические возможности и выгоды страны. Если это рассуждение правильно, то можно сделать заключение, что Петр Великий рассматривал расположение русских войск и свой политический союз с герцогом не как преходящий и кратковременный этап своей политики, но как известную основу для дальнейших видов и действий.

Сущность этих видов можно было бы формулировать в том смысле, что Петр Великий имел в виду обеспечить для России на территории Мекленбурга, т. е. на юго-западном берегу Балтийского моря, более или менее прочную и долговременную политическую (едва ли лишь военную!) и, конечно, экономическую (в обход Зунда!) базу, для выхода и далее в океан[134].

Достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться в рациональности выбора плацдарма – выход к морю при максимальной близости к берегам Швеции, соседство с Померанией, где успешно оперировали русские войска, относительная близость к союзной Польше, дающая возможность сохранения постоянных коммуникаций с российской территорией.

Закрепить за собой Мекленбург означало «ногою твердою встать» в центре Северной Германии. (Когда мы будем рассматривать «Завещание Петра Великого» – явную, но отнюдь не бессмысленную фальшивку, – то надо помнить о ситуации вокруг Мекленбурга.)

Европейские дипломаты открыто заговорили о возрастающей военно-морской мощи царя как вполне реальной угрозе.

Но существует и еще одна, на наш взгляд, резонная версия, объясняющая действия Петра относительно Мекленбурга.

Исследовавший эту проблему Владимир Сергеевич Бобылев писал: «Нетрудно заметить, что международная матримониальная политика Петра фокусировалась исключительно на имперских землях, что отражало его стремление получить статус члена Империи. Об этом свидетельствует и обращение царя, направленное Иосифу I в 1710 г. с просьбой положительно решить вопрос о включении Лифляндии в состав Империи. В европейских кругах считали вполне нормальным вариант обмена Мекленбурга на Лифляндию, что автоматически делало бы царя имперским князем. И вряд ли это было пристрастием к коллекционированию титулов или легковесной игрой в германскую политику. Петр Великий не страдал подобными комплексами. Врастание в Империю, по мысли царя, придало бы международному положению России стратегическую устойчивость и обеспечило бы ей постоянную поддержку и помощь со стороны Австрии и других германских государств на случай шведского реванша или турецкого нападения»[135].

Да, в случае включения России в имперскую систему Вена становилась de facto и de jure союзником России.

Идея была на первый взгляд плодотворна, но нереализуема.

Появление внутри имперской системы такого мощного субъекта, как русский царь, категорически разрушало существовавшее равновесие, тем более что амбиции Петра не шли ни в какое сравнение с амбициями германских владетелей.

Включение в состав империи подвластной Петру Лифляндии отнюдь не компенсировало фактический уход из-под реального влияния Вены герцогства Мекленбург, несмотря на мнение некоторых «европейских кругов».

Это мнение отнюдь не разделяли ни Вена, ни Лондон.

Петр не предвидел решительной реакции этих держав. Ему стало понятно, что дальнейшее пребывание русских войск в Мекленбурге и вообще стремление закрепиться на территории Империи ставят под сомнение заключение благоприятного для России мира со Швецией.

Император отнюдь не собирался отказываться от своего суверенного права быть единственным посредником между герцогом Мекленбургским и его подданными.

Русские войска из Мекленбурга ушли. Конфликт, казалось, был исчерпан. Но прежние отношения между бывшими союзниками уже не вернулись никогда.

Англия, в которой воцарилась Ганноверская династия, создала в 1718 году «Четверной союз» – Англия, Франция, Австрия и Голландия – для противодействия возможной агрессии России, которую поддерживала Пруссия.

Это были напрасные опасения. Начиная с 1714 года Петр, как мы знаем, увлеченно прорабатывал свой Каспийский, или, если угодно, Индийский, проект, выход на просторы Азии, поскольку в «кротовой норе» Европы ему оставалось только добиться выгодного мира с Швецией. Решение этой задачи требовало теперь всего лишь настойчивости.

Юго-восточное направление давало выход неукротимой энергии Петра и обещало реализацию его юношеских мечтаний. У него были обширные планы относительно строительства не просто крепостей, но и городов по Каспию. Подчиненная русскому влиянию Персия, помимо прочего, могла стать полезной союзницей в противостоянии с Османской империей.

Забегая вперед, познакомим читателя с документом, который дает представление о масштабах петровского замысла, который мы называем Каспийским проектом. Этот документ, созданный несколькими годами позже тех событий, о которых пойдет речь, стал эпилогом этих трагических событий и в известном смысле прологом того деяния, которое можно было бы назвать Каспийский проект-2.

Поразительный сам по себе, этот документ отбрасывает смысловую тень назад и вперед, считая от того момента, когда он был написан.

2

В начале 1721 года, когда было ясно, что Северная война подошла к своему завершению и выгодный для России мир будет вскоре заключен, а Петр обдумывал поход во владения персидского шаха, он создал удивительный документ, дающий нам возможность представить себе его дальнейшие планы вне «кротовой норы».

Он решил пригласить на русскую службу человека, чье имя было прекрасно знакомо всей Европе.

Шотландец Джон Ло, талантливый финансист и безусловный авантюрист, прокутивший в молодости оставленное ему отцом весьма значительное состояние, оказавшийся в английской тюрьме из-за поединка, на котором он убил человека, бежавший из страны, в конце концов стал министром финансов во Франции Людовика XV. Его оценил и поддержал регент при малолетнем короле, герцог Орлеанский Филипп. Созданная им финансовая система, основанная на массовом выпуске необеспеченных бумажных денег, привела к временному оживлению экономики, спекуляциям акциями основанных Ло банка и Миссисипской компании, которая должна была осваивать французские колонии в Новом Свете. Но к 1720 году стало понятно разрушительное действие «системы Ло», ему пришлось бежать из Франции и поселиться в Венеции.

Горячим поклонником «системы Ло» оказался русский аристократ, дипломат и мыслитель Иван Андреевич Щербатов. В марте 1720 года Щербатов отправил из Лондона в Петербург перевод главного труда Ло и свое «Мнение» о важности идей французского министра для экономики России.

Мы не будем заниматься анализом идей Ло, ибо Петр, ознакомившись с ними, сделал весьма своеобразные выводы из прочитанного и решил использовать таланты Ло в той сфере, которая остро волновала его в это время.

Что это был за замысел, станет ясно из предложения, которое русский царь сделал шотландскому финансисту.

1721 г. январь

Наказ Петра I асессору Берг-коллегии Габриелю Багарету де Пресси о приглашении Д. Ло на русскую службу.

Наказ Берг– и Мануфактур-коллегии, по которому он в своей комиссии поступать имеет, буде господин Ляус склонен явитца в государстве его ц. в-ва поселиться.

1. Его ц. в-во намерен господина Ляуса княжескою честию с принадлежащими к тому преимуществы всемилостивейше пожаловать, также у его ц. в-ва римского высокие свои средства употреблять, чтоб он и князем римского государства учинен был, по которому достоинству он светлейшим князем наречен быть имеет.

2. В наилучших его ц. в-ва землях к наименьшему, з 2000 дворов вместо княжества наследственно пожалован будет, однако ж с такими кондициями, чтоб крестьяне в государственную казну подати платили, как и другие российские князя с своих вотчин платят, или оной будет за них платить, что довелось брать.

3. В таком его наследственном княжестве позволено будет ему город себе построить и оной иностранными мастеровыми и ремесленными людьми населить, також славную и крепкую крепость к своей резиденции построить и всегда к своей гвардии роту 100 человек держать[136].

Никогда и никому из иностранцев, включая фельдмаршалов, ничего подобного Петр не предлагал. Но следующий раздел открывает истинный замысел царя, ничего общего с перестройкой финансовой системы России не имеющий. Петр надеялся сделать из этого многообещающего деятеля орудие для осуществления куда более экзотической мечты.

4. Буде господин Ляус пожелает в плодовитой восточной России около Каспийского моря городы и села заложить и оные иностранными населить ради заводов и мануфактур или для земледелия оных преизрядных пустошей, то его ц. в-во под известными кондициями все оное ему уступить хочет, однако ж с таким определением, чтоб у его величества, как у государя верховная власть осталась.

То есть княжество нового владетеля предполагалось расположить в «плодовитой восточной России около Каспийского моря».

Где же можно было найти эти «плодовитые земли»?

Разумеется, не на восточном мертвом берегу Каспия, где в прибрежном песке похоронены были сотни и сотни русских солдат и где выживать могли с начала времен кочевавшие и знавшие, как выжить в этом краю, туркменские улусы.

Мысль о «плодовитых» землях на берегу Каспия появилась у Петра явно после донесений Волынского о богатых землях Шемахи и близлежащих персидских провинциях.

Но для того, чтобы подарить эти земли новому князю и его иностранным поселенцам, их надо было завоевать.

Крайне маловероятно, что имелись в виду и пустоши Астраханской губернии – полупустынные почвы, солончаковые обширные пятна и т. п. Вряд ли резкий сухой континентальный климат этих мест, с летней жарой и малоснежной зимой, с перепадами температур до сильных морозов, способствовал бы процветанию нового княжества.

Конечно же, имелось в виду нечто совершенно иное.

Вспомним, что грандиозные предложения «господину Ляусу» делались на фоне похода, в результате которого «плодовитые земли» у Каспия и должны были попасть под власть Российского государства.

Правда, не совсем понятно, почему эти земли названы «пустошами». Очевидно, Петр был убежден в чудотворных возможностях «господина Ляуса», потому что в последующих пунктах ему обещаны были «чин обер-гофмаршала, действительного тайного советника и президента», не говоря уже о высшем ордене государства Российского – «достоинства кавалерского святого Апостола Андрея».

«Господину Ляусу» рекомендовалось учредить Персидскую торговую компанию и заняться «рудокопными делами».

Эти невиданные блага в значительной степени должны были распространяться также на «сыновей или зятьев ево, ежели которой из них сюды приедет».

Приезд Джона Ло и возникновение на берегу Каспия некоего государства в государстве не состоялись. Но ситуация эта дает представление о накале страсти, с которой Петр желал освоить берег Каспия и превратить персидские земли в плацдарм для прорыва в Азию.

Летом 1715 года подполковник Артемий Волынский был отправлен послом в Иран. Миссия продолжалась до сентября 1717 года, то есть хронологически совпадала с мекленбургским кризисом и с развитием «Каспийского проекта». Гибель отряда Бековича фактически совпала с завершением миссии Волынского.

И все эти события почти целиком покрывали «дело» царевича Алексея – от выхода на поверхность неразрешимого конфликта отца и сына до возвращения царевича в Россию.

И попытка получить постоянный и прочный плацдарм в пространстве империи, поставив тем самым под вопрос ее вековую структуру, и не менее энергичные старания освоить берега Каспия, ясно обозначив свое военное присутствие, что было подготовкой для движения вглубь Азии к границам Индии, где пока что мирно уживались англичане и французы, внутри России сопровождались планомерной подготовкой уничтожения наследника и выработкой стройной и суровой идеологической доктрины, которая развязывала руки царю для любых действий.

Волынский, выполнявший помимо дипломатических задач функцию военного разведчика, оценив военные возможности Персии, стал решительным сторонником вооруженного вмешательства в жизнь распадающегося государства и убедительно обосновал свою позицию.

Для Петра земли Персии были прежде всего пространством, открывающим дорогу к Индии.

«Дело» Алексея, открывшиеся во время следствия связи наследника с многими «сильными персонами», неудавшаяся попытка внедриться в структуру империи и жесткий конфликт с ведущими европейскими державами – вот тот тревожный фон, на котором произошла резкая активизация петровской политики на азиатском направлении.

В мае 1714 года, находясь на борту «Святой Екатерины» возле Березовых островов на севере Финского залива, недалеко от берегов Финляндии, где шла подготовка к десантной операции, Петр направил указ Сенату.

«Господа Сенат! О котором деле говорено с вами, будучи у Кроншлота на шнаве, а имянно о посылке для прииску устья Дарьи реки, и для того ныне посылаем туды Преображенского полку капитана-порутчика господина князя Черкаского, и что ему чинить, о том даны от нас пункты; однако же ежели еще он будет о чем предлагать в пополнку к тому, то вы с совету исправте. Также с доношения его, которое он нам подал (о Горных народах, каким образом их к нашей стороне склонить), при сем посылаю к вам копию, против котораго его доношения учините с совету, дабы их каким образом лутче на нашей стороне удержать».

«Господа Сенат» получили этот указ 2 июня 1714 года.

Понятно, что донесение князя Бековича-Черкасского предшествовало этому указу и стало для Петра импульсом к действию. Но, как увидим, в донесении Бековича нет ни слова об Аму-Дарье.

Смысл этого донесения очень существен, но – другой.

«Писали ко мне из Черкаской земли братья мои нарочно с присланным, которыя их писма вручил и канцлеру графу Головкину. В тех писмах пишут: по указу от Порты Атаманской, посланы от хана Крымского посланцы к волным князьям, имеющим владения близ гор, между Черным морем и Каспийским, дабы оные князья со владениями своими склонились под власть салтана Турского и послушны были б хану Крымскому, за что могут многую милость получать и повсягодным жалованьем определены будут».

Посланцы султана и хана вошли в отношения с разными горскими народами. И в беспокойстве Бековича был вполне определенный смысл.

«И ежели оное Турецкое намерение исполнится и оной народ будет при Порте утвержден, то, когда война случится, могут немалую силу показать, понеже оной народ лутчей в войне, кроме регулярного войска; а паче разсудить к людству и в силе его от Черного моря, где есть Тамань по сю сторону Керчи, до самой границы Персидския комоникация будет в близости ваших границ. Ежели ваше величество соизволите, чтоб оной народ не допустить под руку Турецкую, но паче привесть под область свою, то надлежит, не пропуская времени, о том стараться».

Бекович явно чувствовал себя весьма независимым, судя по тону его обращения к царю. Он дает ему советы с интонацией поучительной.

Эта независимость характера и самоуверенность сыграли впоследствии роковую роль в судьбе князя и его отряда, равно как и в судьбе всего проекта. Возможно, Петра подкупало это совпадение некоторых черт их характеров – пренебрежение к обстоятельствам и уверенность в том, что любые препятствия преодолимы.

Во второй половине донесения Бекович предлагал использовать горские народы для давления на персидского шаха, который их боится.

Правда, не совсем понятно, какими средствами надеется князь привести горские народы под высокую руку русского царя, ибо он пишет Петру: «Ежели ваше величество соизволите вышереченные народы под свою область привращать, то надобно годную особу в тот край послать с частию войска регулярного и нерегулярного, казаков Яицких и Гребенских, понеже оные казаки в близости тех краев, и надеюся посланному войску болшаго изнурения не быть…»

То есть дипломатические переговоры князь считает нужным подкрепить наличием солидной воинской силы.

И далее следует текст, с которым далеко не каждый посмел бы обратиться к царю: «Чаю ваше величество пространно о тамошнем крае не известны, а коли б вы изволили знать пространно тамошной край, надеялся бы, что не в малыя б дела произвели чрез ваш ум и действа».

И далее следует предложение, для Бековича, возможно, второстепенное, но для Петра ставшее исходной позицией грандиозного плана:

«Ежели б сие дела, с помощию Божиею, утвердить, можно при Касписком море во удобном месте учинить крепость для всяких руд; вашему величеству известно, что много обретается разных руд в тамошнем краю, от чего мог бы прибыток немалой быть государству Росийскому».

А заканчивает князь свое доношение и вообще почти игриво: «Есть простая пословица: „попытка не шутка, спрос не беда“. Ежели вашему величеству не угодно мое доношение, прошу в моем дерзновении милосердаго прощения».

Петру доношение оказалось угодно. Но если для Бековича главный смысл возможных действий заключался в минимизировании турецкой опасности привлечением на свою сторону горских народов, то Петр уловил в предлагаемых князем действиях совершенно иную и близкую ему, Петру, возможность. И на первое место он выдвигает поиски устья Аму-Дарьи с ее золотыми россыпями. Но, судя по «пунктам», в свое время полученным Бековичем, – а написаны они были еще в 1714 году – проект сразу приобрел те очертания, те масштабы, в которых он и выполнялся в течение последующих трех лет.

Поскольку «Господа Сенат» знали о высокой заинтересованности царя в возникшем внезапно плане, то они оставили обычную свою медлительность, и подготовка к походу Бековича на Каспий пошла в стремительном темпе. Шла эта подготовка преимущественно в Казани, как ближайшем городе к исходному пункту будущего похода – Астрахани, обладавшей соответствующими ресурсами.

Отвечал за подготовку казанский губернатор Петр Самойлович Салтыков, человек энергичный и опытный.

Петр отдался новому проекту с увлечением, а в этих случаях он не терпел проволочек. И служебная переписка это подтверждает.

3

В том же 1714 году Бекович снова на Каспии, где впервые он побывал еще в 1713 году, и в Казани. Именно тогда среди главных действующих лиц нашего сюжета появился один из ключевых персонажей.

В октябре 1717 года в Казани, после гибели отряда Бековича, допрашивали нескольких уцелевших спутников несчастного князя.

«Первой сказался Ходжа Нефес: родом де он Садыр Трухменец, владения Сайдами салтана, который под владением Калмыцкого хана Аюки, а кочевье де они свое имеют улусами, в кибитках, близ Тюк-Карагани, в степях 〈…〉. И в прошлом де 1714 году, как, по указу царского величества, от лейб-гвардии капитан господин князь Черкаской из Астрахани ходил в Каспиское море, и был в Тюк-Карагани и виделся с вышепомянутым салтаном их, и по прошению его, господина князя Черкаского, у салтана их он, Нефес, отдан ему, господину князю Черкаскому, для указания пути в Хивинскую землю Дарьи реки».

Существует версия, что Нефес был в Петербурге и от него Петр узнал всю фантастическую историю относительно плотины, перегородившей Аму-Дарью и поворотившей ее в Аральское море, а также о золотых россыпях в ее русле.

Источником этой версии является необыкновенно ценное издание – «Описание Каспийского моря и чиненных на оном российских завоеваний, яко часть истории Государя Императора Петра Великого, трудами тайного советника, губернатора Сибири и ордена святого Александра кавалера, Федора Ивановича Соймонова, выбранное из журнала его превосходительства, в бытность его службы морским офицером, и с внесенными, где потребно было, дополнениями Академии Наук конференц-секретаря, профессора истории и историографа Г. Ф. Миллера».

Книга была издана в 1763 году, через полвека после похода Бековича. Текстам собственно Соймонова была предпослана сочиненная Миллером история первого периода освоения Петром Каспия.

Там и предложена традиционная версия появления Ходжи Нефеса.

«Такой Астраханской компании, бывшей там в 1713 году, явился знатной муж Ходжа Нефес, Трухменского колена Садыр, и просил, чтоб его взяли с собою в Астрахань, потому, что он имеет Российскому Императору учинить предложения, касающиеся до великой пользы Российского государства. В Астрахани жил тогда Персидской князь из Гиляни, крещенной в Христианскую веру, коего по-российски называли Князем Самановым. Он познакомился с Нефесом и вскоре так подружился, что Нефес открыл ему свои предложения, состоявшие в том, чтоб Государь Петр Великий взял под свое владение страну при реке Аму-Дарье, где находится песошное золото 〈…〉. А хотя устье Аму-Дарьи, которым сия река прежде впадала в Каспийское море, Узбеками и запружено, и река отведена в Аральское море…» И так далее, о чем мы уже знаем.

«Саманов, радуясь такому предложению, и надеясь от того и себе получить прибыль, проводил Трухменца в Москву в Санкт-петербург. 〈…〉 По случаю Саманов познакомился с Черкасским Князем Александром Бекеничем, который будучи Капитаном-Порутчиком гвардии, находился в великой у Государя милости».

Источники, которыми пользовался Миллер, не совсем ясны, но материалы Военно-ученого архива эту версию опровергают, не меняя сути сюжета.

Рассказав о первом совместном с Бековичем путешествии по восточному берегу Каспия, Нефес сообщил: «И прибыв де в Красные Воды ему, господину князю Черкаскому, он, Нефес, явился и о вышеописанном о всем ему донес, и с ним де господином князем Черкаским из тех Красных Вод возвратились до Тюк-Караганской пристани, и от той де пристани его, Нефеса, отпустил он, господин князь Черкаской, в Трухменские улусы, а сам де он господин князь Черкаской пошел в Астрахань. И в прошлом де 716-м году, как оной господин князь Черкаской прибыл морем в Тюк же Карагань, и он де, Нефес, ему господину князю Черкаскому явился же, и он де господин князь Черкаской приказал ему, Нефесу, быть при себе…»

Ясно, что дальше Казани на север Нефес не доезжал. А сведения о реке Дарье и прочем Петр получил от хивинского посольства, которое побывало в Москве в 1701 и 1703 годах. Тогда, в самый первый период Северной войны, Петру было не до Востока. Но память у него была прекрасная.

Петра явно не устраивала затянувшаяся, по его мнению, подготовка к решающему этапу осуществления проекта и его главной задачи.

Стали появляться такие вот документы: «1716-го января в 31 день, по указу великого государя, Правителствующий Сенат приказали: от лейб-гвардии капитану-порутчику господину князю Александру Бекову сыну Черкаскому, ежели он прибыл к Москве, объявить, дабы он ехал в Санктпитербурх немедленно и в пути поспешал как наискоряя возможно; а приехав в Санктпитербурх, явился в Канцелярии Сената. И о том к стольнику Юрью Шишкину послать указ. Граф Иван Мусин-Пушкин».

В тот же день последовал обмен письмами между «Господами Сенатом» и сенатской канцелярией в лице стольника Шишкина и с курьером вахмистром Враским было отправлено предписание князю Черкасскому.

Но выяснилось, что «Господа Сенат» опоздали.

14 февраля начальник Московской канцелярии Сенатского правления стольник Шишкин донес в Петербург в канцелярию Правительствующего сената: «Сего же февраля 8-го дня, в Канцелярии Сенацкого Правления его, капитана-порутчика князь Александра Черкаского, человек, которой за делы ходит, Петр Зайцов сказал: как-де господин его прибыл из Астрахани и уведомился, что царское величество изволил итти в поход в Ригу, и он де капитан-порутчик поехал до его царского величества в Ригу ж, прошедшаго генваря 31-го дня».

Решение Петра после доклада князя Черкасского было более чем определенным. Последовал «Высочайший указ Правительствующему Сенату об отправлении капитана князя Черкаскаго туда, откуда он приехал»:

Господа Сенат! Понеже капитана князя Черкаского отправили мы паки туды, откуды он приехал, и что ему там велено делать, о том дали ему пункты, и чего он против тех пунктов будет от вас требовать, также и сверх того, и в том чинить ему отправление без задержания.

Петр

Из Либоу, в 14 день февраля 1716.

То есть Бекович фактически получил карт-бланш. Сенат должен был удовлетворить любое его требование.

Это означало одно: князь доложил Петру, что он отыскал настоящее устье Аму-Дарьи, уверился в возможности повернуть реку в Каспийское море и тем самым обеспечить наиболее благоприятный путь в Индию. Это было роковой ошибкой.

В тот же день в Либаве, крупнейшем городе герцогства Курляндского, сильно разоренного постоянными военными действиями, Петр вручил наконец Бековичу те самые пункты, о которых он писал Сенату еще в мае 1714 года.

Это поразительный документ, как нельзя лучше характеризующий его автора – по масштабу замысла и уверенности в исполнении.

Указ капитану от гвардии князю Черкаскому.

1) Надлежит над гаваном, где бывало устье Амму-Дарьи реки, построить крепость человек на тысячю, о чем просил и посол Хивинской.

2) Ехать к хану Хивинскому послом, а путь иметь подле той реки, и осмотреть прилежно течение оной реки, такоже и плотины, ежели возможно оную воду паки обратить в старый ток, к тому же прочие устья запереть, которыя идут в Оралское море, и сколко к той работе потребно людей.

3) Осмотрить место близ плотины, или где удобно, на настоящей Амму-Дарьи реки, для строения же крепости, тайным образом; а буде возможно будет, то и тут другой город зделать.

4) Хана Хивинского склонять к верности и подданству, обещая наследственное владение оному, для чего представлять ему гвардию к его службе и чтоб он на то радел в наших интересах.

5) Буде он то охотно примет, а станет желать той гвардии и без нее ничего не станет делать, опасаясь своих людей, то оному ее дать сколко пристойно, но чтоб были на его плате; а буде станет говорить, что перво нечем держать, то на год и на своем жалованье оставить, а впредь чтоб он платил.

6) Ежели сим или иным образом склонится Хивинской хан, то просить его, дабы послал своих людей (при которых и наших два бы человека было) водою по Сыр-Дарье реке вверх, до Иркети городка, для осмотра золота.

7) Также просить у него судов и на них отпустить купчину по Амму-Дарье реке в Индию, наказав, чтоб изъехал ее пока суды могут итти, и оттоль бы ехал в Индию, примечая реки и озера и описывая водяной и сухой путь, а особливо водяной в Индию тою же или другими реками, и возвратиться из Индии тем же путем, или ежели услышит в Индии еще лутчей путь к Каспийскому морю, то оным возвратиться и описать.

8) Будучи у Хивинского хана, проведать и о Бухарском, не мочно ль его, хотя не в подданство (ежели того нелзя зделать), но в дружбу привести таким же маниром, ибо и там такоже ханы бедствуют от подданных.

9) Для всего сего надлежит дать регулярных четыре тысячи человек, судов сколко потребно, грамоты к обоим ханам, также купчине к ханом же и к маголу.

10) Из морских офицеров порутчика Кожина и навигаторов человек пять или более послать, которых употребить в обе посылки, первая под образом купчины, другая в Эркети.

11) Инженеров из учеников Куломовых дать двух человек.

12) Нарядить казаков Яицких полторы тысячи, Гребенских пять сот да сто человек драгун и доброго камандира, которым иттить под образом провожания каравана из Астрахани и для строения города, и когда оные придут к плотине, тут велеть им стать и по той реке, где плотина, прислать к морю для провожания его, сколко человек пристойно; вышеписанному камандиру накрепко смотрить, чтоб с обыватели земли ласково и безтягостно обходилися, и для делания там города отпустить с помянутыми конными несколко лапаток и кирок.

13) Порутчику Кожину приказать, чтоб он там разведал о пряных зельях, и о других товарех, и, как для сего дела, так и для отпуску товаров, придать ему Кожину двух человек добрых людей из купечества, и чтоб оные были не стары.

По сим пунктам господам Сенату с лутчаю ревностию сие дело, как наискоряя, отправить, понеже зело нужно.

Петр

Пункты были написаны царем собственноручно.

4

В это же время отыскался человек, который, будучи пятнадцатилетним юношей, сопровождал с 1695 по 1701 год купца Семена Маленького, добравшегося до Индии через Иран, побывавшего на приеме у персидского шаха и у Великого Могола и умершего на обратном пути в Шемахе. Официальные документы об отправке купца в это путешествие сгорели, но появление «человека Рижского обер-инспектора Исаева Андрея Семенова» с подробнейшим рассказом о путешествии должно было еще более вдохновить Петра.

Андрей Семенов из Шемахи добрался до Астрахани, а уж как он в 1716 году оказался в подчинении у рижского обер-инспектора, неизвестно. Но это было большой удачей. Исаев явно знал о давних приключениях своего человека, очевидно, услыхал о приезде к царю князя Черкасского, ибо царь находился в это время именно в тех местах, узнал о готовящейся экспедиции и сообразил, как важна имеющаяся у его человека информация.

Обширный рассказ был записан 22 февраля 1716 года в канцелярии Сената, куда Семенова, очевидно, прислал Исаев.

Мало того что путешественник оказался сметливым и наблюдательным, у него была еще и прекрасная память. Был он человеком грамотным, судя по тому, что заверил свой рассказ своеручной подписью.

Скорее всего, ему не раз приходилось повествовать о своих удивительных приключениях, и рассказ его изобилует выразительными реалиями, выдумать которые он не мог.

«В прошлом де 203-м году (летоисчисление от Сотворения мира. – Я. Г.) ездил он из Москвы гостиной сотни Семеном Маленким, его рабом, в Персиду, а из Персиды в Индею; а он, Семен, посылан был купчиною из Приказу Болшие Казны с товары: с юфтью красною, с сукны Галанскими и Аглинскими тонкими, с костью рыбью (то есть моржовыми клыками. – Я. Г.), и даны ему были в Персиду и в Индею из Посолского Приказу грамоты…»

Путешествие Семена Маленького было миссией государственного уровня. Кроме собственных товаров, он вез товары, выданные ему приказом Большой казны – так сказать, министерством государственных имуществ, а государевы грамоты придавали ему дипломатический статус – и в Персии, и в Индии ему давали вооруженное сопровождение для защиты от разбойников. И только в Персидском проливе, на обратном пути, «Арапы Мешкецкие», промышлявшие пиратством, отбили у него один из двух нанятых кораблей.

Немалый интерес представлял рассказ Андрея Семенова о свидании с Великим Моголом, которому русского купца с государственными полномочиями представил «казначей царской»: «…ставил пред царя, да при нем одного толмача, которого они наняли в Астрахани 〈…〉. И Царь Индейской в дар царскому величеству послал с ними слона маленкого».

Оказалось, что получить аудиенцию у Великого Могола вполне возможно.

Миссия Семена Маленького – государевы грамоты к главам государств, казенные дорогие товары – могла быть организована, таким образом, только с соизволения Петра. А это время Азовского похода.

И теперь – через одиннадцать лет – царь запросил документы 1695 года. Но оказалось, что они сгорели в очередном пожаре.

Тем большей удачей было появление Андрея Семенова.

4 марта князь Черкасский был в Петербурге и обратился к Сенату с требованиями, предъявленными решительным тоном.

Высокоправителствующий Сенат.

По указу его царского величества, по пунктам, данным мне, которые вам объявлены, по тем пунктам ваша высокоправителство известны для определенного мне дела, что надлежит мне у вас требовать, о том вам доношу:

1.

4000 человек войска регулярного, 1500 драгун, 2500 солдат, с полными штап и обор-офицеры, казаков 2000; оному войску денежное жалованье, амуницы, провианту, мундиру надобно на 3 годы.

2.

Когда надлежит послать войска на показанное место сухим путем, как повелевает указ, 2000 человек, оному войску надлежит иметь при себе провианту, амуницы не на малое время, по конечной мере на год; и под оной провиант надобно подвод таких, на чем можно вести в те места, куды они поедут; а путь их от границы нашей езды на пол-третьи недели.

3.

Войско, которое надлежит послать морем, для строения крепости на взморье, надобно им судов доволно…

И далее Бекович во всех подробностях и вполне императивным тоном предписывает Сенату, что необходимо предоставить в его распоряжение и помимо того, что определено указом.

«Пушкарей 24 человека от артиллерии, понеже в них есть нужда. 〈…〉 3-х человек лекарей из Москвы, с доволным лекарством по числу людей, которым надлежит быть в службе».

В отдельных пунктах речь идет о подготовке визита в Индию.

«Оному же купчине, которой пошлется в Индию, надлежит при себе иметь товаров, которые там угодны, нескудно, чтоб подозрения ему в том не было, понеже будет послан от монаршеского лица, с чем ему возможно явиться к ним».

Этот «купчина» – на самом деле флотский поручик Кожин, которому предстояло добиваться аудиенции у Великого Могола, – должен был получить необходимое количество ценных товаров, чтобы его миссия выглядела убедительной.

Поручик Кожин становился в известном смысле центральной фигурой проекта.

Князь предупреждает господ сенаторов, что может столкнуться с нерадивостью чиновников-исполнителей в Астрахани, и заранее просит, чтобы казанскому губернатору наказано было осуществлять постоянный надзор, чтоб все делалось «без всякого задержания».

Он заботится о добротных кадрах: «В Московскую губернию, в Казанскую указы послать: офицеров из царедворцов и других чинов к сей службе, по требованию моему отпускали со мною по возможности».

Князь готовился к многолетней и фундаментальной деятельности на Каспии, а возможно, и продвижению далее на восток.

В 1715 и 1716 годах он побывал в местах будущей своей деятельности. В 1716 году заложил три крепости.

Судьба одной из них представляется некой моделью не только Каспийского проекта, но и всей «революции Петра». И мы подробно о ней расскажем.

За десять дней после обращения Бековича «Господа Сенат» подготовили подробнейшее постановление «относительно снаряжения и снабжения всем нужным войска, которое долженствует сопровождать гвардии капитана князя Черкаского, отправляемого послом к Хивинскому хану».

В указе Сената казанскому губернатору велено было, помимо прочего, послать при отряде Бековича «полковых камисаров, у которых быть роздачем тому жалованью, а над ними быть брегад-камисару 〈…〉 а для усмотрения послать при тех полках и фискалов».

Экспедиция готовилась основательно.

5

В середине XIX века походом Бековича заинтересовался знаменитый естествоиспытатель Карл Эрнст фон Бэр – в русском варианте Карл Максимович, крупнейший в то время ученый-биолог и путешественник. Бывал он и на Каспии.

Острый ум Бэра точно уловил суть петровского замысла. Он тщательно ознакомился со всей доступной документацией и свои соображения изложил в специальной работе.

Кроме достаточно точного обзора событийного ряда, в сочинении Бэра есть ряд сущностных замечаний.

Оценивая общий замысел предприятия 1714–1717 годов, Бэр, в частности, заметил: «Половинные меры не были делом Петра». Он одной фразой определил неизбежную манию гигантизма, присущую царю.

Он понял и представил читателю причины уверенности Петра в реальности баснословной ситуации – бухарцы повернули Аму-Дарью из своих соображений, воздвигнув грандиозную плотину. А некогда Аму-Дарья являла собой оптимальный путь от Каспийского моря, куда она впадала, до границ Индии.

Бэр приводит соответствующую историческую справку – сведения, которые были Петру известны: «Так утверждает Плиний, говоря, что Окс (Аму-Дарья. – Я. Г.) изливается в Каспийское море; ошибается ли Плиний, или в самом деле впадала Аму в Каспийское море, во всяком случае нет причин сомневаться в том, что индийские товары шли на Запад через Афганистан и Валх по реке Аму».

Анализируя весь комплекс наставлений, данных Петром князю Черкасскому, академик Бэр делает вывод: «Мы видим, что здесь уже не упоминается о приискании золота на реке Аму, а только о незначительной посторонней экспедиции для отыскания пути в Яркент; главная мысль – проложить себе безопасный торговый путь в Индию. 〈…〉…поход в Индию не был следствием случайной мысли, а, напротив, главною целью всей экспедиции»[137].

Бэр знал, что Петр безоговорочно поверил князю Черкасскому, потому что он хотел верить в реальность любезной ему легенды, поскольку в его памяти жил рассказ хивинского посла в 1701 году.

А страстный, увлекающийся Бекович верил в существование плотины и возможности повернуть Аму-Дарью в Каспий, потому что этот подвиг мог стать началом стремительной карьеры и возможностью масштабных самостоятельных действий в Азии.

Ровно через сто лет подобный соблазн определит судьбу генерала Ермолова.

Но, вспоминая заманчивые предложения хивинских послов 1681 и 1701 годов, Петр и Бекович не учли, что ситуация в Хиве категорически изменилась.

Возможно, хивинские послы во время предыдущих переговоров создали у Петра представление о положении своих владык как не очень надежном по причине внутренних смут, что и вынуждало их просить помощи у сильного соседа. Недаром в наказе Бекович советовал ему соблазнять хана Бухарского, как и Хивинского, предложением предоставить русских солдат в качестве личной гвардии, «ибо и там такоже ханы бедствуют от подданных».

Тут играл роль и собственный опыт Петра. Приблизительно в это время Феофан неистово обличал неблагодарных подданных русского государя.

Уверенность в передаче власти по наследству была, безусловно, серьезнейшим обстоятельством.

На протяжении 229 лет Хивой правила династия Шибанидов, но крайне редко трон переходил от отца к сыну. Хивинский трон был отнюдь не безопасным местом. Со времени посольства 1691 года, когда в Хиве правил Эренг-хан, сменилось семь правителей.

Князю Черкасскому предстояло иметь дело с восьмым – Шергази-ханом.

Было одно обстоятельство, принципиально отличавшее предшествующие попытки наладить связи с ханствами и проложить надежную дорогу в Индию. Вместо индивидуальных путешествий или отправки небольших групп, как это было в случае Семена Маленького, к Хиве шло достаточно мощное по среднеазиатским масштабам воинское соединение – пехота, кавалерия, артиллерия и иррегулярные части.

Это был почерк зрелого Петра. Система крепостей на берегах Каспия и на Аму-Дарье (секретная крепость возле пресловутой плотины) должна была обеспечить тылы и коммуникации войск, оперировавших в направлении Хивы и Бухары и прикрывавших путь в Индию, а отряд Бековича своим присутствием способен был удержать ханов от враждебных действий.

План был на первый взгляд реалистичен. При первом же боевом столкновении Бекович одержал безусловную победу над многократно его превосходящими силами Хивы. Его погубили самоуверенность и порожденная ею доверчивость.

Таким же образом и по тем же причинам через восемьдесят девять лет на Каспийском берегу погибнет грузинский аристократ и русский генерал Павел Дмитриевич Цицианов, положившийся на свою грозную славу беспощадного завоевателя.

Особенность взаимоотношения Петра с миром заключалась в том, что его подробно проработанные планы (как в случае с Каспийским проектом) принципиально не учитывали возможное сопротивление низкой реальности. Он презирал не только человечество, если соглашаться с Пушкиным, но и природу. Отсюда его бесстрашие во время морских походов.

В конечном счете отряд Бековича явил собой внушительную силу – 4000 солдат, 1560 яицких казаков, 500 гребенских казаков и 100 драгун. Причем этот эскадрон драгун укомплектован был пленными шведами, которые после Полтавы содержались в Казани.

Соотношение регулярных пехоты и кавалерии было не совсем таким, какое запрашивал Бекович, но 1500 драгун собрать не удалось.

С пехотой тоже было непросто. Пришлось собирать солдат из разных городов. «И сего марта в 14-й день, по его великого государя указу, Правителствующий Сенат приговорили: войска регулярного отправить два полка солдацких, один из Казани, другой из Астрахани, в которых бы было по тысяче по двести человек в полку, да с Самары пятдесят, с Саратова сто, из Дмитровского сто, с Царицына сто, с Красного Яру да с Черного Яру по дватцати по пяти, и того четыреста человек, да из Азовской губернии полк, а в нем бы было тысяча двести человек, всего четыре тысячи человек…»

4 июня 1716 года Правительствующий сенат направил указ: «…в Приказ Артиллерии генерал-фельдцейхмейстеру Якову Вилимовичу Брюсу с товарищами о немедленном отправлении в Казань из Приказа Артиллерии для отряда князя Черкаского пушек, ядер, пороху и свинца».

Эти 6100 штыков и сабель с артиллерией – маленькая армия – должны были, по замыслу Петра, показать ханам, что с ними шутить не собираются, и поставить их de facto в положение если не подданных, то послушных союзников.

Но Бекович не ограничился официальной численностью своего отряда. За время пребывания на Каспии, с 1714 года начиная, он установил многочисленные связи с местными народами.

Кожин сообщил Сенату: «И потом он, князь Черкаской, взяв из Астрахани драгун шесть сот человек, казаков Яицких и Гребенских против указу, юртовских мурз и табунных голов, Терских Черкес, Хивинцов, Астраханских дворян, Бухарцов и других народов, например с три тысячи человек и болши, пошол в Хиву сухим путем…»

Это не совсем точно. Драгун в отряде Бековича в результате осталась сотня, и пошел он не сразу в Хиву, а на Гурьев, где соединился с пехотой и артиллерией. Но для нас важно сообщение, подтвержденное и другими свидетельствами, что Бекович вел с собой еще и несколько сотен иррегулярных всадников. То есть отряд его достигал до 7000 штыков и сабель при шести орудиях.

Если учесть, что только драгунскому эскадрону было придано пятьдесят вьючных лошадей, а было их во много раз больше, что для перевозки всяческого имущества (было закуплено для регулярных войск 4100 шуб, а сколько было запасной амуниции!), для ядер, свинца и пороха понадобилось немало телег и арб, равно как и конских упряжек для транспортировки орудий, и если прибавить к этому двести вьючных верблюдов, приобретенных в Астрахани, то можно себе представить, какое устрашающее впечатление производил растянувшийся на несколько километров на марше отряд Бековича.

И запас продовольствия на три года, который был определен в решениях Сената, и закупленные шубы – все это свидетельствовало, что князь Черкасский со своим многочисленным воинством отнюдь не намерен в обозримом будущем возвращаться в российские пределы.

Мы знаем, чтó содержалось в письменных наставлениях, данных Петром князю. Но не знаем, какие наставления даны были устно во время бесед и какие тайные планы были у царя и князя.

Эту грозную фундаментальность вооруженного посольства прекрасно сознавали и в Хиве, и в Бухаре.

Сознавал ее и хан Аюка.

6

Роль калмыцкого хана Аюки в судьбе отряда Бековича и всего предприятия фактически не рассматривалась исследователями.

Между тем роль эта была значительна и зловеща.

Сведения о настроениях и намерении хивинского хана по отношению к движущей в его владения воинской силе, именуемой посольством, противоречивы. Это объясняется тем, что свидетели владели только частью информации каждый.

Мы же можем представить себе цельную картину.

30 марта 1717 года в Астрахань из Хивы было послано письмо, которое, по свидетельству поручика Кожина, было им передано Бековичу.

Это было письмо от дворян Ивана Воронина и Алексея Святого, которых Бекович заранее послал к хану Хивы, чтобы предупредить о своем намерении явиться в его земли в качестве мирного посла русского царя.

Алексей Святой писал: «…а которыя писмы от вашего сиятелства со мною посланы к хану, и те писмы хан принял месяца марта 10 числа, и отповеди никакой не дает и нас не отпущает, не знаю ради какого умыслу медлеют».

Относительно умысла сам же Алексей Святой и объяснил далее:

«А которые послы Хивинские были в Астрахани, Ашир да Артык, и они в Хиву приехали и сказывали, что в Астрахани силы многа конницы, также и на верблюдах, хотят де итти в Хиву, и в Хиве опасаются и помышляют, что де эта не посол, хотят де обманом нам взять Хиву…»

Хан был крайне недоволен тем, что русские «строят города на чужой земле».

Хан не поверил миролюбивым декларациям, которые сопровождались комплектованием внушительного воинского кулака. По сведениям Святого и Воронина, он призвал бухарцев и каракалпаков объединиться с Хивой для отпора грядущему нападению русских войск.

То, что поход на Хиву может кончиться гибелью отряда, было понятно тем, кто сумел трезво оценить имеющуюся информацию.

5 марта союзный русским хан калмыков Аюка отправил послание флота поручику Кожину, который должен был сопровождать Бековича и затем, как мы знаем, под видом купца следовать в Индию к Великому Моголу.

Аюки хана приказ Кожину. Послали писма ваши, служилые люди едут в Хиву; нам де слышна: тамошни Бухарцы, Касак, Каракалпак, Хивинцы збираются вместе и хотят на служилых людей итьти боем; а я скать про то слышал, тама воды нет и сена нет, государевым служилым людем как бы худо не было, для того что я знал, а вам не сказал, а опосле де на меня станут пенять; изволте послать до царского величества нарошного посылщика, а я с оным посылщиком пошлю своего Калмычинина; посылщику моему словесной приказ. Посылщик мой Цухлы Зденжинин с товарищи, семь человек.

16 мая Аюка прислал в Астрахань второе письмо.

Приказ от Аюки хана.

Из Хивы приехал его посылщик до Аюки хана Етцышхен Наша, а сказывал что Бухарцы, Хивинцы, Каракалпаки, Касаки, Балаки соединились 2000 человек, и заставы стоят по местам, колодези засыпали, которым была ведомость чрез Трухменцов о походе войска, и хотят итти (к) Красным Водам; а наш де посылщик в Хиве не в чести, а об оном объявлял ханской дарага Черкес. Перевотчик Алексей Лоскутов.

Письма, направленные ханом Аюкой в Астрахань, имели очевидную цель – представить русским всю опасность затеваемого ими предприятия и тем самым не допустить похода. С этим же он намеревался отправить свою делегацию к Петру.

Но он не понимал, с кем имеет дело. Кабардинский аристократ более, чем многие аристократы русские, усвоил стиль Петра в достижении своих целей. Приняв решение, царь шел до конца. Так же повел себя и князь Черкасский. Постоянно бывая с 1714 по 1717 год на Каспии, построив несколько крепостей, он оценил открывающиеся в этом краю возможности. Как мы увидим, он, вопреки приказу Петра, не собирался отправлять в Индию поручика Кожина. Очевидно, у него были на этот счет свои планы. Он воспринимал этот край как арену своей будущей карьеры.

Было и еще одно печальное обстоятельство, которое объясняет безоглядное поведение Бековича.

Перед самым выступлением в поход его постигло тяжелейшее несчастье – погибли, утонули, его молодая жена, урожденная княжна Голицына, и две дочери. Наверняка это ужасное событие значительно обесценило для князя его собственную жизнь.

Так или иначе, ни письма Воронина и Святого, ни грозное предостережение Аюки не поколебали решимости Бековича выполнить поручение Петра, а возможно, и выйти за его пределы.

Когда Аюка понял, что письма его должного воздействия не оказали, он предпринял более радикальные действия.

Из показаний уцелевших и возвратившихся в Астрахань нескольких участников похода Бековича выяснились любопытные вещи.

Оказалось, что небольшую группу казаков во главе с дворянином Кереитовым, которых Бекович отправил в качестве послов в Хиву предупредить о своем дружелюбии, хан принял вполне приветливо. «…От него де Хивинского хана были ему Кереитову подарки, и корм ему и казаком повседневно от него хана шол неделю».

Но затем ситуация круто изменилась.

«Да от него же де господина князя Черкаского бежали с дороги от колодезя Чилдана Аюки хана Калмыки и Трухменцы, которые ехали при нем, десять человек, в том числе и вож Мангла-Кашка, и из них шесть человек возвратились с ведомостью в Калмыцкие улусы, а четыре человека, двое Калмык, Бакша, да двое Трухменцов, Девлет с товарыщи, обошед кругом обоз их, тайно пришли наперед в Хиву и явились Хивинскому хану Ширгазею. И потом его Кереитова и казаков он, Хивинский хан, велел побрать под караул, и учал собирать войско свое и, собрав, пошел против его, господина князя Черкаского, войною; а до прибытия де их Калмыцкого, Хивинского войска в собрании ничего не было».

То есть люди Аюки сообщили Шергази о враждебных намерениях князя Черкасского, провоцируя конфликт. Они могли сделать это только по приказу своего хана.

Мотивы хана Аюки понятны. Он был не заинтересован, чтобы в месте, где кочевали подвластные ему туркмены и часть калмыцких улусов, строились крепости и оперировали постоянно значительные силы русских. Он явно хотел устранить эту опасность саблями и луками хивинцев.

И ему это удалось. Без малого восьмидесятилетний Аюка, превративший калмыцкую орду в грозную боевую силу, был полезным союзником Московского государства, а затем и России, но главным для него были собственные интересы.

Позже Кожин утверждал, что передал Бековичу послание хана Аюки. Стало быть, можно сделать вывод, что хана Шергази насторожили сведения, дошедшие из Астрахани, о формировании многочисленного воинского соединения, но им еще не было принято решение о наступательных действиях. Он только призвал своих воинов и возможных союзников приготовиться – «кормить лошадей».

Но затем он получил более определенные известия о враждебных намерениях русского отряда от посланцев хана Аюки, бежавших от Бековича. И судьба вооруженного посольства была решена.

Однако всей сложности ситуации мы себе не представляем.

Помимо всего сказанного, как выясняется, был и еще один немаловажный фактор, влиявший на поведение хана Шергази, – фактор персидский.

Хива в это время находилась в состоянии постоянных боевых столкновений с Персией, с территорией которой граничила. Это была давняя и прочная вражда. Через столетие эту вражду рассчитывал использовать Ермолов в своих планах разрушения персидского государства.

В своем подробном отчете о происшедшей трагедии знакомый нам туркмен Нефес утверждал: «Трухменец Яганомет сказывал ему, Нефесу, что собрались было в Астрабате итьти с ним господином князем Черкаским на них, Хивинцов, Казылбашского войска шестьдесят тысяч человек 〈…〉 как он, Нефес, ехал из Хивы, встретились ему в караване купеческие люди и сказывали в собрании и о походе Казылбашского войска вышенаписанное же».

То есть слух о военном союзе против Хивы русских и персов был распространен широко и, разумеется, известен Шергази.

Вполне понятно, что в этой ситуации хан Шергази, выученик бухарских богословов, тонких и фанатичных знатоков ислама, опытный и удачливый воитель, презиравший неверных, принял единственно возможное для него решение.

Возможно, что его коварство и жесткость по отношению к Бековичу объяснялись и тем, что тот был урожденным Девлет-Гиреем-мурзой и, стало быть, предателем ислама, принявшим крещение, и обмануть и убить его не было грехом.

7

Судьба отряда князя Александра Бековича-Черкасского хорошо известна. После долгого, тяжелого марша по безводным пространствам, под яростным солнцем, эпизодических схваток с кочевниками, трехдневного боя с хивинской конницей отряд приблизился к Хиве.

Хан Шергази предложил мир и дружбу, попросил Бековича разделить отряд на пять частей, чтобы хивинцам было легче поселить и прокормить гостей. Внезапное нападение на разрозненные части отряда закончилось его разгромом. Сотни солдат и казаков были убиты, а остальные оказались в плену и стали невольниками.

Относительно гибели самого Бековича существует романтическая версия, рассказывающая об убийстве его прямо на пиру у Шергази.

На самом деле все было проще и страшнее.

Осталось несколько свидетельств уцелевших и бежавших из плена спутников Бековича.

Тот же Ходжа Нефес, спасенный знакомым туркменом Яганаметом, наблюдал смерть Бековича из палатки своего спасителя.

«И как де, разобрав, служилых людей отвели далее, и пред шатром Хивинского хана, выветчи, наперед казнили князь Михайлу Заманова (тот самый „персидский князь“ Саманов, который, по версии Миллера, стоял у истоков всей авантюры. – Я. Г.) да Астраханца же дворянина Кирьяка Экономова, а потом вывели узбеки из палатки же господина князя Черкаского, и платье все с него сняли, оставили в одной рубашке, и стоячего рубили саблею; и отсекли у них троих головы».

Любопытно, что после расспросов в Казани все свидетели были отправлены в Петербург, где их допросили и показания их о судьбе отряда Бековича записали снова.

«…9 декабря 1717 года Правительствующий Сенат постановил об отпуске из С.-Петербурга в Казанскую губернию выходцев из Хивинского плена, бывших с князем Черкаским, и о даче им по подводе на человека 〈…〉 и на те подводы прогонные денги выдать от камисарства Казанской губернии». Петр был в ярости. В 1720 году Шергази, опасавшийся мести за содеянное, прислал в Петербург делегацию с объяснениями, вполне лживыми, подарками царю – скакуном и обезьяной – и предложением отпустить две тысячи пленников (условия должны были сообщить его посланцы). Но Петр и не попытался воспользоваться этой возможностью для освобождения своих подданных.

Хивинцы были без всяких переговоров отправлены в Петропавловскую крепость, где главный посол вскоре умер.

Один из хивинцев отправлен был обратно с резким письмом от канцлера Головкина с требованием немедленно освободить пленных.

Но хан умел гневаться не хуже царя. На глазах своих придворных он растоптал ногами петербургское послание.

Последовавшая затем попытка войти в союз с ханом Бухары была не столь трагичной, но вполне бесплодной.

Восточный берег Каспия на полторы сотни лет выпал из поля зрения Петербурга…

Три крепости, поставленные Бековичем на Каспии, теряли свое значение. Их надо было эвакуировать. Что и было сделано.

Но судьба одной из них – крепости у Красных Вод – оказалась столь характерна для всего проекта, что выглядела некой моделью, смысл которой оказывается шире, чем просто отдельный элемент несостоявшейся каспийской утопии.

О судьбе гарнизона крепости у Красных Вод имеет смысл поговорить отдельно и подробно.

Чтобы представить себе общую картину, стоит привести сведения, собранные Миллером.

Все число состояло почти из 100 судов, которые в сентябре 1716 года под командою князя Александра Бекенича (? – Я. Г.) вышли из Астрахани в море.

Сперва пристали к мысу Тук-Карагану, где Бекенич, для поспешествования сообщения с Астраханью, заложил первую крепость, которая от того места получила себе имя Тук-Караганская. 〈…〉 Впрочем, место было от натуры довольно крепко и удобно, токмо недоставало пресной и текущей воды. А хотя и думали себя содержать копанием колодезей, и нашли в пещаной земле везде свежую воду без великого труда: но чрез сутки делалась вода горькою и противною. Потому были принуждены беспрестанно копать новые колодези, которая неусыпная работа народ утомила и причинила болезни. Здесь поставил Бекенич Пензенский полк гарнизоном. 〈…〉

От Тук-Карагана к Югу, расстоянием на 120 верст, под высотою полюса 43° находится залив, который узким каналом соединяется с Каспийским морем, и по имени Александра Бекенича прозван Александр-Бай. 〈…〉 Место казалось по своему положению быть безопасным от всех неприятельских нападений. Для того определил там Бекенич токмо три роты гарнизону под командою одного майора. Она поименована Александрова, или Александробайева.

Исходя из того, что Бекович начал называть местности и крепости своим именем, можно понять, какие незаурядные планы связывал гвардии капитан и черкесский аристократ с этим обширным и грозным краем, который Петр поручил ему, Бековичу, сделать частью Российского государства и превратить в ворота Азии.

Потом воспоследовало строение третьей и знатнейшей крепости при начале залива Красноводского, в котором думали, что нашли следы прежнего течения Аму-Дарьи. Сия заложена под высотою полюса 39°50’, на мысе в Каспийское море простирающемся, и полуострову подобие имеющем. 〈…〉 В сей крепости остались два полка, Крутоярский и Риддеров, кроме тех трех рот, которые оставлены гарнизоном в Александр-Байевой крепости. 〈…〉

Бекенич обретши сие место шел по следам несколько верст внутрь земли. За пять верст от залива нашел он еще раковины. Но далее пропали все признаки, чтоб река прежде имела там свое течение. А поручик Кожин утверждал, что мнимые следы состояли в одном токмо воображении и ничего такого, что им доказать надлежало, не доказали.

Флота поручик (лейтенант) Александр Кожин, похоже, был единственным трезвым и профессиональным человеком среди тех, кому Петр поручил реализацию своего Каспийского проекта. Рискуя головой, он пытался убедить астраханское и петербургское начальство в неоправданной рискованности намеченного плана. Он не верил, что узбеки при тех средствах, которыми они располагали, могли повернуть течение большой реки. Обладая той же информацией о настроении Шергази, что и Бекович, он был уверен, что честолюбивый князь ведет свой отряд на верную гибель. Реальность подтвердила его правоту по всем направлениям.

Столь же трезво оценивал он и положение Красноводской крепости. 18 ноября 1717 года флота поручик Кожин давал показания Сенату.

«…Получа он, Кожин, добрый ветр, пошел к Красным Водам и пришол на Красные Воды 10-го дня; а князь де Черкаской уже с командою своею прежде его, ноября в 3-м числе, и вышел на берег, при котором мыс от гор пещаной, знатно намыло водою невдавне, и на том мысу ни лесу, ни воды свежей, ни травы нет же, кроме той травы, которою верблюдов кормят, и то место непотребное и знато, что времянем поемною морскою водою смывает, при том же пришол глухой залив, где вода морская стоячая и вонючая. И на том песку князь Черкаской приказал полковнику фондер Бидину, по своем отъезде, строить город. А близ того места никакой реки в Каспийское море нет от самыя от Эмбы реки до Астрабата за тридцать верст. 〈…〉 И будучи де у Красных Вод, ему князю Черкаскому он, Кожин и штап (и обер) офицеры говорили, что велит строить городы и людей оставляет в неудобных местах. 〈…〉 А по отъезде де его, Кожина, в том месте осталось болных солдат и матрозов человек с двести, померло с дватцать».

Очевидно, Кожина приводила в ярость некомпетентность Бековича, соединенная с самоуверенностью и властностью. Любимец царя, много наобещавший, князь чувствовал себя уверенно.

Но и Кожин, имевший немалые полномочия и ответственнейшее задание – визит к Великому Моголу, – вел себя вызывающе.

Сохранилась записка князя Черкасского генеральному ревизору Сената Василию Никитичу Зотову, демонстрирующая и характер отношений его с Кожиным, и накал его темперамента: «Порутчик Кожин взбесился, не яко человек, но яко бестие, и скрылся в Астрахане или вне Астрахани, не вем, при моем отъезде; и как я поехал, не явился мне».

Эта жалоба, судя по всему, была отправлена в Петербург перед отбытием Бековича в Гурьев. Он утверждает, что Кожин отказался принимать от него указ Петра и все, что надлежало ему иметь, чтобы направиться в Индию.

Кожин сообщает сенаторам нечто противоположное: «…по данному, ему, Кожину, от тайного советника генерала-адмирала графа Федора Матвеевича Апраксина просил он, Кожин, у него князя Черкаского указу о справлении его дел, которой послан к нему с ним, Черкаским, за собственною его царского величества рукою, и он де князь Черкаской того указу и что принадлежало пути его товаров и денег не отдал и ответствовал, что того указа не отдаст, и велел ему ехать до царского величества».

Восстановить точную картину происшедшего между ними невозможно. Но можно предположить, что, чувствовавший себя хозяином положения и полновластным представителем царя, Бекович хотел отрешить ненавистного ему Кожина, которого считал соперником в будущих подвигах, от путешествия в Индию и осуществить мечту Петра собственными силами.

С другой стороны, Кожин, получивший сообщение о настроениях хивинского хана от задержанных в Хиве русских посланцев и предупрежденный ханом Аюкой, считал вооруженное посольство во враждебный край гибельной авантюрой и пытался предотвратить трагедию.

Ему категорически не нравилось то, что делал Бекович, поскольку он видел немедленные результаты этой спешки.

«И генваря де 18-го числа нынешняго 717-го году прибыли они с ним, Черкаским, в Тюк-Кара〈га〉нь, где оставлен был полковник Хрущов; в том месте города сделано было одной стены сажен на сорок или чем малым болши, вышиною два аршина, кладен камень не смазывая; в то число в том месте было болных солдат и матрозов с семь сот человек, умерло со сто с двадцать человек…»

Бековича эти «санитарные потери» явно не смущали. Недаром он был любимцем Петра.

8

Дальнейшая судьба флота поручика Кожина и типична, и своеобразна.

Известно, что он учился в навигацкой школе в классе астрономии. Как одаренный ученик послан был для совершенствования в Англию, где выучил английский язык. В 1714 году он был уже в России с сертификатом от английского капитана, удостоверяющим его профессиональное достоинство.

В комплексе документов Военно-ученого архива, посвященных «Каспийскому проекту», к нему относится еще один, последний документ – «Письмо С.-Петербургских сенаторов к сенаторам, пребывающим в Москве».

15 января 1718. 〈…〉

Высочайшие господа Правителствующаго Сената.

По его царского величества имянному указу повелено, для осмотрения новопостроенной крепости, которая при море Каспийском, и в ней людей, послать нарочного из офицеров доброго и с ним Александра Кожина. А сего генваря 8-го дня писали мы до вашей милости, дабы вы изволили доложить царскому величеству, что для осмотрения помянутой новопостроенной крепости оных, офицера и Кожина, посылать ли, и буде посылать, кого из офицеров? А ныне мы оного Кожина отправили в Москву, и когда оной Кожин явится, изволте о посылке его доложить его величеству; и когда послать будет повелено, изволте указы отправить от себя. А замедление во отправлении его, Кожина, учинилось того ради: доносил он нам, что по имянному царского его величества указу повелено было ему перевесть книгу на Аглинском языке, а когда оную перевел, мы его и отправили.

То есть Петр не только освободил Кожина от наказания за явное и демонстративное нарушение дисциплины и субординации, но поручил ему перевод какой-то книги по его специальности. И Кожин перевел ее не более как за полтора месяца.

Не совсем понятно, о какой «новопостроенной крепости» идет речь. Вероятно, не очень осведомленные сенаторы имели в виду все, что было воздвигнуто погибшим Бековичем. Теперь нужно было решить, имеет ли смысл сохранять эти укрепления и содержать там гарнизоны.

Делалось это по прямому указанию Петра, решавшего судьбу своего Каспийского проекта.

Кожину предстояло определить целесообразность удержания восточного берега Каспия. Как мы увидим, его вмешательство не понадобилось. Но за время пребывания на Каспии в 1718–1719 годах он проделал внушительную работу. Его описания и карты берегов Каспия вошли как важная часть в «генеральную» карту этого малоизвестного европейцам моря, которая была отправлена русской Академией наук в парижскую Академию наук.

Но высота самооценки и резкость характера Кожина явно не уступали таковым его соперника Бековича, который тоже учился в Европе «морскому делу». Но «буйство» петровских «птенцов» недаром было и осталось притчей во языцех. Будучи в Астрахани, он попал под следствие за «сожительство с женой лекаря Шилинга». А вскоре обер-комендант Астрахани Михаил Чириков подал жалобу на нашего героя за «самовольные и беззаконные поступки», а затем на него пожаловался и его сотоварищ по исследованию каспийских берегов, князь Урусов. Тут уже дело было весьма серьезное. Кожин обвинялся не просто в неподчинении приказам, но в возбуждении людей к неповиновению. Степень серьезности дела была такова, что в Астрахань послали для проведения следствия гвардии капитана Богдана Скорнякова-Писарева, брата обер-прокурора Сената Григория Скорнякова-Писарева, уже в то время специализировавшегося на следственном деле.

Кожин был уволен с флота, разжалован и отправлен в Сибирь на усмотрение сибирского губернатора.

И след этого незаурядного человека теряется.

Возможно, как и в случае с Бековичем, Кожина возмутили нерациональные действия его начальства и коллег, и он пытался их действиям противостоять.

Лирическое отступление. В 1982 году я был в Красноводске. Разумеется, берега залива выглядели не так, как в 1716 году. У причалов толклись небольшие суда, берег был застроен портовыми сооружениями, за ними виднелись многоэтажные здания города… Но все это можно было небольшим усилием исключить из своего восприятия. Природная основа была столь выразительна, что легко было представить себе вид бухты до этого нагромождения чужеродных объектов.

Подплывавшим с моря Бековичу и Кожину со товарищи открывалась мрачная и по-своему величественная картина. Бухта была отделена от пустыни полукругом высокого голого черно-коричневого хребта. С этой мрачной стеной контрастировали ярко-желтый прибрежный песок и зеленая вода. У берега вода была густая и мутная.

Яркость красок и четкость очертаний усиливались беспощадным солнцем. Из пустыни накатывались волны жара.

Коса, на которой Бекович велел ставить «город», тянулась в море много километров от правого окончания бухты, если смотреть с берега. Крепость строили на дальней оконечности косы. В 1982 году это был остров. Изначально море промыло середину косы, а затем, уже в советское время, был прорыт широкий канал, чтобы судам, идущим в Красноводск из Баку, не приходилось делать многокилометровый крюк.

На образовавшемся острове, где некогда стояла крепость, вырос небольшой поселок в несколько сотен жителей. Единственная связь с материком в мое время – пассажирский катер «Алмаз», ходивший раз в сутки. Расстояние около сорока километров, время в пути порядка двух часов. Воды на острове не было. Ее возили в корпусе старого катера, переделанного под цистерну. Тащил этот импровизированный танкер маленький буксир.

Представить себе изначальную картину, ту, которая открылась перед русскими солдатами и матросами в 1716 году, во всей ее зловещей величественности, можно, только побывав там, испытав этот солнечный жар и вдохнув этот воздух.

Бекович оставил у Красных Вод два полка, поскольку крепость мыслилась основным опорным пунктом для дальнейшего продвижения вглубь материка. Сличая штатную численность полка в 1350 штыков, учитывая возможный некомплект и вычтя три роты, оставленные в Александровой крепости, получаем гарнизон Красноводской крепости – около двух тысяч.

Как мы уже знаем, тяжелые испытания начались для гарнизонов крепостей немедленно.

25 июня 1717 года (отряд Бековича в пути к Хиве) астраханский обер-комендант Чириков доносил начальству: «Июня 25 числа, объявлял мне словесно и казал имянную роспись подполковник Девизик, что он посылан был в Тюк-Караган от князя Черкаского и видел, что померло офицеров, и солдат по маия последния числа болши пяти сот человек».

А вскоре, 13 июля 1717 года, тот же Чириков писал Кожину, который уже находился на пути в Петербург:

Государь мой Александр Иванович, многодетно и благополучно здравствуй на веки.

Доношу вашему благородию, после отъезду вашего из Астрахани на третей день или на четвертой Рентель прибыл в Астрахань и сказывал мне, что у них на Красных Водах людей померло гораздо много, а числом не сказал сколко померло и что живых осталось; токмо писал писмо полковник фон дер Виден, что у них осталось людей здоровых двести человек в обоих полках да болных семь сот человек, а те все померли. 〈…〉

При сем верный ваш, моего государя, слуга Михайла Чириков.

Последнея сказывал мне капитан Нейман, что к осени не будет никого.

Чириков понимал, что Кожину эти страшные сведения понадобятся в Петербурге для оправдания.

Это тот самый Чириков, который через три года отдаст Кожина под суд…

Стало быть, если верить этим сведениям, то у полковника фон дер Вейдена из двух тысяч человек осталось девятьсот, из которых семьсот больных.

Но крепости у Красных Вод грозили не только болезни. О ее судьбе беспокоился и хан Шергази.

30 декабря 1717 года казанский губернатор Салтыков доносил Сенату о положении Красноводского гарнизона: «…Хивинской же де хан посылал посланника к Текеюмутовцом с тем, буде де вы с нами служить хочете, и вы де подите на Красные Воды на Руских людей войною и возьмите город 〈…〉 и они де Трухменцы с ними не пошли, и Текеюмутовцы, розделясь надвое, били боем на Красные Воды одни на утренней заре и взъезжали де в город Текеюмутовцов тритцеть человек, и из них побили Руские двенатцать человек до смерти, а они де Руских убили два человека…»

Миллер в «Описании Каспийского моря…», пользуясь неким другим источником, предложил более конкретную картину. «…В Красноводской крепости претерпел полковник фон дер Вейден еще нападение от Трухменцов. Сей неукротимый народ, который прежде весьма ласкал Россиянам и обещал служить и помогать во всех их предприятиях, думал толь же легко, как Хивинцы с Бекеничем, управиться с сим остатком Российского войска. Добыча съестных припасов, которую они получат, и пленники, коих они могут продавать невольниками в Хиву и Бухарию, придавали им смелость. Но шанцы из мучных кулей, которые полковник фон дер Вейден велел набросать на перешейке, коим Красноводский полуостров соединяется с твердою землею, были в состоянии удержать неприятелей. Как часто они покушались переступить мучные шанцы, то были они назад отбиваны с великим их уроном. Напоследок фон дер Вейден не хотел больше вдаваться в сию опасность. По отходе его служили шанцы голодным неприятелям на пищу. Но 400 человек солдат его команды разбило на двух судах о камень на западном береге Каспийского моря, из коих токмо немногие спаслись».

Реальная ситуация оказалась не менее драматична, но более сложна.

В 1716 году господа сенаторы занимались не только организацией похода Бековича, но выполнением другого указания Петра – отправкой в Персию посольства подполковника Артемия Волынского.

Имеется постановление Правительствующего сената от 16 мая 1716 года «о перевозке подполковника Волынского в Персию» на торговых судах. Этим же постановлением определялся характер финансирования починки и постройки судов для князя Черкасского.

Это был долгий процесс. Волынский отправился в путь только в августе того же года. До столицы Ирана Исфахана посольство добралось весной 1717 года, а в обратный путь двинулись 1 сентября.

То, что Петр решил одновременно действовать и на западном и на восточном берегу Каспия, свидетельствует о его неукротимом желании осваивать Азию.

Дорогу в Индию можно было прокладывать и через иранские земли.

История посольства Волынского не имеет непосредственного отношения к нашему сюжету – судьбе Красноводского гарнизона, хотя известно, что экспедиция Бековича и строительство крепости у Красных Вод обеспокоили шахское правительство, поскольку на этих землях кочевали туркмены, считавшиеся подданными шаха. И это обстоятельство предопределило недоверие и враждебность персов к посольству и существенно помешало его переговорам.

Но для нас в данном случае важно не это.

История посольства Волынского подробно документирована, поскольку существует журнал-дневник Волынского с ежедневными записями и многочисленные донесения посланника на всех этапах самому Петру и канцлеру Головкину.

Но в материалах Военно-ученого архива Главного штаба имеется документ, который, с одной стороны, существенно обогащает наши знания о судьбе Красноводского гарнизона, а с другой – задает неразрешимую загадку.

20 марта 1718 года обер-комендант Астрахани Михаил Чириков отправил казанскому губернатору Салтыкову «отписку» «с сообщением полученных им известий о посланнике Волынском и распоряжений, учиненных им для оказания помощи Красноводскому гарнизону, потерпевшему от кораблекрушения».

Чириков сообщал, что в декабре 1717 года он послал в Шемаху, где находился возвращающийся из Персии Волынский, «Юртовских Татар Илмаметя да Тартара для известия про оного посланника Волынского и полковника Фандер-Видена, где обретаются и что тамо чинится».

Курьеры Чирикова возвратились 4 марта 1718 года и привезли письма от Волынского, которые он по требованию посла немедля отправил в Москву государю.

Но Волынский прислал Чирикову и личное письмо, содержание которого обер-комендант подробно пересказывает. И то, что в пересказе Чирикова сообщает Волынский, не соответствует устоявшейся версии событий.

«Да писал ко мне особо, что де он посланник в Шемаху прибыл, но за настоящею зимою тамо до марта месяца пробыть намерен, и ежели не в начале, то по крайней мере в половине месяца в Низовую (поселение-гавань, которой активно пользовались русские и персидские купцы. – Я. Г.) поедет и там будет судов морских ожидать, понеже тамо он апреля дожидаться боится, что в прошлой весны и лето великое поветрие (холера? чума? – Я. Г.) в Шемахе служило, того ради может быть и в предбудущую весну отрыгнет…»

И посланник требовал скорой присылки морских судов.

Но далее в пересказе Чирикова произошел сюжетный сбой. По его рассказу получается, что Волынский побывал у Красных Вод и руководил эвакуацией гарнизона, что вполне невероятно.

Сообщив угрозу Волынского – «…а ежели де умедлю прислать, то причастны к их смерти будем», – Чириков продолжает явно от лица Волынского: «Красновоцкую пристань пусту оставил и, совсем забрався, оттуды октября 3-го числа с тринадцатью судами вышел в море, а намерен был возвратиться к Астрахани; но понеже штурм (шторм. – Я. Г.) им такое препятствие учинил, что суды их все врознь рознесло и многия погибли, толко люди спаслися, кроме одной бусы, которая совсем потонула, протчия три бусы зимуют в Низовой, при которых и маеор Бобынин; в урочище Бармаке с разбитых двух бус зимуют несколко офицеров и солдат; в устье Куры реки с Фондер-Виденым пять судов, да и в Гиляне на устье Янгуры реки розбило одну шняву и одну бусу, с которых там капитан Макшеев и человек со сто солдат зимуют и помирают с голоду, того ради чтоб и для их особливыя нарочно прислать суды и забрать всех, также и правианта прислать на них, понеже де у них весь потонул, и того ради на море им есть нечего будет. И был де у него маеор Бобынин, и по ведомости его с ними человек с четыреста, а правианту у них на март не будет, того ради, чтоб и к ним на месяц правианта к походу их прислали…»

Из дальнейшего рассказа получается, что именно посланник, то бишь Волынский, просит «не так о себе, как об них, чтоб по них суды скорее прислать, чтоб им не весновать тамо, ибо великия беды из того будут, понеже тамо от них зело подозрительны, в чем де и ему не имут веры; впротчем оным прежде присылки иттить невозможно, и чтоб протчия писма, которыя он посланник прислал в Астрахань, послать на нарочной почте, с добрым офицером, в Москву».

Судов за посольством Чириков не послал. Волынский еще долго был в Шемахе в ситуации весьма опасной, но провиант, смолу и железные скобы для ремонта разбитых судов терпящим бедствие отправил.

Можно предположить, что приказ оставить Красноводскую крепость пришел фон дер Вейдену через Волынского. Сам он там, безусловно, не был. Но неясность остается.

Зато проясняется ситуация с численностью выживших в конечном счете офицеров и солдат Красноводской крепости.

Четыреста человек майора Бобынина – это, очевидно, основная часть спасшегося красноводского гарнизона. Если прибавить сто человек капитана Макшеева и «несколько офицеров и солдат» в урочище Барнаке, то получается более пятисот человек. О каком-либо личном составе при полковнике фон дер Вейдене не упоминается.

Если вспомнить, в каком темпе умирали солдаты при Красных Водах, то число выживших из двух тысяч представляется вполне правдоподобным. Надо учесть и неизвестное нам число солдат, погибших при крушении судов.

Можно представить себе, какой силы был шторм, если он занес этот флот на противоположный, западный берег Каспия. Например, устье Куры расположено значительно южнее Баку, напротив которого на восточном берегу стояла крепость.

9

На этом можно было бы и закончить скорбные подсчеты, если бы мы не располагали еще одним и, казалось бы, непререкаемым источником.

В Российском государственном военно-морском архиве в фонде генерал-адмирала Федора Матвеевича Апраксина хранится «реестр» потерь Красноводского гарнизона.

В реестре сказано, что Бекович оставил в крепости 1293 человека.

Но как это сочетается с утверждением в документах Военно-ученого архива, что гарнизон состоял из двух полков – Крутоярского и Риддерова? По произведенным уже подсчетам, гарнизон крепости должен был насчитывать не меньше 2000 штыков. Причем приведенная в реестре цифра корректируется там же приведенными данными о потерях.

В том же «реестре» зафиксировано, что от болезней во время пребывания у Красных Вод в полках умерло 763 человека, а при эвакуации во время крушения погиб 191 человек.

Стало быть, от гарнизона осталось 339 человек.

Но данные, которыми мы располагаем, – свидетельство обер-коменданта Астрахани, получившего эти свои цифры по горячим следам событий, – говорят о почти вдвое большем числе выживших.

Причем речь, судя по всему, у Чирикова идет именно о гарнизоне у Красных Вод – без учета сведений о гарнизонах двух других крепостей, очевидно эвакуировавшихся ранее.

Какому бы источнику ни доверять, ясно, что гарнизон неуклонно и мучительно вымирал, теряя основную часть своего состава. Причем отнюдь не в боях.

В каждом полку по штату было девять рот. Стало быть, если вычесть три роты, оставленные в Александробаевой крепости, то в крепости Красноводской стояло пятнадцать рот. В каждой роте полагались три офицера – капитан, поручик и прапорщик. То есть даже при некотором некомплекте, а это маловероятно при настойчивости Бековича, в гарнизоне должно было быть порядка сорока офицеров.

В донесении Чирикова названы только трое – полковник фон дер Вейден, майор Бобынин, командир батальона, и один только ротный – капитан Макшеев. Судьба остальных понятна.

Бекович, выученик своего государя, прекрасно знавший условия существования в этом зловещем пространстве, оставил гарнизоны крепостей, и особенно Красноводский гарнизон, на верное вымирание.

Когда он со своим корпусом шел на Хиву, ему уже были известны потери в крепостях.

10

При всем при том нам останется невнятной страшная судьба красноводского гарнизона, если мы не постараемся представить себе те условия, в которых эти русские люди провели полтора года.

В июле 1764 года Красноводский залив посетила экспедиция инженер-майора Ладыженского. Ее задачей было уточнить очертание восточного берега Каспия, но главное, секретное задание – выбор места для постройки крепости.

Ладыженский, естественно, вел подробный дневник, записи в котором многое объясняют в трагедии Красноводского гарнизона.

«23-го числа, поутру, в 5-м часу ездил я с конвоем на двух лодках и на яле на берег, взяв с собою оставшегося у нас Трухменца, который обещал мне показать Бековичеву крепость».

Прошло без малого полвека, а память о попытке русских освоить и закрепить за собой эти места была достаточно свежа у кочующих здесь туркменов.

«Доехавши до Красной воды, увидели мы, что косу всю промыло водой, а крепости никаких признаков не видно, ибо все то место размыло водою и поросло мелким камышом, а займище во многих местах так мелко, что ял наш на мель становился; однако, по показанию Трухменца, пробрались мы камышом до самого того острова, где, по объявлению его, был крепостной вал, песком насыпанный и досками намощенный, которые доски при оставлении крепости были сожжены. Взошед на островок, который подлинно вышел в камыше наподобие бастиона и песок улегся гораздо тверже, нежели в других местах, велели в двух местах рыть ямы. На 3-х футах показалась вода соленая, а между тем вырыто несколько угольев и найдено в разных местах камней до 10-ти, каковых на всей косе природных нет и, как видно, привозимы были с гор. Трухменец объявил еще, что с нагорной и восточной стороны вал был снаружи огорожен деревянным забором, а на одном углу была сделана каменная башня, которая 4 года назад еще была видна сверх воды, и указывал нам место, где она стояла».

В этом месте под водой действительно обнаружили россыпи камней.

Их постоянно мучила тяжелая жара, истощались на судах запасы пресной воды.

Выходы на берег сопровождались немалыми испытаниями. «Солнцем и песком снизу и сверху жгло немилосердно; к тому же и комары привели нас всех в слабость».

Они крейсировали вдоль этих берегов полтора месяца и могли полностью оценить, что происходило с гарнизоном Красноводской крепости.

«18-го числа (августа. – Я. Г.) в 5 часов поутру снявшись с якоря, продолжали путь в параллель с восточным берегом острова Идака; больных на судне стало отчасу больше умножаться. Из моего конвоя 4 гренадера и 4 канонира лежали неподвижно, а таких, у коих распухли от цинги ноги, более 10-ти чел〈овек〉 на одном нашем судне, а морских служителей во всю кампанию больных гораздо больше было».

Они упорно старались отыскать источник пресной воды.

Ладыженский записывал в свой журнал: «Идучи обратно к берегу в двух от оного верстах, нашел два горячие колодези, из которых также ручейки протекали в долину. Вода в них так горяча, что рука терпеть не может, хотя по виду она и не кипучая. Вкусом она так солона, что, обмоча в ней руку, чувствовал трое суток на руке соль…»

Инженер-майор пытался все же понять, как можно выживать в этих местах. Обнаружив кострище, возможную стоянку туркменов, он «велел рыть вокруг онаго места ямы и, не нашед пресной воды, велел разгребать самый пепел и, вырыв яму глубиною до 5-ти фут, оказалась вода почти пресная, только несколько солодковатая; но как ее посмаковавши проглотил, то такую горечь почувствовал, что и чрез великую мочь до судна доехал, да и до самого вечера оную горечь чувствовал. Итак, надежда наша скоро в ничто обратилась».

За полтора месяца крейсирования вдоль восточного берега в районе Красных Вод экипажи экспедиционных судов пришли в катастрофическое состояние.

Подлекарь Аршинов по команде морскому командиру представлял письменно, что как морские, так и сухопутные служители, одержимые цинготною болезнью, сказываются больными уже тогда, как им ходить не можно будет, отчего и в пользовании их успеха быть не может. Кап〈итан〉 Морской, дав мне о сем знать, согласился со мною всю команду пересмотреть и по осмотре нашем с подлекарем явилось из моего конвоя на С.-Павле с толмачом 12 чел〈овек〉, у коих уже и ноги распухли, сверх прочих больных, которые уже и с места не трогались, а на галиоте С.-Петре 9 человек морских на обоих судах гораздо больше было, так что всех больных морских и сухопутных было 60 чел〈овек〉, кроме кап〈итана〉 Морского и меня, ибо я и сам уже более недели в ногах лом чувствовал и в деснах боль. На судне нашем было всех чинов до 80-ти чел〈овек〉, а больных большая из того половина 〈…〉.

20-го числа стояли на якоре на прежнем месте. Капитан над портом призвал меня в совет и представил со всеми своими обер– и унтер-офицерами, которые на галиоте С.-Павле все до одного были одержимы цинготною болезнью, а офицеры насилу и ходить могли, что за умножившимися болезнями, а к тому же и за недостатком пресной воды он далее опись продолжать не может и, по мнению его, надлежит заехать в ближайший от нашего пути в Астрахань Персидский порт, где, по знанию его тамошних мест, воздух здоровее прочих Персидских городов и, взяв потребное число бочек пресной воды, следовать в Астрахань.

Результатом экспедиции было подробное исследование значительного участка восточного берега, констатация враждебности воинственных туркменских кочевий и полная невозможность возобновить на берегу Красноводского залива укрепленное поселение.

Если за полтора месяца болезни уложили бо`льшую часть экипажей судов, притом что в море жара переносится легче и воздух чище, то легко себе представить, каково было офицерам и солдатам Красноводского гарнизона.

Перед тем как окончательно отплыть от Красных Вод, Ладыженский и «морской капитан» распорядились соорудить монумент неизвестного нам вида – скорее всего, из оставшихся от крепости камней – и на одном из них выбили надпись: «В пустыне дикой вас, братья, мы нашли и тихой молитвою ваш прах почли».

Они-то прекрасно поняли, что` пришлось перенести их братьям, покоящимся под тяжестью сырого от близости воды песка.

Практический вывод Ладыженского был категоричен: «Что же касается до удобности к поселению людей или к заложению крепости, то за неимением по берегам оного залива пресной воды, а паче за весьма нездоровым воздухом за наихудшее на всем восточном берегу Каспийского моря место почитать должно, ибо в оном заливе почти целый месяц ни одной птицы по берегам не видно было, а только люди день ото дня в слабость приходили, так что за великою одышкою напоследок и на берег съехать было не с кем».

Любимца Петра, гвардии капитана князя Александра Бековича-Черкасского, подобные соображения не остановили. Он выполнял предписания своего государя. Любой ценой.

Это был, быть может, самый жестокий и характерный эксперимент из тех, которые производили Петр и его сподвижники над своими солдатами.

А через полторы сотни лет, в 1869 году, на берег Красноводского залива высадился отряд полковника Столетова. Начиналось системное завоевание Средней Азии.

Была поставлена сильная крепость – уже не на косе, а на берегу – и основан город Красноводск. Вскоре были сооружены мощные опреснители. И это решило многие проблемы.

На месте исчезнувшей крепости, над братской могилой петровских солдат и офицеров, был поставлен монумент (к сожалению, неизвестного нам облика) с надписью: «Красноводский отряд сподвижникам Петра I»[138].

Лирическое отступление. Когда я плыл на катере «Алмаз» на остров Кизыл-Су, я уже представлял себе, что` меня там ждет.

О том, что на острове есть могила петровских солдат, мне рассказал ответственный секретарь красноводской газеты «Знамя труда» Анатолий Васильевич Ленский.

Приветливые и милые молодые женщины в Красноводском краеведческом музее рассказали историю сохранения и реставрации памятника на могиле. Правда, тот памятник, который мне предстояло увидеть, наверняка сильно отличался от своего предка XVIII века. Он вообще обречен был на разрушение, если бы в середине тридцатых годов XX века рыбаки моторной станции, стоявшей на косе Кизыл-Су, не обратили внимания на руины монумента и не восстановили его как умели.

Катер «Алмаз» ходит на остров раз в сутки – туда и обратно.

Жители поселка плавают в Красноводск по делам, на работу, в магазины. Своя жизнь…

В этот раз плыли из города в поселок главным образом женщины и девушки-туркменки в ярких платьях и платках, которые казались еще ярче от солнца.

Было и несколько русских мужчин. Тридцатилетний Женя живет на острове. Служил в армии, в Сибири, вернулся на Кизыл-Су, на родину.

«Алмаз» подошел к деревянному причалу. Как и у берегов материка, вода была молочно-зеленая. В заливе и тем более в открытом море она поражает своей холодной зеленоватой прозрачностью.

Катер встречала целая толпа – веселые, смуглые, перемазанные ребятишки, пестрые женщины. Мужчины сидели на краю какого-то деревянного помоста – русские и туркмены. Все курили, спокойные, безмятежные.

Женя повел меня к могиле. Ноги утопали по щиколотку в песке с изрядной примесью битого стекла. Мы старались идти по остаткам деревянных тротуаров.

Прошли около километра. Миновали поселок. Вышли на пустырь.

Кругом песок, перемежающийся крупными песчаными же кочками, на каждой из которых сидел, распластавшись, жесткий блеклый куст. Неуютная картина.

Несколько крестов в изголовьях низких песчаных холмиков – русское кладбище.

Невдалеке кроны деревьев, которых во времена Бековича и Ладыженского здесь не росло. Там – мусульманское кладбище.

За крестами – выкрашенный серебряной краской обелиск-пирамида, как на условных солдатских могилах в Центральной России.

На усеченной вершине пирамиды – металлический шар. На шаре стоит крест. Таким монумент стал в 1934 году.

Спасибо рыбакам.

Было тихо. Только песок слабо шуршал сам собой…

Помню, что я испытал странное и гнетущее чувство от сознания, что здесь, под ногами, под этой песчаной толщей лежат кости сотен русских солдат.

Каково им здесь было – поверстанным в рекруты на Псковщине, Рязанщине, Тамбовщине и заброшенным неумолимой волей в этот страшный край. Каково им было день за днем, больше года наблюдать восход яростного солнца: с одной стороны бескрайнее чужое зеленое море, с другой – горизонт закрывает угрожающий черно-желтый хребет Кубалач. (Впрочем, они не знали его названия.)

Жара, знойный ветер из пустыни летом, холодный, сырой, хлещущий ветер с моря зимой. И хоронить, хоронить, хоронить своих товарищей в этом песке, по которому то и дело ползают длинные, смертельно ядовитые змеи.

Вот он – ад.

Удивительное дело, прошло сорок лет, но я часто вижу эти картины – ярко-желтый, ощутимо горячий песок уходящей в море косы, бухту с молочно-зеленой водой у берега, отгороженную от мира угрюмым черно-коричневым хребтом, за которым угадывается такая же бескрайняя, как и море, пустыня.

Тогда, стоя у могилы петровских солдат, я сказал себе, что должен написать роман о судьбе гарнизона Красноводской крепости, оживить этих людей. Не получилось и вряд ли получится. Хотя время от времени вспоминаю этот замысел – роман «Гарнизон». Ну, так хоть эта глава…

11

Неизвестно, насколько тщательно Петр изучил причины тяжелой неудачи Каспийского проекта 1714–1717 годов.

На последнем этапе, в 1716 и 1717 годах, его мысли помимо войны и сложных отношений с европейскими государствами занимало «дело» Алексея, которое в 1717-м и первой половине 1718 года держало его в особом напряжении. Быть может, поэтому он не вмешивался сам в ход событий и легко, на первый взгляд, закрыл проект.

Но только на первый взгляд. Исключив для себя правый берег, он сосредоточился на левом – западном. Тем более что «проблемы Алексея», по видимости, уже не существовало. А последствия невозможно было оценить сразу.

Миссия Волынского и все, что было с ней связано, безусловно, мыслилось Петром как подготовка к попытке прорыва в Азию по западному берегу – через Персию.

Прямым следствием, началом нового Каспийского проекта стал Персидский поход.

10 сентября 1721 года в шведском городе Ништадте, на территории Финляндии, был подписан мирный договор, положивший конец более чем двадцатилетней Северной войне.

Страна была разорена тяжкими налогами и рекрутскими наборами. Казна была пуста.

В июне 1722 года, через восемь месяцев после окончания Северной войны, началась «юго-восточная» – война, отягощенная растянутыми коммуникациями, непривычными климатическими условиями и противоборством с принципиально новым противником.

Имеются в виду не ополчения персидских ханств, не представляющих собой сколько-нибудь грозной боевой силы, а горские народы, с которыми русские соединения столкнулись, следуя через Дагестан.

В нашу задачу не входит подробное описание Персидского похода, хронологически выходящего за рамки нашего главного сюжета, но сам факт этого события важен для понимания сути идеологии Петра.

Равно как нужно понимать, что именно тогда и было положено начало Кавказской войны, которая закончилась формально в 1864 году. То есть продлилась 142 года, став самой продолжительной войной в мировой истории.

Для того чтобы представить читателю точку отсчета, стоит привести свидетельство офицера-иностранца, принимавшего участие в походе. Этот документ определен в исторической науке как «Дневник поручика Ингерманландского полка, принимавшего участие в Персидской войне. 1721–1724».

Хронология войны расширена по отношению к собственно походу вполне закономерно – она захватывает подготовку и непосредственные последствия вторжения русской армии на побережье Каспия и в Дагестан.

В этом дневнике есть принципиально важные утверждения, связывающие общий замысел Персидской войны с операциями против дагестанских горцев. В частности, запись за 1722 год: «11 апреля была объявлена война татарам, иначе называемым Эндиреевские владетели…» То есть изначально в армии поход представлялся некой карательной экспедицией против кумыков, населявших селение Эндери и окружающее его пространство – Кумыкскую плоскость. Владетели Эндери неоднократно совершали набеги на российские земли, населенные казаками. Артемий Волынский, будучи в это время астраханским губернатором, уже делал не слишком удачные попытки «наказать» эндереевцев. А полки драгун, шедших к Каспию через Дагестан, подверглись нападению горцев и понесли немалые потери.

Но, не вдаваясь в подробности, приведем характерную и многообъясняющую запись.

19-го (августа. – Я. Г.) раздались два пушечных выстрела, в 2 часа пополудни, из нашего лагеря. На возвышенных холмах показался отряд татар (кумыки. – Я. Г.). Казаки, которые первыми заметили врага, не стали действовать без команды до тех пор, пока не прибыл Е. В., который сам командовал своей дивизией (и бригадир Ветерани с бригадой, которая прикрывала два фланга пехотной дивизии), и тогда казаки получили приказ (поскольку татары уже начали спускаться с гор) атаковать врага, что и произошло, и стычки продолжались до вечера. Кавалерия также преследовала врага до близлежащих селений. Генерал-майор Кропотов атаковал эти деревни, сжег их и приказал убивать всех, кто там был. Селение, где находился Султан Махмут, постигла та же участь, что и другие селения. В тот же день взяли пленными 22 человека, среди которых оказался один священнослужитель, и, как кто-то подсчитал, татары потеряли 700 или 800 человек, а мы – не более 20 или 30 драгун убитыми и ранеными, 20 казаков убитыми и ранеными. Инфантерия в тот день оставалась на месте до вечера, пока мы не прибыли на место, в пикете.

20 августа рано утром бригадир Барятинский получил приказ выступить, с 4 батальонами пехоты, к селеньям, для поддержки кавалерии. Вся пехота отступила к прежнему лагерю и ждала там тех, которые были командированы; они вернулись в тот же день с новостью, что повсюду, где прошла кавалерия, она все пожгла и всех умертвила.

В тот же день пленные татары были допрошены с большим пристрастием, однако они так упорствовали, что не пожелали ни в чем сознаться, поэтому Е. В. приказал, чтобы одни из них были посажены на кол, а другие колесованы и повешены, что и было исполнено также.

21-го утром при нашем снятии с этого лагеря Е. В. повелел обрубить одному из них нос и уши и послать с манифестом, и он тут же отправился с таким смешным посланием, что ему никогда уже не придется сражаться с этой державой, но, однако, он будет носить ей хлеб и воду[139].

Таково было начало взаимоотношений с горскими народами.

И, судя по тону дневника, его автор, молодой офицер-европеец, перешедший в русскую службу из прусской армии, считал происходящее вполне нормальным.

Масштаб приготовлений к походу, количество войск и решительность, с которой вел себя Петр, свидетельствовали о далеко идущих планах.

Это был гипноз азиатских возможностей, необъятность этих возможностей, призрак «золотых стран Востока», близость границ Индии. Великий мираж, гипнотизирующий людей этого типа, сознающих свое предназначение.

Через семьдесят четыре года молодой Ермолов, пришедший на берег Каспия под знаменами молодого Валериана Зубова, ощутил это дуновение небывалой славы и еще через два десятка лет стал весьма предметно разрабатывать планы разрушения Персидского государства, чтобы открыть дорогу в глубины Азии, к границам Индии. В 1819 году он отправил капитана Генерального штаба Николая Николаевича Муравьева в Хиву, где тот едва не погиб, как Бекович, причем одной из задач было отыскание оптимального пути в Индию.

А через два года, в 1821 году, полковник Муравьев отправился на правый берег Каспия для переговоров с туркменскими племенами относительно союзничества в возможной войне с Персией.

Можно сказать, что индийские замыслы Петра оказались тем разрядом, который наэлектризовал атмосферу XVIII–XIX веков на сотню лет вперед.

Наполеон наверняка интересовался российской историей и не мог не знать военную биографию Петра.

Осенью 1799 года Павел I решился на союз с Бонапартом, и первой совместной акцией мыслился поход на Индию. 12 января 1800 года Павел приказал донскому атаману Василию Орлову поднимать Войско Донское и отправляться в поход. Через некоторое время из ссылки был освобожден Матвей Платов, который отбывал ее в Костроме, вместе с молодым артиллерии подполковником Ермоловым. Платов и должен был возглавить казаков.

Историк, комментировавший этот удивительный эпизод, пишет: «Маршрут их похода прокладывался скорее исходя из известных названий, чем из политических и государственных реалий Средней Азии. Добравшись до Оренбурга и переправившись через Яик, казаки должны были затем отправиться в Хиву и Бухару, откуда, как предполагали, до Инда достаточно близко»[140].

Легко представить себе печальную судьбу донских сотен, если бы не мартовское цареубийство. Особенно если учесть, что это был зимний поход и донцов ждали за Оренбургом свирепые метели, а лошадей бескормица.

Разумеется, не Бонапарту принадлежал этот план. Павел, ориентированный на Петра по стилю управления, но без его талантов – вспомним надпись на монументе у Михайловского замка: «Прадеду Правнук», – в неменьшей степени склонен был игнорировать презренную реальность.

Бонапарт тщательнейшим образом разработал план совместного похода французской и русской армий в Индию.

Павел I даст повеление о сборе в Астрахани армии в тридцать пять тысяч человек, из которых двадцать пять тысяч регулярных войск всех родов оружия и десять тысяч казаков.

Этот корпус сразу же сядет на суда и отправится в Астрабад, чтобы дожидаться там прибытия французской армии.

Астрабад станет главной квартирой союзников. В нем будут все магазины, военные и продовольственные; он станет центром сообщений между Индостаном, Францией и Россией.

От Рейнской (французской) армии будет откомандирован корпус в тридцать пять тысяч человек всех родов оружия. Эти войска будут посажены на суда на Дунае и спустятся по этой реке к ее устью[141].

Судя по точности хронологических подсчетов движения армий и знания множества географических и прочих деталей, Бонапарт имел достаточно подробное представление и о походе Петра, и о походе Валериана Зубова в 1796 году перед Египетским походом. Поскольку прорыв в Индию был одним из вариантов продолжения Египетского похода, для Бонапарта, с его профессиональной тщательностью интересоваться прецедентами и существующим опытом, это было естественно.

Знакомый нам Астрабад возник не случайно.

Бонапарт высчитал до дня весь график продвижения обеих армий, продумал систему снабжения и характер коммуникаций. Стратегию и тактику похода.

Ничего общего с импровизацией нетерпеливого Павла, рвавшегося насолить ненавистным англичанам.

Павел был убит. Совместный поход не состоялся, но Индия осталась некой idee fixe Наполеона и после того, как он стал хозяином Европы, этой «кротовой норы».

В воспоминаниях Талейран приводит проект договора, который должны были подписать в Эрфурте – в сентябре-октябре 1808 года – Наполеон и Александр I. Договор был составлен под диктовку Наполеона. Там в Статье V было сказано: «…условие sine qua non, от которого высокие договаривающиеся стороны обязываются никогда не отступать, будет заключаться в том, чтобы Англия признала, с одной стороны, присоединение Валахии, Молдавии и Финляндии к Российской империи, и с другой – Жозефа-Наполеона Бонапарта королем Испании и Индии»[142].

Он, стало быть, мечтал создать Индийское королевство, включив его в орбиту своей империи.

Наполеон всегда подходил к делу с профессиональной тщательностью.

Во времена Египетского похода молодой Бонапарт мечтал: «Армия в 60 000 человек, посаженная на 50 000 верблюдов и 10 000 лошадей, имея с собой запас продовольствия на 50 дней и запас воды на 6 дней, достигла бы за 40 дней Евфрата и через 4 месяца оказалась на берегу Инда».

Через девять лет, 2 февраля 1808 года, Наполеон писал Александру, предлагая ему фактический раздел мира, что он намерен движением на Балканы и морским десантом разгромить Турцию и в Константинополе соединиться с русской армией, наступающей с материка.

А затем: «Армия в 50 000 человек, наполовину русская, наполовину французская, частью, может быть, австрийская, направившись через Константинополь в Азию, еще не дойдя до Евфрата, заставит дрожать Англию и поставит ее на колени перед континентом. Я могу начать действовать в Далмации, Ваше Величество – на Дунае. Спустя месяц после нашего соглашения армия может быть на Босфоре. Этот удар отзовется в Индии, и Англия подчинится. Я согласен на всякий предварительный уговор, необходимый для этой великой цели».

Удивительный военно-психологический парадокс! Эти два титана – Пушкин не случайно поставил их рядом, говоря об их «презрении к человечеству», – на вершине своего могущества контролировали огромные пространства. Особенно Петр, разумеется. Но им было тесно в «кротовой норе» Европы, а Петру – и в Евразии.

И это не было банальное тщеславие. Достигнув реальных целей, они неудержимо влеклись к нереальным, теряя чувство возможного.

Наполеон, понимая, что его предложения напоминают некую героическую утопию, попытался объяснить Александру вынужденность и неизбежность подобных действий: «Ваше Величество и я предпочли бы блага мира, мы предпочли бы проводить нашу жизнь среди наших обширных империй, посвящая себя заботам о их возрождении и счастии наших подданных, покровительствуя наукам и искусствам и сея повсюду благодетельные учреждения. Этого не хотят всесветные враги. Поневоле приходится стать выше этого. Мудрости и политике присуще следовать велениям судьбы и идти туда, куда ведет нас непреодолимый ход событий».

Петр объяснил бы свои действия иначе – проще и конкретнее, толкуя об экономических выгодах, безопасности торговли, золотых приисках и т. п. Но над всеми этими меркантильными интересами, вполне реальными, витала мечта о таинственном и притягательном своей непохожестью на знакомую реальность мире – «Индийском царстве».

Девиз, рожденный им в восторге от неожиданной, хоть и малой, первой победы на море, – «Небываемое бывает» – абсолютно точно выражал его жизненную стратегию. При всем своем суровом прагматизме он в глубине души не верил, что существует нечто недоступное для его ума, воли и власти.

Причем если Наполеону, железом и кровью сколотившему свое имперское пространство из разнородных государственных образований, привыкших к разной степени самостоятельности, при постоянной необходимости нейтрализовать стремление Англии разрушить это пространство необходимо было расширять сферу своего влияния, то у Петра после Ништадтского мира этой необходимости не было. Его проблемы были сугубо внутренние, остро выявившиеся за роковое пятилетие: отчужденность многих ближайших сотрудников, влиятельных своей родовитостью и популярностью в армии, что обнаружило «дело» Алексея, равно как и вскрытая в это же время тотальная коррупция снизу доверху.

И тем не менее, грозно отягощенный этими заботами, он начинает упорное изнурительное движение на юго-восток, где новый и недостаточно осмысленный и изученный театр военных действий сулил зловещие сюрпризы.

Но – «Небываемое бывает». Утопия должна развиваться по своей логике, а логика эта не терпит статики. И это не прагматика, а романтическая психология имперской утопии, порожденная особостью психики ее строителя.

Сомнения в своем всемогуществе, похоже, появились у него только в самом конце жизни и царствования, когда, казалось бы, его успешный Персидский поход, вослед походу Александра Македонского, пресекла буря на Каспии, разметавшая и потопившая караван судов с продовольствием и боеприпасами.

Быть может, тогда в его сознании родилось нечто, напоминающее строку из «Медного всадника»: «С Божией стихией / Царям не совладеть». Тяжкий урок Прутского похода его явно не убедил – там, кроме степной жары, безводья и бескормицы для коней, было еще немало человеческих факторов, которые, в принципе, можно было предусмотреть и нейтрализовать.

Каспий, пространство его мечты, преподал Петру сокрушительный урок. При кажущемся успехе похода – захвата Дербента («Великий Александр построил, а Петр его взял», – сказал он, въезжая в Дербент), ряда прибрежных провинций, а на следующий год Баку, – огромные усилия и не меньшие финансовые затраты не приблизили к главной цели – прорыву в Азию, к вожделенной Индии. Обострились отношения с Турцией и Англией.

Русские гарнизоны в новых владениях повторяли в значительной степени судьбу Красноводского гарнизона. Солдаты и офицеры массово умирали от болезней. Были, разумеется, и боевые потери, но в гораздо меньших масштабах.

Наладить сколько-нибудь прибыльную торговлю восточными товарами, в частности шелком, не удалось.

Добыча и использование разного рода полезных ископаемых – медной и железной руды, серебра и свинца – требовали длительных и дорогостоящих усилий, сопряженных с доставкой в соответствующие места «работных людей».

При растянутости коммуникаций с собственно российскими территориями, ненадежности морских перевозок из-за капризного климата Каспийского моря эксплуатация природных богатств завоеванных земель была крайне проблематична.

Недаром Петр с такой щедростью заманивал в эти края гения предприимчивости «господина Ляуса».

Но не следует забывать о «генеральной идее» царя, к которой он возвращался постоянно.

Широко мыслящий Соймонов во время Персидского похода, воспользовавшись удобным случаем и уважением, которое питал к нему Петр за его высокий профессионализм, стал рассказывать царю о возможностях, которые открываются перед Российским государством благодаря владению Дальним Востоком: «…от Апонских, Филипинских островов до самой Америки на западном берегу остров Калифорния, уповательно, от Камчатки не в дальном расстоянии найтиться может…» Но Петр решительно перевел разговор на совершенно иное: «„Был ты в Астрабатском заливе?“ И как я донес: „Был“, – на то изволил же сказать: „Знаешь ли, что от Астрабата до Балха и до Водокшана и на верблюдах только 12 дней ходу? А там во всей Бухарии средина всех восточных комерцей. И видишь ты горы? Вить и берег подле оных до самаго Астрабата простирается. И тому пути никто помешать не может“».

Через Астрабад лежала дорога к Индии.

Автор биографии Соймонова комментирует эту беседу: «Интересно отметить, что свои предложения Соймонов обдумывал в течение продолжительного времени („задолго в моей мысли находилось“) и тесно увязывал деятельность по описанию Каспийского моря с другими проектами отыскания путей в Индию»[143].

Образованный моряк Соймонов видел мысленным взглядом карту Южного полушария и путь к берегам Индии с востока – мимо Японии, Филиппин, базируясь на русскую Камчатку. Но Петр твердо возвратил его к Каспийскому проекту, для реализации которого Соймонов сделал так много.

По убеждению Петра, прорыв вглубь Азии, где «средина всех восточных комерцей», и прежде всего к Индии, окупил бы все издержки – и деньги, и человеческие жизни.

Пока Петр был жив, продолжались напряженные попытки основательно закрепиться на завоеванных территориях, наладить отношения с местными владетелями и усмирить непокорных.

Вскоре после его смерти началась ревизия внешней и внутренней политики, направленная на облегчение налогового бремени, сокращение государственных расходов, что естественным образом связано было с пересмотром экспансионистской тенденции.

В феврале 1726 года командующим Низовым корпусом, контролировавшим завоеванные территории, назначен был князь Василий Владимирович Долгорукий, возвращенный из ссылки по «делу» царевича Алексея. Это был опытнейший военачальник, но и его деятельность положения не исправила.

В 1729 году Долгорукий докладывал Верховному тайному совету: «Сколько времени прошло с начала вступления наших войск в Персию без всякой прибыли. И впредь не видим, чтоб могли убытки свои возвратить. Сколько денег, провианту, амуниции, адмиралтейство в Астрахани содержим, с начала вступления наших сколько рекрут и солдат употреблено без плода, а конца не видим и по человеческому рассуждению трудно конца ожидать – между такими азиатскими народами мы вмешались. Разве Всевышний силой своей божественной паче чаяния человеческого может согласие или мир между басурманами сделать».

Надежды на вмешательство Всевышнего не оправдались.

На фоне ожесточенной войны между Турцией и новым властителем Персии, узурпатором Надиром, чрезвычайно удачливым и свирепым воителем, правительство Анны Иоанновны сочло разумным заключить с Персией договор, по которому русские войска уходили за Терек, оставляя и завоеванные провинции, и Дагестан.

В частности, была снесена мощная крепость Святого Креста, детище Петра, заложенная в 1722 году на реке Сулак с выходом к Каспийскому морю.

Во власти персов на оставленных территориях оказались христиане – армяне и грузины, поддержавшие русских и теперь ждавшие возмездия.

Персидский поход в конечном итоге принес немалые человеческие жертвы и мощные финансовые убытки.

12

Существует один любопытный документ, известный под названием «Завещание Петра Великого».

Документ этот уже не одно столетие служит предметом споров, предположений и научного анализа историков разных стран.

Здесь нет надобности излагать сколько-нибудь подробно историю этого «Завещания», с полным основанием признанного опасной мистификацией. И тем не менее смысл и содержание документа представляют несомненный интерес, поскольку в нем причудливо сочетаются откровенно фантастические мечтания и сведения, восходящие к реальным событиям и свидетельствам.

В конечном счете «Завещание» представляется невольной пародией на грандиозную утопию, рожденную могучим воображением Петра.

Истоком этой политической эпопеи стали некие соображения, предложенные правительству Людовика XV дипломатическим агентом, шевалье д’Эоном, ставшим благодаря некоторым особенностям его поведения персонажем авантюрного мифа. Между тем д’Эон был человеком образованным и наблюдательным, и его пятилетнее – с 1755 по 1760 год – присутствие при дворе Елизаветы Петровны было использовано им для сбора разнородных сведений как по истории России, так и по вопросам, касающимся внешнеполитической стратегии Петербургского двора.

Оригинал исследователям неизвестен.

Слухи о завоевательных планах Российской империи должны были возникнуть с неизбежностью по причине пугающе стремительного возрастания военной мощи России, явленной под Полтавой и в последующих действиях русской армии уже на территории Европы – в Польше и на территориях немецких княжеств, то есть в пространстве, юридически контролируемом Веной и отчасти Швецией.

Впервые эти слухи были аккумулированы и систематизированы в книге французского историка Шарля-Луи Лезюра «О возрастании русского могущества с самого начала его до XIX века». Время появления книги знаменательно – декабрь 1812 года, когда стало ясно, что Наполеону, только что потерявшему в России свою армию, предстоит война не на жизнь, а на смерть.

В частности, предупреждая французов и Европу вообще о грозящем нашествии, Лезюр привел в свободном пересказе некий план Петра Великого по завоеванию мира.

По сведениям, которые, по утверждению Лезюра, у него имелись, русский император завещал своим наследникам посеять рознь среди европейских держав и затем воспользоваться их междоусобием.

Надо иметь в виду, что Лезюр не цитирует какой-либо документ, но излагает «Завещание» Петра в своей интерпретации.

«Среди всеобщего ожесточения к России будут обращаться за помощью то та, то другая из воюющих держав и после долгого колебания – дабы они успели обессилить друг друга – и собравшись с силами, она для виду должна будет высказаться за Австрийский дом. Пока ее регулярные войска будут двигаться к Рейну, она, вслед за тем, вышлет свои несметные азиатские орды. И лишь только последние углубятся в Германию, как из Азовского моря и Архангельского порта выйдут с такими же ордами два значительных флота под прикрытием вооруженных флотов – черноморского и балтийского. Они внезапно появятся в Средиземном море и океане для высадки этих свирепых, кочевых и жадных до добычи народов, которые наводнят Италию, Испанию и Францию; одну часть их жителей истребят, другую уведут в неволю для заселения сибирских пустынь и отнимут у остальных всякую возможность к свержению ига. Все эти диверсии дадут тогда полный простор регулярной армии действовать в полную силу, в полной уверенности в победе и в покорении всей Европы».

Через считаные недели русская армия и в самом деле появилась в Европе без сопровождения свирепых кочевых орд, и сочинение Лезюра потеряло свою актуальность.

Полный текст «Завещания» Петра Великого появился в 1836 году в составе «Записок кавалера д’Эона, напечатанных в первый раз по его бумагам, сообщенным его родственниками, и по достоверным документам, хранящимся в Архиве иностранных дел».

Публикатор и автор сопроводительных текстов французский юрист, журналист, политик Фредерик Гайярде поместил «Завещание» среди других документов д’Эона.

С тех пор оно много раз переиздавалось и в том же виде, и в виде вариантов.

История возникновения документа и его бытование, история его изучения подробно исследованы в основательной работе Елизаветы Николаевны Даниловой «„Завещание“ Петра Великого»[144]. Любознательный читатель может найти там всю необходимую информацию. А нас интересует само содержание этого псевдодокумента и его соотношение с реальными действиями и планами Петра.

Соотношение это иногда приводит к мысли, что сочинитель «Завещания» пользовался некими источниками, восходящими непосредственно к источникам Петровской эпохи.

Первый пункт «Завещания», по Гайярде, гласит: «Поддерживать русский народ в состоянии непрерывной войны, чтобы солдат был закален в бою и не знал отдыха; оставлять его в покое только для улучшения финансов государства, для реформирования армии и для того, чтобы выждать удобное для нападения время».

В известных воспоминаниях механика Нартова есть такая запись: «О мире промолвил государь так: „Мир – хорошо, однако при том дремать не надлежит, чтоб не связали рук, да и солдаты чтоб не сделались бабами“».

В знаменитом письме Алексею от 11 октября 1715 года он повторил ту же, по сути дела, мысль: «Не хочу многих примеров писать, но точию равноверных нам Греков: не от сего ли пропали, что оружие оставили, и единым миролюбием побеждены…»

Надо отдать должное сочинителю изначального текста – он понимал, с кем имеет дело.

В варианте – пересказе Лезюра – этот пункт звучит так: «Поддерживать государство в состоянии непрерывной войны для того, чтобы закалить солдата в бою и не давать народу отдыха, поддерживая во всегдашней готовности к выступлению по первому знаку».

Из тридцати пяти лет реального царствования Петра – с 1689 года – едва ли наберется 10 мирных лет… Он отправился в первый Азовский поход, когда ему было двадцать три года, и после четырехлетнего перерыва, в который уместились Великое посольство и стрелецкий розыск 1698 года, Россия воевала непрерывно с 1700 по 1724 год – при жизни Петра.

Но импульс, возникший как реализация идеи «перманентной войны», был неистребимо силен. Персидский поход не закончился ни в 1724-м, ни в 1739 году. Он положил начало боевым действиям, которые Россия вела затем как минимум сто сорок лет. Хотя есть и другая хронология.

Автор цитированной уже монографии о Персидском походе и его последствиях Игорь Владимирович Курукин писал: «…Персидский поход Петра I и последующие события стали только началом длительного и болезненного процесса присоединения Кавказа. Не вдаваясь в суть многолетних споров о природе и содержании известных по любому учебнику событий „Кавказской войны“ в ее привычных хронологических рамках, отметим, что нам кажется более справедливым мнение о наличии не одной, а нескольких таких войн в период с 1722 года до подавления последнего большого восстания в Чечне и Дагестане в 1878 году, а еще точнее – не столько собственно войн, сколько сцепления разнохарактерных и разновременных конфликтов: внутреннего развития горских обществ, их сопротивления российскому продвижению на Кавказ, борьбы российских властей с набегами, межэтнических столкновений и непрерывных усобиц, наконец, соприкосновения различных цивилизаций и борьбы за раздел Закавказья между сопредельными великими державами»[145].

Курукин ссылается при этом на серьезнейшего знатока данной проблематики – Владимира Викентьевича Лапина.

Соглашаясь с основной мыслью исследователя, нужно сказать, что процесс, запущенный Персидским походом и сопутствующими кровавыми столкновениями русской армии с отрядами горцев и жестокими карательными экспедициями, проводимыми главным образом силами казаков и калмыков хана Аюки, при всем при том принял характер фактически непрерывных боевых действий разной интенсивности, продолжавшихся до окончательного подавления адыгов Западного Кавказа в 1864 году.

Рассматривая доводы исследователей, считавших «Завещание» фальшивкой, Данилова пишет: «Первые 11–12 пунктов „завещания“ представляют собой по существу то, что действительно было осуществлено преемниками Петра…»

Автор не считает этот довод убедительным, но нам важно не это.

Истерические фантазии относительно «свирепых орд», которые, по замыслу Петра, должны были наводнить Европу, предложенные миру Лезюром и в несколько ином варианте повторенные Гайярде, были чистым вздором, равно как и конечная цель – владычество над Европой и миром. Но в первых двенадцати пунктах и в самом деле вырисовывался абрис стратегии, которая, быть может, и не была столь подробно разработана Петром, но определялась логикой его действий, а главное – его мечтаний.

Можно привести наиболее выразительные примеры, не перегружая внимание читателя всем текстом «Завещания».

Пункт III: «При всяком случае вмешиваться в дела и распри Европы, особенно Германии, которая как ближайшая страна представляет более непосредственный интерес».

Игра на внутренних европейских противоречиях – естественная дипломатическая практика, которой пользовались все государства, включая Россию. По переписке Петра с российскими дипломатами, по его переговорам с дипломатами европейскими и их государями можно проследить разумную, прагматичную внешнеполитическую стратегию и тактику.

Очень близок к реальности пункт IV: «Разделять Польшу, поддерживая в ней смуты и постоянные раздоры, сильных привлекать на свою сторону золотом, влиять на сеймы, подкупать их для того, чтобы иметь влияние на выборы королей 〈…〉 вводить туда русские войска и временно оставлять их там, пока не представится случая оставить их там окончательно».

Здесь автор «Завещания» ориентировался более на преемников Петра, чем на его политику. Петр способствовал избранию, а затем восстановлению на польском троне Августа Саксонского, поддерживал вооруженной силой группировки сторонников союза с Россией, но он был заинтересован в управляемой и единой Польше.

Однако раздел Польши произошел, и Россия играла в нем свою роль.

Пункт VI: «В супруги к русским великим князьям всегда выбирать германских принцесс для того, чтобы умножать родственные союзы, сближать интересы и, усиливая в Германии наше влияние, тем самым привязывать ее к нашему делу».

Но именно с Петра и пошла эта традиция.

Для нас особенно значим пункт IX: «Как можно ближе придвигаться к Константинополю и Индии (обладающий ими будет обладателем мира). С этой целью возбуждать постоянные войны против Турции и Персии, основывать верфи на Черном море, постепенно овладевать как этим морем, так и Балтийским, ибо они нужны для осуществления плана: покорить Персию, дойти до Персидского залива, восстановить, если возможно, древнюю левантийскую торговлю через Сирию и достигнуть Индии как мирового складочного пункта…»

В дальнейшем текст «Завещания» подвергался различным модификациям, иногда значительным, но Индия присутствовала всегда.

В 1915 году, в разгар Первой мировой войны, в иранских газетах появился пересказ «Завещания» в соответствующей восточной стилистике.

Это был момент, когда возникла реальная опасность присоединения Ирана, вслед за Турцией, к Тройственному союзу.

Чтобы понять, в какой атмосфере и почему появились эта публикация и ее апокалиптический тон, нужно представить себе военно-политическую ситуацию.

Военный историк генерал Николай Георгиевич Корсун (генерал-майор дореволюционной и генерал-лейтенант Красной армии) писал в специальном исследовании: «Так как в западной Персии назревали осложнения и не исключалась возможность выступления сформированных немцами банд (на самом деле это были преимущественно отряды персидской конной жандармерии. – Я. Г.) против русских, то решено было сформировать и в случае необходимости послать туда экспедиционный кавалерийский корпус генерала Баратова. 30 октября этот корпус в составе 2 батальонов, 2 дружин (армянских. – Я. Г.), 39 сотен и 20 орудий высадился в городе Энзели»[146].

Корпус Баратова свою задачу выполнил. Были разгромлены и рассеяны пронемецкие формирования, и русские войска заняли позиции на подступах к Тегерану, откуда бежали дипломатические миссии враждебных Антанте стран. В случае официального вступления Персии в войну на стороне Германии и ее союзников корпус Баратова должен был занять Тегеран. То есть русские войска в 1915 году могли – на неопределенное время – покончить с пятисотлетним независимым существованием Персидского государства.

По вполне понятным причинам тот или иной вариант «Завещания» Петра Великого появлялся в моменты острых военно-политических кризисов или в ожидании таковых. Это было устойчивое восприятие грозной фигуры первого российского императора.

В Персии вполне жива была память о трех – начиная с 1722 года – проигранных России войнах, которые неизменно заканчивались значительными территориальными потерями.

И естественно в данном, иранском, варианте «Завещания» особенно ярко выступает «восточное», а по сути дела, индийское направление российской экспансии, запрограммированное за двести лет до того непреклонным устремлением Петра.

Иранский вариант гласит:

Надо принимать всякие меры, чтобы Персия все более и более беднела и чтобы торговля здесь упала. В общем надо стараться ускорить ее агонию, чтобы Россия при первом желании могла завладеть ею без всяких хлопот, но при этом не советую умертвить Персию до тех пор, пока не погибнет Турция.

Грузия и Кавказский край представляют собой артерию Персии. Как только ланцет русского государства дойдет до этой артерии, Персия моментально впадет в такую слабость, что ей невозможно будет оправиться даже при помощи самых опытных врачей.

Тогда для русских царей Персия будет играть роль послушного верблюда, транспортирующего необходимый груз, вплоть до угашения последнего пламени горящей Турции. Вслед за уничтожением Турции легко будет зарезать этого верблюда.

Итак, нам следует безотлагательно завоевать Грузию и Кавказ, а владетелей внутренней Персии сделать нашими покорными слугами.

Но все эти усилия мыслились автору иранского варианта, то есть мифическому русскому императору, отнюдь не самоцелью и уж точно не были куражом маниакального завоевателя. У этих усилий и коварных маневров была главная цель: «Потом надо будет предпринять поход в Индию 〈…〉. Ключом к Индии служит столица Туркестана (Хива? – Я. Г.). Продвигайтесь вперед насколько можете через киргизские степи, через Хиву и Бухару».

Иранский журналист, модифицировавший «Завещание» для публикации в Тегеране в момент, когда под вопросом оказался суверенитет его государства, совершенно точно понял, что подчинение, разрушение Персии – промежуточная задача, лишь средство для достижения главной цели августейшего «завещателя» – Индии.

Идея разрушения Персии, устранения ее как препятствия для прорыва вглубь Азии, к границам Индии, – идея, которую настойчиво предлагал царю Волынский, а через сто лет вдохновенно разрабатывал Ермолов и надеялся внушить ее другому царю – Александру I, была в подробностях знакома всем, кто в разные исторические моменты выводил на поверхность тот или иной вариант «Завещания».

Мы уделили столько внимания Каспийским проектам Петра не из-за их экзотичности и авантюрной увлекательности.

Этот многообразный и в конечном счете трагический сюжет – десятки тысяч русских солдат и офицеров, похороненных в каспийских песках и болотах, – яснее демонстрирует особенность мировидения Великого Петра, чем его деяния на Западе.

В Европе его героические усилия, его подвижничество, его война – все, что он совершал, было жестко детерминировано реальными обстоятельствами, требующими соответствующих ответов: он начал эту войну (как сказал Ключевский, «Петр сунулся в эту войну, как неофит, думавший, что он все понимает»)[147]. И она безжалостно требовала от него голой прагматики. Его государственное и военное строительство в этот период вполне корреспондировало с общей утопической идеей идеального регулярного государства (хотя и было хаотично и отнюдь не регулярно), но не поднималось над сиюминутными преобразованиями низкого быта.

Каспийский и, шире, Азиатский (Индийский) проект – в том виде, в каком он ему представлялся, в том виде, в котором он пытался его осуществить, – был наиболее ярким аспектом общей грандиозной утопии, достойной демиурга, творца нового мира. В этом отношении драгоценное свидетельство – план, предложенный «господину Ляусу», и те несметные блага, которыми Петр готов был осыпать будущего строителя городов на Каспии.

Весь этот «каспийский мираж» был в известном смысле вдохновенным прообразом той великой утопии, попытка реализовать которую на немыслимом пространстве – от Камчатки до Индии – определила судьбу Российской империи и России как таковой на столетия вперед.

Гипнотическое обаяние этого «миража», заключенное в его величественности и грандиозности, оказалось непреодолимо ни для самого Петра, ни для его наследников.

Правда, для его титанической, можно сказать, сверхчеловеческой натуры оно было органично…

Потребность выхода через Балтику и Черное море в Мировой океан была реальной и насущной потребностью растущей страны, несмотря на то что основная часть населения – всех социальных уровней – эту потребность не осознавала или осознавала недостаточно для того, чтобы жертвовать ради ее удовлетворения привычным бытом и в предельном случае – самой жизнью. Тем не менее были тысячи людей, готовых сделать это усилие.

Но закрепление на берегах Каспия, подчинение Персии и в конечном счете поход в сказочную Индию могли вызвать подлинное желание рискнуть собой разве что у единиц. Таким был, например, князь Александр Бекович-Черкасский, недаром же он был любимцем Петра. Но ни моряк Кожин, ни моряк Соймонов, предлагавший иной, морской путь в Индию, ни генералы, которым поручено было закрепление результатов похода 1722 года, включая брутального князя Василия Владимировича Долгорукого (помним его отчаянное письмо), не говоря уже о генерале Леонтьеве, умолявшем дать ему отставку, не испытывали героического энтузиазма.

Масштаб и абсолютная неосуществимость замысла могли и должны были вдохновить Петра. Именно – Петра.

Каспийский – Азиатский – Индийский проект отнюдь не случайно хронологически совпал с роковым периодом 1714–1724 годов, в центре которого были «дело» царевича Алексея и властно стимулированное этим «делом» создание доктрины правды воли монаршей в самом широком смысле, непреклонно провозгласившей всемогущество и безответственность государя, «Христа Господня», имеющего право совершать любые деяния, не оглядываясь на интересы своих подданных и жертвуя их жизнями, не испрашивая их согласия.

На экстремальном пространстве Каспийского моря и его берегов была сделана столь характерная для Петра попытка переупрямить природу и судьбу, выйти за пределы естественных возможностей русского, равно как и европейского, человека, то есть произвести утопический эксперимент в чистом виде.

Попытка не удалась, и это поражение наверняка окрасило последние два года жизни Петра Великого, императора Всероссийского. Петр внимательно следил из Петербурга за происходящим в новых провинциях и понимал, что ресурса для дальнейшего продвижения нет и что русские войска вынуждены вести постоянные боевые действия против бунтующих горцев. Экономически провинции тоже себя не оправдывали.

Неудача на Каспии наложилась на целый ряд горьких обстоятельств: сознание своего бессилия перед торжествующей коррупцией и печальные разочарования чисто личного характера.

И горечь эта была тем острее, что упорно соседствовала с его неистребимой убежденностью в своем всевластии, правоте своего порыва к небывалому, куда входила и мечта вырваться из «кротовой норы» – Европы.

За первое десятилетие пребывания русских войск на завоеванных территориях корпус потерял около 40 тысяч человек – утонуло 144, бежало 596, убито 506, умерло от болезней 36 645…

Ключевский, размышляя об итогах петровской «революции», занес в записную книжку: «Понимал только результаты и никогда не мог понять жертв».

В Азиатской утопии был максимум жертв при минимуме результатов…

Глава 5

Окончательное решение, или Утопия требует жертв

Я всегда как на плахе.

Царевич Алексей в разговоре с князем Василием Долгоруким. 1715 год

1

Для того чтобы понять истинный смысл завершающего этапа политической и экзистенциальной трагедии, которую мы условно называем «делом» царевича Алексея, надо представить себе атмосферу этих последних месяцев рокового пятилетия.

И здесь нам опять придется с осторожностью опираться на сведения, которые аккумулировали в своих донесениях европейские дипломаты.

Факты, приводимые ими, часто представляются недостаточно достоверными, выводы сомнительными, но при этом они с высокой степенью адекватности передают именно общую атмосферу, насыщенную тревогой, зловещими домыслами и катастрофическими ожиданиями.

Еще в марте 1717 года секретарь датской миссии Тирхольм, ссылаясь на подкупленных им русских чиновников правительственных учреждений, доносил королю: «Здесь (в Петербурге. – Я. Г.) говорят, что наследный принц находится в Инсбруке и что дворянство высказывается о нем свободнее, чем до сих пор, внушая народу и духовенству, что этот опозоренный принц не способен наследовать корону после царя. Ему приписывают недостатки, которые должны лишить его престолонаследия, в том числе сомнительное и незаконное происхождение. Я считаю, что этот довод – результат интриг партии правящего царя и молодого принца Петра Петровича, во главе которой стоит князь Меншиков; духовенству хотят внушить (дабы возбудить его против вышеназванного наследного принца), что мотив, по которому он отправился в Инсбрук и там укрылся, состоит в том, чтобы заручиться поддержкой суверенных католических государей для вступления на престол, пообещав при этом, что он примет их вероисповедание сам и введет его в России»[148].

Здесь мы встречаемся с той же хорошо продуманной кампанией дискредитации Алексея, о которой уже шла речь.

Правда, в том же донесении Тирхольм сообщает: «Меня уверяли, что самые важные лица здешнего двора помогли ему суммой в 60 000 дукатов и обещали ему не отступаться от его интересов».

В донесении датчанина, как это часто бывало в подобного рода документах, сомнительные сведения дают тем не менее представление о некоторых аспектах реальности. Разумеется, Алексей никаким «суверенным католическим государям» не обещал ввести в России католичество, но при этом мы знаем о его несомненном интересе к этой доктрине. Так что вздорный, казалось бы, слух имеет под собой реальную почву.

Напряжение в русском обществе, и прежде всего в верхних его слоях, нарастало по мере приближения развязки – возможного возвращения Алексея в Россию.

7 октября 1717 года французский посол де Лави отправил в Париж подробное описание происходящего в России: «Ваше Преосвященство![149] Предстоящее возвращение его царского величества, возбуждающее ожидание всего высшего сословия, служит постоянным предметом разговоров между знатнейшими лицами этого двора; все уверены, что государь будет вынужден обратиться к крайним мерам относительно некоторых главнейших своих подданных, которые своей враждой вызывают волнения в государстве, так как каждая из двух враждебных партий привлекает на свою сторону частных лиц, которые, смотря по степени извлекаемой ими пользы, не перестают взаимно друг друга преследовать; председатель сената строит козни против триумвирата и его партии; те, в свою очередь, ежедневно делают новые открытия, чтобы для собственной защиты иметь наготове противовес всем возводимым на них обвинениям. 〈…〉. Князь Долгорукий и его партия, подозреваемые в преданности царевичу Алексею Петровичу, в силу личной вражды употребляют все средства, дабы подорвать влияние князя Меншикова, а так как сей последний знает, что царь имеет весьма сильные побуждения сохранить его и интересы царя того требуют, то Меншиков не опасается своих противников и уверенный в своем успехе остается во главе значительнейшей партии в империи. Выше я упомянул, что того требуют интересы царя: дело в том, что, будучи болен в конце прошлой зимы, царь перед отъездом в Германию написал свое завещание, и против ожидания большей части своих подданных назначил наследником престола молодого великого князя Петра Петровича, помимо старшего царевича и вопреки условиям, заключенным с Вольфенбюттельским домом при вступлении его в брак. Желая, чтобы по смерти воля его была исполнена, и предвидя, что при этом возникнут почти непреодолимые препятствия, царь признал необходимым облечь своей особой милостью князя Меншикова, адмирала и его брата графа Апраксина, что имеет тем большее основание, что первый из них начальствует сухопутным войском, второй – морским, а третий, как член сената, наблюдает за действиями своих сотоварищей и противодействует им, когда признает в том нужду; вот почему я и назвал этих трех сановников триумвиратом. Не сомневаюсь, что главнейшая их задача состоит в выполнении последней воли монарха, ибо предаться на сторону царевича значило бы для них приготовить собственную погибель!»[150]

Династическая ситуации описана французским дипломатом вполне точно, но что касается отношения сановников к царевичу Алексею, то тут все значительно сложнее. И мы в этом еще убедимся.

При яростном недоброжелательстве по отношению друг к другу, царившем в среде петровской элиты, именно отношение к правам Алексея Петровича определяло принадлежность «сильных персон» к одной из двух противоборствующих партий. Причем в отличие от мелких корыстных мотивов, руководивших ими в этой постоянной междоусобной борьбе, принадлежность к партии одного из двух наследников мотивировалась причинами глубоко принципиальными. Одни понимали, другие догадывались, что речь идет о будущем России, о выборе исторического пути…

Петр находился в состоянии крайнего и опасного для окружающих напряжения. Отчасти это происходило по причине осознанного им бессилия перед тотальной коррупцией, но главным было ожидание развязки достигшего апогея конфликта с царевичем Алексеем, на возвращение которого он в это время уже твердо рассчитывал.

Прусский посол Густав фон Мардефельд доносил в Берлин о состоянии царя в этот период. Поводом для вспышки ярости была, очевидно, очередная просьба о деньгах. Но смысл сказанного Петром доказывает, что дело было отнюдь не только в этих привычных домогательствах.

В ответ на очередную просьбу кого-то из близкого окружения царь закричал: «Вы с меня уже последнюю рубашку содрали, я вам советую не приходить ко мне с этим делом, а не то ваши головы полетят», – причем Его величество вынул шпагу со словами: «Зря я в последний раз взял с вас штраф деньгами. Если бы я с вас головы снял, то и деньги получил бы. Не знаю, кому теперь верить, все задумано, чтобы меня погубить, кругом одни предатели».

Последняя фраза, которую мы уже цитировали, – ключевая. Она не может относиться только к коррупционному разгулу. Воровством, даже такого масштаба, погубить царя было невозможно. И мы уже говорили о том, что Петр мог иметь в виду в канун возвращения взбунтовавшегося царевича.

Мы знаем ту информацию о связях Алексея со многими «сильными персонами», которую Петр получил в процессе следствия, но, к сожалению, не знаем степени его осведомленности об этих связях и их характере до начала следствия. А этой информации не могло не быть.

Судя по степени конспирированности отношений многих «сильных персон» с Алексеем, они предполагали слежку или знали о таковой. Помимо Преображенского приказа, куда стекались сведения о популярности Алексея в простом народе и духовенстве, Петр мог пользоваться услугами «своих шпионов» и собственными наблюдениями. И картина, которая предстала перед ним с февраля по июнь 1718 года, когда можно было свести воедино признания Алексея, его конфидентов, Ефросиньи, вряд ли была для него неожиданной. И тогда его отчаянный возглас: «Не знаю, кому теперь верить, все задумано, чтобы меня погубить, кругом одни предатели» – вполне адекватно передает его состояние в январе 1717 года.

Сопоставляя свидетельство Мардефельда с сообщением Тирхольма, Пол Бушкович приходит к резонному выводу, что ярость Петра обрушилась на «первого сенатора» графа Мусина-Пушкина, Петра Апраксина и генерал-адмирала Апраксина, людей из ближайшего круга.

Петр Апраксин будет арестован по «делу» Алексея и избегнет наказания только благодаря заступничеству Меншикова, а Мусин-Пушкин был, скорее всего, в доверительных отношениях с царевичем.

Эта уверенность Петра, что «кругом одни предатели», объясняет возвращение царского доверия Меншикову, несмотря на разоблачение его феерического воровства, выявленного «майорской канцелярией» во главе с князем Василием Владимировичем Долгоруким. Жизнь и благополучие светлейшего князя, как никого другого, зависело от прочности царской власти. Он не мог предать Петра, и Петр это понимал.

Именно в это роковое пятилетие родился и умножился новый институт, не имевший аналогов в русской истории ни до, ни после.

В известной нам принципиально важной работе «Строители империи. Очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I» Дмитрий Олегович Серов писал: «Первая такая канцелярия – князя М. И. Волконского – была создана в июле 1713 года. К исходу десятилетия их насчитывалось тринадцать. Представляющие собой нечто среднее между следственной комиссией и военным трибуналом, эти структуры обычно состояли из „презуса“ (председателя), чаще всего майора гвардии, двух ассесоров – младших офицеров и немногочисленного технического персонала. Приговоры канцелярий утверждались самим царем.

Сформированные из лично известных Петру I боевых офицеров, абсолютно независимые не только от местной, но и от центральной администрации, розыскные канцелярии в принципе могли стать наиболее действенным карательным органом периода широкомасштабных реформ. Отныне взяточникам и лихоимцам противостояли не бессильные в петербургских коридорах власти фискалы, а прошедшие войну гвардейцы, подлинные хозяева „преображенной“ России»[151].

Забегая вперед, нужно сказать, что при всей своей высокой функциональности «майорские канцелярии» не решили проблему коррупции «сильных персон», ибо эта болезнь коренилась в самой природе конструируемой системы. Но появление этой военизированной структуры, параллельной государственному аппарату, – еще одно непререкаемое свидетельство полного недоверия Петра к возводимому им «регулярному» механизму. «Не знаю, кому теперь верить…»

Гвардейские офицеры были последним резервом. Но и этот резерв был относительно надежен. 9 декабря 1717 года был расстрелян майор гвардейского Семеновского полка князь М. И. Волконский, обвиненный в недобросовестном ведении следствия. Волконский возглавлял первую «майорскую канцелярию».

«Не знаю, кому теперь верить, все задумано, чтобы меня погубить, кругом одни предатели».

В конце октября Петр был в тревожном ожидании: каков будет результат миссии Толстого в Италии – согласится ли Алексей вернуться и как поведет себя император Карл VI.

Де Лави доносил 21 октября: «Вчера около трех часов пополудни его царское величество прибыл водою из Кроншлота к неописуемой радости вернейших его подданных; но не таковы чувства некоторых лиц, весьма испуганных, так как ожидают упреков за свои бесчестные действия. Обе царевны, его дочери, встречали его в испанском костюме, а сын его молодой великий князь Петр Петрович ожидал его во дворце верхом на маленькой исландской лошади».

Если помнить, что двухлетний «молодой великий князь» был откровенно болезненным ребенком и с трудом учился ходить, то его появление верхом на пони было хорошо продуманной демонстрацией. Возможно, сам Петр хотел в ожидании появления сына-предателя продемонстрировать народу настоящего наследника. А «некоторые лица» были испуганы не только потому, что знали за собой некие криминальные грехи, но и смертельно боялись возможных откровений вернувшегося Алексея.

В это время розыскная канцелярия, возглавляемая князем Василием Владимировичем Долгоруким, жестко и беспристрастно занималась исследованием злоупотреблений Меншикова. Долгорукий, подполковник гвардии, был одним из немногих, кому Петр все еще доверял. Казалось, что Меншиков окончательно скомпрометирован и конец его фавора пришел. И однако, в сложившейся ситуации – возможного возвращения Алексея и труднопредсказуемой реакции самых разных групп общества, от «сильных персон» до «черни», на его появление – Петр публично продемонстрировал прежнюю близость со светлейшим князем.

29 октября де Лави сообщал: «…Всего более привлек к себе внимание общества дружественный разговор царя и князя Меншикова, продолжавшийся во все время обеда, меж тем как прочие старались говорить друг с другом, чтобы не мешать беседе царя. Разговор этот настолько же порадовал приверженцев Меншикова, насколько огорчил его врагов, и не оставил сомнения в возвращении к нему прежней милости, что значительно изменит положение дел… Царица не присутствовала на церемонии вследствие легкого нездоровья».

В одном из предыдущих писем француз писал о странном беспокойном поведении Екатерины.

Меншиков снова понадобился Петру в критический момент как возможная опора, и это существенно изменило расклад сил в правящих верхах.

В общественном сознании имена Алексея и Меншикова прочно связывались.

В том же письме де Лави писал: «Говорят исподтишка, что царевич, наследник русского престола, который, как полагают, находится близ Неаполя, написал отцу, что не вернется до тех пор, пока князь Меншиков не будет удален от двора».

Алексей и Меншиков воспринимались как две радикально противостоящие друг другу политические фигуры, олицетворяющие противоборствующие партии.

В начале января, когда стало точно известно, что Алексей в сопровождении Толстого и Румянцева скоро пересечет границу России, Петр неожиданно уехал из Петербурга в Москву.

7 января де Лави писал: «Поспешный отъезд его Царского Величества подает повод к различным толкам: некоторые утверждают, что он едет в свою столицу, чтобы отдохнуть, избегая в то же время встречи с лицами, навлекшими на себя его правосудие, другие же утверждают, что эта поездка служит лишь предлогом для того, чтобы быть ближе к восточной границе и, таким образом, удалиться от наблюдений тех, которые, следя за его действиями, могли бы проникнуть в его намерения. Тем не менее не подлежит сомнению, что несколько отдельных корпусов направлены в эту сторону и в Воронеже не перестают работать над постройкой трехсот галер…»

И те и другие догадки имели под собой основания. Петр не случайно хотел встретить Алексея и решить его судьбу именно в Москве, в Кремле – исконном средоточии власти. По сравнению с этим событием все остальное – включая коррупционные дрязги, какой бы смысл ни придавал им царь, – отступало на второй план…

Догадки относительно движения в сторону восточной границы тоже не бессмысленны. Как мы знаем, параллельно с развитием «дела» Алексея – роковым посланием «сыну моему», созданием оправдательного мифа, побегом царевича, спецоперацией по его возвращению – происходила отчаянная попытка закрепиться на восточном берегу Каспия, прорваться вглубь Азии, отыскать оптимальный путь к северным границам вожделенной Индии.

По массовости солдатских смертей потери за 1716–1717 годы на Каспии превосходили потери в Полтавской битве.

В январе 1718 года еще длилась трагедия Красноводского гарнизона, а полковник Волынский возвращался из Персии и уговаривал Петра в своих донесениях воспользоваться смутами в Персии и разрушить это агонизирующее государство.

Возможно, Петр еще не принял окончательного решения относительно судьбы Каспийского проекта № 1, но уже принял таковое решение относительно судьбы своего сына-предателя и на этом зловещем фоне обдумывал Каспийский проект № 2, освоение западного берега и похода на Персию.

Движение войск, о котором узнал французский дипломат, могло быть подготовкой к этим свершениям.

Печальный кортеж – царевич Алексей Петрович, Толстой и сопровождающие их лица – медленно двигался по территории Германии.

Какова была предгрозовая наэлектризованная атмосфера в Петербурге и Москве в эти недели, с высокой точностью очертил де Лави в том же письме: «Что касается до меня, то я чрезвычайно удивлен обращением этого Государя с знатнейшими своими подданными: в настоящую минуту здесь, так сказать, нет никого, кто бы заведовал судопроизводством. Царя совсем или почти совсем не было видно; он уехал, не желая никого слушать, и поручил дело знатнейших дворян разбирательству простых офицеров и военных чинов, не имеющих даже понятия о гражданских законах, большая часть из них не умеет писать. Чтобы следить за делами этого государства и судить о них, необходимо иметь точные сведения о составе управления, и потому я намереваюсь изучить этот вопрос, дабы яснее понимать события и в то же время точнее ознакомиться с основанием всего порядка вещей; до этого времени могу сообщить Вашему Преосвященству, что в этом городе (Петербурге. – Я. Г.) вследствие бесчисленных обвинений появилась как будто какая-то общественная зараза. Здесь никто не знает, обвинитель он или обвиняемый, что внушает Царю мысль, что почти все виноваты, и потому он никому не оказывает доверия. Все сказанное мною относится до знатнейших лиц, низшие же сословия как будто оставлены до следующего раза…»

Последний пассаж принципиально важен. Поскольку низшие сословия к проблемам коррупции отношения не имели, то ясно, что де Лави объясняет патологическое недоверие царя к «сильным персонам» и этих персон друг к другу отнюдь не только уголовно-криминальными причинами.

Можно с уверенностью предположить, что речь идет о гнетущем ожидании расследования – близкого выяснения мотивов, подвигнувших царевича на открытый бунт, и тех, кто в любой степени был прикосновенен к этому взрыву.

Публичное заявление Петра: «Кругом одни предатели» – обещало грозное будущее именно «знатнейшим подданным».

Свидетельство Мардефельда подкреплено, как видим, наблюдениями де Лави: «…Он никому не оказывает доверия».

Далее француз конкретизирует намеченную им картину: «…Всего более удаляет от Его Царского Величества всех знатных особ то невнимание, с которым он обращается с ними, назначив каждому из них майора, капитана и лейтенанта своей гвардии, которым поручено рассмотрение и решение их процесса ранее его возвращения, с тем, однако, условием, чтобы до исполнения приговора, о нем было ему доложено, в видах смягчения его строгости, за что будет прославляться его милосердие. Тем не менее удивительно видеть, что члены Сената встают со своих мест перед лейтенантом и относятся к нему с подобострастием, чему был пример на днях, и что достоинство Империи до такой степени унижено».

И далее де Лави переходит к главному, к сути происходящего, о которой он догадывается с проницательностью, делающей честь его опытности и пониманию происходящего. Он догадывается, наверняка в результате разговоров со своими петербургскими конфидентами из высшего круга, что перед царем и знатью стоит прежде всего династическая проблема: «…Кто же захочет участвовать в исполнении последней воли Царя и поддержать Великого Князя Петра Петровича против Наследника Цесаревича, который, имея значительную партию в пределах Империи (имеется в виду Россия. – Я. Г.), будет, конечно, поддержан своим зятем, императором, о чем можно заключить по настоящему его образу действий».

И далее следует выразительная сцена, свидетельствующая, помимо прочего, о том взвинченном состоянии, в котором находился в это время Петр: «Я заметил, что Царь очевидно этим недоволен и даже высказал за несколько дней перед отъездом, что не преминет заявить ему свое неудовольствие при первом удобном случае; слова эти были произнесены в присутствии князя Меншикова, который, вероятно не обдумав, отвечал, что теперь не время поступать таким образом, тем более что могущество императора усиливается с каждым днем, а хороший прием, оказанный им сыну Царя, объясняется узами крови. Слова эти возбудили в Царе такой гнев, что он, верно, дошел бы до какой-нибудь крайности, если бы князь Меншиков не испросил его прощения со слезами на глазах».

В том же письме имеется пассаж, который усиливает один из главных аспектов сюжета: «Здесь рассказывают под секретом, что назначение членов девяти советов, учреждаемых Царем, составляет лишь политическую меру, цель которой успокоить этих лиц, ибо действия их будут проверяться советом, составленным из офицеров гвардейского Преображенского полка».

Речь, очевидно, идет о решении об учреждении коллегий, которое было принято и оформлено указами с 10 по 15 декабря 1717 года. Таким образом, наблюдательный и осведомленный дипломат выявляет тенденцию, напоминающую о режиме генерал-майоров Кромвеля, когда он перестал надеяться на парламент, – передачу реальной власти в руки военных.

Не употребляя известный нам термин, де Лави описывает решающую роль «майорских канцелярий» и точно обозначает их состав.

В канун прибытия Алексея и перед принятием и реализацией уже принятого окончательного решения Петр, потеряв доверие к большинству своего окружения, передал всю полноту судебной и исполнительной власти офицерам гвардии.

2

20 января в Петербург пришло известие, что царевич прибыл в Кенигсберг.

В какую страну он ехал?

Де Лави кропотливо и настойчиво собирал сведения о настроениях в разных слоях русского общества.

10 января он доносил в Париж: «Иностранец, приехавший несколько дней тому назад из Москвы, рассказывал одной знатной особе, что, проезжая через деревню, он встретил человек триста или четыреста русских и с ними попа или священника; все они много пили, и священник обратился к нему с вопросом, откуда он и не знает ли каких известий. Иностранец отвечал, что не знает ничего нового, и, в свою очередь, предложил ему такой же вопрос, на что священник сказал: наши русские без бороды, наши храмы без паствы, наши священнейшие законы попираются и мы стонем под игом иностранцев. Напиваясь все более и более, он продолжал эти возмутительные речи, и потому иностранец поспешил удалиться во избежание опасности, которой мог подвергнуться за свои возражения. Можно судить по этому случаю о нерасположении русского духовенства к Его Царскому Величеству и его правительству. Это дает повод предполагать, что семена возмущения повсеместны и что Царь поступает весьма благоразумно, никому не доверяя».

А 13 января того же 1718 года француз сообщал: «Вчера я расспрашивал одного французского полковника, какого он мнения о недовольных в этой империи и правда ли, что некоторые из них осмеливаются высказывать свои суждения о новом порядке вещей. Он отвечал мне: „Не подлежит сомнению, что недовольных много, но все они дрожат при одном имени Царя и поэтому скрытно обсуждают то, что, по их мнению, доставляет им огорчения“».

В январских донесениях де Лави есть и еще один мотив, дающий представление о той стихии, которую предстояло привести в «регулярный» вид – помимо прочих задач.

10 января: «Здесь получено известие о том, что Царь прибыл в Москву первого числа текущего месяца. Курьер, приехавший оттуда вчера, привез несколько депеш князю Меншикову. Содержание их умалчивается, но говорят под секретом, что по дороге на Его Царское Величество напали разбойники и некоторых из них схватили. Достоверно, что он употребил восемь дней на путешествие, которое он мог бы сделать в три дня».

Д. О. Серов, глубоко изучивший криминальную сторону российской жизни Петровской эпохи, пишет: «Укрепившийся в обстановке военного лихолетья преступный мир проявлял себя чем дальше, тем более дерзко».

Так, в июне 1711 года генерал-губернатор и генерал-фельдмаршал, «герцог Ижорский» А. Д. Меншиков с тревогой известил Правительствующий сенат, что по Санкт-Петербургской губернии «в разных местах ходят воры и разбойники великим собранием и многие села и деревни разбили и пожгли». Попутно открылось, что направить против разбойников некого, поскольку в уездных городах «служилых людей ныне нет». Впрочем, как явствует из сенатских документов, настоящий криминальный террор, обрушившийся на северо-западные уезды, встревожил власти по единственной причине: непрерывные нападения банд полностью парализовали сбор и отправку рекрутов и денежных сборов. Участь оставшихся без всякой защиты от преступников тысяч крестьян ни «герцога» Александра Меншикова, ни господ сенаторов не волновала.

Криминальные бесчинства были характерны отнюдь не только для Санкт-Петербургской губернии. Вполне сходная криминальная обстановка сложилась в ту пору и в Центральной России. В феврале 1710 года в коллективной челобитной дворян Клинского, Волоколамского и Можайского уездов извещали царя, что «приезжают разбойники многолюдством со всяким боевым ружьем… и разбивают и пожигают многие села и деревни днем и ночью, и побивают многих людей до смерти и животы их (имущество)… берут без остатку, и баб и девок увозят с собой для ругательства»[152].

Таким образом, слух, передаваемый де Лави, о нападении разбойников на царский кортеж абсолютно правдоподобен. Тем более что позже де Лави рассказывает, как пойманных разбойников Петр лично передавал главе Преображенского приказа Ромодановскому-сыну.

В августе того же года московский вице-губернатор Ершов предупреждал царя о том, что дорога из Москвы в Смоленск, куда собирался ехать Петр, опасна из-за бесчинств разбойничьих ватаг.

Разгул разбойников удалось притушить только при Екатерине II. Еще в елизаветинское царствование ватаги разбойников, владевшие иногда пушками (!), успешно сражались с воинскими отрядами, посланными для их уничтожения… Однако легко себе представить, как вольготно чувствовали себя эти отчаянные мужики во время пугачевщины. Именно правительственный террор после подавления крестьянской войны в известной степени обезопасил российские дороги.

(Историческая справка. Работая в 1980-х годах над книгой «Право на поединок», я просматривал в Центральном государственном историческом архиве отчеты министра внутренних дел за 1830-е годы. Разумеется, ничего подобного тому, о чем только что шла речь, в России уже не было. Но достаточно частыми преступлениями оказались убийства помещиков и приказчиков и, как ни удивительно, ограбления церквей. Лихой разбойничий мир, на который как на революционную силу рассчитывал Бакунин, отнюдь не исчерпал свои возможности до конца существования построенной Петром империи.)

Поскольку разбойники в интересующий нас период были вооружены «всяким боевым ружьем», то, вероятно, это были в основном беглые солдаты. Недаром Алексей, как мы помним, не решался вооружать свежесформированные части, чтоб дезертиры не уносили с собой оружие.

И несомненно, участие этих многочисленных бойцов криминальной армии, вооруженных и умеющих владеть оружием, в возможных мятежах властью учитывалось и тревожило ее. Но сил на крупные полицейские операции не было.

Реальную опасность представляли все же не вспышки народной ярости и даже не события типа астраханского бунта и восстания Булавина, поскольку даже ограниченные контингенты регулярных войск достаточно успешно справлялись с подобными угрозами.

Реальную опасность представлял армейский мятеж, слухи о возможности которого постоянно циркулировали и фиксировались европейскими дипломатами.

Для предотвращения этой катастрофы были приняты все мыслимые меры – от свирепого артикула, нам знакомого, до не менее свирепых мер подавления и наказания.

Под рукой у власть имущих на этот случай были специальные части – гвардейские полки, отборный Ингерманландский полк, гренадерские роты.

Весьма серьезное беспокойство вызывали у Петра и настроения «сильных персон» разного уровня и социального происхождения.

Проанализировав состав руководства коллегий – новой формы управления государством, Пол Бушкович пришел к следующему выводу: «Из восьмерых новых президентов коллегий трое происходили из родовой аристократии: сенатор князь Яков Долгорукий, Мусин-Пушкин и князь Голицын, киевский губернатор. Самые видные представители „партии правящего царя“, Меншиков и Апраксин, контролировали все вооруженные силы на суше и на море. 〈…〉. Неподкупность некоторых из них раньше вызывала подозрения, и не без оснований, но Петр все равно назначил этих людей. В группе новоиспеченных президентов коллегий наблюдалось равновесие по части их партийных симпатий. Если Меншиков и адмирал Апраксин принадлежали к „царской партии“, то князь Яков Долгорукий был их величайшим противником. Петр ввел в число своих новых администраторов двух заядлых соперников. Вскоре расследование бегства Алексея покажет, что и Долгорукий сочувствовал царевичу, хотя и не входил в число его активных сторонников. Князь Д. М. Голицын, с политической точки зрения, занимал такую же позицию в отношении Алексея и поддерживал с ним дружеские связи – снабжал книгами, передавал приветы. Через несколько лет, в 1727–1730 гг., тот же Голицын выступил главным сторонником перемены правления на аристократическую олигархию. Петр соблюдал равновесие между своими фаворитами и аристократами…»[153]

Здесь много резонного, но в то же время требуются некоторые коррективы.

Об отношении к Алексею всех перечисленных речь впереди.

Если вспомнить реконструкцию конституционного проекта 1730 года, который князь Голицын обдумывал, безусловно, еще при жизни Петра, то вряд ли предлагаемая в нем форма правления может быть названа «аристократической олигархией». Она предусматривала создание двух выборных палат, которые должны были ограничивать власть аристократического органа – то ли Верховного тайного совета, то ли расширенного Сената.

Речь шла о своеобразном варианте правления представительного и фактической ликвидации самодержавия – неограниченной власти монарха в том его виде, в котором оно было безоговорочно обосновано Петром и Феофаном.

Назначение всех вышеназванных персон произошло в 1719 году, уже после гибели Алексея. И тот факт, что лица, которые при соответствующем уклоне следствия могли отправиться по меньшей мере в ссылку, оказались в правительстве, обозначает вынужденный компромисс царя с условной «партией Алексея».

Алексей возвращался в страну, где он был «обожаем народом» (Пушкин), где ему симпатизировали и рассчитывали на сотрудничество с ним влиятельные представители военной и гражданской элиты и где власть, имевшая под рукой мощный аппарат подавления, с явной тревогой ждала его прибытия, предвидя мрачное недовольство большинства подданных.

В донесении от 20 января возникает фигура Алексея. Ясно, что де Лави, как и другие дипломаты, внимательно прислушивался к мнениям относительно судьбы приближающегося к российским пределам мятежного принца.

«Говорят, что наследнику престола не сделают никакого зла, но что Царь, отец его, постарается убедить его рассказать, кто именно посоветовал ему выйти из повиновения отцу и удалиться из своих владений».

Европейскому сознанию дипломата этот гуманный вариант казался естественным на общем фоне, который он воспринимал, исходя из разговоров со своими русскими конфидентами и знакомыми иностранцами, давно живущими в России.

В донесении от 31 января 1718 года он утверждал: «…Финансы истощены, народ сильно обеднел вследствие продолжительности Северной войны, и торговля, приходящая в упадок, не скоро поднимется, не говоря уже о том, что много недовольных, а здоровье Его Царского Величества так ослабело, что внушает серьезные опасения вернейшим слугам его, иностранцам; некоторые из них, имеющие честь ему служить, убеждены, что если бы он умер при настоящих обстоятельствах, то они не были бы в безопасности, и министры их Государя, которым бы следовало защитить их, сами находились бы в опасности от народа, по-видимому страдающего от ужасной нищеты и обвиняющего в том иностранцев, будто бы навлекших все бедствия своими советами 〈…〉. Один русский дворянин, быв принужден приехать сюда для вступления в военную службу, с отчаяния зарезался на прошлой неделе; было несколько подобных примеров, достаточно доказывающих во многих русских недостаток любви к их Государю».

Надо иметь в виду, что европейские дипломаты не были заинтересованы заниматься «очернением» российской действительности. Их правительствам важно было представлять себе по возможности объективную картину этой действительности, чтобы руководствоваться во внешней политике достоверными оценками. Многое зависело от источников информации и способности того или иного дипломата к анализу этой информации.

При этом жизнь шла своим чередом.

В донесении от 13 января де Лави сообщал: «Выдают за достоверное, что некоторые важнейшие московские сановники явились к Его Царскому Величеству с тем, чтобы дать ему подробный отчет в злоупотреблениях главнейших чиновников государства; к этому прибавляют даже, что г. Кикин, стоявший во главе Адмиралтейства и весьма любимый Царем, намерен обвинить в нескольких преступлениях генерала Долгорукого, которому поручено все следствие».

Это весьма любопытный и показательный текст. До дипломата дошла важная информация, но в парадоксально искаженном виде. То, что в ней сочетаются два имени – Кикина и князя Василия Долгорукого, – вовсе не случайно.

Кикин давно уже не глава Адмиралтейства и не любимец Петра, каковым действительно был много лет. Причина его опалы нам известна. А вскрыл и довел до сведения царя его «повреждение государственного интереса», то есть воровство, именно князь Долгорукий, стоявший во главе одной из розыскных канцелярий.

Слух, дошедший до француза, – отзвук их далеко не благополучных отношений. Но их вражда, как мы увидим, – довольно странная вражда. И в начале 1718 года меч висел над головами обоих – в ожидании приезда Алексея. Во время следствия у Кикина обнаружат шифр для тайной переписки с князем Василием Владимировичем…

Это донесение де Лави заставляет рассматривать многие воспроизводимые им слухи как своеобразное отражение реальности, требующее проверки контекстом.

В донесении от 20 января он предлагает Парижу очень существенную для понимания международной обстановки информацию: «…В последние три или четыре месяца случилось много такого, что заставляет предполагать, что если мир со Швецией и не накануне своего заключения, то, во всяком случае, Царь серьезно помышляет о нем, особенно если принять во внимание значительные перемены, ежедневно им производимые. Расследование всех злоупотреблений, сделанных его дворянами и другими лицами, стоявшими во главе управления, внимание, обращаемое им на расширение торговли и основание в Петербурге торговли со всеми народами, открытие нескольких мануфактур, постройка 300 галер, которые повелено строить в Воронеже, куда, говорят, поехал Царь, – все это суть вопросы, которыми можно заниматься только в мирное время, и это обстоятельство подает повод к различным заключениям; к этому следует еще упомянуть о строящихся здесь дворцах и прочих многочисленных зданиях…»

Предлагаемая де Лави широкая картина активной деятельности Петра важна и справедлива. Но выводы, сделанные им, – ложны.

Петр думал о мире со Швецией едва ли не с самого начала войны – после нарвского разгрома – и активно искал посредников. Разумеется, условия мира, которые он готов был принять в 1705 году, надеясь на посредничество английской королевы, и те, на которые он готов был согласиться в 1718-м, – отнюдь не идентичны. Теперь он намерен был диктовать свои условия. Интенсивное строительство Петербурга – свидетельство уверенности в том, что его условия будут приняты.

Однако расследование должностных преступлений было приостановлено. Петр примирился с главным коррупционером – Меншиковым, своей надежной политической опорой в преддверии решающих и опасных с его точки зрения событий – возвращения Алексея и окончательного решения этой болезненной проблемы, включая подавление «партии наследника», о существовании которой было ему известно.

Но главное – думая о мире на Западе, он явно готовился к наступлению на Востоке. И сам де Лави это подтверждает – передислокация войск в восточном направлении и строительство мощного флота боевых судов в Воронеже тому свидетельство. Для западной мирной торговли боевые суда не были нужны.

Связь готовящегося разгрома «партии наследника» и уничтожение его самого с настойчивыми дорогостоящими попытками вырваться на азиатские просторы – не проста, но очевидна. Эта связь событий – на глубине.

Для того чтобы бросить уже разоренную и уставшую от многолетней изнурительной войны страну в новую войну на значительно более тяжелом театре, необходима была полная уверенность в прочности своей власти и надежности тыла.

Эта уверенность необходима была и для радикальной перестройки всего управления государством, для реализации задуманной податной реформы, окончательно устанавливающей всеобщее равенство перед царской дубинкой и решавшей, по мнению Петра, проблему финансирования армии и флота, то есть окончания ведущейся войны и войны грядущей.

Трагедия восточного берега Каспия была хорошо известна.

Связь создания новой идеологии – идеологии ничем не ограниченной власти и полного бесправия подданных, – стимулированной «делом» Алексея, личностью и мировидением царевича, воспринимаемыми Петром как смертельная угроза Великой Мечте и потому подлежащими уничтожению, и мощного разворота создаваемой утопии на Юго-Восток после мекленбургского афронта и возникновения антироссийского европейского союза, повторим, – сложная, но очевидная связь.

И чем далее развивался конфликт отца и сына, тем фундаментальнее становились его основания.

3

Царевич Алексей Петрович приехал в Москву вечером 31 января 1718 года.

Голландский резидент де Би сообщал: «Вечером 11-го числа (по старому стилю. – Я. Г.). Его Высочество прибыл в Москву в сопровождении господина Толстого и имел долгий разговор с Его Величеством. На другой день, 12-го, рано утром, собран был большой совет. 13-го приказано было гвардии Преображенскому и Семеновскому полкам, а также двум гренадерским ротам быть наготове с боевыми патронами и заряженными ружьями. 14-го с восходом солнца войска эти двинулись и были расставлены кругом дворца, заняв все входы и выходы его».

Устрялов, пользовавшийся различными источниками, сообщает приблизительно то же самое: «Царевич приехал из Твери в Москву, где в то время находился двор, 31 января 1718 года поздно вечером. На другой день рано утром был у Царя тайный совет и велено приготовить большую аудиенц-залу в Кремлевском дворце. 3 февраля в понедельник собралось в ней духовенство с министрами и другими высшими лицами; в Кремле стояли три батальона лейб-гвардии с заряженными ружьями»[154].

Что означали эти чрезвычайные меры предосторожности? Кого опасался царь? Мятежа народного? Выступления «сильных персон» из «партии наследника»?

И то и другое представляется малореальным – на взгляд из сегодняшнего дня.

А тогда?

Вспомним бесконечные слухи о заговорах, грядущих армейских мятежах, всеобщем недовольстве, которое неизбежно приведет к взрыву…

И все это доходило до Петра – тем или иным путем. Время от времени мы встречаем известия о «личных шпионах царя», «личных фискалах» его.

Слухи о заговоре или заговорах распространялись с особой интенсивностью с самого начала следствия по «делу» Алексея.

Жадно следивший за происходящим (и в результате тяжело пострадавший из-за своего любопытства) голландский посол, находившийся в отличие от француза де Лави в Москве, отправлял своему правительству довольно подробную хронику событий.

Москва. 24 февраля 1718 года.

Говорят, что открыты важные заговоры, в которых участвует много лиц из высшего дворянства, и даже из приближенных и слуг Его Величества. Утверждают, что вина их состоит главным образом в соглашении, вопреки воле и определению Царя, возвести после его смерти на престол царевича Алексея.

Москва. 3 марта 1718 года.

Отовсюду приходят известия об арестовании в Москве и Петербурге лиц, как высших, так и низших классов. Допросы, которым их подвергают, заставили Царя отсрочить свой выезд из Москвы.

Вскоре голландец последовал вслед за царем в Петербург и продолжал вести свою хронику.

С.-Петербург. 22 апреля 1718 года.

Генерал-лейтенант князь Василий Долгорукий снова (? – Я. Г.) арестован самым строжайшим образом, и ему угрожает наказание гораздо более сильное, чем ссылка. Арестовано еще множество других обвиняемых, и скоро сделается известна участь, которая их ожидает.

Поскольку многое в нашем повествовании построено на сведениях, передаваемых европейскими дипломатами, то требуется небольшое отступление.

В обширном и содержательном послесловии к монографии Пола Бушковича Дмитрий Михайлович Буланин, в частности, пишет, оценивая значительный по объему и научному значению корпус введенных автором источников – дипломатических реляций, обнаруженных в европейских архивах: «И все же наш историк и сам признает, что его новонайденные источники – сокровище не без изъянов. Во-первых, некоторые сферы внутренней жизни России почти не попали в поле зрения иностранцев, потому что эти сферы не имели отношения к международному положению. Таковы, скажем, петровские нововведения, относящиеся к управлению русской церковью и вообще к регламентации церковной жизни в России. Во-вторых, кругозор того или иного иностранного чиновника был ограничен специфическим положением выбранных им информаторов. Например, упоминавшийся Плейер по большей части имел дело с людьми, настроенными к Петру и петровской политике резко отрицательно. Напротив, представители Дании черпали свои сведения из официальных источников, предпочитая обращаться к самому Петру или к Меншикову. (Из чего, впрочем, не следует, что реляции, шедшие в Данию, больше соответствуют действительности, чем те, где передается мнение оппозиции.) В-третьих, добавим от себя, значительная часть известий в реляциях заведомо лжива, потому хотя бы, что о вещах, которые дипломаты не видели собственными глазами, они судили на основании дворцовых сплетен и слухов. А слухов ходило много, и бывали они самые невероятные. Какие-то новости самозарождались в возбужденных умах придворных, кое-что специально изобреталось для длинных ушей иностранцев, а что-то эти последние присочиняли, учитывая вкусы своих „заказчиков“ и возвеличивая собственные заслуги. Например, о чем только не докладывали обосновавшиеся в Петербурге дипломаты касательно бегства царевича: то о плане командировать на его поимку Меншикова, то о готовности к мятежу гвардейских полков, то о последнем трогательном свидании Алексея с императором Карлом VI. В-четвертых, добавим мы еще от себя, пребывая в основном при царском дворе, резиденты-иностранцы так же мало знали Россию во всей ее глубине, как и их предшественники, те и другие случайные гости в этой стране. А значит, были столь же легковерны, как предшественники. Подмеченная Бушковичем необычайная осведомленность резидентов о тайнах внутренней политики – закономерный результат их жительства при дворе. Чем же еще заполнять свою праздную жизнь слугам, если не росказнями о страшных тайнах господ?»[155]

Пафос этого пассажа понятен. Но согласиться с высказанными соображениями можно только отчасти.

Во-первых, если обратимся к последней – принципиальной! – фразе, европейские дипломаты отнюдь не воспринимали слуг, подсматривающих за господами, как достоверный источник. Они были люди разного масштаба и уровня профессионализма. Но у них была вполне определенная функция – в сложной и опасной игре, которую вели между собой европейские державы, они, дипломаты при российском дворе, должны были по возможности точно ориентировать свои правительства относительно положения в России. И они добывали и концентрировали информацию. А для этого необходимо было заводить знакомства, заниматься подкупом и налаживанием связей в различных группах, близких к власти. Это было занятие не всегда безопасное. Так, голландский посол де Би, слишком усердно выяснявший обстоятельства смерти Алексея, едва унес ноги из России.

Во-вторых, даже не вполне достоверные сведения, передаваемые дипломатами, всегда отражали некоторые аспекты реальности. Так, и в самом деле непроверенные предположения о возможной отправке Меншикова в погоню за бежавшим царевичем соответствовали тому уровню доверия, которое питал к нему царь. А если слух о возможном мятеже гвардии вполне фантастичен, то сведения о возможном мятеже армейских частей гораздо ближе к реальности. Ненадежность некоторых полков или гарнизонов в критических ситуациях известна нам не из дипломатических реляций, а из панических донесений командования на местах и по реакции Петра на эти донесения.

О напряженном ощущении опасности, исходящей от собственной армии, свидетельствуют, помимо прочего, цитированные нами параграфы воинского артикула, согласно которому даже дружеская беседа нескольких офицеров или солдат могла стать основанием для смертного приговора. Таков был страх перед возможностью военного заговора…

Что до представления о глубинной жизни России, то и здесь все индивидуально. Например, в многочисленных и подробных донесениях английского посла Чарльза Уитворта содержится обширная и достоверная информация о важных аспектах экономической жизни России первого десятилетия XVIII века, о положении и занятиях иностранных предпринимателей, равно, впрочем, как и русских, о сложнейшем налаживании торговых отношений между Москвой и Лондоном, и так далее. Уитворта вряд ли следует считать легковерным случайным гостем в России. Кроме основательного корпуса подробных реляций, ему принадлежит весьма дельная аналитическая записка о положении в России.

Уитворт, обладавший системой налаженных связей как в правительстве, так и в военных сферах России, внимательнейшим образом следил за событиями на театре боевых действий и достаточно точно информировал Лондон.

Пример Уитворта наиболее яркий, но не единственный.

Добросовестные дипломаты не претендовали на глубину понимания ситуации и знание политической подоплеки событий. Так, де Лави в одном из донесений откровенно пишет: «Я был бы счастлив, если бы мог сравниться с моими коллегами в их компетентности относительно дел тех государств, где они находятся, ибо, кроме общения с народами, посреди которых они живут, сходство в нравах и знакомство с языком страны значительно облегчает им выполнение возложенных на них обязанностей. Я же, напротив, нахожусь в стране, где иностранцев не любят, язык (который я стараюсь изучить) мало известен этим последним, и это обстоятельство вместе с недоверием, свойственным характеру Русского народа, иногда лишает меня возможности настолько проникать в их дела, насколько бы мне того хотелось».

Но за этим признанием следует отнюдь не наивный текст: «Тем не менее я узнал от одного лица, которому известны секреты здешнего двора, что приезд Великого Князя Наследника настолько обрадовал одних, насколько опечалил других; лица, принадлежавшие к его партии, радовались, ожидая его приезда, и надеялись на угрожавшую нам перемену, но в настоящую минуту все переменилось: неудовольствие уступает место политическим соображениям, и все молчат в ожидании развязки этого дела. Великий Князь приехал инкогнито с кн. Голицыным и г. Толстым, сопровождавшим его как будто для оказания ему почестей, но, в сущности, для наблюдения за его действиями. С помощью этой меры Царь, конечно, откроет виновников его бегства и заставит их назвать своих соучастников. Возвращение царевича весьма осуждается: ожидается, что его постигнет судьба его матери (она заключена в монастырь), что, быть может, заглушило бы семена междоусобной войны».

Надо иметь в виду, что французский дипломат находился в это время – донесение датировано 4 февраля – в Петербурге, но тем не менее он вполне осведомлен о том, что делается в Москве и достаточно точно характеризует обстановку.

Можно, конечно, усомниться относительно серьезности фразы о «междоусобной войне». Но вспомним о совершенно точных сведениях, сообщаемых другим дипломатом о гвардейских полках и гренадерских ротах, окружавших Кремль при первом появлении царевича перед собранием сановников. Что это, как не опасение возможных волнений?

Между прочим, Д. М. Буланин в своем послесловии, по сути – отдельной аналитической статье, высказывает тонкое и точное соображение, касающееся особенности главного сюжета: «Страх, сказавшийся в поведении царя, доказывает ограниченность, если не ошибочность традиционного представления о психологическом соотношении сил в этом конфликте»[156].

«Страх», можно сказать, одно из ключевых понятий, сопутствующих жизни Петра начиная с 1682-го, тем более с панического бегства из Преображенского в Троицкий монастырь в 1689-м и до событий, о которых идет речь. Причем это менее всего страх перед внешним врагом. Петр не боялся «брата Карла». Он был храбр на поле боя. Это был страх перед тем огромным враждебным миром, который он перестраивал, пытаясь этот упрямый хаос вогнать в регулярную систему…

И есть основания предположить, что с какого-то момента Алексей стал восприниматься им как олицетворение этого смертельно опасного мира.

Причем «страх» как важнейший элемент психологической атмосферы петровского царствования был свойствен отнюдь не только самому демиургу.

В донесении от 14 февраля тот же де Лави сообщает о чувствах, с которыми сановники, находящиеся в Петербурге, ожидали прибытия царя из Москвы: «Страх до того распространился, что даже невинные люди не уверены в своей безопасности и боятся привлечения к ответственности, так как виновные, стремясь затруднить следствие, всячески стараются запутать и невинных, надеясь таким образом смягчить и свое наказание».

Да, фактическая сторона донесений европейских дипломатов, являясь ценнейшим источником, тем не менее требует постоянной проверки, но эти донесения, в которых аккумулированы самые разнообразные сведения, добытые самыми разнообразными путями – от прямого подкупа до дружеских связей и осознания неких общих интересов, – прежде всего передают атмосферу, в которой и развиваются события, атмосферу, насыщенную паническими слухами, опасными догадками, зловещими ожиданиями, атмосферу тревоги и страха, сопутствующую возвращению Алексея и начавшемуся следствию.

4

В нашу задачу не входит сколько-нибудь подробное описание хода следствия. Оно достаточно подробно и объективно описано и Устряловым, и Бушковичем.

Нам важно ответить на вопросы: какие силы стояли за мятежным царевичем, насколько оправдан был страх Петра перед этими силами и каковы были реальные намерения Алексея в случае вступления его на престол?

Короче говоря, что было поставлено на карту в 1715–1718 годах?

Насколько оправданно было непреклонное решение Петра физически уничтожить Алексея – с точки зрения воздействия этой ситуации на судьбу России? Каков был реальный масштаб этих событий?

3 февраля 1718 года в собрании первых чинов государства – светских и духовных – были обнародованы два документа.

В специальном «Клятвенном обещании» Алексей отрекался от прав на престол и заявлял: «Признаю за истинного наследника брата моего царевича Петра Петровича. И на том целую святой Крест и подписуюсь собственною моею рукой».

Оглашенный затем манифест фактически повторял послание Алексею от 11 октября 1715 года.

Мы уповаем, что большей части из верных подданных наших, а особливо тем, которые в резиденциях наших и в службе обретаются, ведамо, с каким прилежанием и попечением мы сына своего перворожденного Алексея воспитать тщились. И для того ему от детских его лет учителей не токмо Русского, но и чужестранных языков придали, и повелели его оным обучить, дабы не только в страхе Божием и в православной нашей Христианской вере Греческого исповедания был воспитан, но для лучшего воинских и политических (или гражданских) дел и иностранных государств состояния и обхождения, обучен был и иных языков, чтобы чтением оных гисторий и всяких наук воинских и гражданских, достойному правителю государства принадлежащих, мог быть достойный наследник нашего Всероссийского престола.

Но то наше вышеописанное старание о воспитании и обучении помянутого сына нашего видели мы вотще быти: ибо он всегда вне прямого нам послушания был и ни о чем, что давлеет доброму наследнику, не внимал, ни обучался, и учителей своих, от нас приставленных, не слушал…

И далее следовали известные нам сетования о нелюбви к воинскому делу.

Любопытно – верил ли сам Петр в свои обвинения? Верным подданным, особенно близким ко двору, было прекрасно известно, что до 1703 года, то есть до пятнадцатилетия Алексея, отец мало интересовался его воспитанием. Равно как известно было, что наследник владел несколькими языками и в этом отношении отнюдь не отлынивал от обучения. А наиболее близким к самому Алексею была известна и подлинная страсть его к чтению «гисторий» и политических текстов, не говоря уже о теологической литературе и Священном Писании.

Период напряженной и успешной деятельности Алексея с 1707 по 1712 год, когда он выполнял поручения государственной важности, вообще был упомянут одной невнятной фразой. Важно было создать впечатление, что наследник всю жизнь бездельничал и ничему не обучался, а только упрямо игнорировал старания своего любящего отца и лелеял коварные замыслы.

А чего стоило истовое обвинение Алексея в супружеской неверности? Уж не Петру с его бесконечными «метрессками» при живой, а с какого-то момента законной жене было толковать об этом.

Было там и прямое искажение фактов.

Если называть вещи своими именами, то манифест был документом лживым и ханжеским.

Но – как и «Объявление» октября 1715 года – это был политический миф, директивно подменяющий реальность и оправдывавший последующие действия.

5

Следствие по «делу» Алексея Петровича проходило в два этапа.

Первый, московский, начался в торжественной обстановке, в традиционном средоточии власти – в Кремле. И прошел относительно благополучно для царевича. Разумеется, разговоров о «лучшей любви», которая была обещана в письме Петра в Неаполь, речи не было. Более того, раскаявшемуся преступнику было объявлено, что прощение будет действенно только при полной откровенности. Если выяснится, что имеют место «утайки», то объявленное прощение аннулируется.

Это был вполне циничный ход, развязывающий руки тому, кто волен был оценивать степень откровенности Алексея. Ибо всегда могли выявиться забытые детали событий, дружеские чувства могли заставить подследственного попытаться вывести из-под удара особо близкого человека… Так оно и произошло.

Повторю – мы не будем вдаваться в подробности инквизиционного действа. Задача у нас иная – ответить на несколько принципиальных вопросов, опираясь на те данные, которые следствие нам предоставляет.

Для того чтобы понять суть высокой исторической драмы, которую мы условно называем «дело» царевича Алексея Петровича, нужно прежде всего ясно представить себе главных участников этой драмы, ибо история – совокупность человеческих поступков, и ничего более.

Неоднократно цитированный нами Погодин, объясняя характер поведения Алексея в последний период его жизни, писал: «В Петербурге около него образовался другой кружок, имевший также свои виды и возлагавший на него все надежды. К этому кружку принадлежал князь Василий Влад. Долгорукий, а средоточием была, кажется, царевна Мария Алексеевна, главным действующим лицом – Кикин»[157].

Тремя обозначенными Погодиным персонажами круг действующих лиц, вовлеченных «бунтом» Алексея в смертоносный водоворот, отнюдь не исчерпывается. Но названные имена в известном смысле – ключевые. Кроме царевны Марии Алексеевны, старшей единокровной сестры Петра и, соответственно, родной тетки царевича. Политического влияния она не имела[158].

При всей лапидарности соображение Погодина содержит смысловое и сюжетное зерно, которое требует размышления и разъяснения.

«…Кружок, имевший также свои виды и возлагавший на него все надежды».

Речь идет о 1714–1715 годах.

Какие же надежды могли возлагать на решительно отодвинутого от всякой деятельности, явно опального царевича бывший глава Адмиралтейства и ближайший в этот период к царю генерал, делающий стремительную карьеру на государственном поприще?

Что касается Кикина, то здесь есть материал для предположений вполне конкретного порядка. Замешанный, как мы помним, в крупном мошенничестве с хлебными подрядами, Кикин, в отличие от Меншикова, замешанного в этом деле еще круче, пережил полное крушение карьеры и потерю доверия царя. Приход к власти Алексея давал ему надежду снова оказаться среди вершителей судеб страны.

Но генерал-лейтенант, подполковник гвардии князь Василий Владимирович Долгорукий, которого не без оснований считали новым фаворитом государя, сменившим Меншикова? Осведомленный саксонский дипломат Иоганн Адольф фон Лосc, на которого мы еще будем ссылаться, писал в 1715 году о положении князя Василия Владимировича: «Царь берет его с собою на все свои приватные увеселения и не может обойтись без него ни одного дня».

Зачем ему нужен был царевич с весьма неясными перспективами?

Начнем с Кикина, личность и биографию которого мы уже очертили.

Человек системы, он впитал и пороки системы.

Следственная канцелярия во главе с князем Василием Владимировичем Долгоруким выявила наряду с Меншиковым и другими «сильными персонами» участие в мошенничестве с подрядами и Кикина.

Он был приговорен к смертной казни, помилован Петром (возможно, сыграло роль и ходатайство Екатерины), удачно симулировал инсульт и паралич и в результате вообще ушел от ответственности, если не считать большого, но посильного для него штрафа.

Однако доверие царя он утратил навсегда, как и возможность государственной деятельности. Еще полный сил, он стал частным лицом и в этом качестве жил в Петербурге, путешествовал по Европе.

Наше знание о личности и жизни Александра Васильевича Кикина достаточно поверхностно. Его история требует куда более подробного изучения, поскольку он – фигура таинственная.

Что заставило его при той вполне вольготной жизни, которую он имел возможность вести, втянуться в смертельно опасную авантюру, которая и привела его к страшной гибели?

Объяснения, которые предлагают историки, просты и по причине своей простоты неудовлетворительны.

Устрялов, которому мы многим обязаны, называет Кикина в своей «Истории» «чудовищем злобы и коварства».

Многознающий Николай Иванович Павленко фактически разворачивает эту формулу: «Затаив злобу на царя, Кикин решил поправить свою оборвавшуюся карьеру, но ставку сделал не на настоящее, а на будущее, когда трон займет наследник Алексей. С этой целью Кикин сблизился с царевичем, стал его приятелем, что благодаря уму и обаянию сделал без труда»[159].

Были у Кикина основания считать, что Петр поступил с ним несправедливо? Вряд ли. Вина его была доказана. Правда, скажем, на карьере Меншикова, виноватого куда более, результаты расследования фактически не сказались. Но, как мы знаем, Волконский и Корсаков, пытанные, изувеченные и сосланные, пострадали неизмеримо сильнее.

Петр не забывал старые заслуги, и в конце концов у Кикина могла оставаться надежда на возвращение в активную деятельность.

Но он явно зачеркнул для себя эту возможность.

Автор основательной монографии о Шереметеве Александр Иванович Заозерский, на которого мы еще будем ссылаться, писал: «Кикин принял сторону царевича. Конечно, он был слишком умен, чтобы видеть в царевиче средство возвращения к допетровской старине. Первоначально им руководило чувство обиды, но это чувство осложнилось затем другими мотивами и получило через них более широкое обоснование, становилось уже принципиальным протестом против политики Петра»[160].

Версия, по которой к дружбе с царевичем и возбуждению в нем ненависти к отцу и его делам Кикина подтолкнула опала, не выдерживает проверки хронологией.

План побега под покровительство какого-нибудь сильного европейского государя Кикин стал исподволь обсуждать с Алексеем еще задолго до ареста и опалы.

В показаниях от 8 февраля 1718 года, первых полуоткровенных письменных показаниях, которые, как он надеялся, удовлетворят царя, царевич рассказал: «О побеге моем с тем же Кикиным были слова многожды, в разные времена и годы, и прежде сих писем, чтоб будет случится быть в чужих краях, чтоб остаться там, где-нибудь, ни для чего иного, только что прожить, отдалясь от всего, в покое (только о сем прилежания великого ко исполнению не было). А когда я отъезжал в Карлесбад лечиться, говорил мне Кикин: „Когда-де ты вылечишься, напиши к отцу, что еще на весну надобно тебе лечиться а между тем поедешь в Галландию; а потом, после вешнего кура, можешь во Италии побывать, и тем отлучение свое года два или три продолжить“. И я из Карлесбада писал к нему, делать ли мне так, как говорено с ним, или нет? И он отписал: „что-де тебе сие делать, не доложа отца, не безопасно от гнева его; пиши-де к нему и проси позволения, а ты-де своего дела не забывай“. Сего слова к чему писано, не мог я выразуметь. И когда я в Галландию ехать раздумал и возвратился в Питерсбурх и его нашел уже по розыске, прощенна и определенна в ссылку, только уже он был не за караулом, и я с ним виделся».

Алексей уехал в Карлсбад 4 июля 1714 года. Кикин был арестован в конце ноября того же года. То есть вполне определенный разговор о необходимости как можно дольше оставаться за границей происходил почти за пять месяцев до катастрофы, постигшей Кикина. И, судя по признанию Алексея, это был не первый такой разговор – «в разные времена и годы» говорили они именно «о побеге моем».

Алексей более или менее постоянно жил в Петербурге до отъезда в Карлсбад с середины 1713 года. В этот период и происходит решающее сближение его с Кикиным.

Тучи над Кикиным, как и над другими сановными коррупционерами, начали сгущаться еще в конце 1713 года, но до главных событий было далеко, и вряд ли Кикин ожидал такого поворота своей судьбы.

Дело было отнюдь не только в личных обидах на государя. Есть основания предполагать, что дело было куда серьезнее по своему историческому смыслу.

И нам необходимо представить себе картину происходящего в этот момент в России и как эта картина могла восприниматься родовым дворянином и одновременно человеком реформы (революции?) Александром Кикиным.

Горьким эпиграфом к трагедии Кикина можно считать поразительную сцену, сохранившуюся в памяти современников.

Во время следствия, в застенке, Петр спросил у истерзанного Кикина: «Как ты, умный человек, мог пойти против меня?» И Кикин ответил: «То-то что умный! Ум простор любит, а у тебя ему тесно».

Заозерский так прокомментировал этот диалог в пыточной камере: «В такой форме всепоглощающему государственному абсолютизму, воплотившемуся в лице Петра, был противопоставлен принцип свободы личности»[161].

Нет сомнения, что, доживи Кикин до 1730 года, он был бы среди сторонников князя Дмитрия Михайловича Голицына и ратовал за ограничение самодержавия.

Мы, стало быть, должны учитывать такое явление русской жизни при Петре, как «тесноту ума».

Это емкое понятие, передающее ощущение определенного типа формирующихся в 1700–1710-е годы людей, когда, помимо прочего, значительная часть Европы превратилась в пространство, доступное для знакомства и изучения. Мы помним, например, что русский аристократ, приставленный к царевичу Алексею во время его пребывания в Кракове и Дрездене, князь Трубецкой, вернулся перед тем из путешествия по Италии, а тот же Кикин в канун своей гибели свободно путешествовал по Европе и побывал в Вене. Не говоря уже о самом Алексее, который в общей сложности провел в Европе несколько лет и сделал горький вывод: «У нас не их нравы…»

Но дело было не только в знакомстве с европейскими нравами и политическим устройством.

Пушкин, как всегда, точно определил суть возникшего опасного психологического парадокса: «Петр не боялся народной свободы – неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, больше, чем Наполеон»[162].

Просвещение необходимо для достижения неких прагматических целей, но вредные его последствия можно подавить, имея в руках карательный аппарат. Возникало болезненное противоречие.

Петру нужны были думающие, инициативные люди. Но они должны были думать так, как их властелин, и инициатива строго контролировалась.

«Теснота ума» порождала острый душевный дискомфорт и желание от этой тесноты избавиться.

События 1730 года подтверждают, что значительная часть как аристократии, так и шляхетства, прежде всего, думала о защите своего человеческого достоинства.

Секретарь французского посольства Маньян в решающие дни января 1730 года на основании своих разговоров с участниками событий сделал крайне выразительную запись: «Нельзя еще сказать в эту минуту, какова будет эта новая форма правления, ни того, будет ли оно устроено по образцу английского правления или шведского. Намерение старинных русских родов, однако, как понимают, состоит в том, чтобы воспользоваться таким благоприятным стечением обстоятельств для освобождения от ужасного рабства, в котором они до сих пор находились: они положат предел деспотической власти, с которой русские монархи могли распоряжаться по своей прихоти и произволу жизнью и имуществом своих подданных без всякого различия званий и без судебного разбирательства; вельможи Русской империи, наравне с ее народом, не имеют никаких привилегий, спасающих их от истязания кнутом, от лишения званий и должностей. Поэтому нет никакого повода сомневаться, что внимание русских будет обращено прежде всего на это положение…»

Француз очень точно понял главную мотивацию деятелей 1730 года. Стремление охранить свое человеческое достоинство назревало всю вторую половину петровского царствования и выплеснулось через пять лет после смерти первого императора.

После плачевного финала царствования Ивана Грозного, после испытаний Смутного времени, в царствование предшественников Петра достоинство русского аристократа, хотя он и мог называться государевым рабом, до определенной степени охранялось традиционной системой сословной иерархии. Петр с самого начала реального властвования сделал все от него зависящее, чтобы эту систему разрушить. Уже в девяностые годы во время знаменитых святочных гуляний молодой царской компании любой заслуженный вельможа мог подвергнуться отвратительным унижениям.

В несколько иных формах подобные проделки повторялись и значительно позднее.

Педантично объективный Берхгольц, камер-юнкер герцога Голштинского, много лет проживший в России и, казалось бы, привыкший к местным нравам, записал с удивлением и явным неодобрением: «…Все сенаторы, заседавшие поутру в Сенате, имели приказание не снимать там масок. 〈…〉 До сих пор еще все члены императорских коллегий обязаны по утрам являться на службу в масках, что мне кажется неприличным, тем более что многие из них наряжены так, как вовсе не подобает старикам, судьям и советникам, но в этом случае все делается по старой русской поговорке: „да будет царская воля“».

Известны случаи отстаивания своего достоинства даже в страшные времена Ивана Грозного. Князь Репнин, предок петровского генерала, отказался надеть маску – опозорить себя скоморошьей личиной. И был зарезан.

Угроза бесчестья оказалась ужасней угрозы смертью.

Ничего подобного мы не встречаем во времена петровские.

Единственный случай сопротивления унижению известен нам в петровское время. М. А. Головин в 1725 году отказался во время святочных гуляний рядиться в шутовские одежды. За это он был насильно раздет догола, вымазан сажей и должен был на невском льду изображать черта. В результате он простудился и умер.

Свой протест против унижения Головин до конца не осуществил.

Первые лица государства, в том числе представители древнейших родов, безропотно носили личины и маскарадные костюмы не только во время карнавальных забав, но и в Сенате, и в коллегиях.

Это вовсе не было вздорным самодурством.

Последовательно и изобретательно унижая своих подданных, Петр приучал их к абсолютной покорности.

Нечто подобное происходило и с царевичем-наследником, по традиции и юридически вторым лицом в государстве. Тем не менее есть свидетельства, что Петр мог ударить сына из-за его, как казалось царю, недостаточного почтения к Меншикову. Не говоря уже о том, что приказания Петр часто отдавал Алексею через Меншикова, а отправленный в Померанию царевич должен был состоять «при Меншикове».

Легко себе представить, что должен был чувствовать Алексей, вынужденный просить милости и защиты у Екатерины, занявшей на престоле место любимой им матери.

Вспомним свидетельство Вильчека: «…Он (Алексей. – Я. Г.) признавался кастеляну Морштейну и его супруге, что помнит свои юношеские страхи, свое унижение, рабское положение и теперь должен быть благодарен отцу, который вызволил его из этого рабства и дал возможность учиться и увидеть мир; теперь он чувствует себя равным среди других людей…»

«Свое унижение…»

Любой мог подвергнуться телесным истязаниям не только во время следствия, но и просто по решению царя – в назидание.

Известны случаи телесных наказаний гвардейских офицеров. Снова обратимся к лапидарным смысловым формулам Пушкина: «История представляет около него всеобщее рабство… Впрочем, все состояния, окованные без разбора, были равны пред его дубинкою».

По свидетельству Нартова, весьма высокопоставленные господа, подвергшиеся отеческому наказанию царской дубинкой, выходили из царского покоя с улыбкой на устах…

Равенство перед дубинкой было по сути своей равенством перед унижением.

Петровские «птенцы», хлебнувшие европейского воздуха, хорошо знали, каково положение аристократии и дворянства в западных странах.

Дело царевича Алексея, в более широком смысле, чем следственное «дело», далеко не в последней степени замешано на этой проблеме – проблеме человеческого достоинства, проблеме «тесноты ума».

Если начать перечислять родовитых персон из «партии наследника», то оказывается, что все они прошли через унижение перед теми, кого втайне презирали, – перед Меншиковым, перед Екатериной, не говоря уже о постоянном страхе быть оскорбленным царем. Вне зависимости от наличия вины или ее отсутствия.

Есть основание полагать, что значительную роль играл «фактор Екатерины» – пленной простолюдинки, военной добычи, любовницы Шереметева, Меншикова, а затем подруги Петра и в результате царицы Российской…

Если вернуться к личности и судьбе Кикина, второго по значимости после самого царевича героя трагедии, то можно предположить, что, судя по его поведению на следствии, оскорбленная гордость была далеко не последним, но и не единственным мотивом его поведения. Он не просто хотел отомстить Петру, восстанавливая против него сына. Ему необходимо было сохранить царевича, дать ему возможность пережить отца. Его замыслы могли выходить за пределы личных интересов.

Близкий к августейшему семейству, то есть к Петру и Екатерине, он, очевидно, рано понял, как может сложиться судьба Алексея, и продумывал способы его спасения.

При этом не следует демонизировать Александра Васильевича и считать Алексея марионеткой в его руках.

Главным действующим лицом был сам царевич.

Алексей пользовался советами и услугами Кикина, но решения принимал он сам.

Тем более что в этой зловещей игре, где ставкой была не просто жизнь наследника престола или его династическая судьба, но не в последнюю очередь судьба России, Кикин не был одиночкой.

На первом этапе следствия Алексей, кроме Кикина и нескольких третьестепенных лиц – своего учителя Вяземского, камердинера Ивана Большого Афанасьева и управляющего его имуществом Эверлакова, – назвал князя Василия Владимировича Долгорукого. Но при обысках во время следствия у Кикина обнаружили «цифирные азбуки» – шифры для переписки с тем же князем Василием Владимировичем Долгоруким, фельдмаршалом Шереметевым, князем Григорием Федоровичем Долгоруким, генерал-адмиралом Апраксиным, князем Яковом Федоровичем Долгоруким, Алексеем Волковым, Авраамом Веселовским. И самим царевичем.

Все эти персоны оказались так или иначе вовлечены в следствие по «делу» Алексея, и о каждом мы поговорим отдельно.

6

Вторым по значимости персонажем нашего сюжета был князь Василий Владимирович Долгорукий. (Надо иметь в виду, что мы далеко не всё знаем о конспиративных связях царевича, но то, что нам известно, дает право на подобное утверждение.)

Доверенный человек Алексея, его камердинер, неотлучно его сопровождавший, Иван Большой Афанасьев рассказал под пыткой много важного для понимания не только событий последних трех лет жизни своего хозяина.

Афанасьев показал: «В бытность свою здесь царевич посылал по князя Василья Володимировича и по Кикина, и они приезжали ввечеру и поутру рано, и то тогда, когда Государь на царевича сердит был». Речь идет о Петербурге, начиная с 1713 года.

На первом же допросе Афанасьев сообщил нечто, надо думать, неожиданное для следователей. Он утверждал, что, вернувшись из поездки в Европу – цель которой неясна, – в то время, когда Алексей был уже в «цесарской земле», он, Афанасьев, немедленно повидался с Кикиным и князем Василием Владимировичем и они интересовались шифром для переписки с царевичем.

После этого последовал указ об аресте Долгорукого.

Показания Афанасьева оказались необыкновенно значительны для следствия и пагубны для целого ряда лиц.

Афанасьев сообщал под пыткой не только то, чему сам был свидетелем, но и старательно суммировал разнообразные сведения, почерпнутые в разговорах с осведомленными людьми.

С каждым новым его показанием усугублялось положение Кикина и Долгорукого.

«…Призывал-де к себе Кикин служителя царевича Ивана Погребова, и говорил ему, чтоб он не сказывал никому, что он Кикин к царевичу часто езживал, он же Иван Афанасьев сказал, что когда царевич возвратился из Карлсбата в Питербурхт не заезжал де к себе на двор поехал прямо в дом князя Василия Владимировича Долгорукова, и потом де он князь Василий часто к нему царевичу езживал, а наипаче в то время когда государь к нему царевичу присылал письма о наследстве и царевич де по него князя Василия многожды посылывал в вечеру поздно и поутру рано и когда се к нему придет, сиживал де долго двоя запершись; ему ж де Ивану сказывал дьяк Воронов; сказывал де ему тайно князь Василей Владимирович, едет де сюда дурак царевич для того что де отец ему посулил жениться на Афросинье, жолв ему не женитба будет и напрасно он сюда едет…»

Алексей доверял Долгорукому не меньше, чем Кикину, а роль, которую мог сыграть князь и в настоящем, и в будущем в судьбе царевича, была несравненно значительнее.

О чем говорили во время этих многочисленных полутайных встреч наследник и генерал, осталось неизвестным. В отличие от Кикина, от которого добивались максимума информации – пытками и убеждениями, – князя Василия Владимировича не пытали, и процедура расследования была для него короткой и щадящей.

Это вызывало недоумение и порождало любопытные слухи.

24 мая, когда следствие уже переместилось в Петербург, де Би писал в очередном донесении: «Его Высочество все еще находится под строгим караулом, вблизи покоев Царя, и редко появляется при дворе. Говорят, что умственные способности его не в порядке. Продолжают допрашивать в большой тайне всех его любимцев, и в особенности брата его матери Лопухина и генерал-лейтенанта кн. Долгорукого. Главная вина сего последнего состоит в том, что 2^1/2 года перед сим, когда царь, будучи опасно болен, послал его к царевичу Алексею, убедить его удалиться в монастырь, кн. Долгорукий на отказ сего последнего сказал ему: „идите теперь в монастырь, а когда настанет время, то мы сумеем освободить оттуда Ваше Высочество“. Вероятно, царевич передал эти слова своему отцу, что и повергло в опалу эту многочисленную и весьма могущественную фамилию. Брат его был тоже арестован, а дядя, президент совета, отставлен от должности».

Это прекрасный пример информации искаженной, но отнюдь не бессмысленной.

Сведения просачивались, несмотря на всю секретность следствия. Князь Василий Владимирович действительно советовал Алексею идти в монастырь. То есть по смыслу он сказал нечто вполне совпадающее с тем, что пишет голландец.

Младший брат князя Василия Владимировича, князь Михаил Владимирович, и в самом деле оказался в крепости.

Фактический глава Сената князь Яков Федорович Долгорукий формально не был отстранен от должности, но находился в паническом состоянии. И не без оснований.

3 июня, на исходе следствия, де Би доносил: «На днях началась публичная продажа имущества кн. Долгорукого, после чего будет продано имущество его брата и Лопухина. Мне говорили, что генерал-лейтенант князь Долгорукий был дважды пытан и его признания так поразили Царя, что Его Величество задался мыслию, не лучше ли положить конец всем допросам и дальнейшим разысканиям всей этой нити замыслов и интриг, тем более что теперь узнано, что генерал князь Долгорукий в гвардейском полку, бывшем под его командою, посеял весьма тревожные и опасные чувства. Несколько солдат уже было арестовано, и поистине, ничего не надо опасаться столько, как возмущения в этом войске…»

Здесь много фантазии, но мы не знаем, о чем говорили царь и его вчерашний фаворит.

То, что задокументировано, – короткий перечень вопросов и короткие ответы на них. А между тем, если бы подобные обвинения предъявлялись кому-либо другому, то простого отрицания было бы никак не достаточно. Последовала бы безжалостная пытка.

Ничего подобного в этом случае не было. Была одна очная ставка.

А ведь в самом начале следствия, 4 февраля, Алексей дал убийственное показание на князя. Он отвечал на вопросные пункты, сформулированные Петром, но о Долгоруком в них даже не упоминалось. И тем не менее Алексей написал: «Будучи в Штетине, князь Василий Долгорукий, едучи верхом со мною, говорил: „Кабы-де на Государев жестокий нрав не царица, и нам бы-де жить нельзя: я бы-де в Штетине первый изменил“».

Крайне маловероятно, чтобы Алексей это придумал. Столь же маловероятно, чтобы Долгорукий и в самом деле способен был перейти к шведам. Это было сказано сгоряча, но мы не знаем обстоятельств, предшествующих этому разговору. Князь Василий Владимирович был человеком резким и самолюбивым.

Показания Алексея он, естественно, отрицал. Петр не настаивал на сколько-нибудь подробном исследовании роли князя в ситуации вокруг наследника.

Князь Василий Владимирович был по приказу царя отправлен в кандалах в ссылку – в сибирский Соликамск на усмотрение генерал-губернатора князя Гагарина. Но в результате оказался в Казани…

Для того чтобы попытаться понять этот уникальный вариант, надо вспомнить – кем был генерал-лейтенант князь Василий Владимирович Долгорукий. И что могло заставить его связать свою судьбу – а это оказалось именно так – с судьбой опального царевича? Личность Алексея – книгочея и богомольца – никак не могла импонировать суровому военному профессионалу.

Рюрикович, прошедший славный боевой путь, он был популярен в армии и был одним из ее создателей.

Кавалерийский резерв, которым командовал князь Василий Владимирович под Полтавой, довершил разгром шведской армии.

Он получил за Полтаву чин генерал-поручика, а в конце года стал крестным отцом новорожденной царевны Елизаветы Петровны. Это был знак личной дружбы царя.

Когда в 1711 году русская армия оказалась в ловушке на берегу Прута, то перед лицом катастрофы Долгорукий сохранил полное присутствие духа и на военном совете выступил с чеканной формулой: «Проложить путь штыками или погибнуть». Наградой была Андреевская лента – высшее воинское отличие.

Его восхождение началось в 1708 году, когда он железной рукой подавил опаснейший казачий мятеж Булавина, вспыхнувший в критический момент – Карл был уже в пределах России. Долгорукий доносил царю: «В Есаулове сидело 3000 человек, и штурмом взяты, и все перевешаны, только из помянутых 50 человек за малолетством освобождены. В Донецком сидело 2000 человек, также штурмом взяты, и многое число побиты, а достальные все перевешаны».

Надо сказать – «освобождение за малолетством» заключалось в том, что эти мальчишки были отданы в рабство калмыцкому князю Аюке, помогавшему громить мятежных казаков.

Петр оценил преданность и безжалостность князя Василия Владимировича. Он увидел в нем родственную душу – рациональную жестокость и несгибаемость в достижении цели.

Но пик государственной карьеры князя пришелся на 1715 год – и не на боевом поприще.

Когда выявились чудовищные злоупотребления Меншикова, то, естественно, встал вопрос – кого поставить во главе следственной комиссии? Это должен был быть человек не только высокой честности, но и незаурядного бесстрашия, ибо Меншиков был злопамятен и хитроумен.

Петр выбрал князя Василия Владимировича, что свидетельствовало о доверии абсолютном.

Долгорукий оправдал доверие – дело было тщательно и беспристрастно расследовано. Меншиков обвинен. Он отделался огромным штрафом. О причинах мы уже говорили. Но Долгорукий стал ближайшим к царю человеком. И неудивительно, что, почуявший смертельную опасность после получения «Объявления», Алексей прежде всего рассчитывал на Долгорукого.

Он говорил на следствии: «А перед поданием моего ответного письма ездил я к князю Василию Володимировичу Долгорукому да к Федору Матвеевичу Апраксину, прося их: „Буде ты (Петр. – Я. Г.) изволишь с ними о сем говорить, чтоб приговаривали меня лишить наследства и отпустить в деревню жить, где бы мне живот мой скончать“. И Федор Матвеевич сказал, что будет-де отец станет со мной говорить, я-де приговаривать готов. А князь Василий говорил то ж; да еще прибавил: „Дай-де писем хоть тысячу, еше-де когда что будет; старая пословица: улита едет, когда-то будет; это не записи с неустойкою, как мы преж сего меж себя давывали“. И когда я письмо отдал, в тот день или назавтрея, не упомню, приехал ко мне князь Василий и сказал твоим словом, чтоб я ему письмо твое показал; и я ему чел, и он сказал: „Я-де с отцом твоим говорил о тебе; чаю-де, тебя лишат наследства, и письмом-де твоим, кажется, доволен“. И просил у меня чернового, что я писал, и я ему чел, понеже он мне присоветовал о брате писать, что там о нем написано, и когда я прочел, и он мне сказал: „Хорошо-де написано“. И про вышеписанные слова повторил, и еще прибавил: „Я-де тебя у отца с плахи снял“… И он мне говорил: „Теперь-де ты радуйся, дела-де тебе ни до чего не будет“».

На допросе князь Василий Владимирович факт разговора подтвердил, но из его показаний и письма Петру ясно, что у него действительно был разговор с царем об Алексее, но вполне нейтральный. Затрагивать болезненную для Петра династическую тему князь не решился.

Испанский посол, герцог де Лириа, весьма желчный мемуарист, о князе Василии Владимировиче вспоминал весьма комплиментарно: «Фельдмаршал Долгорукий (герцог знал Долгорукого уже после смерти Петра. – Я. Г.) был человек с умом и значением, честный и достаточно сведущий в военном искусстве. Он не умел притворяться, и его недостаток заключался в излишней искренности и откровенности».

А добросовестный историк Дмитрий Александрович Корсаков, специально изучавший семейство Долгоруких, суммировал отзывы современников о князе Василии Владимировиче: «Чуждый лукавства и криводушия, не входящий ни в какие сделки и „коньюнктуры“, он действовал всегда начистоту и всегда и везде, невзирая ни на какие обстоятельства, прямо в глаза говорил правду»[163].

Однако князь Василий Владимирович был и прям, и честен, но отнюдь не прост. Во всяком случае, в «деле» Алексея он вел свою игру.

Тот же Корсаков очень точно определил особость фигуры Долгорукого: «…один из весьма видных сподвижников и один из редких „супротивников“ Петра Великого».

И опять-таки мы не знаем – о чем говорили царевич и генерал во время их многочисленных встреч. Вряд ли единственной темой были отношения Алексея с отцом. «Многожды» встречаться и беседовать запершись они имели возможность и до начала открытого конфликта.

В разное время в показаниях царевича проскальзывают обрывки этих разговоров, весьма опасные для князя Василия Владимировича.

Так, уже на исходе следствия он писал, объясняя, на что и на кого надеялся, взбунтовавшись против отца: «К томуж-де, говорил мне, что я умнее отца моего, и что отец мой хотя и умен, только людей не знает; а обо мне говорил: „Ты-де умных людей знать будешь лучше“».

И добавил: «А про князь Василья, что он матерно лаял отца моего, от него я сам не слыхал, а слыхал от других, а от кого, не упомню».

Понятно, что Долгорукий видел в Алексее будущего государя, который будет лучше Петра «знать умных людей». Несомненный фаворит царя в это время, он тем не менее не одобрял других близких к царю людей. В первую очередь это касалось смертельного врага – Меншикова.

И опять-таки мы можем только предполагать, что` из действий Петра способно было вызвать такое неприятие князя, что он при свидетелях «матерно лаял» своего государя.

Как ни странно, Петр не стал расследовать этот много-обещающий сюжет и выяснять – при ком князь Василий Владимирович «матерно лаял» его и почему это он «людей не знает»?

Слова, сказанные генералом наследнику под осажденным Штеттином, явно были продолжением какого-то разговора если не полных единомышленников, то, во всяком случае, людей, друг другу доверяющих. Генерал не мог не понимать, что сказанное им – смертельно опасно. Стало быть, царевича, тогда уже ощущавшего тревожную неопределенность своего положения, и полководца, делавшего стремительную карьеру, сближало отношение к неким аспектам окружающей их жизни. И разговор их, судя по горькой фразе генерала, шел об отношении Петра к своим соратникам.

Если для Кикина дружба с будущим царем была, так сказать, вложением в будущее, залогом возвращения к полноценной государственной деятельности, то у Долгорукого этого мотива быть не могло. Он знал, что в любом случае его заслуги обеспечат ему достойное место в военной иерархии и после смерти Петра.

Так и было. Сразу же по воцарении Екатерины он, несмотря на ненависть Меншикова, был возвращен из ссылки, а вскоре получил фельдмаршальский чин.

Значит, его мотивы были не те, что у Кикина и других фигур не первого ряда.

Мы знаем, что с некоторыми из «сильных персон», чьи имена названы были в процессе следствия, царевич обсуждал «тяготы народные». Вполне возможно, что бедственное состояние страны, истощенной тяжкими налогами и рекрутскими наборами, было предметом разговоров Алексея и с князем Василием Владимировичем, как и вообще положение в стране.

Но думается, что у Долгорукого были иные ведущие мотивы для внутренней оппозиционности.

Казалось бы, и в 1713 году он пользовался доверием и уважением царя. Но почему тогда горькие слова: «Кабы на Государев жестокий нрав не царица, нам бы-де жить нельзя…»?

«Жить нельзя»? Что ему угрожало?

Скорее всего, причины этой горечи нужно искать в фундаментальных чертах личности князя Василия Владимировича. Очевидно, он не чувствовал себя гарантированным от унижения. И если Кикину отравляла внешне благополучную жизнь «теснота ума», то Долгорукому мучительна была сама возможность унижения – «теснота самоуважения».

Глубинный смысл приведенной фразы двояк. С одной стороны, бешеный нрав государя, от которого можно было ждать чего угодно, с другой – и это не менее важно – на чью защиту может надеяться он, Рюрикович, человек одного из знатнейших родов? На протекцию простолюдинки, любовницы Меншикова, по неизъяснимому стечению обстоятельств ставшей царицей Российской, но от этого не переставшей быть пасторской служанкой, военной добычей.

«Фактор Екатерины»…

Когда в ночь на 19 января 1730 года члены Верховного тайного совета толковали о возможных претендентах на русский престол, то князь Дмитрий Михайлович Голицын, о котором у нас пойдет речь в связи с «делом» Алексея, твердо заявил: «Мужская отрасль императорского дома пресеклась, и с нею пресеклось прямое потомство Петра I. Нечего думать о его дочерях, рожденных до брака с Екатериной. Завещание же Екатерины I не может иметь для нас никакого значения. Эта женщина низкого происхождения (Голицын выразился гораздо резче, но сохранился смягченный вариант. – Я. Г.) не имела никакого права воссесть на российский престол, тем менее располагать короной российской».

Нет сомнения, что князь Василий Владимирович вполне разделял отношение князя Дмитрия Михайловича к «женщине низкого происхождения», от которой в значительной степени зависели их судьбы, и, участвуя в ночном совете, вполне согласился с оценкой Голицына.

Он остался верен себе и при Анне Иоанновне.

Главные инициаторы ограничения самодержавия в 1730 году, и Голицын, и Долгорукий, мечтавшие, помимо прочего, оградить свое человеческое достоинство от властного самодурства, жестоко за это поплатились.

Через год после воцарения новой императрицы князь Василий Владимирович был арестован и отправлен в ссылку. Его раздражала вздорность и некомпетентность Анны, и в разговорах с близкими людьми, а возможно, не только с близкими, он этого не скрывал.

Обвинение выглядело так: «Бывший фельдмаршал князь Василий Долгорукий, который, презря Нашу к себе многую милость и свою присяжную должность, дерзнул не токмо Наши полезные государству учреждения непристойным образом толковать, но собственную Нашу императорскую персону поносительными словами оскорблять, в чем по следствию дела изоблечен».

Если князь Василий Владимирович не скрывал своего презрения к дочери царя Ивана V, то легко себе представить, что он чувствовал по отношению к Екатерине.

Но причины, по которым он оказался в скрытой, но несомненной оппозиции к благоволившему к нему царю-демиургу, наверняка не сводятся к охранению личного и родового достоинства. Несмотря на кажущееся обилие материала, мы достаточно приблизительно представляем себе фундаментальные механизмы происходящего. Мы оперируем тем, что оказалось на поверхности. Вот если бы мы знали содержание многочисленных разговоров генерала и наследника… Но мы их не знаем.

Но мы знаем, что князь Василий Владимирович в 1730 году решительно поддержал идею «кондиций», резко ограничивающих власть монарха, а затем и проект князя Дмитрия Михайловича, по которому аристократический орган, контролирующий монарха и осуществляющий реальное управление государством, в свою очередь контролировали две палаты представителей сословий.

И это многое объясняет.

Но нет точного ответа на вопрос – почему Петр пощадил князя Василия Владимировича при его явной виноватости? Можем только предполагать.

Вряд ли князь в разговоре с царем сообщил ему, как утверждает де Би, нечто напугавшее Петра. Вряд ли Петр устрашился бунта гвардейцев в защиту своего командира. Можно предположить, что свою роль сыграли два фактора – прошлые заслуги князя и его принадлежность к мощному клану Долгоруких. И если бы Петр был в этом случае последователен, то ему предстояло бы всерьез разбираться и с другими Долгорукими, чьи имена фигурировали в показаниях как Алексея, так и других подследственных.

Против князя Михаила Владимировича Долгорукого было лишь показание Авраама Лопухина. Лопухин говорил Долгорукому, что народ России слишком отягощен, а порядка в стране нет. И князь не возражал. Этого оказалось достаточно, чтобы сенатора князя Михаила Владимировича арестовали. В конце концов он отделался ссылкой.

Куда серьезнее была ситуация с главой Сената и старейшиной родового клана – князем Яковом Федоровичем Долгоруким. Его связи с наследником и симпатии к нему были безусловны, и недаром европейские дипломаты считали князя Якова Федоровича главой «партии наследника».

На первом же допросе под пыткой, 11 февраля 1718 года, Кикин, в частности, сообщил, что, кроме него, советовал Алексею не ездить к отцу князь Яков Федорович Долгорукий.

А когда царевич все же отправился в Европу, не предупредив своих друзей – кроме Кикина и Ивана Большого Афанасьева, – что не намерен прибыть к отцу в Данию, а задумал нечто совершенно иное, князь Яков Федорович, уверенный, что Петр постарается не оставить сына в живых, воспринял это трагически и не скрывал этого.

Царевич Сибирский показал на допросе: «При отъезде царевича отсюда в чужие края были здесь слезы превеликия: князь Яков Федорович Долгорукий так по нем плакал, что затрясся».

Сам Алексей 16 мая дал важные показания:

В сенаторех я имел надежду таким образом, чтобы когда смерть отцу моему случится в недорослых летех братних, то б чаял я быть управителем князю Меншикову, и то б было князю Якову Долгорукому и другим, с которыми нет согласия с князем, противно.

И понеже он, князь Яков, и прочие со мною ласково обходились, то чаю, когда б возвратился в Россию, были б моей стороны.

К сему же уверился я, когда при прощании в Сенате ему, князю Якову, молвил на ухо: Пожалуй, меня не оставь, и он сказал, «что я всегда рад, только больше не говори, другие-де смотрят на нас». А преж того, когда я говаривал, чтоб когда к нему приехать в гости, и он говаривал: «Пожалуй, ко мне не езди; за мною смотрят другие, кто ко мне ездит».

А противность вышеупомянутую признавал я от явной их противности с князем и надеялся, что к нему и все другие Долгорукие пристанут.

Когда были арестованы князь Василий Владимирович и князь Михаил Владимирович, то князь Яков Федорович впал в панику и написал Петру послание – мольбу о пощаде. Поскольку близость его к наследнику была известна, то частый бредень сурового дознания по логике событий должен был захватить и его.

Премилосердый Государь!

Впал я злым несчастием моим Богу и человекам в ненавистное имя злодейского рода. А в том утверждаюся единым им сердцеведцем, создателем моим, и чистою совестию: ибо неколебимо весь мой род пребывал от начала и доныне, в чем свидетельствуют и дела.

Далее князь Яков Федорович перечислил все заслуги Долгоруких перед престолом и те несчастья, которые они за свою верность претерпели, включая гибель его родственников во время стрелецкого мятежа 1682 года.

«Ныне принужден я недостойным моим воплем отягчать вашего величества дрожайшие ушеса: приклони, Господи, ухо твое и услыши глас раба твоего, в день зла моего вопиюща к тебе!»

Это прямая цитата из Священного Писания. Князь совместил тексты из двух псалмов Давида, о чем мы говорили в главе «Царь. Бог. Феофан».

Затем он переходит к ситуации конкретной: «Вижу ныне сродников моих, впавших в некое погрешение аще дела их подлинно не ведаю, однако то ведаю, что никогда они ни в каких злохитрых умыслах не были, чему и причина есть: понеже весь мой род ни через кого имел себе произвождение к добру, токмо чрез единую вашего величества высокую милость, о ней же доныне живем и есьмы; разве явилась вина их в каких дерзновенных словах, может быть нерассудными без умысла злого словами, пред Богом и вашим величеством винны. Известно вашему величеству оное дерзновенное состояние и слабость необузданного языка, который иногда с разумом не согласуется…»

Понятно, что речь идет о князе Василии Владимировиче, и, очевидно, до князя Якова Федоровича дошли слухи о том, что его сродник «лаял матерно» государя.

И далее следует поразительный пассаж, демонстрирующий тот ужас, который владел главой Сената, одним из первых лиц государства.

«Но, яко премилосердный Государь, благоволи милостивому рассуждению продолжить: ино есть дело злое, ино есть слово с умыслом и намерение злым, а ино есть слово дерзновенное без умысла и хотя не безвинное, аще бы и в меньшем того погрешении и достойные мести, обаче не такой, какой достойны злодеи умыслом винные, дабы оное за вину их было им одним тяжко, а нас бы безвинных, во время престарения нашего, те их вины не губили, зане нам собою всенародного обычая переменить не возможно: понеже порок одного злодея привязывется и к невинным сродникам».

То есть старейшина рода Долгоруких выдает на суд и расправу «злодея» – ясно, что речь идет о князе Василии Владимировиче, – и умоляет не подвергать законной мести «невинных сродников».

Родовые клановые связи разрушались безграничной властью монарха.

Новая идеология отменяла многовековую традицию.

Мы уже говорили о страхе, как во многом определяющем факторе взаимоотношений в Петровскую эпоху. Жалкое поведение, казалось бы, столь влиятельной персоны подтверждает это. Никто не чувствовал себя защищенным, ибо Петр с Феофаном не оставили всему обществу средств защиты.

И это ощущение беззащитности порождало в свою очередь недоверие к системе, которую эти люди строили. И князь Яков Федорович, доживи он до 1730 года, оказался бы, скорее всего, союзником своего сродника князя Василия Владимировича и князя Дмитрия Михайловича Голицына.

Но как и в случае с князем Василием Владимировичем, сближению князя Якова Федоровича и Алексея способствовал не только «комплекс беззащитности», но и близость взглядов на способы реформирования страны.

В «Истории Российской» Василия Никитича Татищева есть выразительная сцена, где князь Яков Федорович, возражая Меншикову, объясняет Петру связь реформы и традиции, приводя в пример внутреннюю политику царя Алексея Михайловича и ее основательную постепенность и благотворность для народа, напоминает о том, что истоки военной реформы тоже восходят к царствованию Алексея Михайловича. При этом он отдает должное внешнеполитическим успехам Петра.

Можно было бы возразить князю, что именно внешней политикой и определились темп и характер петровской революции, но в данном случае дело не в этом.

Недаром царевич обсуждал народные тягости, то есть изнурявшую страну внутреннюю политику, именно с князем Яковом Федоровичем.

7

Еще раз повторю – мы очень мало знаем о реальных связях, разговорах, совместных планах Алексея и сочувствующих ему людей. Это был богатый и разнообразный мир, ушедший навсегда.

Но и то, что мы знаем, дает возможность сделать как определенные выводы, так и обоснованные предположения.

Вторым человеком, с которым царевич обсуждал внутреннюю политику своего отца – говорил о народных тягостях, – был князь Дмитрий Михайлович Голицын.

Как и Долгорукие, он представлял одну из древнейших аристократических фамилий и, как и князь Яков Федорович, был фактическим главой клана, и его первенство безоговорочно признавалось «сродниками». Известно, что младшие братья – генерал и сенатор – не смели сесть в его присутствии без разрешения. Его гордость и самооценка доходили до гордыни.

Пожалуй, наиболее точные характеристики дал Голицыну внимательно к нему присматривавшийся Ключевский, чьи оценки не страдали комплиментарностью. К фигуре князя Дмитрия Михайловича историк возвращался неоднократно.

В одной из публичных лекций, прочитанных в начале 1890-х годов, Ключевский сказал: «Это был умный и образованный старик лет под 70 (речь шла о 1730 годе. В период „дела“ Алексея он был значительно моложе. – Я. Г.), из числа вельмож, которых недолюбливал Петр за упрямый характер и древнерусские сочувствия. 〈…〉. Голицын внимательно изучал современное политическое положение Европы, знал и любил русскую старину и усердно собирал ее памятники. С помощью наблюдений, изучения и опыта он составил себе своеобразный взгляд на внутреннее положение России. На события, совершавшиеся при Петре и после, он смотрел мрачным взглядом, здесь все его огорчало, как нарушение старины, порядка и даже приличия»[164]. Из этой характеристики следует выделить фразу о внимательном изучении политического порядка Европы. Это не типично для ретрограда.

Позже, в классическом своем курсе русской истории, над которым он работал в 1900-е годы, Ключевский существенно откорректировал прежний текст: «В князе Д. М. Голицыне знать имела стойкого и хорошо подготовленного вождя. 〈…〉. Голицын был одним из образованнейших русских людей XVIII века. Делом его усиленной умственной работы было спаять в цельный взгляд любовь к отечественной старине и московские боярские притязания с результатами европейской политической мысли. Но несомненно ему удалось то, что так редко удавалось русским образованным людям его века, – выработать политические убеждения, построенные на мысли о политической свободе»[165]. Как почитатель науки и политических порядков Западной Европы, он не мог быть принципиальным противником реформы Петра, оттуда же заимствовавшего государственные идеи и учреждения. Но он не мирился с приемами и обстановкой реформ и образом действий преобразователя, с нравами его ближайших сотрудников.

А в черновом варианте курса Ключевский предлагал более определенный мотив действий князя Дмитрия Михайловича: «Свобода есть такое состояние народа, в котором без стеснения раскрываются и действуют все производительные силы народа, закономерно охраняются все законные интересы, удовлетворяются насущные общественные нужды. Так понимал свободу, может быть, только кн. Д. М. Голицын, один-единственный во всей тогдашней России. 〈…〉 Кн. Д. М. Голицын в случае удачи своего предприятия, став душой и руководителем Верховного тайного совета, возможно, поднял бы вопрос об освобождении крепостных людей»[166].

Свои планы государственного переустройства – ограничение самодержавия и введение элементов представительного правления – князь Дмитрий Михайлович обдумывал много лет. Представленный им проект государственной реформы и был плодом той самой «усиленной умственной работы», основанной на уважении традиции и понимании ценности европейских гражданских установлений. При этом он понимал, что ни малейших шансов на реализацию его мечтаний, пока жив Петр, не существует. Алексей как будущий государь был его надеждой.

Опять-таки то, что мы знаем об их контактах, – малая часть этих весьма серьезных отношений.

Имя князя Дмитрия Михайловича не раз встречается в материалах следствия. Алексей с уверенностью утверждал, что Голицын «мне друг».

Он, в частности, показал: «Князь Дмитрий Голицын много книг мне из Киева приваживал по прошению моему, и так, от себя, и я ему говаривал: „Где ты их берешь?“. „У чернецов-де Киевских: они-де очень к тебе ласковы и тебя любят“».

Алексей говорил это в контексте рассказа о своих отношениях с духовенством. Отсюда и чернецы Киевские. Но первая фраза говорит о многом. Во-первых, они встречались во время приездов князя из Киева. В Москве? В Петербурге?

Во-вторых, если книги, которые запрашивал Алексей и которые князь получал от монахов, были, скорее всего, содержания духовного, то те, что он доставлял царевичу «от себя», наверняка относились к категории литературы политической и исторической.

К великому сожалению, мы не знаем состава русской части библиотеки царевича, а она наверняка не в последней мере пополнялась князем Дмитрием Михайловичем.

Голицын владел огромной библиотекой, основы которой заложены были именно в киевский период.

Киевское и вообще украинское духовенство было тесно связано с европейской образованностью. По желанию губернатора студенты Киевской духовной академии переводили для него с латыни и польского труды наиболее авторитетных европейских историков, политиков, философов.

Для него переводили Барониуса и Сааведру.

Он собирал русские летописи, хронографы, синопсисы, что позволяло ему свободно ориентироваться в политической практике русских государей и государственных деятелей предшествующих веков.

Библиотека Голицына после его ареста и гибели в 1737 году была конфискована и разграблена, но состав ее известен. Там были Макиавелли, Томазий, Гуго Гроций, Пуфендорф, Локк…

Когда Алексей говорил на следствии: «А на князя Дмитрия Михайловича имел надежду, что он мне друг верный, и говаривал, что я тебе всегда верный слуга», то тем самым свидетельствовал о близости их отношений.

Князь Дмитрий Михайлович был назначен киевским губернатором в 1708 году. Поскольку, находясь в отдалении, он активно занимался просвещением царевича, то, стало быть, они были хорошо знакомы и до того. И это еще раз заставляет усомниться в привычных представлениях о круге общения Алексея в юности – до 1707 года.

Кроме высоких идеологических причин, у князя Дмитрия Михайловича для внутреннего отчуждения от петровской системы и самого Петра были те же основания, что и у князя Василия Владимировича и многих других.

Павел Николаевич Милюков, изучавший именно политическую сторону взаимоотношений Петра и оппозиционных групп, писал: «Кн. Дмитрий Михайлович Голицын и кн. Б. Куракин были передовыми людьми своего времени, гораздо более образованными, чем сам Петр, поневоле пользовавшийся их услугами. Но Петр не пускал их на первые места и распространял на них то недоверие, с которым вообще относился, как мы знаем, к боярству. В свою очередь и они с презрением смотрели на плебейские вкусы и привычки царя, были шокированы его семейными отношениями и не признавали его второго брака, негодовали на выбор сотрудников, как Меншиков, невежественных и надменных, которым тем не менее они вынуждены были кланяться. Петровской бесцеремонности и неуважению к чужому достоинству они старались противопоставить крайнюю сдержанность и осторожность, по возможности устраняться от его оргий…»[167]

Имя князя Куракина мы еще встретим в материалах следствия.

Для политической позиции князя Дмитрия Михайловича «фактор Екатерины» тоже играл значительную роль.

Министр герцога Голштинского, граф Бассевич, длительное время проживавший в России со своим государем, рассказывает в записках: «Князь Голицын, замешанный в деле несчастного Шафирова, был присужден, как многие другие, к шестимесячному тюремному заключению. Но по прошествии четырех дней наступила годовщина бракосочетания императрицы, и так как она удостоила просить за него, то император возвратил ему свободу и чин, послав его выразить свою благодарность у ног Екатерины, когда она вошла в залу для принятия приветствий и поздравлений». Можно себе представить, чего стоило это публичное унижение князю Дмитрию Михайловичу, который на ночном заседании Верховного тайного совета в январе 1730 года уничижительно охарактеризовал покойную императрицу…

Как и князь Василий Владимирович, он был уверен, что, воцарившись, Алексей будет «лучше знать умных людей», чем его отец. И, снабжая царевича соответствующей литературой, он считал, что готовит его к будущей роли.

Можем с уверенностью предположить, что в политических планах Голицына царевич играл ключевую роль. То, что невозможно было при Петре, представлялось возможным при Алексее.

И Алексей не скрывал, что Голицыны играли важнейшую роль в его политических планах. Он был уверен, что младший брат князя Дмитрия Михайловича, не уступавший по популярности в армии князю Василию Владимировичу, генерал князь Михаил Михайлович Голицын, безмерно уважавший старшего брата, в решающий момент будет на его стороне.

Таковы были наиболее яркие представители «реакционного боярства, сплотившегося вокруг наследника», в чем нас уверял почтенный профессор Мавродин.

8

Рискуя всерьез надоесть читателю, все же повторю еще раз, поскольку это сугубо принципиально, – при безмерном, казалось бы, обилии материала мы вынуждены оперировать достаточно тонким слоем фактов. И можем с той или иной степенью достоверности угадывать, что скрывается там, на глубине – событийной и смысловой.

Так, в материалах следствия часто встречаются необычайно значимые имена, упоминаемые Алексеем или иными участниками процесса в связи с, казалось бы, незначительными ситуациями. На самом же деле это, как правило, только верхушка отношенческого айсберга. Там, на глубине, быть может, скрывается нечто принципиально важное и многое объясняющее.

21 апреля 1718 года, когда следствие по «делу» царевича уже переместилось из Москвы в Петербург, а от «чухонской девки Ефросиньи» были получены гибельные для царевича сведения, Петр приказал Толстому, Головкину и Мусину-Пушкину начать новый этап следствия и вести его со всей суровостью.

И произошло нечто труднообъяснимое. Канцлер Головкин и «первый сенатор» Мусин-Пушкин отказались от этой чести. И Петр не настаивал… Что удивительно.

Мы знаем, что Головкин состоял в приязненной переписке с духовником Алексея протопопом Яковом, личностью сильной и на политическом фоне заметной. Более ни в каких компрометирующих его связях с «делом» наследника он не замечен, но в январе 1725 года Головкин был среди тех, кто отстаивал интересы сына убитого Алексея.

На последнем этапе следствия, отвечая на вопросы Петра, Алексей показал: «В день тезоменитства сестры царевны Анны Петровны, в доме вашем, после вашего отъезду в Копенгаген вскоре, спросил меня вслух легонько Иван Алексеевич Мусин: „Есть ли де тебе полегче?“ и я сказал: „Есть“. И он мне молвил: „Есть ли там полегче, пора-де тебе покинуть, которую держишь; видишь-де, Бог тебя наказует“. А к чему то слово: есть ли-де там полегче, – я того не знаю».

Смысл разговора вполне понятен. Мусин-Пушкин сочувственно спрашивает Алексея – полегчало ли ему после отъезда Петра. И тот откровенно это подтверждает. А дальше речь, скорее всего, о Ефросинье, связь с которой, по мнению графа, царевича компрометирует и может раздражать отца.

Эта короткая сцена говорит всего лишь о человеческом сочувствии Мусина-Пушкина к находящемуся под тяжким давлением царевичу. И можно было бы не обращать на нее внимания, если бы не еще одно, тоже на первый взгляд незначительное показание Алексея.

После известного нам показания о связи с князем Дмитрием Михайловичем и о книгах, которыми тот его снабжает, царевич сообщает: «Рязанский мне прислал книгу „Камень веры" (что он делал) через Федора Поликарпова; а такую же его книгу брал я читать прежде у Ивана Алексеевича Мусина…»

Рязанский – это Стефан Яворский, а «Камень веры» – его сочинение, направленное против Феофана Прокоповича и запрещенное к публикации. То есть Мусин-Пушкин предоставил царевичу рукопись книги, которая вызвала неудовольствие высшей власти, поскольку в ней усмотрели «папежество», симпатию к католичеству.

Для того чтобы брать у графа эту книгу, Алексей должен был бывать у него дома. Что предполагает по меньшей мере приязненные отношения. А Мусин-Пушкин пользовался особым доверием царя.

Алексей продолжил этот знаменательный сюжет: «…и потом говорил Федору Поликарпову, чтоб мне такую ж сыскал, и он мне принес от архиерея, в то время в Петербурге будущаго; сказал, что архиерей тебе прислал; я-де ему сказывал, что ты ее хочешь, и он-де тебе ее прислал».

Тут все значимо. И доверительные отношения Алексея с «первым сенатором», снабжающим наследника запрещенной к печати книгой, и тот факт, что граф имел и хранил эту рукопись, и то, что Яворский с готовностью послал свою книгу Алексею.

Как и Головкин, 8 января 1725 года Мусин-Пушкин оказался на стороне юного Петра Алексеевича.

Мы помним, что Стефан Яворский в 1712 году произнес проповедь, в которой Петр с полным основанием увидел агитацию в пользу наследника и надежду на него. Яворский понял, что рискует головой, и униженно каялся.

Получивший образование в Европе – в высших католических школах, Стефан никак не принадлежал к замшелому старомосковскому духовенству, и его разногласия с Петром и Феофаном лежали в иной плоскости. Речь шла не о возврате в старомосковский политический быт, а о соотношении мирской и духовной властей и, соответственно, о церкви как об ограничителе всевластия светского властителя.

Об этом думал и Алексей, судя по его выпискам из Барония и подбору приобретаемой литературы.

14 мая в специальном письме, поданном прямо Петру, царевич подробно остановился на своих отношениях со Стефаном Яворским, понимая, какое значение имеет связь с первым среди иерархов, местоблюстителем патриаршего престола: «О предике (проповеди. – Я. Г.) Рязанского я прежде того не знал, как она была, и на Москве задолго до нее не был. А услышал об ней в Померании, помнится мне, от князь Василья или Федора Глебова. Сказывал он, что Рязанский казание на Москве говорил; „в том-де про тебя дурно говорил, будто ты изгнан, и оное-де казание сенаторы у него взяли на письме“. А приехав в Питербурх, в разговорах с Алексеем Макаровым, он мне сказал, что у него есть оная предика на письме: и я у него просил посмотреть, и он мне ее казал, и я у него взял к себе, и помнится, у меня списано, а оригинал ему отдал. Также во время бытия Рязанского в Питербурхе, во время ответу его о бывшем соборе, какие он письма батюшку подал, с того список казал мне он же Макаров, и те письма я читал и опять ему отдавал. А промеж того казания, писывал ко мне Рязанский и я к нему, хотя не часто, кроме важных дел. А как о том казании услышал, то оную корреспонденцию пресек и к нему не ездил и к себе его не пускал».

Необходимо обратить особое внимание на персонажей этой истории – кроме самого Стефана. Возможно, что с проповедью в его, царевича, поддержку познакомил его не кто-нибудь, а князь Василий Владимирович в то самое время, когда они вели далеко не безобидные беседы и генерал договорился до возможности измены.

Не менее значимо здесь имя Алексея Макарова – кабинет-секретаря царя, хранителя государственных секретов. Довереннейший человек Петра считает нужным хранить у себя крамольную проповедь и знакомить с ее текстом царевича, а позже демонстрировать ему оправдательные письма Стефана царю, отнюдь не предназначенные для кого-либо, кроме адресата. С Макаровым мы еще встретимся в материалах следствия.

В хорошо известном нам исследовании «Строители империи. Очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I» Д. О. Серов среди второстепенных, но значительных фигур называет дьяка Воронова.

«В системе розыскных канцелярий выдвинулся такой незаурядный криминалист, как Федор Дмитриевич Воронов. Человек сугубо гражданский, работавший в Санкт-Петербургской губернской канцелярии, а затем в аппарате Правительствующего сената, Федор Дмитриевич прославился бесстрашием и умелым разоблачением махинаций всесильного А. Д. Меншикова во время работы в розыскной канцелярии князя В. В. Долгорукого.

Воронова очень ценил Петр I. Когда криминалист в 1716 году перешел под начало Г. И. Кошелева, находившийся за границей царь с несвойственной для него заботой о штатской „персоне“ наставлял Герасима Ивановича: „…И ево, дьяка Воронова в обиду никому не давай“»[168].

И этот столь ценимый царем слуга закона погиб, втянутый в кровавый водоворот «дела» Алексея.

17 февраля Иван Афанасьев показал под пыткой: «При отъезде из С.-Питербурха за царевичем, объявил он дьяку Федору Воронову, что царевич поехал не к отцу, а в Немецкую землю. Воронов сказал: „То-де хорошо“ и дал Афанасьеву цифирь для переписывания, объявив, что если царевичу будет угодно, то служить ему готов и с ним переписываться. Он же, Воронов, говорил Афанасьеву: сказал ему тайно князь Василий Долгорукий: „Едет сюда дурак царевич для того, что отец ему посулил жениться на Афросинье: жолв ему, не женитьба будет; напрасно сюда едет“».

Имя Воронова появилось в показаниях Афанасьева еще при самом первом допросе 11 февраля. Рассказывая о встрече в Германии с попом Ливерием, которому поручил передать письмо Алексею, чтобы наладить с ним связь, Афанасьев писал: «В то время учинили мы с ним общую азбуку: одну он взял, которую я велел отдать царевичу, другую я себе взял; а сделаны были те азбуки с азбуки, которую я взял у дьяка Воронова, на кружке медном».

Воронов был жестоко пытан. Сперва он отрицал показания Афанасьева, но 28 февраля, получив 25 ударов кнутом и надеясь избежать дальнейших мучений, подтвердил их.

Следствием в Петербурге руководил Меншиков, и он припомнил Воронову причиненные неприятности. 3 марта дьяка, несмотря на признание, допрашивали снова и дали 15 ударов кнутом. 6 марта он получил еще 17 ударов.

«Дело» Алексея оказалось для Меншикова величайшим подарком судьбы.

Был низвергнут его злейший и самый опасный враг – князь Василий Владимирович Долгорукий. А заодно и уничтожен разоблачитель Воронов.

А Петр еще раз убедился, что из первых лиц своего окружения он может в критический момент безусловно рассчитывать только на Меншикова.

В конечном итоге Воронов был приговорен к смерти и казнен.

Его решительное желание служить царевичу значимо. Он был близок к князю Долгорукому и знал о его отношениях с царевичем.

Вообще по ходу следствия выяснилось, что о настроениях князя Василия Владимировича знали многие. Очевидно, он и в самом деле был прямодушен.

Так, Федор Эверлаков, управляющий имуществом Алексея, показал: «В доме Шафирова князь Алексей Гагарин, до возвращения царевича, говорил, что слышал от тестя своего Шафирова, что царевич едет сюда: „Погубил-де он себя напрасно“. Гагарин назвал его дураком. Князь Богдан Гагарин сказал: „Говорил ему князь Василий Долгорукий у себя в спальне: „Слышал-де, что дурак царевич сюда едет? Жолв ему, а не женитьба!“»

Стало быть, Долгорукий сообщал свое саркастическое провидение разным людям – Воронову, Гагарину. Гагарин повторял его суждение в доме Шафирова. И вице-канцлер посетовал о судьбе царевича.

При внимательном чтении следственных материалов обнаруживается немалый круг значительных лиц, «готовых служить» царевичу.

В мае 1717 года, находясь в Неаполе, Алексей получил письмо из Лондона: «Так как отец мой, брат и вся фамилия Бестужевых пользовалась особой милостию вашей, то я всегда считал обязанностью изъявить мою рабскую признательность и ничего не желал от юности, как служить вам. Но обстоятельства не позволяли. Это принудило меня для покровительства вступить в чужестранную службу, и вот уже 4 года я состою камер-юнкером у короля Английского. Как скоро верным путем я узнал, что ваше высочество находится у его цесарского величества, своего шурина, и я по теперешним конъюнктурам замечаю, что образовались две партии, при том же воображаю, что ваше высочество при нынешних очень важных обстоятельствах не имеете никого из своих слуг, я же чувствую себя достойным и способным служить вам в настоящее время, посему осмеливаюсь вам писать и предложить себя как будущему царю и государю в услужение. Ожидаю только милостивого ответа, чтобы тотчас уволиться от службы королевской, и лично явлюсь к вашему высочеству. Клянусь всемогущим Богом, что единственным побуждением моим есть высокопочитание к особе вашего высочества».

Автором письма был двадцатичетырехлетний Алексей Петрович Бестужев, будущий знаменитый дипломат, великий канцлер при Елизавете Петровне, генерал-фельдмаршал при Екатерине II.

Прежде всего возникает вопрос – в каких отношениях была с царевичем «вся фамилия Бестужевых»? При каких обстоятельствах Бестужевы «пользовались особой милостью» Алексея?

Особых следов этой близости на поверхности нет, хотя совершенно очевидно, что молодой Бестужев говорил правду – он писал то, что должно было быть известно Алексею. Некоторое подтверждение семейной близости Бестужевых к кругу царевича присутствует в следственном деле. Иван Большой Афанасьев в показаниях 11 февраля писал о своем разговоре с Кикиным спустя несколько недель после отъезда царевича. Кикин передал Афанасьеву приказ Алексея ехать к нему: «И велел-де тебе, царевич, для проезду взять с собою переводчика в Риге или в Нитаве, а именно сказал: возьми-де ты в Нитаве Фридриха, который жил у Петра Бестужева, буде-де его тут не прилучиться, и ты-де поговори Петру Михайловичу, чтобы он приказал его сыскать».

Петр Михайлович Бестужев-Рюмин, отец нашего Алексея Петровича, представитель древнего дворянского рода, с 1715 года назначен был обер-гофмейстером двора вдовствующей герцогини Курляндской Анны Иоанновны, будущей императрицы, фактически управлял делами герцогства и пытался активно вмешиваться в европейские дела.

Судя по характеру предложения Кикина, Афанасьев должен был хорошо знать Бестужева, а Бестужев – безусловно способствовать доверенному слуге царевича в весьма щекотливом деле. И стало быть, некие отношения между Петром Михайловичем и царевичем действительно были.

Как и во многих других случаях, дело тут в недостаточном нашем знании подробностей жизни Алексея.

Алексей Бестужев с 1708 года – ему было 15 лет – отправился учиться в Данию, в датскую дворянскую академию, затем переехал в Берлин, где обучался в заведении, называвшемся Высшим коллегиумом, овладел в совершенстве латынью, французским и немецким языками.

С 1712 года служил при посольстве Бориса Ивановича Куракина в Голландии. Это была прекрасная школа.

Вместе с Куракиным он присутствовал на Утрехтском конгрессе в 1713 году, где был подписан мир, положивший конец многолетней изнурительной Войне за испанское наследство, которую вели с одной стороны Франция Людовика XIV и Испания, а с другой – союз Англии, Голландии, Священной Римской империи, Португалии и Савойи.

Двадцатилетний Бестужев оказался в гуще мировых событий.

В том же 1713 году он поступил с разрешения Петра на службу к курфюрсту ганноверскому Георгу-Людвигу, а когда тот стал королем Великобритании Георгом I, последовал за ним в Лондон в качестве камер-юнкера.

У него были все шансы сделать прекрасную карьеру в Европе на русской дипломатической службе.

И тем не менее он рискнул всем.

Значимое обстоятельство: в 1714 году только что вступивший на престол Георг I отправил Бестужева в Петербург своим представителем. Бестужев был обласкан Петром и вернулся в Лондон как представитель и русского царя.

Надо полагать, что он восстановил или наладил заново связи с российской элитой.

Молодой Бестужев не был рыцарем, готовым жертвовать собой ради верности сюзерену. Он понимал, что в случае демонстративного присоединения к опальному царевичу в России его ждут дыба и плаха. Его решимость означает, что он рассчитывал на воцарение Алексея. Будучи в Лондоне, он тем не менее ориентировался в обстановке в России, наверняка советовался с людьми, владеющими информацией. В первую очередь – с отцом.

Судя по дальнейшей карьере Бестужева, он не был человеком, действовавшим наобум. Он умел просчитывать свои шаги. Стало быть, информация из России убеждала его в том, что у Алексея есть все шансы после смерти отца, вернувшись, занять престол. Фраза в его письме относительно возникновения «двух партий» свидетельствует о верной оценке ситуации. И еще одно – он, европеец, не стал бы предлагать свои услуги ретрограду, чей приход к власти отрывал Россию от Европы.

9

Многомесячное пребывание в 1712 году в Померании при Меншикове, на самом деле часто вне присмотра доверенных царя соглядатаев, в свободном общении с князем Василием Владимировичем и другими значительными людьми, было важным периодом в жизни Алексея. Вполне возможно, что в эти месяцы он всерьез оценил свое положение, свои перспективы и обдумал свои будущие возможности.

Этому могли способствовать откровенные беседы с Долгоруким. И, как выяснится, не только с ним.

В том же обширном и подробном письме Петру от 14 мая, в котором – еще не под пыткой – царевич пытается вспомнить и воспроизвести ключевые, но в то же время не слишком опасные свои встречи и разговоры, он, в частности, пишет: «Еще ж князь Борис Куракин в Померании со мною говорил: „Добра-де к тебе мачиха?“ И я молвил: „Добра“. И он на то сказал: „Покамест-де у ней сына нет, то-де к тебе добра; а как-де у ней сын будет, не такова-де будет“».

Князь Куракин, аристократ-европеец, едва ли не крупнейший дипломат Петра, которого Милюков поставил рядом с князем Дмитрием Михайловичем Голицыным, который, как и Голицын в 1712 году, видел уже устрашающие результаты «революции» Петра, провидел судьбу царевича и возможное развитие событий. Зачем он сообщал Алексею о своем провидении? Понятно, что их разговор не мог ограничиться этими двумя-тремя фразами. Быть может, в этом разговоре были и более опасные темы, развивающие этот драматический сюжет, и умный и опытный Куракин хотел помочь Алексею выбрать оптимальный стиль поведения, чтобы сохранить себя для будущего, о котором думало все окружение стареющего и часто болеющего Петра?

Критическое отношение Куракина ко многим сторонам деятельности – революции – Петра известно. Достаточно вспомнить его «Гисторию». Отнюдь не будучи противником европеизации России, он трезво оценивал непосредственные последствия этой революции.

В 1723 году при встрече во Франции он с горечью описал Уитворту состояние России: «Князь Куракин очень мрачно описал мне то состояние, в которое приведена его страна непрерывными поборами царя: он говорит, что поход к Каспийскому морю обернулся колоссальными потерями, как в людях, так и в деньгах; и что царские чиновники, найдя, что крестьяне не в силах платить налоги, в некоторых провинциях отбирают у них лошадей и скот, из-за чего те лишаются возможности пахать землю, а это, по его словам, привело их в такую нищету, что в прошлом году он смог набрать всего тысячу рублей со всего своего имения, которое в его стране далеко не последнее по величине».

Однако Куракина волновал не только экономический упадок страны и несоизмеримые с ее возможностями военные авантюры, но и ситуация сугубо политическая.

Уитворт записал: «Он, кажется, убежден в том, что царь, не имея мужского потомства, стал очень беспечен в отношении вопроса о преемнике и не тревожится о том, что из этого выйдет и что станется со страной, когда он умрет, его единственное стремление ныне – прославить свое имя и сохранить свою репутацию, пока жив, любой ценой; pereute me pereat mundus»[169].

Здесь Куракин ошибался. Петра очень даже волновал вопрос престолонаследия, но он сам создал ситуацию, из которой, похоже, не видел для себя выхода.

Симпатии Куракина к Алексею объяснялись близостью представлений о приемлемой для страны модели развития, вовсе не ориентированной на возвращение в старомосковский быт.

Гневные страницы в его «Гистории», посвященные безобразным издевательствам молодого Петра и его буйных собутыльников над почтенными людьми московской элиты, были продиктованы не только, а возможно, не столько приверженностью к старине и ее традициям, сколько знанием о положении и защищенности личности человека этой социальной группы в Европе, где он провел значительную часть своей жизни.

Русский аристократ и рафинированный европеец, князь Куракин, беседуя с царевичем во время их встреч в Германии, видел в случае его воцарения возможность не смены направления развития, но перехода от революции к реформам.

Как и большинство тех, кто симпатизировал Алексею, он не был готов к активным действиям в его поддержку, но желал бы его прихода к власти естественным путем и наверняка готов был высказаться в его пользу в случае династического кризиса после смерти Петра.

Петр предвидел подобную ситуацию и лишил потенциальных сторонников Алексея этой возможности.

В показаниях Алексея и других участников «дела» возникают имена заметных людей, роль которых в самом «деле» и вообще в жизни царевича еще предстоит выяснять добросовестным биографам Алексея.

В самом начале розыска был арестован сенатор Петр Матвеевич Апраксин, брат генерал-адмирала. Его подозревали в том, что он ссудил царевича деньгами, зная о его изменнических планах. Степень замешанности Петра Матвеевича осталась неизвестной. Розыска по его обвинению не проводилось. Судя по тому, что, узнав о возращении Алексея, он впал в состояние тяжелой тревоги, ему было чего опасаться. Но генерал-адмирал умолил Меншикова, с которым они были политическими союзниками, спасти брата. И Петра Матвеевича из дела вывели. На втором этапе следствия его имя уже не возникало.

Родственники Алексея – Иван и Алексей Нарышкины и Авраам Лопухин – оказались неизбежно привлечены к розыску. Было очевидно, что они симпатизируют царевичу и мечтают о его воцарении.

Иван Афанасьев по своей осведомленности и откровенности был сущим кладом для следствия. В частности, он показал: «Иван Иванович Нарышкин говаривал: „Как сюда царевич приедет, видь он там не вовсе будет, то он тогда уберет светлейшего князя с прочими, чаю, достанется и учителю с роднею, что он его, царевича, продавал князю“. Он же, Нарышкин, в доме царевичеве говорил: „Июда Петр Толстой обманул царевича, выманил его, и ему не первого кушать“».

Авраам Лопухин, брат царицы-монахини, пострадал тяжко именно из-за этого родства. Многажды пытанный, был казнен.

Но неожиданно в показаниях Афанасьева возникло имя человека, о близости которого к царевичу трудно было предположить.

Афанасьев показал: «Василий Дмитриевич Корчмин приезжал к царевичу, часто обедывал и, от людей отходя, тайно долго говорил».

Корчмин уже упоминался нами, поскольку они с царевичем сотрудничали во время укрепления Москвы.

Талантливый военный инженер, оказавший Петру неоценимые услуги и пользующийся его уважением и доверием, вряд ли стал бы поддерживать личные, домашние отношения с Алексеем, если бы тот и в самом деле намерен был разрушить то, во что Корчмин вложил все свои силы и профессиональное искусство. И разговоры их явно посвящены были не богословию.

Во время следствия Афанасьев, свирепо пытанный, дважды отказывался от своих показаний на конкретных людей. Показания на Корчмина остались неопровергнутыми. Но и развития эта линия не получила.

Близкие отношения Алексея с Корчминым выводят нас на значительнейший аспект нашего общего сюжета – на связи царевича в армейской среде и роль этих связей в его планах и судьбе.

10

Царевич Алексей и армия – малоизученный и трудноизучаемый аспект сюжета.

При всей своей нелюбви к «солдатчине» и нежелании становиться царем-воителем, Алексей не мог не понимать роли армии в политической жизни возводившегося государственного механизма. Он не мог не понимать, что поддержка армейского командования и офицерства – непременное условие успеха в борьбе за власть.

«Мнение народное» – любовь «черни», «царевич был обожаем народом» (Пушкин) – было важным элементом этого успеха. Но – не решающим. В той системе, которая уже грубо оформилась, силовая составляющая была необходима.

В 1730 году аристократы-конституционалисты недооценили ее и – проиграли.

Как уже говорилось, Петр опасался слишком прочных связей наследника с армейскими кругами, и поведение его в этом отношении было крайне непоследовательным. Время от времени он отсылал наследника в неопределенном качестве к действующей армии, не допуская его, однако, до участия в боевых действиях. А главным образом, как нам известно, поручал ему ответственные, но тыловые дела.

И тем не менее у Алексея установились достаточно многообразные связи в армейской среде. К сожалению, о многом мы и здесь можем только догадываться.

Отношения с Корчминым оказываются одной из таких связей.

Причем о близости Корчмина к домашнему быту царевича свидетельствует в своих показаниях и Вяземский.

16 мая 1718 года – еще до пыток – Алексей дал подробные показания, в которых значительное место занимают его представления о роли армии в его судьбе.

При этом – и это принципиально! – надо помнить, что речь идет не о вооруженном свержении здравствующего царя, а о возвращении царевича после смерти отца. Речь идет о династическом споре между сторонниками Алексея и его линии и теми, кто по возможному завещанию Петра поддерживал бы малолетнего Петра Петровича (в 1718 году он был еще жив) и стоявших за ним Екатерину и Меншикова. Речь шла о противоборстве двух партий, которые европейские дипломаты определяли как «партию наследника» и «партию царствовавшего государя».

Речь в этих показаниях идет о том, какими ресурсами будет обладать Алексей при своем возвращении после смерти отца.

Мы уже знаем о его расчете на часть сенаторов, на большинство духовенства всех уровней, но главное для нас в этих показаниях то, что касается армии.

А когда был я в побеге, в то время был в Польше Боур с корпусом своим, также мне был друг, и когда б по смерти отца моего (которой чаял я быть вскоре от слышанья, будто в тяжкую болезнь его была апелепсия, того ради говорили, что у кого оная в летех случится, те недолго живут, и того ради думал, что и велит года на два продлится живот его) поехал из цесарии в Польшу, а из Польши с Боуром в Украину, то там князь Дмитрий (Голицын. – Я. Г.) и архимандрит Печерский, который мне и ему отец духовный. А в печорского архимандрита и моностырь верит вся Украина, как в Бога; также архирей Киевский мне знаем; то б все ко мне пристали. 〈…〉

А в Финляндском корпусе князь Михайло Михайлович (Голицын. – Я. Г.), а в Риге князь Петр Алексеевич (Голицын. – Я. Г.) также мне друг, и от своих же не отстал же.

И так вся от Европы граница моя б была, и все б меня приняли без всякой противности хотя не в прямые государи, а в правители всеконечно.

А в главной армии Борис Петрович (Шереметев. – Я. Г.) и прочие многие из офицеров мне друзья же.

При внимательном чтении следственных дел появляются и другие имена генералов, отношения с которыми Алексея требуют выяснения. Так, Никифор Вяземский, дело которого, как фигуры второстепенной, тянулось и после гибели Алексея, 26 августа 1718 года дал показания любопытные и в отношении служебной хронологии царевича.

«…Безотлучно был при царевиче: в 1709 году у фельдмаршала Гольца, в Люблине, Конецполе, Кракове; в 1710 из Вольфенбюля в Торунь; в 1712 из Торуня под Штетин, в Грибсвальд, в Гистров; в 1713 ходил на скампавеях за Березовые острова; в 1714 в Карлсбаде; в 1715 при Ревеле; в 1716 в С.-Питерсбурхе».

В связи с сообщением Вяземского возникает несколько вопросов.

Генрих фон дер Гольц, бранденбургский полковник, а затем саксонский генерал-майор, в 1707 году был принят Петром по рекомендации Августа II в русскую службу с чином фельдмаршал-лейтенант, с подчинением только фельдмаршалу Шереметеву. Весь 1709 год Гольц провел в Польше, командуя корпусом, оперировавшим против сторонников Станислава Лещинского, ставленника Карла XII.

Но по всем имеющимся данным Алексей в это время был в Москве, а затем вел на Украину драгунские полки и тяжело болел.

В феврале он находился в Сумах, в марте в Воронеже, а в апреле вернулся в Москву.

Можно было бы предположить, что Вяземский спутал годы и царевич посетил корпус Гольца во время своего многомесячного пребывания в Польше в 1712 году. Но в это время Гольца уже не было в России.

Маловероятно, чтобы Вяземский, уверенно назвавший фельдмаршала Гольца, придумал эту встречу. Остается с некоторой долей сомнения предположить, что в промежуток между началом февраля и серединой марта Алексей побывал с каким-то поручением в штабе Гольца, благо Польша была сравнительно недалеко.

Гольц не мог играть в планах Алексея существенной роли. Но этот эпизод, если не ошибается Вяземский, лишний раз доказывает многочисленные связи царевича с генералитетом в самые разные моменты.

И в каком именно походе к берегам Финляндии ходил с Петром на скампавеях Алексей в 1713 году?

И что делал он «при Ревеле» в роковом 1715 году?

Все это задачи для будущего добросовестного биографа царевича.

Давая показания о том, что под Штеттином князь Василий Владимирович сообщил ему о проповеди Стефана Яворского, горячо благожелательной к нему, Алексею, он оговорился, что, быть может, это был не Долгорукий, а Федор Глебов.

Федор Никитич Глебов, майор лейб-гвардии Преображенского полка, армейский генерал-майор, был оберштербергскомиссаром, то есть отвечал за снабжение и вооружение армии. В данном случае корпуса Меншикова.

Но для того, чтобы беседовать с царевичем о крамольной проповеди, вызвавшей гнев Петра, нужно было находиться в доверительных отношениях с Алексеем. Во всяком случае, ему сочувствовать. То, что генерал Глебов фигурирует в рассказе Алексея наравне с довереннейшим князем Василием Владимировичем, говорит о таких именно отношениях. Они могли сблизиться в Польше, где занимались одним трудным и рискованным делом вместе с тем же князем Долгоруким.

Как правило, к перечислению царевичем своих сторонников, в том числе и среди генералитета, историки относятся скептически. Но это свидетельствует о недостаточном проникновении в материал и о предвзятости.

Повторим – надо иметь в виду, что речь идет преимущественно не о военном перевороте в пользу наследника, а о возвращении Алексея в Россию после смерти Петра и противостоянии с «партией» малолетнего великого князя Петра Петровича и стоящими за ним Екатериной и Меншиковым.

Ключевыми фигурами из названных Алексеем военачальников были генерал Боур, генерал князь Михаил Михайлович Голицын, фельдмаршал Шереметев

Вполне логичен порядок перечисления этих имен.

Важнейшим периодом сближения Алексея с военными было его пребывание в Польше в 1712 году, когда от его деятельности зависела судьба грядущей кампании, когда он вместе с генералами и офицерами преодолевал пассивное и активное сопротивление поляков сбору провианта, необходимого армии. Это был тяжелый совместный труд, когда военные могли оценить личные качества наследника.

Генерал от кавалерии Родион Христианович Боур был человеком своеобразной судьбы.

Будучи ротмистром шведской кавалерии, он неожиданно появился в русском лагере под Нарвой еще до сражения. Он объяснил это тем, что убил на поединке другого офицера и дезертировал, чтобы избежать наказания. Но в разговоре с Петром, который еще был при армии, он сообщил, что на самом деле является саксонским офицером, которого Август II заслал в шведскую армию как разведчика. Это оказалось правдой.

Петр ему поверил, и Боур, уцелевший при разгроме русской армии и не попавший в плен, сделал быструю карьеру в качестве кавалерийского командира.

В 1712 году в Польше именно драгуны Боура составляли личный конвой царевича.

Приязненные отношения с Боуром завязались, очевидно, именно тогда.

Пол Бушкович серьезно отнесся к утверждениям Алексея относительно поддержки в армии и, как он считает, обнаружил существенное свидетельство, касающееся отношений Алексея и Боура: «Вне столицы Алексей Петрович явно возлагал надежды на армию, и не только на Шереметева и на М. Голицына, но и на генерала Боура. При этом Боур был опаснее других, потому что, опираясь именно на его корпус, царевич предполагал начать восстание, которое он столь очевидно планировал. Как раз незадолго до этого фон Лосс назвал Боура человеком, в котором можно не сомневаться, когда речь идет о царевиче Алексее»[170].

Если бы действительно были доказательства преданности Боура царевичу, это подкрепило бы версию Бушковича о намерении Алексея поднять восстание для захвата власти при жизни отца.

Что имеет в виду исследователь?

Иоганн Адольф фон Лосс принадлежал к высшей саксонской аристократии – он был сыном премьер-министра курфюрста Саксонского (он же Август II, король Польши). С 1711 по 1718 год молодой фон Лосс (родился в 1690 году) представлял при Петре его главного, часто единственного союзника. Как личный представитель Августа, он был вхож в ближние круги русского царя и обладал обширной информацией.

В то время, когда Алексей уже возвращался в Россию, фон Лосс зафиксировал разговор с еще не арестованным Кикиным: «Кикин говорил мне, что было бы лучше всего, если бы императорский двор сумел уговорить царевича вернуться в Рим, где он будет в полной безопасности от преследований царя. Его отец сказал мне также, что можно полностью доверять Бауэру».

Бушкович комментирует этот текст: «Бауэр – это, очевидно, генерал Рудольф Боур, которого, как позже признался царевич, он считал своим другом. Отца Кикина уже не было в живых, поэтому Лосс, вероятно, имел в виду его тестя, Шафирова, которого Алексей потом тоже впутал в дело»[171].

Не очень верится, что постоянно имевший дело с дипломатическим российским ведомством Лосс, прекрасно знавший Шафирова, мог спутать его с отцом Кикина. Притом что жена Кикина дочерью Шафирова не была. Не более вероятно, что Шафиров стал бы вести с саксонцем такие опасные разговоры – речь ведь шла ни более ни менее как о военной поддержке опального царевича.

Тем не менее что-то стоит за этим смутным свидетельством.

И следует его запомнить.

Правда, надо иметь в виду, что, по донесению Ивана Афанасьева, у Алексея был специальный шифр для переписки с Шафировым во время его, царевича, путешествий по Европе. Но это еще не делает Шафирова конспиративным союзником Алексея.

Для того чтобы понять реальные надежды Алексея на скорое возвращение с опорой на армию, стоит привести его показание на этот счет. 16 мая в ответ на прямой вопрос Петра царевич писал: «Когда слышал о Мекленбургском бунте, радуяся, говорил, что Бог не так делает, как отец мой хочет; и когда бы оное так было и прислали б по меня, то я бы с ними поехал; а без присылки поехал ли, или нет, прямо не имел намерения; а паче и опасался без присылки ехать. А когда б прислали, то б поехал. А чаял быть присылке по смерти вашей, для того, что писано в оном, что хотели тебя убить, и чтоб живого отлучили, не чаял. А хотя бы и при живом прислали, когда б они сильны были, то б мог и поехать».

Слух о бунте в русском корпусе, оперировавшем в Мекленбурге, сообщил Алексею Плейер.

Из признания его очевидно, что Алексей потерял надежду на благополучный исход дела и говорил больше, чем мог сказать. Во всяком случае, не мог он не понимать, что последней фразой он губит себя бесповоротно…

Но как из этого текста, так и из других свидетельств на следствии понятно, что сам он не намерен был провоцировать мятеж, и, соответственно, вывод Бушковича неправомерен. В случае мятежа в Мекленбурге и смерти царя Алексей намерен был использовать корпус Боура для продвижения вглубь России через границу с Польшей. Что было рационально. И если учесть, что во главе его противников стоял бы Меншиков, которого, несмотря на его военные дарования, генералитет не любил, то надежды были вполне обоснованны.

Он называет вслед за Боуром князя Михаила Михайловича Голицына, чей корпус стоял в Финляндии, то есть в непосредственной близости от Петербурга. Находившийся всецело под влиянием старшего брата – а позиция князя Дмитрия Михайловича нам известна, – популярный генерал князь Голицын мог обеспечить царевичу контроль над столицей.

В январе 1725 года, когда «партия Меншикова» возвела на трон Екатерину в обход великого князя Петра Алексеевича, в Петербурге распространился панический слух, что князь Михаил Михайлович, командовавший тогда главной армией, дислоцированной на Украине, ведет свои войска на столицу, чтобы отстоять права сына убитого Алексея Петровича.

Слух не подтвердился, но факт возникновения его не случаен.

И третье знаковое имя, названное Алексеем, – фельдмаршал Шереметев.

11

Военно-политический треугольник – Петр – Шереметев – Алексей – трагический для двух последних многообразный сюжет.

История оппозиции петровским реформам как со стороны убежденных западников, не одобрявших, однако, доходившее до кощунства отрицание московских ценностей, так и со стороны столь же убежденных ненавистников Запада и его влияния, – эта история еще не написана и, осмелюсь сказать, не исследована как единое явление.

Судьба Шереметева – один из значимых элементов этого явления.

Тщательный и спокойный историк, Александр Иванович Заозерский, сформировавшийся еще до революции – в 1917 году ему был 31 год, ученик Сергея Федоровича Платонова, предложил точную формулу: «…Независимо от своей воли, в силу только особенностей своего культурно-социального облика Шереметев являлся опорой или, лучше сказать, надеждой политической оппозиции при Петре»[172].

В несколько модифицированном виде эту формулу можно приложить и к Алексею. Вряд ли он изначально ощущал себя политической фигурой, противостоящей деятельности грозного отца. Но именно особенность культурно-социального, культурно-психологического облика, точнее – внутреннего мира, выдвинула его на эту смертельно опасную позицию.

Двух этих столь разных по возрасту, стилю жизни, роду деятельности исторических персонажей – царевич Алексей Петрович, наследник российского престола, и Борис Петрович Шереметев, боярин из могучего боярского рода, имевшего общего с Романовым предка, сын и внук военачальников, воевавший всю свою взрослую жизнь, – роднило, как ни странно, ощущение острой тревоги за свою безопасность и человеческое достоинство. Царевич жил с этим ощущением последние десять из своих двадцати восьми лет, а Шереметев – последние двадцать из шестидесяти шести.

Ощущение это в заостренном виде выразил Алексей в разговоре с князем Василием Владимировичем Долгоруким: «Я всегда как на плахе».

Как и Алексей с определенного момента, фельдмаршал испытывал почти патологические приступы страха при малейшем неудовольствии Петра.

Заозерский констатирует на основании анализа переписки Шереметева: «Страх вызвать необдуманным шагом гнев Петра становится особенно в последние годы жизни как будто доминирующим его настроением: запрос: „нет ли на меня вящего гнева его величества“ получили от него по разным поводам и Макаров, и Брюс, и Апраксин, и Меншиков»[173].

В 1716 году разгневанный действиями Бориса Петровича царь перестал писать ему, отдавая приказы через третьих лиц.

И Шереметев в отчаянии обратился к кабинет-секретарю Петра Макарову: «Пожалуй, государь мой, уведомь меня, нет ли вящего на меня гневу его величества, а я от печали своей – уже одна нога моя в гробу стоит и болезнь моя умножается… А я признаю со всего на себя вящего гнева, ибо не имею ни единый литеры к себе от его величества и по чужим указам управляю, а не управлять не смею».

Мы помним, как после недовольства, выраженного Петром по поводу рекрутов, присланных Алексеем, царевич в ужасе бросился просить заступничества у Екатерины.

Получив выговор от царя, Шереметев ищет защиты у Меншикова, которого в душе безусловно презирал: «Боже сохрани, чтобы от такого гневу не постигла меня вящая болезнь и не убил бы меня паралиж, понеже вам, моему благодетелю и брату, слабость в здоровье моем известна… Прошу вашу светлость, яко присного моего благодетеля, не остави меня в такой печали и болезни».

Состояние тревоги, в котором постоянно находился фельдмаршал, командующий русской армией, заставляло его угадывать настроение и фигур не столь опасных, как царь. Еще в 1705 году он писал своему другу, человеку близкому к нему по социальному статусу, ведавшему всеми иностранными делами государства, – Федору Алексеевичу Головину: «Александр Данилович был у меня в Витепску, и, по-видимому, ничего ему противно не явилось, о чем больше Бог будет ведать…»

Один из первых по своему происхождению и популярности людей государства радуется, что Меншиков, кажется, остался доволен визитом, что ничем он его не прогневал. Хотя дальше Борис Петрович и выражает сомнения в благосклонности светлейшего.

Заозерский предполагает, что таланты Меншикова, доверие к нему царя, княжеский титул, полученный им от австрийского императора, – все это должно было снять у таких персон, как Шереметев, чувство унижения от признания вчерашнего простолюдина «благодетелем и братом». Большие сомнения…

Петр не любил Шереметева. Известен случай, когда перед отъездом в Европу с Великим посольством молодой царь спросил значительных персон – кого «оставить на хозяйстве», и назвавший имя Шереметева получил затрещину…

Высокие посты Бориса Петровича были в значительной степени уступкой тем, для кого «Шереметев благородный» был представителем «высокой породы», хранителем лучших традиций великих московских воевод в новой армии.

Шереметев был популярен. Куракин вспоминал, что когда Петр однажды спросил солдат – кого бы они хотели иметь своим командующим, то они дружно назвали Шереметева.

Внимательный и осведомленный Чарльз Уитворт в донесении от 17 сентября 1708 года охарактеризовал Шереметева как «человека несомненной личной храбрости» и при этом «чрезвычайно любимого солдатами».

Печальный парадокс заключался в том, что Шереметев знал о своей популярности и это усугубляло его тревогу.

Это, опять-таки, напоминает ситуацию Алексея, знавшего о любви к нему простого народа и, скорее всего, догадывавшегося об опасности этой любви.

Фельдмаршал пережил царевича на полгода. И того и другого мучала усталость от того стиля жизни, который им навязывал царь.

Уже в 1711 году он писал расположенному к нему генерал-адмиралу Апраксину: «Боже мой и творче! Избави нас от напасти и дай хотя мало покойно пожить на сем свете, хотя и немного пожить!»

В 1712 году он просил Петра отпустить его на покой, мечтая постричься в монахи и доживать в Киево-Печерской лавре.

Это сильно напоминает печальную усталость Алексея последних лет, готового отказаться от власти и поселиться с обожаемой Ефросиньей в сельском своем имении.

В ответ Петр директивно женил 61-летнего больного Бориса Петровича на молодой вдове Анне Петровне Нарышкиной, урожденной Салтыковой. Это было похоже на издевательство. И хотя за без малого семь лет этого брака родилось пятеро детей, вряд ли Шереметев мечтал о такой старости, находясь на активной службе до последних месяцев.

Петр не доверял Шереметеву и в критические моменты демонстрировал это вполне оскорбительным для фельдмаршала образом.

В 1706 году Шереметев с несколькими полками был направлен на подавление восстания в Астрахани. Это был уже второй за несколько месяцев астраханский мятеж, грозивший распространиться на все Нижнее Поволжье. То, что ликвидацию грозной для воюющего государства опасности Петр поручил опытному и авторитетному военачальнику, было естественно. Но фельдмаршала по царскому приказу сопровождал гвардии сержант Михайло Щепотев.

Щепотев получил слабоограниченные полномочия. В наказе, составленном царем, фельдмаршалу говорилось: «Что он (Щепотев. – Я. Г.) вам будет доносить, извольте чинить». А гвардии сержанту дано было право «смотреть, чтоб все по указу исправлено было, и буде за какими своими прихотями не станут делать или станут, да медленно – говорить, а буде не послушают, сказать, что о том писать будешь ко мне».

Это был вариант комиссара при военспеце. Гвардии сержант чувствовал себя ничуть не ниже фельдмаршала. Он мог принять депутацию мятежников, не поставив в известность командующего. Он стал издавать подобие указов.

В отчаянии, с полным сознанием своего унижения, Шереметев писал Головину: «…и он, Михайло, говорил во весь народ, что прислан за мною смотреть и что станет доносить, чтоб я во всем его слушал. И я не знаю, что делать?»

Одним из чувств, объединявших высокого уровня персон, замешанных в «деле» Алексея, было чувство унижения. Мы об этом уже говорили.

Чувство, так хорошо знакомое самому царевичу. Заозерский не занимался специально исследованием взаимоотношений Шереметева и царевича, но сделал ряд очень важных наблюдений.

Он, в частности, установил факт близкой дружбы Шереметева и Кикина. При рассмотрении событий, так или иначе связанных с «делом» Алексея, для Заозерского вырисовывался круг лиц, судьбы которых пересекались с судьбами фельдмаршала и царевича, готовых сыграть свою роль в развитии конфликта.

«Не были, без сомнения, для Петра тайной и дружеские отношения с главным деятелем в истории царевича А. В. Кикиным, получившие подозрительный характер, особенно ввиду того, что у Кикина были найдены шифры переписки с разными лицами, между прочим, с таким важным преступником, как князь В. В. Долгорукий; среди них также – и с Борисом Петровичем. Петр несомненно понимал, что никакой склонности к действию у Шереметева в пользу царевича не было, но известные ему факты были убедительны для него не только в том, что Шереметев с сочувствием относится к Алексею, но и в том, что его имя, связанное с именем царевича, служило в некоторой мере знаменем в руках противников нового порядка»[174].

В судьбах двух таких, казалось бы, разных людей в последние годы их жизни было столько принципиально схожего, что их взаимное сочувствие и симпатия совершенно естественны. Шереметев сочувствовал Алексею как идеологически, так и по-человечески. И в случае выбора между царевичем, с одной стороны, и Екатериной с Меншиковым – с другой, нет сомнения, каков был бы этот выбор. И утверждение царевича о дружеских чувствах к нему Шереметева и его офицеров абсолютно правдоподобны.

16 мая Алексей, в частности, рассказал: «Борис Петрович говорил мне, будучи в Польше в Остроге, не помню в какое время, при людях немногих моих и своих: „что напрасно-де ты малого не держишь такого, чтоб знался с теми, которые при дворе отцовом, так бы де ты все ведал“».

Разумеется, это было не единственным содержанием разговора, но вероятнее всего – выводом из предыдущей беседы в кругу доверенных лиц. Обсуждалась тактика поведения Алексея по отношению к отцу.

Для круга «сильных персон», надежды которых на свое будущее пересеклись на царевиче-наследнике, главным в этот период было не уходить в активную оппозицию, что было нереально, но сохранить Алексея.

Именно эту ведущую идею сформулировал Стефан Яворский, когда говорил Алексею, что он должен «себя сохранить».

Отсюда и стиль поведения этих персон – не дать Петру повода для подозрений, которые могли бы пагубно сказаться на судьбе царевича и их собственной.

Основываясь на таком надежном источнике, как походный дневник Шереметева, Заозерский сообщает удивительный факт: «Бросается также в глаза крайняя осторожность Бориса Петровича в отношении к царевичу Алексею Петровичу 〈…〉. По-видимому, „дружба“ между ними, если брать термин для обозначения их отношений, началась задолго до катастрофы, когда разрыв между отцом и сыном разве только намечался, но и тогда уже Борис Петрович предпочитал не выставлять ее перед царем. В лагере под Полтавой он был лишь однажды у царевича за все время, пока тут оставался Петр, и то, как объясняется в походном дневнике фельдмаршала, по особой причине: „понеже государь царевич недомогал“. Зато, как только Петр уехал, он стал бывать у царевича ежедневно»[175].

В лагере под Полтавой в канун великой битвы Алексея не было.

Тяжелая болезнь, которая вполне оправдывала посещение, приключилась с царевичем в конце декабря 1708 – феврале 1709 года. Он лечился в Сумах, находящихся в 150 километрах от Полтавы.

Русская армия в это время сосредоточилась в 50 километрах от Сум и в 160 от Полтавы – в Лебедине. Там постоянно в это время находились и Петр, и Шереметев. Причем Петр провел некоторое время в феврале в Сумах около тяжелобольного Алексея.

Судя по Биохронике, Шереметев тоже регулярно бывал в Сумах. Очевидно, имеется в виду именно эта ситуация.

Алексей сам свидетельствует об их встрече в письме Петру от 8 февраля. Петр в это время уехал в Воронеж. К армии под Полтаву он вернулся только в апреле.

Алексей, еще не совсем оправившись, уехал из Сум вскоре после 8 февраля. Стало быть, у Шереметева была возможность в отсутствие царя навещать его в течение нескольких дней, преодолевая полсотни километров от Лебедина. И это немало говорит об их человеческих отношениях.

Следом за показаниями о доверительной беседе с Шереметевым Алексей сообщает и известный уже нам разговор его с Куракиным.

И если суммировать накопившиеся данные, то можно с уверенностью очертить круг «сильных персон», связанных дружескими отношениями и ориентированных на царевича-наследника.

Кикин, как уже говорилось, был близким другом и конфидентом Шереметева. С Куракиным фельдмаршал был связан не только родством, но и доверием – он просил в свое время Петра назначить молодого капитана лейб-гвардии Семеновского полка князя Бориса Куракина ему в адъютанты. Осведомленный Лосс свидетельствует о тесной дружбе Бориса Петровича с князем Василием Владимировичем Долгоруким. Об отношениях фельдмаршала с князем Дмитрием Михайловичем Голицыным говорит тот факт, что в завещании Борис Петрович назначил князя своим душеприказчиком.

Можно сказать, что это были не только родственники и друзья, но и единомышленники, имевшие свои виды на Алексея после его воцарения.

Не будем забывать, что князья Голицын и Долгорукий в 1730 году были центральными фигурами в отчаянной попытке ограничить самодержавие. Насколько рискованной была эта попытка, свидетельствует их судьба – князь Дмитрий Михайлович умер в Шлиссельбурге, а князь Василий Владимирович провел десять лет в Шлиссельбурге, крепости Ивангорода и в Соловецком монастыре.

Из всего вышесказанного можно сделать основной вывод – надежды Алексея на безусловную поддержку армии в случае смерти Петра были вполне оправданны.

Когда в январе 1725 года, после смерти Петра, начался яростный династический спор, то на стороне сына убитого Алексея Петровича – девятилетнего великого князя Петра Алексеевича – выступили князь Дмитрий Михайлович Голицын, Петр Матвеевич Апраксин, канцлер Головкин, граф Мусин-Пушкин. Известно было и мнение князя Михаила Михайловича Голицына. Все эти имена хорошо знакомы нам по «делу» Алексея.

Кикина и Шереметева уже не было в живых, а князь Василий Владимирович пребывал в ссылке. Легко себе представить – чью сторону держали бы они.

Смысл и накал борьбы был понятен.

После смерти Екатерины главные действующие лица трагедии Алексея Петровича – Меншиков и Толстой – окончили свои дни в нищете и холоде заполярной ссылки.

Решающее слово оказалось за гвардией. Началась политическая история русской гвардии, которая завершилась 14 декабря 1825 года.

12

Прежде чем попытаться ответить на главный вопрос: какое отношение «дело» Алексея Петровича, его судьба, его программа имеют к смысловому стержню нашего «большого сюжета» – утопической идее Петра Великого и попытке ее реализации, стоит окончательно определить ту среду, которая окружала Алексея последние годы его жизни.

Как мы помним, при аресте у Кикина нашли «цифирные азбуки» – шифры для переписки. Он находился в конспиративной связи с князем Василием Владимировичем Долгоруким, князем Григорием Федоровичем Долгоруким, князем Яковом Федоровичем Долгоруким, Борисом Петровичем Шереметевым, Алексеем Яковлевичем Волковым, Авраамом Веселовским и самим Алексеем Петровичем.

Разумеется, это не была компания заговорщиков. Но это был круг влиятельных лиц, находившихся иногда в неприязненных отношениях друг с другом, но активно благожелательных по отношению к Алексею.

Роль и позиция князей Василия и Якова Долгоруких нам известны. Князь Григорий Федорович Долгорукий, влиятельный дипломат, представлял Петра в Варшаве, и Алексей твердо рассчитывал на его содействие в случаях, нежелательных к огласке. Так, в 1712 году, когда царевич хотел негласно заполучить к себе в Европу преданного священника, то обеспечить проезд его к Алексею должен был именно князь Григорий Федорович.

Алексей Яковлевич Волков был фигурой заметной – секретарем Походной канцелярии Меншикова. В момент побега царевича он находился в Риге, и Алексей останавливался у него.

С 1715 года, кроме известных нам Кикина и князя Василия Владимировича, в доме царевича, в его новопостроенном петербургском дворце, бывали лица, появление которых в гостях у опального наследника выглядит несколько неожиданно.

8 февраля на первом этапе следствия Алексей написал Петру подробное письмо, из которого ясно вырисовываются и настроения, с которыми он жил в год перед побегом, и круг его общения. И это отнюдь не «длинные бороды» и не «реакционные бояре».

Он поддерживал отношения с князем Юрием Трубецким, который сопровождал его в Кракове и который настойчиво интересовался содержанием рокового письма от 11 октября 1715 года.

Постоянным гостем был царевич Сибирский, потомок Сибирских владетелей. «А Сибирский говорил мне, „что-де какие письма к тебе Макаров привозил, то-де того же дня князь Якову объявил, и мы-де все ведаем“». Князь Яков, соответственно, – Яков Федорович Долгорукий.

То есть ситуация вокруг судьбы царевича живо обсуждалась в дружественном ему кругу.

Царевич Сибирский был разносчиком небезопасных новостей и постоянным собеседником Алексея в это время: «…Слышал я от Сибирского царевича, „что говорил-де мне Михайло Самарин, что-де скоро у нас перемена будет: будешь ли ты добр ко мне, будет-де тебе добро будет; а что-де Самарин говорит, то сбывается“, сказал Сибирский, а какая перемена, не сказал. Еще же он мне сказал в марте 1716 года: „В апреле месяце в первом числе будет перемена“. И я стал спрашивать: „Что?“ И он сказал: „Или отец умрет, или разорится Питербурх; я-де во сне видел“. И как оное число прошло, я спросил, что ничего не было. И он сказал, что-де может быть в другие годы в сей день; я-де не сказывал, что нынешнего года: только смотрите апреля первого числа, а года-де я не знаю».

По свидетельству современников, царевич Сибирский был человеком легкомысленным и пьющим. Но в данном случае важно содержание разговоров, которые велись вокруг царевича.

Содержанием этих разговоров была надежда на перемены. Пророческие сны царевича Сибирского стоили, конечно, недорого, а вот предсказания Михаила Михайловича Самарина – дело другое. И важна не степень сбываемости его предсказаний, а личность предсказателя.

Сенатор Самарин с 1714 года жил в Петербурге, участвуя в заседаниях Сената и патронируя корабельное дело.

До этого времени карьера Самарина проходила в армии. Он много воевал. И, что для нас существенно, был адъютантом Шереметева, который его высоко ценил.

Таким образом, он органично входил в то «сообщество», которое сложилось вокруг Алексея.

Он был привлечен к следствию по «делу», оправдан, но сенатором быть перестал…

Все, что вполне хаотично вспоминал в этот период следствия царевич, прежде всего характеризовало настроения персон вокруг царя.

Петр тяжело болел три месяца в конце 1715 – начале 1716 года. И в эти месяцы оживились надежды тех, кто мечтал о переменах и предвидел роль царевича-наследника в этих переменах.

«После твоей болезни, – писал Алексей отцу, – приехав из Англии, Семен Нарышкин ко мне в дом, а с ним Павел Ягушинский или Алексей Макаров, не упомню, кто из них двух один, а кто подлинно, сказать не упомню, и, разговаривая о наследствах тамошних, и Семен стал говорить: „У Прусского-де короля дядья отставлены, а племянник на престоле, для того, что большого брата сын“. И на меня глядя молвил: „Видь-де мимо тебя брату отдал престол отец дурно“. И я ему молвил: „У нас он волен, что хочет, то и делает, у нас не их нравы“. И он сказал: „Это-де неведомо, что будет, будет так сделается, во всем-де свете сего не водится“».

Вдумаемся в ситуацию. Семен Григорьевич Нарышкин – первый в истории России камергер императорского двора, постоянно выполнявший дипломатические поручения, генерал-майор, только что вернувшийся из Англии, куда был направлен в качестве представителя русского царя с поздравлениями Георгу I по случаю вступления на престол. Мы знаем, какое значение придавал Петр отношениям с Англией. Для того чтобы понять степень доверия, которое оказывал своему родственнику Петр, нужно знать, что именно Нарышкин направлен был в 1712 году в Вену для заключения с Австрией союза против турок.

Павел Иванович Ягужинский, в отличие от Нарышкина, происхождения отнюдь не благородного, но – любимец Петра, второй после Нарышкина камергер, генерал-адъютант, свидетель на бракосочетании Петра с Екатериной.

Алексей Васильевич Макаров, кабинет-секретарь царя, один из влиятельнейших людей исторического момента, человек большого государственного дарования.

И эти люди собираются в доме опального царевича для обсуждения династических проблем уже после октября 1715 года.

То, что воспроизводит Алексей, естественно, лишь малая часть разговора. И воспроизводит он именно эту часть не случайно – это явный вызов всевластному отцу. Суть этого пассажа, зерно разговора – фраза: «У нас он волен, что хочет, то и делает, у нас не их нравы».

Речь не о личном деспотизме царя, а о порочной форме правления. «Их нравы» хорошо известны всем присутствующим, многократно бывавшим в европейских странах.

Этот мотив – осуждение самодержавия как формы правления – неоднократно возникает в процессе следствия.

12 мая, следствие уже переместилось в Петербург, уже близки дыба и кнут, Алексею предъявляют его высказывание и требуют подтверждения: «Царевич говаривал: два-де человека на свете как Боги: папа Римский да царь Московский; как хотят, так и делают».

И Алексей подтверждает свои слова с небольшой оговоркой.

Впереди 1730 год.

Именно Ягужинский, петровский генерал-прокурор, в ночь с 18 на 19 января этого года во всеуслышание произнес, обращаясь и к верховникам, и к «общенародию»: «Долго ли нам терпеть, что нам головы секут, теперь время, чтоб самодержавию не быть!»

Макаров в те же бурные дни принимал участие в составлении проектов, самодержавие резко ограничивающих.

Мы не знаем – когда Алексей и князь Дмитрий Михайлович Голицын обсуждали «тягости народные», касался ли их разговор самой формы правления, порождавшее эти «тягости». Не знаем – какие книги князь Дмитрий Михайлович присылал, привозил царевичу «от себя», по своему выбору. Но, представляя себе планы, которые обдумывал Голицын, можем и предположить – к чему он мог готовить будущего царя.

Во всяком случае, в 1716 году в разговорах с Семеном Нарышкиным, Ягужинским или Макаровым, а возможно, и с тем и с другим, Алексей явно осуждал всевластие царя Московского и сетовал, что «у нас не их нравы».

13

Изучение личности царевича Алексея Петровича и его программы в случае воцарения важно для нас в том отношении, если он как государь и его реальная программа были альтернативны той грандиозной и катастрофической по сути своей утопии, которую с такой страстью и жестокостью реализовывал Петр.

Несмотря на кажущееся обилие материала, у нас нет возможности с полной ясностью представить себе – как проявлялся бы характер Алексея в качестве самодержца.

Но, зная, кто оказался бы рядом с молодым царем в случае смерти Петра, мы имеем все основания предположить, что князь Дмитрий Михайлович Голицын, князь Михаил Михайлович Голицын, князь Василий Владимирович Долгорукий, центральные фигуры конституционного порыва 1730 года, те «сильные персоны», поддержка которых необходима была бы Алексею в его противостоянии партии Екатерины – Меншикова, в значительной степени смогли бы контролировать молодого царя.

В этом случае личность Алексея, особенности его характера уже не играли бы определяющей роли.

По историческим выпискам, сделанным Алексеем из «Истории» Барониуша, мы знаем, что форсированная жестокость властителей вызывала его явное осуждение.

В показаниях Ивана Большого Афанасьева есть характерный эпизод. Когда в порыве раздражения Алексей приказал взять хмельного камердинера под караул, то Афанасьев укоризненно спросил: «Когда будешь царем, так же будешь поступать?» И Алексей, смутившись, ответил, что царем ему не бывать.

Афанасьев был ближайшим к царевичу человеком, а не просто слугой, и его показания на следствии дают нам возможность оценить перспективы развития характера Алексея.

1 мая 1718 года, уже не раз пытанный, Афанасьев, чтобы избежать дальнейших мучений, припомнил эпизод, который должен был подтвердить его чистосердечие: «Царевич был в гостях, а где сказать не упомню, приехал домой хмелен, ходил к кронпринцессе, а оттуда к себе пришел, взял меня в спальню, стал с сердцем говорить: „Вот-де Гаврила Иванович с детьми своими жену мне на шею чертовку навязали: как-де к ней ни приду, все-де сердитует и не хочет-де со мною говорить; разве-де я умру, то ему не заплачу. А сыну его, Александру, голове его быть на коле и Трубецкого: они-де к батюшку писали, чтоб на ней жениться“. Я ему молвил: „Царевич-государь, изволишь сердито говорить и кричать. Кто услышит и пронесут им: будет им печально и к тебе ездить не станут и другие, не токмо они“. Он мне молвил: „Я плюну на них; здорова бы мне была чернь. Когда будет мне время без батюшки, тогда я шепну архиреям, архиреи приходским священникам, а священники прихожанам: тогда они меня и нехотя свидетелем[176] учинят 〈…〉. Поутру призвал меня и стал говорить ласково и спрашивает: „Не досадил ли я вчерась кому?“ Я сказал нет. „Ин не говорил ли я пьяный чего?“ Я ему сказал, что говорил, что писано выше. И он мне молвил: „Кто пьян не живет? У пьяного всегда много лишних слов. Я по истине себя очень зазираю, что я пьяный много сердитую, и напрасных слов говорю много; а после о сем очень тужа“».

Вряд ли стоит воспринимать всерьез эти пьяные угрозы и представлять себе Алексея новым Иваном Грозным. Тем более что его государственная программа не нуждалась в терроре.

Единственным человеком, по отношению к которому царевич проявлял реальную жестокость, был его учитель Никифор Вяземский, которого в 1711 году «в Вольфенбителе в герцогском доме царевич драл за волосы, бил палкою и сбил со двора». Это официальное показание Вяземского.

Удивительное дело, судя по всему, с этого времени Алексей терпеть не мог своего учителя, но отделаться от него не имел возможности. Вяземский был при нем неотлучно, несмотря на подобные эксцессы.

В материалах следствия есть такое показание: «Иван Иванович Нарышкин говаривал: „Как сюда царевич приедет, ведь он там не вовсе будет, то он тогда уберет светлейшего князя с прочими; чаю, достанется и учителю с роднею, что он его, царевича, продавал князю“».

В этом заявлении Ивана Нарышкина два любопытных момента. Во-первых, Нарышкин считает, что возвратившийся Алексей будет обладать серьезным влиянием. Нам известен и ходивший по Петербургу слух, что Алексей согласен вернуться только при условии удаления от двора Меншикова. То есть за царевичем подразумевается некая сила, позволяющая ему выдвигать условия.

Во-вторых, Вяземский уже после того, как были исчерпаны его функции учителя, оставался при Алексее в качестве соглядатая, шпиона Меншикова. Постоянное нахождение его при наследнике определено было именным указом.

Тогда понятна ненависть к нему бывшего ученика.

Разумеется, для будущего государя необходим был и соответствующий уровень внутренней энергии. Мы помним жалобы Алексея на слабое здоровье и непосильность для него трудов «хозяина земли русской», его декларации о желании тихо жить с Ефросиньей на лоне природы и так далее. Все это относится к последним годам жизни царевича и является отчасти рефлексией человека, измученного годами страха перед отцом, унизительной неопределенностью своего положения, а с 1715 года очевидной угрозой физической гибели. Не говоря уже о навязанном ему стиле жизни, который был реально гибелен для его разрушающегося здоровья.

Откровенная Ефросинья показала, в частности: «Царевич же мне сказывал, что он от отца для того ушел, что-де отец к нему был немилостив и как мог искал, чтоб живот его прекратить, и хотел лишить наследства; к тому ж, когда во время корабельного спуску, всегда его поили смертно и заставляли стоять на морозе, и от того-де он и ушел, чтоб ему жить на покое, доколе отец жив будет; и наследства он, царевич, весьма желал и постричься отнюдь не хотел». «Поили смертно» – известный обычай…

Этот мотив – стремление уклоняться от буйных торжеств с их неизбежным неуемным пьянством – возникал в разного рода заявлениях Алексея неоднократно. Он не чурался застолья. Но пьянство пьянству – рознь.

Показания о том, что он намеренно травил себя какими-то лекарствами, чтобы не идти «в походы», требует коррекции. Как мы знаем, в серьезные боевые походы – Польша, Померания – Петр сына посылал и тот не пытался отлынивать. Очевидно, имеются в виду выходы в море на кораблях в последние годы. Но и то – известно участие царевича в таких походах.

Ему недоступна была бешеная интенсивность Петра, его сверхчеловеческая энергичность. Но это и не требовалось для реализации тех планов, которые он, судя по тому, что нам известно, собирался осуществлять.

14

Наше предположение о том, что очевидное внимание к Алексею князя Дмитрия Михайловича Голицына не в последнюю очередь объяснялось его сколь заманчивыми, столь и опасными планами ограничения российского самодержавия европейскими установлениями, им глубоко изученными, объясняет и вообще потенциальную поддержку царевича другими «сильными персонами», в частности князем Василием Владимировичем Долгоруким. Нам известна высокая самооценка генерала и его неудовлетворенность личной уязвимостью. Эти три столпа аристократической конституционалистской группировки 1730 года – князь Дмитрий Михайлович, генералы Голицын и Долгорукий (в 1730-м фельдмаршалы) – вполне могли в середине 1710-х бурных годов иметь определенные виды – отнюдь не карьерные – на царевича-наследника после его прихода к власти.

Разрабатываемые князем Дмитрием Михайловичем идеи изменения формы правления не были чем-то небывалым в России.

После кровавого безумия Ивана Грозного, когда существующие установления – Боярская дума, Земские соборы – оказались бессильны против смертоносного самодурства царя, не только бояре, но и дворянство задумалось над возможной формой контроля над верховной властью, над средствами, обеспечивающими личную и имущественную безопасность, и не только благородного сословия.

Первые в русской истории «кондиции», если использовать термин 1730 года, были сформулированы в 1606 году при избрании на царство Василия Шуйского. Причем был тщательно учтен опыт царствований и Грозного, и Годунова.

Лев Владимирович Черепнин ясно сформулировал позицию боярства и земства при воцарении Шуйского: «…С Красной площади новый царь отправился в Успенский собор, где принес присягу „всей земле“, дав определенные гарантии в качестве верховного правителя страны. Очевидно, именно этими гарантиями обусловили свое согласие на избрание Василия царем обсуждавшие этот вопрос бояре, дворяне, гости, торговые люди. Василий обещал „всякого человека, не осудя истинным судом с бояры своими смерти не предати“ и не отнимать „вотчин и дворов и животов“ у невинных членов их семейств». Дальше следовало обязательство не слушать ложных доносов («доводов»)[177].

«Кондиции» 1606 года вполне совпадали по своему смыслу с «кондициями» 1730 года. А «кондиции», предложенные королевичу Владиславу во время переговоров с ним в 1610 году, подразумевали устройство России как сословно-представительной монархии с четко очерченными правами как монарха, так и подданных. Ряд историков предполагает, что и с Михаила Романова была взята подобная запись при избрании его на царство.

Каждый раз попытка ограничить бесконтрольную и безответственную власть предпринималась в ситуации острого кризиса.

Были все основания предположить, что после смерти Петра страна столкнется с очередным политическим кризисом и смутой и это даст возможность осуществить политическую реформу.

Алексей Петрович, с его мучительной судьбой, глубоким религиозным чувством, выраженным отвращением к безжалостному деспотизму и безусловным отсутствием отцовской железной воли, мог оказаться подходящим кандидатом на роль «кондиционного» монарха.

Вспомним, что конституционные проекты 1730 года – с тщательно продуманной структурой государственного устройства – были предложены российскому «общенародию» и получили немалую поддержку всего через пять лет после смерти первого императора, оформившего и внедрившего при талантливой помощи Феофана Прокоповича принцип безграничной и бесконтрольной царской власти. Стало быть, потребность в коррекции системы была велика. И недаром центральной фигурой переворота в пользу неограниченного самодержавия стал именно Феофан Прокопович в союзе с «идеальным бюрократом» Остерманом. Оба эти по-своему талантливые деятеля были искренними патриотами того утопического монстра, который при их неоценимом содействии возводился Петром Великим на пространстве России.

В отличие от тех, кто был втянут так или иначе в зловещий водоворот «дела» Алексея Петровича, а потом решился на героическую попытку 1730 года (включая во втором случае Татищева и его шляхетских союзников), и Феофан, и Остерман не были органично связаны с почвой страны, над которой проводился суровый и вдохновенный эксперимент. Традиции для них не существовало, ибо они сами и создавали традицию, по которой предстояло жить миллионам граждан России.

Для них не существовало той «старины», которую чтил знаток и поклонник европейского политического устройства князь Дмитрий Михайлович.

Когда Алексей говорил, что надеялся на тех, кто «старину любит», то в качестве примера он называл не кого-нибудь, а Тихона Никитича Стрешнева – боярина и сына боярина, сопровождавшего Петра с рождения до своей смерти в 1719 году, государственного человека, который с полным правом считался образцом верности Петру и его делу.

Под «стариной» подразумевались не горлатые шапки и шубы с рукавами до земли на степенных боярах, и не стрелецкое войско, и не малоэффективный приказной распорядок дел, и не угрюмое презрение ко всему иноземному еретическому, а некая система человеческих взаимоотношений, ориентированная в известной степени на самого человека. В это понятие «старины» входила возможность естественного жизненного ритма, а не бешеной гонки ради грандиозной бездушной цели. В это понятие «старины» входили и отношения с Богом как с высшей и благой силой, не подчиненной воле «Христа Господня», представителя и заместителя Бога на земле. В этой «старине» были и воинская доблесть, и любовь к отчему краю, и верность своему государю, но все это не требовало ежедневного изнурительного гибельного напряжения. Это было, конечно же, идеализированное понятие, но оно придавало ясный и теплый смысл человеческому существованию.

15

Если отвлечься от нашего предположения о том, что в случае смерти Петра и воцарения наследника Алексея Петровича те, кому он был бы обязан своим приходом к власти, постарались осуществить собственные проекты государственного переустройства, то что мы знаем о собственных планах Алексея в этом случае?

Сколько-нибудь стройную программу действий молодого царя нам сохранила та же «чухонская девка» Ефросинья:

«Да он же, царевич, говаривал: когда он будет государем, и тогда будет жить в Москве, а Питербурх оставит простой город; также и корабли оставит и держать их не будет; а и войска-де станет держать только для обороны, а войны ни с кем иметь не хотел, а хотел довольствоваться старым владением, и намерен был жить зиму в Москве, а лето в Ярославле».

Это единственное в значительной степени аутентичное реальности свидетельство, правда в интерпретации смышленой, но не искушенной в политике девушки.

Притом что Алексей не склонен был делиться с Ефросиньей подробностями своих планов, она тем не менее запомнила и сообщила некоторые его высказывания, имеющие принципиальный смысл.

«Он же, царевич, говаривал со мною о Сенатах: „Хотя-де батюшка и делает, что хочет, только как еще Сенаты похотят; чаю-де, Сенаты и не сделают, что хочет батюшка“. И надежду имел на сенаторей; а на кого именно, не сказал».

Этот пассаж надо запомнить.

Европейские дипломаты зафиксировали в донесениях слухи, вполне корреспондировавшие с настойчивой компрометацией царевича и его возможных сторонников.

29 апреля 1718 года де Би сообщал: «По истине сердцу Его Величества должно быть больно видеть такое противодействие своим предначертаниям, измену и клевету даже в среде своих ближайших сродников, любимцев и слуг. Я не слышал, чтобы до сего времени было обличено существование заговора против жизни Его Величества: но заговорщики хотели только возвести, после его смерти, на престол отрешенного Царевича, умертвить всех иностранцев, как виновников введения в стране чужеземных обычаев, заключить мир со Швецией и распустить учрежденную милицию. Мне говорили также, что заговорщики имели намерение преследовать нескольких любимцев Его Величества, и даже самою царицу и ее детей…»

Де Лави через несколько дней после смерти Алексея писал в Париж: «…С этой смертью несомненно погибло семя возмущения и заговоров, ибо этот несчастный царевич был во главе заговора, имевшего целью (как я уже отчасти имел честь объяснить вам в предыдущих моих почтительнейших депешах) совершенно изменить установленный порядок, сжечь этот город и флот, и посягнуть на особу Его Величества, верных слуг его и иностранцев. Никогда смерть не являлась так кстати для восстановления общественного спокойствия и рассеения наших опасений по поводу угрожавших нам зловещих событий».

Чтобы не возвращаться к этим катастрофическим фантазиям, которые охотно повторяли некоторые советские историки, разберемся – имеют ли они хоть какое-либо отношение к реальности.

Беда в том, что и дипломаты, и их российские последователи оперировали абстрактными понятиями. Кто были эти кровожадные заговорщики?

Де Би продемонстрировал полное непонимание ситуации, утверждая, что во главе одной из партий заговорщиков стояли «отлученная царица, царевна Мария, майор Глебов» и епископ Ростовский. Никаких политических возможностей у этих людей не было. Несчастный Глебов, вся вина которого заключалась в том, что он волею обстоятельств стал любовником заключенной в монастырь Евдокии и был за это посажен на кол, думать не думал ни о каком захвате власти.

Выявленными следствием «заговорщиками» были Кикин, князь Василий Долгорукий, его верный сотрудник дьяк Воронов, камердинер Алексея Иван Большой Афанасьев, домашние люди царевича Эверлаков и Дубровский, его духовник.

Кто из них стал бы истреблять поголовно иноземцев, жечь Петербург?

Что означает «распустить учрежденную милицию»? Речь идет о ликвидации новой армии. Генералы Долгорукий, Голицын, Боур позволили бы уничтожить их общее с Петром детище и вернуться к стрелецким полкам и дворянской коннице?

Удивительным образом такой квалифицированный историк, как Пол Бушкович, предлагает нам картину, в которой заслуживающие внимания сведения на равных соседствуют с откровенным вздором.

«Эта оппозиция Петру, формировавшаяся вокруг Алексея Петровича, отражала не просто чувство неудовлетворенности вообще. Если сам Алексей (судя по сохранившимся записям) признавался только в том, что любил „старину“ как Т. Н. Стрешнев, то Евфросинья в своих показаниях перечислила конкретные цели царевича: взять власть вместо младенца Петра Петровича, закончить войну со Швецией, перенести столицу обратно в Москву, отменить реформу армии и тем самым ликвидировать флот. Голландский посол де Би располагал тем же списком целей, прибавив к нему изгнание иностранцев и как неизбежное следствие всех названных мер – искоренение влияния Екатерины и Меншикова. Плейер добавил, что Алексей говорил Шереметеву о желании восстановить „веру и законы своих предков“ и облегчить налоговое бремя».

Не будем придираться к некоторым неточностям. Нам важен вывод исследователя.

«Это была консервативная платформа, причем довольно расплывчатая в культурном и религиозном отношении. Она и не могла быть более определенной, так как оппозиция, включавшая в себя Стефана Яворского и поклонника католицизма Шереметева, могла нести лишь идеи украинского православия ранних времен петровского царствования, а не допетровское „традиционное православие“. Это „киевское православие“ было и религией царевича Алексея. Оппозиция стремилась лишь к свержению петровских фаворитов и хотела аннулировать политические, административные и военные достижения Петра»[178].

Весь этот пассаж вызывает недоумение.

Безусловно, различие религиозных позиций и вообще мировидения Петра и Алексея играло фундаментальную роль в их конфликте. Судя хотя бы по той литературе, которую собирал Алексей, путешествуя по Европе, и его отношениям со Стефаном Яворским, его теологические представления формировались под влиянием «киевского православия», сложно связанного с католичеством.

Но речь не может идти о некой «оппозиции вообще». В оппозиции к революции Петра находилась бо`льшая часть населения страны. Низовая народная оппозиция, мечтавшая о приходе «царевича-избавителя» еще с начала 1700-х годов, действительно жаждала возвращения привычного уклада жизни и прекращения государственного грабежа.

Но взгляды оппозиции, представленной князем Дмитрием Михайловичем Голицыным, князем Яковом Федоровичем Долгоруким, генералами Голицыным и Долгоруким, фельдмаршалом Шереметевым, которые могли бы стать подлинной и неизбежной опорой Алексея в случае прихода к власти, были отнюдь не так примитивны. Эти люди в середине 1710-х годов не могли не понимать, что государственная система находится в состоянии, когда «аннулировать политические, административные и военные достижения Петра» невозможно. Для этого понадобилась бы не менее тяжкая контрреволюция, которая ввергла бы страну в хаос. Возможна была только рациональная коррекция методов и темпа.

Собственно, об этом в примитивном варианте и толковал Алексей своей чухонской красавице.

В результате собственных наблюдений и разговоров о «тягостях народных» с князьями Дмитрием Михайловичем и Яковом Федоровичем, а возможно, и с Шереметевым, и наверняка не только с ними, Алексей понял, в каком положении находится «чернь». Когда он говорил Ефросинье о грядущем бунте, он не просто повторял слова царевича Сибирского или конкретизировал туманные пророчества сенатора Самарина. Он пытался оценить политическую ситуацию.

Для того чтобы облегчить положение народа и предотвратить грядущий бунт, то есть снизить налоги, прекратить рекрутские наборы, необходимо было прекратить войну. Кстати говоря, об этом же мечтал и Петр, постоянно нащупывая пути к мирному соглашению со Швецией. Но для Петра – человека войны по сути своей личности – это не было императивом. После Полтавы он готов был к миру только на своих условиях.

Для Алексея мир был императивом.

При этом он не собирался отдавать Петербург. Он только намерен был изменить его статус и назначение, превратив в простой порт.

Ни при каких обстоятельствах он не мог и не собирался распускать армию. Подобная попытка неизбежно стоила бы ему власти, а возможно – и жизни. Он готов был сократить ее численность и, соответственно, привести военный бюджет в соответствие с возможностями страны.

Он готов был отказаться от военного флота. Но речь явно шла о корабельном флоте – неимоверно дорогостоящем и, увы, неэффективном. Тягаться на море со шведским, голландским, датским или английским флотами молодой петровский флот был не способен. Когда дело доходило до опасности реальных столкновений с европейскими флотами, русский флот уходил в свои гавани.

Все морские победы Петра – это победы галерного флота. На него Алексей вряд ли посягал бы.

Победоносный русский флот возник при Екатерине II.

Евгений Викторович Анисимов точно прокомментировал суть декларации царевича в передаче Ефросиньи: «Можно предположить, что, по-видимому, царевич, придя к власти, намеревался свернуть активную имперскую политику отца, ставшую столь очевидной к концу Северной войны. Не исключено также, что устами царевича говорила политическая оппозиция, загнанная Петром в глубокое подполье…»[179]

Именно политическая оппозиция, о которой мы и толкуем. Причем желания этой оппозиции вполне совпадали, как выяснилось сразу после смерти императора, с желаниями тех, кого сложно было заподозрить в недовольстве политикой Петра, но которые, как стало ясно, ждали его ухода, чтобы проявить свое истинное отношение к происходящему.

Правительство Екатерины I, Верховный тайный совет, можно сказать, реализовало намерения убитого царевича – снизило налоги, перестало финансировать флот, отказалось от внешней агрессии.

Освобожденный из ссылки и ставший фельдмаршалом князь Василий Владимирович Долгорукий своей трезвой оценкой ситуации прекратил, как мы помним, Второй Каспийский проект, персидскую авантюру.

Питер Генри Брюс в своих мемуарах утверждал, что Алексей громогласно грозил расправиться с любимцами царя. Относительно публичных угроз – большие сомнения.

У Алексея и в самом деле были намерения сменить людей вокруг престола.

Ефросинья вспоминала: «Он же мне говаривал: „Я-де старых всех переведу, и изберу себе новых по своей воле…“ И когда я его спрашивала против того, что кто у тебя друзей? и он мне говорил: „Что тебе сказывать? Ты-де не знаешь“».

Смена близкого окружения при смене монарха – естественный процесс. Разумеется, в случае воцарения Алексея резко отстранены были бы Меншиков и его сторонники. Но поскольку Ефросинья не могла знать «новых», то ясно, что это не были люди из домашнего окружения царевича, которое ей было известно.

Например, князя Дмитрия Михайловича Голицына Петр много лет держал в Киеве – в отдалении от Петербурга и Москвы. И он был бы «новым» рядом с молодым царем.

Подводя итог этой сюжетной линии всей книги, можно сказать, что, вопреки утверждению самого Петра и устоявшимся представлениям, Алексей отнюдь не намерен был выступить в роли безоглядного контрреволюционера-реставратора.

Так, показательно его отношение к Сенату, который он явно не собирался уничтожать, рассчитывая на поддержку его влиятельных членов.

А в умеренной и рациональной коррекции уже построенного Петром союзниками могли стать и Ягужинский, и Макаров.

В его близком окружении могли оказаться и Корчмин, и Воронов, и честолюбивый Бестужев.

Несомненной ревизии подверглась бы церковная реформа, и местоблюститель Стефан Яворский стал бы патриархом.

Но это не был бы возврат в прошлое, а скорее движение в сторону европеизированного православия.

Обоснованной гипотезой представляется и предположение о возможной попытке будущих деятелей 1730 года в этих благоприятных условиях осуществить изменение государственного устройства.

Кстати говоря, Шереметев принадлежал к тому слою высшей знати, которая считала своим правом распоряжаться московским престолом, и один из его близких предков принимал активное участие в возведении на престол ограниченного «кондициями» Василия Шуйского.

И здесь мы подходим к ответу на вопрос, ради которого в известной степени и написана эта книга.

Была ли предполагаемая программа царствования Алексея Петровича – Алексея II – рациональной альтернативой фундаментальным устремлениям царствования его отца? Попросту говоря, посредственный и слабый по сравнению со своим гениальным отцом Алексей мог ли стать альтернативой могучему демиургу, а его бескрылые мечтания о спокойной жизни для себя и, соответственно, для страны – выходом из того стремительного турбулентного движения, на которое Россия была обречена грозными последствиями революции Петра, которые, не будучи критически отрефлексированными, оказались чреваты конечной катастрофой?

В образцовой по отношению к выбранному жанру – острой дискуссии автора с самим собой – и блестящей по исполнению книге «Петр Первый: Благо или зло для России?» Евгений Викторович Анисимов от лица «недоброжелателя» императора утверждает: «Титул императора обрекал бывшего русского царя на борьбу за обладание мировым господством – путь, по которому прошли многие империи»[180].

«Недоброжелатель» обостряет ситуацию. О мировом господстве Петр все же не думал. Он осуждал Александра Македонского за подобные планы и противопоставлял ему Юлия Цезаря, расширившего границы государства и вовремя остановившегося. Но именно вопрос о том, где нужно остановиться, Петром явно не был решен до самой смерти. Персидский поход и вся азиатско-индийская авантюра, о которой Анисимов устами «недоброжелателя» отзывается сугубо критически, тому свидетельством.

Да, непосредственные наследники первого императора, как уже сказано, немедленно после его смерти сделали паузу в политике как внешней, так и внутренней, но принципы бытования империи не были переосмыслены по существу до 1905 года, а возможно, и до 1917-го…

Даже та наивная программа Алексея, которую смогла передать Ефросинья, означала переориентацию власти на внутренние проблемы в определенном аспекте: «Здорова бы мне была чернь».

Не нужно преувеличивать народолюбие Алексея, но очевидно, что «тягости народные» не были для него пустым звуком, и радикальное сокращение военного бюджета давало возможность эти тягости существенно облегчить.

Для того чтобы понимать суть непримиримого противостояния отца и сына, которое носило прежде всего никак не политико-экономический характер, необходимо всерьез изучать глубочайшее расхождение их религиозных позиций. Эта тема требует особого и отдельного исследования, более углубленного и подробного, чем осуществлено в этой книге.

16

Весной 1718 года, когда Волынский пытался спасти остатки гарнизона Красноводской крепости и было ясно, что Каспийский проект в том его виде, в каком он был задуман Петром и князем Александром Бековичем, потерпел неудачу и обошелся при этом в сотни и сотни погибших русских солдат и офицеров, в это самое время в Петербурге начался второй этап следствия по «делу» Алексея Петровича.

Впереди был пыточный период – для уточнения и закрепления уже полученных от царевича показаний.

Первая пытка состоялась, скорее всего, 19 июня в Трубецком бастионе Петропавловской крепости в присутствии Петра, Меншикова, Толстого и еще нескольких персон. В их числе был и князь Яков Федорович Долгорукий. Оплакивать участь царевича он уже не смел.

Петр постарался вовлечь в эту пыточную часть следствия как можно больше персон, и в том числе тех, кого подозревал в сочувствии Алексею.

Чтобы представить себе картину допроса с пристрастием, стоит привести описание пытки на дыбе, с этнографическим восторгом запечатленное камер-юнкером Берхгольцем.

«Кнут есть род плети, состоящей из короткой палки и очень длинного ремня. Преступнику обыкновенно связывают руки назад и поднимают его кверху, так что они придутся над головой и вовсе выйдут из суставов. После этого палач берет кнут в обе руки, отступает несколько шагов назад и потом, с разбегу, и подпрыгнув, ударяет между плеч, вдоль спины, и если удар бывает силен, то пробивает до костей. Палачи так хорошо знают свое дело, что могут класть удар к удару ровно, как бы размеряя их циркулем и линейкой».

При первом допросе с пристрастием Алексей получил 25 ударов.

Он подтвердил все сказанное им ранее и добавил только, что на исповеди у своего духовника признавался, будто желал смерти своему отцу. Это послужило поводом для очной ставки.

Протоиерея Якова Игнатьева, теперь уже расстригу, пытали кнутом и огнем, требуя подтверждения показаний царевича. Он их подтвердил, но, в отличие от своего духовного сына, несмотря на все мучения, не назвал ни одного имени…

В этот день Петр, после очной ставки, распорядился закупить свежей капусты «для прикладывания к пытанным». Это было известное средство для заживления ран от кнута.

Любые сомнения в точности показаний, противоречия в них влекли за собой новую пытку.

В общей сложности с 19 по 24 июня, когда был вынесен смертный приговор и одновременно проведен последний допрос с пыткой, Алексей получил более 50 ударов кнутом.

Пушкин первым из исследователей читал оригинальное дело – протоколы допросов, своеручные показания подследственных. В его записях есть поразительные детали: «24 июня Толстой объявил в канцелярии Сената новые показания царевича и духовника его (расстриги) Якова. Он представил и своеручные вопросы Петра и ответы Алексея своеручные же (сначала твердою рукою писанные, а потом после кнута – дрожащею)».

В этот день, когда его участь была уже решена, его били кнутом несколько раз, чтобы устранить малейшие неясности, но у него еще хватило сил письменно отвечать на отцовские уточняющие вопросы.

Почему его пытали, когда приговор уже был фактически вынесен? От ненависти и страха?

Пушкин: «26 июня царевич умер отравленный». Есть несколько версий смерти Алексея: задушен, обезглавлен, вскрыты вены, апоплексический удар от потрясения приговором, не вынес пыток…

Откуда уверенность Пушкина в отравлении?

Хорошо известный нам Питер Генри Брюс, немало потрудившийся над репутацией царевича в Европе, в своих мемуарах подробно описал обстоятельства смерти узника, которого он, судя по всему, охранял или, во всяком случае, находился при нем в последние дни. Именно эта подробность, конкретные имена, выразительные детали, в том числе второстепенные, делают версию Брюса наиболее убедительной из всех нам известных. Здесь ему не было никакого расчета лгать.

Верховный суд единогласно приговорил царевича к лишению жизни, предоставив выбор способа казни его величеству. Царевич приведен был на суд и, по прочтении ему приговора, отправлен в крепость. На следующий день Царь, сопровождаемый сенаторами и епископами, явился в крепость, в тот каземат, где содержался царевич. Вскоре вышел оттуда маршал Вейде (Вейде был полным генералом, звания маршала в русской армии не было. – Я. Г.) и приказал мне сходить к аптекарю Беру, жившему вблизи, объявить ему, чтобы заказанное питье было крепко, потому что царевич очень болен. Услышав от меня такое приказание, Бер побледнел, затрепетал и был в большом замешательстве. Я так удивился, что спросил его, что с ним сделалось. Он ничего не мог ответить. Между тем, пришел сам маршал, почти в таком же состоянии, что и аптекарь, и объявил, что надобно поспешить, потому что царевич очень болен от удара паралича. Аптекарь вручил ему серебряный стакан с крышкой, который маршал понес к царевичу и всю дорогу шатался, как пьяный. Через полчаса Царь удалился со всеми провожавшими его особами, у всех лица были очень печальные. Маршал приказал мне быть в комнате царевича и, в случае какой-либо перемены, немедленно его уведомить. Тут же находились два врача, два хирурга и караульный офицер, с ними я обедал за столом, приготовленным для царевича. Врачи были немедленно позваны к царевичу: он был в конвульсиях и после жестоких страданий, около 5 часов пополудни скончался. Я дал знать о том маршалу, который в ту же минуту донес Царю. По царскому повелению внутренности из трупа были вынуты, после чего тело положено в гроб, обитый черным бархатом с богатым золотым надгробным покрывалом. 〈…〉

Обнародовано было, что при объявлении ему смертного приговора от страха последовал с ним удар, от которого он скончался[181].

Брюс остался верен себе и сразу после описания смерти и похорон Алексея счел необходимым еще раз обличить его: «Так умер царевич Алексей, законный наследник великого монарха; и мало кто из людей значительных пожалел о нем, потому что он всегда чурался их общества. Известно было, что Царь изо всех сил старался дать царевичу образование, но безрезультатно, ибо он по природе своей был ленив и его влекла низменная компания, в которой он предавался всевозможным порокам и буйству. Чтобы пресечь это, отец отправил его за границу ко дворам разных государей, думая таким образом отвлечь его от его образа жизни, но это было бесполезно. Поэтому он приказал ему быть при нем в его походах, но царевич старался этого избегать и притворялся больным, что, возможно, было правдой, потому что он постоянно был пьян»[182].

Пушкину были прекрасно известны мемуары Брюса – каким-то образом он получил эту редкую книгу и внимательно ее прочитал.

В воспоминаниях Александры Осиповны Смирновой-Россет зафиксирован любопытный эпизод: «Мне это рассказывал граф Михаил Юрьевич Вьельгорский. Несколько лет по вступлении на престол императора Николая поручено было графу Блудову очистить рассеянную кипу бумаг, лежащую на письменном столе покойного императора; он нашел 〈…〉 дело Волынского, там же нашел записку Петра I генералу, которому поручено было покончить с несчастным царевичем Алексеем. У него болело горло, и аптекарь приготовил лекарство, которое было причиной его смерти»[183].

Подготовившая классическое издание дневника и воспоминаний Смирновой опытнейшая исследовательница Сарра Владимировна Житомирская, блестяще знавшая материал, так прокомментировала это утверждение Александры Осиповны: «Сведения, сообщаемые ею о смерти царевича Алексея и касающихся ее бумаг, вполне апокрифичны. Смирновой версию об отравлении царевича мог передать и Пушкин, в свою очередь узнавший о ней из записок Брюса на английском языке»[184].

Сомнения вполне резонные. Но кое-что заставляет задуматься. В мемуарах Брюса, как мы знаем, исполнителем убийства был генерал Адам Вейде, соратник Петра с его юности, лицо доверенное, который действовал, конечно же, по прямому приказу царя, а главное – такая очень конкретная деталь, как «болезнь горла» царевича, – повод для приготовления лекарства. Не очень верится, что Александра Осиповна с ее цепкой памятью на подробности могла эту болезнь придумать. У Брюса этого нет.

В любом случае это означает, что версия отравления в обществе циркулировала.

Илья Львович Фейнберг, изучая источники пушкинской «Истории Петра», расшифровал запись в дневнике Дмитрия Егоровича Келера, лицеиста IV выпуска, чиновника Военного министерства (поэтому его дневник оказался в РГВИА, в фонде Военно-ученого архива Главного штаба), переводчика дневника Патрика Гордона и, соответственно, неплохо знакомого с Петровской эпохой.

Келер записал: «Он (Пушкин. – Я. Г.) раскрыл мне страницу английской книги, записок Брюса о Петре Великом, в которой упоминается об отраве царе〈вича〉 Алексея Петровича, приговаривая: „Вот как тогда дела делались“. Я сам читаю теперь эту книгу, но потом, если пожелаете, ее вам пришлю»[185].

Пушкину были известны разные версии убийства Алексея. Он выбрал ту, которую предлагал Брюс. Она показалась ему наиболее убедительной.

При дальнейшей работе над «Историей» Пушкин, разумеется, развернул бы этот трагический сюжет. Здесь же только обозначил ключевые по смыслу моменты «дела», опираясь на материалы следствия и свидетельство Брюса.

Лапидарность пушкинских записей только усиливает их зловещий смысл.

30 (июня) погребен в крепости в присутствии Петра.

Есть предание: в день смерти царевича торжествующий Меншиков увез Петра в Ораниенбаум и там возобновил оргии страшного 1698 года.

В 1698 году Петр и Меншиков своими руками рубили головы обреченным стрельцам.

Все происходившее в дни убийства и погребения Алексея напоминает своей мрачной парадоксальностью стилистику любимой Петром кунсткамеры – мира уродов.

Устрялов в приложении к знаменитому шестому тому своей «Истории Петра Великого» опубликовал подробнейшую «Записку преставлению и погребению царевича Алексея Петровича». В частности, там говорится: «А пополудни в 7 часу изволил в Троицкую церковь притти царское величество и потом ее величество государыня Екатерина Алексеевна. 〈…〉 По прощанию с телом его царевичевым архиереев и протчего духовного чина царское величество и ее величество государыня императрица соизволили с телом его царевичевым проститься и оное целовали. А потом господа министры и протчие персоны прощались и целовали тело его царевичево в руку».

Это было поразительное действо. Алексея, объявленного государственным преступником, хоронили как августейшую особу, во всяком случае, как члена царской семьи – с почетом и почестями. И это свидетельствует о том, что воспринять свершившееся как нечто закономерное не в состоянии были сами убийцы. Фантасмагорическое смешение ритуалов приговора и тайного убийства с ритуалом торжественных похорон и трогательного прощания с жертвой – жестокий пример крушения привычных миропредставлений.

Когда Петр Андреевич Толстой целовал мертвую руку замученного Алексея, не вспоминался ли ему евангельский поцелуй? Тем более что на следствии, которое он вел, обнаружилось, что Иван Нарышкин называл его, Толстого, Иудой, обманувшим и предавшим царевича.

В «Поденных записках князя А. Д. Меншикова» описан следующий за убийством Алексея день. Это была очередная годовщина Полтавской победы… «В 27-й день, в пяток, его светлость поехал к генерал-адмиралу Апраксину, купно прибыли к Троице, где и Его царское величество быть изволил, коего поздравляли бывшей под Полтавой баталией. Слушали литургию, по отпуске оной Его царское величество и его светлость и прочие господа офицеры вышли в строй и дан был по батальонам залп, между тем с болверков палили из пушек. Потом прибыли на почтовый двор, где учреждены были столы и, по малых разговорах, кушали; после кушанья прибыли в сад Его царского величества, где довольно веселились…»[186]

«Довольно веселились…»

Они искренне веселились в эти дни, испытывая облегчение. Тень замученного Алексея вряд ли посещала их праздники. Это придет позднее.

Единственное, что могло омрачать их торжество, так это существование трехлетнего здорового мальчика, великого князя Петра Алексеевича, с которым непонятно было как поступать.

Его ровесник великий князь-наследник Петр Петрович был ребенком слабым и болезненным.

Результаты следствия окончательно убедили Петра, что после его смерти судьба престола станет предметом жестокой борьбы и безопасность Екатерины и их сына отнюдь не гарантирована.

Судя по тому, как тщательно Петр и Феофан готовили все слои русского общества к расправе над Алексеем, Петр сознавал значение этого события не только в политико-юридическом смысле. Он был слишком талантливой и глубокой натурой, чтобы верить собственной версии рокового конфликта. Ярость, с которой он уничтожал своего сына, тому свидетельством.

Для него это было событием библейского толка, от которого зависела не просто система власти в России, но и характер мироустройства. Каков был бы наш мир, ежели Авраам все-таки убил бы Исаака?

По мощи своего воображения Петр вполне способен был осознавать библейский смысл совершенного им. В конце концов – все, что бы он ни делал, было заранее одобрено его союзником Богом. Правда, именно благодаря тому, что Исаак остался жив, Авраам обеспечил существование сильного и уходящего в будущее рода…

Что до низкого слоя происходящего, то, сознавая сокрушительность уже произведенной им вспашки, вряд ли он верил в то, что Алексей захочет, а главное, сможет разрушить полусозданное и крупно намеченное здание регулярного государства. Он не мог не понимать, что все эти обвинения – всего лишь сильный демагогический ход.

Осмелимся предположить, что он догадывался о подлинной глубине и трагедийности их с Алексеем противостояния.

Уровень его самооценки не дал бы ему примириться с банальной постановкой проблемы. Это было возможно для властителя, но не для демиурга, которым он себя ощущал.

В последние годы жизни, яростно пытаясь достроить свою Вавилонскую башню, в фундамент которой по языческому (да и ветхозаветному) обычаю была замурована жертва, он мог мыслить более значительными и сложными категориями, чем просто сохранение или потеря власти его вдовой и сыном. А потом сына не стало.

Мы можем только догадываться о высоте его представлений о том, что на самом деле поставлено на карту, и о мраке неизвестности, который страшил его.

Он хорошо знал Священное Писание – тут им было бы о чем побеседовать с Алексеем при другом повороте событий, – и наверняка история Авраама особо вспоминалась ему. И он не мог не помнить о том, как на Авраама «напал ужас и мрак великий» перед тем, как Господь открыл ему будущее его и его народа.

Мудрый Ключевский, писавший не историю государства, а историю людей, предложил нам картину, многое объясняющую: «Можно представить себе душевное состояние Петра, когда, свалив с плеч шведскую войну, он на досуге стал заглядывать в будущее своей империи. Усталый, опускающийся со дня на день и от болезни, и от сознания своей небывалой славы и заслуженного величия, Петр видел вокруг себя пустыню, а свое дело на воздухе и не находил для престола надлежащего лица, а для реформы надежной опоры ни в сотрудниках, которым знал цену, ни в основных законах, которых не существовало, ни в самом народе, у которого была отнята вековая форма выражения своей воли, земский собор, а вместе и сама воля. Петр остался с глазу на глаз со своей безграничной властью…»[187]

Тот же Ключевский сделал важнейшее уточнение, говоря о новом порядке престолонаследия: «Редко самовластие наказывало само себя столь жестоко, как в лице Петра этим законом 〈…〉. Лишив верховную власть планомерной постановки и бросив на ветер свое учреждение, Петр этим законом погасил свою династию как учреждение: остались отдельные лица царской крови без определенного династического положения. Так престол был отдан на волю случая и стал игрушкой»[188].

И надо понимать, как отразились эта безответственность и сомнительная легитимность верховной власти в потрясенном народном сознании. Апофеозом чего стала катастрофа 1917 года с его полным крушением всех авторитетов и нравственных сдержек.

И это тоже оказалось одним из следствий «дела» Алексея Петровича.

Доктрина Феофана, вдохновленная и одобренная Петром, объявившая верховную власть бесконтрольной и безответственной, вместо того чтобы укрепить ее, провоцировала хаос и беззаконие.

Скорее всего, Петр ощущал темную опасность происходящего. Свидетельством тому такое поразительное явление, как подписание смертного приговора царевичу.

Стоящие под ним 123 подписи производят странное впечатление. Они явно были собраны наспех и без системы. Там все перемешано – первые лица государства, сенаторы, министры и тут же десятки офицеров разных чинов – от генералов до прапорщиков, чиновники средней руки: «От гвардии прапорщик Иван Веревкин… Обер-секретарь Анисим Щукин. Дьяк Иван Молчанов»…

В качестве кого гвардии прапорщик Иван Веревкин и обер-секретарь Анисим Щукин приговаривали к смерти царского сына?

Эти лихорадочно собранные подписи под смертным приговором знаменовали паническое стремление доказать, что «общенародие» одобряет содеянное и разделяет ответственность с верховной властью.

Насколько нам известно, это странное явление не анализировалось исследователями. А жаль…

Этот список удивительным образом напоминает собрание подписей под конституционным «проектом большинства» в 1730 году. И там столь же бессистемно представлено «общенародие» – от вельмож и генералов до младших офицеров гвардии. Но смысл документа был иной, а подписание – добровольное. А как собирались подписи в данном случае, мы можем предположить, внимательно прочитав последний абзац приговора, менее всего напоминающий юридический документ. Это выглядит как горькая и жалкая попытка подписавших его объясниться с согражданами и потомками.

«Хотя сей приговор мы, яко раби и подданные, с сокрушением сердца и слез излиянием изрекаем, в рассуждении, что нам, как выше объявлено, яко самодержавной власти подданным, в такой высокий суд входить, а особливо на сына самодержавного и милостивейшего Царя и Государя своего оный изрекать не достало бы; однако ж по воле его то сим свое истинное мнение и осуждение объявляем с такою чистою и христианскою совестию, как уповаем непостыдни в том предстать пред страшным, праведным и нелицемерным судом всемогущего Бога, подвергая впрочем сей приговор и осуждение в самодержавную власть, волю и милосердое рассмотрение его царского величества всемилостивейшего нашего Монарха».

Внутренняя противоречивость этого текста удивительна, хотя и понятна. Те, кто его сочинял – Петр, а возможно и Феофан, – постарались поставить себя на место растерянных и подавленных небывалой ответственностью людей.

С высокими персонами все ясно. Петр связал их кровавой круговой порукой, и они подписали приговор, демонстрируя преданность и спасая свои репутации и головы.

Под приговором нет двух подписей, которые Петр очень хотел бы там видеть, – Шереметева и князя Михаила Михайловича Голицына.

Тяжелобольной Шереметев был в Москве и отказался приехать, ссылаясь на болезнь, а князь Михаил Михайлович, рискуя головой, прямо отказался поставить подпись под смертным приговором тому, кого считал своим будущим законным государем.

С одной стороны, полковники, капитаны, поручики, прапорщики, чиновники невысокого ранга сознают неуместность своих подписей под приговором особе царской крови, с другой – честно объясняют, что подчиняются воле своего Государя. Но тогда не слишком убедительно заявление о «чистой и христианской совести»…

Смысловая сумятица этого текста демонстрирует смятение, которое не могли преодолеть и самые его авторы.

Убийство царевича и все, что окружало это действо – упорное строительство мифа, оправдывающего отстранение наследника от престола и его убийство, безусловное стремление убедить самих себя (Петр, Феофан, Меншиков и другие) в чистоте мотивов и безвыходности положения, стремление убедить «общенародие» в законности сыноубийства и его соответствии библейским прецедентам, – выдавало тревогу, смятение и страх. И потому форсированное веселье, а возможно, и повторение «оргий страшного 1698 года» было психологической необходимостью.

Но вряд ли этими внешними средствами они могли подавить ощущение глубокого неблагополучия происходящего, неблагополучия, которое прочитывается в «установочных» текстах, начиная с первого письма от 11 октября 1715 года, через возбужденно-лживый манифест об отречении и до жалкого финала многословного приговора.

Очевидно, что яростная компрометация и убийство наследника оказались психологически куда более мучительным процессом, чем ожидали его инициаторы и исполнители. И для Петра – в первую очередь.

Мученичество и гибель царевича и все, что их сопровождало, превратились в тяжкое испытание для всего русского общества.

«Чернь», молившаяся за царевича, не хотела верить в его смерть.

В делах Преображенского приказа зафиксированы слухи, ходившие в народе. Говорили, что «царевич еще жив, что он уехал с Борисом Петровичем Шереметевым (! – Я. Г.) неведомо куда». И стало быть, может вернуться.

Народу тяжело было расставаться с верой в приход «царевича-избавителя».

17

Брутальная утопия, опирающаяся на силовую составляющую, как того требовала традиция, сокрушила тех, кто ориентирован был на реальное мировидение и этой составляющей не имевших. Но каковы были грядущие издержки этой победы?

Если потрясение от содеянного подтверждается поведением Петра и его ближних, равно как и известными нам текстами, то есть некие аспекты происходящего, которые лежат в области обоснованных, но предположений.

Мы можем и должны предполагать – посещала ли Петра в те минуты, когда он останавливался в своем непрерывном движении и отстранялся от великих и малых забот, хотя бы смутная мысль о том, как совершенное им жертвоприношение отзовется на судьбе его великого замысла, его миссии, его подвига и тем самым на судьбе той устрашающе огромной страны, которую он должен был превратить в регулярное пространство благоденствия подданных?

Думал ли он – как право на неограниченное насилие, диктуемое осознанием своей миссии, формирует образ желаемого будущего не только в сознании самого демиурга, но и в сознании тех, кто подвергается непреклонной воле?

Надо помнить – без этого многое непонятно, – что свою великую задачу Петр видел не только в создании небывалого государства, регулярного и технологичного, как Голландия, например, но и в воспитании породы людей, соответствующих этой регулярности и технологичности, но при этом сознающих свою полную подчиненность богоравной власти.

Нартов, с которым Петр был откровенен, вспоминал: «Государь, точа человеческую фигуру в токарной махине и будучи весел, что работа удачно идет, спросил механика своего Нартова: „Како точу я?“ И когда Нартов отвечал: „Хорошо“, то сказал его величество: „Таково-то, Андрей, кости точу я долотом изрядно, а не могу обточить дубиною упрямцев…“»

При этом царь точил не что-нибудь, а человеческую фигуру…

Тому же Нартову он исповедовался: «Не усугубляю рабство через то, когда желаю добра, ошурство упрямых исправляю, дубовые сердца хочу видеть мягкими; когда переодеваю подданных в иное платье, завожу в войсках и в гражданстве порядок и приучаю к людскости, не жестокосердствую…»

В стремлении воспитать новую породу людей у Петра был, как он считал, предшественник. В то же время, к которому относятся разговоры с Нартовым, в начале 1720-х годов, Петр декларировал герцогу Голштинскому, за которого собирался выдать свою дочь Анну, некую фундаментальную мысль: «Сей государь (Иван Грозный. – Я. Г.) есть мой предшественник и образец; я всегда представлял его себе образцом моего правления в гражданских и воинских делах, но не успел еще в том так далеко, как он. Глупцы только, коим не известны обстоятельства его времени, свойства его народа и великие его заслуги, называют его мучителем».

«Свойства его народа…» Это был тот же самый народ, с которым и ему, Петру, пришлось иметь дело и который подлежал перевоспитанию.

Иван IV Васильевич именно в изменении природы человеческой видел свою задачу. В первом своем послании Курбскому, программном документе, он писал: «Я же усердно стараюсь обратить людей к истине и свету, чтобы они познали единого истинного Бога, в Троице славимого, и данного им Богом государя и отказались от междоусобных браней и преступной жизни, подрывающих царства».

Текст послания сохранился во множестве списков и вполне мог быть известен Петру и Феофану. И многое в этом тексте было им близко. Например: «До сих пор русские властители ни перед кем не отчитывались, но вольны были жаловать и казнить своих подданных, а не судились с ними ни перед кем…»

Результаты царствования Грозного – проигранная разорительная Ливонская война, опыт безжалостного террора, гибель лучших людей, и – как неизбежное следствие – крушение династии и ужас Смутного времени – очевидно, Петра не смущали или толковались им по-своему. Но и этот сюжет – Иван Грозный и Петр Великий – подлежат отдельному исследованию.

Известно, что Ивана Грозного иногда приводило в ужас его собственное неограниченное насилие над подданными, и он пытался отмолить свои кровавые грехи.

Удивительный парадокс – великий утопист Петр был и последовательным рационалистом. В нем не было истовой веры в то, что в сражениях ему, Петру, как «первому христианскому царю Константину, незримо был предстателем архангел Михаил, водивший его полки и одолевавший его врагов», – во что верил Грозный. В нем не было мистического ужаса перед тем же архангелом Михаилом – «грозным и смертоносным ангелом», «страшным посланиче», «ангелом огнеобразным», призрак которого, если верить самому Ивану Васильевичу, его преследовал и мог явиться за его, Ивана, «душой, наполненной смрадом».

В этом отношении Петр достойно представлял Век просвещения, с его твердым нравственным релятивизмом.

Ключевский писал о тех горьких мыслях, которые пришли Петру «на досуге» по окончании Северной войны.

Трудно согласиться со словом «досуг».

Параллельно с последним периодом войны Петр упорно готовился к Персидскому походу. Уставший от многолетнего изнурительного напряжения, уже тяжелобольной, он отправился на Каспий, где его ждали новые тяжелые физические испытания.

Быть может, круто развернувшись на юго-восток, спиной к Европе, непреклонно пытаясь реализовать один из аспектов своей грандиозной утопии – проложить дорогу в Индию, он тем самым заглушал мысли о том, что будет с миллионами подвластных ему людей, которых он безжалостно «обтесывал дубиной» и так и недообтесал, людей, судьбу которых он взялся решить, заменив для них Бога? Мог ли он в конце своего пути – а он сознавал близость конца – не задумываться о безусловности прав на содеянное?

Здесь мы снова оказываемся в области обоснованных, но – предположений. Обоснованных потому, что над этой проблематикой, как в неявной, так и явной связи с революцией Петра, задумывались те, кто осознавал последствия прежде всего нравственной катастрофы сыноубийства.

Эту проблематику сосредоточенно обдумывали Достоевский и Толстой.

Достоевский занимался этим на протяжении едва ли не всей своей творческой работы, рассматривая наиболее опасные аспекты русской судьбы на фоне петровских свершений. Этот активный процесс начался в 1860-х годах и, эволюционируя, пришел к своему завершению в середине 1870-х.

На рубеже 1870-х, в «Бесах», Достоевский предъявил миру символического персонажа, идеология которого, с некоторыми оговорками, но явно корреспондирует с доктриной Феофана о властелине Христе Господнем, являющем собой пример принципиального своеволия.

Мир Достоевского как болезненное отражение петровской революции в сознании людей времен заката империи – раскольниковы, кирилловы, ставрогины, молодые верховенские, идущие напролом к цели своих желаний рогожины с их буйными компаниями и – христоподобный князь Мышкин, как два непримиримых жизненных стиля, – предмет особого и ответственного изучения, важнейшего для понимания трагедии империи, недостроенной утопии.

Здесь речь об одном, но главном для нас, аспекте этой проблематики.

Кириллов, осознавший самоубийство как высшую форму своеволия, рассказывает Ставрогину о неком творце великой утопии, возникновение которой есть конец мировой истории.

– Кто научит, что все хороши, тот мир закончит.

– Кто учил, того распяли.

– Он придет, и имя ему человекобог.

– Богочеловек?

– Человекобог, в этом разница.

Человекобог – человек, присвоивший себе права Бога, воплощенное своеволие, – ужас Достоевского.

В 1875 году, подводя итоги своим размышлениям о Петре и его деяниях, Достоевский занес в записную книжку характеристику воплощенного человекобога:

Второстепенность и мелочность «взглядов» Петра…

Забыл и совсем не понимал веры и православия.

Народ как податный материал…

Развратник и нигилятина. Понятие о чести и шпаге. (То есть отсутствие таких понятий. – Я. Г.)

Изверг-сыноубийца…[189]

Два величайших человека нашей культуры, олицетворяющие ее совесть, завершили свои многолетние пристальные отношения с Петром Великим именно оценкой убийства Алексея.

В конце 1880-х годов Толстой сформулировал итог общей жестокой характеристики петровской революции кратко и окончательно: «Пьяный сыноубийца».

Для Достоевского и Толстого «дело» Алексея с его вненравственной сутью и страшным финалом отбрасывало зловещую тень на всю дальнейшую историю империи.

Петр, гениальный демиург, продемонстрировал вздрогнувшему миру пример абсолютного своеволия ради торжества грядущей утопии, запустив тем самым сокрушительный процесс, который развивался в дальнейшем по своей внутренней логике.

Впереди были убийства четырех законных императоров, кровавая гражданская война (пугачевщина), ответ русского мужика на превращение его в бесправного раба, явившая прообраз будущего, а через двести лет – страшная гибель незавершенной утопии, все это время отчаянно боровшейся за свое выживание в реальном мире. Гибель еще более жестокая, чем муки ее рождения.

26 июня (7 июля) 1718 года был убит царевич-наследник Алексей Петрович.

В ночь с 16 на 17 июля 1918 года был убит его тезка царевич-наследник Алексей Николаевич.

На этот раз вместе со всем августейшим семейством.

О чем думал последний российский император, знавший судьбу сына первого императора, когда называл долгожданного наследника этим именем?

Оба царевича-наследника стали жертвами революций – первой и последней.

Это не игра в символические совпадения дат и имен. Это та самая историческая закономерность, которая, по Толстому, была не чем иным, как концентрацией человеческих воль.

В декабре 1918 года Блок, осознавший суть происходящего, писал Маяковскому, восхищенному новой утопией: «Зуб истории гораздо ядовитее, чем Вы думаете, проклятия времени не избыты… Одни будут строить, другие разрушать, ибо всему свое место под солнцем, но все будут рабами, пока не явится третье, равно непохожее на строительство и разрушение»[190].

Зуб истории гораздо ядовитее, чем мы думаем. Проклятия времени не избыты.

Основные источники[191]

Акты, собранные Кавказской археографической комиссией. Т. VI, ч. 2. Тифлис, 1875.

Бушев П. П. Посольство Артемия Волынского в Иран в 1715–1718 гг.: [По русским архивам]. М., 1978.

Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. Редакции и проекты законов, заметки, доклады, доношения, челобитья и иностранные источники. М., 1945.

Восстание декабристов. Документы. Т. VII. М., 1958.

Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I: По материалам Преображенского приказа. М., 1957.

Дневник камер-юнкера Ф. В. Берхгольца. Ч. 1. М., 1857.

Донесения английского резидента в Санкт-Петербурге Дж. Маккензи // Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 61. СПб., 1888.

Донесения и другие бумаги чрезвычайного посланника английского при русском дворе Чарльза Витворта с 1704 по 1708 г. // Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 39. СПб., 1884.

Материалы Военно-ученого архива Главного Штаба / Ред. А. Ф. Бычков. Т. 1. СПб., 1871.

Непотребный сын. Дело царевича Алексея Петровича: Сборник материалов. СПб., 1996.

Описание Каспийского моря и чиненных на оном Российских завоеваний, яко часть истории Государя Императора Петра Великого, трудами Тайного Советника, Губернатора Сибири и Ордена святого Александра кавалера Федора Ивановича Соймонова, выбранных из журнала Его Превосходительства в бытность его службы морским офицером, и с внесенными, где потребно было, дополнениями Академии Наук Конференц-секретарем, профессором истории и историографии Г. Ф. Миллером. В Санктпетербурге 1763 года.

Переписка фельдмаршала Федора Алексеевича Головина и Бориса Петровича Шереметева в 1705–1706 годах. М., 1850.

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. 11, вып. 2. М., 1964; Т. 12, вып. 1. 1975; Т. 12, вып. 2. 1977.

Письма к государю императору Петру Великому от генерал-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева. Часть четвертая. М., 1779.

Письма русских государей и других особ царского семейства. Т. 111. M., 1862.

Письма французского консула в С.-Петербурге Анри де Лави кардиналу Андре-Эркюлю де Флери // Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 34. СПб., 1881.

Письма Царевича Алексея Петровича к его родителю Государю Петру Великому, Государыне Екатерине Алексеевне и кабинет-секретарю Макареву; с приложением писем Царевича Петра, Царевны Наталии и князя Вяземского к Его Высочеству. Одесса, 1849.

Прокопович Ф. Избранные труды. М., 2010.

Прокопович Ф. Сочинения. М.; Л., 1961.

Реформы Петра I: Сборник документов. М., 1937.

Секретные донесения голландского резидента в С.-Петербурге барона Якоба де Бие // Русский архив. 1907. № 7.

Собрание документов по делу царевича Алексея Петровича, вновь найденных Г. В. Есиповым с приложением рассуждения М. П. Погодина. М., 1861.

Тайный государственный архив прусского культурного наследия (Geheimes Staatsarchiv Preussischer Kulturbesitz). № 6667.

Флоровский А. В. Царевич Алексей Петрович в 1710 году: записка Гр. Г. В. Велчека // То Honor Roman Jakobson: Essays on the Occasion of His 70. Birthday, 11. October 1966. Berlin; Boston, 2018. P. 672–677.

Memoirs of Peter Henry Bruce, esq., a Military Offiser, in the Services of Prussia, Russia and Great Britain… London, 1782.

Указатель упоминаемых лиц[192]

Абулфейз-хан (Абулфайз-хан; 1687–1747), хан Бухарский (с 1711)

Август, см. Октавиан Август

Август II Саксонский Сильный (1670–1733), саксонский курфюрст (с 1696), польский король (1697–1706; с 1708)

Авиано Марко д’ (искаж. Девияно; при рожд. Карло Доменико Кристофори; 1631–1699), итальянский монах-капуцин, проповедник, дипломат

Ад, см. Колычев В. И.

Адриан (в миру Андрей; 1627, или 1637, или 1639–1700), церковный деятель, патриарх Московский и всея Руси (с 1690), митрополит Казанский и Свияжский (1686–1690)

Александр I Павлович (1777–1825), российский император (с 1801), сын Павла I

Александр II Николаевич (1818–1881), российский император (с 1855), сын Николая I

Александр Македонский (Александр III Великий; 356–323 до н. э.), македонский царь (с 336), полководец

Алексей Михайлович (Тишайший) Романов (1629–1676), русский царь (с 1645), сын Михаила Федоровича

Алексей Николаевич (1904–1918), великий князь, цесаревич, наследник российского престола, сын Николая II

Алексей Петрович (1690–1718), царевич, сын Петра I и царицы Евдокии Федоровны

Альбоин (ок. 526–572 или 573), король лангобардов (с 566), основатель и первый правитель королевства лангобардов в Италии

Амвросий Медиоланский (ок. 340–397), миланский государственный и церковный деятель, епископ (с 374); проповедник, богослов, поэт; один из четырех великих латинских Учителей Церкви

Анаксагор (ок. 500 – ок. 428 до н. э.), древнегреческий философ

Анисимов Евгений Викторович (р. 1947), историк, специалист по политической истории России XVII–XVIII вв., доктор наук (1986); профессор ВШЭ (с 2013)

Анна Английская Стюарт (1665–1714), английская королева (с 1702)

Анна Иоанновна (1693–1740), российская императрица (с 1730), дочь Ивана V

Анна Петровна (1708–1728), цесаревна, дочь Петра I и Екатерины I, жена (с 1825) Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского

Апраксин Петр Матвеевич, граф (1659–1728), государственный и военный деятель, президент Юстиц-коллегии (с 1722), астраханский (1707–1708) и казанский (1708–1713) губернатор, сенатор (с 1714), генерал-губернатор Санкт-Петербурга (май 1724 – янв. 1725); брат Ф. М. Апраксина

Апраксин Федор Матвеевич, граф (1661–1728), государственный и военно-морской деятель, генерал-адмирал (1708), архангельский (1693–1696) и азовский (1700–1708) губернатор, начальник Адмиралтейского приказа (1700–1708), управляющий Эстляндией, Ингерманландией и Карелией (1712–1723), президент Адмиралтейств-коллегий (с 1718), командующий Балтийским флотом (1723–1726); брат П. М. Апраксина

Апухтин (Опухтин) Василий Андреевич (1656 или 1661 – после 1726), сенатор (1711–1714), стольник (с 1679), начальник Монетного двора

Аристоник (Эвмен III; ум. 129 до н. э.), царь Пергама (с 133 до н. э.), предводитель восстания против римлян

Арчил II Вахтангович (1647–1713), царь Имеретии (1661–1663; 1678; 1679; 1690–1691; 1695–1696; 1698) и Кахетии (1664–1675), поэт

Аршинов, подлекарь в экспедиции М. М. Ладыженского

Аскольд (ум. ок. 882), киевский князь, по одной из версий правивший совместно с Диром

Аудовера (ок. 540–580), королева франков, первая жена Хильперика I

Аурангзеб (также Аламгир I; 1618–1707), падишах Империи Великих Моголов (с 1658)

Афанасьев Иван Большой (Старшой) (Иван Афанасьевич; ум. 1718), камердинер царевича Алексея

Ахмед III (1673–1736), султан Османской империи (1703–1730)

Ашур Бек, хивинский посланник в России (1713–1715)

Аюка (Аюши; 1642–1724), первый калмыцкий хан (с 1690), главный калмыцкий тайши (1669 или 1672–1690)

Багарэ де Прессы Габриэль (Багарет (Багерет) Гаврила; Bagueretz de Piessy; ум. не ранее 1725), штофный мастер, основатель шпалерной мануфактуры в Санкт-Петербурге (1719), асессор Берг-коллегии (с 1721)

Баклановский Семен Иванович, денщик Петра I

Бакунин Михаил Александрович (1814–1876), политический мыслитель, революционер, теоретик анархизма и народничества

Баратов Николай Николаевич (собств. Бараташвили; 1865–1932), военачальник, генерал от кавалерии (1917), общественный деятель; председатель Зарубежного союза русских военных инвалидов (с 1920), главный редактор газеты «Русский инвалид» (1931–1932)

Барклай Джон (собств. Беркли; Barclay; 1582–1621), шотландский поэт, сатирик, богослов

Баронио Чезаре (Цезарь Бароний, Барониуш; 1538–1607), итальянский церковный деятель, историк, кардинал (с 1596), генеральный настоятель Конгрегации (с 1595)

Барятинский Иван Федорович, князь (1689–1738), государственный и военный деятель, генерал-аншеф (1737), правитель Малороссии (с 1736), генерал-губернатор Москвы (1735–1736), сенатор (с 1730)

Бассевич (Бассевиц) Геннинг Фридрих фон, граф (Bassewitz; 1680–1749), голштинский придворный, государственный деятель, дипломат, президент тайного совета герцога Карла Фридриха (1716–1728), посланник при русском дворе (1714; 1721–1727), мемуарист

Бекенич Александр, см. Бекович-Черкасский А. П.

Бекович-Черкасская Марфа Борисовна, княгиня (урожд. Голицына; 1688–1717), жена (с 1710) А. П. Бековича-Черкасского

Бекович-Черкасская Анна Александровна (январь – май 1717), дочь А. П. Бековича-Черкасского

Бекович-Черкасская Мария Александровна (1714?–1717), дочь А. П. Бековича-Черкасского

Бекович-Черкасский Александр Петрович, князь (до принятия православия – Девлет-Гирей-мурза Бекмурзин; 1686–1717), потомок кабардинских князей, капитан Преображенского полка, руководитель военного похода в Хивинское ханство (1714–1717)

Бенкендорф Александр Христофорович, граф (1783–1844), военачальник, государственный и политический деятель, шеф корпуса жандармов и начальник III отделения (с 1826)

Бер, петербургский аптекарь

Бердяев Николай Александрович (1874–1948), философ, публицист, издательский деятель; директор издательства «ИМКА-пресс» (с 1925), редактор журнала «Путь» (Париж; 1925–1940)

Бернард Клервоский (1091–1153), французский богослов, проповедник, религиозный и политический деятель, вдохновитель Второго крестового похода

Берхгольц (Берггольц, Беркгольц) Фридрих Вильгельм (Bergholtz; 1699–1765, по др. свед., не ранее 1771), голштинский дворянин, камер-юнкер Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского, обер-камергер (1742–1746) будущего императора Петра III; автор дневника о пребывании в России (1721–1725)

Бестужев-Рюмин Алексей Петрович, граф (1742) (1693–1766), государственный деятель, дипломат, генерал-фельдмаршал (1762), канцлер Российской империи (1744–1758), сенатор (с 1741); сын П. М. Бестужева-Рюмина

Бестужев-Рюмин Михаил Петрович, граф (1742) (1688–1760), дипломат, посланник в Швеции (1721–1725; 1732–1741); брат А. П. Бестужева-Рюмина

Бестужев-Рюмин Петр Михайлович, граф (1742) (1664–1743), государственный деятель, дипломат, обер-гофмейстер Анны Иоанновны (1712–1727), нижегородский губернатор (1730–1731); отец А. П. Бестужева-Рюмина

Бестужевы, дворянский род

Би Якоб де, барон (де Бие; de Bie; 1681–1719), голландский дипломат, посол в России (1711–1718)

Бирон Эрнст Иоганн, граф (собств. Бирен (Бюрен); 1690–1772), государственный деятель, царедворец, фаворит Анны Иоанновны, обер-камергер двора (1730–1740); герцог Курляндский (1737–1740; 1762–1769)

Блиох Иван Станиславович (Соломонович) (собств. Ян Готлиб Блох; Bloch; 1836–1902), польский и российский банкир, промышленник, железнодорожный концессионер, экономист, финансист, благотворитель, деятель сионистского движения

Блок Александр Александрович (1880–1921), поэт, драматург, литературный критик

Блудов Дмитрий Николаевич, граф (1785–1864), дипломат, государственный деятель, министр внутренних дел (1832–1838) и юстиции (1837–1839), президент Петербургской академии наук (с 1855), председатель Государственного совета (с 1862) и Комитета министров (с 1861); участник литературного общества «Арзамас» (1815–1818)

Блументрост (Блюментрост) Лаврентий Лаврентьевич (1692–1755), врач, первый президент Академии наук (1725–1733), лейб-медик Петра I (с 1719)

Бобылев Владимир Сергеевич, историк, специалист по внешней политике России XVIII в.

Бобынин, майор, командир батальона, в 1717–1718 гг. – участник хивинского похода А. П. Бековича-Черкасского

Бонапарт Жозеф (1768–1844), французский государственный деятель, дипломат, король Неаполя (1806–1808) и Испании (1808–1813); брат Наполеона Бонапарта

Томашевский Юлий Осипович, см. Томашевский-Бонча Ю. О.

Боур (Баур, Бауэр) Родион Христианович (Христиан Феликс; Bauer; 1667–1717), шведский и российский (с 1700) военачальник, генерал от кавалерии (1717)

Брюс Питер Генри (Bruce; 1692–1757), прусско-шотландский военный деятель, мемуарист, путешественник, инженер-фортификатор, в 1711–1724 гг. – на русской службе; двоюродный племянник Я. В. и Р. В. Брюсов

Брюс Роман (Роберт) Вилимович (1668–1720), военный и государственный деятель, генерал-лейтенант (1713), обер-комендант Петербурга (с 1704); брат Я. В. Брюса

Брюс Яков Вилимович, граф (1721) (при рожд. Джеймс Дэниэл; 1669–1735), военный, государственный и издательский деятель, дипломат, генерал-фельдмаршал (1726), генерал-фельдцейхмейстер (1711), сенатор (1717), президент Мануфактур– (1717–1722) и Берг-коллегии (1719–1726); военный инженер, ученый-артиллерист, естествоиспытатель, астроном; брат Р. В. Брюса

Бугров Константин Дмитриевич (р. 1984), историк, специалист по русской политической истории XVIII в., преподаватель (с 2009) и профессор (с 2018) Уральского федерального университета

Булавин Кондратий Афанасьевич (ок. 1667–1708), предводитель народного восстания (1707–1708), атаман донского казачьего Бахмутского городка (с 1703)

Буланин Дмитрий Михайлович (р. 1953), филолог, издатель, специалист по литературе Древней Руси; доктор наук (1989), научный сотрудник ИРЛИ (Пушкинский Дом; с 1978); сотрудник издательства «Дмитрий Буланин» (1992–2007)

Бутурлин Иван Иванович (1661–1738), военачальник, генерал-аншеф (1721), сенатор (с 1726), с 1727 г. в опале

Бухарский хан, см. Абулфейз-хан

Бушев Петр Павлович (1899–1981), историк-иранист, дипломат, доктор наук (1976), научный сотрудник Института востоковедения (с 1951)

Бушкович Пол (Bushkovitch; p. 1948), американский историк-русист, профессор Йельского университета (с 1992)

Бычков Афанасий Федорович (1818–1899), историк, археограф, библиограф, палеограф, академик Петербургской академии наук (с 1869), директор Публичной библиотеки (с 1882), член Государственного совета (с 1890)

Бэкон Фрэнсис, виконт Сент-Олбанский (1621) (Bacon St Albans; 1561–1626), английский философ, историк, юрист, государственный и политический деятель; генеральный прокурор (1613–1621), лорд-канцлер (1618–1621)

Бэр Карл Эрнст фон (Карл Максимович; полн. Карл Эрнст Риттер фон Бэр Эдлер фон Хутхорн; Ritter von Baer Edler von Huthorn; 1792–1876), биолог, путешественник, естествоиспытатель, один из основоположников эмбриологии и сравнительной анатомии; академик (1828–1830; 1834–1862) и почетный член (1830–1834; с 1862) Императорской АН, профессор Медико-хирургической академии (1841–1852)

Валент II (Флавий Юлий Валент; 328–378), римский император (с 364)

Валерий Максим (I в. н. э.), римский писатель, автор собрания исторических анекдотов

Вандом Луи Жозеф де, герцог (Бурбон-Вандом; Bourbon-Vendome; 1654–1712), французский полководец, государственный деятель, генерал-лейтенант (1688), генерал галер Франции (1659–1694), губернатор Прованса (1659–1669)

Василий I Македонянин (ок. 811–886), византийский император (с 867), основатель Македонской династии

Василий Григорьевич, см. Нарышкин В. Г.

Васильев, отставной солдат, упоминаемый в Следственном деле царевича Алексея; сожитель М. Кузнецовой

Васильев Алексей (по прозв. Грач), протопоп из близкого окружения царевича Алексея; возможно, настоятель Исаакиевского собора (1721–1727)

Вейде Адам Адамович (1667–1720), военачальник, генерал от инфантерии (1720), президент Военной коллегии (с дек. 1717)

Вейден фон дер (искаж. Виден, Бидин, Фандер-Виден, Фон-дер-Виден), в 1717 г. – полковник в Красноводском гарнизоне

Великий Могол, см. Аурангзеб

Вельяминова Надежда Ивановна (урожд. Колюбакина в первом браке – Кикина; ум. между 1747 и 1753), жена (с 1711) А. В. Кикина

Веревкин Иван, гвардии прапорщик, один из подписавших смертный приговор царевичу Алексею (1718)

Веретенников Василий Иванович (1880–1942), историк, архивист, профессор Саратовского (с 1917) и Харьковского (1920–1930) университетов

Верховский Павел Владимирович (1879–1943), церковный деятель и историк, юрист, доктор церковного права (1917); в 1921–1924 гг. и с 1936 г. – в тюрьмах, лагерях, ссылке

Веселовский Авраам Павлович (1685–1783), дипломат, переводчик, государственный деятель; с 1719 г. – в эмиграции, с 1730-х – в Женеве

Веселовский Степан Борисович (1876–1952), историк, археограф, архивист, академик (1946), профессор Московского университета (1917–1923)

Ветерани (Ветераний, Витераний, Vetterany) Андрей, бригадир, руководитель кавалерийского отряда, участвовавшего в 1722 г. в военных действиях на Северном Кавказе

Виельгорский (искаж. Вьельгорский) Михаил Юрьевич, граф (1788–1856), композитор, музыкально-общественный деятель; хозяин музыкально-литературного салона в Петербурге

Вильгельм (Виллем) III Оранский (1650–1702), король Англии и Шотландии (с 1689), штатгальтер Нидерландов (с 1672)

Вильчек Генрих Вильгельм фон, граф (1713) (Индржих Вилем; Wilczek; 1665–1739), австрийский военный и политический деятель, дипломат, генерал-фельдмаршал (1723), чрезвычайный посол в России (1709–1711)

Виндельбанд Вильгельм (Windelband; 1848–1915), немецкий философ-идеалист, теоретик неокантианства; профессор Фрайбургского (с 1877), Страсбургского (с 1882) и Гейдельбергского (с 1903) университетов

Витворт Чарльз, см. Уитворт Ч.

Владислав IV Ваза (1595–1648), король польский и великий князь литовский (с 1633), царь московский (1610–1613)

Вобан Себастьен Ле Претр де, маркиз (Vauban; 1633–1707), французский военный инженер и теоретик, фортификатор, экономист, маршал Франции (1703)

Волков Алексей Яковлевич (ум. 1733), секретарь Походной канцелярии А. Д. Меншикова (1715), обер-секретарь Военной коллегии (с 1719), генерал-лейтенант (1727)

Волконский Григорий Иванович, князь (1666–1718, по др. свед., не ранее 1720), государственный и военный деятель, сенатор (1711–1715), начальник Тульского оружейного завода (1712–1715)

Волконский Михаил Иванович, князь (кон. 1660-х – 1717), руководитель первой следственной канцелярии (1713–1715); офицер, активный участник боевых действий, гвардии майор (1711?); стольник при дворе царицы Прасковьи Федоровны (1686–1694)

Волошин Максимилиан Александрович (наст. фам. Кириенко-Волошин; 1877–1932), поэт, переводчик, литературный и художественный критик, художник

Волынский Артемий Петрович (1689–1740), государственный деятель, дипломат, астраханский (1719–1724) и казанский (1725–1730) губернатор, кабинет-министр Анны Иоанновны (с 1738)

Вольтер (Voltaire; наст, имя и фам. Франсуа Мари Аруэ; Arouet; 1694–1778), французский философ, прозаик, историк, поэт, публицист

Воронин Иван, астраханский дворянин, в 1716 г. – посол A. П. Бековича-Черкасского к Шергази-хану

Воронов Федор Дмитриевич (ум. 1718), дьяк (с 1712), член Канцелярии розыскных дел B. В. Долгорукова (с 1714), руководитель (совм. с Г. И. Кошелевым) следственной канцелярии (с 1716)

Воронцов Михаил Семенович, светлейший князь (1782–1856), военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал (1856); новороссийский и бессарабский генерал-губернатор (1823–1844), наместник на Кавказе и главнокомандующий Отдельным кавказским корпусом (1844–1854)

Воскресенский Николай Алексеевич (1889–1948), историк российского права первой четверти XVIII в., археограф

Враский, в 1716 г. – вахмистр, сенатский курьер

Вьельгорский Михаил Юрьевич, см. Виельгорский М. Ю.

Вяземский Никифор Кондратьевич (ок. 1660–1745), учитель царевича Алексея, дьяк

Вяземский Петр Андреевич, князь (1792–1878), поэт, литературный критик, публицист, переводчик, мемуарист, государственный и общественный деятель; председатель Русского исторического общества (с 1866); сенатор (1855–1858), директор Главного управления цензуры (1856–1858)

Гагарин Алексей Матвеевич, князь (1692–1740), офицер, сын М. П. Гагарина, зять П. П. Шафирова

Гагарин Богдан Иванович, князь (1673–1722), военачальник, бригадир

Гагарин Матвей Петрович (ок. 1659–1721), государственный деятель, сибирский губернатор (1711–1719), комендант Москвы (1707), нерчинский воевода (1693–1695)

Гайдар Егор Тимурович (1956–2009), государственный и политический деятель, экономист, доктор наук (1990); один из идеологов экономических реформ нач. 1990-х; министр финансов (1991–1992), и. о. председателя правительства (1992) и министра экономики (1993–1994); председатель партии «Демократический выбор России» (1994–2001); основатель и директор Института экономической политики (с 1990)

Гайярде Фредерик (Gaillardet; 1808–1882), французский юрист, журналист, политический деятель

Галибартон Фридрих (Halliburton; собств. Халлибертон, искаж. Галибармон), инженер-фортификатор, учитель царевича Алексея

Ганнибал Барка (247–183 до н. э.), карфагенский полководец, государственный деятель

Гаусрат Адольф (Hausrath; 1837–1909), немецкий протестантский богослов, историк церкви, духовный писатель, профессор Гейдельбергского университета (с 1867)

Ге Николай Николаевич (1831–1894), живописец, рисовальщик

Гейзерих (Гензерих; ок. 389–477), король вандалов и аланов (с 428)

Геннин Георг Вильгельм де (Вилим Иванович Генин; 1676–1750), немецкий и российский (с 1697) военный инженер, организатор горно-металлургического дела, генерал-лейтенант (1728), начальник оружейных заводов (с 1734)

Генрих VIII Тюдор (1491–1547), король Англии и повелитель (с 1541 – король) Ирландии (с 1509)

Генрих Прусский (Фридрих Генрих Людвиг; 1726–1802), прусский принц, полководец, брат Фридриха II Великого

Георг I (Георг Людвиг; 1660–1727), король Великобритании и Ирландии (с 1714), курфюрст Ганновера (с 1698)

Георгий Амартол (IX в.), византийский хронист, монах

Герц Георг Генрих фон, барон (Görtz; 1668–1719), шведский государственный и политический деятель, дипломат, первый министр Карла XII (1715–1718)

Герье Владимир Иванович (1837–1919), историк, общественный деятель; организатор и руководитель Высших женских курсов в Москве (1872–1905), профессор Московского университета (1868–1904)

Гибнер (Хюбнер) Иоганн (Hübner, Huebner; 1668–1731), немецкий географ, историк

Гизен Генрих фон, см. Гюйссен Г. фон

Гиляров-Платонов Никита Петрович (1824–1887), публицист, общественный деятель, богослов, философ, литературный критик, мемуарист; гласный Московской городской думы (с 1877), издатель-редактор газеты «Современные известия» (с 1867)

Глебов Степан Богданович (ок. 1672–1718), офицер, любовник Евдокии Лопухиной

Глебов Федор Никитич (1670-е – 1731), генерал-аудитор

Годунов Борис Федорович (1552–1605), русский царь (с 1598), правитель государства (1587–1598)

Голиков Иван Иванович (1735–1801), историк Петровской эпохи, археограф, предприниматель

Голикова Нина Борисовна (1914–2008), историк, генеалог, доктор наук (1970), преподаватель (с 1954) и профессор (1973–1985) МГУ

Голицын Дмитрий Михайлович, князь (1665–1737), государственный и политический деятель, дипломат, сенатор (с 1718), один из руководителей Верховного тайного совета (1726–1730), составитель «Кондиций» (1730); киевский воевода, губернатор (1707–1718), президент Камер– (1718–1722) и Коммерц-коллегии (1727–1730); брат М. М. Голицына

Голицын Михаил Михайлович, князь (1675–1730), военный, государственный и политический деятель, генерал-фельдмаршал (1725), сенатор (1828), президент Военной коллегии и член Верховного тайного совета (с 1728); брат Д. М. Голицына

Голицын Петр Алексеевич, князь (1660–1722), государственный деятель, дипломат, сенатор (с 1711); архангелогородский (1708–1711), рижский (1713–1719), киевский (с 1719) губернатор

Головин Матвей Алексеевич (1646–1725), боярин, стольник, судья Канцелярии постоялых дворов Семеновской приказной палаты (1704–1708), Ямского приказа (1707–1710) и приказа Большого дворца

Головин Федор Алексеевич, граф (1650–1706), государственный и военный деятель, дипломат, генерал-фельдмаршал (1699), генерал-адмирал (1700), начальник Военно-Морского (с 1699) и Посольского (с 1700) приказов

Головкин Александр Гаврилович (1689–1760), дипломат, сенатор (с 1723), посол в Гааге (1731–1759); сын Г. И. Головкина

Головкин Гавриил Иванович (1660–1734), государственный деятель, дипломат, канцлер Российской империи (с 1709), президент Коллегии иностранных дел (с 1717), первый кабинет-министр (с 1731), начальник Посольского приказа (1706–1717)

Гольденберг Леонид Аркадьевич (1920–1989), историк наук о Земле, источниковед; доктор наук (1968)

Гольц Генрих фон дер, барон (Goltz; 1648–1725), саксонский и российский (с 1707) военачальник, генерал-фельдмаршал-лейтенант (1707)

Гордон Патрик Леопольд (Петр Иванович; Gordon of Auchleuchries; 1635–1699), шотландский и российский (с 1661) военачальник, генерал-аншеф (1689), контр-адмирал (1694); автор дневника

Грибов Анисим (ум. после 1651), астраханский купец, дипломат; в 1641–1643 и 1646–1647 гг. – глава посольства в Среднюю Азию

Григорий I Великий (Святой Григорий, Григорий Двоеслов; ок. 540–604), итальянский религиозный деятель, папа римский (с 590)

Григорий VII (при рожд. Ильдебрандо (Хильдебранд); между 1015 и 1020–1085), итальянский религиозный деятель, папа римский (с 1073)

Григорьев Леонтий, священник из близкого окружения царевича Алексея

Грунд Георг (Йорген; Grund), датский дипломат, посланник в России (1705–1710)

Гуго Гроций (де Гроот; de Groot; 1583–1645), голландский юрист, государственный деятель, философ, богослов, драматург, поэт

Гурвич Георгий Давидович (1894–1965), российский и французский (с 1925) правовед, социолог

Гуттен Ульрих фон (Hutten; 1488–1523), немецкий гуманист, поэт, теоретик стихосложения, сатирик, публицист, один из главных идеологов Реформации

Гюйссен (искаж. Гизен) Генрих Фридрих фон, барон (Hüyssen; 1666–1739), немецкий юрист, публицист, российский дипломат; посол России в Австрии (1705–1708); воспитатель (1703–1705) царевича Алексея; в 1702 г. приглашен в Россию для пропаганды взглядов русского правительства в европейской печати

Даль Владимир Иванович (1801–1872), прозаик, лексикограф, этнограф

Данилова Елизавета Николаевна (1891–1956), юрист, преподаватель Московского института народного хозяйства имени Г. В. Плеханова (1914–1925), заведующая Юридическим бюро Народного комиссариата труда (1922–1930)

Девиер Антон Мануилович, граф (1673–1745), государственный деятель, генерал-аншеф (1744), генерал-адъютант (1711), генерал-полицмейстер Санкт-Петербурга (1718–1727, 1744–1745), начальник Охотского порта (1739–1742)

Девизик, подполковник, в 1717 г. – участник хивинского похода А. П. Бековича-Черкасского

Девияно Марко, см. Авиано д’ М.

Девлет, воин Аюки-хана

Девлет-Гирей-мурза, см. А. П. Бекович-Черкасский

Демидов Никита Демидович (собств. Антуфьев (Антюфеев); 1656–1725), промышленник, основатель династии Демидовых

Денгоф (искаж. Денгов) Станислав Эрнест (Denhoff; ок. 1673–1728), польско-литовский государственный и военный деятель, гетман польный литовский (с 1709), воевода полоцкий (с 1722)

Дзялинский (Дзялыньский) Томаш (Działynski; 1656–1714), польский придворный, военный и государственный деятель, в 1712 г. – предводитель Коронного трибунала, хелмненский воевода (1702–1714)

Дий (в миру – Дорофей Щербачев; казнен в 1699), монах Предтечева монастыря в Азове

Димитрий Ростовский (в миру Данила (Даниил) Саввич Туптало; 1651–1709), церковный деятель, митрополит Ростовский и Ярославский (с 1702); духовный писатель, агиограф, проповедник, педагог, составитель сборника житий святых «Четьи-Минеи» (1684–1705)

Дионисий Младший (Дионисий II; 397–337 до н. э.), тиран Сиракуз (367–356; 347–344 до н. э.), сын Дионисия Старшего

Дионисий Старший (Дионисий I; ок. 430–367 до н. э.), тиран Сиракуз (405 до н. э.), отец Дионисия Младшего

Дир (ум. ок. 882), киевский князь, по одной из версий правивший совместно с Аскольдом

Дмитрий Иванович Донской (1350–1389), князь Московский (с 1359), великий князь Владимирский и князь Новгородский (с 1363)

Долгоруков (Долгорукий) Василий Владимирович, князь (1667–1746), военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал (1728), член Верховного тайного совета (1728–1730), сенатор (1730–1731), президент Военной коллегии (с 1741); брат М. В. Долгорукова, племянник Ю. А. Долгорукова

Долгоруков (Долгорукий) Василий Лукич, князь (1670–1739), дипломат, государственный деятель, член Верховного тайного совета (1727–1730), сенатор (1723), посол в ряде европейских стран

Долгоруков (Долгорукий) Григорий Федорович, князь (1656–1723), дипломат, военачальник, сенатор (1721); посол при польском дворе (1701–1706; 1707–1712; 1715–1721); брат Я. Ф. Долгорукова

Долгоруков (Долгорукий) Михаил Владимирович, князь (1667–1750), военный и государственный деятель, сенатор (с 1711), губернатор Сибири (1724–1728); брат В. В. Долгорукова, племянник Ю. А. Долгорукова

Долгоруков (Долгорукий) Яков Федорович; 1639–1720), военный и государственный деятель, дипломат, боярин (1697), генерал-пленипотенциар-кригскомиссар (1711–1716), сенатор (с 1716), генерал-комиссар (1700); брат Г. Ф. Долгорукова

Долгоруковы (Долгорукие), дворянский и княжеский род

Долгоруковы (Долгорукие): государственные и военные деятели, дипломаты князья Юрий Алексеевич (при рожд. Софроний; 1602 или 1604–1682), боярин (с 1648), начальник Пушкарского приказа (1651–1677) и приказа Казанского дворца (1663–1679), главнокомандующий при подавлении бунта Степана Разина (1670), дядя В. В. и М. В. Долгоруковых; его сын Михаил Юрьевич (ок. 1631–1682), боярин (1671), опекун царевича Федора Алексеевича, судья в приказе Казанского дворца (1672–1679)

Дольчино, фра («Сладчайший»; ок. 1250–1307), итальянский религиозный деятель, проповедник; ересиарх, глава секты «апостольских братьев»

Досифей (в миру Демид (Диомид) Глебов; ум. 1718), церковный деятель, епископ Ростовский и Ярославский (с 1711)

Достоевский Федор Михайлович (1821–1881), прозаик, публицист

Дрексель (Дрекселий) Иеремия (Drexel, Drechsel; 1581–1638), немецкий богослов, проповедник, духовный писатель иезуитского направления, один из идеологов «охоты на ведьм»

Дубасов, в 1714 г. – адъютант Б. П. Шереметева

Дубровский Федор Петрович (ум. 1718), стольник, приближенный царевича Алексея

Еварлаков Федор Борисович, см. Эварлаков Ф. Б.

Евдокия Федоровна, царица, см. Лопухина Е. Ф.

Евфросиния (ок. 790 – после 836), дочь византийского императора Константина VI (771–797 или 805), вторая жена Михаила II

Екатерина I Алексеевна (урожд. Марта Скавронская; 1684–1727), российская императрица (с 1725), жена (с 1712) Петра I

Екатерина II Великая (Екатерина Алексеевна; урожд. София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская; 1729–1796), российская императрица (с 1762)

Екатерина Ивановна (Иоанновна) (1692–1733), царевна, племянница Петра I, дочь Ивана V Алексеевича

Елизавета Кристина Брауншвейг-Вольфенбюттельская (1691–1750), жена Карла VI, сестра Шарлотты Кристины Софии Брауншвейг-Вольфенбюттельской

Елизавета Петровна (1709–1761), российская императрица (с 1741), дочь Петра I и Екатерины I

Елизарьев (Елизаров) Ларион Елизарович (ум. 1702), государственный чиновник, дьяк Стрелецкого приказа (с 1696), доносчик по делу И. Е. Цыклера (1697)

Ельцин Борис Николаевич (1931–2007), государственный и политический деятель, президент РФ (1991–1999), председатель Верховного Совета РСФСР (1990–1991), первый секретарь Свердловского обкома КПСС (1976–1985)

Ермолов Алексей Петрович (1777–1861), военачальник, государственный деятель, дипломат, генерал от инфантерии (1818) с зачислением по артиллерии (1837), командующий Отдельным Кавказским корпусом (1816–1827)

Ершов Василий Семенович (1672 – после 1729), государственный деятель, думный дьяк (1692); и. о. московского губернатора (1711), вице-губернатор (1712–1719), судья Поместного (1711–1719) и начальник Монастырского (1721–1723) приказов

Есипов Григорий Васильевич (1812–1899), историк, архивист, цензор; заведующий Общим архивом Министерства Двора (с 1882)

Етцышхен Наша, доверенное лицо Шергази-хана

Ефросинья Федоровна (1700–1748), любовница царевича Алексея, крепостная девка Н. К. Вяземского, по некоторым сведениям, пленная крещеная финка

Женя, в 1980-х – житель острова Кизыл-Су

Живов Виктор Маркович (1945–2013), филолог, культуролог, специалист по истории русского литературного языка; заместитель директора Института русского языка им. В. В. Виноградова (с 1997), доктор наук (1992), профессор Калифорнийского университета в Беркли (с 1995)

Житомирская Сарра Владимировна (1916–2002), историк, архивист, переводчик, мемуарист; кандидат наук (1945), сотрудник (1945–1978; в 1952–1975 – заведующая) Отдела рукописей Государственной библиотеки им. Ленина; заместитель главного редактора декабристской серии «Полярная звезда» (1979–1992)

Жозеф-Наполеон Бонапарт, см. Бонапарт Ж.

Зайфертиц (Зейфертиц) Ганс Адам фон, барон (1711) (Seyffertitz; 1666–1736), польско-саксонский придворный, военный деятель

Зайцов Петр, адъютант А. П. Бековича-Черкасского

Заманов (Саманов) Михаил Борисович, князь (ум. 1717), астраханский купец

Заозерский Александр Иванович (1874–1941), историк, специалист по социальной истории России XVII–XVIII вв., преподаватель (с 1915) и профессор (1918–1923) Петроградского университета

Зотов Василий Никитович (Никитич), граф (1668–1729), государственный деятель, генеральный ревизор Сената (1715–1719), казанский губернатор (1727–1728), начальник Канцелярии переписных дел (1719–1723); генерал-майор (1725); сын Н. М. Зотова

Зотов Никита Моисеевич, граф (1710) (ок. 1644–1718), государственный деятель, царедворец, руководитель тайной полиции; учитель Петра I (1677–1680), думный дьяк (1683–1692), генерал-президент Ближней канцелярии и начальник Печатного приказа (1701–1710), государственный фискал (с 1711); «князь-папа» («всешутейший патриарх»); отец В. Н. Зотова

Зубов Валериан (Валерьян) Александрович, граф (1771–1804), военачальник, генерал от инфантерии (1795), главнокомандующий войсками во время Персидского похода (апрель – декабрь 1796)

Иаков Игнатьевич, см. Игнатьев Я. И.

Иван (Иоанн) IV Грозный (1530–1584), первый русский царь (с 1547), князь московский (с 1533)

Иван (Иоанн) V Алексеевич (Романов; 1666–1696), русский царь (с 1682)

Иван Афанасьевич, ключарь, см. Чириков И. А.

Иван Иванович (Иоанн Иоаннович; 1554–1581), русский царевич, сын Ивана Грозного

Иванов Автоном (Автомон) Иванович (ум. 1709), думный дьяк Поместного приказа (с 1689), глава Иноземного, Рейтарского и Пушкарского приказов

Ивинский, возможно, Андреян (Адриан) Васильевич (ок. 1658–1712), подмосковный помещик, в 1685 г. – капитан московских стрельцов

Игнатьев Яков (Иаков) Игнатьевич (ум. 1718), протоиерей, духовник царевича Алексея

Илмаметь, юртовский татарин, в 1717–1718 гг. – курьер М. И. Чирикова

Ильин Игнатий Петрович, капитан, в 1713–1719 гг. – член Канцелярии рекрутного счета

Иннокентий XI (в миру Бенедетто Одескальки; Odescalchi; 1611–1689), итальянский церковный деятель, папа римский (с 1676)

Иоаким (в миру Иван Петрович Савёлов; 1621–1690), церковный деятель, патриарх Московский и всея Руси (с 1674)

Иоанн XII (в миру Октавиан Тусколо; 937–964), итальянский церковный деятель, папа римский (955–963)

Иоахим Флорский (Калабрийский) (собств. Джоаккино да Фьоре; между 1130 и 1135–1202), итальянский богослов, экзегет, мистик

Иосиф I Габсбург (1678–1711), император Священной Римской империи (с 1705), сын Леопольда I

Исаев Илья Иванович (1674–1741), государственный деятель, обер-инспектор Рижского (с 1712) и Главного (с 1721) магистратов, вице-президент Коммерц-коллегии (1731–1733)

Исидор-странноприимец (ок. 318 – ок. 403), александрийский церковный деятель

Калигула (Гай Юлий Цезарь Август Германик; 12–41), римский император (с 37)

Каменский Александр Борисович (р. 1954), историк, доктор наук (1998), преподаватель (с 1988) и заведующий кафедрой РГГУ (1996–2010) и ВШЭ (2010–2015), руководитель Школы исторических наук ВШЭ (с 2015)

Кампанелла Томмазо (при рожд. Джованни Доменико; 1568–1639), итальянский философ, теолог, писатель, монах-доминиканец (с 1582)

Каплан I Герай (Гирей; 1678–1738), крымский хан (1707–1708; 1713–1715; 1730–1736)

Кардинал, см. Баронио Ч.

Карл I Великий (742, по др. свед., 747 или 748–814), король франков (с 768), король лангобардов (с 774), герцог Баварии (с 788), император Запада (с 800); отец Людовика I Благочестивого

Карл VI Габсбург (1685–1740), император Священной Римской империи (с 1711)

Карл XII (1682–1718), король Швеции (с 1697), полководец

Карл Леопольд Мекленбург-Шверинский (1678–1747), герцог Мекленбург-Шверинский (с 1713); муж Екатерины Ивановны

Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский (1700–1739), герцог Гольштейна (с 1702); зять Петра I, племянник Карла XII

Карлейль (Карлайл) Томас (Саrlyle; 1795–1881), английский (шотландский) публицист, историк, философ, литературный критик, переводчик, прозаик

Катилина Луций Сергий (ок. 108 – 62 до н. э.), римский политический деятель, глава политического заговора

Квинт Курций Руф (I в. до н. э.), римский историк, автор «Истории Александра Великого Македонского»

Келер Дмитрий Егорович (1807–1839), чиновник Военного министерства, переводчик дневника П. Гордона

Кереитов Михаил Федорович (ум. 1717), астраханский дворянин, комендант Красного Яра, посол А. П. Бековича-Черкасского в Хиву

Кикин Александр Васильевич (1670–1718), военно-морской деятель, дипломат, первый начальник Петербургского адмиралтейства (1707–1715), доверенное лицо царевича Алексея; сын В. П. Кикина

Кикин Василий Петрович (ум. 1676), военный и государственный деятель, стольник, полковой воевода, дипломат; отец А. В. Кикина

Кикин Логин Михайлович, боярин, основатель рода Кикиных, выходец из Польши (2-я пол. XIV в.)

Кикина Надежда Ивановна, см. Вельяминова Н. И.

Кикины, боярский и дворянский род

Киселев Михаил Александрович (р. 1984), историк, кандидат наук (2010), научный сотрудник Института истории и археологии (Екатеринбург; с 2009), преподаватель УрФУ (с 2011)

Кишкин Семен Тимофеевич (ок. 1680–1740), подрядчик, полковник, член Правления гетманского правительства (1734–1735), комендант города Глухова (1731–1740), член Генеральной военной канцелярии (1733–1734), курьер Петра I

Ключевский Василий Осипович (1841–1911), историк, политический мыслитель

Князьков Сергей Александрович (1873–1919), историк

Кожин Александр Иванович (ум. после 1733), картограф, морской офицер

Козьма Индикоплов, византийский купец, богослов, автор трактата «Христианская топография» (535–547)

Колетти Либерий (Ливерий) (в монашестве (с 1718) Евфимий; 1683–1738 или 1739), церковный деятель, богослов греческого происхождения; член Синода (с 1730), архимандрит Новоспасского (с 1728) и Чудова (до 1735) монастырей

Колычев (Колычов) Василий Иванович (прозвище в кругу царевича Алексея — Ад; ок. 1690 – после 1718), приятель царевича Алексея, сын кормилицы Петра I княгини Мавры Григорьевны Долгоруковой; в 1718 г. сослан на Камчатку

Колычев (Колычов) Степан Андреевич (1674 или 1679–1735), военный и государственный деятель, первый герольдмейстер и президент Юстиц-коллегии (1722), азовский вице-губернатор (1713–1721), воронежский комендант (1707–1710)

Колычев-Хлызнев Василий Иванович (после 1660–1709), в 1692 г. – стольник при царице Прасковье Федоровне, муж М. А. Колычевой-Хлызневой

Колычева-Хлызнева (Колычова) Марфа Афанасьевна (по некоторым сведениям, урожд. Чирикова, в первом браке Муханова, в третьем – Булыгина; после 1680–1726), кормилица царевича Алексея; сестра И. А. Чирикова, В. И. Колычева-Хлызнева

Кольцов-Мосальский Иван Михайлович, князь (ок. 1640–1714), военный и государственный деятель, генерал-аншеф, стольник (1668–1692), стряпчий (с 1658)

Комарова Ирина Бенедиктовна (р. 1933), переводчик

Конде, см. Людовик II де Бурбон-Конде

Константин I Великий (Флавий Валерий Аврелий Константин; ок. 285–337), римский император (с 306)

Корб Иоганн Георг (Korb; 1672–1741), немецкий дипломат, государственный деятель, секретарь посольства в Москву (1698–1699), автор дневника

Королек Василий, в 1721 г. – столяр в доме А. Д. Меншикова

Корсаков Дмитрий Александрович (1843–1919), историк, профессор Казанского университета (1881–1912)

Корсаков Яков Никитич, см. Римский-Корсаков Я. Н.

Корсун Николай Георгиевич (1876–1958), военачальник, военный историк, статистик, географ; генерал-майор (1917), генерал-лейтенант (1940), преподаватель Военной академии им. М. В. Фрунзе (с 1923)

Корчмин Василий Дмитриевич (ок. 1672–1731), военный деятель, инженер-артиллерист, фортификатор, географ, гидрограф, пиротехник, предприниматель; генерал-майор (1726)

Костомаров Николай Иванович (1817–1885), историк, этнограф, поэт, прозаик, литературный критик, общественный деятель; профессор Киевского (1846–1847) и Петербургского (1859–1862) университетов

Кохановский Симон (в миру Петр; 1-я четв. XVIII в.), церковный деятель, иеромонах, переводчик, проповедник

Кошелев Герасим Иванович (1671–1722), государственный и военный деятель, начальник Канцелярии подрядных (1715) и розыскных (1716–1718) дел, президент Камер-коллегии (1722), полковник (1715)

Крекшин Андрей Иванович, самозванец, выдававший себя в 1712–1715 гг. за царевича Алексея, сын рейтара

Кристиан VI (1699–1746), король Дании и Норвегии (с 1730)

Кристиан Август Гольштейн-Готторпский (1673–1726), князь-епископ Любека (с 1705)

Кромвель Оливер (Cromwell; 1599–1658), вождь Английской революции, военачальник, государственный и политический деятель; лорд-генерал (1650–1653) и лорд-протектор (с 1653) Англии, Ирландии и Шотландии, генерал-лейтенант парламентской армии (1643–1650)

Кропотов Гаврила Семенович (ум. 1730), военачальник, генерал-майор (1719)

Крымский хан, см. Каплан I Герай

Кузнецова Мария Абросимовна (Обросимова), воровка, фигурирующая в Следственном деле царевича Алексея

Кулбасова Варвара, нянька детей A. Д. Меншикова, любовница B. Королька

Кулон (Колон) Алеферий (Арефий) де (Coulomb; ум. 1735), французский и российский военный инженер, генерал-лейтенант, начальник Санкт-Петербургской инженерной школы (1719–1722), генерал-директор инженерных войск (1726–1727)

Кунимунд (ум. 567), король гепидов (с 560)

Куракин Борис Иванович (1676–1727), дипломат, военный деятель, генерал-майор (1714), посол в Голландии (1712–1714), Франции (с 1724); мемуарист, автор дневника

Курбатов Алексей Александрович (1663–1721), государственный деятель, финансист, архангельский губернатор (1711–1714), начальник Канцелярии каменных дел (1705–1709)

Курукин Игорь Владимирович (р. 1953), историк, специалист по истории России XVII–XVIII вв., доктор наук (2004), профессор РГГУ (с 1994)

Кюстин Астольф Луи Леонор де, маркиз (Custine; 1790–1857), французский прозаик, публицист, историк, мемуарист, путешественник; автор книги «Россия в 1839 году»

Лавальер Луиза де, герцогиня (Франсуаза Луиза де Ла Бом Ле Блан де Лавальер и де Вожур; La Baume Le Blanc de la Vallière et de Vaujours; 1644–1710), фаворитка Людовика XIV (1661–1667)

Лави Анри (La Vie; 1678–1738?), французский коммерсант, дипломат, шпион, посол в России (1713–1721)

Лавров, в 1714 г. – адъютант Б. П. Шереметева

Лавров Александр Сергеевич (р. 1966), российский и французский (с 2004) историк, специалист по истории России XVII–XVIII вв., доктор наук (2001); преподаватель СПбГУ (1991–2002), профессор Университетов Париж VIII (2004–2012) и Париж-Сорбонна (с 2012)

Ладыженский (Лодыженский) Михаил Михайлович (1731, по др. свед., 1723–1801), инженер-майор (с 1763), исследователь каспийского побережья

Лапин Владимир Викентьевич (р. 1954), историк, архивист, доктор наук (2008), директор РГИА (1992–1996); преподаватель (с 1996), профессор, декан факультета истории (1997–2002) Европейского университета в СПб

Лвов, см. Львов П. Л.

Лев (Леон) VIII (ум. 965), итальянский церковный деятель, папа римский (с 963)

Лёвенвольде Герхард Иоганн (Löwenwolde; ум. 1723), шведско-эстляндский, курляндский, саксонский и российский военный деятель, дипломат, придворный; полномочный представитель Петра I в Ливонии и Эстонии (1710–1713), обер-гофмейстер двора кронпринцессы Шарлотты (1713–1721)

Лезюр Шарль-Луи (Lesur; 1770–1849), французский историк, публицист, поэт, драматург

Лейбниц Готфрид Вильгельм (Leibniz; 1646–1716), немецкий философ, математик, физик, юрист, историк, лингвист, дипломат

Ленин (наст. фам. Ульянов; 1870–1924), революционер, государственный и политический деятель, экономист, философ; один из основателей РСДРП(б) (1903) и Советского государства (1917), председатель Совнаркома (с 1917)

Ленский Анатолий Васильевич (1938–1998), журналист, ответственный секретарь газеты «Знамя труда» (Красноводск, ныне Туркменбаши), главный редактор газеты «Голос Туркменбаши»

Леонтьев Михаил Иванович (1672–1752), военачальник, государственный деятель, генерал-аншеф (1741), сенатор (1740), губернатор (с 1738) и генерал-губернатор (с 1741) Киева; двоюродный дядя Пempa I — 402

Леопольд I Габсбург (1640–1705), император Священной Римской империи (с 1658); отец Иосифа I

Лещинский, см. Станислав I Лещинский

Лжедмитрий I, см. Отрепьев Г. Б.

Ливен Ханс Хенрик фон, граф (1719) (Liewen; 1664–1733), шведский военачальник, генерал-лейтенант и директор Адмиралтейства (1714)

Ливерий, см. Колетти Л.

Лириа-и-Херика Джеймс Фрэнсис (Диего Франсиско) Фитц-Джеймс Стюарт де, герцог Бервик (1734) (Berwick у Liria у Xerica; 1696–1738), испанский военный деятель, дипломат, посол в России (1727–1730), генерал-фельдмаршал (1724)

Лициния Евдоксия (422–462), жена Валентиниана III (с 437) и Петрония Максима (455)

Ло (Ляус) Джон (Law (Laws) of Lauriston; 1671–1729), шотландский экономист, финансист, банкир, авантюрист; генеральный контролер финансов Франции (1720)

Локк Джон (Locke; 1632–1704), английский философ, педагог, политический деятель, основоположник либерализма

Ломоносов Михаил (Михайло) Васильевич (1711–1765), ученый-естествоиспытатель, энциклопедист, поэт, переводчик, филолог, художник-мозаист

Лопухин Абрам (Авраам) Федорович (ум. 1718), придворный, дипломат, политический деятель; стольник царицы Натальи Кирилловны (1676–1686) и Петра I (с 1692), брат Е. Ф. Лопухиной

Лопухина Евдокия (Авдотья) Федоровна (до 1689 – Прасковья Илларионовна, в монашестве Елена; 1669–1731), русская царица (1689–1698), первая жена Петра I, мать царевича Алексея

Лоскутов Алексей, переводчик при хане Аюке —

Лосс Иоганн Адольф фон, граф (1741) (Loß; 1690–1759), польско-саксонский государственный деятель, кабинет-министр, дипломат

Лосс Иоганн Каспар фон (Loß; ум. 1711), польско-саксонский государственный деятель, премьер-министр

Лосский Николай Онуфриевич (1870–1965), религиозный философ, психолог, мемуарист; преподаватель Петербургского (1900–1921), профессор Русского народного (Прага; 1922–1929) и Братиславского (1942–1945) университетов, Свято-Владимирской семинарии (США; 1947–1950)

Лотарь I (795–855), император Запада (Священной Римской империи; с 817), Баварии (814–817), Италии (818–843), Средне-Франкского королевства (с 843); сын Людовика Благочестивого

Луппов Сергей Павлович (1910–1988), архивист, книговед, библиограф, историк, доктор наук (1973)

Львов Петр Лукич, князь (ум. 1715), военный и государственный деятель, стольник (с 1660), окольничий (с 1688), наместник в Казани (1708–1710)

Любомирский Иероним Августин, князь (1647–1706), польский государственный и военный деятель, гетман великий коронный (с 1702), кастелян Кракова (с 1702)

Людовик I Благочестивый (778–840), король франков и император Запада (Священной Римской империи; с 814), король Аквитании (781–814); отец Лотаря I, сын Карла Великого

Людовик II де Бурбон, принц Конде (1646) (Великий Конде; 1621–1686), французский полководец, генералиссимус

Людовик XIV Великий (Луи-Дьёдонне; 1638–1715), король Франции и Наварры (с 1643)

Людовик XV Возлюбленный (1710–1774), король Франции (с 1715)

Лютер Мартин (Luther; 1483–1546), немецкий религиозный деятель, теолог, основатель лютеранства и движения Реформации, переводчик Библии

Ляус Джон, см. Ло Д.

Мавродин Владимир Васильевич (1908–1987), историк Древней Руси, организатор науки; доктор наук (1940), преподаватель (с 1934), профессор (с 1940) и декан исторического факультета (1940–1971) ЛГУ; председатель Головного совета по истории Министерства высшего образования РСФСР (1970–1982)

Магницкий Михаил Леонтьевич (1778–1844), государственный чиновник, поэт, публицист, журналист; попечитель Казанского учебного округа (1819–1825), симбирский губернатор (1817–1819); автор официальных записок о всемирном масонском заговоре, об изъятии из преподавания права и философии

Мазарини (Мадзарино, Маццарино) Джулио Раймондо (Маzarini; Жюль Мазарен; 1602–1661), французский церковный, политический и государственный деятель, дипломат; первый министр Франции (с 1643), кардинал (с 1641)

Майориан (искаж. Майоран, полн. имя Флавий Юлий Валерий Майориан; 420–461), император Западной Римской империи (с 457)

Макаров (Макарьев) Алексей Васильевич (1674 или 1675–1750), государственный деятель, кабинет-секретарь Петpa I (c 1710), президент Камер-коллегии (1727–1732); один из создателей Верховного тайного совета (1725)

Макиавелли Никколо ди Бернардо (Machiavelli; 1469–1527), итальянский политический мыслитель, историк, военный теоретик, дипломат (1498–1512); прозаик, драматург, поэт

Маккавеи (Маккабим), род иудейских царей и верховных жрецов из династии Хасмонеев (167–37 до н. э.)

Маккензи-Куин Джордж (Масkenzie-Quin), английский дипломат, посол в Польше (1710–1714) и России (1714–1715)

Макшеев, капитан, в 1717–1718 гг. – участник хивинского похода А. П. Бековича-Черкасского

Маленькой (Маленьков) Семен Мартынович (ум. 1701), купец, путешественник в Иран и Индию (с 1695)

Мангла-Кашка, калмыцкий воин

Манштейн Кристоф Герман фон (Manstein; 1711–1757), прусский военачальник, генерал-майор (1754), в 1736–1744 гг. – на русской службе; мемуарист, автор «Записок о России»

Маньян Жан-Батист Ноэль (Иван) (Magnan; 1682–1752), французский дипломат, секретарь посольства в России (1726–1733); в 1714–1723 гг. – на русской службе: советник Коммерц– и Мануфактур-коллегии

Мардефельд Густав фон, барон (Mardefeld; 1664–1729), шведско-немецкий дипломат, прусский посланник в России (1717–1728); живописец, акварелист, миниатюрист

Мария Алексеевна Романова (1660–1723), царевна, дочь Алексея Михайловича, единокровная сестра Петра I

Маркович Яков Андреевич (1696–1770), украинский государственный деятель, мемуарист, переводчик, генеалог, историк – 271

Маркс Карл Генрих (Маrх; 1818–1883), немецкий философ, экономист, политический мыслитель, общественный деятель, один из основоположников марксизма

Мартынов Вячеслав Федорович, военный историк, юрист

Масалский, см. Кольцов-Мосальский И. М.

Маяковский Владимир Владимирович (1893–1930), поэт, драматург, теоретик искусства, журналист, актер, литературный деятель, революционер; главный редактор журналов «ЛЕФ» (1923–1925) и «Новый ЛЕФ» (1927–1928)

Медушевский Андрей Николаевич (р. 1960), историк, социолог, политолог, правовед, доктор философских наук (1994), профессор ВШЭ (с 1998), главный редактор журнала «Российская история» (2007–2012)

Мекленбургский, герцог, см. Карл Леопольд Мекленбург-Шверинский

Мельнов Дмитрий, стрелецкий пятидесятник, доносчик по делу Ф. Л. Шакловитого

Меншиков Александр Данилович, светлейший князь (1673–1729), государственный и военный деятель, фаворит Петра I, фактический правитель России (1725–1727), генералиссимус (1727), президент Военной коллегии (1718–1724; 1726–1727)

Миллер Федор Иванович (Герард Фридрих Мюллер; 1705–1783), историк, этнограф, географ, педагог, путешественник, издатель

Милославский Иван Михайлович, боярин (1677) (1635–1685), государственный и военный деятель, царедворец, начальник ряда приказов (1677–1683), окольничий (1660); один из организаторов стрелецкого бунта

Милюков Павел Николаевич (1859–1943), историк, государственный, политический и общественный деятель, один из создателей (1905) и лидеров партии кадетов; публицист, мемуарист; министр иностранных дел (2 марта – 1 мая 1917), редактор газеты «Последние новости» (Париж; 1921–1940)

Михаил II Травл («Косноязычный»; ок. 770–829), византийский император (с 820), отец Феофила

Михаил III (840–867), византийский император (с 842), сын Феофила и Феодоры

Михаил Федорович Романов (1596–1645), первый русский царь из династии Романовых (с 1613)

Молох, см. Нарышкин И. И.

Молчанов Иван Иванович, дьяк

Молчанов Николай Николаевич (1925–1990), историк, специалист по истории Франции и Петровской эпохи; доктор наук (1963), профессор Института всеобщей истории, заведующий кафедрой в Университете дружбы народов (1961–1967)

Монс Виллим Иванович (Mons; 1688–1724), царедворец, фаворит Екатерины I

Мор Томас, сэр (More; 1478–1535), английский государственный деятель, прозаик, философ, юрист, основоположник утопического социализма; лорд-канцлер Англии (1529–1532)

Морштын (Морштейн) Стефан Александр (Morsztyn; 1750? – между 1738 и 1740), польский государственный деятель, дипломат, и его жена Элеонора (урожд. Шлибен (Schlieben), в первом браке Дамбска; 1682–1737)

Муравьев(-Карс(с)кий) Николай Николаевич (1794–1866), военный, государственный и политический деятель, дипломат, один из организаторов преддекабристских кружков, генерал от инфантерии (1853), наместник на Кавказе и главнокомандующий Отдельным кавказским корпусом (1854–1856); исследователь каспийского побережья, мемуарист

Мурзакевич Николай Никифорович (1806–1883), историк, археолог, директор Ришельевского лицея

Мусина-Пушкина Ирина (Арина) Михайловна (урожд. Луговская; ок. 1637–1701), мать И. А. Мусина-Пушкина

Мусин-Пушкин Иван Алексеевич, граф (1710) (ок. 1660–1730), государственный деятель, боярин (1698), сенатор (с 1715), градоначальник Москвы (1725–1727), глава Монастырского приказа (1701–1715), воевода в Астрахани (1693–1700)

Мусина-Пушкина Мавра Тимофеевна (урожд. Савёлова), жена И. А. Мусина-Пушкина, племянница патриарха Иоакима

Мухин Олег Николаевич (р. 1974), историк, специалист по истории Петровской эпохи, доктор наук (2015), доцент Томского педагогического университета

Мякинин Алексей Антонович (после 1680–1735), государственный и военный деятель, генерал-майор (1724), генерал-фискал (1723–1727), воронежский губернатор (с дек. 1734)

Надир-шах Афшар (1688–1747), шах Персии (с 1736), полководец

Наполеон I Бонапарт (1769–1821), французский император (1804–1815), полководец

Нартов Андрей Константинович (1693–1756), механик, изобретатель

Нарышкин Алексей Иванович (прозвище в кругу царевича Алексея — Сатана; ум. до 1732), государственный деятель, воевода Ярославской провинции (1719–1721), угличский комендант (1710–1715), комнатный стольник (1686), один из воспитателей царевича Алексея

Нарышкин Андрей Федорович (прозвище в кругу царевича Алексея — Адам; ум. 1715), государственный деятель, дипломат, комнатный стольник (1686), воевода в Тобольске (1693–1698); двоюродный брат царицы Натальи Кирилловны

Нарышкин Василий Григорьевич (прозвище в кругу царевича Алексея — Благодетель), комнатный стольник (1692); брат С. Г. Нарышкина

Нарышкин Иван Иванович (прозвище в кругу царевича Алексея — Молох; 1668–1735), военный деятель, комнатный стольник (1692), в 1713–1716 гг. – придворный царевны Натальи Алексеевны

Нарышкин Семен Григорьевич (1683–1747), дипломат, придворный, генерал-аншеф (1730), обер-гофмейстер, и. о. гетмана Малороссии (1733–1734), комнатный стольник (1692); брат В. Г. Нарышкина

Нарышкина Анна Петровна, см. Шереметева А. П.

Нарышкина Наталья Кирилловна, см. Наталья Кирилловна

Наталья Алексеевна (1673–1716), царевна, сестра Петра I

Наталья Алексеевна (1714–1728), великая княжна, дочь царевича Алексея

Наталья Кирилловна (урожд. Нарышкина; 1651–1694), русская царица (1671–1676), вторая жена (с 1671) Алексея Михайловича, мать Петра I

Наумов Андрей Михайлович (ум. после 1721), капитан Нарвского гарнизонного полка, в 1715–1716 гг. обвинявшийся в краже казенного зерна

Наумов Иван Андреевич, сын А. М. Наумова

Нейман, капитан, в 1717–1718 гг. – участник хивинского похода А. П. Бековича-Черкасского

Нелединский-Мелецкий Юрий Степанович (ум. до 1755), государственный деятель, сенатор (с 1726), обер-комендант Ярославля, стольник при царице Прасковье Федоровне (1686–1692)

Нерон Клавдий Цезарь Август Германик (при рожд. Луций Домиций Агенобарб; 37–68), римский император (с 54)

Нестеров Алексей Яковлевич (1651–1724), один из руководителей тайной полиции, обер-фискал (с 1715)

Никифор II Фока (ок. 912–969), византийский император (с 963), военачальник

Николай I Павлович (1796–1855), российский император (с 1825)

Николай II Александрович (1868–1918), российский император (с 1894)

Никон (в миру Никита Минов; 1605–1681), церковный и политический деятель, реформатор церкви; патриарх Московский и всея Руси (1652–1667)

Ницше Фридрих Вильгельм (Nietzsche; 1844–1900), немецкий философ, филолог-классик, композитор, поэт; профессор Базельского университета (1868–1879)

Огильви Георг Бенедикт фон, барон (Ogilvy; 1651–1710), немецкий (с 1664), российский (с 1703) и польско-саксонский (с 1706) военачальник, генерал-фельдмаршал (1703)

Октавиан Август (Гай Юлий Цезарь Октавиан Август; при рожд. Гай Октавий Фурин; 44–27 до н. э. – Гай Юлий Цезарь; 63–14 до н. э.), первый римский император (с 27 до н. э.)

Ольденбург Сергей Федорович (1863–1934), востоковед-индолог, политический и государственный деятель, один из лидеров партии кадетов; академик (1903), непременный секретарь Академии наук (1904–1929), директор Института востоковедения (с 1930), преподаватель (с 1889) и профессор (1897–1899) Петербургского университета; член Государственного совета (с 1912), министр народного просвещения (июль – август 1917)

Орлов Василий Петрович (1745–1801), военачальник, генерал от кавалерии (1798), атаман Войска Донского (с 1797); предводитель Индийского похода (1801)

Осповат Кирилл Александрович (р. 1980), филолог, историк, кандидат наук (2005); преподаватель Университета Висконсин-Мэдисон

Остерман Андрей Иванович, граф (Генрих Иоганн Фридрих; 1687–1747), государственный деятель, дипломат, генерал-адмирал (1740–1741), вице-президент Коллегии иностранных дел (1723–1741), вице-канцлер (1725–1741), воспитатель Петра II (1727–1730)

Отон, император, упоминаемый в выписках царевича Алексея

Отрепьев Григорий Богданович (Лжедмитрий I; ум. 1606), самозванец, авантюрист, выдававший себя за царевича Дмитрия; русский царь (с 1605); по официальной версии, беглый дьякон Чудова монастыря

Оттон I Великий (912–973), основатель и император Священной Римской империи (с 962), король Германии (с 936), король Италии (с 961)

Павел I Петрович (1754–1801), российский император (с 1796)

Павленко Николай Иванович (1916–2016), историк, популяризатор науки, специалист по истории России XVII–XVIII вв., доктор наук (1963), профессор МГПИ им. Ленина (1975–1990)

Пазухин Борис Андреевич (ум. 1679), военный деятель, дипломат, стольник (1676), глава посольства в Иран и Среднюю Азию (1669–1773) – 318 (ошибочно: Богдан)

Панченко Александр Михайлович (1937–2002), историк древнерусской литературы и смеховой культуры; академик (1991), доктор наук (1973), научный сотрудник ИРЛИ (Пушкинский Дом; с 1962), преподаватель Ленинградского института культуры (1975–1984), профессор ЛГПИ (РГПУ) им. А. И. Герцена (с 1984)

Пенн Уильям, сэр (Penn; 1621–1670), английский флотоводец, политический деятель, адмирал; член палаты общин (с 1660)

Пестель Павел Иванович (Пауль Бурхард; 1793–1826), идеолог декабризма, член «Союза спасения» (с 1816) и «Союза благоденствия» (с 1818), основатель и руководитель Южного общества (с 1821), автор «Русской правды» (1824); участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов, полковник (1822)

Петр I Великий (Петр Алексеевич Романов; 1672–1725), российский царь (с 1682), император (с 1721)

Петр II Алексеевич (1715–1730), российский император (с 1727), сын царевича Алексея и Шарлотты Кристины Софии Брауншвейг-Вольфенбюттельской

Петр Петрович (1715–1719), наследник российского престола (с 1718), сын Петра I и Екатерины I

Петр Самойлович, см. Салтыков П. С.

Петрово-Соловово Александр Кузьмич (ум. 1739), государственный и военный деятель, стольник (1706–1710), сибирский вице-губернатор (1717–1734)

Петроний Максим (Флавий Петроний Максим; 396 или 397–455), римский император (март – май 455)

Платов Матвей Иванович, граф (1753–1818), военачальник, генерал от кавалерии (1809), атаман Войска Донского (с 1801), основатель Новочеркасска (1805)

Платон (428 или 427–348 или 347 до н. э.), древнегреческий философ

Платонов Сергей Федорович (1860–1933), историк, научно-общественный деятель; профессор Петербургского университета (1890–1913), директор Женского педагогического (1903–1916) и Археологического (1918–1923) институтов, Пушкинского Дома (1925–1929), Библиотеки Академии наук (1925–1928); председатель Археографической комиссии (1918–1929) и археологического отделения Петроградского университета (1923–1925), заведующий Петроградским отделением Главархива (1918–1923)

Плейер Отто (Антон) фон (Pleyer), австрийский дипломат, посланник в России (1691–1718)

Племянников Григорий Андреевич (1658–1713), государственный деятель, предприниматель, сенатор (с 1711), начальник Адмиралтейского приказа (с 1700), стольник (с 1698)

Плиний Старший (Гай Плиний Секунд; 23–79), римский историк, государственный деятель

Погодин Михаил Петрович (1800–1875), историк, прозаик, издатель, коллекционер; основатель и редактор журнала «Москвитянин» (1841–1856)

Погребов Иван, см. Афанасьев И.

Поликарпов-Орлов Федор Поликарпович (ок. 1670–1731), писатель, переводчик, издатель, лексикограф, педагог; директор Синодальной типографии (с 1726)

Полонский Федор, курьер Петра I, поручик гвардии

Портной Сергей, крепостной помещика Ивинского

Прозоровский Борис Иванович (меньшой), князь (1661–1718), государственный и военный деятель, боярин (с 1682), воевода в Новгороде (1691–1697); брат П. И. Прозоровского

Прозоровский Петр Иванович, князь (1644 или 1645–1720), государственный деятель, боярин (с 1676), наставник Ивана V и Петра I; брат Б. И. Прозоровского

Прокопович Феофан (ум. 1692), церковный деятель, ректор Киево-Братской коллегии, наместник Киево-Братского монастыря; дядя Ф. Прокоповича

Прокопович Феофан (при рожд. Елеазар Церейский; 1677 или 1681–1736), церковный и общественный деятель, проповедник-публицист, богослов, педагог, поэт; архиепископ Псковско-Великолукский и Нарвский (1718–1725) и Новгородский (с 1725), вице-президент Синода (с 1721), ректор Киево-Могилянской академии (1711–1716)

Пугачев Емельян Иванович (1742–1775), донской казак, самозванец (под именем императора Петра III), организатор и предводитель вооруженного мятежа (Пугачевского бунта) на Урале и в Поволжье (1773–1775)

Пуфендорф Самуэль фон, барон (1694) (Pufendorf; 1632–1694), немецкий юрист, историк, экономист, философ, государственный деятель

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837), поэт, прозаик, драматург, историк

Пушкин Федор Матвеевич (ум. 1697), стольник, один из организаторов заговора стрельцов против Петра I

Пфлуг Гебхард Карлович, см. Флуг Г. Л.

Рагузинский(-Владиславич) Савва Лукич, граф (1711) (1668–1738), рагузский купец, российский дипломат, посланник в Константинополе (1705–1706), Риме и Венеции (1716–1722), Китае (1725–1728)

Рахманова Наталия Леонидовна (р. 1930), переводчик с английского, жена (с 1963) Я. А. Гордина, автора этой книги

Рентель (Ренцель) Иоганн-Криштоп (Жан-Кристоф, Яган; Renttel), российский (с 1703) военно-морской деятель, капитан, управляющий флотом в Астрахани (1707–1721)

Реншильд (Реншёльд) Карл Густав, граф (1706) (Rehnskiöld; 1651–1722), шведский военачальник, фельдмаршал (1705)

Репнин Андрей Васильевич, князь (ок. 1530 – после 1584), военный и государственный деятель, стольник

Репнин Аникита Иванович, князь (1668–1726), военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал (1724), рижский губернатор (с 1719), президент Военной коллегии (с 1724)

Риваденейра (Рибаденейра) Педро де (Ribadeneira; искаж. Рибо Дениер, Рибодениер; наст. фам. Ортиз де Сиснерос; Ortiz de Cisneros; 1527–1611), испанский церковный деятель, священник-иезуит; дипломат, историк, агиограф, библиограф, духовный писатель

Римская-Корсакова Прасковья Аг(г)еевна (урожд. Елагина; 1679–1734), жена Я. Н. Римского-Корсакова

Римские-Корсаковы, дети Я. Н. и П. А. Римских-Корсаковых: Владимир Яковлевич, Петр Яковлевич (между 1702 и 1712 —?), вице-адмирал (1755) Воин Яковлевич (1702–1757), Александр Яковлевич (ок. 1710 – ок. 1750), полковник Максим Яковлевич (1712–1755)

Римский-Корсаков Яков Никитич (между 1677 и 1680 – ок. 1740), государственный деятель, подрядчик, петербургский вице-губернатор (1711–1715)

Рогфред, римский староста, упоминаемый в выписках царевича Алексея

Розамунда (ум. 572), дочь Кунимунда, жена Альбоина

Романов Михаил Федорович, см. Михаил Федорович Романов

Романовы, семья Николая II: его жена (с 1894) Александра Фе(о)доровна (урожд. принцесса Алиса Виктория Елена Луиза Беатрис Гессен-Дармштадтская; 1872–1918); их дети: великие княжны Ольга Николаевна (1895–1918), Татьяна Николаевна (1807–1918), Мария Николаевна (1899–1918), Анастасия Николаевна (1901–1918) и Алексей Николаевич

Романовы, царская и императорская династия (1613–1917)

Ромодановский Федор Юрьевич (ок. 1640–1717), государственный деятель, князь-кесарь (1697–1698), начальник Преображенского приказа розыскных дел (с 1686), генералиссимус потешных войск (1694)

Ромодановский Юрий Иванович (ум. 1683), государственный и военный деятель, боярин (1665), начальник Пушкарного приказа (1667–1671), воевода в Казани (1673–1676)

Румянцев Александр Иванович, граф (1679/80–1749), военный и государственный деятель, дипломат, генерал-аншеф (1737); адъютант Петра I (с 1712), астраханский и казанский губернатор (1735–1736), правитель Малороссии (1738–1739)

Рюрик (ум. 879), варяг, основатель Новгородского княжества (862) и династии Рюриковичей

Сааведра Фахардо Диего де (1584–1648), испанский дипломат, политический мыслитель, писатель

Савёлов Петр Тимофеевич (1672–1737), военный, государственный и судебный деятель, генеральс-адъютант фельдмаршала Б. П. Шереметева (1708–1714), стольник (1689), воевода в Можайске (1701–1704); брат Т. Т. Савёлова, шурин И. А. Мусина-Пушкина

Савёлов Тимофей Тимофеевич (1668–1741), военный, государственный и судебный деятель, стольник (1689), член Судного приказа (с 1735), воевода в Можайске (1719–1722) и Владимирской провинции (1722–1724); брат П. Т. Савёлова

Савёлова Мавра Тимофеевна, см. Мусина-Пушкина М. Т.

Савельев, нижегородский крестьянин, крепостной Арчила II

Сайдами, салтан, см. Шидамет

Салтыков Алексей Петрович (ум. 1726), военный и государственный деятель, боярин (1682), московский (1713–1716) и казанский (1719–1724) губернатор, начальник Провиантского приказа (1711–1713)

Салтыков Петр Самойлович (1660–1719), государственный деятель, боярин (1691), смоленский (1708–1713; в 1697–1708 – воевода), казанский (с 1713), астраханский (с 1717) губернатор

Салтыкова Анна Петровна, см. Шереметева А. П.

Салтыковы (Солтыковы), дворянский род

Саманов Михаил Борисович, см. Заманов М. Б.

Самарин Михаил Михайлович (1659–1730), государственный, военный и судебный деятель, сенатор (с 1711), начальник Мундирной от инфантерии (1708–1712) и Гаванного, канального и губернских домов строения (1717–1726) канцелярий, надзиратель работ на о. Котлине и в Кроншлоте

Самарин Юрий Федорович (1819–1876), государственный и общественный деятель, историк, философ-славянофил, публицист, организатор образования

Самойлов, возможно, Борис Варфоломеевич (1678 – после 1724), офицер, полковник

Сатана, см. Нарышкин А. И.

Сафонов Степан, подпоручик гвардии, курьер Петра I

Светлов Роман Викторович (р. 1963), философ, историк, доктор наук (1996), директор Высшей школы философии, истории и социальных наук Балтийского федерального университета (с 2022), Института философии РГПУ им. А. И. Герцена (2018–2021) и Издательства СПбГУ (2002–2008), преподаватель (с 1989) и профессор (2000–2018) СПбГУ

Святой Алексей, астраханский дворянин, в 1716 г. – посол А. П. Бековича-Черкасского к Шергази-хану

Семен, см. Баклановский С. И.

Семенов Андрей (1680 – после 1722), купец, в 1695–1702 гг. сопровождал Семена Маленького в путешествии в Индию (1695–1701)

Сенявский (Синявский) Адам Николай (Sieniawski; 1666–1726), польский магнат, военный и государственный деятель, гетман великий коронный (с 1706), краковский каштелян (с 1710)

Серов Дмитрий Олегович (1963–2019), историк, доктор наук (2010), заведующий кафедрой Новосибирского государственного университета экономики и управления (с 1999)

Сибирские (также Кучумовичи), царевичи, княжеский род, берущий свое начало от сибирского хана (1563–1598) Кучума

Сибирский Василий Алексеевич, царевич (ок. 1660–1727?), сторонник царевича Алексея

Сигизмунд III Ваза (1566–1632), король польский и великий князь литовский (с 1587), король шведский (1592–1599)

Силин Григорий, стрелец, доносчик по делу И. Е. Цыклера и А. П. Соковнина

Симеон Метафраст (2-я пол. X в.), византийский агиограф, дипломат

Скарга Петр (при рожд. Повенский; 1536–1612), польский религиозный деятель, проповедник, теолог, писатель, организатор образования; ректор Виленского университета (1579–1584)

Скорняков-Писарев (Писарев) Богдан Григорьевич (1678 или 1679–1737), военный и государственный деятель, полковник (1720), сотрудник следственных канцелярий, воевода Елецкой провинции (с 1735); брат Г. Г. Скорнякова-Писарева

Скорняков-Писарев (Писарев) Григорий Григорьевич (до 1715 – Екиманов-Писарев; 1675 – между 1745 и 1747), военно-морской и государственный деятель, один из руководителей Тайной канцелярии (1718–1723), механик, генерал-майор (1722), обер-прокурор Сената (1722–1723), директор Морской академии (1719–1722), начальник Охотского порта (1731–1740); брат Б. Г. Скорнякова-Писарева

Смирнова(-Россет) Александра Осиповна (урожд. Россет; 1809–1882), фрейлина (с 1826); друг А. С. Пушкина; мемуарист

Соймонов Федор Иванович (1692–1780), навигатор, гидрограф, государственный и военно-морской деятель, исследователь каспийского побережья и Сибири, генерал-майор (1739); сенатор (1763–1766), сибирский губернатор (1757–1763), вице-президент Адмиралтейств-коллегий (1739–1740)

Соковнин Алексей Прокофьевич (ок. 1640–1697), государственный деятель, ясельничий (1690), окольничий (1682), один из организаторов заговора стрельцов против Пempa I

Соловьев Дмитрий Алексеевич, барон (1727) (ум. 1728), предприниматель, обер-комиссар в Архангельске (с 1705); брат Ф. А. и О. А. Соловьевых

Соловьев Осип Алексеевич, барон (1727) (1676–1747), предприниматель, торговый агент в Голландии, банкир; брат Д. А. и Ф. А. Соловьевых

Соловьев Сергей Михайлович (1820–1879), историк, организатор образования; профессор (с 1848) и ректор (1871–1877) Московского университета

Соловьев Федор Алексеевич (ум. 1721), управляющий А. Д. Меншикова, «маршалок»; брат Д. А. и О. А. Соловьевых

Солтан Хусейн I (1668–1726), последний шах Персии (1694–1722)

Софья, жена неустановленного правителя, упоминаемая в записках царевича Алексея

Софья Алексеевна (1657–1704), царевна, правительница Русского государства (регент) (1682–1689) при Иване V и Петре I

Сперанская Наталия Михайловна (р. 1965), филолог, историк, переводчик, библиограф, кандидат наук (2005)

Сперанский Михаил Михайлович, граф (1839) (1772–1839), государственный деятель, законодатель, политический мыслитель; председатель Департамента законов Государственного совета (с 1838), главноуправляющий 2-го отделения Собственной Е. И. В. канцелярии (с 1826), генерал-губернатор Сибири (1819–1821), пензенский губернатор (1816–1819), член Комиссии составления законов (1808–1812), государственный секретарь (1810–1812); педагог, поэт

Сперанский Михаил Несторович (1863–1938), историк древнерусской литературы, археограф, фольклорист, византинист; академик (1921–1934), профессор Нежинского историко-филологического института (1896–1906) и Московского университета (1907–1923), заведующий Рукописным отделом Исторического музея (1921–1929)

Станислав I Лещинский (Лещиньский; Leszczyński; 1677–1766), король польский и великий князь литовский (1704–1709; 1733–1734), герцог Лотарингии (с 1737); тесть Людовика XV

Станислав II Шембек (Szembek; 1650–1721), примас Польши и архиепископ Гнезненский (с 1706)

Стенбок Магнус (устар. Штейнбок; Stenbock; 1665–1717), шведский полководец, фельдмаршал (1713), генеральный директор кригскомиссариата (1702–1709)

Степун Федор Августович (1884–1965), философ, культуролог, социолог, теоретик искусства, литературный критик, общественно-политический деятель, прозаик, журналист, мемуарист; доктор философии (1910), профессор Дрезденского технического (1926–1937) и Мюнхенского (с 1947) университетов, один из редакторов журналов «Логос» (1910–1914) и «Новый град» (Париж; 1931–1939)

Стефан VI (VII) (ум. 897), церковный деятель, папа римский (с 896)

Стефан Яворский (в миру Симеон Иванович; 1658–1722), церковный деятель, проповедник-публицист, богослов, поэт; президент Славяно-греко-латинской академии (с 1701), митрополит Рязанский и Муромский (с 1700), экзарх (1701–1721), президент Синода (с 1721)

Столетов Николай Григорьевич (1831–1912), военачальник, географ, генерал от инфантерии (1898)

Страхов Николай Николаевич (1828–1896), философ, публицист-славянофил, литературный критик, переводчик

Стрешнев (искаж. Стрежнев) Тихон Никитич (1644–1719), государственный деятель, сенатор (с 1711), боярин (1688), окольничий (1682); начальник Разрядного приказа (1689–1711) и приказа Большого дворца (1697–1709), московский губернатор (1709–1711)

Строганов Григорий Дмитриевич (1656–1715), промышленник, крупный землевладелец, финансист, политический деятель, библиофил

Султан Махмут (ум. 1722), правитель Эндиреевского княжества

Сципион Африканский Публий Корнелий (235–183 до н. э.), римский военачальник, политический деятель; консул 205 и 194 до н. э.

Сыроежкин Никита, казанский купец, в 1646 г. – глава посольства в Индию (посольство осталось в Персии в связи с конфликтом между Индией и Персией)

Талейран (Талейран-Перигор) Шарль Морис (Talleyrand-Périgord; 1754–1838), французский дипломат, государственный деятель, министр иностранных дел (1799–1807; 1814–1815), премьер-министр (9 июля – 26 сентября 1815)

Тарановский Федор Васильевич (1875–1936), историк права, профессор Юрьевского (ныне Тартуский; 1911–1917), Петроградского (1917–1918), Екатеринославского (1918–1919) и Белградского (с 1920) университетов

Тарле Евгений Викторович (до крещения в 1893 – Григорий; 1874–1955), историк, специалист по европейской истории XVIII–XIX вв.; преподаватель (с 1903; с 1917 – профессор) Петербургского, Юрьевского (ныне Тартуский; 1913–1918) и Московского университетов

Тартар, юртовский татарин, в 1717–1718 гг. – курьер М. И. Чирикова

Татищев Афанасий Данилович (1685–1750), генерал-майор (1750), комнатный стольник, или его брат Алексей Данилович (1697–1760), генерал-полицмейстер (с 1742), генерал-аншеф (1757); денщики Петра I

Татищев Василий Никитич (1686–1750), историк, государственный деятель, географ, публицист, организатор горного дела и образования; астраханский губернатор (1741–1745), управляющий казенными заводами на Урале (1720–1722; 1734–1737), основатель Екатеринбурга и Перми (1723)

Тауншенд Чарльз, лорд (Townshend; «Репа Тауншенд»; 1674–1738), английский государственный, политический и сельскохозяйственный деятель, дипломат, руководитель внешней политики Великобритании; государственный секретарь Северного департамента (1714–1717; 1721–1730), лорд-председатель Совета (1720–1721)

Тиберий (Тиверий) Юлий Цезарь Август (урожд. Тиберий Клавдий Нерон; 42 до н. э. – 37 н. э.), римский император (14–37)

Тирхольм Петер Иверсен (Tyrholm; 1675–1721), датский дипломат, посланник в России (с 1717)

Токмачев Илья Васильевич (ок. 1710–1796), военно-морской деятель, исследователь Каспия, генерал-майор (с 1776), командир Астраханского порта (1752–1775)

Толстой Иван Андреевич (1644–1713), государственный и военный деятель, стрелецкий полковник, стольник (1677–1692), азовский воевода (с 1702) и губернатор (1704–1711); брат П. А. Толстого, прапрапрадед Л. Н. Толстого

Толстой Лев Николаевич, граф (1828–1910), прозаик, драматург, публицист; прапраправнук И. А. Толстого

Толстой Петр Андреевич, граф (1724–1727) (1645–1729), государственный и военный деятель, дипломат, руководитель политического сыска; стольник (1682), сенатор (с 1714), посланник в Константинополе (1702–1714), начальник Тайной канцелярии (1718–1726), президент Коммерц-коллегии (1718–1722); брат И. А. Толстого

Томазий Христиан (Thomasius; 1655–1728), немецкий философ, юрист, профессор Лейпцигского университета (1681–1690)

Томашевский-Бонча Юлий Осипович (Ян-Эмилий; 1834–1899?), исторический живописец, график

Троицкий Сергей Мартинович (1930–1976), историк, доктор наук (1972), научный сотрудник Института истории (с 1962)

Трубецкой Юрий Юрьевич (1668–1739), военный и государственный деятель, дипломат, генерал-поручик (1727), сенатор (с 1730); президент Петербургского магистрата (1720–1727), белгородский губернатор (1727–1730)

Турский салтан, см. Ахмед III

Тюренн Анри де ла Тур д’Овернь-Буйон де, виконт (La Tour d’Auvergne de Turenne; 1611–1675), французский полководец, главный маршал Франции (с 1660)

Уитворт (Витворт) Чарльз, барон (1721) (Whitworth; 1675–1725), английский дипломат, мемуарист, посланник в России (1705–1712)

Ульрика Элеонора (1688–1741), королева Швеции (1718–1720), сестра Карла XII (с 1715) Фредерика I Гессенского

Урусов Василий Алексеевич, князь (ок. 1690–1741), военно-морской деятель, исследователь каспийского побережья, генерал-поручик (1739), контр-адмирал (1733), директор Морской академии (1733–1739), главный командир Оренбургской комиссии (с 1739)

Успенский Борис Андреевич (р. 1937), филолог, семиотик, историк языка и культуры; доктор наук (1972), профессор МГУ (1977–1992) и НИУ ВШЭ (с 2011), научный сотрудник РГГУ (с 1992)

Устрялов Николай Герасимович (1805–1870), историк, археограф, педагог, переводчик; профессор Петербургского университета (с 1834)

Ушаков Андрей Иванович, граф (1744) (1672–1747), военный и государственный деятель, руководитель политического сыска, генерал-аншеф (1730), сенатор (с 1730); начальник Канцелярии тайных розыскных дел (1731–1746)

Фальк Петер (Falck), датский дипломат, посланник в России (1709–1715)

Федериго II Арагонский (1272–1337), регент (с 1291) и король (с 1295) Сицилии

Федоров Александр Вячеславович (р. 1956), юрист, историк права, генерал-полковник; заместитель председателя Следственного комитета РФ (с 2012), доцент (с 1997) и профессор (с 2008) Института законодательства и сравнительного правоведения

Фейнберг Илья Львович (псевд. Самойлов; 1905–1979), литературовед-пушкинист, журналист; ответственный секретарь Пушкинской комиссии Союза писателей (с 1940)

Фе(о)дор III Алексеевич (Романов; 1661–1682), русский царь (с 1676), сын Алексея Михайловича, брат Петра I (единокровный), Ивана V и Софьи Алексеевны

Феодора (815–867), византийская императрица, регентша (842–856) при своем сыне Михаиле III, жена (с 831) Феофила

Феодорит Кирский (ок. 393 – между 458 и 466), церковный деятель, богослов, учитель церкви, епископ Кирский (с 423)

Феодосий I Великий (347–395), последний император единой Римской империи (с 379)

Феодосий Вадбольский (в миру князь Федор Федорович-Белозерский; 1663–1712), церковный деятель, епископ Сарский и Подонский (Крутицкий; с 1711), архимандрит Московского Чудова монастыря (1704–1711)

Феодосий Яновский (в миру Федор Михайлович; 1673–1726), церковный деятель, архиепископ Великоновгородский и Великолуцкий (1721–1725), первый вице-президент Синода (1722–1725), архимандрит Александро-Невского монастыря (с 1712)

Фе(о)ктистов Михаил, стрелец, доносчик по делу Ф. Л. Шакловитого

Феофано (при рожд. Анастасо; X в.), жена Никифора II Фоки (963–969)

Феофил (ок. 813–842), византийский император (с 829), сын Михаила II, отец Михаила III

Феофил Александрийский (ум. 412), деятель коптской церкви, патриарх Александрийский (с 385)

Феофилакт Лопатинский (в миру Федор Леонтьевич; между 1670 и 1677–1741), церковный деятель, богослов, педагог; архиепископ Тверской и Кашинский (1725–1738), ректор Московской академии (с 1706)

Филарет Гумилевский (в миру Дмитрий Григорьевич; 1805–1866), церковный деятель, историк церкви, богослов; архиепископ Черниговский и Нежинский (с 1859)

Филипп II Македонский (383 или 382–336 до н. э.), царь Македонии (с 359)

Филипп II Орлеанский, герцог (1701) (1674–1723), принц Шартрский, регент Франции при Людовике XV (с 1715); племянник Людовика XIV

Филипп IV (1605–1665), король Испании (с 1621), Португалии и Алгарве (как Филипп III; 1621–1640)

Флемминг Якоб Генрих фон, граф (Flemming; 1667–1728), польско-саксонский государственный и военный деятель, конюший великий литовский (1701–1728), кабинет-министр Саксонии (1705–1728), генерал коронной артиллерии (1710–1714), фельдмаршал (1712)

Флёри Андре-Эркюль де (Fleurу; 1653–1743), французский государственный и церковный деятель, кардинал и главный министр Людовика XV (с 1726)

Флоровский Антоний Васильевич (1884–1968), российский и чешский (с 1923) историк, публицист, научно-общественный деятель, профессор Карлова университета в Праге (1948–1957); брат Г. В. Флоровского

Флоровский Георгий Васильевич (1893–1979), российский и американский (с 1948) религиозный философ, историк, богослов; профессор Свято-Сергиевского института в Париже (1926–1948), Свято-Владимирской семинарии в Крествуде (шт. Нью-Йорк; 1948–1956) и Гарвардского университета (1956–1964), президент Национального совета церквей США (с 1954); брат А. В. Флоровского

Флуг (Флюк, Пфлуг) Гебхард Карлович (Pflugk; до 1675 – после 1714), российский (с 1703) военачальник, генерал-поручик (1708)

Фоккеродт Иоганн Готхильф (Vockerodt; 1693–1756), прусский дипломат, государственный деятель, секретарь посольства Пруссии в Петербурге (1717–1733), бургомистр Кенигсберга (1730–1739); автор записок о России (1737)

Фома Кемпийский (Акемпиз, фон Кемпен; фам. при рожд. Хемеркен (H(a)emerken); между 1378 и 1380–1461), немецкий религиозный деятель, богослов, проповедник, переписчик Библии, предполагаемый автор трактата «Подражание Христу» (до 1427)

Фонвизин Михаил Александрович (1787/88–1854), военный деятель, декабрист, генерал-майор (1820), политический мыслитель

Формоз (также Формос; 816–896), церковный деятель, папа римский (с 891)

Фотий I (ок. 820–896), византийский церковный деятель, богослов, патриарх Константинопольский (858–867; 877–886)

Фразер (Fraser) Томас Томасович, военачальник, бригадир (1708–1709)

Франк Семен Людвигович (1877–1950), философ, психолог; профессор Саратовского (1917–1921) и Московского (1921–1922) университетов

Фредегонда (545–597), королева франков, третья жена (с 568) Хильперика I

Фредерик I Гессенский (1676–1751), король Швеции (с 1720), муж Ульрики Элеоноры (с 1715)

Фредерик IV (1671–1730), король Дании и Норвегии (с 1699)

Фридрих, переводчик при П. М. Бестужеве-Рюмине

Фридрих II Великий (1712–1786), король Пруссии (с 1740)

Фридрих Вильгельм I (1688–1740), король Пруссии (с 1713)

Хильперик I (ок. 537–584), король франков (с 561)

Хлодвиг (ум. 580), сын Хильперика I и Аудоверы

Хмельницкий Богдан-Зиновий Михайлович (1595 или 1596–1657), украинский политический и государственный деятель, полководец, предводитель восстания 1648–1656 гг., гетман Войска Запорожского (с 1651), вдохновитель и организатор еврейских погромов

Хованский Петр Иванович «Змей» (Меньшой), князь (ок. 1648–1709), военачальник, боярин (1677), полковой воевода

Ходжа Нефес, знатный мангышлакский туркмен, сообщивший в 1714 г. Петру I, будто бы Амударья богата золотыми песками, вдохновитель хивинского похода А. П. Бековича-Черкасского

Хрущев (Хрущев) Федор Федорович, полковник, командир Казанского полка (1711–1717), возможно, симбирский воевода (1722–1726)

Цезарь Гай Юлий (100–44 до н. э.), римский государственный и политический деятель, полководец, писатель; диктатор с 49 г. до н. э., консул 59, 48, 46–44 гг. до н. э.

Цицерон Марк Туллий (106–43 до н. э.), римский политический деятель, оратор, философ; консул 63 г. до н. э.

Цицианов Павел Дмитриевич, князь (1754–1806), военачальник, государственный деятель, генерал от инфантерии (1804), главноначальствующий в Грузии и астраханский генерал-губернатор (с 1802); переводчик

Цухлы Зденжинин, доверенное лицо хана Аюки

Цыклер (Циклер) Иван Елисеевич (ум. 1697), стрелецкий полковник, стольник (1682), думный дворянин; один из организаторов стрелецкого бунта

Чаплыгин, в 1707 г. – наборщик рекрутов в Рязани

Черепнин Лев Владимирович (1905–1977), историк-медиевист, академик (1972), доктор наук (1947); научный сотрудник Института истории (с 1946)

Черкасский Александр Петрович, князь, см. Бекович-Черкасский А.

Черкасский Алексей Михайлович, князь (1680–1742), государственный деятель, канцлер Российской империи (с 1740), сибирский губернатор (1719–1724)

Чириков Иван Афанасьевич (в монашестве (с 1721) Иосиф; ум. после 1721), священник, ключарь Благовещенского собора в Кремле (с 1692); брат М. А. Колычевой-Хлызневой

Чириков Михаил Ильич, стольник, астраханский обер-комендант (1709–1719), гвардии поручик

Чистов Кирилл Васильевич (1919–2007), фольклорист, этнограф, доктор наук (1966), заведующий Отделом восточнославянской этнографии Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая (1961–1990), главный редактор журнала «Советская этнография» (1980–1991)

Чистович Илларион Алексеевич (1828–1893), историк церкви, богослов, педагог; профессор Санкт-Петербургской духовной академии (с 1853)

Чулков Клементий Матвеевич (ум. ок. 1722), военный и государственный деятель, стольник (1685), комиссар Тульского оружейного завода (1711–1715), воевода в Коломне (1699)

Шакловитый (Щагловитый) Федор Леонтьевич (сер. 1640-х – 1689), окольничий (1689), начальник Стрелецкого приказа (с 1682); один из организаторов стрелецкого бунта

Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская (1694–1715), жена (с 1711) царевича Алексея, мать Петра II

Шафиров Петр Павлович, барон (1710–1723, с 1725) (1669–1739), государственный деятель, дипломат, сенатор (1712–1723; с 1733), вице-канцлер (1704–1706), президент Коммерц-коллегии (1725–1727), дьяк Посольского приказа (1706–1708), управляющий почтами (1709–1723)

Шацкий Ежи Рышард (Szacki; 1929–2016), польский социолог, историк идей, преподаватель (с 1965) и профессор Варшавского (1973–1999) и Университета социальных и гуманитарных наук (с 1999); Праведник народов мира (2004)

Шекспир Уильям (Shakespeare; 1564–1616), английский драматург, поэт, актер

Шепер Людовик де (Луи де Шеппер; Schepper), токарный мастер Петра I

Шергази-хан (ум. 1728), хивинский хан (хан Хорезма; с 1714)

Шереметев Борис Петрович, граф (1706) (1652–1719), полководец, дипломат, генерал-фельдмаршал (1701); сын П. В. Шереметева

Шереметев Василий Петрович (ум. 1659), военный и государственный деятель, придворный, боярин (1641); воевода в Нижнем Новгороде (1634–1639), начальник Разбойного приказа (1645–1646); дед Б. П. Шереметева

Шереметев Михаил Борисович, граф (1672–1714), военачальник, генерал-майор (1711); сын Б. П. Шереметева

Шереметев Петр Васильевич Большой (ум. 1690), военный и государственный деятель, придворный, боярин (1656); киевский (1665–1669), новгородский (1673–1675), тобольский (1676–1678) воевода; отец Б. П. Шереметева

Шереметева Анна Петровна, графиня (урожд. Салтыкова, в первом браке Нарышкина; 1677 или 1686–1728), вторая жена (с 1713) Б. П. Шереметева

Шереметевы, боярский род

Шибаниды, династия, правившая в Хивинском и Бухарском ханствах

Шидамет (Шидамамбет, искаж. Сайдами), султан, правитель мангышлакских туркмен в 1-й четв. XVIII в.

Шилинг, в 1718–1719 гг. – врач в Астрахани

Шилинг, жена Шилинга

Шишкин Юрий Федорович, военный и государственный деятель, стольник (1678–1692), воевода в Якутске (1704–1707), Енисейске (1707–1709), начальник Московской канцелярии Сенатского правления (с 1714)

Шляхтич, см. Вяземский Н. К.

Шперрейтер (Шпарейтер) Якоб Ульрих фон (Sperreuter; 1668–1750), шведский и российский (с 1698) военный деятель, артиллерист, генерал-лейтенант (1739), фортификатор, главный инженер Московского пушечного двора (1705–1710)

Штейнбок Магнус, см. Стенбок М.

Шуйский Василий Иванович, князь (1552–1612), русский царь Василий IV (1606–1610), последний из династии Рюриковичей; боярин и глава Московской судной палаты (с 1584)

Щагловитый Федор Леонтьевич, см. Шакловитый Ф. Л.

Щепот(ь)ев Михаил Иванович (ум. 1706), сержант лейб-гвардии Преображенского полка, личный порученец Петра I

Щербатов Иван Андреевич (1696–1761), государственный деятель, дипломат, сенатор (с 1748); президент Юстиц-коллегии (1734–1739), посланник в Мадриде (1726–1731), Лондоне (1739–1742; 1743–1746)

Щербатов Михаил Михайлович, князь (1733–1790), общественный и государственный деятель, историк, политический публицист; президент Камер-коллегии (1778–1788), сенатор (1779–1788)

Щукин Анисим Яковлевич (ум. 1720), государственный чиновник, обер-секретарь Сената (с 1711), дьяк (с 1703), подьячий Новгородского (1676–1690) и Посольского (с 1692) приказов, президент Ижорской (1709–1710) и Санкт-Петербургской (1710) канцелярий

Эверлаков (Эварлаков, Еварлаков, Еверлаков) Федор Борисович (ум. после 1723), стольник, управляющий имуществом царевича Алексея

Экономов Кирьяк (ум. 1717), астраханский дворянин

Энгельс Фридрих (Engels; 1820–1895), немецкий философ, историк, предприниматель, один из основоположников марксизма

Эон де Бомон Шарль д’ шевалье (Éon de Beaumont; 1728–1810), французский дипломат, тайный агент, мемуарист; секретарь посольства в России (1758–1760)

Эразм Роттердамский Дезидерий (собств. Герард Герардсзон; ок. 1466–1536), голландский философ, теолог, гуманист, писатель, переводчик, филолог, издатель

Эренг-хан (ум. 1694), хивинский хан (с 1689) из династии Шибанидов

Юстиниан I Великий (Флавий Петр Савватий Юстиниан; 482 или 483–565), византийский император (с 527)

Юсупов Григорий Дмитриевич, князь (1676–1730), военачальник, деятель следственных канцелярий, генерал-аншеф (1730); друг детства Петра I

Ягайло (ум. 1434), великий князь литовский (1377–1381; 1382–1392), король польский под именем Владислав II Ягелло (с 1386)

Яганомет, туркмен, знакомый Ходжи Нефеса

Ягужинский (Ягушинский) Павел Иванович, граф (1731) (1683–1736), государственный деятель, дипломат, генерал-аншеф (1727); генерал-прокурор Сената (1722–1726; 1730–1731)

Якобсон Роман Осипович (Jakobson; 1896–1982), российский и американский (с 1941) филолог, семиотик, поэт; один из основателей Московского (1915–1920; председатель), Пражского (с 1926; вице-президент) и Нью-Йоркского (1944) лингвистического кружков; преподаватель Московского (1918–1920) и заведующий кафедрой Университета Брно (1933–1939), профессор Колумбийского (1943–1949) и Гарвардского (1949–1965) университетов, Массачусетского технологического института (1957–1967); основатель и главный редактор «Международного журнала славянской лингвистики и поэтики» (с 1939)

Яков I Стюарт (1566–1625), король Англии (с 1603) и Шотландии (Яков VI; с 1567)

Яков Игнатьевич, см. Игнатьев Я. И.

Ян III Собеский (Sobieski; 1629–1696), король польский и великий князь литовский (с 1674), полководец

Bruce Peter Henry, см. Брюс П. Г.

Jakobson Roman, см. Якобсон Р. О.

Цари Иоанн и Петр Алексеевичи.

Гравюра

Н. де Ламерссена

Младшего. 1685

Копия наградной золотой монеты за Крымские походы с изображениями Петра I и Ивана V (аверс) и царевны Софьи (реверс). 1689

Изображение из книги Кариона Истомина «Книга любви знак в честен брак», составленной по поводу бракосочетания царя Петра Алексеевича с Евдокией Федоровной Лопухиной в 1689 г.

Из факсимильного издания 1989 г.

Царевич Алексей Петрович.

Гравюра П. Шенка Старшего с оригинала С. Гуэна. 1703

Генрих фон Гюйссен.

Гравюра XIX в. по оригиналу 1711 г.

Чашечка (кубок), пожалованная императором Петром I царевичу Алексею Петровичу.

(Хранится в Оружейной палате Московского Кремля.)

Рисунок Ф. Г. Солнцева из книги «Древности Российского государства». 1849–1853

Федор Алексеевич Головин.

Гравюра П. Шенка Старшего. 1706

Взятие Азова 1696 г. Гравюра А. Шхонебека. 1699

Великое посольство в Амстердаме 19 (29) августа 1697 г.

Гравюра по оригиналу И. Мушерона. (В центре – триумфальная арка для фейерверка в честь прибытия посольства во главе с Петром I.) 1697

Яков Федорович Долгоруков, московский посол на фоне Версальского дворца.

Гравюра Ф. Ж. Жоллена. 1687

Петр I в 1698 г. Литография с оригинала Г. Кнеллера

Александр Данилович Меншиков. С картины М. ван Мюссхера. 1698.

(Портрет был написан в Голландии во время Великого посольства.)

Битва при Нарве 19 ноября 1700 г.

Гравюра П. Шенка Старшего по оригиналу Р. де Хооге. 1701

Полтавское сражение 27 июня 1709 г.

Гравюра Н. де Ламерссена с картины П. Д. Мартена. 1722–1724

Б. П. Шереметев.

Гравюра П. А. Антипьева с посмертного портрета работы И. П. Аргунова. После 1768 г.

Василий Владимирович Долгоруков.

Гравюра XIX в. с портрета работы Г. К. Гроота 1746 г.

Михаил Михайлович Голицын.

Гравюра А. П. Грачева по рисунку Я. И. Аргунова. 1820-е

Царевич Алексей Петрович.

Шарлотта Христина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская.

Гравюры Х.-А. Вортмана с посмертных портретов работы И. П. Люддена 1728 и 1729 гг.

Медаль в память бракосочетания царевича Алексея с принцессой Шарлоттой

25 октября 1711 г.

Свадьба Петра I и Екатерины 19 февраля 1712 г. Гравюра А. Ф. Зубова. 1712

Петербург. Зимний дворец.

Гравюра А. Ф. Зубова. 1716

Александр Данилович Меншиков.

Гравюра Ж. Симона.

Начало XVIII в.

Осада крепости Выборг в июне 1710 г. Гравюра А. И. Ростовцева. 1715

Ввод судов в Петербург после Гангутской победы. Гравюра А. Ф. Зубова. 1714

Андрей Иванович Остерман.

Гравюра. 1740–1741

Феофан Прокопович.

Гравюра В. К. фон Майра. 1772

Федор Матвеевич Апраксин.

Гравюра по оригиналу

В. Н. Бовина. XIX в.

Петр Андреевич Толстой.

Гравюра XIX в. с портрета конца 1710-х

Конклюзия коронования императрицы Екатерины.

Гравюра И. Ф. Зубова. 1724

Медаль на коронование Екатерины I в 1724 г.

(На реверсе Петр I сам возлагает корону на голову супруги.) XVIII в.

Царица Екатерина Алексеевна.

Гравюра Я. Хоубракена с оригинала К. де Моора. 1717

Фейерверк и иллюминация 7 мая 1724 г. в Москве во время коронации императрицы Екатерины Алексеевны. Гравюра И. Ф. Зубова. 1724

Царевич Алексей Петрович.

Гравюра К. Вейгеля Старшего.

Начало XVIII в.

Петр I в кругу семьи. С миниатюры Г. С. Мусикийского. (Изображены Петр I, Екатерина I и их дети – дочери Анна, Елизавета, Наталия и сын Петр.)

Начало XVIII в.

Примечания

1

Карлейль Т. Герои, почитание героев и героическое в истории. М., 2008. С. 7.

2

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. Лондон, 1990. Т. II. С. 429.

3

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. М.; Л., 1937–1959. Т. 13: Переписка. С. 259.

4

Даль В. И. Воспоминания о Пушкине // А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. Т. 2. М., 1974. С. 224.

5

Толстой Л. Н. Собрание сочинений. Т. 18. М., 1911. С. 194.

6

Кюстин А. де. Россия в 1839 году. СПб., 2008. С. 302.

7

Анисимов Е. В. Податная реформа Петра I. Л., 1982. С. 5.

8

Молчанов Н. Н. Дипломатия Петра Великого. М., 1990. С. 19.

9

Каменский А. Б. От Петра до Павла. Реформы в России XVIII века: Опыт целостного анализа. М., 1999. С. 206.

10

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. Т. 10. С. 256.

11

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 8. С. 122.

12

Фридрих Ницше. «Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов» (1876–1877).

13

Шацкий Е. Утопия и традиция. М., 1990. С. 86.

14

Там же. С. 137.

15

Франк Л. Этика нигилизма // Вехи. М., 1990. С. 193.

16

Лосский Н. Бог и мировое зло. М., 1994. С. 303.

17

Виндельбанд В. История древней философии. М., 1911. С. 220.

18

Гаусрат А. Средневековые реформаторы: В 2 т. Т. 2. СПб., 1900. С. 225.

19

Мор Т. Утопия. М., 1978. С. 182.

20

Там же. С. 184.

21

Там же. С. 242.

22

Мор Т. Утопия. С. 253.

23

Там же. С. 245, 247.

24

Кампанелла Т. Город Солнца. М., 1954. С. 75.

25

Бэкон Ф. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М., 1972. С. 485.

26

Там же. С. 521.

27

Бердяев Н. Новое средневековье. Берлин, 1924. С. 121.

28

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. Т. 10. С. 256.

29

Пушкин А. С. Переписка: В 2 т. Т. 2. М., 1982. С. 281.

30

Щербатов М. Путешествие в землю Офирскую // Русская литературная утопия. М., 1986. С. 50.

31

Щербатов М. Путешествие в землю Офирскую. С. 51.

32

Щербатов М. Путешествие в землю Офирскую. С. 61.

33

Восстание декабристов: Документы. Т. VII. М., 1958. С. 196.

34

Там же. С. 199.

35

Восстание декабристов: Документы. Т. VII. С. 204.

36

Там же. С. 149.

37

Там же. С. 228.

38

Восстание декабристов: Документы. Т. VII. С. 228.

39

Восстание декабристов: Документы. Т. VII. С. 229.

40

Восстание декабристов: Документы. Т. VII. С. 230.

41

Шацкий Е. Утопия и традиция. С. 37.

42

Анисимов Е. Время петровских реформ. Л., 1989. С. 237.

43

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся: В 2 т. Т. 2. Нью-Йорк, 1956. С. 200.

44

Там же. С. 270.

45

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. Т. 10. С. 217.

46

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. Т. 10. С. 212.

47

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. Т. 10. С. 204.

48

Бушкович П. Петр Великий. Борьба за власть (1671–1725). СПб., 2008. С. 321.

49

Соловьев С. М. Сочинения: В 18 кн. М., 1997. Кн. VIII, т. 15–16. С. 485.

50

Соловьев. С. М. Сочинения: В 18 кн. Кн. VIII, т. 15–16. С. 494.

51

См.: Серов Д. О. Строители империи. Очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. Новосибирск, 1995; Серов Д. О., Федоров А. В. Очерки истории российских следственных органов. М., 2015; Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы следователей Петра I. M., 2016.

52

Серов Д. О. Строители империи. С. 11.

53

Веретенников В. И. Из истории тайной канцелярии петровского времени. Харьков, 1910.

54

Веретенников В. И. Из истории тайной канцелярии петровского времени. С. 117.

55

Блиох И. С. Финансы России XIX столетия. СПб., 1882. С. 26.

56

Серов Д. О. Строители империи. С. 102–104.

57

Об астраханском восстании см.: Голикова Н. Б. Астраханское восстание. 1705–1706 гг. М., 1975.

58

Бушкович П. Петр Великий. С. 249.

59

Мартынов В. Ф. Развитие военно-дисциплинарного законодательства в период правления Петра I // Власть. 2012. № 12. С. 163.

60

Медушевский А. Н. Реформы Петра I и судьбы России: Научно-аналитический обзор. М., 1994. С. 43.

61

Чистов К. В. Русская народная утопия. СПб., 2003. С. 144.

62

Костомаров Н. И. Царевич Алексей Петрович (По поводу картины Н. Н. Ге) // Древняя и новая Россия. 1875. № 2.

63

Ошибка автора: Брауншвейг-Вольфенбюттельской.

64

Тарле Е. В. Северная война. М., 1958. С. 139.

65

Непотребный сын. Дело царевича Алексея Петровича. Л., 1996. С. 425.

66

Непотребный сын. С. 426.

67

Сын отечества. 1848. Кн. 5. С. 26.

68

Zoon – сын (нидерл.).

69

Флоровский А. В. Труды по истории России, Центральной Европы и историографии. СПб., 2020. С. 183.

70

Цит. по: Герье В. И. Лейбниц и его век. Отношения Лейбница к России и Петру Великому. СПб., 2008. С. 629.

71

Костомаров Н. И. Царевич Алексей Петрович (По поводу картины Н. Н. Ге) // Непотребный сын. С. 486.

72

Каждой главе трактата был предпослан символический рисунок с латинским изречением.

73

Бугров К. Д., Киселев М. А. Естественное право и добродетель. Интеграция европейского влияния в российскую политическую культуру XVIII века. Екатеринбург, 2016. С. 124.

74

Там же. С. 37.

75

Осповат К. А. Казнь автора: Дело А. П. Волынского, «абсолютизм» и проблема политической словесности в 1740 году // Новое литературное обозрение. 2018. № 3 (151).

76

Новое литературное обозрение. 2018. № 3. С. 143–163. Усложненно-архаичный текст Прокоповича цитируется в переложении на современный язык.

77

Там же.

78

Непотребный сын. С. 496.

79

Цит. по: Герье В. И. Лейбниц и его век. С. 749.

80

Военный суд.

81

Правильно: генерал-пленипотенциар-кригс-комиссар.

82

Биохроника Петра Великого (1672–1725 гг.) // https://spb.hse.ru/humart/history/peter/.

83

Луппов С. П. Книга в России в первой четверти XVIII века. Л., 1973. С. 182.

84

Там же. С. 182.

85

Там же. С. 183.

86

Луппов С. П. Книга в России в первой четверти XVIII века. С. 180–181.

87

Непотребный сын. С. 433.

88

Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия в первой четверти XVIII века. Преобразования Петра I. M., 1954. С. 421.

89

Мавродин В. В. Рождение новой России. Л., 1988. С. 163.

90

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1963. Кн. IX. Т. 17. С. 109.

91

Луппов С. П. Книга в России в первой четверти XVIII века. С. 181.

92

Павленко Н. И. Царевич Алексей. М., 2008. С. 38.

93

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 9. С. 398.

94

Бушкович П. Мне отмщение… Новый взгляд на дело царевича Алексея // Родина. 1999. № 9. С. 46.

95

Там же. С. 47.

96

Фонвизин М. А. Сочинения и письма: В 2 т. Иркутск, 1987. Т. 2. С. 114.

97

Князьков С. Очерки из истории Петра Великого и его времени. СПб., 1909. С. 575.

98

Мухин О. Н. Петр I: личность и эпоха в поисках идентичности (перспективы изучения) // Методологический синтез: прошлое, настоящее, возможные мотивы. М., 2005. С. 106.

99

Мавродин В. В. Рождение новой России. С. 163.

100

Чистович И. А. Феофан Прокопович и его время: Сборник статей, читанных в отделении языка и словесности Академии Наук. Т. 4. СПб., 1868.

101

Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1988. С. 89.

102

Лосский Н. О. История русской философии. М., 1991. С. 457–458.

103

Корсаков Д. А. Воцарение императрицы Анны Иоанновны. Казань, 1880. С. 52–53.

104

Филарет, архиеп. (Гумилевский Дмитрий Григорьевич). История русской церкви: в пяти периодах. [Репр. изд.] М., 2001. С. 731–734.

105

Флоровский Г. Пути русского богословия. С. 93.

106

Там же.

107

Флоровский Г. Пути русского богословия. С. 94.

108

Панченко А. М. Я эмигрировал в Древнюю Русь. СПб., 2005. С. 439.

109

Флоровский Г. Пути русского богословия. С. 82.

110

Там же. С. 86.

111

Успенский Б. А., Живов В. М. Царь и Бог: Семиотические аспекты сакрализации монарха в России // Успенский Б. А. Избранные труды. Т. 1. М., 1994. С. 110–218.

112

Языки культуры и проблемы переводимости: Сборник / Отв. ред. Б. А. Успенский. М., 1987. С. 61–63, 75–76.

113

Там же. С. 78.

114

Там же. С. 72.

115

Гурвич Г. «Правда воли монаршей» Феофана Прокоповича и ее западноевропейские источники. Юрьев, 1915. С. 16.

116

Гурвич Г. «Правда воли монаршей» Феофана Прокоповича и ее западноевропейские источники. С. 4–5.

117

Там же. С. VIII–IX.

118

Там же. С. 41–42.

119

Гроций Г. О праве войны и мира. М., 1948. С. 177.

120

Джон Барклай (1582–1621) – шотландский поэт и католический мыслитель. Феофан почитал Барклая и ссылался на его авторитет в предисловии к своему переводу трактата Диего Сааведры.

121

Гроций Г. О праве войны и мира. С. 180.

122

Живов В. М. Церковные преобразования в царствование Петра Великого // Живов В. М. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002. С. 377–378.

123

Самарин Ю. Ф. Избранные произведения. М., 1996. С. 239.

124

Верховский П. В. Учреждение духовной коллегии и духовный регламент. Т. 1. Ростов-на-Дону, 1916.

125

Гиляров-Платонов Н. П. Сборник сочинений: В 2 т. М., 1899. Т. 2. С. 134.

126

Флоровский Г. Пути русского богословия. С. 83.

127

Флоровский Г. Пути русского богословия. С. 102.

128

Анисимов Е. В. Время петровских реформ. С. 343.

129

Лавров А. С. Колдовство и религия в России. 1700–1740 гг. М., 2000. С. 346.

130

Там же. С. 344.

131

Курукин И. В. Персидский поход Петра Великого. Низовой корпус на берегах Каспия (1722–1735). М., 2010. С. 23–24.

132

Чистов К. В. Русская народная утопия. С. 366.

133

Сперанский М. Н. Индия в старой русской письменности // Сергею Федоровичу Ольденбургу к пятидесятилетию научно-общественной деятельности. 1882–1932: Сборник статей. Л., 1934. С. 463.

134

Флоровский А. В. Труды по истории России, Центральной Европы и историографии. Из архивного наследия. С. 244–246.

135

Бобылев В. С. Внешняя политика России эпохи Петра I. M., 1990. С. 96.

136

Документ цит. по: Троицкий С. М. «Система» Джона Ло и ее русские последователи // Франко-русские экономические связи. М.; Париж, 1970. С. 136–138.

137

Бэр К. М. Заслуги Петра Великого по части распространения географических познаний о России и приграничных с нею землях Азии // Записки Императорского Русского географического общества. СПб., 1850. Т. IV. С. 273–274.

138

Извлечение из журнала инженер-майора Ладыжинского, посыланного в 1764 году для осмотра восточных берегов Каспийского моря // Акты, собранные Кавказскою археографическою комиссиею. Тифлис, 1875. Т. VI. Ч. II. С. 783–797.

139

Цит. по: Сперанская Н. М. Дневник Персидского похода 1722–1723 годов из Библиотеки Вольтера // Петр I и Восток. Материалы XI Международного петровского конгресса. 1–2 июня 2018 года. СПб., 2019. С. 173–174.

140

Светлов Р. То, что осталось за полями рукописи // Наполеон Бонапарт. Египетский поход. Мемуары императора. СПб., 2000. С. 391.

141

Светлов Р. То, что осталось за полями рукописи. С. 391–392.

142

Талейран Ш. Мемуары. М.; Л., 1934. С. 316.

143

Гольденберг Л. А. Федор Иванович Соймонов. М., 1966. С. 42.

144

Данилова Е. Н. «Завещание» Петра Великого // Труды историко-архивного института. М., 1946. Т. II. С. 205–258.

145

Курукин И. В. Персидский поход Петра Великого. С. 159.

146

Корсун Н. Г. Первая мировая война на Кавказском фронте. Оперативно-стратегический очерк. М., 1946. С. 46.

147

Ключевский В. О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М., 1968. С. 391.

148

Цит. по: Бушкович П. Петр Великий. С. 375.

149

Адресат – кардинал Андре-Эркюль де Флёри, воспитатель юного Людовика XV, будущий глава правительства Франции.

150

Пол Бушкович в своей монографии ошибочно приписывает это донесение де Лави секретарю датской миссии Тирхольму.

151

Серов Д. О. Строители империи. Очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. Новосибирск, 1996. С. 19.

152

Серов Д. Люди и учреждения Петровской эпохи. М., 2022. С. 204–205.

153

Бушкович П. Петр Великий. С. 385–386.

154

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. 6. СПб., 1859. С. 143.

155

Бушкович П. Петр Великий. С. 529.

156

Бушкович П. Петр Великий. С. 528.

157

Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. Кн. 3. М., 1961. С. 20.

158

Я должен предупредить читателя, что основные соображения и факты, содержащиеся в следующем далее тексте, были обнародованы в моей книге «Меж рабством и свободой», написанной в 1989 году и вышедшей в свет в 1994-м. В данном случае будет предложено более подробное и уточненное повествование, но пересечения текстовые неизбежны. Та книга была посвящена преимущественно событиям 1730 года – попытке ограничить самодержавие, а история «бунта» царевича Алексея Петровича, судьбы ориентированных на него персонажей являлась прологом к главным событиям сюжета. Здесь же эта история есть главный элемент смысловой системы предлагаемой читателю работы.

159

Павленко Н. И. Петр Великий. М., 1990. С. 387.

160

Заозерский А. И. Фельдмаршал Б. П. Шереметев. М., 1989. С. 226.

161

Заозерский А. И. Фельдмаршал Б. П. Шереметев. С. 226.

162

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 8. С. 122.

163

Корсаков Д. А. Из жизни русских деятелей XVIII века. Казань, 1891. С. 259.

164

Ключевский В. О. Неопубликованные произведения. М., 1983. С. 34.

165

Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. Т. 4. М., 1989. С. 252.

166

Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. Т. 4. С. 377.

167

Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Ч. 3, вып. 4. СПб., 1903. С. 181.

168

Серов Д. О. Строители империи. С. 19.

169

Если я погибну, то погибнет и мир.

170

Бушкович П. Петр Великий. С. 417.

171

Бушкович П. Петр Великий. С. 371.

172

Заозерский А. И. Фельдмаршал Б. П. Шереметев. С. 215.

173

Там же. С. 216.

174

Заозерский А. И. Фельдмаршал Б. П. Шереметев. С. 215.

175

Там же. С. 217.

176

В данном случае слово было прочитано Устряловым неверно. В другом месте читается не «свидетель», а «владетель».

177

Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978. С. 154.

178

Бушкович П. Петр Великий. С. 431.

179

Анисимов Е. В. Время петровских реформ. С. 442.

180

Анисимов Е. В. Петр Первый: Благо или зло для России? М., 2017. С. 71.

181

Текст Брюса дан в переводе Н. Г. Устрялова, вполне соответствующем оригиналу.

182

Этот фрагмент Устрялов не перевел и не включил в книгу, ограничившись описанием отравления.

183

Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 130.

184

Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания. С. 657.

185

Фейнберг И. Читая тетради Пушкина. М., 1985. С. 114.

186

Цит. по: Долгова С. После приговора // Schwarcz I. (Hg.). Die Flucht des Thronfolgers Aleksej. Wien, 2019. S. 262.

187

Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. Т. 4. С. 238.

188

Там же.

189

Неизданный Достоевский. Записные книжки и тетради 1860–1881 гг. // Литературное наследство. М., 1971. Т. 83. С. 364.

190

Блок А. А. Сочинения: В 8 т. Т. 7. М.; Л., 1963. С. 350.

191

В список включены издания, по которым в настоящей книге цитируются документы, не снабженные сносками.

192

Составлен Л. А. Гельфманом. В текстах аннотаций курсивом отмечены те имена, на которые имеются отдельные аннотации в настоящем указателе.

Content

Яков Гордин
Царь и Бог: Петр Великий и его утопия

Автор читателю о герое

Пролог утопия как политический проект

Глава 1 Фон для трагедии

Глава 2 Миф о «непотребном сыне» и реальная жизнь царевича Алексея Петровича

Глава 3 Царь. Бог. Феофан

Глава 4 Царства, которые к нашим услугам: азиатская утопия

Глава 5 Окончательное решение, или Утопия требует жертв

Основные источники

Указатель упоминаемых лиц

Примечания