Аоко Мацуда

Фабрика душ

Aoko Matsuda

THE SUSTAINABLE USE OF OUR SOULS

The Sustainable Use Of Our Souls

Copyright © 2020 by Aoko Matsuda

© Борькина А., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Часть 1

Те люди вовсе не исчезли.

Их просто больше нет в вашем мире.

«Юная революционерка Утэна»[1]

В самом начале, когда «дядюшки» только-только перестали видеть девушек, и вправду поднялся небольшой переполох. Этого никто не отрицает.

И более того, заволновались-то сами «дядюшки».

«Дядюшки» искренне верили – если нечто происходит с ними, то и у остальных дела обстоят не лучше, поэтому и всполошились так сильно.

А для других ничего не изменилось, жизнь текла как обычно, и взбудораженные «дядюшки» в их глазах выглядели странно.

Большая часть людей не восприняла «дядюшек» всерьез, решив, что это их очередная шуточка или какая-то игра. В сущности, все, что говорили или делали «дядюшки», оказывалось гораздо менее постижимым, чем им казалось.

Осознав, что видеть девушек перестали лишь они сами, и без того разнервничавшиеся «дядюшки» совсем потеряли покой.

Само по себе это не дало никакого результата – лишь заметив, что «дядюшки» несут какую-то чушь и ведут себя нелепо из-за своей слепоты, люди начали понимать, что это не пустая выдумка.

Похоже, девушки исчезли из их поля зрения.

Настоящая загадка, и с этим нужно было что-то делать.

Некоторые, не желая признавать свою принадлежность к числу «дядюшек», делали вид, будто продолжают видеть девушек, но неловкие слова и поступки выдавали их с головой.

«Дядюшки», бесспорно, влипли в неприятности.

Некоторые из них принялись писать в газеты, публиковать статьи в журналах и выступать на телевидении, везде твердя, как им тяжело, что они перестали видеть девушек. Так «дядюшки» пытались вызвать резонанс в обществе.

Однако хотя все и отнеслись с должным пониманием к внезапному несчастью, постигшему «дядюшек», не нашлось ни одного человека, кто бы выслушал их жалобы и постарался приложить все усилия, чтобы исправить ситуацию.

Главная причина состояла в том, что никто не ощущал в «дядюшках» глубины.

Чувствовалось, как они бесятся из-за того, что их лишили такого важного развлечения. «Дядюшки» были ужасно недовольны, что тот самый элемент, расцвечивавший их серые будни, исчез без следа. Они все меньше старались на работе, уровень стресса у них все рос, и число таких «дядюшек» увеличивалось прямо на глазах.

Не на шутку разозлившись и забыв о каких бы то ни было правилах приличия, «дядюшки» попытались надавить на общественность, взывая к окружающим, вот только в тот момент вся эта история уже особенно никого не интересовала.

События шли своим чередом.

Были, конечно, и те, кто пытался исследовать, анализировать это непостижимое явление, но поскольку большую их часть составляли все те же «дядюшки», ничего дельного не вышло. «Дядюшки» только и вели дискуссии о том, почему девушки пропали и что с ними произошло, но вот того, что причина может крыться в них самих, что с ними может быть что-то не так, не касались и вовсе.

Несмотря ни на что, «дядюшки» не желали в это верить.

Офтальмологи, осмотрев «дядюшек», заключили, что никаких отклонений не обнаружено.

Психиатры, побеседовав с «дядюшками», тоже ничего особенного не нашли.

Отклонений не наблюдается?

Правда?

Наконец окружающие, безучастно наблюдавшие за всем происходящим, решили, что так даже лучше.

С тех пор «дядюшки» больше не видели девушек.

Я хочу, чтобы вы запомнили это в первую очередь. Год, когда девушки исчезли из мира «дядюшек».

Что же до самих девушек, то сначала они в основном молчали.

Невероятные вещи случались все чаще.

«Дядюшки», не замечавшие девушек, наталкивались на веселые компании учениц, возвращавшихся домой из школы, шагали вперед нетвердой походкой и вновь сталкивались с кем-то из них. В метро «дядюшки» грузно опускались на как будто незанятые места, где на самом деле сидели девушки.

И это не шутки.

Нисколько.

Девушки, конечно, были не в восторге от происходящего, но быстро приспособились. Во всяком случае, они-то «дядюшек» видели прекрасно. И это было большим преимуществом. Завидев кого-нибудь из «дядюшек», нужно было лишь предугадать, что он сделает дальше, и избежать столкновения. Легкая победа.

Для девушек «дядюшки» превратились всего лишь в очередную помеху.

Теперь девушки обходили их, точно какой-нибудь столб. С единственной разницей, что этот столб мог перемещаться.

Во всей этой хлопотной суете, уже вошедшей в привычку, девушки нашли и некоторое развлечение. Что-то вроде записок и сладостей, которыми они обменивались на уроках, пока учитель не видит. Хранить девичьи секреты от взрослых – уж это они умели делать лучше всего.

Иногда девушки бросались врассыпную от ничего не подозревавшего «дядюшки», шагавшего между ними, точно Моисей перед расступившимися волнами, а затем выстраивались в шеренгу и с серьезным видом некоторое время молча следовали за ним.

Девушки почувствовали азарт.

Все они тоже были непохожи одна на другую. Мечтательницы, которых оттеснили на задний план более сильные подруги. Тихони. Мятежницы. Те, кто вовсе не представлял собой ничего особенного. Но как только «дядюшки» перестали видеть девушек, все они смогли объединиться во имя своих шуточек и смеха. Веселье снизошло на них, точно божественное откровение.

Тот факт, что «дядюшки» больше не замечали их, кардинально переменил жизнь девушек. Правда, заметили они эти, можно сказать, драматичные изменения или отличия не сразу. И как назвать их, каждая тоже решала сама в соответствии с собственными ощущениями.

А имя им было – свобода.

Девушки впервые почувствовали, что пристальный взгляд, направленный на них, без сомнения, исчез. Никто больше не волочился за ними, не пялился на щеки, ресницы, пряди, выбившиеся из прически, груди, подолы форменных школьных юбок, ноги, лодыжки.

Это мерзкое липкое чувство испарилось из мира.

Теперь девушки были свободны.

Без взглядов «дядюшек» в школьной форме и спортивных костюмах не было ничего особенного. Это всего лишь одежда. Просто прикрывающие тело куски ткани, необходимые для школы.

Позабыв те дни, когда они безучастно молчали в постоянном напряжении от взглядов, поступков и слов «дядюшек», девушки расслаблялись – их затвердевшие души и тела медленно оттаивали.

Взрослым теперь без надобности было бесконечно предупреждать девушек, чтобы те опасались «дядюшек». Отпуская дочь куда-нибудь из дома, родители могли больше не трястись от страха, не переживать, а их натянутые до предела нервы постепенно приходили в норму.

Никто не говорил об этом вслух, но такие изменения были ничем иным, как благом.

Впрочем, проблемы все равно должны были однажды начаться.

Благом для девушек стала месть, хоть в этом и не было никакого смысла, и они радостно приступили к осуществлению своего плана. Напряжение все возрастало.

Месть была делом несложным.

Дни тянулись чередой, и каждый из них таил новую возможность отомстить «дядюшкам». Взбудораженные и счастливые, девушки бросили все силы на то, чтобы придумывать все новые и новые способы.

Маленькая месть.

Большая месть.

Опустим подробности – в конечном итоге все это привело к трагическим событиям, а когда погиб первый «дядюшка», были приняты меры.

«В будущем девушки никоим образом не должны пересекаться с “дядюшками”».

Произошел раздел территорий, и часть их досталась девушкам.

Девушек провожали с улыбками на лицах. Впрочем, сами они тоже улыбались.

Если подобное происходит, значит, это можно было сделать и гораздо раньше, много веков назад, ведь так?

Все, кто при этом присутствовал, в глубине души так считали.

Если подумать, то просто несправедливо позволять тем, кто является источником угрозы, продолжать существовать там же, где живут и их жертвы. Некоторые изначально предлагали изолировать «дядюшек», но это было невозможно. Все потому, что именно «дядюшки» и стояли во главе всей системы.

Место, куда отправились девушки, оказалось приятным, утопающим в зелени и с мягким климатом. Все было устроено там как нельзя лучше.

Впервые увидев эту землю из окна поезда, девушки радостно закричали и засвистели. Вместо фанфар.

С тех пор «дядюшки» больше не попадались им на глаза.

Я хочу, чтобы вы запомнили это в первую очередь. Год, когда «дядюшки» исчезли из мира девушек.

* * *

Она почувствовала себя как-то странно, еще пока ждала посадки на самолет до Ханэды[2]. Неизвестно по какой причине, но ей было не по себе. Наверное, это все просто ее выдумки. Аэропорты в целом не располагают к спокойствию.

Кэйко заранее подошла к выходу на посадку. Не обращая внимания на скамьи, выстроенные в ряды одна к другой, она устроилась на ковре в углу, вытянув ноги и откинувшись спиной на стену. Учитывая предстоящие ей десять часов, а то и больше, в тесном кресле эконом-класса, сейчас она хотела сесть с максимальным комфортом.

Включив музыку в наушниках, она коротала время, то заполняя дорожный дневник, то читая книгу. У выхода понемногу начинали собираться люди.

И вот, стоило ей лишь на мгновение вынуть наушник из уха, как внутри возникло это странное чувство. Кэйко тут же воткнула наушник обратно, и вскоре ощущение рассеялось без следа. Она отпила глоток лимонада из бутылки, лежавшей рядом. Иностранной марки, такой в Японии не найдешь. Кэйко купила его в одной из забегаловок в аэропорту, поведясь на милую упаковку. Заодно и мелочь потратила.

Скрестив ноги, Кэйко устроилась на вылинявшем ковре, как будто совершенно не подходившем по духу к окружающей обстановке, и принялась спешно записывать накопившиеся впечатления.

Блокнот в твердой обложке на резинке лежал у нее на коленях. Дорогая вещица – лучше, чем все ее прежние, – Кэйко торжественно приобрела его еще в Японии, когда решила, что будет вести заметки во время путешествия.

Писать в дневнике в обычной жизни – та еще морока, честно говоря. Если не иметь подобной привычки, стоит только пропустить два-три дня, и вот, пожалуйста, уже набралось. А чтобы все это занести в блокнот, потребуется полдня свободного времени – немыслимая роскошь в заграничной поездке, так что у Кэйко были по поводу дневника большие сомнения. С другой стороны, оказаться на месяц в Канаде – возможность редкая, и Кэйко, подбадривая саму себя, продолжала вести записи. Когда пишешь в кафе или парке, смешавшись с толпой людей, живущих обычной жизнью, кажется, что и сам привыкаешь к ней, становишься ее частью, а Кэйко это нравилось.

Пока она неразборчивым почерком заносила в блокнот заметку о том, как они мило побеседовали с сотрудницей на стойке регистрации, послышался какой-то шум. Посадка, оказывается, уже началась, и пассажиры выстроились в длинную очередь.

Кэйко в спешке извлекла наушники, вскочила и пересела на скамью, возле которой людей было поменьше. Их ряд, похоже, еще не приглашали пройти на борт. Глядя на розетку, встроенную в скамью, она вдруг вспомнила, что забыла свою зарядку для смартфона. Впрочем, теперь телефоны можно заряжать прямо на борту.

Надо же, как все изменилось, даже не верится. Стоило Кэйко вспомнить свой первый полет во время их семейной поездки, когда она еще училась в средней школе, как недавнее чувство дискомфорта нахлынуло с новой силой. Она растерянно огляделась вокруг.

Повсюду толпились люди, приехавшие из разных стран, говорившие на разных языках, включая множество вариантов английского. И дело тут не только в том, что они в аэропорту – пробыв в Канаде месяц, Кэйко поняла, что здесь это в целом вполне естественно. В этом нет ничего странного.

Тут наконец вызвали их ряд, и Кэйко снова поднялась, чтобы встать в длинную очередь. Первая проверка на прочность – полет начался.

Прибыв в Ханэду, Кэйко преодолела длинный проход, спустилась по ступенькам и направилась к зоне выдачи багажа. В этот момент ее вдруг осенило, что именно вызвало у нее то самое странное чувство.

Точнее – кто. Девушки.

Девушки, которые, хихикая, шагали рядом с ней. Девушки, летевшие с Кэйко одним рейсом, которые теперь ждали багаж – лица уставшие, но голоса радостные. Японские девушки, небольшими компаниями отправившиеся в веселое путешествие за границу, а теперь вернувшиеся на родину.

Кэйко глядела на них, не веря своим глазам. Она испытывала настоящий шок, по-другому и не скажешь.

Японские девушки выглядели беспомощными.

Раньше это никогда не приходило ей в голову, но теперь, после месяца за рубежом, в стране, где каждый может вести себя совершенно раскованно, Кэйко заметила очевидную разницу.

Да вот хотя бы их голоса.

Японские девушки говорят такими сладкими голосами, чтобы ненароком никого не обидеть. Кэйко вспомнила, что на секции волейбола, куда она ходила в старшей школе, девочки тоже не кричали. Переговаривались они почти не размыкая губ, точно боясь потревожить хоть что-то в окружавшем их мире. Бестелесные голоса. Искусственно сдерживаемые. А эти девушки, похоже, даже не замечают, что происходит.

Еще почему-то все стоят потупившись. Выстроились в ряд сбоку от нее и будто уставились в пол в одну точку, иногда тихонько хихикают между собой.

Их радостный вид еще больше поразил Кэйко. Какое уж тут веселье после изнурительного десятичасового перелета – но, похоже, это только еще больше раззадорило их, хотя резонного объяснения происходившему у Кэйко не было. Впрочем, дело не в этом. Что-то было не так глубоко внутри, в самой основе мироздания.

Кэйко огляделась вокруг.

Немного поодаль с семьей стояли две девушки-иностранки, явно сестры. Слева – группка девочек-азиаток. Понаблюдав за их поведением и манерой речи, Кэйко уверилась в том, что разница все-таки имеется.

Слабачка.

Это слово вдруг пришло ей на ум.

Да, японские девушки показались Кэйко слабачками. Беспомощными созданиями. И это ее напугало.

Стоило ей только ощутить это, и вот по дороге домой из аэропорта она уже не могла перестать рассматривать молодых японок. Происходило это бессознательно, точно какой-то безусловный рефлекс – девушки снова и снова притягивали взгляд Кэйко.

Опустившись на сиденье токийской электрички – как же давно она тут не была, Кэйко, внутри которой бушевала буря, продолжила наблюдения, старательно придерживая большой обшарпанный чемодан, который все норовил укатиться в сторону. Она просто не могла отвести глаз от девушек.

Хрупкие фигурки. Короткие юбки из тонкой, летящей ткани. У многих челки и кончики волос подкручены внутрь – неважно, стрижка короткая или длинная. Плечи напряжены, ссутулены, будто они пытаются занимать как можно меньше места, сжимаются в тугой комок.

Эти девушки больше напоминали танцующих поп-айдолов[3] из популярной группы, силуэты которых мелькали яркими вспышками на жидкокристаллическом дисплее над дверями электрички. Чем больше участниц – тем лучше продажи, и все же множество таких групп похожи одна на другую, поэтому Кэйко не различала, кто есть кто.

Неужели вы им подражаете?

Кэйко адресовала немой вопрос девушке, стоявшей сбоку от нее.

Та, конечно, ничего не ответила.

Айдолы, танцевавшие на дисплее над дверями, исчезли, вместо них началась реклама фильма «Король Лев». На оконном стекле у бокового сиденья красовалась ностальгическая надпись «Вагон для женщин». Теперь, наверное, не осталось никого, кто бы мог в полной мере осознать ее значение.

Девушка сбоку от Кэйко с отсутствующим видом уставилась в экран смартфона. Как и остальные, она была в мини-юбке с цветочным узором и блузке, волосы коротко подстрижены, челка завита внутрь. Лицо бледное, только губы и щеки розовые, точно у пластмассовой куклы.

Девичий образ, который Кэйко не видела в течение месяца. Образ молодой японки.

Кэйко, родившейся и выросшей в Японии, показалось, что она впервые столкнулась с этим существом – японской девушкой. Самое интересное, что такое же впечатление производили даже те из них, кто носил мешковатые, тяжелые, неженственные вещи – суть была одна. Иными словами, дело тут совсем не в одежде.

Так мы проиграем.

Эта мысль почему-то промелькнула в голове Кэйко.

Чему?

Кому?

И как только она удивленно задумалась о том, почему ей пришли на ум такие слова, поезд подъехал к станции и двери открылись.

Люди в спешке принялись выходить из вагона.

Мужчина в поношенном костюме, протискиваясь позади девушки, стоявшей сбоку от Кэйко, вдруг опустил руку ей на спину, будто толкая вперед, хотя места там было предостаточно. На секунду его лицо в профиль замерло перед глазами Кэйко. Девушка подвинулась, но выражение ее лица осталось таким же безучастным.

Электричка снова тронулась.

Теперь мысль стала гораздо более четкой.

Так японские девушки проиграют.

* * *

Спала она очень долго.

Удивительно. Слегка приоткрыв глаза, она огляделась в полумраке комнаты, но, так ничего особо и не рассмотрев, опять сомкнула веки. Как только она закрыла глаза, сознание снова унеслось куда-то далеко. «Удивительно», – отметила про себя Кэйко в этот краткий миг пробуждения, будто она сама себе лечащий врач и делает запись в медицинской карте.

Или это всего лишь сон?

Проснувшись, она так и подумала – все из-за того, что в одном из многочисленных снов, привидевшихся ей, фигурировал доктор. Одетый в белый халат, он остановился у постели спящего пациента. Она вспомнила его спину. Он стоял, молча разглядывая больного. Может, ей просто приснилось все то, о чем она размышляла?

Вместе с грязным бельем, накопившимся в путешествии, Кэйко закинула в стиральную машину спортивные штаны, которые носила на протяжении последних пяти дней, и достала из контейнера под умывальником жидкое средство для стирки. Отмерив колпачком нужный объем, она залила жидкость в отверстие в углу машинки. Почти пустую пластиковую бутыль поставила на пол.

Такая легкая. Если пнуть, наверное, далеко полетит.

Кэйко нажала кнопку включения, и машина загудела.

«Моя стиральная машина».

Так подумала Кэйко, глядя на нее сверху вниз. Та тарахтела, будто в буйном припадке.

«Моя стиральная машина».

Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как Кэйко стала жить одна.

Тогда, десять лет назад, первым делом она обзавелась квартирой, при этом все еще сомневаясь. Впрочем, несмотря ни на что, свою главную функцию эта маленькая квартирка выполняла успешно – она могла вместить ее вещи. Тогда Кэйко перешла к следующему этапу. Теперь нужно было обзавестись этими самыми вещами.

Кэйко приобрела холодильник. Потом телевизор.

Купила стол и стулья.

Она брала разные вещи, большие и маленькие.

На месячную зарплату всего необходимого для жизни за раз не купить. Так что это заняло у Кэйко какое-то время.

Делая покупку, а потом пользуясь этой вещью, Кэйко всегда мысленно отмечала: «мой холодильник», «мое чайное ситечко», «мой тостер», размышляла о появившихся в ее квартире предметах и всякий раз удивлялась. Казалось бы, все просто, вот только стоит задуматься еще раз – такая нелепица!

Кэйко купила стиральную машину.

Глядя, как машина с дребезгом крутит барабан, Кэйко думала: «Моя стиральная машина».

Прямо как сейчас.

Стиральная машина была уже вторая по счету. Кэйко вышла из ванной, где та стояла, и шагнула в гостиную – на полу лежал ковер, который тоже можно стирать в машине. Телевизора у Кэйко больше не было.

Она плюхнулась на диван, купленный шесть лет назад. Кэйко чувствовала удовлетворение – наконец-то она разобралась с делами, теперь можно и отдохнуть.

Эти пять дней Кэйко все время спала.

Она буквально оказалась прикована к кровати – страшная штука этот джетлаг.[4] От длинного перелета любой может устать, но к тому моменту, как Кэйко добралась от аэропорта до ближайшей станции, она уже еле переставляла ноги. Может, дело еще и в возрасте.

Батарейка села.

Так про себя назвала это Кэйко. Чтобы спокойно пережить это время в своей квартире, она предусмотрительно закупила в круглосуточном магазинчике сладких булочек, желе и других продуктов.

По плану после месячного отдыха Кэйко рассчитывала, что на следующий же день поднимется бодрой и с новыми силами примется за дела, вот только тело ее категорически воспротивилось ожиданиям и потребовало сна. Всякий раз, вставая, чтобы сходить в туалет или на кухню, Кэйко думала, что вот наконец и наступил момент для того самого нового начала, но тут же, пошатываясь, вновь укладывалась в кровать. Когда запасы еды подошли к концу, единственным источником энергии для Кэйко стали припрятанные у изголовья кровати приторно-сладкие ириски с кленовым сиропом, которые она купила в аэропорту Торонто.

Хорошо, что она безработная.

«Удачное время выбрала», – подумала Кэйко. И снова сделала запись в своей воображаемой медицинской карте.

Она снова было задремала на диване, но беспокойные пищащие звуки вернули ее в сознание.

Дверной звонок. Нагреватель в ванной. Машина, закончившая стирку. Вся техника будто призывала ее наконец заняться повседневными делами. Эти звуки врываются в нашу жизнь, и тело покрывается мурашками, когда их слышишь, но так же быстро они и забываются.

Пытаясь подняться, Кэйко опустила взгляд, и на глаза ей попался чемодан, который она оставила открытым, чтобы проветрить, предварительно вынув все вещи. Он верой и правдой служил ей в путешествиях, но стоило только опустошить его, и он словно становился одиноким и никому не нужным.

Кэйко развесила по плечикам изрядно надоевшие ей за месяц немногочисленную одежду, которую вынуждена была носить в поездке, и, собрав в охапку, вынесла на балкон. Даже складки как следует не расправила.

Внешний мир, который ей довелось наблюдать впервые за долгое время, и этот вид, что открывался теперь с ее балкона, совершенно не вязались друг с другом. И тем не менее та бытовая жизнь, которую она уже не раз начинала с нуля, будто просачивалась в ее тело. В конце концов, куда уж воспоминаниям о месяце за границей соперничать с этим. Кэйко сразу же перестроилась. Ничего не изменилось. Даже те три стоматологические клиники, что видны с ее балкона. Многовато их, конечно.

Она развесила белье на слегка запылившемся рейле. Вешалки с одеждой покачивались на ветру.

Когда все высохнет, можно будет начать носить по новой.

«Точно продержусь еще разок. У меня все приготовлено».

Почувствовав облегчение, будто она завершила какой-то ритуал, Кэйко зашла обратно в квартиру и закрыла балкон на защелку. Она никогда не забывала об этом. Другое дело, конечно, когда приоткрываешь окно или балкон, чтобы проветрить, но это не тот случай. Эта привычка буквально впечаталась в ее ДНК – одна из условностей взрослой жизни.

Один из ее младших коллег-мужчин на прежней работе рассказывал, что, уходя в офис, не закрывает окна на защелку. Жил он при этом один. Кэйко понимающе улыбнулась в ответ, и разговор на этом закончился, но в глубине души она испытала настоящее потрясение. Глядя на него, такого бодрого и беспечного, Кэйко чувствовала неловкость, и это ранило ее душу.

Потом она вспомнила о мужчине, с которым встречалась, когда ей было около двадцати пяти. Выходя купить что-нибудь в ближайшем комбини, он никогда не опускал защелку, хотя Кэйко оставалась в квартире. Каждый раз ей приходилось делать это самой.

Вернувшись как-то, он даже не сомневался, что дверь открыта, но каково же было его удивление, когда он подергал ручку и та не поддалась – Кэйко и здесь постаралась. Попав наконец внутрь, он с удивлением спросил ее, зачем надо закрываться, если уходишь совсем ненадолго, но сама Кэйко была поражена не меньше.

Так уж повелось в мире, что женщине безопаснее рядом с мужчиной. Мужчины должны защищать их. А незамужние, одиноко живущие женщины во всех смыслах подвергают себя опасности.

Опасность реальна. Но Кэйко казалось, что защитные стены, которые она всегда строила, рушились именно в тот момент, когда рядом с ней был мужчина, а сама она становилась слабее. Разве мог защитить ее партнер, который даже не подозревал об опасности, которую ощущала она?

«В одиночку я ведь сильнее?»

Так думала Кэйко. Она разбирала пакеты с покупками, глядя на беспечное лицо своего сожителя. «Хотя я и благодарна за то, что в такой холод он вышел и купил для меня мороженое и одэн»[5], – мысленно добавила она. Предаваясь размышлениям о силе, одновременно проживая все будничные события их совместной жизни, Кэйко чувствовала, что она одна парит где-то в облаках.

Почему же она молчала? Этим вопросом она задавалась, когда видела беззаботное выражение на лице молодого коллеги. Почему она не могла сказать, что криминал все еще существует, что ей неспокойно, даже если она на короткое время остается одна, что ей страшно, и она просто хочет закрыть окно на защелку?

Да, тогда ей было страшно. А вдруг собеседник решит, что Кэйко слишком много о себе возомнила, что чересчур зацикливается на всем этом, что она просто сама по себе неприятная личность? Кэйко была еще очень молода.

Когда она вернулась в гостиную, на глаза ей снова попался стоявший на полу чемодан. «Хватит, наверное», – подумала Кэйко и, даже не проверив, выветрился ли запах, захлопнула чемодан и убрала в шкаф.

Вместо ирисок с кленовым сиропом, которые Кэйко съела в период своего вынужденного затворничества, Кагава получила в качестве сувенира прямоугольный плоский магнит с канадским городским пейзажем. С улыбкой она объявила, что прикрепит его на холодильник. Магнит излучал старомодную изысканность.

– Прости, что так вышло, – добавила Кэйко.

– Нет, что ты, мне в самом деле нравится. Я ведь музеями увлеклась в последнее время, а там всегда в магазинчиках предлагают магниты со знаменитыми полотнами. И формы такой же, как этот. Сколько раз я обращала на них внимание – ну такие красивые, а теперь я их собираю. И на память магниты приятно сохранять.

Кагава принялась перечислять известные картины, магниты с которыми имелись в ее коллекции.

Кэйко, которая впервые за долгое время выехала далеко из дома, все еще нервничая, разглядывала многочисленные растения под высоким потолком.

Поскольку Кэйко вышла из дома заранее, задолго до того времени, в которое они с Кагавой договорились встретиться в этом кафе, она решила заглянуть в расположившийся на той же улочке мультибрендовый магазин, славившийся своей утонченной атмосферой.

– Благодарим, что выбрали нас! – обратился к ней продавец, когда она принялась бродить по залу.

Он продолжал повторять это всякий раз, как Кэйко проходила мимо. Она ведь только зашла и еще даже ничего не купила. Кэйко начало мутить, и, потеряв всякий интерес к выставленной в зале одежде и прочим товарам, она присела на скамейку у входа, где и провела оставшееся до встречи время.

Ей становилось не по себе от одной только мысли об этом. Только что вернувшись из-за рубежа, Кэйко со всей остротой ощутила, насколько образ жизни и манера общения там отличаются от местных. Это чувство искажения реальности, каждый раз возникавшее в подобных местах, вызывало у нее головокружение.

Почему же все так по-разному?

Почему все так неестественно?

Кэйко искренне хотелось понять причину этого.

Привыкнув к тому, что покупатель и продавец находятся на равных, а их общение – не больше, чем продолжение повседневного диалога, она уже не могла воспринимать излишнюю услужливость, подразумевающую, что по статусу клиент выше обслуживающего персонала, иначе как напряжение для обеих сторон. Казалось, во всем этом не хватает чего-то важного, искреннего.

Да, эту тягость она заметила уже с самого начала, когда прилетела.

В выражении лица молодого сотрудника, который проверил у нее билет на автобусной остановке, когда она вышла из здания аэропорта, и велел встать в очередь. В том, как пассажиры и сотрудник старались не смотреть друг на друга, не вступать в контакт, будто по обоюдному молчаливому согласию решив, что так будет спокойнее. Отчетливо осознав эти будничные различия в манере общения, Кэйко на мгновение ощутила, как ее сердце рвется на части. Не успев открыться миру, оно снова захлопнулось. Здесь это обычная вещь – об этом тоже нельзя было забывать.

Когда Кэйко вновь оказалась на улочках, где толпилась молодежь, внутри нее ожило то самое странное чувство по отношению к девушкам. Городок полнился беспокойством, его семена прорастали в смехе и разговорах вокруг.

Даже в кафе Кэйко то и дело невольно поглядывала на молодых японок. Идеально подкрученные челки, точно в рекламе шампуня – только нимба над головой не хватает. Изящные кисти, сжимающие чашки. Ногти, выкрашенные в нежные цвета. Ровные небольшие белые зубы – их становится видно, когда девушки смеются.

– Недавно Унами – да, она поступила к нам уже после тебя, – так вот, Унами сказала, что у нее совсем нет сбережений, я уже и забыла, к чему она это. А тут Ёсида возьми и спроси, мол, и куда же ты все растратила, хотя его никто и не спрашивал. У меня, говорит, десять миллионов накоплено – просто влез в разговор, и все. Наверное, не только с зарплаты, но и с остальных выплат. И если бы он еще серьезно во все это верил… Куда уж тут растратила! Она и не получает-то столько, чтобы хоть что-то откладывать. – Кагава нахмурилась, лицо ее было недовольным.

– Для него это в порядке вещей, – ответила Кэйко. Она по инерции втянула напиток через трубочку, на секунду вдруг перестав понимать, что именно пьет. Сладковатая жидкость лилась в горло. Точно, это же чай со льдом.

– В порядке вещей, значит. Всего-то. «Дядюшки» вроде Ёсиды вечно копошатся, кичатся непонятно чем. Как же их много вокруг – всякий раз думаю об этом, когда иду на работу, в это адское местечко. Целый океан «дядюшек». – Переведя дух, Кагава взглянула в глаза Кэйко. – Я, конечно, понимаю, что все это было ужасно, и тем не менее искренне рада за тебя, Кэйко. Тебе удалось сбежать из этого ада.

– Рановато стемнело, – заметила Кагава, торопливо шагая в сторону станции. – И ветер холодный стал.

Кэйко, все еще не до конца осознававшая реальность происходящего, не отставала от Кагавы, но мыслями была где-то далеко.

На пути их показался мужчина в костюме, и Кэйко отступила назад, за Кагаву, чтобы уступить ему дорогу. Теперь она видела перед собой нервно подергивающиеся узкие плечи подруги.

Когда мужчина прошел мимо, Кэйко снова поравнялась с Кагавой.

– Слушай, а ты все еще носишь с собой тот розовый электрошокер?

– Всегда, – как ни в чем не бывало ответила та, даже не повернувшись.

Чем ближе они подходили к станции, тем больше становилось людей. Голоса прохожих и уличных музыкантов смешивались, так что вокруг стоял гул.

Внутри тоже было так шумно, что казалось, дрожит земля. Громкие звуки доносились с большого экрана, установленного на высоте третьего этажа здания. Кэйко невольно задрала голову вверх, чтобы посмотреть.

На экране были девушки, на первый взгляд – участницы очередной поп-группы. Кажется, показывали еженедельный хит-парад: в левом верхнем углу экрана, транслировавшего музыкальный клип, где девушки активно пели и танцевали, значилась маленькая табличка с надписью «первое место», а сбоку – названия коллектива и композиции. Кэйко они ни о чем не говорили. Когда она уже собиралась отвести взгляд и последовать за не сбавлявшей темпа Кагавой, на экране вдруг появилось еще одно девичье лицо.

Девушка уставилась на Кэйко холодным пронзительным взглядом. Она смотрела ей прямо в глаза, будто пригвождая к месту. Никакого кокетства – для нее это просто не тот уровень. Девушка словно бросала вызов всему остальному миру. Блестящие черные, коротко стриженные волосы обрамляли бледное лицо, концы волос торчат точно шипы, что прячутся у нее глубоко в груди.

Замерев, Кэйко завороженно смотрела в экран.

И она тоже айдол?

– Что случилось?

Кагава, заметив, что подруга отстала, вернулась и теперь стояла рядом с Кэйко, с подозрительным выражением на лице оглядывая ее.

Кэйко почти инстинктивно схватила Кагаву за худую руку и заговорила. Голос ее был тихим, точно у человека, что разговаривает во сне, но при этом в нем звучала решимость:

– Кагава, кто эта девушка?

* * *

Кэйко, конечно, начала искать работу по объявлениям в интернете, но жара становилась все сильнее, так что все закончилось просмотром музыкальных клипов и других видео в сети.

С тех пор, как Кэйко увидела ХХ на уличном экране, каждый раз, входя в интернет, она не могла удержаться, чтобы не посмотреть, как та поет и танцует, или не поискать о ней информацию.

ХХ – солистка новой поп-группы, дебютировавшей всего два года назад. Ей нет еще и двадцати. Группа, в которой поет ХХ, выпускает один хит за другим, и популярность их сейчас просто невероятна.

Кэйко не смотрела телевизор и относилась к поп-культуре весьма прохладно – такая история успеха вызывала у нее легкие сомнения: вот ты никто, а вот спустя два года тебя знает каждый. Но почитав в интернете и соцсетях бесконечный поток дифирамбов и критики в адрес ХХ и других участниц группы, она внутренне согласилась, что подобное и правда возможно. Но еще больше ее удивила заносчивость девушек – они будто упивались собственным успехом. Без сомнения, они были совсем не похожи на айдолов прежних лет.

Это и привлекало Кэйко больше всего. Участницы группы никогда не улыбались во время выступления. Не только ХХ, но и остальные девушки пели и танцевали, сверля публику злобными взглядами, ни тени улыбки на лицах.

Девушки-айдолы, которые не улыбаются.

Одно это заставило Кэйко ощутить неожиданную радость.

Улыбки. Улыбки. Улыбки.

Все требовали от японок улыбаться – и по телевизору, и в обычной жизни.

Прихоть японских мужчин, и они искренне верят, что заслуживают этого. Мужчины высокомерно рассуждают о разных улыбках: вот скромная, а вот нежная, точно распустившийся подсолнух, делают замечания угрюмым девочкам, мол, хмуриться нехорошо, да и вообще всячески поощряют тех открывать рот лишь для того, чтобы натянуть на лицо очередную улыбку. Этого не избежать, даже когда японские девочки становятся женщинами.

Но эти девчонки во главе с ХХ, избавившиеся от необходимости улыбаться, используют свою силу исключительно для того, чтобы продемонстрировать собственные таланты посредством танца и музыки.

Кэйко вспомнила вечер того дня, когда они встретились с Кагавой.

Тот момент, когда она, вернувшись домой, открыла ноутбук и, воткнув соломинку в питьевой йогурт, купленный в круглосуточном магазинчике, вбила в поисковую строку видеохостинга имя, подсказанное Кагавой, и нажала на кнопку воспроизведения первого в списке клипа.

Вступление звучит немного тревожно. ХХ, лежащая на дороге, поднимается и вскидывает к небу руку, сжатую в кулак. Откуда-то сзади подбегают остальные участницы группы, и когда все собрались, каждая принимает воинственную позу. «Готов ли ты быть как все?» – строки у песни вызывающие, девушки одеты в костюмы, напоминающие армейскую форму, они двигаются синхронно, воинственно поют и танцуют.

Ого.

Кэйко, пораженная происходящим на экране, была не в силах оторвать от них взгляд.

Когда клип закончился, она тут же запустила его еще раз.

Немного придя в себя, Кэйко открыла следующее видео, посмотрела его несколько раз, затем перешла к еще одному клипу.

В каждой песне чувствовалась сила – сила сопротивляться давлению общества и конформизму окружающих. Костюмы девушек хоть и имели прообразом школьную форму, как у других похожих групп, все же смутно напоминали обмундирование военных – материал был плотным, и сколько бы они ни вертелись, под задиравшимися юбками виднелись лишь темные шорты. Это тоже успокаивало.

Еще, конечно, особенно впечатляли их танцевальные постановки. Были и такие песни, в клипах на которые девушки двигались, точно призраки из японских фильмов ужасов. Что-то из разряда темной магии.

Каждая из них была великолепна.

ХХ и другие участницы пели песни, несвойственные айдолам, необычно танцевали, носили необычную одежду, не улыбались и тем не менее производили неизгладимое впечатление.

Кэйко, которой с некоторого времени перестало нравиться большинство поющих и танцующих поп-айдолов с их приклеенными на лица улыбками, с их юбочками в школьном стиле, нарочито короткими, так что можно увидеть нижнее белье, почувствовала настоящее облегчение, глядя на этих девушек, совсем не похожих на обычных поп-звезд.

Смотря на ХХ и остальных девчонок, Кэйко снова почувствовала себя уязвленной.

От того, что каждый день видит по телевизору девушек, которых мужчины принуждают быть милыми и послушными. Да, в реальном мире так все и устроено, но в точности воспроизводить это на экране…

Если для Кэйко это неприятно, хотя она просто смотрит, то каково же самим девчонкам? Каждый раз, когда на глаза ей попадалась очередная новость о том, как одна из артисток нарушила правила группы и подверглась наказанию – были даже случаи, когда девушек, пойманных на свидании с мужчиной, заставляли побриться наголо и принести извинения, приостановить выступления из-за «плохого самочувствия» или и вовсе «выпуститься» из коллектива, – что-то сжималось у Кэйко в груди. Иногда сообщали и о происшествиях: например, сталкерах или «сложностях» на фанатских встречах, но никаких мер по этому поводу впоследствии не предпринималось.

С самого детства – это нисколько не изменилось и сейчас – Кэйко постоянно наблюдала в передачах бесконечное насилие и дискриминацию, и это касалось не только айдолов. В конце концов, не выдержав, она решила больше не смотреть телевизор. Конечно, в мире рекламы и интернет-новостей невозможно было заслониться от всего, но, лишив себя доступа к телевидению, где зритель вынужден следить за происходящим на экране, Кэйко вздохнула гораздо свободнее.

А теперь она знала о существовании ХХ.

Но как бы ее ни привлекала, как бы ни нравилась ей группа, в которой поет ХХ, невозможно было закрыть глаза на тот факт, что и они – часть массовой поп-индустрии, с некоторых пор занявшей в Японии лидирующие позиции.

И улыбчивых девчонок-айдолов в легких юбках, и мрачную ХХ с подружками в плотных, прилегающих к телу костюмах продюсируют одни и те же мужчины. Влиятельные мужчины, издавна правящие в японской индустрии развлечений.

Если подумать, то эти самые мужчины одновременно и задевали, и воодушевляли Кэйко. Не очень-то хотелось признавать, но это было так.

За всем стоят эти мужчины. Множество мужчин, которые управляют этими девушками. Эта система существовала всегда.

«Не жмись к остальным! Не бойся выделяться!» На мгновение вернувшись в действительность, Кэйко услышала, как поют девушки. Голоса и танцевальные движения сливались в унисон. Все это выглядело как плохая шутка, как одно большое противоречие.

Что-то кроется за всем этим.

Так подумала Кэйко.

Например, могли бы идеальные движения и модная одежда участниц быть задуманы так, чтобы воспитать у молодого поколения агрессивный взгляд на мир? Если поразмыслить о современном японском обществе, становится понятно, что ничего хорошего в подобной идее нет.

И все же.

Кэйко была очарована.

Очарована ХХ, очарована остальными девчонками из группы.

Отложив поиски работы, Кэйко по несколько раз пересмотрела их клипы, а более-менее разобравшись с основными композициями, перешла к чтению многочисленных комментариев, которые зрители оставляли под записями телевизионных выступлений и музыкальными видео, блогов самих девушек и фанатских форумов. Информация будто сама стекалась к Кэйко, проникая в самое ее нутро. Так бывает – когда что-то нравится, ты буквально впитываешь все об этом. Впитываешь само это.

Она уже успела позабыть эти эмоции – так много воды утекло с тех пор, как Кэйко, которой тогда не было еще и двадцати, собирала журнальные вырезки об айдолах и других знаменитостях, так давно ее сердце не трепетало при мысли о ком-то. Как ни посмотри, а это чувство сродни любви.

Неужели у меня появился кумир?

Кэйко, которая всегда завидовала коллегам и друзьям, обожавшим кто аниме, кто актеров из труппы «Такарадзука»[6] или фигуристов, искренне этому обрадовалась. Пусть даже пока ее увлечение не вышло за пределы дома. Будто в попытке реабилитироваться, она заказала по интернету диск с новыми песнями группы. Из множества доступных обложек Кэйко выбрала ту, на которой ХХ, снятая в профиль, смотрела куда-то вверх. Как же давно она в последний раз приобретала CD, чтобы послушать музыку.

Конечно, чем больше она узнавала про ХХ и других девушек, тем больше подмечала, что ей не нравилось.

Такие самоуверенные во время выступлений, во всех остальных ситуациях девушки будто становились зажатыми, говорили тихими, дрожащими голосами. Даже ХХ. А некоторые из участниц и вовсе снимались в купальниках для мужских журналов. И к чему тогда была вся эта мешковатая одежда? Только это и приходило Кэйко на ум, когда она глядела на выставленные напоказ тела на снимках.

Уж слишком похоже на то, что цель всех этих уловок – успокоить мужчин. Кэйко ощутила раздражение. Да, мы сильные, мы крутые, но одновременно с этим мы обыкновенные девчонки, и слабость нам тоже свойственна. Как будто они стремятся себя обезопасить.

В расстроенных чувствах Кэйко, включив очередную запись телевизионной передачи, решила промотать разговорную часть. Но стоило только начаться выступлению – вот девушки задергались, точно одержимые злым духом, – как Кэйко вдруг поняла, почему они ей так приглянулись. В этом танце, больше напоминавшем пляски злых колдуний, ощущалась бешеная энергия – казалось, она может убивать мужчин, которые вершат судьбами обычных женщин, а может, когда-нибудь и взаправду убьет. На это определенно можно было надеяться.

И пусть даже те, кто стоит за ними, преследуют свои цели, молодежь, которая увидит выдающиеся выступления ХХ и ее подруг по группе, скорее всего, просто воспримет смысл их песен, не задумываясь ни о чем.

Кэйко готова была поставить на это.

* * *

…

…

…

…вроде красивее, чем ХХ.

ХХ нереально красивая девчонка.

Ты вообще понимаешь, что это значит – «красивая»?

Я обожаю ХХ.

Просто не могу поверить, что ХХ существует.

Если ХХ не красивая, то кто тогда?

…

…

…

Проматывая сообщения на форуме, Кэйко поняла, что ее собственная позиция по этому поводу довольно странная.

Она не решалась признаться в том, что ей кто-то нравится – будь то любимый человек или музыкальная группа. И дело не в ее возрасте или что она женщина. Каждый свободен в своих увлечениях. Это понимала даже Кэйко. Все дело в предпосылке, которую создали за это время японские женщины. Казалось, если она объявит, что ей нравится ХХ и ее группа, то, таким образом, как будто поддержит мужчин, что руководят ими, хотя это совсем не так. Будто станет потребителем, как они. В этой системе нельзя открыто признать, что кто-то тебе по душе.

И все же это было так.

На данный момент разрешить это противоречие Кэйко не могла.

– И чего это вдруг тебя туда понесло? Ты что, совсем ничего про это не знаешь? Японская поп-культура – сплошная объективизация молодых девчонок, а то и похуже! За границей люди от этого не особо-то в восторге! – возмутилась Михоко, когда во время их разговора по скайпу Кэйко в продолжение какой-то темы упомянула, что с недавних пор фанатеет от одной популярной группы. Впрочем, этого следовало ожидать.

– Понимаю. Но что теперь поделать.

– Ну, если тебе настолько наплевать, то хотя бы почитай зарубежные новости. Ты ведь сама только оттуда! Как же так вышло?

– Да, но…

– Возвращаясь к нашему разговору – если не найдешь работу, в любом случае приезжай к нам. А об этом забудь. Мой тебе совет.

– Михо! – кто-то за кадром окликнул Михоко по имени.

– Ой, мне пора, – сказала она и отключилась.

Кэйко закрыла окно скайпа и вновь перешла на страницу видеохостинга, чтобы посмотреть очередной клип ХХ. Следя за ее решительным взглядом, за танцевальными движениями девушек, Кэйко почувствовала, как на глаза почему-то наворачиваются слезы.

Спустя некоторое время ей захотелось есть. И тем не менее она продолжала смотреть на ХХ и остальных.

…

…

…

…вроде красивее, чем ХХ.

ХХ нереально красивая девчонка.

Ты вообще понимаешь, что это значит – «красивая»?

Я обожаю ХХ.

Просто не могу поверить, что ХХ существует.

Если ХХ не красивая, то кто тогда?

…

…

…

Перед глазами проплывают незнакомые слова, губы подрагивают, проговаривая текст.

Так странно.

Оглядевшись вокруг, Тиё заметила недовольные усмешки. Сама она ужасно покраснела.

– Красивая девчонка.

– Красивая девчонка.

– Красивая девчонка.

Одна за другой они пробовали сказать это вслух.

Стоило только произнести эти слова, и по языку будто начинала расползаться стайка муравьев, отчего во рту ужасно зудело. Не в силах больше терпеть, Тиё выдохнула.

– Красивая девчонка, вот еще.

– Это еще что за…

– Ну дают!

– Вот это, конечно…

По библиотеке разнеслись недовольные вздохи и веселые голоса. Тиё, обычно такая смешливая, плакала.

«Девчонка», а перед ней – «красивая». Только и всего. И почему это так занятно? «Красивая» и «девчонка», «девчонка» и «красивая». Им еще не доводилось использовать эти два слова вместе.

– Красивая девчонка.

– Красивая девчонка.

– Красивая девчонка.

Чем больше повторяешь, тем веселее становится. Вот они уже хохочут, схватившись за животы и топая ногами. Но сколько бы они ни произносили эти слова, смысл их не становился яснее.

– Ну все, хватит, – велела, тяжело дыша, Мика, их главная. Она принялась небрежно вытирать тапочком накапавшую на пол слюну. Подошва неприятно скрипела.

Все тут же последовали приказу Мики, выпрямили согнутые спины и сделали глубокий вдох.

– Об ХХ так и писали. Это было первое, что приходило им в голову, – немного отдышавшись, произнесла Фумико, выдавливая прыщ на щеке. Казалось, в указательных пальцах обеих рук была сосредоточена сила всего ее тела. Содержимое резко и без остатка выскочило наружу.

– Прекрати! А если я тебе?! – Юкиэ, на юбку которой попал гной, принялась отряхивать подол. На ее щеках тоже краснело несколько прыщей.

Нет, еще нет. Так бормотала Юкиэ последние дни каждый раз, когда касалась их. Мы соглашались, дотрагиваясь до прыщей, чтобы удостовериться. Давить их нужно, когда они станут максимально большими – в этом сомнений не было. Потому что в противном случае не так весело. И всякий раз нас восхищало это удовлетворение, разливающееся по телу в тот миг, когда из кожи наружу выходит содержимое прыща.

– Получается так. Странно это. И кто будет «девчонку» называть «красивой»?

– Да, обычно эти слова вместе не употребляют.

На лицах у всех читалось удивление.

«Красивая девчонка». Нас тоже можно было назвать «девчонками». Иногда это слово говорили также по отношению к девушкам чуть постарше или девочкам помладше нас. А тут к нему прицепили еще прилагательное «красивая». «Красивыми» бывают, например, цветы, закаты. Что-то, чем можно любоваться.

«Красивая девчонка».

Мы снова задумались, но так ни к чему и не пришли, поэтому снова расхохотались. На лицах у каждой расплывалась легкомысленная улыбка.

– Наверное, все-таки надо выяснить, как было устроено общество, в котором употреблялись эти слова. – Тиё произнесла это с хладнокровным видом, но все равно было заметно, как подрагивают уголки ее губ – она изо всех сил старалась сдерживать смех. Тиё обожала историю. Спросите почему – просто в истории полно интересных фактов, вроде сплетен или еще каких забавных событий.

– Может быть.

– Отлично сказано, Тиё!

– Да, это важно. В том числе и поэтому до сих пор спорят, была ли ХХ «красивой девчонкой» или нет.

– Ну что, тогда разделимся на две команды?

Пять сжатых кулаков, готовых сразиться в камень-ножницы-бумагу, взметнулись в воздух.

По правилам популярной у девочек в последнее время версии игры если все показали «камень», то начинали лупить друг друга что есть силы. Побеждала та, кто до последнего молча терпела боль. Перевес здесь был на стороне упрямой Фумико, но не стоило недооценивать и Юкиэ, безжалостно колотившую соперниц. Я же уже давно поняла, что волосы на руках создают своего рода защитный барьер, поэтому принялась отращивать пушок, и этого, похоже, еще никто не заметил.

Кулаки ударялись друг о друга, а дыхание становилось все более прерывистым. Подмышки вспотели под формой. Мы били и били, вкладывая всю силу в каждый удар.

– Итак, выступление группы состоится послезавтра. Успеем до этого? – вдруг придя в себя, спросила Мика, торопливо накрывая растопыренной ладонью четыре других кулака, все еще ожесточенно ударяющихся друг в друга.

– Это всего лишь часть информации. Да, так называли ХХ, но все дело в том, что мы пока не знаем, насколько это принципиально. Времени у нас полно, так что давайте сейчас займемся изучением ХХ в соответствии с нашим вопросом. Мы ведь не хотим выступить кое-как? Тебе, Аканэ, в особенности будет досадно, правда? – глядя на меня, добавила Мика.

Скоро конец семестра. Другого шанса для нашей группы восстановить свою репутацию после оглушительного провала на конкурсе ораторского мастерства в прошлом месяце – тогда я, будучи организатором, заболела и вся обвешалась соплями – уже не будет.

Мика права.

Мы с серьезными лицами кивнули и опустили покрасневшие кулаки.

– Михо! – Эмма вошла в комнату и легонько поцеловала Михоко в макушку. В левой руке она держала две бутылки пива. Какие все-таки у нее большие ладони.

Выключив компьютер, Михоко вытянула руки назад и едва коснулась плеч Эммы.

– Ну, как там Кэй?

Удостоверившись, что экран погас, Михоко закрыла ноутбук, повернулась к Эмме и взяла протянутую прохладную бутылку.

– Холодненькое, – с улыбкой заметила она.

С тех пор, как Михоко переехала в Канаду, она стала озвучивать даже самые незначительные свои мысли – в Японии ей бы и в голову не пришло об этом говорить.

Теперь она не могла пользоваться своим родным языком, и отсюда пошли проблемы с тем, чтобы выразить некоторые вещи и чувства. Именно поэтому Михоко хотелось облечь в разборчивые слова и донести до Эммы все свои мысли и ощущения, включая самые мелочные. Ей хотелось, чтобы Эмма поняла – Михоко размышляет и чувствует, испытывает разные эмоции, живет рядом с ней. Так ей, по крайней мере, казалось.

– Выглядит хорошо. Увлеклась вот какими-то японскими айдолами.

– Айдолами? Парнями или девушками?

– Девушками.

– Интересно, – сказав это, Эмма опустилась на ворсистый диван, который они купили в магазине подержанных товаров. Полюбили с первого взгляда. Михоко тоже поднялась со своего места и уселась рядом.

Рабочее место, за которым она только что сидела со своим компьютером, они делили с Эммой. «Фуросики»[7], совместный бизнес, который они запустили несколько лет назад, все еще периодически лихорадило, так что Михоко продолжала работать организатором мероприятий для Японского фонда, базировавшегося в Торонто, а Эмма училась на дизайнера в университете и параллельно разрабатывала разнообразный визуал для их проекта, например, внешний вид платков и визиток магазина.

– Говорит, сейчас они невероятно популярны, эти девчонки. Большая группа, появилась совсем недавно. Проект очередного влиятельного дядюшки-продюсера. И Кэй на это повелась – не оттащить от экрана, – не отрывая бутылку от рта, сказала Михоко. Ей приятно было ощущать край горлышка, прохладный и гладкий, точно чьи-то губы.

– Это ведь все равно что японские мужчины, которые сходят с ума по молодым девушкам. Айдолы на самом деле всего лишь девчонки. И добровольно подписываться на то, чтобы их объективизировать…

– Но мы ведь не можем отворачиваться от этих девочек-айдолов только потому, что в самой системе есть некоторые проблемы? – заметила Эмма, вытирая губы. Ее бутылка почти опустела.

– Наоборот, меня ужасно злит, когда из-за системных недостатков японских компаний и общества в целом осуждению подвергают в том числе и японских женщин, которые вынуждены трудиться и жить в таких условиях. Я не шучу. И это справедливо для любой страны.

Эмма отставила пустую бутылку на приставной столик и кивнула, потягиваясь.

– Не знаю почему, но в Японии из всех стран женский вопрос больше всего бросается в глаза, в плохом смысле. Что тут скажешь – насквозь патриархальное общество. Ясное дело, что все внимание и вся критика направлены на женщин, а существование мужчин, в которых и кроется причина того, что происходит с женщинами, игнорируется. В самой системе кроется проблема. Мужчины словно невидимки, – невероятно расслабленным тоном продолжила она. Как будто говорила что-то вроде: «Как же вкусно выпить пива после обеда!»

Михоко всегда удивляла способность Эммы и других ее соотечественников, с которыми ей доводилось встречаться, мгновенно облекать в слова даже самые туманные и мрачные мысли и внутренние состояния, вроде того, в котором она находилась сейчас. И дело не во владении языком – они просто к этому привыкли. Со времени переезда сюда чувства Михоко как будто с каждым днем становились все острее. Раньше никто не учил ее озвучивать свое мнение, свои эмоции.

Да, так было всегда.

Михоко тогда была еще подростком – она и другие девчонки будто жили в неясной дымке, а если и находилась среди них та, которая отчетливо выражала свое мнение, остальные удивленно округляли глаза, едва заметно улыбались и отходили в сторону. Только этому они и учились – отходить в сторону, приспосабливаться к окружению.

Ничего не изменилось и когда они выросли. Учеба, работа, развлечения, отношения, встречи – все по-прежнему было окутано этой дымкой.

И как ни старайся, ее не развеять. Наоборот, она становится все плотнее. Она неоднократно спрашивала у своих близких, замечают ли они эту дымку. И каждый раз ответ был отрицательным. Что, правда не видите? Михоко была очень удивлена.

Лет в двадцать пять Михоко почувствовала, что терпеть это больше нет сил – она буквально задыхалась. И в этот самый момент, сама не зная почему, она решительно, точно тореадор, отправилась в какой-то невзрачный клуб на Сибуе с подобием диджея и там познакомилась с Эммой, которая тогда только приехала в Японию, получив должность лектора в крупной английской языковой школе. Изъяснялись они наполовину на японском, наполовину на английском, но это не помешало им сблизиться, и уже вскоре они отправились вместе в Канаду, на родину Эммы.

Иначе как побегом это не назовешь. Михоко сбежала из Японии.

– Но я понимаю. В том числе из-за этого я уехала. Понимаю, и именно из-за этого меня так выводят из себя покорно подчинившиеся японки.

Вновь подумав о Кэйко, Михоко вздохнула.

Кэйко, которая была всего на три года старше Михоко, приехала в совершенно изможденном состоянии – как физически, так и морально, внешне напоминая больше старую исхудавшую собаку – полная противоположность бодрой и счастливой Михоко, наслаждавшейся своей новой жизнью. За тот месяц, что старшая сестра провела у нее, Михоко успела сполна ощутить гнет японского общества, накопившийся за несколько лет на душе и в теле Кэйко, и это повергло ее в ужас. То, что рассказывала Кэйко, было не менее пугающим.

Но они с Эммой как следует взялись за нее – водили гулять по залитым солнечным светом улочкам, угощали разными блюдами, и Кэйко прямо на глазах становилось лучше, она даже начала выходить из дома в одиночку.

«Да, в этой стране я, наверное, могла бы жить», – говорила она, возвращаясь.

«Да, в этой стране я могла бы жить».

«Я хочу жить в этой стране».

Она иногда повторяла это точно в бреду, пугая Михоко. Тем не менее та уже постепенно начала привыкать к мысли о том, что сестра и вправду тоже переедет в Канаду, и это здорово.

В этом городе жило много таких людей. Политические эмигранты, беженцы, те, кто искал лучшей жизни.

Я хочу большего.

Михоко удивилась, впервые услышав эти слова.

Почему ты сюда переехала?

Поначалу люди всегда задавали этот вопрос, узнав, что она такая же приезжая, как и они сами.

Я хочу большего.

Были люди, которые, обсудив историю, ситуацию в обществе и законы своих стран, в довершение добавляли эту простую фразу.

Михоко, конечно, хотела сбежать из Японии, но в ней все еще живо было чувство вины, так что она не решалась произносить это вслух. К тому же в стране, где она воспитывалась, детей учили сдерживать сильные желания. Особенно девочек. «Вылезший гвоздь нужно забить» – такая в Японии есть поговорка. Особенно в отношении девочек. «Излишества – враг твой»[8] – еще совсем недавно эта фраза должна была помочь японцам пережить лишения военного времени и дотянуть до победы.

Я хочу большего.

Познакомившись с людьми, которые могли свободно говорить об этом, Михоко поняла, что она и сама такая. Что она здесь именно поэтому.

Я хочу большего.

Михоко была счастлива, что теперь может думать и говорить об этом, как о чем-то само собой разумеющемся. Постепенно ее перестали спрашивать о причинах переезда. Одного этого объяснения уже хватало, и ничего другого не требовалось.

Я хочу большего.

Ей хотелось, чтобы и Кэйко так думала. Так говорила.

Михоко вспомнила, как Кэйко на протяжении всего месяца, что они провели вместе, с серьезным видом записывала что-то в блокнот. Сестра всегда была заторможенной. Во всех детских играх – будь то пятнашки, прятки или вышибалы – выигрывала Михоко. Когда они проказничали, нагоняй от взрослых всегда получала Кэйко – она просто не успевала убежать. Может, все дело в имени? И пришло же дедушке в голову выбрать такие иероглифы – «почтенный ребенок»! Михоко думала так каждый раз при виде своей неуклюжей сестры.

Из распахнутого окна доносились шумные голоса прохожих.

Чрезвычайно прелестная улочка – тут тебе и букинист, и ресторан, и эко-кафе. Обставленная забавной подержанной мебелью квартира, в которой жили Михоко с Эммой, находилась в невысоком старом здании. На первом этаже удачно расположилась забегаловка, где подавали тако. Теперь эти тако – основа их с Эммой рациона. Очень вкусные. А сегодня вечером они с Эммой идут в Чайна-таун, чтобы поесть фо.

Конечно, и в этой стране, где она начала жизнь с чистого листа, есть дискриминация и другие проблемы. Иногда Михоко даже становится страшно. Но, вслушиваясь в льющийся с улицы через окно поток звуков, Михоко подумала о том, что, кажется, ей все-таки хочется продолжать жить здесь, в месте, где ее желания стали реальностью.

«Михо!» – зовет ее Эмма.

Да, у нее ведь есть Эмма, и это самое лучшее. Михоко положила голову ей на плечо.

В последнее время Михоко почти не писала свое имя иероглифами, даже не представляла их в голове. Теперь это короткое, мягкое «Михо» было для нее важнее всего. И в чем смысл этой пресловутой национальной идентичности, если на родине ты не можешь жить так, как тебе хочется? Михоко почти перестала это понимать.

* * *

Интересно, почему словосочетание «Клиника для женщин» вызывает такие смешанные чувства – одновременно тревогу и умиротворение? Оно настолько цепляет, что поневоле начинаешь задумываться – ведь обычные врачи вроде терапевта или лора, к которым обращаются в повседневной жизни, лечат не только женщин, с другой же стороны, тот факт, что для женщин имеется отдельное лечебное учреждение, даже в некоторой степени успокаивает.

Кэйко сидела на белом кожаном диване в светлой приемной и с безучастным видом оглядывалась вокруг.

На небольшой стойке – зеленые растения, выстроившиеся в ряд женские журналы и журналы с объявлениями. Меланхоличная мелодия будто из музыкальной шкатулки. Женщины, уткнувшиеся в смартфоны.

Кажется, именно с тех пор, как смартфоны распространились повсеместно, люди почти перестали читать журналы в приемных. Улыбающиеся женские лица на обложках, пылящиеся на стойке, выглядели удивительно резкими, даже слишком. Одна из них, с модной сумкой-тоут на плече, напоминала школьницу-хулиганку из старой манги для подростков. С ровными белоснежными зубами.

Время едва перевалило за полдень, но на диване в приемной уже не было свободных мест, а перед стойкой администратора «Клиники женского здоровья и красоты» женщины уже выстроились в очередь, чтобы без осмотра врача получить рецепт на комбинированные контрацептивы.

Единожды побывав у врача, можно было выписывать таблетки без повторного посещения.

Кэйко уже даже успела позабыть, как выглядел тот врач-мужчина, который осматривал ее в первый раз. Он производил неприятное впечатление, и Кэйко слушала его вполуха, а в конце он зачем-то заключил издевательским тоном, что, мол, ей самой решать. Тогда она подумала, что этот человек как-то не вяжется с «Клиникой для женщин».

А теперь раз в несколько месяцев ей нужно приходить сюда за рецептом. Многие женщины посещали клинику с этой же целью.

Тот самый один процент?

Бросая взгляд на очередь из женщин, Кэйко всякий раз испытывала благоговейный страх.

Довольно давно она прочитала в статье в интернете, что в Японии комбинированными контрацептивами пользуется лишь один процент женщин. Там же приводились данные по другим странам за тот год: Франция – сорок один процент, Германия – тридцать семь процентов, Великобритания – двадцать восемь процентов.

В некоторых странах эти препараты можно легко приобрести по доступной цене в круглосуточных магазинах и аптеках, в других их и вовсе раздают бесплатно, но на родине Кэйко женщины вынуждены обращаться в специализированные клиники и тратить тысячи иен. Неудивительно, что многие женщины обескуражены такими трудностями и высокими ценами, иные из-за этого и вовсе решают не делать ничего.

Некоторые вообще не знают о том, что подобные заведения существуют, и это тоже понятно. Японское общество по какой-то загадочной причине строго следит за тем, как женщины развлекаются, в чем находят удовольствие и что выбирают. В этом обществе контроль женщины над своим телом не одобряется.

«Для тех, кто занят, мы открыты по субботам и воскресеньям».

На главной странице клиники, где указано время работы, имеется такая приписка, выполненная в розовом цвете изящным шрифтом. Когда Кэйко перед первым посещением смотрела адрес, эти знаки мелькали перед ее глазами, точно мигающая лампочка.

Уже закрыв страницу, Кэйко вдруг поняла, отчего ее глазам было так неприятно – во фразе на сайте чувствовалась легкая, но все же навязчивость.

Разве бывают женщины, которые ничем не заняты?

Как будто в этом мире есть «женщины, которые заняты» и «женщины, которые свободны». Кэйко тут же сообразила, что про мужчин такого бы точно не написали – «Для тех мужчин, кто занят, мы открыты по субботам и воскресеньям». Изначально предполагается, что у мужчин много дел. Явно было, что эта мысль и лежит в основе всего, не говоря уже о самом существовании отдельного заведения – «Клиники для женщин», – это прямо-таки бросалось в глаза.

– Вход только для женщин, – остановила молодого человека, сопровождавшего свою девушку, женщина-администратор, одетая в облегающее форменное платье кремового цвета. На талии у нее был затянут тонкий коричневый пояс, губы покрыты блестящей помадой розовато-кораллового оттенка.

– Не для мужчин, – повторила администратор по-английски, заметив, что парень с девушкой колеблются.

Молодой человек наконец понимающе кивнул, затем что-то тихонько шепнул девушке и вышел из клиники. Наверное, сказал, что подождет ее где-нибудь, а потом вернется. Здесь редко увидишь такое, чтобы парень сопровождал девушку к гинекологу. И чтобы без всяких пререканий ушел, услышав, что «вход только для женщин».

Наверное, это студенты откуда-нибудь из Азии или просто путешественники. Девушка, оставшись в одиночестве, похоже, не слишком переживала по этому поводу и тут же уткнулась в смартфон.

«А той девушки все-таки здесь нет».

Так подумала Кэйко, впрочем, мысль пришла ей в голову совершенно неосознанно. В тот день Кэйко почему-то перепутала время приема и прибыла в клинику на двадцать минут раньше.

Клиника располагалась в углу третьего этажа высотки у южного выхода со станции Синдзюку, стены ее были полностью стеклянными и закрывались кремового цвета занавесками, производившими впечатление чего-то неестественного – возможно, все из-за того, что их складки создавали тени, отливавшие серым, а у входа висела небольшая табличка с временем работы.

У входа уже ждали посетители.

Мужчина и женщина, на вид – только-только стукнуло двадцать. Наверное, уместнее даже было назвать их парнем и девушкой.

Парень ужасно злился:

– Они что, издеваются? Почему все еще закрыто? Вот дерьмо, а ну, пускайте нас! Выдайте эти чертовы таблетки, и дело с концом!

Он все продолжал язвить в такой резкой, точно у комика, манере, которую редко встретишь в обычной жизни. Похоже, они, как и Кэйко, ошиблись со временем – ничего особенного, но его в высшей степени разгневанная реакция по этому незначительному поводу заслуживала удивления.

Интересно, как у него в голове все устроено?

Кэйко была просто поражена.

А парень, кажется, и не замечал, что Кэйко на него смотрит. Или ему просто было все равно. Поэтому и сама Кэйко без стеснения принялась внимательно наблюдать за парочкой.

Девушка же с невозмутимым видом смотрела на парня, по-детски пытавшегося выплеснуть свое раздражение. Притихнув, она будто всем видом демонстрировала, что здесь уже ничего не поделать. Наверное, это у них не впервые. Длинноволосая девушка была в обтягивающих джинсах по последней моде. У парня – острые локти и подбородок, вся одежда мешковатая. Девушка чуть выше его ростом.

Разгневанный парень и его безмолвная подруга.

Сколько раз Кэйко доводилось наблюдать эту картину в школе и на работе.

Разгневанный парень и его безмолвная подруга.

Кэйко и сама бывала в подобной ситуации. Поэтому ей стало грустно, когда она увидела, что молодежь воспроизводит в отношениях тот же паттерн.

Пусть она скажет хоть что-нибудь, приведет его в чувство. «А ну, перестань». Хотя бы это. «Замолчи». И даст ему подзатыльник.

Кэйко умоляюще глядела на парочку, но ничего не изменилось. Перед ней все так же разгневанный парень и его безмолвная подруга.

Не выдержав этого зрелища, Кэйко на лифте спустилась на минус первый этаж и провела время до приема в местном круглосуточном магазинчике. Внимательно разглядывая один новый товар за другим, она ощутила, как чувство беспомощности отступает. Все-таки материальное имеет неоспоримую силу.

Спустя какое-то время Кэйко вернулась в клинику. К тому моменту там уже вновь собралась очередь – четверо-пятеро пациенток, – но той самой парочки нигде не было видно. Они неожиданным образом испарились.

Кэйко легко могла себе представить, как до одури разозлившийся парень уходит из клиники, и девушке ничего не остается, кроме как последовать за ним.

А ведь контрацептивы нужны были именно ей.

Кэйко стало стыдно. За себя, потому что ничего не могла сделать для нее. Ведь и сама она была безмолвной подругой, безмолвной женщиной. И теперь, и раньше.

Кэйко не знала, будет ли еще у той девушки возможность прийти за таблетками.

При самом худшем раскладе парень привел ее сюда, будучи убежденным, что теперь они смогут заниматься сексом без предохранения, что, конечно, ошибочное и поверхностное мнение. К сожалению, сложно представить, что эта девушка, молча наблюдавшая за скандалом, который устроил ее бойфренд, могла бы сама решиться прийти в клинику за таблетками. А даже если и так, если она сама высказала это желание, все равно все испортил ее парень, который за ней сюда потащился. Женщина должна решать, принимать ей контрацептивы или нет. Но на деле так не получилось. Вроде бы это и ее тело, а выходит, что как будто и нет.

Розовато-коралловые губы женщины-администратора произнесли имя Кэйко.

Кэйко поднялась с дивана, словно очарованная этим прекрасным оттенком и ее мягким голосом, и направилась к стойке, чтобы получить таблетки, которые упростят жизнь ей и ее телу.

Все новые и новые женщины появлялись у стойки, и очередь росла.

Неужели их и правда всего один процент? Неужели это нужно всего одному проценту женщин?

Не может быть.

Кэйко была в этом уверена.

Очередь, которой не было конца, казалась ей неопровержимым доказательством.

Покинув высотку и нырнув в прямой подземный переход, Кэйко тут же надела наушники и включила песню группы ХХ.

В уши полилась драматичная, навязчивая мелодия вступления. Даже на этом моменте, сколько бы Кэйко его ни слушала, настроение ее заметно улучшалось. В ней вновь оживали те эмоции, что она испытала, познакомившись с композицией впервые.

Кэйко шагала в такт голосам девушек. Судя по прогнозу, погода должна была ухудшиться, так что она надела лоферы из искусственной кожи, которые не жалко и промочить. Обувь была жестковата, но в то же время создавала ощущение надежности.

Большинство прохожих тоже были в наушниках. Что ни говори, а для многих людей возможность одним нажатием кнопки включить любимую песню – настоящее спасение от ежедневной рутины.

Кэйко хотелось хлопнуть каждого из них по плечу, понимающе кивнуть.

Стены подземного перехода выцвели, а один из небоскребов, к которому он прилегал, совсем обветшал – по плану его должны реконструировать, так что всех арендаторов попросили на выход. Разглядывая информационный стенд, с которого исчезли все названия, кроме «Макдоналдса», Кэйко подумала, что вот так, наверное, и выглядит конец света. Находившийся в том же здании ресторан русской кухни, который нравился Кэйко, переехал по соседству, вот только она пока так ни разу там и не была – обычно она заглядывала туда на обратном пути из «Клиники для женщин».

Песня закончилась. Начался следующий трек. Кэйко зашагала быстрее, следуя ритму мелодии. Она все шла вперед, сквозь толпу, наводнявшую переход.

Интересно, откуда же столько очарования в песне, которую поют эти послушные девочки, беспрекословно подчиняющиеся мужчинам, что написали эту музыку и создали этот бунтарский образ? Сейчас, когда так легко добыть любую информацию, вдвойне становится понятна эта система, в которой айдолов буквально используют и продают, и все же она не могла перестать восхищаться ими. Наверное, все это именно из-за таких, как Кэйко, обычных граждан, которые живут в обществе эксплуатации и потребления. Из-за того, что каждый понимает – выживать в таком обществе трудно, иногда просто невыносимо.

Кэйко приходила в недоумение каждый раз, наблюдая, как девчонки из группы в шутку говорят, что не умеют петь или танцевать. Конечно, многие жалуются, что из-за таких, как они, развлекательная индустрия в Японии и развалилась окончательно, но Кэйко обожала этих девочек до такой степени, что никак не могла просто с этим согласиться и вычеркнуть их из своей жизни. «Нет же, нет», – вертелось у нее в голове. А еще Кэйко не понимала людей, которых привлекала «незрелость» девчонок и которые говорили, что айдолы взрослеют у них на глазах. ХХ и ее подруги по группе просто казались ей крутыми. Просто классными. Поэтому они ей и нравились.

Кэйко не могла перестать наблюдать за ними. Потому что они решили все-таки попытаться, несмотря на то, что система всем хорошо известна, несмотря на очевидную тщетность их попыток. Ей хотелось бы увидеть, что же из этого всего выйдет. Хотелось знать. Ведь это ждало и ее – Кэйко, живущую в зеркальном отражении все той же системы.

«А может, это будущее и ХХ с девчонками», – невольно подумала Кэйко – эта мысль пришла к ней впервые. Но если то, что они делают, не надежда для всех остальных, то что тогда?

– Да почему же? Почему?

Громкий звук донесся до ее ушей, проникая сквозь наушники, откуда лились голоса девушек.

Кэйко испуганно обернулась. Она спешно сняла один из наушников.

Перед ее глазами предстала парочка в траурных одеждах, мужчина и женщина лет тридцати.

– Ну почему? Почему же?

Женщина громким голосом настойчиво повторила свой вопрос. Во всем ее облике – в непривычных словах, в напряжении, исходившем от ее, – Кэйко почудилась какая-то новизна. В черных чулках и туфлях на каблуках. В жемчужном ожерелье. В бледном лице без макияжа.

Ее голос, заставивший Кэйко поежиться, когда та услышала его сквозь наушники, теперь уже не казался таким громким и серьезным.

В наушниках более чутко прислушиваешься к внешним звукам. То ли из-за того, что отрезан от потока информации, поступающего извне, то ли потому, что улавливаешь только те звуки, что пробиваются сквозь музыку, – в общем, мерещатся всякие нелепости.

Вот хотя бы сейчас – к парочке оборачивались только те из прохожих, кто был в наушниках.

Мужчина в траурном костюме, кажется, заметив, что они привлекли внимание, что-то невнятно замямлил в попытках утихомирить спутницу.

– Да почему?!

Она кричала все громче. Похоже, его слова лишь сильнее ее разозлили. Теперь уже стали оборачиваться даже те, на ком наушников не было.

Вот оно, значит, как. Так подумала Кэйко, вновь зашагав вперед.

Что там между ними произошло – неизвестно, но женщина наверняка разозлилась из-за того, что он не воспринимал ее всерьез, озабоченный лишь тем, как все это выглядит со стороны.

Кэйко уже было вставила наушник обратно, но до нее снова донесся голос мужчины, и она невольно обернулась.

Она увидела, как женщина отмахивается от протянутой ее спутником руки. Дальше они повернули за угол направо и пропали из поля зрения Кэйко.

Вставив наконец наушник, Кэйко вновь нырнула в поток мелодий ХХ и девчонок.

– Да почему? Почему же? – громко повторила она. Женщина, которая так уверенно демонстрировала свое недовольство, пробудила в ней какое-то теплое чувство. А она ведь еще и в трауре. И говор у нее был специфический – в Токио такого не услышишь. «Почему же? Да почему?» В этих словах ощущалась какая-то сила.

Зайдя в ближайший к дому круглосуточный магазинчик, Кэйко направилась к полкам с бэнто[9] и другой готовой едой, где выбрала фрикадельки из куриного фарша и овощной суп. Ее внимание привлек еще и стоявший рядом кимчи-дон[10] со свининой, который она уже разок брала раньше, и он оказался очень вкусным, так что она невольно протянула к нему руку. Конечно, можно было бы и самой приготовить ужин, раз уж она уже почти дома в такое время, но толкотня в транспорте так ее утомила, что Кэйко не терпелось поскорее поесть, набив чем-нибудь пустой желудок.

Стоявший сбоку паренек в клетчатой рубашке вдруг протянул руку, схватил тот самый кимчи-дон, который так и не решилась взять Кэйко, и зашагал восвояси. В глаза бросался контраст потрепанных штанин его джинсов и новехоньких серых конверсов.

Захотев еще чего-нибудь сладенького, Кэйко двинулась к замороженным продуктам.

То тут, то там люди копошились в разных отделах магазина.

Вот женщина примерно одних лет с Кэйко внимательно читает надписи на упаковке замороженных овощей. Офисный работник, крепко сжимая в руках упаковку с вареной куриной грудкой, точно орел свою добычу, решительно направляется к кассе. Женщина в желтой парке кладет в свою корзинку две из трех оставшихся булочек с сезонным вкусом, потом на мгновение отходит и тут же возвращается, чтобы забрать последнюю.

В кафетерии сгорбившийся старик жует булочку с кремом. Трость, прислоненная к краю стола, опасно покачивается. Девочка рядом пьет йогурт, в глаза бросается хмурое выражение ее лица.

Видно было, как таксист, припарковавшийся у магазина, ест лапшу быстрого приготовления.

Здорово, что множество людей каждый день пытаются жить так, как заведено.

Кэйко иногда поражалась, глядя на людей, делавших покупки в магазинах и супермаркетах. И что ни говори, а сильнее всего она ощущала это именно по отношению к тем, кого встречала в небольших круглосуточных магазинчиках. В ситуации, когда нет времени покупать продукты и готовить их, приходится делать выбор, и в подобных местах наглядно видно, как все мы, так или иначе ограниченные повседневными делами и обязанностями, живем, удовлетворяя собственные потребности.

Великолепно.

Это слово пронеслось в голове Кэйко.

Нужно как следует питаться, есть разнообразную пищу – овощи, мясо, яйца. Кэйко подумала так, бросив взгляд вслед офисному работнику, выбежавшему из магазинчика с вареной куриной грудкой в пластиковом пакете.

Наконец остановив свой выбор на упаковке фруктового льда с ягодами черники, Кэйко встала в очередь к кассе. В очередь из людей, что пытались жить как следует. Великолепно, что она тоже входит в их число.

Великолепно!

Нет, ну в самом деле, великолепно!

Даже слишком хорошо для нынешних времен. Низкая рождаемость, понимаешь. Мы благодарны, только и всего.

Поглощая разогретые в микроволновке куриные фрикадельки и овощной суп, Кэйко вдруг решила почитать сегодняшние новости на своем компьютере. На глаза ей попалась заметка о том, что известная по группе «MAMADOL»[11] певица скоро родит четвертого ребенка. Похоже, срок уже приличный – она объявила о беременности через социальные сети.

Текст венчало селфи, на котором улыбающаяся женщина сложила руки на своем округлившемся животе.

Когда ей было около двадцати, она выступала в знаменитой на тот момент поп-группе. Кэйко – ей тогда было столько же – часто видела их выступления в музыкальных передачах, которые смотрела за ужином. В караоке кто-нибудь из однокурсников Кэйко непременно заказывал их композиции, и они громко пели все вместе. Песни настолько въелись в память, что Кэйко и сейчас смогла бы исполнить их, даже не подглядывая в текст.

С хрустом откусывая продолговатые кусочки имбиря, Кэйко принялась читать тонну комментариев, которые пользователи оставили под новостью. Среди обычных поздравлений и восторженных сообщений в глаза Кэйко бросилось слово «великолепно», повторенное множество раз. Таких комментариев было много, очень много.

«Какая она все-таки молодец, что столько времени посвящает детям» – в некоторых сообщениях имелось в виду именно это. Но в остальных случаях слово «великолепно» означало совсем другое. Такое частенько встречается в комментариях и под публикациями обычных женщин, так или иначе связанными с детьми.

Много детей – великолепно!

Просто великолепно! Особенно в условиях падения рождаемости.

И так далее. Иными словами, имеется в виду, что это «великолепно для страны».

В этот момент Кэйко почувствовала себя ужасно глупо – она-то буквально только что в магазинчике называла про себя «великолепной» обыкновенную банальщину: подумаешь, выбирают люди себе еду, ну и что же. Но даже просматривая эту новость о беременной знаменитости и комментарии нескольких тысяч пользователей, обеспокоенных проблемой снижения рождаемости, Кэйко не чувствовала себя особенно уязвленной или встревоженной по поводу того, что публика оказывает давление на одиноких женщин – что-то изменилось в самом обществе, и ей хотелось жить, сосредоточившись именно на этих переменах.

Она снова взглянула на фотографию певицы.

Улыбающаяся женщина в одежде пастельных оттенков – нет, все-таки не похоже, что она собирается рожать ребенка «для страны».

После еды Кэйко достала из висевшей на стуле сумки противозачаточные.

В упаковке было полдюжины коробочек, по размеру и форме напоминавших визитницы от «Мудзи»[12], всего же таблеток должно было хватить на полгода.

Кэйко каждый раз чувствовала разочарование, разрывая шуршащую пластиковую упаковку этой почти игрушечной коробочки. «Эй, вы же наши благословенные спасители!» – ей как будто даже хотелось подбодрить свои таблетки.

Держа плоскую коробочку в одной руке, другой Кэйко открыла ее и увидела двадцать восемь круглых таблеток, расположенных в блистере в несколько рядов и окрашенных в разные цвета по дням. Последние семь были белыми – они не содержат гормонов и предназначены для того, чтобы не забывать регулярно принимать препарат. Таблетки напоминали Кэйко дешевые конфеты, которые она когда-то частенько ела. Розовые, желтые и желтовато-зеленые шоколадные шарики в похожих упаковках. Если их потрясти, они издавали такое же шуршание.

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

Вт Ср Чт Пт Сб Вс Пн

Ср Чт Пт Сб Вс Пн Вт

Чт Пт Сб Вс Пн Вт Ср

Пт Сб Вс Пн Вт Ср Чт

Сб Вс Пн Вт Ср Чт Пт

Как обычно Кэйко выбрала из календаря стикер с сегодняшним днем – эти наклейки приготовили специально для того, чтобы препарат можно было начать принимать в любой день, отклеила и прилепила сверху на блистер, в котором таблетки выстроились точно уроки в школьном расписании.

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

Вт Ср Чт Пт Сб Вс Пн

Ср Чт Пт Сб Вс Пн Вт

Пт Сб Вс Пн Вт Ср Чт

Сб Вс Пн Вт Ср Чт Пт

Каждый раз, когда Кэйко видела оставшиеся стикеры, которые она уже не собиралась дальше использовать, внутри у нее возникало какое-то необъяснимое чувство. Будто она глядит на кладбище безвозвратно ушедших дней.

Головой она понимала, что лучше бы каждая женщина просто записывала дни недели маркером прямо на упаковке, но в то же время Кэйко казалось, что сам процесс принятия таблеток начинается именно с этого приклеивания в сущности ненужного стикера с днем недели.

Такой вот своего рода ритуал.

И пускай она прилепила наклейку немного криво, ритуал все же был благополучно завершен, так что Кэйко наконец-то отправила в рот первую таблетку.

Она такая маленькая, что не чувствуешь при глотании. Даже запивать водой не нужно.

Кэйко достала из холодильника купленный фруктовый лед и, размышляя о том, что сварить соленую свинину можно и потом – все равно она долго хранится, прилегла на диван. На улице еще было светло.

– Великолепно, – произнесла Мика.

– Великолепно, – сказала Фумико.

– Великолепно, – вторила им Юкиэ.

– Великолепно, – не отставала Тиё.

– Великолепно, – повторила Аканэ.

– Великолепно.

– Великолепно.

– Великолепно.

– Великолепно.

– Великолепно.

– Великолепно.

– Великолепно.

– Великолепно.

Мы все повторяли и повторяли. До тех пор, пока слово не потеряло смысл, трансформировавшись в нашем сознании в какой-то условный символ.

Но мы хорошо все понимали. Что мы «великолепны». Хотя нам об этом никто не говорил. Поэтому мы и продолжали повторять это друг дружке. Пока наконец слова не превратились в чистый смех.

* * *

Кагава Аюму поднялась из-за стола и оглядела офис.

Она сидела уже довольно долгое время, и ей захотелось размяться, но ее поза с выгнутой назад спиной и скрещенными на груди руками больше напоминала боевую стойку, и когда один из ее коллег, долговязый мужчина за дальним столом, вдруг поднял голову и скользнул по Аюму взглядом, лицо его приняло удивленное выражение, и он тут же отвел глаза.

Глядя на то, как он, пытаясь успокоиться, тянется к пластиковой бутылке на столе и пьет сладкую газировку – впрочем, газ там уже выветрился, она стоит здесь со вчерашнего дня, – Аюму со вздохом вытянула руки вперед.

Рабочие столы, сдвинутые друг к другу по два и разделенные по бокам перегородками, тянулись до самого противоположного края, прямоугольные столы со все теми же перегородками теснились в глубине комнаты – грандиозное зрелище, но все равно это только половина пространства.

Если полностью скопировать эту половину на оставшееся место, это и будет весь офис, в котором работает Аюму.

Столы и компьютеры, конечно, можно продублировать, с людьми же так не получится, вот только, честно говоря, присутствие коллег из другой половины, отделенной от первой еще одной перегородкой, ощущалось настолько слабо, что никто бы не удивился, если бы люди, работавшие там, и правда как две капли были похожи на Аюму и остальных.

В просторном офисном помещении толпились работники. Но Аюму никогда по-настоящему не ощущала себя одной из них.

Как будто она имела мало отношения к их компании – то ли из-за того, что ей всего двадцать с хвостиком, да и работает она внештатно, по временному договору, то ли все дело в том, что, ко всему прочему, настоящая Аюму находится в той самой, невидимой другой половине офиса. Не исключено, что эта ее версия – лишь жалкая копия. Пока Кэйко была рядом, Аюму еще могла поверить в то, что она и есть свое истинное я.

Аюму вздохнула.

Напоследок она подняла обе руки вверх и потянулась всем телом. Никто в огромном офисе больше не обращал внимания на ее движения. Если в системе происходит сбой, стоит только признать его, и вот вы уже с легкостью можете игнорировать происходящее.

Эй, эй!

Она легонько помахала поднятыми руками вправо-влево, точно человек, которого прибило морским течением к берегу необитаемого острова.

Никто даже не шевельнулся.

Унами, сидевшая напротив, за тем столом, где раньше работала Кэйко, как-то особенно грозно нахмурившись, приблизила лицо к экрану компьютера. Она почему-то всегда надевает мешковатые вещи, да еще и ужасно сутулится, поэтому, когда она наклоняется вперед перед монитором, кажется, будто ее влечет к компьютеру какая-то неведомая магическая сила, что намеревается затянуть Унами в виртуальный мир сквозь жидкокристаллическую поверхность экрана. Современный ужастик, да и только.

– А это не вредно для здоровья? – с этими словами Аюму села и придвинула стул поближе к столу.

– Все нормально. У меня очки с защитой от синего цвета, – ответила Унами, подняв голову от монитора. Она нарочито растопырила пальцы и легонько поправила оправу очков.

Унами любит аниме и часто делает характерные для его героев жесты. Большинство коллег в офисе этого не знают и в таких случаях лишь удивленно глядят на нее, но если продемонстрировать ей, что ты точно понял, кого она изображает, она радостно ухмыльнется, а если еще и посмеешься – тогда и вовсе захохочет, хлопнув в ладоши. В такие моменты Унами выглядит счастливой.

Аюму относительно хорошо с этим справляется, поэтому Унами она и нравится. Да и сидят они друг напротив друга – это тоже располагает к общению.

Но все же это совсем не то, что было у них с Кэйко, когда та только начала работать в их офисе.

Аюму невольно заулыбалась, вспомнив об этом. Унами, подумав, что та смеется над ее очередной пародией, с довольным видом опять уткнулась в монитор.

Кэйко вот всегда хмурилась.

Дело не в характере или темпераменте, она просто как будто решила свести к минимуму все контакты на рабочем месте.

Пока Аюму была на испытательном сроке, разговоры у них случались весьма однообразные.

Всякий раз, когда Аюму требовалась помощь, Кэйко поднимала голову, вставала со своего места, молча подходила к столу Аюму и наклонялась к ее компьютеру. В каждом ее движении сквозило равнодушие.

Кэйко принималась рассказывать порядок действий, стоя совсем рядом с Аюму и с безучастным видом глядя в экран компьютера. Аюму украдкой посматривала на нее.

Да, объяснять Кэйко умела, как никто другой.

Синее сияние жидкокристаллического монитора отражалось в ее глазах. Вокруг глаз виднелись коричневые пятнышки – похожи на веснушки, но для них еще рановато. Ногти у Кэйко коротко подстрижены и аккуратно обработаны, иногда она их красит, иногда нет. Рубашка в полоску с белым воротничком. Маленькие золотые серьги в ушах.

Все в ней как надо.

Так думала Аюму, разглядывая Кэйко.

Аюму, которая впитывала все как губка, обучилась работе почти мгновенно, и Кэйко, посчитав, что с ее стороны дело закончено, тут же без всякого сожаления отступила на прежние позиции, точно волна, отхлынувшая от побережья.

Команда у них небольшая, так что принято было уходить на перерыв по очереди, кроме того, Кэйко, хоть и слушала разговоры коллег с неожиданным интересом и даже поддакивала в нужных местах, о своих хобби или личных предпочтениях почти не упоминала, поэтому личная жизнь ее была покрыта завесой тайны. Кто любил поболтать, так это Аюму.

Вот почему Аюму тогда тоже решила, что Кэйко просто-напросто с ним встречается.

Однажды, выйдя из кухни, Аюму заметила, что какой-то мужчина из офиса подошел вплотную к столу Кэйко. Она не поверила своим глазам.

Высокий мужчина мускулистой рукой прикасался к спине Кэйко, но, заметив Аюму, резко отдернул ее.

Кэйко бросила на него недоумевающий взгляд снизу вверх, а когда увидела Аюму, лицо ее приняло обычное непроницаемое выражение.

Мужчина с благостным видом пропустил Аюму к ее месту и удалился.

Эта ситуация стала периодически повторяться.

Как-то после работы Аюму договорилась встретиться с одной из своих подруг, которая тоже недавно устроилась в фирму. Коротая время в отделе с журналами круглосуточного магазинчика недалеко от их офиса, Аюму вдруг заметила знакомые лица.

Кэйко собиралась было снять болтавшуюся на шее карточку-удостоверение, когда к ней с улыбкой подбежал тот самый мужчина, с которым они так мило общались на кухне в офисе, и они вдвоем зашагали в сторону станции. Он наклонился к Кэйко и что-то сказал ей. Дни теперь стали длиннее, и лучи закатного солнца красиво отражались в окнах ближайших высоток. И во всем этом великолепии эта идеальная парочка. Так, по крайней мере, казалось.

Ему было лет сорок с небольшим. Аюму, конечно, воспринимала его как «дядюшку» и никак иначе, но раз уж Кэйко с ним встречается, значит, не такой уж он и плохой.

Другие люди тоже начали замечать, что между ними что-то происходит.

Судя по доходившим до Аюму слухам, их коллеги, похоже, обо всем догадались, хотя никаких прямых подтверждений от Кэйко или того мужчины не последовало.

В офисе каждый раз, проходя мимо Кэйко, сидевшей ближе ко входу, тот мужчина замедлял шаг и многозначительно касался края ее стола так, чтобы каждый, кто знал об их отношениях, точно заметил.

Краем глаза замечая это, Аюму приходила в восторг и испытывала изумление от подобной игры. Впрочем, неудивительно. Холодность же Кэйко к нему казалась уже излишней – ну к чему тут эти «рабочие отношения»? Да и что это в сущности такое?

Тот мужчина всегда шел напрямую в глубь офиса и скрывался за перегородкой на противоположной стороне от Аюму и остальных.

– Покажи-ка.

Аюму удивилась, услышав это от Кэйко.

Аюму всегда носила с собой маленький розовый электрошокер.

В холле у лифта он выпал у нее из сумки, и – вот не повезло – его подобрал Ёсида из соседней команды. И хотя шокер он сразу вернул, войдя в офис и удостоверившись, что Аюму села на свое место, Ёсида решил подразнить ее.

– Я уж подумал – это ротор какой-то, так удивился! – произнес он нарочито громко и оглянулся вокруг в поисках слушателей. Несколько человек, сидевших рядом, расхохотались и принялись тянуть руки к Аюму, приставая с просьбой показать шокер.

– Да ладно тебе, давай шокируй парочку «дядюшек», да как следует! – заржал Ёсида.

Делать нечего, пришлось достать только что убранный на дно сумки розовый прибор. Аюму сунула его в ближайшую протянутую ладонь, невольно становясь частью всеобщего веселья.

– Но ведь всякое же бывает, в опасное время живем. От станции до дома далеко, спальный район, фонарей почти нет – страшновато порой, – произнесла она громче, чем обычно.

– Конечно, конечно.

– Понятное дело, но ходить с электрошокером – как-то это неправильно.

Голоса вокруг смешивались в общий гул.

– Ну и женщины пошли.

– Слишком много ты о себе трясешься.

Мужчины говорили это полушутя, но Аюму, которой казалось, что она слышит их слова откуда-то издалека, чувствовала раздражение внутри.

Какая банальная реакция. А я ведь это серьезно.

Несколько пугающих историй вдруг ожили в ее памяти.

Электрошокер передавали из рук в руки, пока, наконец, развлечение всем не наскучило и драгоценная розовая вещица не вернулась на стол к Аюму.

Вот так-то. Аюму, будто прочитав это во взгляде, который бросил на нее Ёсида, вздохнула и принялась спешно убирать шокер обратно в сумку.

– Покажи-ка, – неожиданно донеслось до Аюму, а следом она увидела перед собой протянутую ладонь. В этот момент Аюму поняла, что ей ужасно приятно глядеть на Кэйко – та не улыбалась и не хихикала, как остальные.

Все, кажется, уже потеряли интерес и как ни в чем не бывало вернулись к работе, так что она вновь достала розовый шокер и протянула его Кэйко.

– Классная вещь! – с серьезным видом заявила та, предварительно ощупав шокер, будто что-то проверяя. – А чтобы пошел разряд, надо сюда нажимать?

– Да вроде. Я еще ни разу не пользовалась. Купила для самозащиты.

В следующую секунду Кэйко затараторила чуть быстрее, чем обычно. Просто удивительно.

– И где такие продают?

– В интернете.

– В интернете, значит?

Кэйко несколько раз кивнула. Как будто говоря что-то самой себе.

Все, включая Аюму, страшно удивились, когда пошли слухи о том, что Кэйко пожаловалась насчет домогательств со стороны того мужчины.

Когда его вызвали в отдел кадров, к слову, настолько же несовременно устроенный, как и вся их компания в целом, и напрямую спросили о случившемся, он объяснил, что они с Кэйко встречались, но в итоге их отношения зашли в тупик. Говорят, он извинился перед ними, как и положено.

Коллеги, наслышанные о его романе с Кэйко, наперебой твердили, что он никак не мог совершить такое и что лучше него человека вообще не найти. Ко всему прочему, он «по секрету» разболтал о том, как натерпелся: она, по его словам, оказалась сущей истеричкой.

Все это рассказала остальным Сава, самая общительная женщина из соседней команды, а она, в свою очередь, получила информацию от Уэмуры, пожилой сотрудницы, стол которой находился ровно посередине огромного офиса и которая знала все обо всех.

Начальника Аюму тоже вызывали для расспросов. «Точно не знаю, но несколько раз видел их вместе. Больше ничего сказать не могу», – тихонько отчитывался он, поглядывая на пустое место, где обычно сидела Кэйко. То ли у нее в тот день был выходной, то ли она ушла на обед – Аюму точно не помнила.

А потом события развивались как в дешевой мелодраме. Так банально и по́шло, что тошно было смотреть.

Штатный сотрудник, мужчина за сорок, и тридцатилетняя женщина на неполной занятости.

Исход был очевиден.

Даже возраст – течение времени, перед которым, казалось бы, все равны, в этом случае сыграл в пользу одного и против другой.

Окружавшие Аюму люди своими глазами наблюдали того мужчину и Кэйко вместе. Наверное, в этом клубке страстей она в какой-то момент вышла из себя – лишь это и могло прийти им на ум. То, что видел сам, сложно выбросить из головы. Это, конечно, никак не вязалось с тем, как Кэйко вела себя на работе, но, по сути, если спросить у коллег, знали ли они хоть что-то о ее личной жизни или характере, ответ был бы отрицательным. И к тому же, когда дело доходит до любовных отношений, может случиться всякое.

Все хоть и пребывали в сомнениях, все-таки пришли к общему заключению. Признали виноватой Кэйко. Да и как иначе – ведь и уволилась именно она.

Теперь за ее столом сидит другая женщина.

Аюму, вспоминая о Кэйко, нет-нет да поглядывала на новую сотрудницу за работой – продержалась та месяца два, а вскоре после ее ухода появилась Унами.

Интересно, чем Кэйко сейчас занимается? Единственная из всех, кто не посмеялся над моим розовым электрошокером.

Иногда она замечала, как в дальней части офиса тот мужчина о чем-то болтает с коллегами, они хохочут и хлопают друг друга по плечу.

Чего это он, этот «дядюшка»?

Кэйко вынуждена была уйти, а он все так же беззаботно проводит время, и это бесило Аюму больше всего, она просто не могла это принять.

Что вообще все это значило?

Что-то было не так, и это ощущение никуда не исчезло.

Наконец решившись, Аюму отправила Кэйко ни к чему не обязывающее сообщение в мессенджере и пригласила на чай. Ответ, пришедший минут через сорок, поразил ее своей непосредственностью. От этого контраста у Аюму почему-то защипало в глазах.

То, что рассказала ей Кэйко, не поддавалось пониманию. Сама Кэйко, будучи заинтересованной стороной, не до конца осознала произошедшее.

Если вкратце, то у нее не было отношений с тем мужчиной.

– Что? Правда?! – воскликнула Аюму.

– Ага. Совсем, – не обратив на это внимания, бесстрастно ответила Кэйко и с серьезным видом отпила немного чая с молоком и тапиокой, который ей принесли. Аюму снова чуть не расплакалась, глядя на то, как Кэйко по-прежнему не изменяет себе. На работе, сидя за столом напротив, она наблюдала за тем, как Кэйко каждый день пьет разные напитки. Удивительно, но та любила экспериментировать с новыми продуктами.

По словам Кэйко, их с тем мужчиной до этого абсолютно ничего не связывало, они даже не разговаривали ни разу, а потом он вдруг начал странно себя вести.

Например, в тот раз, когда Аюму застала их на кухне.

Кэйко мыла кружку в раковине, а тот мужчина искал что-то в холодильнике, так, по крайней мере, ей казалось. Вдруг он оказался рядом с ней. «Все в порядке?» – спросил он, положив руку ей на спину.

Кэйко растерялась, а тут еще и Аюму зашла, мужчина спешно ретировался, и она вскоре выбросила этот случай из головы, не придав ему значения.

Это повторялось в разных вариациях.

Он подходил к ней в случайные моменты и принимался в странно дружелюбной манере рассказывать ей что-то или задавать вопросы, а потом уходил как ни в чем не бывало. И каждый раз он легонько дотрагивался то до ее спины, то до плеча, то до руки – это начало напрягать Кэйко.

Но что-то подозревать она в конце концов начала лишь с тех пор, как они однажды случайно – а случайность ли это была? – оказались вдвоем в лифте.

Ничего не происходило, пока они спускались с седьмого этажа на первый, и Кэйко уже было расслабилась, как вдруг, за секунду до того, как двери лифта открылись, он шагнул к ней и быстро положил руку ей на голову. Это длилось всего мгновение, но кое-кто из сотрудников, ждавших лифт на первом этаже, точно успел заметить. Мужчина демонстративно убрал руку, бросил на Кэйко смущенный взгляд и вышел.

Так он и подготовил почву. Расширил круг очевидцев.

Когда Аюму увидела их из окна магазина, он говорил Кэйко следующее: «У меня, похоже, подошва оторвалась. Как думаете, на станции есть мастерская?» Так он и плелся за ней до самой станции, и Кэйко не заметила, чтобы с его ботинком что-то было не так. Наверное, и тогда, на кухне, он услышал, что кто-то идет, и тут же положил руку на спину Кэйко. А этим кем-то оказалась Аюму.

Ему было достаточно лишь намекнуть, что между ним и Кэйко что-то есть.

Поэтому там, где не было свидетелей, он полностью игнорировал ее присутствие.

Конечно же, Кэйко обратила внимание, что, проходя мимо ее рабочего места, он каждый раз замедляет шаг и касается стола.

Она старательно делала вид, что не замечает этого. Ей, понятное дело, стало страшно, а хождение в офис превратилось в сущее мучение.

Неплохо было бы, если бы кто-нибудь хотя бы сделал ему замечание.

С этими мыслями Кэйко и отправилась в отдел кадров, вот только она никак не ожидала, что дальнейшие события будут развиваться подобным образом.

Семена сомнения, что он так старательно посеял и долго выращивал, наконец дали свои всходы. И цветы, выросшие из них, оказались хищными. Кэйко же была насекомым, которое они намеревались съесть.

Все подтвердили одно и то же – свою уверенность в том, что Кэйко и тот мужчина встречаются. Даже ее начальник.

А слова Кэйко тут же превратились в клевету «истеричной женщины».

– Если что-то в отношениях пошло не так, не нужно приплетать сюда еще и работу. Да, женщины – эмоциональные создания, но все же…

Все эти мужчины, что были старше нее, один за другим пытались полушутя вразумить ее, и в конце концов Кэйко сама подала заявление на увольнение.

В последний рабочий день Кэйко тот мужчина по ее воспоминаниям прошел мимо ее стола три раза. Он ни разу не замедлил шаг и держал руки в карманах. Поступь его была легкой.

Тот мужчина слишком часто стал мелькать у рабочего места Аюму.

Теперь каждый раз она мгновенно замечала его, как Кэйко тогда. От гнева и страха мурашки бежали у нее по рукам. Унами, сидевшая напротив, похоже, ни о чем не догадывалась. Для нее он был всего лишь одним из многочисленных офисных сотрудников в деловом костюме, снующим туда-сюда.

Для него это с самого начала была выигрышная партия. И зачем только понадобилось доводить до такого? Кэйко ведь просто старательно работала, никогда не высовывалась.

С той самой первой встречи они стали видеться чаще и постепенно сдружились.

Последний месяц Кэйко прожила у младшей сестры в Канаде, но недавно вернулась и позвонила. Они встречаются на следующей неделе.

Аюму сжала зубы.

С тех пор, как Кэйко все ей рассказала, Аюму, приходя на работу, каждый раз чувствовала разочарование. А перед ее глазами в лотке для корреспонденции одно за другим копились все новые и новые рабочие сообщения – как будто ничего и не произошло. Они приходили и приходили, точно чья-то злая шутка.

Аюму, работавшая по временному контракту, не испытывала ни малейшей привязанности к этому офису, более того, она понимала, что именно благодаря такому договору и ее возрасту ей будет легко найти другое место. И все же у нее осталось здесь незаконченное дело.

Возможно, вся суть в том, что Аюму продолжала так считать где-то в глубине своей души.

Тот человек, что использовал сохранившиеся с прежних времен стереотипы и неравенство мужчин и женщин, чтобы заманить Кэйко в ловушку. Тот мужчина, который, как ему кажется, может и дальше с невозмутимым видом продолжать жить, ничем не рискуя.

Аюму бросила злобный взгляд ему вслед, когда он скрылся в дальней части офиса.

Ничего. У меня ведь есть мой розовый электрошокер.

* * *

– С каждым днем все краше! – весело обратился к молодой девушке за стойкой мужчина лет пятидесяти, заходя в кафе.

Кэйко, расплатившись, в этот момент ждала свой кофе с молоком навынос у стойки в глубине заведения. Похоже, он из тех, для кого не составляет проблем вот так просто пофлиртовать с какой-нибудь симпатичной девчонкой.

Обнаружен «дядюшка».

Отметив это про себя, Кэйко обеими руками обхватила протянутый ей стаканчик с пластиковой крышкой. Гофрированный картонный рукав слегка съехал под пальцами.

– Придумайте что-нибудь новенькое, – парировала девушка. В одной руке она держала белое полотенце. Наклонившись, она вновь занялась кофемашиной.

Парень-официант у стойки принял «дядюшкин» заказ, вот только говорил тот нарочито громким голосом, как будто хотел, чтобы девушка его услышала, и все поглядывал в ее сторону, выискивая возможность продолжить разговор. Она даже не повернулась, сосредоточив все внимание на кофемашине.

Кэйко обогнула суетливого «дядюшку» сзади, вышла из кафе и, пройдя совсем немного, оказалась в маленьком парке, который недавно обнаружила.

Большие часы, торчавшие посреди парка, показывали начало четвертого.

В этом парке, что располагался на границе тихих спальных районов и шумных центральных улиц, матери весело болтали на скамейках, пока их дети играли, а мимо них шагал мужчина, похожий на повара, в руках у него – пластиковые пакеты с продуктами на вечер.

Кэйко села на одну из скамеек на окраине парка. Та совсем выцвела за свою долгую службу: серый и белый причудливо смешались, и уже невозможно понять, какой она была изначально.

Попивая кофе и жуя кусок яблочного пирога в порционной упаковке, который она прикупила там же, Кэйко уже по привычке принялась листать ленту новостей.

Несколько японских спортсменов – молодые ребята слегка за двадцать – попали в неприятности на соревнованиях в Индонезии: их застукали с проститутками. Как же это мерзко – недалеко же они ушли от «дядюшек», которые, словно застряв во временах «мыльного пузыря»[13], расценивают каждую свою заграничную командировку как шанс хорошенько повеселиться с местными продажными девицами.

Под другой новостью в комментариях вовсю обсуждали, что, мол, убитая женщина была слишком вызывающе одета и работала по ночам, так что итог неудивителен. К статье как будто нарочно прилагалась фотография жертвы, на которой она радостно позировала с ярким макияжем на лице.

Кэйко почувствовала, что два этих, казалось бы, разных события напрямую связаны одной нитью.

Она отложила смартфон на колени и сделала глоток кофе.

Атмосфера в той части парка, где играли дети, неуловимо изменилась.

Приглядевшись, Кэйко увидела, что матери, сидевшие поодаль, теперь с невозмутимым видом стеной окружили песочницу, где их дети строили симпатичные замки.

Где-то позади них откуда ни возьмись появился мужчина лет шестидесяти со смартфоном наготове. Он стоял до неестественного неподвижно, камера была неловко направлена на девочек. Матери, чтобы не поднимать панику, спрятали детей за своими спинами.

Несколько десятилетий назад Кэйко тоже повстречался такой «дядюшка». От воспоминания об этом холодок пробежал по ее телу.

Кэйко тогда училась в начальной школе. Однажды она ловила стрекоз, и тут к ней подошел незнакомый парень и предложил вместе пойти в другое место, где насекомых гораздо больше. «Дядюшка» тогда принял облик старшеклассника или студента. А может, он и вовсе в средней школе учился.

Его равнодушный, невозмутимый взгляд заставил Кэйко одеревенеть, и она смогла только отрицательно покачать головой. «Вот как?» – хмыкнул он и, нисколько не переменившись в лице, зашагал прочь.

Кэйко пришла в себя, лишь когда он скрылся из виду, и тут же переключилась обратно на стрекоз, даже не задумываясь о том, что могло бы произойти, пойди она с ним.

Когда парень позвал ее, Кэйко, похоже, отвлеклась и резко опустила сачок, разрезав мягкое полосатое тельце точно посередине. Она подняла сачок и увидела две половинки стрекозы, лежащие на жестком листике. Кэйко зарыдала.

Как-то раз, когда она уже училась в средней школе, Кэйко возвращалась домой обычным маршрутом – вышла со школьного двора через задние ворота, пересекла короткий переход – как вдруг увидела у дороги «дядюшку» в рубашке и брюках-чинос. Наверное, ему было лет тридцать.

Мужчина, с шеи которого свисал фотоаппарат, шагнул вперед и преградил ей путь. Он принялся упрашивать ее сфотографироваться для него.

Кэйко опять смогла лишь отрицательно покачать головой. «Дядюшка» тут же тихонько ретировался на прежнее место. Чтобы дальше поджидать очередную девчонку, которая покажется из школьных ворот.

Несколько лет назад один фотограф-любитель бродил по паркам и другим подобным местам, где знакомился с девочками и делал снимки. Потом организовали целую выставку, «Девчонки на крючке», и на данном фоне в социальных сетях заговорили об этом как о проблеме. Тогда Кэйко и узнала, что, оказывается, она далеко не единственная, с кем подобное произошло в детстве. А еще, похоже, многие из этих девочек не то что не разрешали, но даже не знали о том, что их снимки попадут на всеобщее обозрение.

Если задуматься, выходит, девочки в Японии становятся жертвами таких вот «дядюшек» с самого раннего детства.

Их масленые взгляды, их крупные тела, когда они подходят с надеждой, что в этот раз им что-нибудь да перепадет, их нелепые, неожиданные слова – а за ними вслед тянутся преступления, вроде домогательств или фотографий «под юбкой». Да, это действительно преступления, но никаких внятных мер по этому поводу не принимается вот уже несколько десятилетий.

В школах, на работе, везде они – «дядюшки».

Жизнь в каком-то смысле давала возможность побольше о них узнать. Японские девушки настолько в этом поднаторели, что могли за секунду определить, «дядюшка» перед ними или нет. Они понимали «дядюшек» гораздо лучше, чем те себе представляли.

Первое: внешний вид «дядюшки» не имеет никакого значения. Но часто он может помочь в определении. Особенно взгляд. Особенно губы. То, как они развязно разваливаются на сиденье.

Первое: как только «дядюшка» открывает рот, все сразу становится ясно.

Первое: как бы «дядюшка» ни пытался скрывать свою сущность, это бесполезно. Где-то маска да спадет. Впрочем, мало кто из них этим занимается. «Дядюшки» почему-то страшно уверены в себе.

Первое: возраст «дядюшки» совершенно не важен. Есть множество примеров, когда даже у совсем молодого еще человека внутри уже пустил корни «дядюшка». Конечно, представители старшего поколения постепенно вымирают естественным образом, но это не значит, что на смену им не приходят новые. Жестокая реальность.

Первое: «дядюшки» встречаются и среди женщин. Наше общество буквально подталкивает женщин к этому. И те из них, что трудятся наравне с «дядюшками», заслуживают их похвалу и восхищение.

Если так подумать, было ли вообще когда-то на самом деле место, где не существовало бы «дядюшек»?

И тем не менее Кэйко продолжала жить как ни в чем не бывало, словно накрыла крышкой все те многочисленные неприятные инциденты, что случались между ней и «дядюшками». Другой жизни она и представить себе не могла. Потому что видела, что женщины из ее окружения поступают так же. Потому что решила, будто это нормально.

Очнулась она в тот самый миг, когда в конференц-зале компании, где она до этого работала, несколько «дядюшек», не поверивших ни единому ее слову, презрительно уставились на нее сверху вниз.

Я знаю этот взгляд. И я всегда его ненавидела. Этот взгляд «дядюшки», который и за человека-то меня не считает. Терпеть его не могла. Тогда и сейчас.

И чтобы осознать это, потребовалось столько времени – Кэйко просто не могла с этим смириться. Стоило же такому произойти с ней, чтобы она наконец заметила.

Женские голоса вдруг зазвучали громче.

«Дядюшка» незаметно скрылся из парка – приуныл, наверное, что в этот раз ничего не вышло.

Кэйко глядела на расслабленно усевшихся на краю песочницы и над чем-то хохотавших матерей. «Каждый день – это борьба», – пронеслось у нее в голове.

Давным-давно одна певица исполняла композицию с таким названием. «Каждый день – это борьба». Бодрая, веселая мелодия. Кэйко частенько ее напевала.

Но только сейчас она по-настоящему ощутила то, о чем в ней пелось. «Каждый день – это борьба». Ведь если прекратить бороться, то в любой момент вас настигнут злонамеренные «дядюшки» или общество, ими взращенное. Такова «обычная жизнь» японской женщины – ежедневная оборона в ней воспринимается как данность.

«Каждый день – это борьба».

Кэйко еще раз пробормотала это себе под нос и быстро доела остатки пирога. Через пять минут ее короткий перерыв подойдет к концу. Нужно бежать.

* * *

Кэйко оглушил рев голосов под куполом концертного зала.

Ей казалось, что вот-вот ее поглотит волной невыносимо громкого звука.

Он больше напоминал подземный гул, так что различить отдельные слова не представлялось возможным – впрочем, вы не ошиблись бы, заключив, что состоял он из криков и восхищенных возгласов зрителей. Семнадцать тысяч человек во весь голос скандировали название группы и имена любимых участниц.

Все взгляды были устремлены на сцену. Все больше и больше мерцали повсюду огни фонариков, которые сжимали в руках зрители. Глаза их горели не менее ярко.

Атмосфера оказалась неожиданно комфортной, и это поначалу даже разочаровало Кэйко, но она вскоре привыкла.

Перед мероприятием она начиталась в сети о том, как обычно все это проходит. Мол, основная аудитория групп, где участницы постарше, – мужчины средних лет, так что атмосфера на концертах не очень, и некоторые фанатки даже предпочитают избегать подобных сборищ. Кэйко переживала о том, как она впишется в подобную компанию, все ли будет в порядке, но в конечном итоге ее опасения оказались напрасными.

Публика на концерте оказалась совсем иной, нежели она себе представляла.

Длинный пешеходный мостик, тянувшийся от станции, был заполнен возбужденно галдящими молодыми людьми, компаниями направлявшимися к концертному залу.

Среди них и правда было много мужчин, но по большей части совсем молодых, изредка, точно арахис в пачке хрустящих рисовых крекеров к пиву, встречались и те, кому было уже за тридцать. Многие мужчины пришли на концерт в одиночестве. Кэйко с облегчением заметила, что в толпе было достаточно и женщин ее возраста, подобно ей явившихся без компании.

Женщин было даже больше, чем она ожидала, и это удивило Кэйко.

Как и мужчины, модные молодые девушки, чей яркий внешний вид привлекал внимание, группками шли к концертному залу. Некоторые надели парные наряды и украсили прически заколками с цветами. Были девчонки в школьной форме, правда, непонятно, настоящей или нет.

Многие из поп-групп, вроде той, где пела ХХ, использовали школьную форму в качестве сценических костюмов.

Мужчин в этой стране издавна необыкновенно возбуждали девушки в школьной форме. И вот несколько десятилетий назад один продюсер решил это использовать. Помните ту историю про группу, которой он занимался? Это он подсунул им песенку «Не снимай мою матроску».

В школе у них перед глазами постоянно маячат одноклассницы в форме, но и потом, когда они вырастают и выпускаются, не упускают шанса насладиться этим образом снова и снова. Мужчины в Японии так и живут.

И в ответ на их устремления культура, медиа, правительство и другие организации, будто следуя по стопам того самого продюсера, принялись культивировать и использовать образ «девочки в матроске». Вышло так, наверное, из-за того, что в этих сферах задействованы в основном мужчины. Как бы то ни было, они и сами оказались заинтересованы. И, конечно, своей вины никто из них не чувствовал.

Долгие годы реальные девушки и их вымышленные двойники имели для мужчин одинаковую ценность, играли одни и те же роли.

В результате мы имеем нынешнее общество, где обычных учениц средней и старшей школы воспринимают словно айдолов с экранов телевизоров, в качестве продукта для потребления.

И все же, несмотря на это, у Кэйко не хватало духа осуждать девочек, которые пришли на концерт в школьной форме, чтобы стать хоть чуточку похожими на своих любимых исполнительниц. Она хорошо их понимала.

Школьная форма стала своего рода связующим звеном между айдолами и обычными девчонками. Интересно, была ли она вообще хоть когда-то просто «формой одежды»? И с каких пор перестала? Сейчас почти невозможно представить, какой она была до того, как мужчины стали придавать ей особое значение.

И даже размышляя обо всем этом, Кэйко вдруг поймала себя на том, что неотрывно наблюдает за поющими и танцующими на сцене участницами группы в школьной форме.

Она сидела далековато, на втором ярусе, и не могла как следует рассмотреть выражения их лиц. Справа и слева перед сценой были установлены большие экраны, и, глядя на мелькавшие на них один за другим крупные планы каждой девушки, Кэйко смогла наконец убедиться, что глаза ее не обманывают.

Что же до самой ХХ, то лицо ее, скрытое за длинной челкой, невозможно было разглядеть даже на больших экранах. Не наблюдалось и фирменного пронзительного взгляда.

Неважно. Шоу началось, и когда на сцене впервые появилась ХХ – все только ее и ждали, – публика взорвалась радостными возгласами. У каждого из них на шее красовалось полотенце с именем любимой участницы, они обмахивались веерами и вертели в руках прочие фанатские атрибуты, но стоило ХХ показаться, и все они как один инстинктивно отреагировали на это – вот она, здесь, по-настоящему.

Концерт продолжался, а Кэйко все больше и больше начинала осознавать, насколько они все же необычная группа, эти девчонки с ХХ во главе. Этого не заметить, если просто рыскать по сети в поисках новых песен и выступлений на телевидении.

Из тех новых синглов, что выходили у них ранее, почти все композиции – в быстром темпе и весьма оригинальные, хорошо подходящие для телевизионных шоу. Но если прослушать весь альбом, на нем можно было обнаружить и вполне типичные для поп-групп нежные песенки, некоторые исполнены всем коллективом, другие – сольно. Звучали они достаточно банально – и зачем только им понадобилось такое петь, тут недолго было и разочароваться в группе, но как оказалось, на концерте именно эти композиции помогли раскрыться остальным девушкам помимо ХХ.

На телевидении в центре внимания была лишь она одна. На живом выступлении у каждой появился шанс засиять.

В интернете Кэйко не раз натыкалась на нелестные комментарии по поводу того, что остальные девушки в группе – лишь подтанцовка и бэк-вокал для ХХ, но теперь, когда ей посчастливилось увидеть их всех вместе на сцене, она поняла, насколько несправедливы эти высказывания.

Типичные и нетипичные для айдолов песни – бессмысленно, наверное, проводить такие разграничения. И словно в подтверждение этому, ХХ и ее команда умело лавировали между двумя этими мирами, с довольными улыбками раз за разом пробегая по помосту метров пятьдесят длиной, тянувшемуся через зрительный зал и разделявшему пространство на две половины.

Выражения их лиц и движения быстро сменялись одно другим. Свободные, дерзкие.

И только одна она, ХХ, так ни разу и не улыбнулась до самого конца.

Даже во время веселых песен, даже в тех местах, где она улыбалась в клипе, ХХ оставалась равнодушна. Глядя на ее непроницаемое лицо и упорство, с которым она сохраняла это выражение, в противовес своим эмоциональным подругам по группе, Кэйко понимала, что в голове у нее всплывает единственное определение для ХХ – «несуразная».

Вышагивая по длинному помосту, ХХ не обращала на фанатов ровно никакого внимания. Просто бесцельно шагала вперед. И все время поправляла волосы – может, от смущения? Но при этом она настолько была погружена в выступление – быстрые, напряженные ритмы как нельзя лучше подходили ее характеру, – что в такие моменты весь фокус был сосредоточен только на ней, а эффект, производимый на публику, оказывался ошеломительным.

Она хотела находиться здесь и сейчас. Была настроена на эту волну.

Так это почувствовала Кэйко. И все остальные зрители тоже.

Державший всех в напряжении номер наконец закончился, и настало время перерыва. «Ну что, вам понравилось?!» – громко крикнула в зал одна из девчонок, которой доверили микрофон. Публика ответила нестройным ревом.

Она все никак не могла отдышаться и, тяжело втягивая воздух, несколько раз тихонько извинилась в микрофон. Видели бы ее сейчас те, кто постоянно обвиняет участниц в пении под фонограмму, подумала Кэйко. А потом девушки завели с залом какую-то игру в слова, говорили они при этом тихими, надломленными голосами, и Кэйко чуть не заплакала.

Участницы беспечно продолжали игру, как будто все, что творилось на сцене до этого, было только сном, от которого они только что пробудились, но зрители в ответ на каждое их слово взрывались возгласами поддержки.

ХХ, как обычно, не принимала участия ни в общении с залом, ни в игре. Стоя среди остальных участниц, выстроившихся в линию сбоку, она даже не подняла головы. Иногда она тихонько говорила что-то стоявшим по обе стороны от нее девушкам, но к микрофону так и не подошла. За время перерыва ХХ ни разу не показали на большом экране.

Солистка, главная звезда в группе не произносит ни слова для публики, да еще и довольно избирательна по части песен, если называть вещи своими именами.

На самом деле так все и было.

Интересно, что, несмотря на это, атмосфера оставалась приятной.

Чувствовалось, что между участницами есть взаимопонимание – кому где находиться, кому что доверить. Словно в школе для девочек – даже Кэйко это ощутила, хотя сама ходила в обычную, где учились и мальчики.

Вот бы такая идеальная школа и правда существовала.

Кэйко была в полном восторге.

Школа, что не имеет ничего общего с шоу-бизнесом, исключительно для самих этих девочек, что стоят перед ней, таких настоящих и чистых.

А их отношение к явно не вписывавшейся в коллектив ХХ, которую они, впрочем, не считали чем-то чужеродным, было современным, спокойным и разумным. Вместо этого каждая была сосредоточена на том, что ей надлежало сделать.

Эта атмосфера передавалась и зрителям. Они принимали такое поведение ХХ и даже находили его притягательным. Они любили девочек такими, какими те были, со всеми их странностями.

Вот, значит, как выглядит самая популярная поп-группа современности в Японии – это больше всего впечатлило Кэйко. Зато об их продюсере, что так ее интересовал, она за весь концерт ни разу и не вспомнила. Это был просто какой-то рай для женщин.

После концерта Кэйко отправилась в сетевую лапшичную на фудкорте на станции, чтобы поужинать и переждать толпы в метро. Электричка, на которой она поехала домой, была уже полупустой. На улице заметно стемнело.

В электричке было чуть более празднично, чем обычно – все благодаря возвращавшимся с концерта девушкам, которые, как и Кэйко, решили немного задержаться, – их яркой одежде, купленным сувенирам, восторженным перешептываниям. «Как красиво, как здорово было!» – они все продолжали тихонько делиться впечатлениями друг с другом.

Наблюдая за ними, Кэйко вспомнила одну вещь, которая бросилась ей в глаза на концерте.

В зале было достаточно женщин, вот только когда представление началось, слышно было лишь как кричат мужчины.

Девичьи голоса заглушили громкие, низкие мужские возгласы? Или они изначально были слишком слабыми?

Кэйко склонялась ко второму варианту.

На втором ярусе в конце того ряда, где было место Кэйко, сидели две девочки, по виду старшеклассницы.

Когда начался концерт, обе они неотрывно смотрели на сцену, в избытке чувств размахивая фонариками. При этом они не вопили от восторга, а лишь беззвучно подпевали любимым песням, иногда невпопад шевеля губами. Эти сосредоточенные лица, эта беззвучная радость запечатлелись в памяти Кэйко.

На первом ряду в секторе Кэйко устроился молодой человек, кажется, студент. Он, правда, был настолько взбудоражен, что не присел ни на минуту – с самого начала и до конца простоял, громко подпевал всем песням, активно участвовал в игре и кричал что-то девушкам в ответ на их общение с залом. Пришел он один и, когда закончилась последняя песня, тут же закинул на плечи рюкзак и с уверенным видом бодро зашагал прочь, как бы говоря, что его миссия на сегодня выполнена.

Им было одинаково весело – девочкам-старшеклассницам и тому парню. Тут можно не сомневаться. Вот только способы выражать свою радость у них кардинально отличались. Это сильно впечатлило Кэйко. Конечно, концерт концерту рознь, и, бывает, женщины тоже веселятся и вопят что есть мочи, да и сегодня в целом им никто не мешал это делать, подумала Кэйко. Вот только для девчонок это так и не сработало.

Возможно, такие голоса девушек в обычной жизни – что-то вроде защитной стены. Они тихонько защищают себя и свой мир от взрослых, от мужчин, которые пытаются попасть туда и использовать в своих целях. А если женщина вдруг начинает шуметь, то лишь привлекает ненужное внимание, да еще и рискует нарваться на замечания, что будут высказаны ей с недовольной миной. Все мы это знаем. Как легко застать женщину врасплох, когда ей весело.

Да, этим тихоням так же весело, как и тем, кто не стесняется об этом кричать. Они проживают те же события. Или, быть может, они знают какое-то безопасное место, где можно разговаривать так громко, как только захочется, где можно дать выход всем накопившимся эмоциям.

Спрятаться и повеселиться.

Женщины издавна так делали.

Электричка остановилась, и девочки с концертными сувенирами вышли из вагона.

Чем меньше внутри оставалось пассажиров, тем менее праздничной становилась атмосфера. Кэйко ехать еще три остановки.

Даже те песни, что раньше казались банальными, теперь, после того как она увидела выступление ХХ и группы, приобрели для нее новый смысл. Проигрывая через наушники композиции, которые она только что слышала вживую, Кэйко открыла соцсети и принялась искать отзывы о сегодняшнем шоу.

Среди восторженных комментариев как бы невзначай было выставлено рекламное объявление – косметическое средство для удаления веснушек. На фотографии «До» была изображена пожилая женщина с заметными пигментными пятнами на лице. Подпись была сделана особенным драматичным шрифтом, вроде тех, что используют в комиксах-ужастиках. На снимке «После» красовалась уже совершенно другая женщина, молодая, с белоснежной кожей. Неужели им нечего больше рассказать женщинам, кроме как пугать их веснушками, морщинами и прочими ужасами старения? В нашем обществе есть вещи и пострашнее.

Кэйко уже не могла вообразить своего существования без этого стресса, без давления. Чересчур долго она здесь прожила.

Но ведь есть женщины и из других стран, которые живут в гораздо более комфортных условиях. Их она тоже не могла как следует представить себе. Слишком уж они далеко. Просто не ощущаются реальными.

Эти размышления о лучшем мире никак не вязались с самой Кэйко. Разве японские женщины не жили так все время?

Она вспомнила о Михоко и Эмме. Михоко была так расслаблена – невозможно поверить, что она вообще когда-то жила в Японии, а если и сталкивалась где-то с расизмом, то была способна защищать себя.

Эти двое любят ходить в одно кафе – хозяйка там из Тайваня, а одна из официанток – японка.

«Я приехала сюда по рабочей визе, – рассказала как-то она. – Попробую найти работу по долгосрочному контракту, ну, или замуж выскочу. Ни за что не хочу возвращаться домой».

Если бы в Японии хоть что-то поменялось, если бы были приняты соответствующие меры, интересно, как бы женщины проводили тогда свое время – ведь не надо было бы, как сейчас, терпеть, нервничать, говорить или замолкать и постоянно бороться. Что бы они чувствовали вместо волнения, грусти, гнева и безысходности? Невозможно даже пофантазировать на эту тему.

Душа ее словно стала меньше.

И когда же именно Кэйко это ощутила?

Душа износилась и как будто съежилась.

Невозможно постоянно оставаться заряженным на все сто процентов. Когда происходит что-то несправедливое, когда все идет не по плану, душа истончается. Расходуется самой жизнью. Поэтому-то мы и должны в нашем существовании стараться эксплуатировать ее максимально рационально. Для этого и нужны увлечения и кумиры.

Прожив на свете вот уже больше тридцати лет, Кэйко понимала, что ее душа, как ни старайся, замерла на отметке «восемьдесят два процента». Да, она хорошенько подзарядилась на выступлении ХХ, но до ста ей уже не дотянуть. И когда же ее душа была полностью заряжена?

Эти мысли окончательно вогнали ее в уныние.

Может, я отдала часть своей души куда-то на хранение, чтобы она не умерла?

Так она вообразила это в своей голове.

Теперь потеря этих восемнадцати процентов выглядела уже не настолько пугающей.

Пока события не приняли по-настоящему угрожающий поворот и датчик не окрасился красным, Кэйко кое-куда их спрятала.

Это место – что-то вроде зеленого оазиса, по которому привольно прогуливаются души Кэйко и других японок, принявшие облик юных девушек. И пока эти девушки живы, души Кэйко и остальных не умрут. Хотя бы эти восемнадцать процентов – а с такой гарантией не так уж страшна и реальность.

С тех пор, как Кэйко узнала о существовании ХХ, девушки из райского сада в ее сознании стали похожи на участниц группы. Теперь душа Кэйко в телах ХХ и остальных девчонок бежит в бесконечности зеленых полей, весело хохоча.

Вот почему нужно было увидеть их собственными глазами. Все ли у них в порядке? Здоровы ли? Она должна непременно поймать их, если они упадут. Как тот паренек на поле во ржи из книжки, которую Кэйко читала когда-то давным-давно. Все-таки они – ее душа.

ХХ и остальные и вправду превратили концертный зал в школу для девочек – вместо того, чтобы обойтись стандартными развлечениями, они неожиданно принялись играть в волейбол и носиться, точно соревнуясь в беге на короткую дистанцию, по пятидесятиметровому помосту. Мысли об этом вызывали у Кэйко смешанные эмоции. Из наушников все еще лились голоса девчонок.

В следующий раз надо позвать Кагаву.

Так подумала Кэйко, закрывая глаза.

* * *

Мы как следует повеселились, играя в волейбол.

Презентация прошла удачно, и вся эта неделя в духе «Попробуй, побудь старшеклассницей!» в целом завершилась без происшествий, так что теперь можно было выдохнуть.

По возрасту и половой принадлежности раньше нас могли бы счесть «старшеклассницами».

Мы решили, что в рамках нашего эмпирического обучения важно испробовать на себе некоторые давно канувшие в прошлое традиции, поэтому целую неделю мы провели как настоящие «старшеклассницы».

Кажется, в какой-то стране и правда существовала такая образовательная программа, в ходе которой ученики посещали занятия в костюмах, соответствовавших изучаемым эпохам и историческим личностям. Так и веселее, и чувство причастности возникает.

Неизвестно откуда взявшаяся «школьная форма», которую нам раздали, оказалась вся в пыли, а ткань блейзеров и юбок была настолько накрахмалена, что ходить в них было ужасно неудобно, да и вообще, почему именно юбки? Мы пытались вытягивать руки вперед и махать ими, но в тесном блейзере это оказалось крайне неудобно.

Это и есть «школьная форма»?

Надев ее, мы принялись разглядывать друг дружку.

На лицах у всех читалось замешательство.

Даже до этого, примеряя «кимоно» и «юката», мы не чувствовали себя так странно.

Несомненно, когда-то «школьная форма» была просто видом одежды. Но в конце концов ей стали придавать особое значение, которое ее и дискредитировало. Интересно, в какой момент это произошло?

Мы пытались представить, как чувствовали себя «старшеклассницы», которым каждый день приходилось являться в школу в таком виде.

Бедняжки.

Это первое, что пришло на ум.

Бедняжки, лишенные всякой свободы.

И главное во всем этом не столько неудобство. Мы уже знали, какой именно смысл был изначально заложен в «школьную форму» для «старшеклассниц».

«Старшеклассницы» и их «форма» воспринимались как нечто сексуальное.

Впервые услышав об этом, мы были так удивлены, что не смогли произнести ни слова. Между нами воцарилось тяжелое молчание.

Неужто, например, кто-то может посчитать нас сексуальными, когда мы просто, как сейчас, занимаемся своими делами или идем по улице? Бессмыслица какая-то, если задуматься. Нам этого не понять.

В истории случалось множество разных войн, вторжений и прочих пугающих событий, которые неразрывно были связаны в том числе и с эксплуатацией женщин в сексуальном плане.

Вот только в эпоху, когда жили эти «старшеклассницы», Япония не вела никаких войн.

Тем не менее «старшеклассницы» и их «форма» были объектом вожделения. Сексуальная эксплуатация происходила на ежедневной основе. Иными словами, страшные были времена.

А самое удивительное то, что люди, похоже, всеми силами старались не обращать на это внимания. Чего они так боялись? Все это настолько загадочно – как будто в этот момент шла какая-то незримая, непостижимая борьба, о которой не осталось никаких свидетельств. Мы это запомним. Нужно будет как следует все изучить.

Надев «школьную форму», мы буквально ощутили груз истории на своих плечах – пока мы разглядывали друг друга, стало как-то страшно и даже неловко, и все же мы решили взяться за дело со свойственными нам любопытством и исследовательским интересом.

Мы досконально проработали добытую в архиве информацию о «старшеклассницах» и той эпохе и воссоздали собственную версию.

Тиё

Мика

Фумико

Юкиэ

Аканэ

Так мы назвали друг друга. Нам показалось, это подходящие имена для «старшеклассниц».

Но поскольку мы к такому не привыкли, постоянно ошибались и даже забывали собственные имена.

Имя в целом странная штука.

С самого начала мы могли выбрать его себе сами и в любой момент поменять.

Можно было и вовсе жить без имени.

Фамилии же, которые раньше были обязательны, теперь совсем отменили.

По одной из теорий это потому, что фамилии были неразрывно связаны с «дядюшками».

Мы также изучили вопрос с девичьими фамилиями, но ими, по сути, тоже заправляли «дядюшки», которым они и принадлежали. В большинстве случаев женщины в Японии, выходя замуж, утрачивали свою фамилию, впрочем, строго говоря, свою ли? Фактически никаких своих фамилий у женщин не было.

Еще нас поразил тот факт, что имя ребенку нередко выбирала не мать, которая его родила, а «дядюшка» – глава семейства. Но ведь рожал-то не он. «Дядюшки» вообще не способны это делать. И почему, когда вмешивался палец о палец не ударивший «дядюшка», люди считали это нормальным?

Изучая тот период, мы узнали, что женщин, которые по каким-то причинам не могли родить, презрительно называли «физически неспособными». Вот только единственными, кто действительно физически неспособен к деторождению, были «дядюшки».

«Мне совершенно не подходило то имя, что выбрал дедушка. Иногда я думаю, а как бы все обернулось, если бы этим занимались мама или бабушка? Возможно, тогда мое имя нравилось бы мне гораздо больше».

«Учительница» пересказала нам, точно какую-то легенду, эти слова, произнесенные когда-то одной женщиной, пока мы изучали проблему.

Не знаю, в связи с этим или нет, но мы решили, что у нас с именами будет полная свобода.

В итоге, завершив групповой проект, мы почувствовали, что узнали чуть больше и об ХХ.

Наше выступление похвалили.

– Великолепно.

– Великолепно.

– Великолепно.

– Великолепно.

– Великолепно.

Мы безостановочно друг друга подбадривали. Главное – делать это с серьезным видом.

В исследовании неизбежно пришлось коснуться вопроса «старшеклассниц». Мы ужасно расстроились узнав, что система образования взращивала в них низкую самооценку, поэтому теперь, буквально став «старшеклассницами», упрямо продолжали повторять друг дружке: «великолепно», «великолепно». В глазах при этом почему-то защипало.

Родись мы в другое время – стали бы «старшеклассницами» по-настоящему. Стоило лишь подумать об этом, как ноги начинали подкашиваться.

А потом мы отдали обратно «школьную форму».

Тиё

Мика

Фумико

Юкиэ

Аканэ

Освободившись от их личностей, мы решили, что некоторое время стоит провести вовсе без имен. И даже во время игры в волейбол – последнего нашего занятия на неделе под лозунгом «Попробуй, побудь старшеклассницей!» – мы избрали своей тактикой никак друг к другу не обращаться и в целом помалкивать. Единственным признаком нашего присутствия оставалось лишь слышное со всех сторон тяжелое дыхание. Несгибаемая воля – аж мурашки бегут по коже.

Обстановка, впрочем, накалялась все больше, и вот мы уже не могли больше молчать – потоком хлынули слова похвалы, которые мы адресовали друг другу при каждом следующем удачном броске.

– Великолепно.

– Великолепно.

– Великолепно.

– Великолепно.

– Великолепно.

Это получалось у нас так естественно, снова и снова. Мы как будто пытались стряхнуть с себя ту грусть, то чувство несправедливости, что возникли у нас, пока мы изучали «старшеклассниц».

А еще ту досаду. Да, нам было досадно. От того, что «старшеклассницам» так нелегко пришлось.

– Ты!

– Рассчитываю на тебя!

– Доверь это мне!

– Я тоже хочу подавать!

Соперницы, словно что-то задумав, продолжали играть, крича друг другу команды. И это тоже было весело.

Они выиграли с незначительным перевесом.

Но мы нисколько не расстроились.

Тиё

Мика

Фумико

Юкиэ

Аканэ

Мы, кто уже не были ими и даже успели позабыть эти имена, которые использовали целую неделю, мы, у кого и вовсе не было имен, мы, свободные называться так, как нам этого хочется, повалились друг на друга в кучу малу. Пот стекал по нашим шеям, но это было скорее приятное ощущение.

* * *

В тот день Аюму бесцельно дрейфовала по бескрайнему морю товаров, давно забыв о своей первоначальной цели – так часто бывает, когда делаешь покупки онлайн, – как вдруг на глаза ей попался розовый электрошокер.

Гарант ее безопасности, розового цвета и всего за пару тысяч иен.

Уставившись в монитор, она тут же интуитивно поняла, что он ей нужен, был нужен все это время, поэтому тут же добавила его в корзину и перешла к оформлению заказа.

Обычно этот дешевый розовый цвет – очередная придумка «дядюшек» для женщин – вызывал в ней раздражение, но вот в розовом электрошокере, напротив, была какая-то неожиданная привлекательность, которая, кажется, и заставила Аюму выбрать именно его, а не обычный черный.

Беру!

Нажимая кнопку «оплатить» – как она делала уже сотни раз на протяжении жизни, – Аюму вдруг осознала, что всегда хотела купить какое-нибудь оружие.

К черту эту школьную форму, если из-за нее можно влипнуть в такие неприятности.

Сколько раз Кагава Аюму думала об этом? Подростком она ненавидела форму, из-за которой не могла даже нормально посещать школу, эту «безопасную образовательную среду», без того, чтобы избежать выполнения жизненно необходимой и крайне сложной миссии по защите себя от извращенцев в переполненной электричке.

Школьная форма и правда стала знаком того, что можно пренебрежительно относиться к той, кто носит ее, можно прикасаться к ней и так далее. Не нужно даже разбираться в истории, чтобы понять – продолжать жить, когда внешний вид делает тебя желанной добычей для остальных, практически невозможно. И тем не менее именно к этому девочек и принуждают.

Вот «дядюшка» замечает школьницу в форме – глаза у него загораются, и он начинает проталкиваться сквозь толпу, чтобы оказаться поближе к ней. Вот его тело прижимается к ее. Вот ее юбка, испачканная его спермой.

Этот отвратительный псевдомужественный образ отпечатался на сетчатке глаз Аюму, остался навеки в самом ее существе. Когда проходишь через подобное, неудивительно, что потом до конца дней своих не испытываешь добрых чувств по отношению к «дядюшкам». Впрочем, это еще мягко сказано. Пытаешься скрыться от вездесущих «дядюшек» – опаздываешь на учебу; громким голосом пытаешься пристыдить приставшего к тебе «дядюшку» – становишься «помехой» для окружающих. Как ни посмотри, а обычной старшекласснице в этом противостоянии не победить.

И даже Аюму, которая, казалось бы, уже выпустилась и должна была бы освободиться от оков школьной формы, вскоре осознала, что ничего не изменилось.

Японское общество, похоже, всегда требует, чтобы женщины носили некого рода униформу. Есть такая штука, как общественное мнение, и именно оно ограничивает женщин, на каком бы этапе жизни те ни находились, навязывая некоторые «стандарты» в одежде и макияже. Настолько, что даже если им не следовать, в глубине души все равно всегда будешь осознавать, что тебя судят именно по этим параметрам. Даже журналы для женщин занимаются тем же.

Выходить за рамки «стандартов», разумеется, не возбранялось, но и у этой «свободы» было свое определение, что позволяло до некоторой степени смотреть на нее сквозь пальцы. «Ой, ну я еще молодая, так что могу позволить себе такой наряд – все равно это временно», или «Ну, с меня хватит. Я выхожу из этой игры, слишком старая уже». Что-то вроде того.

Аюму было двадцать с хвостиком, когда она, стоя перед зеркалом в туалете компании, где должна была проходить собеседование, одетая в деловой костюм по всем «стандартам», вдруг подумала, что больше так не выдержит.

Белая рубашка с аккуратным воротничком, костюм, в котором ее бедра и попа выглядят максимально странно, черные волосы, собранные сзади в хвост, челка, чулки, туфли на низком каблуке – вместе все это ощущалось так неестественно. Так, по крайней мере, показалось Аюму, пристально всматривавшейся в свое отражение.

Да, ужасно неестественно.

И хоть она и была одета по «стандартам», все собеседования заканчивались неудачей. Аюму решила не сдаваться и, обратившись в службу занятости, перешла на временные контракты. Она понимала, что это тоже своего рода отклонение от нормы. Интересно, а не является ли таковым вообще само стремление женщин работать?

Да, Аюму наконец стала взрослой, но как оказалось, взрослая жизнь – все та же старая добрая старшая школа, где все с презрением смотрят на тебя сверху вниз.

А уж презирать Кагаву Аюму, в которой всего сто сорок девять сантиметров роста, проще простого. Аюму на собственном опыте убедилась, каково это – жить в Японии с такой внешностью, что заставляет окружающих не воспринимать тебя всерьез. Школьную форму она теперь сменила на одежду, соответствующую требованиям компании, и тем не менее Аюму все так же настороженно оглядывалась по сторонам в переполненных электричках и предпочитала не ходить по ночам в одиночестве. Что бы она ни делала, ей не избавиться от своей женской униформы.

Возможно, из-за того, что Аюму казалась послушной, мужчины частенько пытались навязчиво с ней познакомиться, но стоило ей только заметить очередного претендента, она тут же старательно рушила его фантазии своими словами и действиями. В каком-то смысле это было даже просто, ведь все эти мужчины, независимо от возраста, почему-то терпеть не могли болтливых, громких женщин, общавшихся с ними на равных. Вот подошедший мужчина отпрянул, точно отлив отхлынул от берега – этот момент всегда был настолько четким, что можно было даже определить точное время, и Аюму каждый раз остро ощущала реакцию на произошедшее.

И все-таки она была бессильна.

«И почему только родители не научили меня убивать?»

Так думала Аюму, сидя в кинотеатре с одним своим знакомым и пытаясь ускользнуть от его протянутой сбоку мускулистой руки, пытающейся схватить ее ладонь. Вообще-то в «женский день» она хотела посмотреть фильм в одиночестве, но не смогла отказать ему.

На большом экране девчонка, которую специально обучал отец, профессиональный киллер, в одиночку вламывается в логово врагов и осуществляет идеальный акт отмщения. Аюму позавидовала ее мастерству, ее реакции и ее уверенности в себе, сформированной тренировками.

«Может, и мне стоило заняться хотя бы дзюдо или айкидо?»

Аюму и в самом деле сожалела о том, чего не сделала. «И зачем я только в детстве бегала на уроки фортепиано в ближайшую музыкальную школу, играла Бейера[14] по нотам? Ведь хотелось мне прямо противоположного. И вот меня, эдакую слабачку, швырнули в это общество. В мир, где никто меня не защитит».

Розовый электрошокер доставили довольно быстро, и с тех пор Аюму с ним не расставалась. Она и представить себе не могла, что однажды наступит момент, когда она действительно им воспользуется. Скорее, он был для нее чем-то вроде талисмана. Просто чтобы спокойно жить дальше.

По вечерам в электричках Аюму, уставшая, как и все остальные, бывало, рассеянно оглядывала вещи других пассажиров, размышляя, можно ли использовать их как оружие.

Например, вон та брошка в виде клоуна на одежде старушки – в случае чего можно уколоть кого-нибудь иголкой.

Или то массивное кольцо на пальце девчонки-панка – подойдет в качестве кастета.

У вон тех туфель – острые носки и шпильки, пробьют что угодно насквозь.

А вон ту сумку «Биркин» и как щит можно использовать, и бросить в кого-нибудь будет эффективно.

Все что угодно может стать оружием.

У всех найдется что-нибудь на крайний случай.

От этой мысли Аюму как будто стало легче. Грустно, конечно, что, будучи слабыми, мы не можем жить в безопасности, в мире, где брошка – это просто украшение, а туфли на шпильках – всего лишь фасон обуви.

А потом она представила себе старшеклассниц с бензопилами и топорами, отбивающихся от толпы «дядюшек». Как было бы здорово, если бы она могла провести так свои школьные годы!

Вот только когда в ее голове промелькнули образы девчонок в школьной форме с оружием наперевес, больше похожие на кадры из аниме – непропорционально большие груди, тонкие талии, руки и ноги, тесная одежда и экстремально короткие юбки, Аюму вдруг задумалась, а не стала ли уже и она сама тем самым респектабельным членом японского общества.

* * *

Какие все-таки у женщин красивые тела.

Унами Мана жадно поглощала ужин, сидя, скрестив ноги, на полу – она уже и забыла, когда последний раз делала уборку, и, согнувшись в три погибели перед экраном ноутбука, пристально следила за тем, как юная колдунья свободно летает и разит врагов наповал. Как же здорово, что она нашла в интернете рецепт удона[15] с соусом карбонара – быстро готовится прямо в микроволновке. После работы на хобби остается совсем мало времени. Даже чай заварить было недосуг, а по всей квартире то тут, то там валялись пустые пластиковые бутылки.

Главная героиня в обычной жизни – неуклюжая старшеклассница и одновременно невероятно популярная певица-айдол, которую обожают зрители. Но истинная ее сущность – колдунья, призванная защищать мир на Земле.

Как обычно, намешали всего.

Мана устало наблюдала за синеволосой ведьмочкой, в страшной суматохе пытающейся совместить все свои многочисленные роли.

«У меня сейчас глаза как у дохлой рыбы».

Мана иногда вспоминала то эссе, которое она давным-давно случайно прочитала в каком-то журнале – написал его художник, прославившийся необычными изображениями женщин. Он, мол, всегда разглядывает выдающиеся произведения «щенячьими глазками», что-то такое там было. Ее так поразило это простодушие, с которым мужчина лет сорока, а то и больше, писал о том, как восторгается чем-то, глядя на это «щенячьими глазками», что она до сих пор не смогла позабыть об этом.

По ее собственным ощущениям, в тот же миг, когда она вот так оставалась совсем одна в своей квартире и, нисколько не волнуясь о том, что подумают окружающие, включала любимое аниме, глаза у нее становились как у дохлой рыбы – точнее и не скажешь. И отражалась в этих глазах лишь юная колдунья с экрана. Ей хотелось бы жить так и во внешнем мире, но разве это возможно с такими глазами? И все-таки именно в эти моменты Мана и чувствовала себя живой.

Школьная форма или костюм айдола – голое тело – боевое облачение колдуньи – один за другим привычно мелькали кадры с превращениями героини.

Боевые одежды ведьмочки довольно точно напоминали школьную форму, вот только короткая юбка была настолько откровенной, что ее и юбкой не назовешь (интересно, а как тогда?), да и блузка тоже заканчивалась, не доходя до пупка. Пышная грудь, узкая талия, худые ноги. Каждый раз при движении было видно ее нижнее белье. Когда враги атаковали ее, ткань, которой и так было маловато, рвалась, обнажая все больше тела.

С детства она видела в аниме сотни подобных сцен. Обещание, превратившееся в пустую формальность. В младшей и средней школе она всякий раз нервничала на таких моментах – нормально ли вообще смотреть, как героиня становится голой в процессе превращения, как из-под ее развевающейся юбки виднеется белье? Впрочем, это же по телевизору показывают, значит, ничего такого. Мана уже давным-давно привыкла и даже не думала об этом.

Теперь героини аниме ее, наоборот, успокаивают.

У них есть тела.

И сколько бы Мана ни пялилась на них, сколько бы ни эксплуатировала и ни унижала их, они остаются неизменными. Тела с искусственными эмоциями. Тела и души, которые невозможно ранить.

– Прости, мы с Кэйко в пятницу вечером идем на концерт. Давай поужинаем на следующей неделе? В том ресторане с тако, например, как тебе? А можно и вечер вьетнамской еды устроить, давно ее не ела. Хочу что-нибудь вроде фо.

Кагава, сидевшая напротив Унами, и Кобаяси разговаривали об этом в начале недели.

– Эй, погоди, на какой еще концерт? – Кобаяси придвинулся ближе к собеседнице с таким напором, будто ему было что высказать по этому поводу.

– Группы ХХ. Они сейчас очень популярны.

– Ого, так они же айдолы?

Кобаяси, который время от времени подходил поболтать с Кагавой, частенько вставлял это «ого» в начало фраз – типичная привычка любого фаната, Мана тоже за собой замечала – поэтому-то она всегда с пониманием прислушивалась к разговорам этих двоих.

– Ну да. Кэйко, похоже, увлеклась не на шутку, – произнесла Кагава, провожая взглядом проследовавшего сбоку от них мужчину. Ну и жуткую гримасу она при этом скорчила!

– Ого, а я и не думал. Кэйко – она ведь работала здесь раньше? Мне казалось, она такая сдержанная.

– Говорит, любовь с первого взгляда. На самом деле я присутствовала при этом. И правда, будто наблюдаешь за тем, как человек влюбляется впервые в своей жизни.

– Ого, прямо как у меня с «Медом и клевером»[16]. Давненько это было. Впрочем, так у всех фанатов начинается. Я тоже через это проходил. – В дальнем уголке офиса Кобаяси мечтательно уставился куда-то вдаль. Кагава расхохоталась, и тот, мгновенно посерьезнев, продолжил: – Жанр, конечно, другой, но я понимаю. Как посмотришь на этих девчонок-айдолов, и на душе становится лучше. Они такие энергичные.

– Да, это точно. На сцене они стараются сверкать изо всех сил, так что от них и глаз не отвести.

Интересно, они удивились бы, узнав, что девушка, печатавшая на компьютере прямо перед ними, раньше тоже была айдолом?

Так подумала Мана, не отрываясь от работы.

А она ведь еще и пела в группе вроде той, где выступает теперь ХХ.

Ныне двадцатичетырехлетняя Унами Мана была айдолом на протяжении четырех лет, пока ей не исполнилось семнадцать и ее не попросили на выход.

Четыре года.

Не так уж и мало.

А теперь никто и не знает об этом.

Обычно в группах девушек заставляли использовать их настоящие имена, но иногда разрешалось изменять иероглифы или записывать их азбукой[17]. Наверное, руководство полагало, что подобный концепт «айдолов, идущих навстречу зрителям» поможет участницам сблизиться с аудиторией. С самого начала девушки были лишены даже этого единственного щита – псевдонима.

Мана, правда, тогда об этом не думала. Фамилия у нее и так звучная, а имя для простоты запоминания достаточно будет записать азбукой – начертание станет более мягким. Пройдя финальное прослушивание, Мана, преисполненная надежд и гордости, посоветовалась с матерью, которая была вне себя от радости, и вдвоем они решили, что ее настоящие фамилия и имя, Кумано Мана, написанные таким образом, вполне подойдут для сценического псевдонима.

Иероглиф «кума» в ее фамилии означал «медведь», и Мана не преминула этим воспользоваться, чтобы сделать свой образ еще интереснее. Начав карьеру, она научилась рисовать симпатичного медвежонка, которого обязательно добавляла ко всем своим автографам. Ее комната, забитая мягкими медведями и другими подобными сувенирами, постоянно мелькала на заднем плане селфи, которые она днем и ночью снимала и выкладывала в сеть.

В ту осень – ей тогда было шестнадцать – родители Маны развелись, и она взяла себе девичью фамилию матери, Унами, но поскольку ее сценический образ уже успел полюбиться зрителю, карьеру она по-прежнему продолжала как «Кумано Мана».

Это и спасло ее после «выпуска». Девичья фамилия ее матери довольно редкая, и теперь все меньше людей могло бы догадаться, что Унами Мана – в прошлом известная поп-певица. Мы живем в век, когда через интернет можно получить информацию даже про чьих-то коллег и одноклассников. Но если кто-нибудь, с кем она познакомилась уже после того, как завершила карьеру, будет искать по имени «Унами Мана», то его ждет разочарование. Познав темную сторону социальных сетей с бесконечной необходимостью обновлять свой звездный блог, Мана теперь предпочитала ничего не писать, а лишь просматривать интересные страницы.

Что ни говори, а Кумано Мана не была настолько уж популярна. И добавить тут больше нечего.

По всей стране и за рубежом насчитывается около восьми сотен участников и участниц подобных поп-групп – это при том, что число постоянно колеблется. Даже в небольших коллективах айдолов было столько, что хватило бы на целый школьный класс. Выделяться, иными словами, «хорошо продаваться» в таких условиях нелегко – Мана понимала это с самого начала, еще до того, как отправилась на прослушивание. Но тем не менее была счастлива, когда у нее все-таки получилось его пройти.

Я – айдол.

Ее никогда не ставили по центру, не показывали по телевизору, на встречах с фанатами к ней не выстраивалась длинная очередь, как к другим девушкам – все так и было. Стать айдолом было пределом мечтаний Маны, и теперь, когда это желание осуществилось, она была более чем довольна своим положением. Она гордилась, что носит ту же одежду, что и девушки-солистки, повторяет в танце те же движения, что и они.

Слишком много людей – ничего не поделаешь.

Да, она не популярна – ну и что же, сам формат подобных групп словно помогал ей оправдаться в этом. Если бы не кое-какие события, скомпрометировавшие ее положение в коллективе, то она так и оставалась бы айдолом. Участницей знаменитой группы.

А еще она была так занята, что времени на лишние размышления у нее просто не находилось. Девушки в группе Маны все как одна были неопытные, без соответствующей подготовки, и публика частенько в шутку называла их выступления «школьной самодеятельностью» – позвольте, но отчего же тогда они так уставали, выбиваясь из сил на репетициях и концертах, если это, по общему мнению, всего лишь «школьный спектакль»? Разве в школьном театре хоть кто-то так напрягается?

Мана до сих пор не была уверена, стоило ли ей вообще это видеть. Может, она все еще была бы айдолом, если бы не узнала? Тот день нагрянул неожиданно.

Это была ссылка.

Всего лишь одна ссылка. Простой ряд цифр и символов. И все же именно он разрушил карьеру Маны.

Ссылка возникла из ниоткуда в комментариях к новому посту в официальном блоге Кумано Маны.

К короткой записи с прикрепленной к ней фотографией, на которой Мана уплетает подаренный кем-то мягкий пудинг. «Как вкусно!» – подпись гласила что-то вроде этого. И еще несколько эмодзи. Ничего такого. Обычный невинный пост.

У нас с Маной одинаковый любимый десерт – я так рада!

Красотка, как всегда!

Располнела немного?

Мана, ты такая молодец!

Ого, какие круги под глазами! Ну ты и панда.

И между всем этим незаметно затесалась и она.

Мана уже привыкла к комментариям по поводу своей внешности. Нет, если так подумать, не привыкла, а делала вид. Будь то похвала, критика или переживания, с плохими намерениями или с хорошими, все, что касалось внешнего вида, Мана воспринимала одинаково. Айдолы находятся в центре всеобщего внимания, и раз уж Кумано Мана – айдол, ей придется потерпеть, а иначе не стоило и ввязываться.

Напротив, она даже была благодарна. Фанатам, которые писали эти комментарии.

Число запросов, число комментариев, число голосов. В наши дни популярность айдола оценивается в цифрах. Побеждает тот, у кого показатели выше.

Поэтому необходимо все больше и больше комментариев от фанатов. А для этого нужно стать еще более привлекательной. Нужно расширять горизонты и быть готовой на все.

Смешно, конечно, но тогда Мана и правда была этим одержима.

Плохие комментарии и спам всегда удаляли администраторы, да и сама Мана была начеку. Она уже прекрасно понимала, что в такой профессии не избежать бесчисленных нападок со стороны общественности.

И все-таки она оказалась слишком наивна.

Мана до сих пор не понимала, почему тогда перешла по этой ссылке. То ли устала и ослабила контроль, то ли обрадовалась, решив, что там что-то хорошее, а может, и просто без особой причины. Мана была всего лишь простодушной девчонкой. И так она воспринимала окружающий мир.

Перед ней появились символы. Много белых символов на черном экране. Это зловещее сочетание цветов уже тогда должно было насторожить ее, заставить закрыть страницу.

Но Мана уже начала читать. Она никогда не забывала того, что видела или читала – ее до сих пор это удивляло.

Это была история. История о любви юной девушки и некоего мужчины, рассказанная от первого лица. Отношения их начинаются с того, что «Он» спасает девушку от напавшего на нее сталкера.

Девушку зовут Кумано Мана. Гордая и независимая поп-звезда плачет навзрыд, когда «Он» приходит ей на помощь. «До этого меня никто не понимал, никто, кроме вас. Я все время была одна». Так Кумано Мана вверяет «Ему» свои тело и душу.

Автор, похоже, был преданным фанатом, который посещал их живые выступления и встречи с поклонниками – он хорошо знал детали ее внешности, несмотря на то, что Мана редко появлялась в телевизионных программах и на фотографиях в журналах.

Необычно округлые в сравнении с худыми ногами плечи. Крупная родинка внизу на левом боку. Слегка выгнутые наружу безымянные пальцы.

Эти подробности, эффектно символизировавшие близость между ними двумя, чаще всего фигурировали в откровенных эпизодах. Например, в сцене их первого секса был даже правильно указан размер чашки белого кружевного бюстгальтера, который «Он» аккуратно снимает с нее – Мана в реальности носила такой. «Он» нежно обхватывает груди Кумано Маны и прижимается губами к нежно-розовому, точно раковина, соску. Соски тут же становятся твердыми.

«Он» ласкает ее. Кумано Мана, тяжело дыша, изнывает и наслаждается.

Рассказчик дотошно описывает ее небольшую вульву, которой никогда в жизни не видел, не забыв упомянуть, с какой готовностью ее лоно принимает его затвердевший член, настолько большой, что он не поместился бы у нее во рту. «Он» снова и снова изливает свое белое семя, и ее впалый живот наконец начинает расти. Они с Маной кладут ладони на ее мягкий живот и смеются. Банальность за банальностью.

Сейчас-то Мана уже могла бы обратить все в шутку – мол, писатель из тебя никудышный, да и кто в наше время верит всему, что показывают в фильмах для взрослых? Придраться ведь было к чему, все эти странные детали, вроде «розовых, точно раковина» сосков – где вы видели такие у обычных женщин? – или избитые описания оргазма – придумайте что-нибудь получше, чем это ваше «мгновенное наслаждение»!

Но все-таки эта история продемонстрировала юной девушке, неукоснительно соблюдавшей строгий – вплоть до штрафов – запрет на отношения с парнями, не знавшей ничего другого, кроме сияющего мира грез, в котором жили айдолы, темную сторону нашей реальности.

Хуже всего то, что «Ему» было за сорок.

Автор, предположительно сам мужчина того же возраста, что и его герой, не задумываясь, без всякого стеснения сочинил эту историю любви с еще совсем молодой Маной. Впрочем, на этом он не остановился – в отчаянной надежде, что Мана прочитает этот текст, он отправил ей ссылку. А может, кто-то другой нашел эту страницу и в шутку прикрепил ссылку в комментариях.

В самом деле, ее ведь не засняли где-нибудь тайком, ее не преследует злобный сталкер, как это бывало с другими девушками. Всего-то стала героиней чьей-то эротической фантазии, это даже клеветой не назовешь – на что жаловаться? Мана не сказала об этом ни менеджеру, ни другим участницам группы. Стараниями администраторов ссылка бесследно исчезла из комментариев.

Вот только что-то внутри нее определенно сломалось. Какая-то липкая чернота, по-другому и не скажешь, обволокла ее органы один за другим и все никак не смывалась. Эта картинка, где ее насилует сорокалетний мужчина, называющий все это «любовью», запечатлелась в голове, намертво приклеилась ко всем уголкам ее тела, что фигурировали в истории.

Наверное, стоило воспринимать это как безобидную выдумку – обычное дело среди фанатов. А если она к этому не готова, нужно ли и дальше оставаться в шоу-бизнесе?

Мане была известна лишь одна сторона жизни айдола. Красивые костюмы, песни и танцы, зависть сверстников. А с другой стороны ее ждали похотливые взгляды взрослых мужчин. Но она делала вид, что не замечает, и продолжала махать им руками. Такова участь айдолов.

Сначала Мана пыталась с этим справиться. Не может быть, чтобы самые опытные их солистки с таким не сталкивались. Они, конечно, воспринимали это как своего рода обряд посвящения и затем лишь сильнее расправляли крылья. Вот и Мана продолжала улыбаться, решив, что и она так может, что она превратит эту неприятность в пусковой механизм. Все хвалили ее, и фанаты, и работники сцены – ты так стараешься в последнее время, Мана, так хорошо выглядишь.

Вот только каждый раз, натягивая улыбку и сосредотачиваясь на своем рте, Мана вспоминала, для чего его использовали в той истории. Задирая ноги в танце, она волей-неволей представляла, какое значение имеет для мужчин то, что находится у нее между ними. Да, на самом деле ничего не произошло, да, это были всего лишь слова, но они оставили после себя неприятное чувство, словно это все-таки было с ней.

Почему преступление, совершенное в чьем-то воображении, не признается таковым в реальности?

Ману стало это пугать – дикие танцы, одежда, выставляющая напоказ ее руки и ноги. Рукопожатия со взрослыми мужчинами, которых называют «фанатами», жизнь у них на виду. Они – это «Он». «Он» видел Ману насквозь, видел больше, чем ей хотелось бы показать.

Айдолы лишены собственной личности. И у Кумано Маны ее не должно было быть. В группе эксплуатируют их неопытность, делают вид, будто поощряют индивидуальные характеры каждой из девушек, но самом деле все это – сплошная видимость и выдумка. Это не индивидуальность в строгом смысле. Что тут говорить, если сама Мана верила, будто у айдолов нет личности, и всеми силами старалась соответствовать этому стереотипу. Вела себя точно живая кукла, одна из великого множества других подобных ей. Мана всего лишь воспроизводила существующий образ поп-айдола. Ей и в голову не приходило попробовать что-то новое. Но все-таки она отличалась от остальных. В ней была индивидуальность. И эта самая индивидуальность теперь громко призывала ее остановиться.

А дальше все было очень просто. Непопулярная девушка «выпустилась» из коллектива – только и всего, ничего удивительного. Новость опубликовали в сети, но кроме банальных комментариев, вроде «Это кто вообще?» или «Зачем мне эти новости, первый раз о ней слышу», за этим больше ничего не последовало. Так все и закончилось. Кумано Мана навсегда исчезла из этого мира.

Мана и раньше любила аниме, но теперь, когда ее карьера айдола закончилась и она вынуждена была вернуться в старшую школу, чтобы получить аттестат, пристрастилась к нему еще больше. Увлечение никуда не делось и потом, после устройства на работу.

Аниме – сильная штука.

Юная колдунья с длинными руками и ногами, с пышной грудью, сражающаяся с могущественными противниками, нисколько не робела под взглядом Маны. Эта мысль ее успокаивала, обещая спасение.

За просмотром аниме Мана время от времени замечала, что глядит на героев теми же глазами, какими «Он» когда-то следил за ней самой. Мана всегда хотела обладать этой привилегией – взглядом фаната. Хотела навсегда запечатлеть в своей памяти пышущую здоровьем и красотой юную колдунью, ее неестественно деформированное тело. Хотела невинно захихикать. Как сексуально! Хотела забыть о собственном теле и смотреть, смотреть, смотреть.

Как только по экрану побежали финальные титры, Мана открыла вордовский файл и продолжила незаконченную историю.

В последние годы она увлеклась фанфикшеном[18] – в этих историях она могла выплеснуть копившуюся внутри фанатскую любовь и преданность. Главными героями в них становились ее любимые персонажи из аниме, а события развивались так, как этого хотелось ей – Мане казалось, что таким образом ее чувство «фанатской любви» обретает более ясные очертания, становится упорядоченным. А еще она начинает лучше понимать персонажей.

В этом и суть фанфикшена.

Если так посмотреть, то теперь она отчасти понимала и того мужчину, который когда-то сочинял фанфики о ней самой. Для него она одновременно и была, и не была живым человеком. Или ему вообще было все равно, что у нее тоже есть чувства. Другими словами, значение имело лишь содержание. Но по крайней мере главной героине это видеть необязательно. Кстати, а если она всего лишь персонаж из аниме, выходит, с ней можно делать все что угодно? Мана частенько задумывалась об этом, но так ни к чему в итоге и не пришла. Впрочем, все же…

Ты серьезно, «дядюшка»?

Одетая в черный мешковатый спортивный костюм, скрывавший изгибы ее тела, Мана почувствовала, что у нее затекли ноги. Она подтянула одно колено к себе и уселась поудобнее. Удон с соусом карбонара давно уже остыл.

* * *

Странно, что одно и то же тело может иногда восприниматься как сексуальный объект, а иногда нет.

С жужжащим механическим звуком ноги широко раздвигают, и если вы не делаете растяжку на регулярной основе, это положение может показаться немного неудобным.

Занавеска, спускавшаяся примерно до поясницы, скрывала от нее врача.

Но все же они уже встречались лицом к лицу во время короткой беседы, предшествовавшей осмотру. Поэтому каждый раз, посещая врача, Кэйко задумывалась о том, насколько эта занавеска действительно необходима. Разве можно как-то сгладить то, что она лежит с широко раздвинутыми ногами? С другой стороны, тут и правда неприятно будет встретиться взглядом с доктором.

Врач подошел ближе – она увидела синие форменные брюки – и вставил какой-то инструмент ей во влагалище. Тот был холодным и твердым – Кэйко не сказала бы, что ей больно, ей в целом сложно было охарактеризовать для себя это ощущение. Она инстинктивно посмотрела наверх и заметила, что свисающий с потолка эндоскоп и небольшой жидкокристаллический экран аппарата УЗИ обвиты искусственной виноградной лозой. Это еще зачем?

– На этом все.

Как только синие брюки начали отдаляться, послышался незнакомый женский голос. Снова раздался жужжащий звук, и ноги Кэйко сдвинулись обратно.

– Какие у вас миленькие носки! – констатировал тот же голос.

– Ой, спасибо.

– Это из фильма «Инопланетянин»?[19]

– Ага.

Так получилось, что именно сегодня Кэйко выбрала носки с изображением мальчика, везущего того самого инопланетянина в корзине велосипеда. Их ей недавно подарила Кагава, причем без всякого повода. Так странно – лежишь с раздвинутыми ногами, а кто-то, кого даже не видишь, делает комплимент твоим носкам. Кстати, Кэйко ни разу не смотрела этот фильм от начала до конца. А ведь в ее детстве его столько раз крутили по телевизору. Наверное, она тогда была еще слишком маленькой.

Она поднялась с кресла, быстро надела трусы и широкие брюки, ожидавшие ее в корзинке, и подошла к столу, за которым уже сидел врач. В глубине кабинета как ни в чем не бывало чем-то занималась медсестра – уж не она ли только что похвалила носки Кэйко? Ее невозмутимый профиль, впрочем, ни о чем таком не говорил.

За результатами нужно будет прийти через неделю. Кэйко вышла из районного гинекологического отделения, совсем небольшого, к слову, и спустилась по узкой лестнице.

Она зашагала вперед по асфальту. Велосипеды сновали по торговой улочке, мимо кондитерской и ресторанчиков, где подавали рамэн[20]. Инопланетянин не ехал ни на одном из них.

Пока Кэйко шла к станции, на душе у нее стало легче.

Ее успокаивала мысль о том, что есть по крайней мере одно место, где ее не сексуализируют, где ее тело воспринимают как что-то, что необходимо осмотреть и вылечить, и это больница. Можно расслабиться, зная, что это нормально. Наверное, женщины так же ощущают себя и в родильной палате.

Многие, кажется, откладывают визит к гинекологу из стеснения или страха, но Кэйко нравились осмотры. Вот как сегодня – забавно получилось, она лежала обнаженная ниже пояса, а с ней обсуждали носки, так обыденно, будто они уже на том этапе, где на такие мелочи не стоит обращать внимания. Если собеседника не смущает ваше тело, то и вам не должно быть стыдно.

Когда Кэйко подошла к торговой улочке, в спину ей ударил резкий порыв ветра, точно летевший с ней наперегонки.

Странно, что одно и то же тело может иногда восприниматься как сексуальный объект, а иногда нет.

Кэйко снова вернулась к этой мысли.

После обеда атмосфера на работе становилась непринужденной, ни следа от утренней напряженности. Интересно, что когда ограниченное число людей всего-то спокойно разговаривают и занимаются своими делами, обстановка тоже приходит в норму, и так каждый день. Сияющие холодным светом стены казались мягкими – будто коснешься рукой, и ее затянет внутрь по плечо.

Кэйко уже настолько привыкла к новому месту, что у нее даже оставалось время на подобные размышления. Работа в основном офисная, но из-за того, что у них есть иностранные партнеры, в одни дни приходится выходить в первую смену, в другие – во вторую, с часу до девяти или с двух до десяти вечера. Если же тебе выпадает утро, то можно уйти пораньше. Сегодня вот ей не пришлось специально брать отгул на полдня, чтобы сходить к врачу – успела до работы, а еще можно посещать разные мероприятия и концерты, которые проходят до обеда.

Несколько месяцев назад, когда Кэйко увидела в интернете эту должностную инструкцию, она интуитивно почувствовала, что здесь будет комфортно работать, и не ошиблась.

Место притягивало и соответствующий контингент, так что атмосфера была вполне сносной. Впрочем, на прежней работе, где произошел тот самый инцидент, все начиналось так же – эта мысль не давала покоя.

Однако если подумать, Кэйко никогда не чувствовала себя спокойно ни на одном рабочем месте, каким бы неплохим оно ни казалось, да и в целом, наверное, не было такого места, что могло бы подарить ей полное душевное равновесие.

Кэйко жила так, как будто пыталась вернуть все, что потеряла, одно за другим. Продолжала жить.

Все снова вошло в свою колею, и один день был плодотворнее другого – Кэйко следила за деятельностью ХХ и остальных, все больше углубляя знания, необходимые для достижения той невообразимой, только ей понятной цели, ходила с Кагавой на разные мероприятия, знакомилась там с новыми людьми.

В мире так много замечательных вещей, и у каждого человека есть что-то, от чего у него горят глаза, вот только перед Кэйко, не давая расслабиться, маячил вечно тревожный образ японского общества. И нет, она не ошиблась, не зациклилась – это и в самом деле ее беспокоило, и скрывать тут было нечего. Напряжение все нарастало – точно последний кусочек головоломки с треском встал на место.

Когда же это началось?

Можно, конечно, поразмышлять, но ответ очевиден.

Это было всегда.

Всегда, всегда все было так.

Давным-давно, в школе, Кэйко учили, что мир движется в правильном направлении – это подтверждает и сама история – и ошибки не должны повториться. Эта идея четко запечатлелась в ее сознании – она даже не подозревала подвоха. Общество становится только лучше. В этом ведь вся суть. А то, что неправильно, то, что несправедливо, непременно изменится.

Неужели есть те, кто действительно хочет вернуться назад, в прошлое? Такие только зря тратят время в бесплодных попытках повернуть все вспять. Никогда все не было лучше, чем сейчас, и этот процесс еще продолжается.

Вероятность осадков – тридцать процентов.

Сразу после обеда прошел ливень, и небо до сих пор было затянуто цементно-серыми тучами. Этого, впрочем, было недостаточно, чтобы она отказалась от своих планов, да и в сумке своего часа ждал темно-синий дождевик.

Кэйко покинула здание компании через выход такого же серого оттенка, как и небо над головой, и зашагала к станции.

Учитывая прогноз, сегодня она надела резиновые балетки. В офисе она видела несколько человек в сапогах – на ее взгляд, это чересчур, обувь же самой Кэйко выглядела элегантно – и не скажешь, что спасет от дождя. Выбор сейчас стал больше, а сама обувь – заметно удобнее.

Каблуки она перестала носить давным-давно.

Кэйко вспомнила картинку с «рекомендованной» одеждой для сотрудников, которую ей выдали в конференц-зале на дне карьеры – она тогда была еще студенткой и искала временную подработку.

На иллюстрации были изображены мужчина и женщина, мужчина – в белой рубашке и костюме, в черных кожаных туфлях, с черными волосами. Женщина была одета в белую рубашку и костюм с юбкой по колено, на ногах – чулки и лодочки с указанной высотой каблука, волосы тоже черные. В глаза бросалась прежде всего стерильность продемонстрированных образов.

Так вот что значит ходить на работу. Картинка тут же сформировала у Кэйко определенный стереотип.

И хоть они и указали высоту каблука – кто всерьез будет его измерять? Кэйко купила пару дешевых лодочек из кожзама в ближайшем обувном отделе универмага неподалеку и в них пошла в офис.

Как странно – мы работаем, чтобы получать деньги, но одновременно нам нужны деньги, чтобы работать; впрочем, тут ничего не поделаешь. В ее жизни это был одновременно странный и интересный период, когда она еще пыталась следовать общественным нормам и инструкциям. Сделаешь все, как сказали – и без проблем станешь частью социума. Кэйко это забавляло.

В первый рабочий день кучка тетушек по виду гораздо старше Кэйко, назойливой толпой обступив женщину-администратора, ответственную за площадку, засыпали ту ворохом дурацких вопросов. А можно приходить не в юбке? А если у меня нет обуви на каблуке? Кэйко рассеянно наблюдала за ними, стоя поодаль, как будто к ней это не имело никакого отношения.

Администратор ушла советоваться с руководством. Она вскоре вернулась, показывая обеими руками характерный жест – указательный и большой пальцы соединены в кружок – мол, все окей! Тетушки встретили ее аплодисментами.

Тетушки, пришедшие в серых и темно-синих костюмах за неимением черных. Тетушки в черных кроссовках, бесконечно извинявшиеся за свои больные ноги. Тетушки, совавшие конфеты в карманы костюма Кэйко. Тетушки, надевшие носки в мелкий цветочек вместо чулок.

Так вот что значит ходить на работу. Глядя на них, Кэйко почувствовала, как в ее голове прежний образ заменяется новым.

Работать – это значит подгонять «стандартную» картинку под объективную реальность.

«Урок» оказался не лишен смысла, и впоследствии, где бы Кэйко ни работала, это понимание так или иначе было полезно и ей, и другим женщинам. Они незаметно обходили правила, а если кто-то делал замечание, извинялись и обещали впредь быть внимательнее, но уже через пару дней принимались за старое.

Честно говоря, у всех этих людей, которые делают замечания, что не носишь каблуки, что твоя одежда не соответствует требованиям, что твой макияж слишком яркий или, наоборот, блеклый, как будто слишком много свободного времени. В нашем мире вообще много бездельников.

К тому же теперь она кое-что понимала.

Тогда Кэйко решила, что тетушки не хотят тратить деньги, или у них попросту нет «подходящей» одежды. Так-то оно так, вот только тетушки, похоже, изначально не собирались следовать никаким правилам.

Она вспомнила еще один случай. Ей тогда было около тридцати, и она отправилась в концертный зал на незнакомой улице, чтобы посмотреть выступление духового оркестра, в котором играла ее подруга.

Кэйко была уверена, что не сможет отвести глаз от своей подруги, празднично одетой и играющей на флейте, но вопреки ожиданиям нет-нет да и поглядывала на непринужденно дудевшую в горн девушку в красной рубашке, ярким пятном выделявшуюся на фоне остального оркестра – в белых рубашках и брюках.

После выступления Кэйко поинтересовалась у спустившейся в фойе подруги по поводу той девушки, и та со смехом объяснила, что у нее, кажется, просто нет белой рубашки. На лице подруги, остановившейся в кольце света, что излучала люстра на потолке, читалось удовлетворение собой.

Белую рубашку даже по тем временам можно было купить примерно за две тысячи иен, ну, или хотя бы выбрать в своем гардеробе белую футболку или топ, чтобы не так сильно выделяться, но девушка с горном сделала акцент именно на том, что она в рубашке, неважно, какого цвета, а значит, все хорошо, да и покупать новую одежду только ради концерта она вовсе не собиралась. За размышлениями Кэйко не заметила, как оставила позади улицу, на которой была впервые и куда уже никогда больше не вернется. Еще она вспомнила, что у станции метро, с которой она уезжала, росла пальма.

Люди уже собрались.

Кэйко впервые участвовала в демонстрации. Раньше она представляла, будто под этим словом скрывается нечто помпезное, но на деле оказалось совсем не так. Наверное, это потому, что большинство присутствовавших – ее ровесники или еще более молодые люди.

Гремевшая повсюду музыка, воздетые к небу плакаты и баннеры. Атмосфера как будто даже праздничная. Но праздник серьезный.

Полицейские выстроились в ряд возле ближайшей станции и резиденции премьер-министра, но Кэйко удалось, благополучно избежав толп, добраться до места – все благодаря предупреждениям в соцсетях о том, что дорога перекрыта и всех заставляют идти обходным путем. Все получилось, и тем не менее она крепко сжала в руке ремешок сумки, висевшей у нее на плече.

Где-то впереди люди принялись скандировать в такт музыке, бесчисленная толпа подхватила их возгласы, так что звук донесся до дальних рядов, где стояла Кэйко, не потеряв первоначальной силы. Словно артист на концерте, когда в знак доверия аудитории он прыгает в толпу со сцены, те подхватывают его, удерживая над собой руками, и волной несут к концу зала – такое Кэйко видела только по телевизору.

Чтобы дошедшие до нее лозунги не растворились в пространстве, она тоже закричала.

Гневный возглас прозвучал неожиданно жизнерадостно. Или это ей только показалось?

Толпа покачивалась, иероглифы на плакатах над головами людей как будто пританцовывали.

Кэйко удивилась тому, сколько людей пришли одетыми по погоде, к слову, постоянно менявшейся, в удобных ботинках на плоской подошве, будто сливавшихся с самой землей, с заранее приготовленными напитками.

Впрочем, много было и тех, кто просто возвращался домой с работы.

Кэйко была в этом плане неопытной, они же, кажется, уже давно вот так, по-простому, посещали демонстрации по пути из офиса. Привычным движением они доставали из деловых сумок картонные плакаты и широко разворачивали над головами – было в этом что-то успокаивающее и надежное.

«Вот чего бы мне сейчас хотелось – увидеть кого-то, кто активно сопротивляется», – подумала Кэйко. И не просто увидеть – она хотела быть среди них.

Да, можно и правда пытаться незаметно подогнать стандарты под реальность. Это тоже стратегия, но скорее оборонительная.

Подстраиваться, пытаться достичь компромисса – нет, это совсем не то, что они теперь намеревались сделать. К сожалению, ничего не остается, кроме как признать это. Да нет же, поймите. Так думала Кэйко. Этого будет достаточно. Почему же вы не можете осознать? Что делать с теми, кто искренне не понимает или делает вид, упорно продолжая настаивать на своем? Кэйко искала ответы на эти вопросы. Как и все, кто находился сейчас с ней рядом.

Темнота сгущалась.

Толпа светилась.

Всем посоветовали принести люминесцентные палочки или фонарики – их можно купить в любом стоиеннике[21].

Кэйко тоже подняла над головой смартфон с ярко горевшим экраном, но тот вскоре ушел в «спящий режим», и ей пришлось вновь спешно нажать на кнопку включения.

Вновь и вновь неуклюже повторяя ту же манипуляцию, Кэйко привлекла внимание стоявшего рядом молодого человека – он пришел на демонстрацию с девушкой. «Так будет лучше», – заметил он, будто не выдержав этого зрелища, и показал Кэйко, как включить на смартфоне фонарик. Источник света в туже секунду стал сильнее и ярче, и Кэйко подняла смартфон высоко вверх. Огоньков становилось все больше и больше.

– Ого, а сзади-то как красиво!

– И правда здорово!

– Конца и края не видно!

Услышав взволнованные голоса парня и девушки сбоку от себя, Кэйко обернулась. Сзади незаметно продолжали прибывать люди, и Кэйко, которая с самого начала вроде бы стояла с краю, теперь оказалась в самой гуще толпы.

Когда послышись особенно громкие возгласы, Кэйко инстинктивно обернулась и в ту же секунду заметила ее.

Позади нее, чуть сбоку, девушка с короткой стрижкой, в мешковатой черной толстовке с низко надвинутым на лицо капюшоном, точно так же, как и Кэйко, светила своим смартфоном. Вместо того, чтобы поднять руку к небу, как остальные, она плотно прижала смартфон к груди, так, что он мягко освещал хорошо знакомое Кэйко бледное лицо.

ХХ.

Глаза Кэйко раскрывались все шире, пока к ней приходило осознание того, что это действительно она. В этот момент откуда-то с противоположного конца на них нахлынула волна звука, в которой со всей силы сталкивались друг с другом неистовые вопли и радостные крики, а люди вдруг побежали вперед.

Кэккай! Кэккай! Незнакомое слово обрушилось на Кэйко со всех сторон, и некоторое время она даже не могла понять, какими именно иероглифами оно записывается[22].

Кэккай? «Барьер»?

Вроде это что-то оккультное, граница с миром духов?

Или «море крови»?

Что-то мне это не нравится.

– Вперед!

– Вперед!

Все вокруг кричали.

Кэйко обгоняли бежавшие вперед люди, и, чтобы не мешать, быстрым шагом она тоже двинулась вслед за ними, отчаянно высматривая в толпе глазами девушку в черной толстовке, но та как сквозь землю провалилась.

Она не могла выбросить ее из головы. Нет, она определенно не ошиблась. Разве возможно не узнать кого-то, за кем так пристально наблюдал вплоть до сегодняшнего дня?

Кэйко перешла на бег.

– Она не прочитала мои сообщения, – мрачно произнесла Кагава.

– И как долго уже молчит? – не отрываясь от работы, спросила Унами Мана. Какой-то разговор в духе школьниц, у которых проблемы с парнями. Сегодня у нее куча дел. Если не поторопится, придется задержаться. А ей хотелось побыстрее уйти домой и дописать свой фанфик.

– Ну-у, вот уже как четыре дня. Нет, пять.

– Пять? Это любопытно. – Мана подняла голову от экрана. Ее внимание вдруг привлекли длинные ресницы Аюму, которая стояла перед ней, потупив взгляд.

Вот это да, неужели натуральные?

Мана инстинктивно заморгала – у нее-то точно были наращенные ресницы.

– Ага. Кэйко такая правильная, серьезная – она никогда так долго не игнорировала мои сообщения. Я начинаю волноваться, не случилось ли чего?

Аюму, похоже, и правда переживала.

– Когда вы с ней последний раз общались?

– Она писала, что идет на какую-то демонстрацию. На следующий день я поинтересовалась, как все прошло, но она так и не ответила.

– Демонстрацию?

– Ага.

– Что еще за демонстрация?

– У резиденции премьер-министра.

– А, ну да. Они частенько проходят в последнее время.

– Похоже на то.

– Не пробовали позвонить ей?

Аюму смущенно покачала головой. Мана молча наблюдала за тем, как она, задумавшись, постукивает ногтями по столешнице – удивительно, но сегодня она пришла без маникюра.

– К телефону она тоже не подходит.

– И что же нам делать?!

– Не знаю.

* * *

Двадцать седьмое августа.

Лето подходит к концу.

По крайней мере, так говорит календарь, однако в Торонто все еще жарко, да и в Японии, думаю, тоже. Впрочем, хоть мы этого и не ощущаем, лето все равно заканчивается.

Если так подумать, я давным-давно не проводила лето вместе с Михоко.

Лет десять как?

Михоко стала все реже бывать дома с тех пор, как пошла в старшую школу, я тогда училась в средней – вот все и прекратилось. Как же быстро бежит время!

В детстве летом мы по целому месяцу проводили вместе с Михоко. Мама шила для нас одинаковые платья, и прически у нас тоже были похожие. Мы вообще были как две капли воды. На фотографиях, где мы вместе, рядом как будто стоят две копии, одна постарше, другая помладше. В детстве Михоко хотела носить такую же одежду, иметь такую же прическу, как у меня, поэтому, когда мама покупала мне что-то, на всякий случай брала сразу по две вещи. Чтобы Михоко потом не плакала. А то если начнет, ее не угомонить.

Сейчас в это верится с трудом.

С какого-то момента Михоко, глядя на мои наряды, начала со скучающим видом заявлять, что мне стоит одеваться помоднее. Она интересовалась, действительно ли мне все это нравится? Образы самой Михоко были, если можно так выразиться, экстравагантными, и я не до конца была способна уловить их суть – до сих пор мне трудно дать им точное определение. Был у нее, например, период желто-зеленой одежды, вдобавок она тогда так похудела, что во всем этом больше напоминала стебель спаржи. Еще и волосы у нее были короткие. К слову, с тех пор, как она переехала, Михоко пополнела.

В последнее же время скучающий вид куда-то исчез, но временами Михоко глядит на меня так, как будто это причиняет ей страдания или утомляет. У нее все на лице написано, так что понять нетрудно. Наверное, я навеваю ей воспоминания о Японии. Чувствую себя отчасти виноватой.

Михоко в Японии и в самом деле нелегко пришлось. Раньше я часто задавалась вопросом, отчего же ей так плохо, что именно не нравится, но теперь отлично ее понимаю, и остается только удивляться, как у меня самой все было в порядке.

А в порядке ли? Это прозвучит странно, но хоть это и происходило со мной, я не помню подробностей. Не помню, что именно я думала по тому или иному поводу. Может, все вообще всегда было не в порядке. «Не в порядке» – это нормально для Японии, так что вероятно, я убедила себя, что ничего особенного не происходит.

Михоко с самого начала была гораздо более деликатной, чувствительной. Нам рассказывали, что даже в глубоком детстве я спокойно спала до утра, а Михоко посреди ночи пробуждалась от любого шума и принималась плакать. Я всегда была заторможенной. Не могла выбраться из своей скорлупы. Михоко иногда шутила, что все это из-за моего имени, но, возможно, она была права. Мне совершенно не подходило то имя, что выбрал дедушка. Иногда я думаю, а как бы все обернулось, если бы его выбирали мама или бабушка? Возможно, тогда мое имя нравилось бы мне гораздо больше.

Кажется, я хорошенько здесь отдохнула. Давно у меня не было такого длинного отпуска. Я каждый день вкусно ела, а еще, хоть и невозможно выбрать всего одно любимое место, мне очень понравился музей обуви – Михоко и Эмма его тоже обожают. Вот бы еще раз туда сходить!

Сегодня мы в последний раз поели вместе в мексиканской забегаловке на первом этаже, где до этого бывали множество раз. Я и не знала, что тако – это настолько вкусно.

На стойке регистрации сотрудница, улыбаясь, похвалила мою фотографию в паспорте. Раньше я бы, наверное, смутилась и принялась это отрицать, но в этот раз у меня получилось просто улыбнуться в ответ и поблагодарить ее. Думаю, эта напускная скромность – всего лишь способ защититься, увильнуть от прямого контакта. На протяжении десятилетий я культивировала ее в себе и вот теперь понемногу пытаюсь избавиться. Больше так не хочу. Я вообще много чего больше не хочу. И еще больше того, что я действительно хочу сделать.

Весь последний месяц я думала об этом. Когда вернусь в Японию, с господством «дядюшек» будет покончено.

Ой, посадка началась. Что ж, до скорого!

Часть 2

Юные девушки не навсегда останутся таковыми.

Однажды они превратятся в могущественных женщин и вернутся, чтобы разрушить ваш мир.

Из показаний потерпевших по делу Ларри Нассара[23] о сексуальном насилии

Услышите ли вы меня?

О да, еще как. Странно даже, что я волновалась по этому поводу.

Не только мой голос, но и меня всю.

Да, это самое удивительное.

С тех самых пор, когда мир узнал меня в качестве айдола, вы слышите меня, я эхом отдаюсь в вас.

Мы выяснили, когда ХХ стала той, кого мы теперь знаем.

ХХ пела в поп-группе и была солисткой. Обычно солистка являлась лицом всего коллектива.

Мы подняли столько архивов по ХХ, сколько смогли, а также провели сравнение с другими поп-группами и вот к чему пришли: ХХ как айдол была совершенно особенной солисткой, намного опередившей свое время. Остается только удивляться, откуда в юной девушке было столько выразительности. ХХ просто невероятная! Она впечатлила нас не только в качестве предмета исследования – вскоре мы стали замечать, что постоянно крутим на повторе ее выступления, на память подпеваем словам ее песен, подражаем ее танцам.

Целью шоу-бизнеса, частью которого оставалась и группа ХХ, было продать миру побольше юных звезд, спекулируя прежде всего на их «незрелости». Мы предполагаем, что в те времена в Японии многие считали «незрелость» привлекательной, поэтому-то подобные группы и имели такой успех. Выходит, незрелыми были не девушки, а сама страна.

Согласно сохранившимся записям, айдолами становились без всякого предварительного обучения. Это нравилось «фанатам». Похоже, те считали, что неискушенные, неопытные девчонки заслуживают их поддержки гораздо больше.

Кстати, девушки не оставались «незрелыми» до бесконечности.

Вынужденные дебютировать без всяких необходимых на то навыков, они именно поэтому и репетировали изо всех сил, впитывали новые знания и прогрессировали. Их путь даже с нашей точки зрения можно считать выдающимся. Сами-то они, конечно, не настолько были заинтересованы в своей «незрелости», как взрослые вокруг них. Да и к тому же кому понравится, когда он выкладывается по полной, а люди оценивают это как «незрелость»? Человека вообще изначально не нужно судить в таких рамках. Нет никакой перманентной «незрелости» – лишь время от времени проявляющаяся наивность.

Простите, что немного отклоняюсь от темы. Но как только эти девушки вырастали, взрослые больше не могли торговать их «незрелостью».

Руководство поп-групп всеми силами поддерживало эту систему «незрелости», набирая новых девушек и создавая новые коллективы на местах. В уже существующих группах появилась позиция «стажерок» – лишь бы только обеспечить приток свежей крови.

Некоторое время это работало, и поп-звезды появлялись одна за другой, так, что даже дух некогда было перевести. Дельцы все продолжали поддерживать систему и использовать девушек в своих целях, так что в какой-то момент в мире появилось невообразимо много по сравнению с прошлым айдолов и поп-групп, которые мало отличались одна от другой. Настолько, что, кажется, стоило только объявить себя айдолом, и вот ты уже становишься им.

Однако через десять с лишним лет система начала себя изживать.

Однажды созданная, она все равно обновлялась с течением времени, как бы ни противились этому сами заинтересованные лица. Если раньше, десять лет назад, наивность девчонок складывалась с неопытностью взрослых, ими руководивших, приумножая общую атмосферу «незрелости», то теперь такого нет. Хорошо это или плохо, но они привыкли к происходящему, стали более искушенными. Девушки-айдолы с самого детства росли в этой системе и хорошо ее понимали.

А еще к тому времени достаточно девочек начали посещать занятия по танцам – балету, джазу, хип-хопу – и актерскому мастерству, просто так, для себя, а не потому, что мечтали стать айдолами. Все чему-то учились, и найти ребенка, у которого не было вообще никакого сценического опыта, было практически невозможно. Кстати, говорят, раньше девочки занимались исключительно чайной церемонией, игрой на кото[24] и прочим – всем, что считалось полезным, для будущего замужества.

Распространение интернета тоже подталкивало обычных людей к пению и танцам. Вот и получилось, что все узнали – вокруг полно талантов, пусть их и не показывают по телевизору. А тех самых девушек, которых взрослые называли «незрелыми» и «невинными», становилось все меньше. Превращаясь в айдолов, они уже не могли в полной мере раскрыть свои ранее приобретенные навыки, появились даже те, кто пытался скрывать их.

И вот тут-то на сцену выходят ХХ и ее группа. Разница была очевидна. Сколько ни пытайся, невозможно загнать в рамки «незрелости» тех, кто, обладая определенными способностями, не является таковыми по определению. Что ни говори, а все-таки то общество предпочитало «естественность» фальши. Неудивительно, что назрела необходимость сменить курс.

Итак, группа состоит из девушек, имеющих особые таланты и совершенно не соответствующих образу айдола. Что ж, тогда следует под личинами айдолов сделать из них их абсолютных антиподов.

Изначально все было заведено так: широкая улыбка никогда не покидала лиц девушек из поп-групп, они носили форму с короткими юбками, танцевали и пели легкие песенки, ни в коем случае не оказывавшие давления на аудиторию, а напротив, располагавшие ее к ним, в зависимости же от композиции исполнительницы могли облачаться в купальники или даже костюмы, больше напоминавшие нижнее белье.

Как мы поняли, это не воспринималось как что-то плохое. Айдолы держались с достоинством, они как будто сияли, а их поведение вне сцены отличалось не свойственной японским девушкам живостью – листая архивы, даже мы невольно начинали хохотать, и это случалось не единожды.

Похоже, они владели искусством давать обществу именно то, что от них требовалось. Есть такое выражение – «читать воздух». Вот только если учитывать тогдашнее общество, в точности выполнять его запросы буквально значило сливаться с ним.

Для ХХ и остальных выработали другой стиль. Никаких улыбок, костюмы, задуманные как нечто среднее между школьной формой и военным обмундированием. Провокационные тексты и сложные танцы. Все это воспринималось так свежо в глазах тех, кто привык к айдолам прежних времен, что девушки очень быстро стали популярны.

Но даже среди них ХХ выглядела инородно. Кажется, само ее присутствие и определяло вектор развития всей группы.

Впрочем, с самого начала вне сцены все они, включая ХХ, говорили тихими, будто смущенными голосами, ничем не отличаясь от обычных девушек.

Особенно явно это противоречие было заметно в ХХ – когда она прикрывала рот руками и смущенно опускала взгляд, реагируя именно так, как это нужно было телевизионным шоу, казалось, что она в конечном итоге все же сможет построить карьеру айдола.

Одна за другой песни, которые выпускали ХХ с девчонками, становились хитами, их дебютный альбом также получил высокие оценки, и уже летом они провели свой долгожданный первый концерт на открытой площадке, откуда вдалеке виднелась гора Фудзи.

Пусть ХХ и была «нестандартным айдолом», но тогда им удалось ловко удерживать баланс.

Вместе с другими участницами группы она исполняла как миленькие девчачьи, так и более мощные песни, искренне обращаясь к публике и пытаясь донести до них свои идеи, к тому же весело проводила время и за сценой – так, по крайней мере, это выглядело.

Если взглянуть на то, как они готовились к концерту, становится понятно, что ХХ и остальные взялись за дело со всей настойчивостью, окончательно слившись в процессе в единое целое. Вот они учатся чему-то новому, например махать флажками, и громко кричат друг другу что-то вроде «Как же круто!», или без всякого страха носятся туда-сюда по огромной сцене – непохоже, будто им не нравится то, чем они занимаются. Были, конечно, среди них и те, кто не справлялся, но в целом девушки как будто наслаждались этой своей непохожестью на остальных, которую требовали от них как от айдолов.

Еще нам показалось интересным вот что. Иногда девушкам разрешали импровизировать во время танца, и именно в такие моменты выступления и производили наиболее мощное впечатление. Девушки могли быть милыми, а могли – по-настоящему крутыми, и когда им предоставлялся выбор, они склонялись ко второму варианту. Это действительно любопытно.

Ах, как мило! Стоит только вам подумать так про их танец, и он тут же кардинально меняется – настоящая оптическая иллюзия.

На протяжении всего выступления частенько девушки старательно двигаются в унисон и в такие моменты больше напоминают не айдолов, а участниц спортивного клуба.

И все-таки они действительно были айдолами.

Примерно через год ХХ стала вести себя иначе. Уязвимость и беззаботность куда-то исчезли, уступая место волевому самоконтролю и самозащите. Эти изменения не были направлены на ее коллег и предназначались лишь зрителям. ХХ определенно взбунтовалась.

ХХ как будто раздражали направленные на нее взгляды – теперь и на сцене она стояла, опустив глаза в пол. Иногда не поднимала головы и во время выступления. Даже для ее репутации чудачки это было чересчур, и люди начали обращать на нее внимание.

Ходили разные слухи, и на фоне этого ХХ стали обвинять в непрофессионализме. Но ведь критиковать айдолов, как только они отклоняются от той «нормы», что мы себе вообразили, это в итоге все равно что требовать от ХХ улыбки. И те же восторженные похвалы, что они не улыбаются – ах, как это свежо и здорово – всего лишь допущение в рамках дозволенного во имя всеобщей гармонии. Вот только ХХ плевала на эту гармонию – будь то на сцене или в телевизионной передаче. До этого мы упоминали о самоконтроле и самозащите, однако истинные мотивы ХХ нам неизвестны. Остается лишь наделять различными смыслами ее «неправильные» в сравнении с обычными айдолами поступки. Если копнуть поглубже, ХХ, возможно, всего лишь вела себя естественно, в том числе и перед большой аудиторией – улыбалась исключительно тогда, когда ей самой этого хотелось. Итак, ХХ и в самом деле была весьма оригинальной личностью.

Все, что произошло с ХХ в дальнейшем, началось именно тогда. Это стало для нее точкой невозврата.

На этом передаю слово следующей рассказчице.

* * *

Наверное, пора бы уже привыкнуть, что стоит лишь свернуть в ближайший боковой переулок от широкого проспекта, идущего прямо вдоль типичного огромного токийского универмага, и вы окажетесь в совершенно другом мире. Вот только в сердце до сих пор вызывают трепет торговые улочки, где каждый магазин не похож на другой, вплоть до яркости освещения и громкости звуков, из него доносящихся. Здесь взрослые, ни на секунду не сомневаясь, заглядывали в закусочные, что все еще хранили в себе отголоски культуры прежних времен, и европейские ресторанчики. Мне самому не доводилось там бывать, но напротив симпатичного старомодного заведения в западном стиле молодая пара беспечно выпивала в баре, принадлежащем одной из сетей такояки-кафе[25].

Проводив взглядом трехцветную кошку с переломанным хвостом, которая вышагивала передо мной по дороге и вскоре скрылась в узком переулке между баром и тайским рестораном, я двинулся дальше, следуя за непринужденно болтавшими о чем-то юношами, один в костюме, другой на велосипеде с нейлоновой сумкой «Убер итс» за спиной – удивительно, но они направлялись к тому же заведению, что и я.

Местечко было в духе английского паба – я иногда ужинал здесь по выходным после кино. Тут не было привычных экранов, на которых показывают трансляции футбольных матчей, а курение, разумеется, было запрещено. Даже человек с книгой или ноутбуком не слишком бы выбивался из местного антуража. В университетском музыкальном клубе я играл в кавер-группе в стиле брит-поп, так что это заведение навевало на меня какую-то ностальгию. А еще мне нравился фиш-энд-чипс.

Я устроился с книгой у окна и, попивая эль – не люблю слишком крепкие напитки, периодически ощущал на себе взгляды прохожих.

В очередной раз подняв голову, я заметил на улице группу людей. Одна из них, женщина, шагая мимо окна, посмотрела мне прямо в глаза. У нее были длинные черные волосы, и она выглядела инородно в компании веселых мужчин, чьи громкие голоса были слышны даже внутри паба.

Когда они прошли вперед, женщина задержалась и снова на мгновение обернулась в мою сторону. Ситуация приобретала щекотливый оборот. По сравнению с другими мужчинами моего возраста я стараюсь поддерживать себя в форме да и в целом, если можно так сказать, выгляжу опрятно. Одежду тоже выбираю со вкусом. Хотелось бы думать, что я не слишком переоцениваю свои достоинства, считая, будто привлек эту женщину только лишь своим видом – одинокий мужчина в пабе читает книгу у окна.

Если у мужчины есть семья, и они еще и ребенка пытаются завести, это сразу же негативно отражается на внешности – я заметил по своим коллегам. Наверное, все дело в том, что жена с этого момента перестает заботиться о муже. Вот и получается, что он, хорошо устроившись, все ждет от нее чего-то, а вместо этого впадает в немилость. Но я-то не совершу такой ошибки и семью тоже заводить не готов. Мне нравится моя комфортная, спокойная жизнь.

– Да ну тебя, а как же проблема с рождаемостью?

– Ну, у меня-то их двое, так что я свой вклад внес.

– Вклад? Звучит как-то…

– Я где-то читал, что в каждой семье должно быть как минимум трое детей, иначе ничего не изменится.

– Да ну тебя, где ты такое нашел? Заливаешь, как какой-нибудь политик. Лучше не зли меня!

– И все-таки дело дрянь.

В маленьком помещении, где совсем немного народу, несложно подслушать разговор за соседним столиком. Не знаю, когда эти парни успели зайти внутрь, но хоть беседовали они и приглушенными голосами, это все же мешало читать, и я раздумывал о том, надеть ли эйрподсы.

– Не так уж все и плохо, знаешь ли.

– Нельзя перекладывать ответственность на других, это же будущее нашей страны!

– Не начинай.

Глядя на их одежду, которую во времена моей молодости посчитали бы немодной, а теперь она, кажется, на пике популярности, я почувствовал, что совершенно перестал понимать нынешнюю эпоху. У меня даже голова закружилась. Становясь старше, я начал осознавать, хотелось мне того или нет, те вещи, что раньше были для меня загадкой – например, что мода циклична.

– Да-да, мы должны сохранить традиции нашей страны.

– Как же ты надоел со всем этим.

– Да пойми, это важно!

– И давно ты стал таким непатриотичным?

Сомневаюсь, что их действительно волнует снижение рождаемости – так к чему тогда эти пустые споры?

Наверное, просто поговорить больше не о чем. Раз так, то не стоило и собираться. А то получается эта вымученная болтовня о проблеме рождаемости и о том, как все плохо в других странах.

Пусть так, но вот слова, которые всплывают в ходе их беседы – традиции страны, непатриотичность, такие помпезные, но одновременно используются в таком банальном контексте в сравнении с тем, как это было раньше, что поражает. Когда-то их произносило лишь ограниченное число людей, и услышав их, вы невольно вздрагивали. Неужели двадцать первый век и правда наступил? Иногда кажется, что мы движемся назад в прошлое. Для этого и машину времени нет нужды изобретать.

– Ладно, ну его. Что насчет завтрашнего совещания? Если не справимся, ничего хорошего не жди.

– Да знаю я, знаю, положись на меня.

На этом моменте, поняв, что парни работают вместе, я все-таки вставил наушники и вернулся в блаженную тишину, размышляя о том, что ни за что бы не стал встречаться с коллегами в выходной.

С давних пор я не умею ладить с мужчинами. Но стоит только приспособиться – а это не так уж сложно, – и вот уже это общение не доставляет особенных неудобств в жизни. Включил – выключил, только и всего. Совершенно другой вопрос в том, что не чувствовать неудобств не равно не ощущать усталости. Усталость никуда не девалась.

Как-то раз я ехал в электричке, и передо мной стояли двое мужчин лет тридцати. Один, пониже ростом, о чем-то весело рассказывал, другой, повыше, слушал, а потом вдруг перебил первого:

– Слушай, а чего это у тебя столько прыщей?

Это было настолько не в тему их беседы, что я не удержался и поднял голову. И точно, все лицо разговорчивого мужчины буквально сияло рассеянными по нему красными прыщами.

От удивления он на мгновение потерял дар речи, а его щеголеватый собеседник в дорогих кожаных ботинках со смехом продолжил:

– Я уже давно заметил. Прыщи – это кошмар. С тобой явно что-то не так.

Недавнее веселье куда-то испарилось, и первый мужчина, понизив голос, напряженно ответил, что в последнее время слишком много работал.

– Ого! Я и не знал, что такое возможно – у меня-то прыщей никогда не было… – произнес второй и вдруг замолчал. Это случилось так неожиданно, как будто он собирался продолжить свою мысль.

Мужчина, что был пониже ростом, всю оставшуюся дорогу стоял как в воду опущенный, а его собеседник с торжествующим видом принялся рассказывать что-то об их общем знакомом. Так они и вышли вдвоем на следующей станции.

Не уверен насчет молодого поколения – да и могут быть различия между теми, кому еще нет двадцати, и теми, кому уже ближе к тридцати годам, но сцены, подобные этой, я видел множество раз, более того, частенько сам оказывался в них вовлечен и вел себя точно так же, чтобы выйти из положения.

Обесценивание – позиция, в которой вы воспринимаете другого человека как нижестоящего по отношению к вам, это вопрос, который часто поднимался среди женщин и обсуждался в контексте того, что часть женщин попросту пугают этим окружающих, но если вы спросите моего мнения, я отвечу, что это – неотъемлемый элемент и мужской культуры общения. Мужчины даже не замечают этого и продолжают вести себя как ни в чем не бывало – им-то никто не сделает замечания, в отличие от женщин.

Вот и тому мужчине в электричке, наверное, не понравилось что-то в веселой интонации собеседника, и он решил его осадить. А сделала бы это женщина – и все бы из кожи вон лезли, порицая ее неподобающее поведение.

Мужская культура оставалась неизменной на протяжении десятков, если не сотен лет – здесь легко перепутать игру с издевательствами, а ограничения – с дружбой.

И да, меня возмущают все эти вещи, да, я чувствую себя неуютно, но все-таки продолжаю быть частью всего этого. Мне определенно нужна передышка. Невозможно притвориться, будто ко мне это не имеет никакого отношения, да я никогда и не пытался. Мы все находимся в этом замкнутом круге, и я не могу понять тех, кто пытается из него выйти. Я просто живу как живется.

Но именно поэтому мне иногда нужно выпускать пар.

* * *

Чем больше мы узнавали об айдолах, тем глубже приходилось задумываться.

ХХ и ее группа выделялись среди остальных, но другие, «обычные» айдолы, продолжали поддерживать привычный образ поп-звезд.

Впрочем, насколько это вообще было возможно?

Многие девушки-айдолы «выпустились» из своих коллективов.

Интересное все-таки это словечко – «выпуск». Работа в поп-группе как будто ассоциировалась с учебой в школе, и по какой-то неизвестной причине прекращение этой деятельности стало называться «выпуском». В школе выпускной происходит на последнем году обучения, тогда как в группе «выпуск» мог случиться вне зависимости от возраста или момента времени.

Причины для «выпуска» бывали разные.

В поп-индустрии существовало множество правил для девушек-айдолов, и одним из них был запрет на романтические отношения.

Мы не до конца понимаем, что подразумевается под романтическими отношениями, но, кажется, они помогали человечеству выживать как общности. Так и в поп-группе – руководству было необходимо большое количество участниц, чтобы коллектив продолжал существовать.

Каждая из девушек, которая намеренно нарушала данный запрет или случайно попадалась где-то с возлюбленным, несла наказание в зависимости от обстоятельств дела и собственной популярности.

Оно служило предупреждением как для «фанатов», так и для всего общества. А японское общество обожало наказывать женщин в качестве развлечения. Некоторые были этим недовольны, впрочем, их критика почему-то тоже обрушивалась именно на головы девушек.

Если говорить о причинах запрета на романтические отношения, то все дело в том, что взрослые, стремившиеся сохранить неизменной поп-индустрию, воспринимали девушек как товар. Если товар повредится, это повлияет на продажи. Под повреждением понимали потерю девственности – а ведь она очень высоко ценится в японском обществе. Продюсерам больше не нужны были девушки, влюбившиеся в кого-то конкретного.

Стоит еще добавить, что в случае с мужчинами к девственности относились по-другому. Мужчины гордились имевшимся у них сексуальным опытом. Почему это работало настолько по-разному, мы так пока и не поняли.

Нарушившие это правило девушки рано или поздно «выпускались» из группы. Поток их не иссякал, и нужны были все новые айдолы. Так повторялось вновь и вновь.

Вот, например, была девушка, которая, как ожидалось, должна была стать новой солисткой.

Она училась в старших классах.

Жирная

Уродина

Совсем себя распустила

Она что, не понимает, кем является?

Ну и страшилище!

И так далее, и тому подобное. Так комментаторы в сети поливали грязью совсем молоденькую девушку. Даже если предположить, что она не прочитает эти слова, это все равно что бросить в человека камень.

Жирная

Уродина

Совсем себя распустила

Она что, не понимает, кем является?

Ну и страшилище!

Я повторю это снова. Вот камни, что люди в двадцать первом веке швыряли в девчонку, которой не было еще и двадцати.

Вдруг к этой старшекласснице оказалось приковано внимание общественности – все СМИ написали о ее романе с парнем из той же школы, и публике стало известно, что она нарушила запрет на отношения. Чтобы выпутаться из неприятной ситуации и продолжить карьеру, девушка принялась врать, что на самом деле между ними ничего нет. Она что, не понимает, кем является? Кажется, комментарии были написаны именно в связи с этим.

Но вот что пришло нам в голову. Что, если бы самого этого запрета не существовало? Ведь тогда ничего из этого не случилось бы – на нее не обрушилась бы волна критики, все эти двусмысленности, брошенные в ее сторону; никто бы не фотографировал ее, ей не пришлось бы врать во имя спасения репутации.

Через некоторое время, когда конфликт улегся, состоялся «выпускной».

Мы нашли архивную запись телепередачи, на которой она, давясь слезами, объявила о своем уходе прямо во время выступления.

Тогда это тоже было обычным делом. Все эти девушки однажды, рыдая, заявляли, что завершают карьеру, о причинах же догадаться было несложно, даже если о них и не говорили напрямую: исполнительница могла быть «проблемной», возможно, подошел возраст или она просто не особо выделялась на фоне остальных.

Их долгий путь заканчивался, и из этого делали своеобразное развлечение. Впрочем, в те времена «выпуски» случались так часто, что никому, кроме фанатов, в сущности не были интересны.

Это была эпоха интернета. Далеко позади остались те времена, когда единственным источником информации были старые кинескопные телевизоры, люди всей семьей собирались в гостиной и, затаив дыхание, наблюдали через экраны за тем, как любимица всей страны, решившая выйти замуж, навсегда покидает шоу-бизнес. Теперь интересы у зрителей стали гораздо шире.

Как же должна вести себя поп-звезда, в полной мере осознающая себя таковой?

Все просто – она должна быть совершенством. Это значит не нарушать правила, не попадать в скандалы, поддерживать приемлемую для айдола фигуру, не допускать появления на коже прыщей, никогда не показывать усталости и постоянно улыбаться.

Какая-то безвольная кукла получается, не находите? Выходит, люди именно этого и требовали от девушек. Сопоставив собранные данные, мы не видим иного ответа.

Еще остается загадкой тот факт, что так называемые «фанаты» никак не протестовали по поводу ухода из групп айдолов, нарушивших правила.

Наверное, это потому, что руководство поп-групп изначально задумывало эти правила именно для того, чтобы удовлетворить фанатов. Ведь они приносили прибыль.

И если бы эти самые фанаты стали возмущаться, что правила какие-то странные и вовсе никому не нужны, то их могли бы и отменить за ненадобностью.

Представьте, ваш любимый айдол «выпускается» – и вот вы больше не можете наблюдать за ее деятельностью. Неужели в глазах «фанатов» нарушение правил было настолько непростительным поступком, что они готовы были поступиться даже этим?

Система правил для айдолов привела к падению поп-индустрии в целом.

Как ни крути, но эти девушки – тоже люди. История показывает, что, хорошо это или плохо, человек не может всю жизнь подчиняться подобным правилам.

И тем не менее для айдолов они были реальностью. Поэтому постепенно девушки начали выбывать одна за другой.

Одним из последствий расцвета и упадка поп-индустрии, просуществовавшей несколько десятилетий, стало четкое всеобщее осознание того, что «идеальных девушек» не существует. Разве нет? И неужели это было так сложно, что потребовалось столько времени ставить эксперименты на живых людях?

На этом передаю слово следующей рассказчице.

В этот раз наряду с творчеством ХХ мы рассмотрели и музыкальные композиции других исполнителей.

Главными темами песен ХХ и ее группы стали борьба с давлением общества и окружающих, а также сложности жизни в такой среде.

С одной стороны, это нетипичный подход для девушек-айдолов, с другой же – с давних пор многие певцы обращались к этим вопросам, а их песни становились хитами, что в совокупности определяло зрительские симпатии.

Недовольные происходившим люди «желали быть красивыми, точно крысы», «жаловались, что те, кто смирился, смеются над их боевой песнью», и «навсегда уезжали куда-то на украденных мотоциклах», как пелось в тех старых композициях[26].

Но вот что странно: сколько бы песен ни выходило на эти темы, общество не менялось в лучшую сторону. Люди все еще были недовольны.

Гнетущее, странное, невозможное, ужасное, неприемлемое – как только не называли это общество в музыке, но политики почему-то бездействовали. Или, быть может, уши у обычных людей и политиков устроены по-разному, воспринимают разные частоты, и поэтому они никак не могут услышать друг друга? Насколько мы поняли, таких особенностей у человечества не наблюдалось.

Музыкальные композиции, возвещавшие о несправедливости общества, хорошо продавались, становились хитами и тем не менее оставались не более чем песнями, сменявшими друг друга в потоке истории музыкальной индустрии. Неудивительно, что в этом бесконечном повторении никто не решался сделать шаг вперед. Они лишь пели, пели, пели, и на этом все.

И раз во времена ХХ их треки тоже вызывали симпатию многочисленной аудитории, не является ли это неопровержимым доказательством того, что общественное устройство все еще было максимально далеко от идеала?

Удивительно, что эти девчонки, о которых часто говорили, будто они не умеют петь, не умеют танцевать, больше похожи на кружок самодеятельности, плохо попадают в фонограмму, несравнимы с прежними айдолами и вообще чуть ли не демоны во плоти, все равно привлекали внимание публики.

Попадать в фонограмму – это значит вовремя открывать рот на выступлении под заранее записанную песню.

По многим причинам невозможно петь и танцевать одновременно, в группе слишком много народу, так что как ни старайся, голоса не сольются в унисон – в поп-индустрии это было обычным делом.

Те, кто ходил на концерты, множество раз видели, как девушки поют вживую, но обычно, в особенности во время телевизионных шоу, микрофоны, которые они держали в руках, использовались лишь для антуража и даже не были подключены. Девушки вынуждены были выступать, лишенные своих голосов.

Что же тогда заставляло зрителей сходить по ним с ума, раз у них даже не было голосов? Мы пришли к выводу, что голос – далеко не главное, а девушкам достаточно было просто оставаться собой, чтобы сохранять власть над аудиторией.

Такое происходило и с другими поп-группами.

Но их стало слишком много, и одну уже невозможно было отличить от другой, поэтому, чтобы сохранить индивидуальность и привлечь внимание, ХХ и ее группе создали этакий «бунтарский» образ с соответствующей музыкой. Разница была огромна. И люди, приложившие руку к созданию ХХ, этого не заметили.

Песни ХХ задумали и написали для девчонок взрослые, мужчины, они ни в коем случае не были самовольной импровизацией. Иными словами, перед нами холодный расчет, нацеленный на то, чтобы об этих песнях заговорил весь мир.

Но это и стало поворотным моментом.

Девушки, которые должны были, будто куклы, безвольно подчинившись, исполнять данные им композиции, вместо этого начали претворять их в жизнь.

Песни буквально овладели ими, и мы полагаем, что это стало возможным лишь благодаря тому, что девушки вкладывали в них всю энергию и всю душу, день и ночь репетировали, по-настоящему проживали их на сцене.

Если вы думаете, что они просто пели и репертуар никак на них не влиял, то сильно их недооцениваете.

«Мы пели о революции, пели о революции, значит, пришло ее время». Их голоса будто говорили с нами.

Нет, мы и в самом деле их слышали.

На этом передаю слово следующей рассказчице.

* * *

Недалеко от их офиса есть парк.

Большинство ее коллег вообще бы его не заметили, даже если бы каждый день проходили мимо, но когда в кафе, в котором она обычно обедала, было слишком много народу, Кагава Аюму покупала какой-нибудь легкий перекус в ближайшей булочной или круглосуточном магазине и отправлялась в этот небольшой, вытянутый в длину парк.

В веренице высотных зданий в этом деловом районе располагалось множество компаний, маленьких, больших и средних, но в парке Аюму встречала детей, катавшихся на старых качелях и горках, и взрослых, присматривавших за ними, – лишнее доказательство прописной истины о том, что и в подобных местах люди живут своей обычной жизнью.

Было уже начало седьмого, и в парке почти никого не осталось, тем не менее и внутри, и на близлежащей улице горело множество фонарей, так что, несмотря на вечернее время, казалось, будто здесь достаточно светло и безопасно.

Не заходя в парк, Аюму остановилась около клумбы у входа и, достав смартфон, принялась пролистывать новости в соцсетях, даже оставила пару одобрительных комментариев под фотографиями друзей – все ради того, чтобы убить время.

Никаких признаков его присутствия. Но она обернулась, значит, все-таки что-то почувствовала.

Справа от Аюму откуда ни возьмись появился тот мужчина.

Он стоял сбоку и смотрел прямо перед собой, делая вид, будто не замечает ее, что не позволяло исключить возможность простого совпадения, но какой бы ни была причина, то, что он находился так близко к ней в безлюдном парке, где полно места, определенно было странно, так что Аюму быстро уткнулась обратно в экран смартфона.

Мужчина краем глаза заметил, что она его видит, медленно повернулся и смерил ее взглядом с высоты своего роста.

– Ты иногда на меня смотришь, – сказал он.

В этот момент он еще и улыбнулся.

Он засунул обе руки в карманы костюма и слегка склонил голову набок, словно пытаясь заглянуть Аюму в глаза – в той самой манере, которую еще совсем недавно назвали бы пошлой. «Только не это», – подумала Аюму, мысленно отступая назад.

– Не думаю, что мне показалось. Почему ты это делаешь? – Он заулыбался еще шире.

Нет, Аюму в самом деле на него смотрела, но вкладывала она в это совершенно не то, что он предполагал. Интересно, как он воспримет ее молчание? Ни один мужчина в мире до этого не интерпретировал его правильно. Если тебя не понимают, значит, нужно доносить мысли соответствующим образом.

Набравшись решимости, Аюму ощутила, как сила нарастает и разливается по ее ногам, затянутым в колготки, по животу и груди.

– Я не смотрю, я слежу за вами.

Сказав это, Аюму в ту же секунду почувствовала, как кровь прилила к голове. У нее всегда возникает это ощущение, когда она выходит из зоны комфорта, например, не вытерпев, говорит что-то резкое в ответ распустившему язык перед пассажиркой таксисту или отталкивает в сторону прижавшегося к ней в электричке мужчину – столько лет прошло с того момента, как она окончила школу, а они все продолжают это делать.

Молчание и было ее комфортной зоной. И что в этом плохого? Она поступала так лишь потому, что решила – это с большей долей вероятности обеспечит ее безопасность. Но неважно, оставалась ли Аюму безмолвной или повышала голос, протестуя против чего-либо, в итоге именно ее всегда ждали проигрыш и разочарование.

В этот раз молчал тот мужчина. Его лицо утратило какое бы то ни было выражение, точно в его системе произошла критическая ошибка.

Смотри-ка, так вот как ты выглядишь на самом деле!

Аюму не впервые наблюдала это лицо.

И в школе, и на работе всегда находились мужчины, чьи лица менялись, когда Аюму в ответ реагировала совсем не так, как они предполагали. Они выходили из себя. А потом, нахмурившись, удалялись. Она хорошо это знала. И чем более приятным был человек внешне, тем ужаснее ощущался этот контраст.

– Я не смотрю, я слежу за вами, – повторила Аюму.

Произнести это во второй раз оказалось легче. Нет, не то чтобы легче, просто у Аюму лучше получилось выразить свои чувства. Ее голос прозвучал резко.

Услышав это, мужчина как будто расслабился, лицо его вновь расплылось в улыбке. Будто сейчас он как настоящий специалист утихомирит эту «истеричную женщину». Стоит только женщине проявить хоть какие-то «отрицательные эмоции», и вот уже тут как тут мужчина, мгновенно успокоившийся и ощущающий себя победителем, готов зашвырнуть ее в этот ящик с маркировкой «чересчур чувствительная», но нет, в этот раз не выйдет – Аюму приготовила собственную ловушку для этого ухмыляющегося нахала.

– Но мы ведь с тобой даже ни разу не разговаривали. – Он прикинулся растерянным, продолжая при этом улыбаться.

Такой позитивный – тут и самой Аюму недолго смутиться.

Она нахмурилась, уже даже не пытаясь этого скрыть.

– А раз так, то почему вы решили, что я на вас смотрю?

– Ну, потому что бывает у меня такое чувство. Я подумал, у тебя так же, отчего же тогда нам не познакомиться поближе?

– Нет-нет, вы все не так поняли. – В этот момент Аюму решила вести себя так, будто общается с некомпетентным начальником, поэтому ответила она подчеркнуто непринужденным, отстраненным тоном. – Но вы молодец, раз заметили! – саркастично добавила Аюму, глядя на его глуповатое выражение лица.

– Хорошо, раз так, зачем следила? Я чем-то тебя задел? – Он почему-то никак не отреагировал на ее колкости, а вместо этого задал прямой вопрос.

Кажется, он и вправду ничего не понял. Забыл, что ли, что Аюму с Кэйко работали в одной команде и даже сидели друг напротив друга?

– Я знаю, что вы сделали с Кэйко.

Ей хотелось сказать какую-нибудь грубость, но она сдержалась. Впрочем, для вежливости не было абсолютно никаких причин. И почему только она в любой ситуации продолжает себя контролировать?

Хоть она и упомянула Кэйко, лицо его даже не дрогнуло.

– Это еще кто? – с недоумением спросил он.

Даже Аюму на мгновение задумалась, а не ошиблась ли она – быть может, он и в самом деле не виноват, в самом деле ничего не знает. Однако нет, она не даст обмануть себя дважды, да и не было у нее сомнений по поводу того, кому в этой истории стоит доверять.

– Кэйко. Женщина, которая сидела напротив меня. Вы и правда не понимаете? Забыли, как приставали к ней, а потом еще и позаботились о том, чтобы ее выкинули из компании! – Чтобы не начать тараторить, Аюму произносила это медленно, будто смакуя каждое слово. На его лице опять возникло то самое отсутствующее выражение, словно внутри вырубился какой-то выключатель, и он слегка наклонился назад. Это странное движение лишний раз подтвердило – он прекрасно понимал, что происходит.

В следующее мгновение он полностью замер.

Совсем ненадолго. Но его образ идеального «белого воротничка» уже был непоправимо разрушен, и теперь его неестественное поведение вызывало ассоциации лишь со школьником, которого родители застукали за хулиганством или со сломанным роботом, но самое зловещее во всем этом было то, что перед Аюму стоял взрослый человек, респектабельный член общества, и именно поэтому ей так хотелось отвести взгляд в сторону.

Внутри него вновь щелкнул выключатель.

Глядя на его новое выражение лица, Аюму поняла, что совершила ошибку.

Вот, вот оно, его истинное я.

Наконец-то он продемонстрировал Аюму то, что долгие годы успешно скрывал на работе. Он, верно, решил, что она не стоит того, чтобы так перед ней стараться. Все равно она в их офисе ненадолго, эта двадцатилетняя девица на временном контракте. Глаза его вспыхнули темным огнем, а лицо перекосилось в натянутой улыбке одними уголками губ.

– А-а, она-то? Вы что же с ней, дружите? Неожиданно. И что у тебя с ней общего? Не знаю, что она там про меня наплела, вот только все это – болтовня обиженной уволенной тетки.

Аюму с удивлением слушала, как разительно изменился его тон – теперь он звучал издевательски.

Тетка, значит, ну а ты-то сам кто? А, «дядюшка»? И почему ты решил, что я на твоей стороне? Не подходи! И не думай, что сможешь меня переубедить.

Как до «дядюшек» не доходит, что женщины делятся этим друг с другом? Может, они не знали, но женщины умеют разговаривать. Делают вид, будто ничего не происходит, а на самом деле прекрасно обмениваются информацией, хоть со стороны и может показаться, будто они всего лишь жалуются и сплетничают о тех, кто распускает руки или давит авторитетом. Информация защищает женщин, а иногда и вовсе спасает. Наверное, среди «дядюшек» такого нет. Поэтому-то им и не понять. Поэтому-то они бесстыдно лгут, придумывая истории, которые выгодны им. Хоть это и так очевидно.

– Мы с Кэйко подруги, – с напором проговорила Аюму. Он лишь еще сильнее скривил рот в усмешке.

– Подруги, да? Да какие вы подруги? Ни по возрасту, ни по характеру не совпадаете.

Он и правда думает, что невозможно подружиться с кем-то, кто на тебя не похож?

Аюму от удивления замолчала. Это всегда было для нее загадкой, но теперь она, кажется, начала понимать, отчего мужчины из их офиса, которые были старше нее, так часто поднимали в разговоре тему своих зависимостей от таких категорий, как возраст или образование, – для Аюму все это не имело особенного значения.

– Впрочем, это все неважно. Мы всего-то немного развлеклись с ней. Я и не думал, что она побежит в отдел кадров. Чересчур претенциозно и эгоистично, не находишь? Каждый получает по заслугам, разве нет?

Он продолжал говорить так, будто Аюму на его стороне.

– Вы это о чем? Вы же понимаете, что речь идет о жизни человека! Кэйко даже работы лишилась из-за этого!

– И ты туда же, о жизни! Ты ведь что-то вроде внештатной помощницы – на временном контракте-то?!

– Но почему именно Кэйко? – почувствовав, как к голове вновь приливает кровь, Аюму выдавила из себя вопрос, интересовавший ее больше всего.

– Почему? Да она просто бесила меня, эта тетка!

– В каком смысле?

– Вечно сидела у входа с такой серьезной рожей, словно бельмо на глазу. Однажды я поднял носовой платок, который она уронила. Так эта твоя Кэйко даже не улыбнулась! Неприятная и самоуверенная. Этого мне было достаточно.

– Достаточно?

– Именно так. Из-за таких, как она, рождаемость и падает. Отличная вышла месть. Да и кто бы поверил этой тетке. И ты в их глазах на самом деле всего лишь глупая девчонка.

Он улыбнулся, демонстрируя ей неестественно белые зубы.

Сознание Аюму полностью очистилось, став таким же белым, как эти зубы, а в следующую секунду она уже сбросила с себя последние покровы учтивости.

– Эй, ты, следи за языком!

Вообще-то, вежливо нужно разговаривать лишь с теми, кого уважаешь.

Аюму не то что не уважала – она всем сердцем презирала стоявшего перед ней мужчину. Как странно устроен язык – он абсолютно противен ее существу, и тем не менее она должна быть вежливой, ведь он старше, он мужчина, и вообще, женщины так не разговаривают.

– А ну, слушай сюда! – Аюму настолько разозлилась, что ее интонация больше напоминала уличного хулигана, но она уже не могла остановиться, да и, по правде говоря, не хотела. – Голову-то включи. Я Кэйко доверяю в сто раз больше, чем тебе. И почему это я должна принять на веру то, что ты рассказал – мы с тобой даже ни разу не общались. Она приличная женщина, а ты называешь ее неприятной и самоуверенной – на что ты вообще рассчитываешь? Кем себя возомнил? Я повторю еще раз: включи голову! Ладно? И подумай хорошенько!

Вокруг стало совсем темно, но в свете уличных фонарей – они будто тоже выступали на стороне Аюму – она смогла разглядеть его опухшее побагровевшее лицо.

– Эй, ты что себе позволяешь! Всего лишь женщина, а…

– Я еще не закончила! – инстинктивно перебила его Аюму. Из этого получилось бы отличное соревнование. Представь – ты прерываешь ненавистного собеседника, а затем ловко парируешь в ответ. Прямо как в настоящем спорте. – Разве я не предупредила тебя только что? Думай головой, прежде чем что-нибудь ляпнуть! Я знаю, что ты хотел сказать. «Всего лишь женщина, а говорит что ей вздумается, смотри-ка, какая дерзкая, но я-то, конечно, лучше нее во всех отношениях». Что-нибудь вроде этого, да? Как банально! – Аюму громко расхохоталась. Это оказалось так здорово – одновременно освежающе и неожиданно, и, заряженная этим настроением, Аюму выпалила еще одно слово: – Идиот!

В то же мгновение воздух вокруг как будто задрожал, и Аюму почувствовала, как ее тянут куда-то с огромной силой.

Его пальцы вцепились ей в плечи.

Мужчина яростно тряс ее и без умолку тараторил, окончательно выйдя из себя:

– Не забывайся! Ты всего лишь слабая женщина, ты никто в сравнении со мной. Следи за тем, что говоришь!

Руки его напряглись еще сильнее.

«Я влипла, – пронеслось в голове у Аюму. – Чересчур развеселилась и сболтнула лишнего». На самом деле в глубине души она не чувствовала, что перегнула палку, но теперь оказалась в опасном положении.

Каблуки ее туфель неустойчиво покачивались. На мгновение его взгляд остановился на чем-то позади Аюму. Мужчина все еще крепко держал ее, когда она повернула голову и увидела кирпичную клумбу высотой примерно по колено, служившую также в качестве парковой ограды. Внутри у Аюму все похолодело. Разъяренный мужчина сможет и голову ей разбить об нее. На секунду она вспомнила о розовом электрошокере где-то в глубине сумки, которую она сжимала под левой подмышкой, но мужчина крепко держал ее за руки, и достать его не было никакой возможности.

– Видишь? Не можешь ни двигаться, ни сопротивляться. Женщине положено молчать. Поняла?

Он принялся трясти ее еще ожесточеннее.

– Прекра…

Аюму попыталась схватить его за руку, чтобы остановить, но тут ее правая лодыжка подогнулась, и она поняла, что теряет равновесие и падает к кирпичной клумбе. Она инстинктивно зажмурилась, как вдруг какая-то неведомая сила потащила ее в противоположную сторону, помогая вновь встать прямо. Аюму открыла глаза.

– А ну, отойдите от Кагавы! Она моя подруга. Прочь, прочь от нее! – Кобаяси, придерживая левое плечо Аюму, встал между ней и тем мужчиной. – Что происходит? Что вы творите?

Как только появился Кобаяси, он, кажется, пришел в себя, шагнул прочь от Аюму и демонстративным жестом отряхнул свой костюм.

– Простите, ошибочка вышла. Она все перепутала.

Глядя, как он, все еще с красным лицом, дружелюбно улыбается Кобаяси – не хватало только еще подмигнуть, – Аюму почувствовала, что ее тошнит. Вот какую карту он решил разыграть перед другим мужчиной. Ну да, ничего нового!

– Не понимаю. Но вы ведь сделали ей больно! – Обычно Кобаяси тараторил, но теперь произносил слова непривычно медленно и твердо. Его рука все еще лежала на плече Аюму, успокаивая ее. Силы покидали тело Аюму и будто перетекали в эту уверенную ладонь Кобаяси.

– Да нет же, ничего подобного. Говорю же, ошибка вышла, – промямлил мужчина.

Он поднял с асфальта свою сумку и вдруг припустил так, что оставалось только удивляться этой поистине ребяческой резвости.

В мгновение ока он исчез, а Аюму с Кобаяси так и остались стоять, раскрыв рты от изумления.

– Эй, ну ты как? – Кобаяси обеспокоенно поглядел на Аюму, но та лишь кивнула, мол, все в порядке, можешь больше меня не держать. – Как это? Точно в порядке? В полицию, идем в полицию! – Убрав руку с ее плеча, Кобаяси все еще встревоженно осматривал Аюму.

– Не нужно, все хорошо. – Аюму глубоко вздохнула и выпрямилась. Она окончательно пришла в себя, а то, что только что произошло, рассеялось, точно туман. Аюму показалось, что она нащупала кое-что важное. – Все хорошо, правда. Идем скорее. Я проголодалась.

– Ладно. Будем тако, как планировали? Даже не знаю, что лучше съесть после такого. Может, сет из сасими?[27] Или лапшу?

– Это еще к чему?

– Ну, их глотать легко. Даже если у тебя и есть какие-то повреждения…

– Да ну, что за глупости. Я хочу тако!

– Понял. Прости, что опоздал – ты ведь из-за меня попала в эту историю.

– Нет-нет, это вообще никак не связано.

Они зашагали в сторону их любимого мексиканского ресторанчика. Он находился на втором этаже небольшого здания, а окна были украшены куклами-скелетами, и стоило лишь оказаться рядом, как тут же внутри возникало непреодолимое желание войти внутрь и поесть, а настроение мгновенно улучшалось. Аюму решила, что сегодня непременно попробует чесночный суп.

Как только наступал вечер, толпы людей, работавших в этом районе, тут же наводняли улицы и один за другим исчезали за дверями сияющих всеми огнями заведений. Их здесь столько, что всегда есть из чего выбрать – стоит только поискать в интернете, и вот вы уже тонете в пучине рекомендаций от самых искушенных гурманов.

Завернув за угол, они услышали тихий смех, доносившийся с маленькой улочки, на которой расположились в ряд японские рестораны в традиционном стиле. Сквозь щели в деревянной раме виднелись ослепительно белые рубашки расслабившихся и снявших пиджаки офисных работников.

– Но каков все-таки был этот тип! Вот смотрю я на таких, и самому страшно становится.

– Почему?

– Может, я тоже таким когда-нибудь стану. Я ведь мужчина.

– Уверена, что нет. Далеко не все мужчины превращаются в «дядюшек», и это не твой случай, Кобаяси.

– Так-то оно так. У «дядюшек» как будто что-то сломалось внутри, тебе не кажется? Интересно, что именно?

– Сломалось, это точно.

Они миновали канцелярский магазин и кафе, где можно было купить кебаб. Наконец перед ними засияли мягкие огни мексиканского ресторана. Скелеты в окне слегка покачивались.

– Розовый электрошокер! Вот что у нас было общего! – вдруг громко воскликнула Аюму, пораженная неожиданным осознанием.

– Эй, ты чего? Какой еще электрошокер? – удивился Кобаяси.

Аюму, однако, была чрезвычайно серьезна.

Точно. Вот оно что. Нет, правда?

– Вот такой. Розовый.

– Ты, Кагава, иногда странные вещи говоришь. Но, кстати, это могло бы быть названием какого-нибудь поп-хита. «Розовый электрошокер». Жутковато и одновременно мило. Думаю, это попало бы в чарты. И, конечно, нужен танец, такой необычный, чтобы зрители перед экранами телевизоров только его и обсуждали, – бормотал себе под нос Кобаяси, поднимаясь по узкой лесенке.

– Кстати, Кобаяси, я же вот что хотела с тобой сегодня обсудить, – подала голос Аюму, шагавшая сзади. – Сможешь помочь мне кое с чем?

* * *

Давайте продолжим.

Итак, айдолы имели влияние благодаря уже одному тому, что были идолами. Во все времена люди буквально сходили по ним с ума.

Но в зависимости от эпохи идолы менялись. И хоть мы и используем по отношению к ним одно и то же слово, это не значит, что у всех них были одинаковые устремления.

Как уже было сказано ранее, большое число поп-групп, созданных в рамках системы щоу-бизнеса, потерпели крах из-за постоянной ротации участниц. Тогда-то и появилась ХХ.

Изменения в развлекательной индустрии, следовавшие за общественными переменами, одновременно происходили и за пределами Японии. Как ни крути, а всё вокруг есть отражение состояния того самого общества. Корейские поп-группы получили известность и в Японии тоже, но они кардинально отличались от местных айдолов.

Здесь мы сравниваем лишь женские группы – в то время в Корее они достигли пика популярности среди зрительниц.

«Незрелость», которой требовали от японских айдолов, к корейским не имела отношения вовсе. Выступая на сцене, они полностью отдавались происходящему – от песен и танцев до внешнего вида.

Не слишком ли мы стараемся? Что подумают мужчины? Просмотрев архивы, мы поняли, что этих девушек меньше всего интересовало то, как их воспринимают окружающие – они были максимально далеки от этого нежизнеспособного шаблона поведения. Да и в целом в своем развитии они следовали пути западного общества.

И многие японские женщины, которых не смогли вдохновить местные айдолы, с головой увлеклись этими сильными женщинами, не знавшими страха на сцене. Смотря на них, они определенно понимали, что можно быть той, кем тебе хочется – милой или решительной, главное, отдавать этому себя без остатка, тогда и станешь сильной.

С другой стороны, в Японии, без оглядки на мировые тенденции, все еще превалировал образ хорошенькой, но слабой девушки-айдола. Лучше даже сказать, индустрия намеренно его поддерживала.

К «новой песне», выпущенной самой популярной из поп-групп того времени, еще до появления ХХ, придумали одновременно простую и очаровательную хореографию, которую девушки исполняли в причудливых, будто сказочных платьях и с неизменными улыбками на лицах.

Вот камера приближается, и все как одна поджимают губы, подносят ладони к щекам и крепко зажмуриваются, надувают щеки, словно бельчата, неловко подмигивают или кокетливо стреляют глазами. «Мы знаем, вы это одобрите. Вам это понравится», – вот что они как будто хотят этим сказать.

Нас заинтересовал определенный паттерн в комментариях под их выступлениями.

Так-то лучше

Это меня успокаивает

Вот так хорошо

То тут, то там нам попадались подобные выражения.

Была в этом какая-то легкая грусть – на фоне становившихся все популярнее корейских айдолов японские уходили в тень, но более всего эти комментарии передавали откровенное неприятие этой частью аудитории образа «сильной девушки-айдола».

Изучая историю Японии, мы также столкнулись с рядом культурных особенностей и благодаря этому выяснили, что выражение «так-то лучше» часто использовали, например, офисные сотрудники, впервые за долгое время евшие домашнюю пищу после бесконечных рабочих посиделок в ресторанах, или пожилые супруги, поехавшие в групповой тур за границу после того, как муж наконец-то вышел на пенсию, и щедро поливавшие местную еду, которая им не особо-то нравилась, соевым соусом.

То же самое эти люди говорили и про девушек-айдолов. Символично, не правда ли?

Принимая во внимание, что корейскими айдолами в Японии увлекались в основном женщины, можно предположить, что, в том числе судя по тону комментариев, противостояли им мужчины средних лет. Молодые были еще слишком неопытны и мало прожили на свете, чтобы обрести такое мироощущение.

Другими словами, с точки зрения взрослого японского мужчины девушки – это такие существа, которые их успокаивают, которые ни в коем случае не несут угрозы. Нет, не просто не несут, а не должны нести.

Что ж, нам остается лишь удивляться наивности японских мужчин, которых могло испугать уже одно то, что девушки демонстрировали свою силу на сцене.

Проанализировав все вышесказанное, мы пришли к еще одному неоспоримому выводу: долгое время японские девушки-айдолы существовали исключительно для японских мужчин.

Айдолы изначально были частью развлекательной индустрии. А раз речь идет о бизнесе, то единственный путь к процветанию – изучать мировые и общественные тренды и улучшать товар. Только вот в Японии этого не произошло. Кажется, подобный шаблон применялся здесь во всех сферах жизни.

Теперь, проведя исследование, мы полагаем, что поняли точную причину этого. Дело в том, что в Японии все вращается вокруг мужчин.

Так получилось и с айдолами – их сделали удобными прежде всего для мужчин, ну, если они нравились и некоторым женщинам, что же, так тому и быть.

До тех пор, пока айдолы держались в рамках, установленных для них мужчинами, не было никакой нужды переживать о том, что женщины также становятся их фанатками. Айдолы изначально принадлежали мужчинам. Они лишь как будто давали женщинам недолго попользоваться ими.

Неудивительно, что в подобной ситуации японские женщины все как одна, и молодые, и старые, так сильно увлеклись корейскими айдолами, которые выступали и были созданы буквально для них. Они принадлежали женщинам.

Не понимая этого, многие японские мужчины смеялись над женщинами, которые фанатели по корейским группам, но у тех было над мужчинами явное преимущество – воспитанные в системе «почитания мужчины», японские женщины в какой-то момент уничтожали все барьеры и безрассудно неслись вперед. К тому, что им действительно «нравится».

Немного не в тему, но нам показалось весьма странным выражение «почитание и обслуживание мужчины». Как будто мужчина – это какое-то странное существо с обмякшим телом и гнущимися костями, которое не может ни стоять, ни самостоятельно себя поддерживать. Как будто эти мужчины отчаянно нуждались в помощи со стороны женщин, а, может быть, так оно и было на самом деле. Жаль, что не сохранилось ни одной фотографии.

Итак, согласно нашему исследованию, ситуация в то время складывалась именно таким образом.

ХХ и ее группа, несомненно, находились в особом положении на этом фоне.

В них была индивидуальность, позволявшая воспринимать девушек как айдолов и для мужской, и для женской аудитории.

Мужчины, наверное, наслаждались «мужеством» этих девушек, изначально слабых, но изо всех сил пытавшихся показаться сильными. Но для нас в этом кроется не «мужество», а, скорее, серьезность, с которой девушки подходили к предложенным им песням. ХХ и ее группа не стремились удовлетворить потребности мужчин – они лишь двигались туда, куда направляли их песни.

Как мы уже говорили, это были бунтарские, революционные композиции. Удивительно, что их продюсер, сам будучи японцем и лучше других понимая, что сильные женщины до дрожи пугают, отталкивают от себя японских мужчин, собрал подобный коллектив.

Он что, правда думал, что это не возымеет никакого эффекта? Или у создававшего, точно сумасшедший ученый, одну за другой группы, имевшие успех среди мужской аудитории, продюсера с возрастом проснулась совесть и он решил наконец явить миру айдолов, которые могли пойти иным путем? Учитывая то, что произошло в дальнейшем, это и в самом деле выглядит как эксперимент.

Нам никогда не узнать ответов на эти вопросы.

Повторю еще раз – ХХ с ее группой были чем-то инородным во всей этой системе. Остальные айдолы вынуждены были продолжать стрелять глазками в мужчин и все время улыбаться.

Япония – загадочная страна, в которой люди все еще продолжали пытаться каким-то неведомым образом прочитать настолько невидимую субстанцию, как воздух. Вот только то, что происходит за пределами Японии, они были не в состоянии прочесть. Они удерживали друг друга в границах собственной страны и бесконечно цеплялись за былую славу «развитого государства», отрицая необходимость любых перемен. Но на самом деле они не только остались далеко позади, но и давно потерпели поражение в этой игре.

– Они все еще рожают.

– Как вообще кто-то на такое решается? Мы ведь так старались, чтобы детей было воспитывать все труднее и труднее.

– А они упрямые!

– Надо бы еще усложнить этот процесс.

– Займитесь этим.

Поначалу смысл слитой аудиозаписи оставался для всех загадкой.

* * *

Накано Юки одной рукой придерживала голову младенца, а другой пролистывала экран смартфона.

Четырехмесячный Сота аккуратно обхватил своим маленьким ротиком сосок ее левой груди. Юки каждый раз ужасалась, глядя на них в зеркало – настолько темными они стали, и хотя в интернете и книгах для молодых родителей все наперебой твердили, что как только она закончит кормление, они придут в норму, ей в это верилось слабо. Вот какие они были темные.

Какие все-таки загадочные у нас тела.

Ее нисколько не смущало то, что она сидит при свете дня посреди комнаты с оголенной грудью и кормит ребенка. Стеснение вообще исчезло из ее жизни с того момента, как Сота появился на свет. Словно нажался какой-то выключатель, и все это стало частью ее обычной повседневности.

Время от времени, гуляя по городу или бродя по универмагу, Юки вдруг в ужасе задумывалась, а не идет ли она и сейчас с голой грудью, и бросалась проверять. Конечно же, всякий раз она оказывалась одета, впрочем, необходимость прикрывать грудь стала осознаваться гораздо слабее.

Поэтому-то она искренне считала идиотскими все эти препирательства и обсуждения по поводу того, можно ли кормить грудью в «общественных» местах. Ведь это же естественный процесс. Запрещать женщинам кормить грудью – это все равно что признать: мы сексуализируем их тела. Глупо одновременно воспринимать кого-то в качестве сексуального объекта и тут же требовать от них рожать и воспитывать детей, а еще двадцать четыре часа в сутки быть начеку и вести себя соответственно.

Странно, что одно и то же тело может иногда восприниматься как сексуальный объект, а иногда нет.

В некотором смысле теперь ее грудь, ее соски, ее вагина – лишь элементы, необходимые для рождения и выкармливания ребенка. Родив Соту, Юки познала несексуальную часть своего тела. Это знание успокаивало, поэтому все эти высказывания людей, придерживавшихся противоположных взглядов, больше не трогали ее.

А еще эти новости.

Она почувствовала, как что-то кольнуло у нее в груди, противоположной той, на которой висел Сота – ей постоянно казалось, что они как будто синхронизируются между собой.

Какие все-таки загадочные у нас тела.

Эта мысль, на которой Юки ловила себя уже не раз, снова пронеслась у нее в голове.

Она закрыла открытую ранее страницу и вернулась в приложение для грудного вскармливания – таймер с надписью «левая грудь» уже перевалил за восемь минут.

Юки нажала кнопку «стоп», положила палец Соте в рот, отстранила его от левого соска и переложила на другую сторону. Сколько бы раз она ни повторяла в привычном порядке эти действия, Сота не открывал глаз. Его крошечные ручки и ножки иногда подрагивали.

Теперь она приложила его к правой груди, и Сота, будто даже не задумываясь, сразу взял сосок в рот. Кажется, младенцы чувствуют нужное место, откуда течет молоко, только и всего. Юки запустила таймер правой груди.

И вновь зашла в интернет.

Похоже, история поиска в смартфоне Юки с какого-то момента оказалась забита запросами, начинающимися со слова «беременность».

Беременность Съела сырую ветчину

Беременность Токсоплазма

Беременность Съела сасими

Беременность Выпила кофеин

Беременность Болит живот

Беременность Насекомые на сырых овощах

Беременность Купить лекарство от простуды в аптеке

Беременность Как далеко можно путешествовать

Не выдерживая вида Юки, которая в случае чего сразу же хваталась за смартфон, ее муж и друзья стали уговаривать ее не нервничать так, мол, все в порядке, да и вредно это для психологического состояния, вот только откуда им знать, что все действительно хорошо?

Внезапно подхваченная волнами бескрайнего океана тревог, Юки не могла успокоиться ни на минуту – она не только не знала правильных ответов, но и не была уверена, существуют ли они вообще.

Те, кто советовал Юки ничего не искать, явно понятия не имели о ее чувствах и опасениях. Она гораздо комфортнее ощущала себя с теми, кто с ноткой отчаяния в голосе продолжал задавать вопросы на разных сайтах и форумах, даже если их комментарии были оставлены уже несколько лет назад. Интересно, что с ними стало теперь?

Кормление грудью Хватит ли молока?

Кормление грудью Выпила кофеин

Кормление грудью Съела сасими

Кормление грудью Шоколад влияние

Кормление грудью Купить лекарства

Кормление грудью Боль в сосках

Кормление грудью Болят плечи

Кормление грудью Болит грудь

После рождения Соты запрос «беременность» сменился на «кормление грудью» – не сосчитать, сколько раз она набирала в поисковой строке эти слова.

Юки все больше сомневалась и переживала о ребенке и социальных гарантиях, поэтому неизменно продолжала искать ответы в сети.

Конечно, в интернете много непроверенной информации, а форумы – это и вовсе всего лишь площадка, где обмениваются мнениями, нередко безосновательными, простые обыватели. Почему-то, однако, для нее фраза «все в порядке», написанная каким-то неизвестным пользователем, служила гораздо большим утешением, нежели те же самые слова, произнесенные ее мужем так легкомысленно, словно это вообще не имело к ней никакого отношения. Юки чувствовала, как и в ней тоже откликается, пересекая пространство и время, та искренность, с которой этот незнакомец с форума отчаянно ищет ответ на свой вопрос.

На экране высветились последние новости, уже успевшие наделать много шума.

О слитой аудиозаписи разговора нескольких политиков молчали на телевидении – там все еще действовали ограничения на трансляцию подобных вещей, – но зато по сети она разлетелась в мгновение ока.

После этого телевизионщики уже не могли игнорировать происходившее, и о событии заговорили в новостях.

Впрочем, большую часть эфира по-прежнему занимали легкомысленные передачи и сериалы, будто ничего серьезного не произошло – очередное доказательство того, насколько сильны были настроения, поддерживаемые государством все это время.

Точные сроки еще не были известны, но предположительно к концу нынешнего столетия Япония по результатам жеребьевки, тайно проведенной среди представителей всех государств, во имя сокращения негативного влияния человечества на окружающую среду должна была стать первой «исчезнувшей страной».

С того момента, как прошла лотерея, политики бросили на это все силы.

Единственным способом уменьшить страну было сократить население. А для этого нужно было сделать так, чтобы никто не захотел заводить детей – при этом, разумеется, сохраняя фасад демократического государства.

К счастью, в стране и так изначально всем заправляли «дядюшки», а социальная сфера в вопросах рождения и воспитания детей давно уже морально устарела. И правительство сознательно ничего с этим не делало.

Да что там социальная сфера, Япония в целом безнадежно отстала от мира – после замужества женщин лишали фамилии и называли исключительно «женушками», а стоило им родить ребенка, они оказывались заперты дома, вдалеке от работы и обычной жизни в целом. Все еще никуда не делись лишенные всякого основания представления о том, что беременность – не болезнь, из-за чего женщинам не полагалась медицинская страховка, обезболивание в родах стоило баснословных денег, а степень болевых ощущений связывалась с глубиной материнской любви, что позволяло манипулировать общественным мнением и заставлять матерей чувствовать себя виноватыми. Выплаты на ребенка полагались жалкие, и власти внимательно следили за тем, чтобы детских садов не хватало. Они старательно строили такое общество, в котором один вид ребенка в коляске вызывал раздражение и отвращение, которое даже не понимало самой необходимости в рождении и воспитании детей.

Ну что, сможете и дальше так рожать? Что, и теперь не угомонились? Раз так, нужно придумать что-нибудь новенькое. Методом проб и ошибок власти тайно выстраивали этот политический курс, который в конце концов оказался успешен – уровень рождаемости в стране заметно упал. Согласно отчету министерства здравоохранения, труда и благосостояния, в 2019 году родилось менее девятисот тысяч детей. Впрочем, до цели, поставленной правительством было еще очень далеко.

– Они все еще рожают.

– Как вообще кто-то на такое решается? Мы ведь так старались, чтобы детей было воспитывать все труднее и труднее.

– А они упрямые!

– Надо бы еще усложнить этот процесс.

– Займитесь этим.

С их точки зрения в этом обсуждении не было ничего предосудительного.

Весь мир всколыхнулся, узнав о произошедшем, но поскольку участие во всем этом принимали и другие страны, репортажи об этом инциденте, разумеется, велись максимально расплывчато и представляли собой, скорее, спекуляции на тему того, как не повторить такую судьбу в будущем или как остальные государства уже, должно быть, на постоянной основе внедряют подобный курс на «исчезновение». В Японии же, где развернулся главный скандал, издавна было принято замалчивать такие вещи.

Юки наблюдала это постоянно – кормя Соту, успокаивая Соту, который начинал плакать, стоило только ей опустить его на матрас, чтобы поменять подгузники.

Все, включая только что родившую Юки, восприняли эту новость не иначе, как чью-то злую шутку – впрочем, вскоре у них появилось ощущение, что они наконец-то нашли ответ на вопрос, который уже долгое время витал в воздухе.

Стоя в метро с огромным округлившимся животом перед развалившимися на местах для беременных, пожилых и инвалидов офисным работником и старшеклассником – один делал вид, что спит, другой вытянул ноги далеко в проход и продолжал играть на своем смартфоне; неожиданно узнавая о прибавке к счету за посещение врача из-за своей беременности; получая вскоре после рождения Соты извещение о том, что ему теперь полагается вносить деньги в «поддержку пожилого населения» – интересно, как именно младенец должен поддерживать стариков; выясняя от представителя районной администрации, к которому отправилась за консультацией, что сейчас в детский сад огромная очередь; читая о случае с матерью-одиночкой, которая из-за невроза швыряла своих троих детей об пол; слушая заявления по поводу проведения Олимпиады и международной выставки, несмотря на то, что жизнь граждан становится все хуже и хуже; глядя на то, как главой министерства окружающей среды назначают человека, не имевшего к этой сфере никакого отношения, Юки никак не могла отделаться от мысли, что что-то здесь не так, что-то не так с самой страной, где она живет – ни дня не проходило без этого странного ощущения, и теперь наконец она поняла его причину.

Неудивительно, что женщины, которые вели в соцсетях аккаунты про материнство, тут же разразились комментариями, наполненными одновременно и гневом, и горьким пониманием.

Так и думала, что все это как-то странно!

Все это ужасно, но я почему-то чувствую облегчение.

Так вот оно что!

И точно – если у всего этого не было какой-то изнанки, если все действительно обстояло так и никак иначе, значит, государство и правда пошло по наихудшему пути из возможных.

Пока Юки продолжала листать комментарии, раз за разом кивком соглашаясь с мелькавшими на маленьком экране словами всех этих женщин, Сота, насытившись, выпустил сосок изо рта.

Семь минут сорок секунд.

Юки остановила таймер «правая грудь», «столбиком» подняла уже засыпавшего Соту на руки и принялась поглаживать его по спине снизу вверх, чтобы он срыгнул. Частенько это не помогало, но сегодня все получилось.

Она положила Соту на матрас и уже привычными движениями снова завернула в одеяло-конверт.

Менее девятисот тысяч новорожденных.

В сознании Юки Сота никоим образом не входил в эти девятьсот тысяч. Не имел к ним никакого отношения. Это ведь просто цифры.

Сота сладко спал в ярком полуденном свете. Трудно поверить, что уже через несколько часов он снова зайдется в плаче, а лицо его покраснеет. Из-за того, что ресницы у него пока еще короткие, глаза выглядят точно две щелочки, аккуратно прорезанные ножом.

Ей много чего нужно было успеть за это время, но Юки, точно не в силах противиться зову лица Соты, который задремал в ту же секунду, как оказался в кровати, прилегла рядом и закрыла глаза.

Перед глазами у нее красным светом мерцали место и время, которые она только что прочитала на экране смартфона.

На небе ни облачка, а Сота крепко спит в своей переноске – теперь это уже не простой слинг, а целая конструкция. Одно это внушало Юки уверенность. Несмотря на то, что они сейчас находились гораздо дальше от того места, где пролегал их с Сотой обычный маршрут, он спокойно спал, не обращая ни на что внимания.

До того, как у Юки появилась эта переноска, она даже не знала, как называется эта штука, с которой все ходят, и искала ее в интернете, пока не наткнулась на хэштег в соцсетях – сначала ей показалось, что это обыкновенная сумка на ремешке. Или что-то вроде рюкзака. Теперь-то она хорошо в этом разбирается.

Юки не успела и глазом моргнуть, как в ее голове появилось множество наименований товаров, новой информации и фактов, до рождения ребенка совершенно ей не нужных. Было, однако, в этом новом знании нечто освежающее. Что ни говори, а учиться чему-то в любом случае интересно.

Когда пришло время нести месячного Соту на осмотр к врачу, Юки, с момента выписки из больницы никуда с ним не выходившая, впала в панику – ей казалось безумием тащить на улицу такое крошечное существо, и тогда-то она и приобрела эту переноску последней модели, самую прочную из всех, что были в то время в продаже.

Чем чаще они с Сотой выходили во внешний мир, тем больше улетучивались ее волнения и страхи, иногда ей даже становилось неловко – с этой переноской она выглядела так, будто нацепила бронежилет бойца из отряда специального назначения, впрочем, под нее что ни надень, эффект будет соответствующий. Юки с завистью посматривала на окружающих, чьи переноски были сделаны из гораздо более натуральных, дышащих материалов, но затем переводила взгляд на тихо дремлющего Соту, плотно зажатого между ее грудью и переноской, и понимала, что ради этого готова мириться с любыми неудобствами. Встречая в городе людей с такой же переноской, как у нее, Юки, радостная, что встретила очередного единомышленника, обращала внимание на их внушительный вид и лишний раз убеждалась, что выглядит так же.

Парк, где назначили место сбора, – там еще располагался концертный зал, был забит людьми. Почти все из них – женщины, но кое-где можно было заметить и мужчин.

Учитывая их цели, вряд ли кто-то из них предъявит претензию по поводу плачущего ребенка, но Сота, проснувшись, и правда с большой долей вероятности мог начать капризничать или реветь, поэтому Юки на всякий случай встала подальше, там, где народу было не так много.

Осмотревшись вокруг, она заметила, что женщины с детьми и семейные пары с колясками так же, как и она, держатся позади. Маленький мальчик, по виду детсадовец, держа обеими ручонками небольшой плакатик, развернул его над головой, а женщина, скорее всего, его мать, с улыбкой фотографировала ребенка на смартфон.

В тени деревьев покачивалась, будто пританцовывая, женщина с переноской. Встретившись взглядами с Юки, они двинулись навстречу друг другу.

В переноске спала, посасывая палец, крепенькая девочка, по виду постарше Соты. В книгах по воспитанию детей подробно рассказывается об этапах развития, например, на каком месяце что учится делать ребенок, но в конечном итоге это – не больше чем усредненные стандарты, так что у Юки никогда не получалось отгадать, сколько месяцев или лет было другим детям.

– Как сладко спит! – сказала Юки.

– И у вас тоже. – Женщина с улыбкой посмотрела на Соту. – Сколько ему?

– Четыре месяца.

– Моей вот недавно семь исполнилось.

– Ого, здорово! Мне это пока кажется чем-то недостижимо далеким.

– Прекрасно вас понимаю. Можно быть уверенной только в том, что происходит сейчас. Впрочем, и это под вопросом.

– Верно.

Женщина была небольшого роста, с короткой стрижкой и в синем берете, который ей очень шел. Переноска у нее была сделана из сетчатого материала, специально для прогулок.

Еще будучи беременной, Юки удивлялась тому, что в женской консультации встречает столько женщин в беретах, но теперь, когда после рождения Соты у нее вдруг резко стало больше седых волос – а ведь ей еще всего тридцать пять – она, кажется, поняла, в чем тут дело. Седые волосы, поредевшая шевелюра – берет позволял все это скрыть и выглядеть более-менее презентабельно.

Впереди послышались крики.

На сцену поднялись несколько женщин – похоже, это организаторы демонстрации.

– Выглядят как обычные офисные сотрудницы, – произнесла женщина в берете. Она вытянулась прямо, вглядываясь вперед и обнимая дочь, сидевшую в переноске.

– Правда?

Юки тоже инстинктивно потянулась, чтобы проверить, как там Сота. Твердый, без единого изъяна материал переноски надежно защищал его мягкое тельце.

Женщины, стоявшие на сцене, были одеты так, словно собирались на работу или куда-нибудь отдохнуть в свой выходной. Так же, как Юки и остальные. В памяти у нее промелькнули два имени – «Кэйко» и «Кагава», они попадались Юки, когда она уточняла в соцсетях время и место проведения демонстрации.

– Кстати, розовые волосы – вот это действительно круто! – заметила женщина в берете, пристально разглядывая прическу Юки.

– Ой, спасибо! Столько седых волос было – вот я и решила… Правда, я особо-то и не хожу никуда.

– Мне нравится. К длинным волосам очень подходит. Вы как будто героиня из моего любимого аниме.

– Серьезно? А что за аниме?

– В нем одна девушка переворачивает весь мир с ног на голову.

Тут вдруг из громкоговорителей полился голос, и Юки с той женщиной, не сговариваясь, в унисон захлопали в ладоши.

* * *

Кагава Аюму восхищенно наблюдала, как Кэйко с невозмутимым видом попивает горячий шоколад со льдом – есть в названии этого напитка некоторое лингвистическое противоречие.

– Я волновалась!

– Да, понимаю.

– Две недели! Что с тобой случилось?

Длинной ложкой Кэйко зачерпывала кусочки плававшего в напитке шарика ванильного мороженого и отправляла в рот с блаженным, непосредственным – наверное, даже у детей такого не увидишь – выражением на лице. Кагаву так и подмывало ей об этом сказать, но она лишь с улыбкой наблюдала за подругой.

И вот так, вполне обыденно, словно она просто рассказывает Аюму последние новости из своей жизни, Кэйко объяснила, что случится дальше.

Когда начали разгонять демонстрацию у резиденции премьер-министра, Кэйко заметила ХХ и уже в следующее мгновение понеслась в противоположную ломанувшейся вперед толпе сторону.

– Вот так – дошло до дела, и фанатка во мне победила.

Вспоминая свое поведение, Кэйко одновременно и удивлялась самой себе, и смущалась. Аюму в ответ лишь смотрела на нее с неподвижным лицом.

Люди на полном ходу наталкивались на нее, но Кэйко все продолжала бежать к тому месту, где исчезла ХХ, и наконец снова увидела ее. Ошибки быть не могло.

ХХ, которую Кэйко столько раз видела на экранах, стояла там, словно заблудившись во внезапно пришедшей в движение толпе.

Кэйко, еще больше разволновавшись из-за того, что она все-таки ни с кем ее не перепутала, резко затормозила.

Вокруг маленькой девичьей фигурки билось бурными волнами, расступалось водами море из бежавших взрослых.

Перед ее глазами словно разворачивалась в замедленном движении сцена из видеоклипа – Кэйко не могла отвести взгляда от ХХ – и когда та была всего лишь изображением на экране, и теперь, когда стояла прямо перед ней. Эта мысль пронеслась у нее в голове, и Кэйко вдруг стало стыдно за то, что она так пялится, поэтому она инстинктивно зажмурилась.

Впрочем, с ее глазами ничего не произошло, и ХХ все еще стояла там же.

Метрах в двадцати?

Самые волнительные двадцать метров в жизни Кэйко.

Наконец, набравшись смелости, она шагнула вперед, в эти двадцать метров.

– Что? Ну ты даешь! Походит, правда, на фантазии безумной фанатки. Но ведь так все и было, да? – уточнила Кагава.

Кэйко спокойно кивнула с чрезвычайно серьезным выражением на лице, но Аюму, у которой было множество друзей-фанатов, с наслаждением пересказывавших свои бредовые домыслы и сны под видом самой что ни на есть правдивой реальности, окончательно это не убедило.

Кэйко продолжила рассказ.

Она и не заметила, как прошла эти двадцать метров.

Нужно собраться с духом – интересно, что люди имеют в виду, говоря это? Впрочем, такого расстояния все равно для этого не хватило бы. Кэйко двигалась вперед, но по ощущениям это именно ХХ постепенно приближалась к ней. Кэйко вдруг поняла, что ХХ точно испугается, заметив ее. Поэтому она снова остановилась.

Между ХХ и Кэйко – три метра.

Теперь-то ХХ ее точно видит. Та с подозрением взглянула на таинственную женщину, замершую прямо перед ней. Она покачивалась на одной ноге, словно готовая убежать в любой момент. У Кэйко не было больше времени сомневаться.

– Что ты здесь делаешь? – выпалила Кэйко. Она даже не успела как следует подумать.

«Интересно, а я бы хотела услышать подобное?» – пронеслось у нее в голове, точно это касалось кого-то совершенно ей незнакомого.

– Пришла посмотреть, – сказала ХХ. Просто ответила на вопрос.

– На что?

– На людей.

– Людей? Что именно она хотела этим сказать? – недоуменно перебила Кэйко Кагава, но та остановила ее, вытянув вперед ладонь с выпрямленными пальцами, точно у инопланетянки, приветствующей землян, и попросила подождать.

А потом эти двое пили чай.

Что было, то было.

«Не хочешь чаю?»

Кэйко оставалось лишь согласиться в ответ на предложение ХХ. Вдвоем они сбежали с демонстрации, стараясь не попадаться на глаза стоявшим повсюду полицейским, и, пройдя немного, зашли в первое попавшееся кафе.

Там ХХ и рассказала Кэйко о том, что должно было случиться дальше.

Скрывать проигрыш в той злосчастной жеребьевке и последовавший за ним план по уменьшению страны больше не было возможности – или им просто это надоело, но так или иначе, правительство во главе с премьер-министром приняло решение слить всю правду общественности. Теперь руки у них оказались окончательно развязаны – не было больше нужды сохранять видимость заботы о населении.

Впрочем, было и еще кое-что – желая в итоге сохранить лицо и не войти в историю как доведшее Японию до катастрофического провала последнее правительство, они решили найти себе преемников, на которых можно было бы переложить всю ответственность. Выбор пал на ХХ и ее команду.

«Предложение уже поступило», – равнодушно сообщила ХХ Кэйко, потягивая холодный чай с лимоном.

На этом моменте Кэйко, осознавая всю серьезность ситуации и уже понемногу привыкая к тому, что ее кумир сидит перед ней, перестала воспринимать все происходящее как наваждение. ХХ как-никак тоже человек, и то, что они вот так запросто общаются, вполне естественно.

Их руководство страшно обрадовалось такому щедрому предложению – Кэйко с легкостью могла представить себе этих мужчин: руки скрещены на груди, злорадная усмешка пляшет на губах, пока они объясняют девушкам, что те должны устроить из этого «настоящее развлечение для всех».

Отдать страну айдолам и с наслаждением наблюдать, как они окончательно все развалят. Вот оно, последнее развлечение, последнее утешение, что смогли придумать японские мужчины.

Они поступали так всегда – заставляли женщин расплачиваться за свои ошибки, с которыми уже ничего нельзя было поделать, а тут к тому же еще была возможность превратить все в большое развлечение, привлечь внимание общественности, а значит, и деньги – одним выстрелом убить двух, нет, сразу трех зайцев. И неважно, насколько глубок был кризис – он даже, наоборот, играл им на руку. Если женщинами можно было воспользоваться, они делали это по максимуму. В этом они себе не изменяли.

И вот теперь ХХ с девчонками получили страну в свое распоряжение – да, они всегда брались за дело со всей серьезностью, но тут, конечно, растерялись.

Они могли стараться изо всех сил, потерпеть поражение и тем самым впечатлить публику. Или наоборот, вызвать всеобщее негодование. Обычное дело – это требуется от девушек и женщин и в менее напряженной ситуации. Ничего сложного. А если им что-то не нравится, они всегда могут «выпуститься». На самом деле, часть девушек из группы выбрала именно этот вариант, и теперь им лишь оставалось выждать подходящее время, чтобы объявить об уходе.

– Мы все еще сомневаемся. Вот поэтому я и пришла посмотреть, как ведут себя люди.

Она с шумом попыталась втянуть через соломинку остатки напитка, но на дне уже почти не было жидкости.

– И как же? – спросила Кэйко, отправляя в рот кусочек кофейного желе. В этой сети кафе оно было на удивление вкусным.

– Они протестовали. Прямо как в наших песнях. Я хотела с ними поговорить. Как думаешь, что теперь делать?

Кэйко ни на секунду не сомневалась в своем ответе. Она уже отлично поняла, зачем они встретились и почему находятся здесь и сейчас.

– Ты и сама знаешь. Отказываться ни в коем случае нельзя.

– Но разве мы справимся в одиночку?

– Вы не одни. Мы поддержим вас.

– Почему же?

– Потому что мы – ваши фанаты. Айдолы и фанаты должны помогать друг другу.

Если так подумать, может показаться, что все важные дела обсуждаются всегда за чаем.

Вот и сейчас Аюму с Кэйко в который раз сидят вместе в кафе.

– Поэтому, Кагава, у нас куча работы. Эти две недели я была на связи с ХХ, и она держала меня в курсе событий, так что я смогла подготовиться. Начнем с демонстрации, – сказала Кэйко, допив горячий шоколад.

– Поняла.

– Быстро, однако, ты все схватываешь.

Аюму кивнула и тут вспомнила, что тоже должна кое о чем рассказать.

– Он уволился.

– Что? Как это? – Кэйко, внимательно просматривавшая меню и решавшая, выпить ли ей еще что-нибудь или взять пирожное, подняла голову.

– Я подумала, что если и на этот раз промолчу, он обязательно сделает это снова. Поэтому рассказала обо всем Кобаяси и другим внештатным сотрудникам и собрала информацию о том, не происходило ли подобного и с кем-то из них. Оказалось, таких в офисе сейчас, по меньшей мере, четверо. Он за ними таскался, говорил всякие пошлости. К сожалению, могли быть и другие жертвы, которые уже успели уволиться.

– Несомненно, – вздохнула Кэйко.

– Ну, вот, я собрала все эти сведения и сообщила в отдел кадров. Те вызвали его и в конечном итоге решили перевести в другой отдел. Нас это, разумеется, не устроило, так что мы распустили слухи по всей компании, вот он и не выдержал – перестал приходить на работу. Это оказалось так просто – я даже в какой-то степени разочаровалась, – протараторила Аюму, невозмутимо попивая кофе с молоком. Длинные серьги в ее ушах торжествующе покачивались.

– Как же ты решилась на такое? – спросила Кэйко, не отрывая взгляда от этих сережек.

– Я должна была довести это дело до конца.

Ее быстрый ответ не то чтобы сильно удивил Кэйко. Еще в тот момент, когда они работали, сидя друг напротив друга, прямо как сейчас, и Аюму с гневным выражением на лице рассказала, что носит с собой розовый электрошокер, Кэйко поняла, что она за человек.

– Я совершенно не знала, как и когда, даже не была уверена, что у меня вообще получится, но когда настал критический момент, я справилась. Тот мужчина – он ведь был уверен, что внештатные сотрудницы из разных отделов не общаются, так что ему ничего не грозит. Это разозлило меня больше всего. Именно поэтому я с ними и связалась. Именно поэтому мы и должны сделать это все вместе!

– Все вместе! – повторила Кэйко.

Пустая и наполовину пустая чашки звякнули друг о друга в воздухе, точно кто-то ударил в маленький гонг.

* * *

А потом началась революция.

В тот же момент, когда СМИ объявили о курсе на уменьшение Японии, женщины обратились с призывом к общественности в соцсетях, и люди начали постепенно объединяться.

С некоторых пор у японцев это получалось из рук вон плохо – объединяться и ходить на демонстрации.

Для сравнения мы просмотрели архивы из других стран по этому поводу.

Появился ли политик, что не думает о народе, или правительство приняло курс, противоречащий интересам граждан, – люди тут же выходили на улицы. Улицы, которые используются для обычной жизни, в мгновение ока заполнялись потоками протестующих. Мы остались под впечатлением от старых видеозаписей подобных событий.

Но что до Японии – как бы мало ни думали политики о народе и каким бы несправедливым ни был курс правительства, люди не выходили на улицы, не заполняли их толпами. К сожалению, так произошло и тогда.

Страна начала уменьшаться – ну и что же, это ведь не значит, что наша привычная жизнь вот так возьмет и резко оборвется. Постепенно все просто исчезнет, но до этого еще далеко.

Многих это успокоило, и они продолжили жить, как и раньше, и даже пожилые остались равнодушны к этому вопросу.

Те же, которые вышли тогда на демонстрации, похоже, не до конца понимали, за что борются и почему вообще ощущают необходимость что-то предпринять. И тем не менее они не могли оставаться в стороне.

Поэтому-то, наверное, никто особо и не удивился, когда из громкоговорителей донеслись голоса женщин-организаторов.

Вопреки ожиданиям, в них не было злости или недовольства грядущим концом. Наоборот, эти женщины настаивали на том, что раз уж Япония и правда вскоре исчезнет, напоследок непременно нужно провести еще один эксперимент.

– Раз мы уже ничего не можем с этим поделать, раз конец неизбежен, давайте же распорядимся тем временем, которое нам осталось, и возьмем все в свои руки!

Эти слова пронеслись над толпой, многократно усиленные динамиками.

До сегодняшнего дня нашим обществом управляли «дядюшки». Где бы мы ни были, если они у руля – результат будет один.

И пока «дядюшки» стоят во главе общества, где бы девушки и женщины ни находились, чем бы ни занимались, им не высвободиться из рук «дядюшек», не скрыться от их взглядов. Но теперь, под самый конец, мы хотим стать свободными. Хотим увидеть мир, в котором «дядюшки» не принимают решений. Без них общество должно кардинально измениться. И мы хотим стать тому свидетелями. Мы устали от нынешнего устройства, мы сыты им по горло, мы отчаялись и потому жаждем чего-то нового.

Вот чего желали те женщины.

Те территории в мире, которыми все еще управляют «дядюшки», пришли в упадок и находятся на грани вымирания. Иными словами, правила, выдуманные «дядюшками», оказались ошибочными. Тут и эволюционная теория не нужна – виды, которые угрожают собственному существованию, не проходят естественный отбор. Так что «дядюшки», поставившие под угрозу существование человечества, должны исчезнуть – вот до чего мы дошли. Но пути назад уже нет.

И пока мы будем выбирать отвратительного во всех отношениях «дядюшку» главой мощного государства, ставя под угрозу целый мир, лишь бы только этот пост не заняла женщина, пока будем запрещать женщинам участвовать в боях сумо – занимать эту священную мужскую вотчину, вместо того, чтобы быстро оказать помощь человеку, которому стало плохо, пока будем игнорировать серьезные высказывания о глубоких экологических проблемах лишь потому, что нам не понравился тон, с которым произнесла их та девчушка с косичками, «дядюшки» продолжат разрушать нашу страну и весь мир. И мы все погибнем из-за них.

И раз Японии пришел конец, мы хотим увидеть то, чего всегда желали. Мы хотим встретить этот финал по-своему.

Когда они произнесли это, толпа вдруг разразилась громкими аплодисментами. Видеозапись с того дня появилась во всех соцсетях, а людей на улицах тем временем становилось все больше.

А ХХ и ее девочки, не успев заполучить власть, тут же, как и было условлено, исполнили пожелания своих фанатов. Они действительно слушали людей, в отличие от политиков прежних времен, которые попросту игнорировали большую часть населения.

«Дядюшки», в качестве своего финального «развлечения» заставившие айдолов заниматься политикой, были шокированы этим решением, но сделать уже ничего не могли.

Общество перевернулось с ног на голову.

Впрочем, нет, кажется, почувствовали и удивились этому одни лишь «дядюшки».

Общество изменилось.

Несмотря на то, что ресурсы уже были практически исчерпаны, что никто не знал, сколько времени у нас еще есть, что развиваться дальше нам не позволяли.

Нам оставалось лишь тихо ждать конца.

На самом деле это было не так уж трудно.

На уровне отдельного индивида можно было просто продолжать жить, как и раньше. Те, у кого были дети, тоже могли оставаться в нашей небольшой стране, а если они переживали за будущее своего ребенка, то им разрешалось уехать. Были и такие чудаки, которые, заинтересовавшись ситуацией в Японии, подавали заявки на временное проживание. Многие женщины воспользовались этим шансом, чтобы отправиться за границу. Теперь их ничто не связывало с этой страной, неуклонно приближавшейся к своему концу. В свое время одна из фанаток отправилась к младшей сестре, проживавшей в другом государстве. Однако она продолжала свою деятельность и оттуда.

И только «дядюшки», которые планировали провести остаток своих дней в удовольствие, наблюдая за постепенно терпящими крах айдолами, страшно удивились тому, что ХХ и остальные по-настоящему попытались наладить дела в стране – настолько, что на полусогнутых повскакивали со своих диванов с красными от бешенства лицами.

Вот только они сами переложили ответственность на девушек – им показалось, что оставить айдолов без всякой поддержки будет еще веселее, а теперь никто и слушать не хотел никаких возражений со стороны «дядюшек».

Если «дядюшки» жаждут увидеть, как ХХ терпит поражение, нужно сделать так, чтобы этого не произошло.

Говоря о «поражении», мы, конечно, пользуемся терминологией «дядюшек». ХХ и ее фанаты объединили усилия, чтобы привести общество в порядок. Чтобы все не закончилось настолько бесславно.

Были среди «дядюшек» и такие, кто, решив, что не может жить в стране, которой управляют женщины, отправлялись в поисках лучшей жизни за границу. Каково же было их удивление, когда они обнаруживали, что в мире полно государств с женщинами во главе, а сталкиваясь с языковым барьером, «дядюшки» окончательно понимали, что для них нет другой такой приятной для жизни страны, как прежняя Япония – странное исключение из всех правил, и, разочарованные, ретировались домой. «Дядюшки» своими руками уничтожили собственный рай на земле, и дороги назад больше не было.

Если на то пошло, то ХХ и остальные даже удивились, насколько легко оказалось выполнить возложенные на них обязательства.

Дело в том, что, так или иначе, стоило лишь отказаться от всего, что сотворили «дядюшки» для собственной выгоды – лопнуть, точно пузырьки на упаковочной пленке, – и вот мы уже получили совершенно другое общество. Как интересно! Все были в полном восторге. Образование, труд, экономика, инфраструктура – все стало другим. А все эти запреты на развитие на самом деле сделали многое проще.

Чтобы «дядюшки» не попытались вновь захватить власть, ХХ с остальными подготовили соответствующее законодательство, а те из них, кто пытался сопротивляться, подверглись суровому наказанию. «Дядюшки» были настолько запуганы, что им бы и в голову не пришло больше ни к кому приставать.

Думаете, это жестоко?

Что ж, это было необходимо, да и к тому же, если обвиняемый переставал вести себя как «дядюшка», наказание отменялось. Так их становилось все меньше, пока они и вовсе не пропали из виду. Значит, оно того стоило.

С тех пор прошло много лет, и Япония наконец исчезла.

Своих тел мы лишились уже довольно давно. И не вспомнить когда.

Утратив телесность, мы поняли вот что: если тело – это единственное, что нам принадлежит, то оно нам больше не нужно.

Теперь наши тела нельзя увидеть, нельзя использовать, нельзя эксплуатировать, нельзя держать под надзором. Они не принадлежат ни к одной существующей культуре.

Отказавшись от собственных тел, мы наконец-то по-настоящему стали обладать ими.

Да, с момента исчезновения «дядюшек» все пошло гораздо лучше, вот только пока у тебя есть физическое тело, ты не сможешь двигаться дальше. Что бы мы ни делали, наши тела конечны, и они когда-нибудь предадут нас. Зная об этом, мы должны были бы признавать и уважать тела друг друга, вот только человечество не часто вспоминало об этом.

Общество, построенное «дядюшками», было слишком увлечено тем, чтобы унижать чужие тела. Принуждение к жизни в подобных условиях – это оскорбление человечности. И что же, были ли счастливы эти «дядюшки»? Не очень-то, как нам показалось. И это самая большая загадка. Тот факт, что они не были счастливы. Мы до сих пор не понимаем, что ими двигало. Наверное, этого мы так никогда и не узнаем.

Теперь для нас не существует ни таблеток, ни прокладок, ни иголок, ни холодного серебристого света. Они нам больше не нужны. Есть только просторная зеленая равнина, на которой уже не осталось высоток. Зелень, от которой так старались избавиться «дядюшки», но которая все-таки сохранилась. Пейзаж будущего, о котором кто-то мог только мечтать.

Теперь мы – это и есть я. Осталась лишь я.

Но во мне – и все остальные.

В одно мгновение я вдруг забыла наши имена.

Забыла свое имя.

Я чувствую, что за значками ХХ в моем прежнем имени могут скрываться любые слова. Вот только не могу вспомнить какие. Иногда мне кажется, что я забыла его специально. Чтобы к новому началу я могла дать себе новое имя.

Если так подумать, я хотела показать вам.

Ужасно хотела показать новый мир.

Хотела показать, что это возможно, всегда было возможно. Поэтому и сделала все это. Последний эксперимент. Чтобы записать, что у меня все получилось. Чтобы общество, которое мы создали, и стало последней Японией. Надо сказать, это был весьма интересный опыт. Нет, нам и правда было весело.

А потом Японии не стало. Не самый плохой конец, как по мне. Конечно, если бы мы смогли продержаться так еще, было бы гораздо лучше. Но тут уже ничего не поделаешь.

Времени у меня предостаточно, так что теперь я буду рассказывать, пересказывать, исследовать, воспроизводить то, что было, и то, чего не было. Пока все не начнется заново – правда, не знаю, когда это случится. А до этого времени я буду пытаться сохранить такой настрой. Вот об этом забывать нельзя.

Ведь именно поэтому я, ведь именно поэтому мы все еще здесь.

На этом наше выступление подошло к концу.

Сноски

1

Комикс манга в пяти томах (1996–1997), автор – художница Сайто Тихо. Повествует о приключениях молодой девушки Утэны, ученицы привилегированной Академии Отори (прим. пер.).

2

Крупный аэропорт в Токио, обслуживающий внутренние и часть международных рейсов (прим. пер.).

3

Отдельная категория японских поп-звезд, медиаличность (музыкант, актер, модель и т. д.) с привлекательным, наивным имиджем (прим. пер.).

4

Синдром смены часового пояса. Дискомфорт или тяжелое недомогание, вызванное резкой сменой часовых поясов при авиаперелете (прим. ред.).

5

Блюдо японской кухни, в основе которого рыбный бульон даси. В бульоне тушатся разнообразные ингредиенты, например, вареные яйца, редька дайкон, рыбные полуфабрикаты. В качестве приправы обычно используются соевый соус или горчица. Блюдо употребляют преимущественно в зимнее время (прим. пер.).

6

«Takarazuka Revue» – женский музыкальный театр, основанный в Японии в 1913 году. Труппа базируется в городе Такарадзука префектуры Хёго, отсюда и название. Постановки театра вдохновлены бродвейскими мюзиклами, мангой, аниме, видеоиграми (прим. пер.).

7

Квадратный платок, предназначенный для заворачивания и переноски вещей. Может также использоваться в качестве подарочной упаковки (прим. пер.).

8

Данный лозунг во время Второй мировой войны активно распространялся в Японии, в том числе посредством СМИ (прим. пер.).

9

Однопорционная упакованная еда в коробке с крышкой, обычно включающая в себя рис, рыбу или мясо и овощи (прим. пер.).

10

Дон, домбури – категория блюд японской кухни, представляет собой сочетание риса и выкладываемых на него сверху рыбы, мяса или овощей. Подаются такие блюда в большой фарфоровой чаше, которая также называется домбури. Кимчи – блюдо корейской кухни, ферментированные овощи (прежде всего пекинская капуста) с острой приправой (прим. пер.).

11

Южнокорейская группа, в составе которой мамы в возрасте от тридцати до сорока одного года. Появилась благодаря телевизионному проекту «Mama the Idol» (с англ. «Мама – айдол»), в котором айдолы, оставившие карьеру после рождения детей, пытались вернуться на сцену (прим. пер.).

12

«Muji» («Мудзи», «Мудзируси рёхин» – с яп. букв. «качественные товары без лейбла») – популярный японский бренд, в основном продающий товары для дома, мебель, одежду, контейнеры для хранения, аксессуары, канцелярию и мелкую электронику. Товары бренда имеют минималистичный дизайн, а цены на них снижены благодаря сокращению расходов на маркетинг (прим. пер.).

13

Экономический пузырь в Японии с 1986 по 1991 г. Экономический рост того времени основывался в основном на спекулятивных сделках с ценными бумагами и недвижимостью. С 1990 г. «пузырь» начал лопаться, что в дальнейшем привело к масштабному кризису (прим. пер.).

14

Фердинанд Бейер (1803 – 1863) – немецкий композитор и пианист. Известен прежде всего своей книгой для начинающих пианистов, вышедшей в 1851 г. (прим. пер.)

15

Толстая лапша из пшеничной муки, подается обычно с бульоном и дополнительными ингредиентами, например, зеленым луком, морепродуктами, мясом и т. д. (прим. пер.)

16

«Honey and Clover» – манга авторства художницы Умино Тики и снятый по ее мотивам аниме-сериал в жанре романтики и повседневности. Повествует о жизни студентов и преподавателей художественного колледжа в Токио (прим. пер.).

17

В японском языке используется три вида письменности: иероглифы кандзи и две слоговые азбуки – хирагана (для записи окончаний слов, грамматических показателей и т. д.) и катакана (для записи заимствованных слов) (прим. пер.).

18

От англ. fan fiction («фанатская литература») – фанатская, читательская и писательская практика создания непрофессиональными авторами произведений, использующих сюжеты и героев известных книг, фильмов, сериалов, а также образы реальных знаменитостей (прим. пер.).

19

Научно-фантастический фильм Стивена Спилберга 1982 г., повествующий о дружбе мальчика и инопланетянина (прим. пер.).

20

Тонкая пшеничная лапша, подается в бульоне с овощами, морепродуктами или мясом (прим. пер.).

21

Аналог «Фикс прайс», магазин «Все по сто иен». Ассортимент товаров в них довольно широк: посуда, продукты, канцелярия, бытовая химия, одежда, сувениры, косметика и пр. (прим. пер.)

22

В японском языке существует довольно много омофонов – слов, которые произносятся одинаково, но пишутся по-разному и имеют разные значения. Иероглифическое написание дает визуальный образ, облегчающий интерпретацию и выбор нужного значения из ряда возможных (прим. пер.).

23

Лоуренс Джерард Нассар (р. 1963) – бывший врач сборной США по гимнастике. Был обвинен в сексуальном насилии в отношении по меньшей мере двухсот пятидесяти молодых женщин и девочек, начиная с 1992 г. Признан виновным и пожизненно заключен в тюрьму (прим. пер.).

24

Традиционный японский щипковый музыкальный инструмент по типу длинной цитры (прим. пер.).

25

Такояки – блюдо японской кухни, жареные шарики из теста с начинкой из осьминога. Подаются с зеленым луком, стружкой тунца, майонезом и специальным соусом (прим. пер.).

26

Имеются в виду композиции «Linda, Linda» (1987) японской панк-рок-группы «Blue Hearts», «Битва!» (2001) японской певицы Накадзимы Миюки и «Пятнадцать ночей» (1991) японского музыканта Одзаки Ютаки (прим. пер.).

27

Блюдо японской кухни, сырая рыба или мясо, нарезанные тонкими ломтиками и поданные с соевым соусом, васаби и имбирем (прим пер.).

Content

Аоко Мацуда
Фабрика душ

Часть 1

Часть 2

Сноски