Морозов Владислав Викторович

Цезарь: Крещение кровью

Владислав Морозов

ЦЕЗАРЬ: КРЕЩЕНИЕ КРОВЬЮ (Серия «Русские разборки»)

Он рано узнал цену человеческой жизни, рано понял, что за все надо платить. Судьба не щадила его, безжалостно загоняя на самое дно жизни. Но затравленная жертва смертельно опасна. Вряд ли можно узнать бесправного и беззащитного бомжа в грозном «авторитете» преступною мира Он беспощаден и неукротим, его цель — отмщение, его имя — Цезарь Кровавый.

Посмотри, как блестят

Бриллиантовые дороги.

Послушай, как хрустят

Бриллиантовые дороги.

Смотри, какие следы

Оставляют на них боги.

Чтоб идти вслед за ними,

Нужны золотые ноги.

Чтоб вцепиться в стекло,

Нужны алмазные когти...

Горят над нами, горят,

Помрачая рассудок,

Бриллиантовые дороги

В темное время суток...

«Наутилус Помпилиус»

«Бриллиантовые дороги»

Глава 1

«ЩЕНОК». ПРИЗРАК ГОЛОДНОЙ СМЕРТИ

25 февраля 1987 год, 21.45

СССР, Москва, Павелецкий вокзал

Холодно было даже в помещении. Холодно, неудобно, и никак не удавалось плотнее запахнуться в пальто. Почти детское, оно жутко не нравилось Саше: темно-серое, убогое, сильно смахивающее на казенное. Плюс к этому — Саша из него вырос. Говорил же он матери: лучше подождать месяц или два — сколько надо — и купить «аляску» на вырост. Так нет, не утерпела: «Тебе сейчас не в чем ходить! Когда еще деньги будут». И купила это серое безобразие. В ту зиму оно было еще чуточку великовато, но кто ж знал, что хилый Саша ни с того ни с сего примется расти как на дрожжах. Вот и результат: тощая шея торчит из воротника, как у грифа, в плечах тесно, рукава еле-еле до запястий достают. Эх, мама, мама...

Он едва не заплакал от жалости к нелепой судьбе матери и сестры Наташки, да и к собственной доле. Так ужасно, так непоправимо это горе...

Денег у него оставалось всего-навсего пятьдесят копеек, и никакого просвета не предвиделось. Саша впал в полную апатию, ни единой дельной мысли в голову не приходило — только невеселые воспоминания да перлы типа: «Ща бы тарелку борща со сметаной...»

Спать, сидя в пластмассовом кресле в зале ожидания, было дико неудобно. Разболелся голодный желудок, в довершение захотелось курить и в сортир одновременно. С последним было проще: вход в уборную здесь пока еще бесплатный, а сигаретой или папиросой мужики на улице всегда поделятся. С едой куда сложнее, как и со сном.

Покинув насиженное местечко, Саша направился в уборную. Боже, когда же здесь полы будут мыть? Вонища такая, что забываешь, зачем пришел. Попроситься, что ли, на работу? Тогда, наверное, вокзальное начальство разрешит ночевать в комнате отдыха...

Вместе с ним зашел мужчина лет пятидесяти, невысокий, аккуратный и хорошо одетый. Поморщил нос, но не выругался, как Саша, поскользнувшись на заплеванном полу. Саша искоса приглядывался к нему, когда они, справив нужду, мыли руки над соседними раковинами. Было в нем что-то непривычное — в твердых чертах худого лица, остром, проницательном взгляде и даже в зачесанных со лба назад густых седых волосах. Мужчина оглянулся, перехватил Сашин взгляд, кивнул на грязь.

— Вонь ужасная. Хоть бы хлорки по углам насыпали.

— Я вот и думаю: уборщиком сюда устроиться, что ли?

— Что, так сложно с трудоустройством, что места получше найти не можешь?

— Ну, д-да, - неопределенно протянул Саша.

— Странно. На дурака ты не похож, да и в школе двоечником небось не был, — уверенно сказал мужчина. — Тебе сейчас лет восемнадцать?

— На полгода меньше, — сказал Саша и с неожиданной гордостью добавил: — А в школе я был отличником, только из-за нехватки времени до золотой медали не дотянул.

— Куда же время тратил?

— Я с шестнадцати лет подрабатывал. Матери чтоб полегче было.

Предвидя, что следующий вопрос коснется пути, которым он попал на вокзал, Саша решительно направился наружу. На выходе обернулся — мужчина смотрел ему вслед с некоторым удивлением — и вежливо спросил:

— У вас лишней сигареты не найдется?

— Знаешь, вообще-то я не курю, но... — Он достал бумажник, вытащил пятерку: — Возьми, сам купишь.

Саша покраснел: одно дело — сигарету спросить, другое — деньги брать. Хотя эти деньги были очень нужны ему, он счел унизительным для себя принимать их. Молча повенулся спиной и вышел; мужчина засмеялся ему вслед:

— Смотри-ка, гордость еще сохранил.

На площадке возле лестницы стояли трое здоровых парней. Саша вознамерился было стрельнуть сигаретку у них, но подумал, что мужчина, остававшийся в туалете, может услышать, застыдился и пошел наверх.

Он не успел подняться даже на пролет, когда сообразил, что парни хотят ограбить того приличного мужика. Недолго думая, Саша вернулся. Жертве уже успели пару раз дать отдых, когда он вмешался. Он не боялся получить но физиономии — дома и в школе ему доставалось не меньше.

Своим внезапным появлением и недвусмысленным желанием помешать грабителям он дал мужчине возможность уйти. Раздосадованные парни переключились на помеху и отдубасили его здесь же, в туалете, да так, что мало ему не показалось. Когда они оставили его в покое, ломило все тело и звенело в ушах. С трудом поднявшись на ноги, он подошел к зеркалу. Н-да... Видок такой, что днем собаки шарахаться будут, не то что люди. Глаз заплыл, под носом кровь, губы превратились в лепешки. Хорошо хоть зубы целы.

Он долго умывался; насколько это было возможно, почистил одежду, вымаранную в субстанции, покрывавшей пол уборной. Когда чистил пальто, опустил руку в карман и похолодел: пусто. Последнюю мелочь растерял во время драки. Саша готов был заплакать — ведь это означало, что ни завтра, ни послезавтра, ни в следующие дни поесть ему не удастся.

Поиски разбросанных копеек оказались безуспешными. Мрачный и угнетенный, он вышел на улицу, присел на корточки возле стены, опустил голову.

Через минуту к нему подсела сильно подвыпившая и порядком потасканная женщина. Саша брезгливо поморщился, потом вспомнил, что сам не лучше. На ее лицо был наложен сантиметровый слой вульгарной косметики, но и

Сквозь него просвечивала дряблая кожа. Волосы нечесаные; от нее разило грязью пополам с бормотухой и дешевым одеколоном. Тоже, наверное, негде жить, пришло ему в голову.

— Кто ж тебя так уделал, а, красавчик? — засюсюкала шлюха.

— Да ну! — отмахнулся Саша. — Дай лучше покурить, если не жалко.

— Для тебя — ну ничего не пожалею! — пообещала женщина и протянула «беломорину». — Давненько я тебя тут вижу. Ты приметный: высокий и хорошенький, как девушка. Что случилось-то, что на вокзале ночуешь? Небось с родными не поладил?

Папироса обжигала разбитые губы, на мундштуке осталась кровь. Сволочи. Саша поднял голову — напротив остановилась черная «Волга», из нее вышли четверо молодых парней, оставив водителя в машине. Трое проследовали в здание вокзала, один встал у тумбы невдалеке, будто ждал кого-то. Он выглядел постарше Саши, белокурые волосы шевелил зимний ветерок. В «вареных» джинсах, в «аляске» — как раз в такой, на какую в свое время заглядывался Саша.

Шлюха участливо сдвинула брови, ожидая ответа. Невольно Саша подумал, что Наталья может так же сидеть где-нибудь на вокзале, одинокая и никому не нужная. Пальцы сами собой сжались в кулаки.

— Нет у меня родных. Отца не знаю, а мама умерла. Сестра пропала — нас с ней отчим с его братом из дома выжили. Вот и сижу, потому что некуда больше податься.

Она уронила несколько пьяных слезинок, всхлипнула, сочувствуя ему.

— Хороший ты мальчик. Хочешь, утешу тебя? Бесплатно, — уговаривала она.

— Не-е, — Саша на всякий случай отодвинулся подальше.

— Почему? Ты женщину когда-нибудь пробовал?

Саша побагровел. Дожив почти до восемнадцати лет,

Он был девственником, но даже под пытками не сознался бы в этом, строя из себя сверхопытного и все познавшего ловеласа.

— Ну, пробовал. Все равно не хочу.

— А если ротиком? — Она призывно чмокнула губа

Ми. — Это быстро и приятно. Соглашайся — удовольствие тебе хочу сделать, не пожалеешь. Просто так. — Она положила руку ему на колено.

— Да ну тебя. — Скинув ее руку, Саша встал и пошел в вокзал.

Как только он скрылся, высокий блондин отклеился от тумбы, подсел к разобиженной сердобольной проститутке, задетой в самых благих своих намерениях. Не глядя на нее, спросил:

— Что это за парень?

— А тебе-то что за дело?

Блондин протянул ей десятку — большие деньги для состарившейся и спившейся проститутки. Воровато оглянувшись, она схватила деньги и затараторила:

— Бесприютный он, без родителей, из дома выгнали. Побили его — да ты сам видел, как ему досталось. Две недели уж тут. Хороший мальчик — пожалеть его хотела, а он застеснялся. Тихий такой, скромный. Не лезет никуда, сидит себе и сидит. И за что ему досталось? Никому не мешал ведь.

Парень выслушал ее, сказал:

— Позовешь его сюда — еще «чирик» получишь.

— Я-то позову, только — слышь? — не трогай его больше, не надо. Ему и так хватит.

Тот молчал; слегка пошатываясь, женщина продефилировала через нижний зал, по пути похваставшись местным бомжам полученной бумажкой, поднялась на второй этаж, с трудом нашла Сашу. Он сидел, нахохлившись, вытянув длинные ноги в проход и спрятав разбитое лицо в поднятый воротник пальто.

— Эй, — она осторожно потрепала его по плечу. — Тебя гам ждут.

— Кто? — удивился Саша.

— Не знаю. Молодой пацан, деньгами швыряется.

— И что ему от меня нужно?

— Просил позвать тебя вниз.

Саша рывком вскочил на ноги. Черт с ним, терять нечего, но интересно знать, кому и зачем он мог понадобиться. Парень в «аляске» сидел на его месте, хлопал руками в кожаных перчатках на меху. Когда Саша подошел, он пер

Вым делом отдал семенившей вслед за ним женщине обещанные деньги, затем сдержанно кивнул:

— Присаживайся, в ногах правды нет.

Каким-то задним умом Саша отметил это «присаживайся», а не «садись».

— Это не ты ли здесь за человека заступился? — безразличным тоном поинтересовался блондин.

— А тебе что за дело? — внезапно даже для себя разозлился Саша.

— Эй, спокойно!

На ноги они вскочили одновременно. Один собирался уйти, другой жестко схватил его за рукав. Не раздумывая, Саша свободной рукой ударил его в солнечное сплетение, но тот мастерски отвел удар и, перехватив руку, вывернул ее до хруста. Подержав так немного, отпустил.

— Остыл? Замечательно. Теперь слушай. Я мог бы и не спрашивать, где тебе физиономию подправили и почему. Сам понимаешь, мне тебя достаточно подробно описали. Описал тот человек, с которым ты перебросился парой фраз в сортире. Я хотел убедиться, что не ошибаюсь. Теперь, конечно, расспросы излишни.

— Ага, у меня на лбу все написано, и ты с близкого расстояния разглядел, — съязвил Саша.

— Унюхал. Так вонять от человека может только тогда, когда он в дерьме вывалялся. Судя по всему, тебя в туалете и вываляли.

Саша готов был сквозь землю провалиться. Отодвинулся подальше, чтобы вонь от его одежды не доносилась до парня.

— Да ладно тебе, — остановил его блондин. — Не комплексуй, это временно. — Стянув перчатку, протянул руку: — Михаил.

— Александр.

Ладонь у него была твердая, рукопожатие далеко не вялое. Чувствовалось, парень уверен в себе.

— Шурик? — уточнил Михаил.

— Ненавижу это имя.

— Извини, не знал. Куришь? — Он достал пачку «Космоса», предложил угощаться. Помедлив, серьезно сказал: — Человек, за которого ты заступился, не из тех, кто что-то

Забывает — добро ли, зло ли. Он послал меня узнать, кто ты и какие у тебя проблемы.

Второй раз за вечер Саша был оскорблен.

— Ты что думаешь — я делал это, чтобы меня отблагодарили? Не надо мне ничего, я в полном порядке.

— Ох-ох, какие мы гордые, — насмешливо протянул Михаил. — Не прыгай, не кипятись и не ори на весь вокзал. — Он фыркнул, передразнил Сашу: — «Я в полном по-рядке». Дома нет, родных нет, друзей нет, денег ни копья, зато самолюбия — выше крыши!

Саше надоело это наглое вмешательство в его жизнь. Отбросив окурок, он сказал:

— Спасибо за участие и за сигарету. Я пошел.

— Куда? — Голубые глаза Михаила искрились смехом.

Саша молчал. Действительно, куда он собрался?

— Что-то не пойму, чего ты ломаешься, как девственница в первую брачную ночь? Может, тебе нравится спать на вокзале?

— А ты предлагаешь альтернативу? — огрызнулся Саша.

— Запросто. Поехали ко мне?

— Хм. А что скажут твои родители?

— Видишь ли, мы с тобой во многом товарищи по несчастью. У меня, как и у тебя, нет родителей. Я детдомовский, посему живу один.

Саша колебался, тогда Михаил добавил:

— Скажу тебе одну вещь: никогда не отказывайся от помощи, которую предлагают от чистого сердца — не оскорбляй предложившего. Конкретный пример — ты вмешался в драку, протянул руку человеку, оказавшемуся в критическом положении. Он отказался, прогнал тебя? А ты поступаешь именно так. Думаешь, по тебе не заметно, в каком ты «порядке»? Человек хочет вытащить тебя с этой помойки, а я всего лишь действую от его имени.

В самом деле, чего он уперся? Другого шанса судьба ему не даст, это он знал точно. Неизвестно, что его ждет, но хуже не будет. Оставив сомнения, он направился к метро, но Михаил опять удержал его:

— А сейчас ты куда?

— Как — куда? В метро.

— В таком виде?! — Он засмеялся. — Обалдела твоя го

Лова... Тачку поймаем, нас за «чирик» до Новых Черемушек любой таксист повезет.

Они двинулись в сторону стоянки такси. Из здания вокзала вышли трое парней, приехавшие вместе с Михаилом, прошли мимо, даже не взглянув на бывшего попутчика. Саша проводил их взглядом — в кожаных куртках, мышцы накачанные, на джинсах одного из них пятно крови, и явно не хозяйской. Сели в поджидавшую их «Волгу» и уехали. Саша удивился, спросил в лоб:

— А эти не с тобой разве? Или случайные попутчики?

— Не совсем случайные, но я их впервые видел. Кто-то из охраны нашего кооператива. Я ехал забрать человека с вокзала, они — доходчиво объяснить кое-кому, что нехорошо грабить беззащитных людей.

— Сдается мне, твой хозяин далеко не так беззащитен, как могло показаться на первый взгляд, — пробормотал Саша.

— Каждый из нас в какой-то момент может оказаться абсолютно беспомощным, — уклончиво ответил Михаил.

По дороге они разговорились. Михаил вырос в детском доме, потом окончил какое-то ПТУ, работать не стал, хотя ленивым не был, — не прижился на рабочем месте. Бродяжничал, объездил чуть ли не весь «совок». Вернулся в Москву, и здесь его путь пересек некто Сергей Иванович Маронко. Чем-то Михаил приглянулся ему настолько, что пожилой мужчина, не имевший ни жены, ни детей, взял на себя заботы о бродяге. Устроил на работу, помог снять недорогую квартиру, в буквальном смысле слова человеком сделал. Работа была не слишком сложная, но беспокойная: курьер не столько при кооперативе, которым руководил Маронко, сколько при самом шефе. Выполнял поручения как служебного, так и личного характера, не проявлял излишнего любопытства, не разбалтывал секретов — а к ним Миша относил все, что видел и слышал, — не ворчал, если поднимали посреди ночи и отправляли куда-нибудь к черту на кулички за ерундой. Надо — так надо. За это ему деньги платили, и очень хорошие деньги. Часть по ведомостям, а ос-новную долю — за неслужебные поручения — наличными.

Саша только изумленно крутил головой. Повезло же парню... Закрыв глаза, он представил себя — прилично одетого, чисто выбритого (щетина, пробившаяся на подбородке и верхней губе, доставляла ему массу неудобств, тем более что она была черная и очень заметная) — мотающегося «по делам», страшно занятого, а ночи проводящего не на вокзале, а в нормальной чистой постели... Стиснув зубы и сжав кулаки, Саша сам себе яростно поклялся сделать какую-нибудь головокружительную и совершенно невозможную для обычных людей карьеру. Он представил себе коридор, по обе стороны — двери с табличками. Он идет по нему быстрым шагом человека, дорожащего каждой секундой; встречные почтительно здороваются: «Доброе утро, Александр Андреевич», он вежливо кивает в ответ, отдает на ходу короткие распоряжения. Он — Самый Большой Начальник.

Поплутав в Новых Черемушках, таксист доставил их к стандартной «хрущобе». Они поднялись на третий этаж. Позвенев ключами, Миша открыл дверь, пропустил Сашу. Тот с недоумением и восхищением огляделся:

— Них... себе квартирка!

Миша недовольно скривился:

— Ты не мог бы обойтись без матерщины? Не люблю я этого, у нас не принято ругаться. Сергей Иванович при мне ни разу не выругался. Говорит, русский язык достаточно богат, чтобы обойтись цензурными выражениями.

Саша прошелся по обеим комнатам. Так его семья не жила и в лучшие времена, когда отчим еще не пил. Техника сплошь импортная, что телевизор, что магнитофон. Даже видак есть. Море кассет, книги. И вся квартира — в идеальном порядке. Миша прервал «экскурсию по музею»:

— Ползи в ванну. Все необходимое я тебе положил.

Горячая вода. Мыло. Много горячей воды и много мыла.

Определенно, цивилизация — это самое классное из всего, что придумало человечество. Саша плескался часа полтора, слой за слоем сдирая с выпиравших костей грязь, а вместе с ней и горечь этих полутора месяцев. И чем дальше, тем большую признательность он испытывал к почти незнакомым ему Маронко и Михаилу.

Миша снаружи постучал, насмешливо осведомился:

— Ты спишь или утонул? Вылезай, дело есть.

Он тут же покинул водную среду, растерся пахнущим чем-то теплым и приятным полотенцем. Радом лежала

Стопка белья, все как полагается — трусы, носки, тренировочные штаны и свободная футболка. Классно.

На свою физиономию он глянул лишь мельком. Один глаз закрылся полностью, второй припух, губы расплющены, пол-лица занимают. Миша ждал его на кухне, на столе стояла тарелка с вареной картошкой и двумя толстыми ломтями поджаренной колбасы. Все горячее и ужасно вкусное, но Саша сделал вид, что не голодал все это время и с едой может подождать.

— - Что задело? — спросил он.

— Поешь сначшга.

— Успею, это не самое главное.

— Ну, ты горд, — восхитился Михаил. — Все равно ешь, потому что разговор долгий.

Саше казалось, что он способен в одиночку уничтожить вагон жратвы, но он явно переоценил свои возможности. И сколько сил ему потребовалось, чтобы не глотать кусками, не выглядеть торопливым! Когда он вымыл за собой тарелку, Миша налил кофе себе и ему, достал сигареты. Как же это здорово — курить на сытый желудок!

— Слушай внимательно, начал Миша. — Я звонил Сергею Ивановичу, он распорядился таким образом, что ты, пока не придешь в человеческий вид, будешь жить у меня. Я буду уезжать на работу, но ты найдешь здесь чем заняться.

— Не боишься оставлять меня одного? Мало ли, возьму и вынесу все из квартиры, пока тебя нет?

Миша помахал рукой, разгоняя сигаретный дым перед лицом.

— Не боюсь. Тебе это невыгодно — снова оказаться на улице, пусть и с какой-то суммой на руках. Деньги имеют свойство заканчиваться, сколько бы их ни было. Но, если такое произойдет, я тебя в два, от силы в три дня найду. Это не угроза, это ответ на вопрос.

— Ладно. А потом, после этих двух или трех недель? Опять на вокзал?

— Тебе ж гам нравилось, даже уходить не хотел, — поддел его Миша. — А? Не так? А если серьезно, то видно будет. Может быть, Сергей Иванович оставит тебя работать, как меня, потому что он заинтересовался твоей личностью. Очень многое будет зависеть от тебя самого. А посему ты

Сейчас ответишь мне на некоторые вопросы. — Миша достал блокнот, положил перед собой. — Вопрос номер один: ты москвич? - Да.

— Тогда так: полное имя, адрес, по которому прописан, дата рождения, место учебы и работы — в общем, анкетные данные.

— Зачем?

— Шеф требует. А ему, поверь, виднее. Я сам не знаю, зачем это ему.

Саша пожал плечами.

— Матвеев Александр Андреевич, родился 11 мая 69-го года, прописан...

Он продиктовал все данные, затребованные Мишей.

— У тебя документы какие-нибудь есть?

— Паспорт. Показать?

— Не надо. Это к тому, надо ли тебе их восстанавливать. Второй вопрос: где твоя семья?

— У меня ее нет.

— Это я уже слышал. Но ведь была?

— А это обязательно?

— Раз спрашиваю, значит, надо. Поверь мне на слово — я человек не любопытный, без нужды ничем не интересуюсь.

Саша вздохнул.

— Мама умерла полгода назад. Ее отчим убил. А сестра... Где сейчас сестра, я не знаю.

— Младшая?

Саша кивнул.

— Что с отчимом?

— Сидит.

— Правильно. Так ему и надо. А почему из дома ушел?

— В той квартире еще брат отчима прописан. Развелся с женой, приехал к нам жить, это уже после смерти матери было. А потом... Я поехал на Новый год к другану на дачу, а Наташка уперлась. И осталась. Я приехал — ни сестры, ни Лешки Рамова — это брат отчима — и полная квартира армян. Говорят, что Лешка сдал квартиру на год, документы показывают. Сестру мою в глаза не видели. Ну, меня из квартиры выгнать не могут — я все-таки прописан там, — так они по-другому выжили.

— Приставать начали? — В глазах Миши заискрился смех, совершенно не подобающий моменту.

Саша вспыхнул, как девчонка.

— Я не «голубой». Был бы «голубым», остался бы гам.

— Ну, мало ли, может, они тебе не понравились... Ладно, не обращай внимания, я сам побывал в такой ситуации, только лет мне поменьше было. Работал у нас в детдоме такой воспитатель, мальчиков любил. Блондинов. И на меня глаз положил. А я очень нехорошо себя повел. Он ко мне со своей любовью как раз накануне комиссии подъехал, вот я проверяющим все и выложил. Настучал, значит. Стучать нехорошо, но уж больно мне не хотелось под него ложиться! И что с тобой дальше случилось?

— А ничего. Собрался и ушел из дома.

— И сколько ты так живешь?

— Полтора месяца.

— Тебе еще повезло. Я почти год бродяжничал. Ладно, я все понял, кроме одного: а отец-то твой где?

— А черт его. знает! Я его и не помню почти... Мне четыре года было, когда он пропал. Я ж незаконнорожденный, как и моя сестра. Даже не знаю, как его звали на самом деле. В моем свидетельстве о рождении указан какой-то Андрей Суворов. Но это явно не мой папаша, потому что гот был иностранцем. Турок, по-моему.

— Я и смотрю — ты «черный». По роже вроде не скажешь, что нацмен, но таких волос у русских не бывает.

— Я на отца здорово похож. Мать у меня светлая и голубоглазая, а мы с Наташкой — черные. У Наташки еще и глаза совершенно черные, зрачков не видно.

По-онятно. Ладно, давай, для завершения ты мне продиктуешь еще все данные твоей сестры, отчима и его брата. Еще какие-нибудь родные есть?

— Понятия не имею. Бабушка умерла два года назад, а про других родных я даже не слышал никогда. Сестра — Матвеева Наталья Андреевна, 18 июня 1971 года, прописана и училась там же, где я, не работала. Отчим — Рамов Анатолий Витальевич, 10 декабря 45-го года, прописан... Слушай, где работал, наверное, не надо? Он все равно сидит. А то я не помню. Его брат — Рамов Алексей Витальевич, по-моему, он лет на пять младше Анатолия, но точно не скажу. Я его и не знаю толком.

— Будем надеяться, что этого хватит. — Мишка убрал блокнот. — А теперь курим — и спать. Твоя комната — маленькая. Не знаю, как ты, а я сегодня вконец вымотался, мне бы до койки добраться...

Господи, как хорошо после ванны, сытной еды еще и поспать на чистых простынях! Это же просто сказка...

МАФИЯ

Саша наклонился к окошку:

— Добрый день. Моя фамилия Матвеев, мне заказывали пропуск.

Девушка со строгим, неулыбчивым лицом покопалась в ящичке, протянула руку за Сашиным паспортом, мельком глянув на его владельца, через секунду вернула вместе с ку-сочком картона — пропуском.

Быстрым шагом Саша миновал проходную завода, нашел административный корпус. На четвертом этаже ему пришлось идти почти до конца длинного коридора в поисках нужного кабинета. Открыл дверь, поздоровался с молоденькой секретаршей, представился. Девушка попросила его обождать, заскочила в кабинет шефа, тут же выглянула:

— Проходите. Владимир Сергеевич ждет вас.

В кабинете Саша достал папку, не раскрывая, протянул ее человеку, восседавшему за массивным столом. Тот бегло просмотрел бумаги, удовлетворенно кивнул, убрал папку в ящик стола.

— Хорошо. Можете передать Сергею Ивановичу, что покрышки будут через неделю, как мы и договаривались, а вот с краской придется подождать. Краски получим только в начале месяца, где-то между майскими праздниками и Днем Победы. Раньше не получится.

Саша вышел из кабинета. Секретарша отвернулась, скрывая невольную улыбку, он покраснел. Вот всегда так: он мог делать серьезное лицо, сколько было угодно, но вслед ему почти всегда слышалось хихиканье. С этим он ничего не мог поделать — не станешь же всем подряд объяснять, что нечего смеяться над его ушами. Он был лопоухим, и недавняя стрижка еще сильнее выделяла его «локаторы».

Конечно, смех секретарши вовсе не повод злиться. Напротив, настроение у него было замечательное. А почему бы и нет? На улице — конец апреля, снег полностью сошел, даже в тенистых холодных местах растаял. Почки на деревьях набухли, солнце греет ощутимо, грязи по колено. Красота!

На автобусной остановке — толпа народу. Ничего не поделаешь, придется давиться. На такси он мог позволить себе ездить только ночью или в случае крайнего цейтнота. Влез в переполненный автобус, деловито посмотрел на часы: шестнадцать ноль-ноль. Сейчас к Маронко, потом на тренировку, потом домой. А вечером по телику футбол будет... На сегодня это последняя поездка, если ночью ничего не случится.

Ночные вызовы случались относительно редко. За полтора месяца его поднимали с постели пять раз и четыре — Мишку. Кому ехать, решал всегда шеф, они беспрекословно подчинялись. Один раз ездили с Мишкой в самую настоящую командировку — в Ленинград, на три дня. Мишка уверял, что на зарплате это скажется сильно — командиро-вочные хорошие. Посмотрим-посмотрим, за апрель они получат деньги не раньше третьего мая.

Саша себе пообещал, что никогда не забудет тот день... 11 марта Мишка Соколов приехал с работы рано, заявил, что пришла пора предстать перед начальством. За это время Саша отоспался, отмылся и вид имел вполне приличный, но все равно здорово робел.

Он сразу узнал мужчину, которого пытались ограбить вокзальные молодчики, а вот тот признал его с трудом. Сели, поговорили, потом Сергей Иванович отправил куда-то Мишку. Свою историю ему рассказывать не пришлось, Маронко уже навел справки — для этого и потребовались данные, которые Саша дал Мишке в первый вечер. И о судьбе Натальи тоже знал. Рассудок мутился от ярости, когда Саша слушал, что случилось с сестрой.

На следующий день после отъезда брата на дачу Наталья отправилась к подруге. Встретила у нее Новый год, а первого января вернулась домой и увидела Алексея Рамова в компании шестерых армян. Оказалось, Рамов решил: пусть его «друзья» поживут у них недельку-другую. Терпеливая — в

Мать — Наталья промолчала. Ночевать ей пришлось в одной комнате с Рамовым.

В первую же ночь он изнасиловал ее, зажав рот и пригрозив: если не будет молчать, он позовет «друзей». А потом, голую, вытолкнул в коридор, где ее уже ждали... Наталье коротко пообещали: вякнешь хоть слово — прирежем. Через два дня такой свистопляски ей удалось выскользнуть из квартиры. В милицию не пошла — стыдно было рассказывать, что с ней делали, да и страшно. Прибежала к подруге, поделилась бедой, попросилась пожить несколько дней до возвращения брата. Родителям подруги эта идея не понравилась совсем, почему-то они были уверены, что Наташа виновата сама, и тем же вечером она куда-то исчезла. Скрылся и Рамов, взяв с армян арендную плату за квартиру за год вперед.

У Саши темнело в глазах, он сжимал кулаки. Ну, только попадись ему на глаза кто-то из братьев Рамовых — Алексей ли, Анатолий ли... Наташка, сестренка, ей же еще шестнадцати лет не исполнилось...

С Маронко они друг другу понравились. Сашу поразили его внимательность и сердечность, за которыми ясно чувствовалась железная сила воли. А Маронко... Непонятно: ведь, кроме того случая на вокзале, Саша не числил за собой особых заслуг. Как-то, правда, он услышал фразу Сергея Ивановича: «Кто-то подбирает на улице брошенных щенят, а я детей». «Детки» были не совсем младенцами, но такое обращение их не возмущало.

Сравнение со щенками оказалось невероятно точным. К примеру, Мишка мог в прямом смысле слова любому горло перегрызть за босса, и Саша вскоре начал испытывать похожие чувства. Он стал вторым «щенком» в питомнике Маронко и был ему по-собачьи предан. Временами он думал, что хотел бы иметь такого отца.

- Как и Мишка, он работал курьером. И с самого начала столкнулся с тем, что его обязанности оказались несколько сложнее, чем ожидал. Во-первых, он должен был являться на работу, что называется, в лучшем виде: не просто чистым и аккуратным, но и хорошо одетым. Все правильно, ведь по нему судили о его шефе, и дурным впечатлением он мог повредить репутации Маронко. Во-вторых, Маронко терпеть не мог матерщины и ругань мог засчитать за на

Рушение рабочей дисциплины. Наказание за мелкие проступки практиковалось одно — не выговор, а штраф. В-третьих — до этого Саша додумался сам, — ни в коем случае нельзя рассказывать кому бы то ни было, куда ездил и что видел.

Но этими тремя правилами Маронко не ограничился. Он навязал им распорядок дня настолько насыщенный, что некогда было дух перевести. Заставил обоих заниматься кунгфу, отправил на водительские курсы, причем не любительские, а профессиональные, засадил за иностранные языки — Мишку за английский, Сашу за немецкий. Он нашел им человека, способного научить хорошим манерам. У них существовало нечто вроде устава, где весьма подробно расписывалось, какое поведение когда допустимо, а какое нет. Строгое правило — ни капли спиртного, даже пиво под запретом, и — полная подотчетность... Это было еще похлеще, чем отцовское воспитание. Мишка посмеивался: «Он нас просто дрессирует. Глядишь, еще за деньги будет показывать».

Саша получил на руки довольно-таки крупную ссуду с условием погашения ее в течение трех месяцев — на жилье, одежду. Сказать, что его удивило оказанное доверие — ничего не сказать. Он был поражен тем, что ни Мишка, ни Маронко не ожидали от практически незнакомого человека подлости или обмана. Он осторожно спросил у Мишки, не слишком ли опасно проявлять такое доверие в не самое спокойное время? Мишка странно усмехнулся: «Он вовсе не доверчив, тебе это только так кажется». — «А если бы я сбежал с деньгами? Сумма-то немаленькая». — «Во-первых, сумма не такая уж и большая, а во-вторых, Саша, от него не убежишь». Пояснять свои слова он не захотел, а Саша не стал расспрашивать, чтобы не показаться чересчур непонятливым.

Квартирный вопрос решился просто — он остался у Соколова.. Квартирную плачу, разумеется, делили пополам. Они удивительно легко нашли общий язык, не всегда даже между близкими родственниками встречается такое взаимопонимание. Они прекрасно дополняли друг друга: Саша был вспыльчивым, а Мишка более хладнокровным, рас-четливым, склонным к философствованию. Зато Саша обладал более живым и острым умом.

Хотя он был на полтора года моложе Михаила, разница не сказывалась. Только на тренировках. Оба очень высокие, под метр девяносто, но Мишка плотнее и тяжелее, а Саша пока еще напоминал угловатого подростка. На тренировках ему обычно приходилось несладко...

Маронко руководил двумя кооперативами — швейным и автосервисом. Офис у двух фирм был один, располагавшийся на нервом этаже производственного здания. Все хорошо, только добираться не слишком удобно: до метро «Динамо», потом на автобусе и еще некоторое время пешком. Конечно, при наличии машины это неудобство самоликвидировалось, но Саше о личном транспорте пока и мечтать не приходилось.

Когда он вошел в контору, там уже торчал Соколов. Он и остановил приятеля, вознамерившегося проскочить в кабинет:

— Он занят, я сам жду. Не в курсе, зачем мы ему оба потребовались?

Саша уселся на банкетку рядом с ним.

— Понятия не имею. Кто тебя вызывал?

— Янка, его секретарша. Позвонила и сказала, что он просил тебя и меня зайти к нему перед тренировкой.

— А кто у него?

— Хромой и, по-моему, Олег — Лысый который. Да ну, нас вызывали не из-за них, это никак не связано.

Этих двоих не то приятелей, не то деловых знакомых шефа Саша сильно недолюбливал, как и Мишка. Имени Хромого он не знал, все так называли его и в лицо, и за глаза. Лысого по прозвищу называли только за спиной; был он хитрым, недобрым мужиком. Яйцеобразную голову его украшал венчик рыжеватого пуха. Оба блатные, помешанные на воровских понятиях, похоже, что оба и на самом деле побывали в местах не столь отдаленных. А курьеров они, видимо, принимали за лакеев. Конечно, Саше это здорово не нравилось, но он молчал и старался пропускать все их ядовитые высказывания мимо ушей.

Открылась дверь, и из кабинета вышел Хромой, но не с Лысым, а с женщиной, причем очень даже привлекательной. Саша рассеянно проводил их взглядом. Мишка дернул его за рукав:

— Расселся... Пошли!

Первым делом Саша отчитался за поездку. Сергей Иванович задумчиво потер подбородок:

— Поздновато... Нуда ладно. Это может и подождать. — Он поудобнее устроился в своем директорском кресле, внимательно посмотрел на Сашу: — Саша, через месяц тебе исполняется восемнадцать лет. Это призывной возраст. Что ты думаешь по этому поводу?

— А у меня отсрочка до двадцати лет. Правда, причина, по которой мне ее предоставили, сейчас спорна, но я никому не докладывал, что моя сестра, растить которую я был обязан, пропала... — Он запнулся. — А отсрочка не отменена.

— Но через два года все равно придется идти в армию.

— Ну, то через два года! — беспечно ответил Саша.

— На твоем месте я подумал бы об этом сейчас. Хорошо, я сформулирую вопрос иначе: ты хочешь служить в армии?

Саша подумал, мечтательно улыбнулся:

— Если бы меня взяли сразу командиром части, я бы не отказался. Но вот просто солдатом, пешкой быть не хочу.

— Ты так любишь командовать? — прищурившись, спросил Маронко. — Что-то я не замечал, что тебе нравится власть.

— А она, по-моему, всем нравится. Власть — это хорошо, а еще лучше — неограниченная власть.

— Ты, дорогой мой, в Наполеоны метишь. Для этого мало одного желания — нужны еще способности, чтобы удержать такую власть. Но я не об этом. Имеется возможность договориться, чтобы медкомиссия признала тебя негодным для службы в армии, причем это будет не психиатрический диагноз, который в будущем может помешать тебе, а какое-либо соматическое заболевание. Это легко сделать. Но, конечно, если ты хочешь служить...

— Не хочу! — вырвалось у Саши.

Маронко засмеялся:

— Зря — вдруг до генерала дослужился бы? Или ты хочешь сразу — раз-раз и в дамки? Так только в сказках бывает. — Он положил перед собой листы с какими-то списками. — Теперь вопрос, адресованный вам обоим. Вы думали о продолжении образования?

Ребята переглянулись. Миша вздохнул:

— Мечта детских лет — иметь высшее образование.

Сергей Иванович развил свою мысль:

— Наша фирма в течение ближайших лет будет значительно расширена и, по всей видимости, преобразована в совместное предприятие. Мне потребуются специалисты. Хорошие специалисты, не недоучки и не зубрилы. Плюс к хорошим знаниям они должны быть преданы именно моему делу, жить его интересами, и только ими. Я хотел бы, чтобы вы были в их числе. Для этого я готов предоставить вам некоторые льготы: освобождение от части работы с сохранением полной зарплаты на время подготовки к вступительным экзаменам и нечто вроде дополнительной стипендии во время обучения. Разумеется, с тем условием, что вы выберете, одну из указанных в списке специальностей и после института вернетесь ко мне. Я могу рекомендовать вам опытных репетиторов, и более того: в вузах, перечисленных мной, экзаменационные комиссии будут предупреждены. Это не блат, не фактическое освобождение от экзаменов. Определенный багаж знаний у вас должен быть, поэтому готовиться придется серьезно. Способностей к умственному труду вы оба не лишены, времени для подготовки достаточно. Миша, ПТУ, которое ты закончил, дает диплом о среднем образовании, или тебе нужен дополнительный документ для поступления в вуз?

— Не, ничего не нужно. У нас кое-кто учился на вечернем отделении в текстильном институте, а без среднего образования его не приняли бы.

— Прекрасно. Во время обучения можете подрабатывать, я всегда пойду вам навстречу. Это будет зависеть только от вашего желания и занятости.

— Сергей Иванович, надо бы подумать, — ответил осторожный Мишка.

Тот протянул листы, лежавшие на его столе.

— Вот список специальностей с указанием вузов. Если надумаете учиться, выберите и сообщите мне завтра. Советую подумать как следует, чтобы не было такого — проучился два года и бросил.

Выйдя на улицу, Саша подумал: до чего же непредсказуемо иногда складывается жизнь. Всего два месяца назад он готовился к голодной смерти на вокзале, а теперь это

Кажется лишь страшным сном. Даже от армии открутиться можно без проблем.

— Миш, как ты думаешь, насколько реально «закосить» армию?

— С помощью шефа? — уточнил Мишка. — Он сделает, можешь не сомневаться. Я еще полгода назад военный билет на руки получил.

— И сколько это будет стоить?

— Для тебя, как и для меня, — нисколько. Он просто берет это на себя. Может быть, действительно хочет получить преданных помощников в бизнесе, таких, которые его ни за какие деньги не продадут, поэтому и начинает воспитывать уже сейчас. Хочет вырастить специалистов под свою манеру работы. Ты пойдешь учиться?

Саша усмехнулся:

— Я так понял, что наше мнение спросили только из вежливости. На самом деле он давным-давно все решил. Фактически это приказ, и мы имеем право выбрать только специальность.

— И что ты по этому поводу думаешь?

— А почему бы и нет? Высшее образование необходимо. Оно при любом раскладе лучше, чем среднее без специальности. Кем я могу работать без образования? Курьером? Всю жизнь? Увольте. Если в «совке» кооперация через пару лет не заглохнет, то у нас будет как в Америке — без образования хорошую работу фиг получишь. А если заглохнет... Ну где ты до перестройки видел руководителей с десятью классами? Я не собираюсь быть вечным мальчиком на побегушках.

Списки они изучили в течение двадцати минут, Мишка определился сразу, как только увидел слово «юрист». Оказалось, что он спал и видел себя юристом или дипломатом. Законы, право, всякие закорючки и хитросплетения — Мишка полагал, что это его стихия. А Саша колебался: он искаk специальность, наиболее полно отвечающую его мечте быть Самым Большим Начальником. Где, позвольте узнать, учат на больших начальников? В каком вузе?

— Пожалуй, я буду учиться делать деньги с умом, — с некоторым сомнением произнес он наконец. — Миш, какой вуз заканчивать надо: финансовый или экономический?

— М-м, не знаю. Финансы — это, по-моему, больше бухгалтеров или банкиров касается, а экономика — это уже ближе к политике. Да, собственно говоря, большой разни-цы не будет, если ты решил по части денег пойти.

В конце концов Саша просто кинул жребий. Выпало — быть ему экономистом. Значит, судьба такая, на том он остановился.

* * *

Хотя с момента получения водительских прав прошло не гак много времени, ездил Саша не хуже многих водителей, и Маронко обычно поручал ему развозить по домам его гостей. Как правило, были они не первой молодости — что женщины, что мужчины, — богатые и подвыпившие.

Шофером он был образцовым. Повалявшись на животе пару суток над картой Москвы, он попросил у Маронко машину и неделю катался по всему городу, изучая транспортные развязки и проезды. Город он теперь знал как свои пять пальцев. Правила вежливости усвоил моментально, был предупредителен, в разговоры не лез и делал вид, что глухой — когда это требовалось.

Даму, которую он вез сейчас, он знал относительно хорошо. Звали ее Евгенией, было ей тридцать восемь лет, и ему особенно нравилось, что она обращается с ним по-человечески, а не как со слугой. К Маронко она предпочитала приезжать одна, но Саша знал, что она замужем. Муж ее был очень стар, какая-то большая шишка, но об этом она не распространялась, хотя поболтать любила. И никогда не садилась на заднее сиденье, если была единственным пассажиром в машине.

Крашеная блондинка, она следила за своей внешностью, умело пользовалась косметикой, и на вид ей даже тридцати нельзя было дать. Малорослая — с высоты Саши-ных ста девяноста сантиметров, — округлая, но стройная, она уютно устроилась на сиденье рядом с ним и, держа длинную тонкую сигарету в длинных же наманикюренных пальцах, сверкнув смешливыми глазами, завела двусмысленный разговор. Саша притворился наивным простачком и упорно отмалчивался. Она всегда была такой, он привык к ее выходкам.

Остановил машину точно перед ее подъездом, вышел,

Подал ей руку. Евгения потянулась, как кошечка, и игриво предложила подняться к ней.

— К сожалению, не могу. Работа, — отказался Саша.

— А, чепуха! Сколько можно работать? Я позвоню Сереже и все улажу.

Наверное, следовало бы настоять на своем и вернуться в гараж, но Саша этого не сделал. Ему стало интересно, что его ждет, да и права она была: ему самому надоело жить только работой, хотелось развлечься, переключиться. Поэтому он, поколебавшись, подчинился Евгении.

Едва дождавшись, пока он запрет машину, она потащила его за собой. Она была очень подвижной женщиной, энергия била из нее ключом. Нетерпеливо хлопнув входной дверью и не разуваясь, она побежала к телефону, и Саша, стоя в коридоре, услышан ее звонкий голосок:

— Сережа, у меня к тебе будет просьба... Мне надо съездить кое-куда, ничего, если я воспользуюсь твоей машиной вместе с водителем?.. Но это может затянуться до утра. — И позвала: — Саша, подойди сюда.

Он взял трубку телефона, услышал голос Маронко:

— Саша, останешься в распоряжении Евгении Борисовны.

Маронко положил трубку, не дожидаясь Сашиного ответа. Голос у него был какой-то отчужденный, как будто он был сильно раздражен. Саша пожал плечами, решив, что к нему это раздражение не имеет никакого отношения: даже если бы Сергей Иванович знал, что Евгении никуда не надо ехать, то ведь не с Сашиной же подачи это было сделано.

Она принесла тапочки для Саши, переобулась сама, став еще меньше и уютнее. Чуть ли не силой усадила его в кресло, засмеялась над его скованностью.

— Давай сразу договоримся, что играть в игру «госпожа и слуга» мы не будем. Ты просто пришел ко мне в гости. У меня муж в санатории, я ужасно скучаю и хочу оставить тебя на ночь. Я обожаю неопытных мальчишек.

Саша опешил и растерялся от такой откровенности, даже покраснел — чем доставил Евгении явное удовольствие. С одной стороны, она ему нравилась. С другой — она была на двадцать лет старше его, да и опыта в таких делах у него не имелось совсем. До встречи с Маронко у него не хватало смелости расстаться с невинностью — или просто

Не нашел себе пары, — а потом уже не было времени. Хотя Мишка ухитрялся успевать.

Она достала шампанское. Саша сделал отрицательный жест, чем вызвал новый взрыв смеха.

— Не волнуйся, я знаю, что Сережа держит вас в ежовых рукавицах. Он поступает правильно, но иногда полезно чуть-чуть расслабиться. Мы сделаем маленькое отступление от правил, о котором твоему начальству нич-чего не скажем. Пусть это станет нашей тайной.

Определенно, ее веселье заражало и подчиняло; Саша был захвачен в плен и покорен ее неугомонностью. Евгения включила магнитофон — такую музыку он, интересовавшийся по большей части роком, еще не слышал. Она подняла свой хрустальный фужер, слегка коснулась его фужера, улыбнулась мелодичному звону:

— За нас с тобой.

Потребовала, чтобы он пригласил ее на танец. Обнаружив, что Саша танцует кое-как, не тратя времени даром, занялась обучением.

— Помнишь, как в «Алых парусах»? «Начинается отделка щенка под капитана». А почему вас с Мишей за глаза называют щенками?

— Трудно сказать. Но вообще молодых всегда так называют — или щенками, или салагами.

— Хочешь совет? Не позволяй никому так вас называть. Понадобится — бей по зубам. Вы очень скоро вырастете, а прозвище приклеится. Собака, конечно, друг человека, но вы все-таки люди, и такие клички вам ни к чему.

Саша слушал се с благоговением. В голове слегка шумело — последний раз он притрагивался к спиртному на Новый год. Комната показалась ему освещенной магичес-ким радостным светом, а Евгения, которую он обнимал в танце, — теплой богиней. И он совсем не удивился, когда она попросила поцеловать ее. Целовался он примерно так же, как все неумелые мальчишки — неловко и грубовато. Она решительно высвободилась из его объятий:

— Нет, так дело не пойдет. Смотри и учись, пока я добрая.

Она усадила его на диван, некоторое время вглядывалась в его потеплевшие ореховые глаза, затем наклонилась... Саша никогда раньше не думал, что можно получить

Такое удовольствие только оттого, что женщина ласково прикоснулась к твоим губам. У него все поплыло перед глазами, в висках зазвенело. Тому, что он почувствовал, он мог дать лишь один эпитет — божественно. Евгения поцеловала его еще раз, спросила:

— Пойдем? - и кивнула на дверь другой комнаты.

У Саши предательски задрожали колени, но он старался не показать волнения. Перед дверью она остановилась:

— Только давай условимся: ты будешь меня слушаться — я больше знаю и больше умею. И тогда все будет о'кей.

Голос у нее стал глубоким и грудным, с приятными ласкающими нотками; Саша покорился ей с радостью — она снимала с него всякую ответственность за возможную неудачу. Евгения раздела его, уложила на спину на широкую мягкую кровать. Он почувствовал, как ее маленькие руки скользнули по его груди, животу, пробежали по но-гам... Боже, что она вытворяла! Ему хотелось сжать пылавшую голову руками, закричать, его трясло крупной дрожью, грудь разрывалась от нехватки воздуха. Потихоньку она начала подсказывать ему, что он должен делать, чтобы доставить ей удовольствие.

Потом он долго приходил в себя. Вот оно, значит, что это такое. А он-то считал, что Мишка дурак — вместо того, чтобы выспаться по-человечески, урывает время на занятия любовью с какой-нибудь девицей (у Мишки их был едва ли не десяток, и ни одной постоянной). А вышло, что дурак вовсе не Мишка, а он сам. Ради такого можно и ночь не поспать.

Евгения сидела рядом, спиной к нему, и, полуобернувшись, смотрела на него с лукавой и немного снисходительной улыбкой. Схватив за мягкие обнаженные плечи, Саша опрокинул эту чудную женщину на постель, поцеловал — гак, как она его учила. Она, смеясь, отталкивала его:

— Какой ты, однако, резвый!

Он не отставал и, к своему немалому удивлению, вдруг почувствовал, как она ослабела, глаза закрылись, руки, упиравшиеся ему в грудь, обвили его шею. Он порядком оторопел, увидев, какое действие ласка оказывает на женщину, а Евгения серьезно сказала:

— Ты хороший ученик — науку на лету схватываешь.

Хочешь быть моим любовником? Не на одну ночь, а постоянно?

— Хочу, — не думая, ответил он.

Вновь наклонился к ее лицу, но она сдержала его:

— Принеси шампанское.

Возвращаясь в комнату с подносом, на котором стояли фужеры, Саша заметил, что она смотрит на него с некоторым замешательством. Усевшись на постель, он с беспокойством оглядел себя.

— Что-нибудь не так?

— Да нет, — медленно, странным голосом ответила Евгения. — Все так, даже слишком. — Она подняла фужер: — За тебя.

Его немало встревожила такая загадочность. Видя это, она засмеялась:

— Уже всякие страшные мысли в голову полезли? Не пытайся угадать, все равно это не то, о чем ты думаешь.

— А что?

— Понимаешь, в жизни каждого человека бывают минуты, когда можно с уверенностью сказать, на что он способен и кем он станет.

— И кем же стану я?

— У тебя есть черта, довольно редко встречающаяся у мужчин и почти никогда — у женщин. Возвращаясь к собакам, можно сказать, что это отличительная черта вожака стаи. Это дар быть первым, сила настоящего лидера. Ты еще мальчишка, но когда ты вырастешь... Ты можешь заниматься чем угодно, но всегда будешь бессознательно рваться к власти, и ты ее получишь.

Саша фыркнул.

— Бессознательно... Я вполне осознанно хочу стать главным в той области, в которой буду работать.

— Между прочим, та же черта есть и у Миши, но у него проявляется в меньшей степени, чем у тебя. Без тебя он стал бы лидером, с тобой — всегда будет вторым. И очень ярко эта способность выражена у Сережи. Я познакомилась с ним почти двадцать лет назад и сразу сказала ему, что он не всю жизнь в тени будет. — Она смущенно улыбнулась. — Я тогда была по уши влюблена в него.

Саша просто вытаращил глаза. Как-то не укладывалось в голове, что Евгения, двадцать лет назад бывшая девчонкой, могла влюбиться в пожилого человека (он не мог представить себе Маронко молодым). Она обиделась:

— А что? Ты знаешь, каким красивым он был? Это сейчас он постарел, и то — производит впечатление, а еще семь лет назад от него глаз нельзя было отвести. У него женщин море было, да и до сих пор за ним многие бегают.

— Странно. Я не замечал, чтобы он кому-то отдавал предпочтение, чтобы с кем-то у него были близкие отношения.

— Естественно. Ты просто ничего не знаешь. У него есть женщина, но она не появляется у него дома. Он прячет ее от своих знакомых, потому что не все его знакомые — люди порядочные, и он опасается за нее. Я видела ее всего три раза — случайно. Она молодая, моложе меня, дочери лет двенадцать. Красивая женщина, — сказала она задум-чиво и внезапно переменила тему разговора: — Ладно. Поговорим лучше о тебе.

— А что обо мне говорить? — смутился Саша.

— Ну, ты тоже очень красив. Хотя, наверное, так не считаешь. Да?

Смеясь, Саша кивнул.

— Все ребята в твоем возрасте болеют этой болезнью. Тебе надо кое-что подправить, и через пару лет у тебя от женщин отбою не будет. Скорее всего тебе пойдет другая прическа. — Откинувшись на подушки, она прищурилась: — Попробуй отрастить волосы. Они вьются не сильно, скулы у тебя широкие, нос короткий, так что тебе хорошо будет. Заодно уши спрячешь.

Саша быстро закрыл уши ладонями, не удержавшись от улыбки, и по-детски доверчиво взглянул на Евгению, будто хотел убедиться, что это безобидная шутка, а не насмешка. Она пришла в восторг:

— Отлично. Детский открытый взгляд, голливудская улыбка и длинные волосы — и ты неотразим. С такими данными ты сможешь говорить любые гадости, лгать и капризничать — все равно тебя будут считать очаровашкой. И сложен ты хорошо. Высокий, не кривоногий. Правда, костлявый, но это с возрастом пройдет.

— Мы с Мишкой хотели бодибилдингом заняться. Накачаться.

— Не вздумай! Вот тогда ты точно уродом будешь, превратишься в гору мяса. У тебя черты лица не грубые, больше девичьи, ты должен остаться худым, поджарым и гибким, а не тяжелым и неповоротливым. Поверь мне, со стороны виднее, — уговаривала она. — Ты кунгфу занимаешься? Ну и хватит с тебя. Слишком мощная мускулатура — запомни — вызывает у людей ассоциацию с тупым орудием, а не с развитым умом. — Она помолчала, потом неожиданно спросила: — А к Мише ты как относишься?

— Нормально, — удивился Саша. — А как я к нему должен относиться? — Он показал розовую черточку на сгибе правого локтя: — Мы побратались. Кровью. Чтоб были родными. Странно, я его только полгода назад впервые увидел, а жизнь у нас в чем-то схожая, проблемы общие, интересы почти одинаковые.

— А Сережу ты любишь именно как отца, — полувопросительно-полуутвердительно сказала Евгения.

— Уважаю, — поправил Саша. — Я не встречал таких людей. У него почти нет недостатков. Я только не понимаю, что у него может быть общего с Лысым и Хромым. Знаешь их? По-моему, они абсолютно чуждые ему люди.

— Ну почему же. — Евгения усмехнулась. — У них очень много общего. Судьба схожая, как и у вас с Мишей, цели одинаковые...

— Да где у них судьба схожая?! Эти двое — судимые, блатные...

— Да, да. Сережа от них отличается только тем, что умнее и не пользуется таким имиджем. Он такой же судимый, еще и сидел дольше.

— Вот не знал, — пробормотал Саша. — А за что?

— За умышленное убийство, — помедлив, ответила она.

Саша, успевший закурить, поперхнулся дымом и несколько секунд просто хлопал глазами, потом выговорил:

— Да не может быть!

История Маронко, против Сашиных ожиданий, была достаточно обычной. Родился он в тридцать третьем году в Москве. Рос ординарным сорванцом, гонял голубей и мечтал стать военным, как многие мальчишки того времени. Когда отец и старший брат ушли на фронт добровольцами, увязался за ними. Через месяц его едва ли не под конвоем вернули домой. Маловат оказался для солдата. Но в боях

Ему поучаствовать все же довелось: во время обороны Москвы на передовой был.

Война кончилась прежде, чем он успел вырасти из обносков старшего брата. Ни отец, ни брат не вернулись — отец погиб на Курской дуге, брат в Польше. Остались они втроем: бабушка, мама и двенадцатилетний Сергей. Голод, разруха, горе — все пережили.

В девятом или десятом классе школы появилась у них новенькая девочка. Леночка — они называли ее Еленой Троянской. Влюбился в нее весь класс, и Сергей не был исключением. Передрался из-за нее со всеми мальчишками и в школе, и во дворе ее дома. Любил ее трепетно, к руке не смел прикоснуться, но предложение сделал. Удивительно, но Леночка, вроде бы не выделявшая его из числа остальных, расплакалась — он был единственным, кого она видела, остальных для нее просто не существовало. Сыграли свадьбу, и через две недели Сергей ушел служить в армию.

Служил он пограничником на Дальнем Востоке. Места неспокойные, многому там научился — и стрелять, и драться, и следы распутывать. Не хуже Шерлока Холмса нарушителей ловил. Был дважды награжден за доблесть. Леночка приезжала к нему, исправно писала длинные письма детским круглым почерком. Маронко до сих пор хранил пожелтевшие от времени и ставшие хрупкими листки бумаги, говорил, что в могилу их с собой заберет.

Всего несколько дней не дождалась Леночка. Похороны были в тот день, когда Сергей вернулся из армии. Убили... И ведь убийц весь двор знал! А улик против них не об-наружилось... И Сергей, отдав дань светлой памяти своей юной жены, взялся задело сам. Нашел следы, ухватился за ниточку, а следователь не с тал ею слушать. Обвинил в сведении личных счетов, заявил, что без него обойдутся, и не самым вежливым образом попросил не мешать следствию.

Недостатком решимости Маронко не страдал никогда. Один из убийц его жены скончался на месте, второго успели спасти, третий отделался ранением в бедро и сохранил себе жизнь лишь тем, что выпрыгнул в окно с третьего этажа. После чего Маронко с чувством выполненного долга пришел к следователю и положил нож на стол.

Был суд, отправили его валить лес на долгие двенадцать

Лет. Считалось, что его пожалели — за чистосердечное признание, за незапятнанную репутацию, — а кое-кто из его соседей, явившихся на суд, из зала выкрикивал, что надо «расстрелять мерзавца и выродка».

В зоне его уважали — за ум, за смелость, за твердый и непокорный характер, за тягу к справедливости. Чему он научился за эти годы, доподлинно знает он один, но многому, если зеки дали ему прозвище Ученый, в котором не было и тени насмешки. Из заключения он вышел другим человеком. Ему сравнялось тридцать четыре года, хотя по жизненному опыту он стал стариком. .

Пока он сидел, умерла бабушка и одряхлела мать. Вновь прописаться в Москве было очень трудно, но после долгого хождения по инстанциям он своего добился. Из родного двора в центре они с матерью переехали в Беляево, тогда почти деревню, где их никто не знал. Сергей устроился работать на мебельную фабрику, благо в дереве разбирался как ' Юг.

Через полтора года умерла его мать, оставив Сергея одиноким. Днем он работал, вечерами сидел в библиотеке — читать любил. Ужасно хотел пойти куда-нибудь учиться, но об этом нечего было и мечтать: кому нужен судимый за убийство тридцатишестилетний студент? Поэтому занимался сам. Постепенно у него появились новые друзья, не имевшие никакого отношения к зоне, — умные люди, интеллигенты. Никого его прошлое не отпугивало — ну, совершил человек ошибку в молодости, ну, был за это наказан. И что? Ничего особенного.

Никогда ни с кем не ссорился, не пьянствовал, работал не хуже иного передовика, жил тихо-мирно. С милицией отношения сложились просто чудесные: он не лез на рожон, не бил себя в грудь кулаками, не гнул пальцы и выглядел вполне перевоспитавшимся. Женщин у него было много, но второй раз не женился, хотя мечтал о семье, о детях. Переступить через память оказалось выше его сил.

После начала перестройки пустил в ход все связи и знания, накапливаемые в течение жизни, — память у него была феноменальная. Один за другим открыл два кооператива, и дело пошло. Сам подбирал людей, и они у него работали, а не дурака валяли. И хотя он был тяжело и неизлечимо болен, строил далеко идущие планы...

Саша ехал по утренней Москве, изо всех сил стараясь не заснуть за рулем. Поспать ему удалось только час, голова трещала, и в глаза запросто можно было спички вставлять — они закрывались. Одолевала зевота, настроение портилось при мысли, что придется работать весь день в таком расклеившемся состоянии.

В гараже торчал Мишка. Пошатываясь, Саша выбрался из машины, бросил ему ключи. Мишка критически оглядел его с головы до ног, сказал:

— Залезай обратно. Отвезу тебя домой, так и быть.

— Э, а отчитываться за меня Пушкин будет?

Мишка махнул рукой.

— И без отчетов все ясно. Отец дал тебе сегодня выходной и сказал, чтобы я отвез тебя спать.

— Он-то откуда знает, в каком я состоянии?

— Думаешь, так сложно догадаться? — насмешливо спросил Мишка. — Или ты считаешь, что он ослеп и не видел, какие взгляды Евгения метала в твою сторону?

— От черт, — пробормотал Саша. — Она ему сказала, что собирается ехать куда-то. Блин, неудобно как...

— Плюнь, — посоветовал Мишка. — Все равно об этом никто, кроме нас четверых, не узнает. А отец изначально знал, зачем ты ей нужен. У нее мужу под семьдесят, он как мужик ни на что не годен, вот она и ищет молодых жеребцов.

Саша побагровел.

— Знал бы заранее, ни за что в жизни не согласился бы.

— Дурак ты, Сашка. Тебе что, хуже от этого будет? Она не забеременеет, заразой не наградит, жениться не потребует — одни плюсы, и никакой ответственности.

— А если муж узнает?

— Ты наивен, как я в три года. Он знает, что Евгения имеет любовников, и смотрит на это сквозь пальцы. Она свои увлечения не афиширует, к мужу относится со всем почтением и скрашивает его старость. Потом, он знал, на ком женился. Она же бывшая проститутка, а он ее клиент. Согласись — нельзя ждать от жены верности, если она вдвое моложе тебя, профессиональная проститутка и ты не в состоянии сексуально удовлетворить ее. Он требует только, чтобы никто, в том числе и он сам, ее кавалеров не видел и не сплетничал о них.

— Интересно, что по этому поводу отец думает?

— Честно?

— Естественно.

— Он дико недоволен. Евгения давно к нему подъезжала — «уступи парня». Он ответил четко: ни ты, ни я перед ней на задних лапках плясать не будем. Она баба хитрая, подбирает молодых любовников, которые от нее во всем зависеть будут. Так она где-то подставила отца! И он был вынужден пойти на компромисс: ей надо — вот пусть она сама с тобой и договаривается. Чтобы это не выглядело так, будто отец продал тебя, хотя она требовала именно этого.

— Глупое у меня положение. — Саша совсем упал духом. — Использовали, как игрушку.

Мишка приподнял брови в гримасе недоумения.

— Хотел бы я побыть такой игрушкой... Ты знаешь, сколько ей до сих пор за ночь предлагают? Золотые горы. Она же элитарной была, проститутка экстра-класса, сейчас таких нет. В конце концов, если тебе так не нравится то, как она с тобой обошлась, можешь сказать, что не она тобой попользовалась, а ты ею. Мол, у тебя давно была мечта утереть нос всем богатеям, которые перед ней кошельками трясут, и поиметь ее бесплатно. Ты еще и героем окажешься. Это всегда так — в нашем обществе волчьи законы, кто кого первым сожрет. В твоей ситуации главное — правильно расставить ударения. Если ты будешь держаться как победитель, то посмешищем станет она, и с этим согласятся все.

— Она предложила мне быть ее постоянным любовником, — задумчиво, невпопад сказал Саша. Горько, конечно, сознавать, что его так провели. А ведь он в какой-то момент поверил, что Евгения любит его — любви ведь все возрасты покорны.

Мишка задохнулся от восторга:

— Ну, ты даешь! Слушай, тебе всегда так везет?

— То есть?

— Какой ты, ей-Богу... Ему на шею вешается такая женщина, а он ломается, как девственница в первую брачную ночь. Сашка, ведь она не связывает тебя никакими обязательствами. Да она же «Камасутру» наизусть знает, тебе сотня баб не даст половины того, чему научит Евгения!

— Все это в достаточной степени мерзко. У меня такое ощущение, что этой ночью проституткой был я.

— Вот поэтому отец и недоволен. Понимаешь, весь

Этот мир элиты и богатеев продажен донельзя. Эти старики и старухи уверены, что могут купить все, в том числе и любовь. Здесь в принципе есть только один выход: сделать вид, что поддаешься, и вытянуть из них максимум пользы для себя. Бунтовать и отстаивать свои принципы бесполезно, это точно. Кто ты для Евгении? Мальчишка, щенок, пустое место. Будь ты постарше, будь у тебя какое-то положение, разговор был бы иным. И тебе еще повезло — ты ничем не связан. Ты можешь завести себе десяток девчонок — молодых, которые будут тебя обожать, — а у нее просто учиться. Набраться опыта и бросить, найти кого-то по душе. Таким образом, вы будете квиты. Ты не принимай это близко к сердцу, и тогда эта ситуация для тебя ничем, кроме выгоды, не обернется. А отомстить, когда ты ее бросишь, ей отец не даст. Так что ты еще и в безопасности.

— Слушай, Миш, а что у нее за отношения с отцом?

— О-ох, они знакомы столько, сколько тебе лет не исполнилось. Он ее бывший клиент, и он же ее замуж выдавал. Она хотела за него, но он проигнорировал ее намеки. Тогда она стала его любовницей, лет десять его у всех отбивала. Она баба самоуверенная и эгоистичная, хоть любовник — но чтоб на привязи был. А потом он к ней охладел, другую нашел. Евгения злилась, а сделать ничего не могла — ту он любит.

— Ты ее видел?

— Даже разговаривал. Интересная женщина, я тебе скажу. Молодая — относительно, конечно. Учительница литературы в старших классах. Я их — ее и отца — в Большой театр возил, удостоился чести быть официально представленным.

— И как он тебя назвал?

— Так и назвал: «Мой старший сын». Все честь по чести. — Мишка скосил глаза на Сашу, хитро усмехнулся: — По-моему, она поверила.

— А Евгения — ни фига. Устроила мне допрос, и в конце концов я заявил, что не хочу обсуждать проблемы моей личной жизни. Уже утром.

— Ну, Евгения-то тебя просто на понт брала. Она больше прикидывается осведомленной, чем знает на самом деле. Сделала умное лицо, ты и повелся. А эта никем не прикидывается и уверена, что ничего толком об отце не

Знает. Так что я был горд и счастлив, постарался сделать достойный вид, подобающий сыну такого человека и будущему юристу, и, по-моему, у меня это получилось. Зовут ее Анной, вдова. Между прочим, ее муж был лучшим другом отца. Летчик-испытатель, разбился на полигоне года два тому назал. Отец поначалу просто заботился о семье погибшего друга, а потом сошелся с вдовой. У нее дочь есть, ее я видел всего один раз.

— И что она собой представляет?

— Ничего. Смотреть там не на что. Пацанка лет двенадцати. Темные короткие волосы, из-под челки сверкают глазищи, нос курносый. Все остальное — кости, обтянутые кожей. Длинная — с мать ростом, — угловатая и неуклюжая. Антенна. Руки по локоть в карманы джинсов засунула, в мужской рубашке — я сначала решил, что это парень. Как ни странно, очень похожа на мать, но мать у нее красивая. С печатью утонченности на лице. А девка страшна как смертный грех. — Мишка остановил машину перед подъездом. — Топай спать. Потом все обсудим.

Только тут Саша понял, что жутко устал. Добравшись до квартиры, он рухнул на постель, едва успев раздеться. Снились ему какие-то вязкие кошмары, но, открыв глаза, он не мог вспомнить ничего.

Включил чайник, пошел умываться. Долго и придирчиво разглядывал себя перед зеркалом. «Хорошенький, как девушка», — пришли ему на ум слова старой вокзальной шлюхи. Ему хотелось бьть немного другим — например, таким, как Мишка, имевший лицо нордического типа. А то что это за безобразие? Ресницы чуть ли не выше бровей за-гибаются, нос короткий, нижняя губа капризно выпячена. Еще и уши как локаторы. Только подбородок действительно мужской — угловатый, квадратный. И Евгения говорила, что у него красота — девичья... Ему стало очень неприятно при этом воспоминании. Так хорошо все было поначалу, так похоже на праздник — первая женщина, открытие, откровение. И так все гадко выглядело на самом деле. Богиня превратилась в стареющую проститутку. Самое неприятное было в том, что он, наивный дурак, искренне верил — во внезапной страсти Евгении было что-то душевное и чистое. Наверное, ничто не задевало его так, как сознание, что его обманули, сыграв на радужных мечтах. Инте

Ресно, все женщины такие или одна Евгения держит мужиков за постельных марионеток? Хорошенько подумав, Саша пришел к тому же выводу, что и Мишка: вставать в позу оскорбленного достоинства нельзя, это вызовет только обидный смех окружающих. Игру необходимо продолжить хотя бы для того, чтобы в будущем иметь возможность проучить Евгению. И особого вреда от этого ему тоже не будет — она действительно научит его всему, что мужчина должен знать о женщине. Надо извлекать выгоду даже из поражения, на одной гордости далеко не уедешь. Правильно, сейчас он никто, ноль без палочки, но пройдет время, успокаивал себя Саша, и он займет свое место под солнцем. Тогда посмотрим, кто кем помыкать будет.

Еще раз критически осмотрел себя. И вовсе он не костлявый, это так только из-за высокого роста кажется. Сухой, жилистый, но не тощий, каким был полгода назад, — сказалось нормальное питание и занятия спортом. Шея больше не вызывала ассоциаций с синими отечественными курами по 2.65 за килограмм, кость крепкая. Мишка как-то на тренировке приложился ногой по грудине, так Саша показался себе объездчиком мустангов, а тренер долго изумлялся: как это так, ни одного ребра не сломано?

«Хватит любоваться собой», — одернул сам себя, щелкнув по носу свое отражение в зеркале, и пошел на кухню. Поел со здоровым аппетитом восемнадцатилетнего, еще растущего парня, занялся домашними делами. Хозяйственные обязанности они с Мишкой никогда не делили, домом занимался тот, у кого в данный момент было свободное время. Это все ерунда, что домашние дела — женское занятие. Саша был твердо убежден, что женщины только детей рожать умеют, а все остальное мужчины делают лучше. Вспоминая свои детские годы, отмечал, что хозяйством в семье занимался именно он. И стирал, и убирался, и по магазинам ходил. Наташка в пятнадцать лет не знала, как яичницу пожарить, а он в одиннадцать сам обед готовил. Даже пироги печь научился. Да что кухня — он умел вышивать и носки вязать! Мать могла его с восьми лет на целый день дома с сестрой оставить — он за Наташкой смотрел лучше ее. И накормит, и погуляет, позже встречал из школы и уроки проверял. Со всей ответственностью старшего брата.

Мишка не умел печь пироги и вязать носки, зато он классно варил настоящий украинский борщ и порядок поддерживал прямо-таки безукоризненный. Так что они на отсутствие ухода не жаловались — сами со всем справлялись.

Забросив грязное белье в стиральную машину, Саша вернулся на кухню, провел ревизию продуктовых запасов. Что бы этакое на ужин сообразить, и вкусное, и не требующее усилий? Давненько они ничего рыбного не ели. Занимаясь разделкой рыбы, принялся переваривать информацию, которой его загрузила Евгения.

У него и раньше имелись определенные подозрения и по поводу личности Маронко, и по поводу его занятий. Слишком много непонятного было в его поведении, и, самое главное, — чувствовалось, что и сам Маронко, и люди, приближенные к нему, давно привыкли к завесе таинственности вокруг их деятельности. Зачастую приходилось доставлять под покровом ночи на склад кооператива подозрительные грузы, а некоторые поручения не то что наводили на размышления — прямо указывали на один - единственный вывод.

Теперь выяснилось, что Маронко убивал. Нельзя сказать, чтобы Сашу шокировал этот факт — он на его месте поступил бы аналогично, в этом он не сомневался, — но судимость шефа говорила в пользу Сашиных выводов. И с милицией у него отношения были только на первый взгляд чудесные — ментов тот ненавидел. Да и где он, спрашивается, взял столько денег, чтобы одним махом поднять два кооператива? Наблюдалась еще одна необычная деталь: до перестройки в «совке» мало кто знал, как переводится с английского слово «рэкет», а с появлением первых кооперативов это занятие стало пользоваться большой популярностью у отечественных бандитов. Саша не один раз слышал леденящие кровь рассказы о налетах рэкетиров, но никто никогда не пытался вымогать деньги у Маронко, хотя его не охранял взвод милиции. Вывод напрашивался сам собой: он сам бандит, поэтому к нему и не лезут.

Вернулся с работы Мишка, привез по два блока сигарет, себе и Саше. Это было кстати, сигареты кончались. В этом отношении они просто заелись: Мишка курил исключи

Тельно «Ротманс», Саша отдавал предпочтение «Кенту», а про советские и забыли.

Мишка курил, ради развлечения выпуская дым причудливыми кольцами; Саша, продолжая возню у плиты, спросил:

— Как день прошел?

Без проблем. Работы мало, твое отсутствие никого не напрягало. Я сам целый день в шахматы с отцом играл от безделья. А кстати, — Мишка оживился, — Евгения отцу звонила.

— И что?

— Ну, сам понимаешь, всех подробностей я не знаю, но общий смысл со слов отца уловил. Она съехидничала по поводу того, что ей все-таки удалось добиться своего. Ты был чем-то вроде предмета спора — кто сильнее, тому и достанешься. Отец сказал, что она дура — разумеется, не ей, уже после разговора. А я продвинул версию, что ты решил начать свои любовные подвиги именно с нее и даже удивлен, как быстро она сдалась. Отец смеялся до слез.

— Послушай, Миш, я хотел спросить... — Саша на секунду замялся. — Отец на самом деле сидел?

Помедлив, тот ответил:

— Ага. Двенадцать лет на лесоповале. Я только удивляюсь — как он выжил? Тебе Евгения рассказала?

Саша кивнул. Мишка насмешливо прищурился:

— И каково твое впечатление от этой новости?

— Я предполагал нечто подобное. По-человечески я его понимаю, я бы тоже не простил. Жаль еще, что только один из троих погиб.

После непродолжительной паузы Мишка сказал:

— Один подох сразу, двое других — через двенадцать лет. И до сих пор никто не может с уверенностью сказать, чьих же рук это дело.

— А отец?

— Думаю, что может. У него самого алиби, причем подтвержденное весьма значительными людьми. Но это давно было, сейчас уже все подробности забылись.

Саша уселся за стол.

— А сейчас? Черт побери, у меня глаза и уши не на заднице растут, я тоже кое-что вижу и слышу. Миш, на кого мы работаем?

Мишка походил по кухне, выглянул в распахнутое по случаю запоздалой августовской жары окно, равнодушно спросил:

— Тебе Евгения не все, что ли, рассказала?

— Она мне вообще ничего такого не говорила.

— Понятно, боится, за длинный язык можно поплатиться головой.

— Поэтому ты тоже прикинешься лохом и ничего не скажешь.

Мишка уселся на подоконник, еще раз выглянул в окно, весело сказал:

— Во-первых, я и есть лох. Все, что мне известно, — это сплетни и слухи. Во-вторых, ты ошибся. Как раз я и расскажу тебе, на кого мы с тобой — вполне легально и не имея отношения ни к чему противозаконному — работаем. И сделаю это я исключительно для того, чтобы ты своим любопытным носом не влез по незнанию туда, где нам с тобой не место. Ну и, конечно, чтобы твое мнение было основано не только на словах Евгении. Ты что-нибудь слышал об организованной преступности?

— Так, краем уха.

— Ну, хоть об итальянской мафии имеешь представление?

— «Крестного отца» читал, — обиделся Саша. — И «Спру - га» смотрел.

— Будем надеяться, что тебе этого хватит, чтобы уловить мою мысль. Так вот, несколько лет назад в Союзе была предпринята попытка создания аналогичной структуры. На мафию она похожа не была — в «совке» не те условия, но и бандой не стала. Сейчас, когда у нас появился частный бизнес, когда наконец появилась возможность «отмывать» деньги, Организация приблизилась к изначально задуманному виду. А года через три это будет самая настоящая мафия, почище сицилийской, — гордо пообещал Мишка с таким видом, будто надеялся занять в ней главное место. — А пока что нас называют беляевской группировкой.

Саша был поражен:

— Слушай, я столько слышал о ней и даже не подозревал, что имею к ней какое-то отношение! А отец кто?

— Как — кто?

— Я имею в виду, в каком отделе мафии работает? На «отмывании» денег?

Мишка хохотал до слез.

— Ну, ты даешь... Да вся Организация была построена им с нуля! Короче, слушай — а то опозоришься где-нибудь...

Он переместился за стол, подпер голову кулаком и принялся рассказывать. Сергей Маронко, очутившись двадцати двух лет от роду за решеткой, искренне негодовал: как же так, он хотел помочь следствию, нашел улики, а его выгнали! Когда же он выполнил роль правосудия, то сам оказался преступником. А те, кто изгалялся над его женой, получается, были пострадавшими?! Двое оставшихся в живых свалили вину на мертвого товарища, получили условные сроки и наслаждались жизнью, беленькие, аки ангелы в поднебесье. Государство пожалело их и осудило Маронко. Чем он хуже их? Зеки популярно объяснили ему, что государство у нас гуманное, что оно верит, будто матерый бандит может исправиться и стать паинькой, — но верит оно только тем, кто умеет вовремя пустить слезу и прикинуться овцой. А месть, самосуд — это анахронизм, и в социалистическом обществе, уверенно шагающем в светлое коммунистическое будущее, таким проявлениям буржуазной морали не место.

Трудно сказать с уверенностью, когда именно произошел перелом во взглядах человека, даже в детстве не хулиганившего, заставив его перейти на сторону людей, которых он до суда, как и большинство рядовых граждан, ненавидел.

В Сибири пришла ему в голову идея создать государство в государстве, общину, которая была бы вечной оппозицией государственной машине, общину, признающую иную мораль и живущую по другим законам. Законам неписаным, жестоким, законам выживания, словом, законам преступного мира. Эта община стала бы убежищем для тех, кого государство заклеймило, изолировало от себя. Потом ему объяснили, что идея эта стара как мир, что на Сицилии такие общины существуют давно и называются они именно «убежище» — «мафия». Сергей Маронко задумал создать классический образец мафии в Советском Союзе. Самому ему, правда, больше нравилось слово «организация» — оно

И звучное, и привычное, и не привлекает излишнего внимания.

У него хватило ума и терпения, чтобы не начать формировать костяк Организации прямо здесь же, в лагере. Здесь были свои хозяева, и они не потерпели бы соперничества в лице молодого Маронко. Но так как он всего лишь мечтал об этом как о деле далекого будущего, многим нравилась его идея. На протяжении двенадцати лет его пичкали сове-тами, он запоминал — в жизни все пригодится. Один даже сказал ему: «Ладно, строй свою империю. Установим с тобой дипломатические отношения, торговать начнем. А что? Чай, найдем чем». Шутки шутками, а именно этот человек спустя много лет привез Маронко первую партию оружия для его людей.

В учениках Маронко ходил недолго. Слухами земля полнится; ему оставалось еще около пяти лет, а его прозвище уже было известно по всей России. Последние годы он учил сам. Кстати, есть такой вор в законе — Ювелир, утверждают, что его наставлял именно Маронко.

Но и выйдя на свободу, он не торопился претворять в жизнь свой к тому моменту детально разработанный план. Он освободился в шестьдесят седьмом году и только в семьдесят восьмом начал подбирать команду. Первое время состав Организации отличался малочисленностью; потом был создан первый подпольный цех по производству товаров народного потребления, второй... Маронко изначально не делал ставку на чисто криминальные методы зарабатывания денег. Продукция из цехов по поддельным накладным расходилась по небольшим магазинам. Маронко завязал отношения с ОБХСС, купив ревизоров... В преддверии перестройки он резко увеличил численность своих людей. Говорят, что о том периоде можно написать сотню приключенческих романов и даже издать их — все равно никто не поверит, что такое произошло в действительности.

Конечно, в первоначальную идею пришлось внести множество корректив в соответствии с духом времени, и в восемьдесят седьмом году Организация мало напоминала задуманную когда-то Маронко утопию для преступников. Но это был первый русский мафиозный клан. Сейчас Организация состоит из четырех сильных военных отрядов, имеет мощный фундамент в легальном бизнесе, располагает надежными связями с властными структурами, не теряя связи со старым криминальным миром.

Саша, слушая Соколова, откровенно балдел. Вот уж не думал никогда, что в «совке» такое возможно, и самое главное, он будет к этому причастен. В воздухе повеяло итальянскими ароматами, вспомнился фильм «Спрут»... Правда, как любой нормальный телезритель, Саша болел за Катгани, но сейчас это не имело значения. Надо же, целая империя...

— Мишка, елки зеленые, откуда ты все знаешь? Почему-то до меня даже слухи не доходят.

— Как же? Евгения ведь кое-что рассказала. — Мишка ехидно ощерился. — А знаешь, зачем она это сделала? Хотела очернить отца, посеять у тебя недоверие к нему, чтобы ты почувствовал неуверенность в себе, в завтрашнем дне. А за утешением пришел бы к ней — она же старше тебя, ничего от тебя не скрывает, связи у нее будь здоров, и в помощи любовнику никогда не откажет. Причем сделала это она осторожно, чтобы ты не понял, что они с отцом на самом деле враги и только из деловых соображений не могут расплеваться окончательно. Ты ей нужен, чтобы задеть самолюбие отца, она в тебе видит не тебя, а его воспитанника. Так что на будущее учитывай, что она хочет не помочь тебе, а поставить на колени — и отца вместе с тобой. Бросать ее не надо — это будет клево, жить с ней и оставаться преданным отцу, — но осторожность проявлять не помешает. Ты прав в другом: никто из членов Организации с тобой откровенничать не будет, как и со мной — отец запретил. Я тоже ничего не знаю о том, чем Организация занимается сейчас. А что до прошлого... Я с самого начала знал, куда пришел. Ну, то, что я бродяжничал, тебе известно. Я входил в шайку, орудовавшую по всему Крыму, был обыкновенным воришкой. Потом в драке зарезал бомжа — случайно, так разошелся, что не контролировал себя. И после этого, естественно, пришлось ноги делать. Я вернулся в Москву. Днем пахал грузчиком на Рижаке, спал там же, в рядах, — меня это не напрягало, лето ведь было. Как-то раз проснулся от шума — двое местных ребят добычу не поделили. Пока они выясняли, кому из них причитается большая доля, я этот «дипломат» увел — вор я или нет? Отошел подальше, подобрал код, открыл, а там... Пачка доку

Ментов, бумажник и ствол. Причем не наш «макар», а импортная штучка. Та-акая дура, я тебе скажу! Я и прикинул: таким людям не мешало бы возвращать их вещи. Адрес в документах указан был, я сорвался и посреди ночи потопал пешком в Беляево. К шести утра дошел. Отец удивился, что я даже не воспользовался деньгами, чтобы взять машину. Поговорили с ним, он оставил меня у себя, но с условием, что я забуду про криминал.

— А я бы занялся криминалом, — задумчиво сказал Саша.

— Забудь! Тебе так плохо живется?

— Миш, трудно убить человека?

Мишка смерил его уничтожающим взглядом:

— Теперь я понимаю, почему отец запретил даже слухами с тобой делиться. Тебе только дай пищу для фантазии, ты начнешь пробовать все подряд.

— Ты не ответил, — неожиданно спокойно сказал Саша и твердо посмотрел Мишке в глаза.

Мишка удивился, некоторое время молчал. Потом не выдержал испытующего взгляда, отвернулся, пожат плечами:

— Да черт его знает... Я злой был, ничего не соображал в азарте. У него нож, у меня финарь. Мы сцепились, я ударил, нас начали растаскивать, я еще больше озверел. А потом мне сказали, что я его с первого удара свалил. Не знаю, наверно, в спокойном состоянии я бы не решился, но тут мне было не до размышлений. Сашка, ты что задумал?

— Да ничего особенного. Выйдет мой отчим из тюрь мы — собственными руками повешу. А Лешке Рамову яйца оторву и потом тоже вздерну. Они это заслужили. А инте-ресно, — он помолчал, будто подбирая слова, — смогу я быть бандитом?

— Ты что, спятил? — зло спросил Мишка. — Денег мало?

— Дело не в деньгах. Ты не прав, Миш, криминал — это штука слишком непростая, чтобы мерить ее только на деньги. Это власть, независимость, сила. Это уверенность в себе.

— Ага. Не забудь добавить, что это еще и тюрьма.

— Смотря как все спланировать. Можно и не попасться. Ты же не лопался. И отец второй раз тоже. А потом, тюрьма — это не смертельно, там тоже люди живут.

— Все равно забудь. Тебе отец этого не позволит, — категорично заявил Мишка.

Еще накануне вечером Саша бы ответил: «А ему можно и не говорить». Сегодня он вздохнул с притворной досадой и сделал вид, будто внял Мишкиным увещеваниям. Он снял розовые очки молодого осла — пора было приспосабливаться к законам реальной жизни.

ТАНЮШКА

Лучи цветомузыки пробегали по актовому залу, выхватывая из общей массы танцующих то одну, то другую голову. Стены, занавеси на окнах были увешаны блестящими новогодними украшениями, над головами протянуто множество гирлянд, перевитых мишурой, пол засыпан конфетти. В том кругу, где танцевала Танюшка Кудрявцева, топталась едва ли не половина группы, и, самое главное, — напротив нее подпирал стену Сашка.

Сашка Матвеев мог смело претендовать на звание самой таинственной личности института. Такого количества сплетен, слухов и домыслов, как о нем, не ходило ни о ком из студентов, в этом Таня была уверена. Загадки пошли с самого начала. Он не ездил со всеми на картошку (так только говорится, а убирали свеклу), и впервые Таня увидела его после окончания сельхозработ. К тому моменту она была единодушно признана самой красивой первокурсницей, и за честь сидеть рядом с ней на лекциях спорили все мальчишки группы. Таня привереднтала — ей не нравился ни один из претендентов — и потому твердила, что обожает одиночество.

Когда он вошел в аудиторию, все замерли. Во-первых, он привлекал внимание очень высоким ростом. Во-вторых, сразу было видно, что одевается он не в ближайшем уни-вермаге — костюм дорогой, рубашка и галстук подобраны тон в тон. Смотрелось потрясающе. И, в-третьих, от его физиономии глаз нельзя было отвести. Наверное, даже То-масу Андерсу — эталону красоты для Таниных однокурсниц — далеко до него. Незнакомец оглядел помещение, нимало не смутившись от всеобщего внимания, подошел к Тане, спросил, свободно ли это место, и уселся. Абсолютно спокойно занял самое престижное место, будто оно ожидало его!

Весь день она осторожно, искоса разглядывала своего свалившегося с неба соседа. Он бы выглядел идеально, если бы не уши, полускрытые давно не стриженными прядями иссиня-черных волос. Он был лопоухим до смешного, уши топырились почти перпендикулярно голове, но ей этот недостаток показался милым. И еще он оказался левшой.

В первую неделю среди женской половины группы только и было разговоров, что о Матвееве. За справками, разумеется, обращались к Тане, но она не многое смогла узнать о нем — он был на удивление неразговорчивым. Удалось узнать только одно: на сельхозработы он не поехал потому, что его на работе не отпустили. Трудился он вечерами в каком-то кооперативе водителем, неплохо зарабатывал. Позже выяснилось, что часто мотается в командировки — на два-три дня, на больше он ни разу не исчезал.

Еще одну любопытную деталь сообщила Тане Лена Му - равич, ее лучшая подруга. Ленка поступала в МГУ на юрфак, провалилась, зато познакомилась с классным парнем — он-то, как назло, по конкурсу прошел. И этот парень оказался старшим братом Матвеева! Таня долго не верила этому: они были «похожи» до полной противоположности. Даже фамилии разные.

В группе имелся свой супермен — Толик Васин, здоровенный качок, карате занимался. В первый же день он назвал Матвеева Шуриком, и тот пообещал вышибить зубы за повторную попытку такого обращения — имя Шурик он почему-то воспринимал как насмешку. Толик скорчил презрительную гримасу — мол, каратисту зубы не выбьешь — и в следующую секунду уже лежал на полу, сбитый с ног хитрым приемом. Матвеев занимался кунгфу. На отсутствие чувства юмора Васин не жаловался, поэтому рас-считываться за невинную шутку не стал. Но их спор на этом не закончился, дошло до форменного поединка в спортзале, а физрук стал рефери. Надо сказать, Матвеев был на высоте положения, девчонки разахались, восхищенные его пластичностью, грацией, кошачьей ловкостью движений. Толик по сравнению с ним казался неуклюжим, да и на полу он побывал трижды, а Матвеев — ни разу.

Он был очень странным парнем. Вслед ему оборачивались многие старшие девушки, однокурсницы строили ему глазки и таяли в его присутствии, а он — ноль внимания.

Он мог менять девчонок, как перчатки, а разговаривал с ними так, будто они были бесполыми. Похоже, он ничем, кроме учебы и работы, не интересовался, но при этом ни-кому и в голову не приходило обозвать его ботаником. Как ему удавалось не выглядеть заученным — одному ему известно. И еще он никогда не смеялся. Улыбался — и то редко. В группе отношение к нему было неоднозначное. Он ни с кем не ссорился, не ругался матом, со всеми был одинаково ровен и дружелюбен, но ни с кем не сближался. Ребята его недолюбливали, хотя не все: Толик, который никогда не упускал случая перепродать редкую вещицу, имел с ним какие-то дела, а Лешка Акимов, наглый и задиристый парень, почему-то преклонялся перед ним. Таня один раз подслушала, как ребята между собой обсуждали новичка. Большинство было недовольно тем, что Матвеев игнорирует их общество, а Акимов сказал: «Дураки вы. А что в вас для него интересного? Он один из всей группы знает, чего хочет и как этого добиться. О чем ему с вами разговаривать? Все ваши интересы для него пройденный этап, и скажите спасибо, что он не показывает этого».

И вот такой необыкновенный человек подпирал стену напротив Тани. Она возлагала большие надежды на предновогоднюю дискотеку и очень боялась, что он не придет — мало ли, работа или тренировки помешают. Он пришел, Как всегда, совершенно неотразимый — в «косухе», одетой на снежно-белую водолазку, в черных джинсах и в «казаках». Длинные волосы — они с братом отращивали их — закрывали глаза, спускались на шею и плечи.

Медленных мелодий, с нетерпением ожидаемых Таней, оказалось до безобразия мало; одна была еще до его прихода—он опоздал к началу, — во время второй он ушел на лестницу курить с Васиным.

Диск-жокей объявил белый танец, и Таня почти бегом направилась к Матвееву еще до того, как зазвучала музыка. Краем глаза она увидела, как переглянулись и захихикали девчонки; конечно, после этого только круглый идиот будет сомневаться в том, что Танюша по уши втрескалась в красавца Сашку. Ничего. Во-первых, Татьяна точно знала, что еще как минимум три девушки в группе влюблены в него. Одна выпрашивала у него фотографию, но он не дал, пояснив, что принципиально не держит собственных

Изображений. Во-вторых, Таня имела стопроцентную уверенность, что сумеет заполучить его, и тогда уже совсем неважно будет, кто в кого влюбился первым. В конце концов, разве она не самая хорошенькая девушка на всем первом курсе?

Ей показалось, что Сашка обрадовался приглашению, и она очень хотела верить своим ощущениям. Мысленно она поблагодарила человека, установившего правило: в танцзале должна царить полутьма, скрывающая вспыхивающий на девичьих щеках румянец...

Он и держал ее не так, как другие ребята. Те ссутулятся, облапят партнершу в убеждении, что так положено. А этот прикасался к ней осторожно, но уверенно. И как же удобно танцевать с высокими! Таня внезапно обнаружила, что не в состоянии придумать тему для начала разговора. Ей вообще не хотелось говорить, она жадно впитывала новые для нее ощущения: тепло его рук, его запах. Пахло от него какой-то импортной парфюмерией, кожей и чуть-чуть 1 ли. 1"!имм дымом. Наверное, настоящий мужчина должен пахнуть именно так.

Музыка заканчивалась, а они так и не сказали друг другу ни единого слова. Да это просто невозможно — разговаривать с любимым человеком, то и дело перехватывая любопытные взгляды! Поэтому Таня подыскала идеальный, по ее мнению, выход. Не дожидаясь, пока замрут последние ноты, она предложила:

— Может быть, пойдем покурим? А то мне одной скучно.

Сказала — и испугалась: вдруг откажется, постесняется

Остаться с ней наедине? Но он кивнул и повел ее к выходу из зала.

Они ушли на дальнюю лестницу, забрались на широкий подоконник; не спрашивая, есть ли у нее сигареты, Саша протянул ей свой «Кент». Щелкнул зажигалкой, которой Таня немедленно заинтересовалась. Из желтого металла, с вычурным вензелем — красивая вещь.

— Золото?

— Да. — Он тут же пояснил: — Отец подарил, когда увидел мою фамилию в списках пос тупивших.

— Я смотрю, ты у нас богатенький буратино, — пошутила Таня.

— Скажем так: не богатый, но я недурно зарабатываю, — отпарировал он.

— Не тяжело тебе учиться и работать?

— Тяжело. Но, Таня, есть одно «но». Студент у всех людей ассоциируется с нищетой. Считается, что у него вечно нет денег, что он вечно голодный и оборванный, вечно попрошайничает — у родных, у друзей. Мне меньше всего хотелось бы культивировать образ бедного студента, находиться на иждивении отца, хотя у меня есть такая возмож-ность: мой отец — председатель кооператива. Я хочу быть независимым, но не хочу в то же время в чем-то себе отказывать. Поэтому несу двойную нагрузку. И после института стану хозяином своей судьбы, буду иметь хорошую работу и хорошие деньги. Так что я загодя привыкаю много работать, чтобы Много зарабатывать.

Разговор сворачивал совсем не в то русло, которое было нужно Тане. Не для того она ждала этого вечера, чтобы узнать его планы на будущее.

— Саш, почему ты такой серьезный?

— Я не серьезный, — поморщился он. — Просто не считаю нужным засиживаться в детстве, как большинство наших ребят. Они наивные дети, за которых все решили ро-дители. А я считаю себя взрослым человеком, я думаю сам, своей головой, и способен нести ответственность за все свои действия.

— Никогда не смеешься...

— Ты не видела. Наверное, в институте нет ничего смешного для меня, поэтому я и не смеюсь.

Он сидел на подоконнике. Таня стояла рядом, лицом к нему, но смотрела в темноту зимней ночи за окном.

— Ты странный человек. Будто из другого мира. — И неожиданно выпалила: — Знаешь, что все девчонки в группе сохнут по тебе?

— Знаю.

— Откуда?!

— Вижу, — и взглянул в упор на смутившуюся Татьяну. — Я все замечаю, хотя не могу сказать, что меня это волнует.

Она не выдержала пристального взгляда Матвеева, отвела глаза, щеки зарделись.

— Что ж ты теряешься? Мог бы выбрать любую.

— Да ну. Зачем мне гарем?

Помявшись, она решилась задать «страшный» вопрос:

— У тебя есть девушка?

Он молча кивнул. Они давно докурили, но ни Сашка, ни тем более Таня не проявляли желания вернуться в зал.

— А почему ты один на дискотеку пришел? — Под вежливым и якобы равнодушным тоном Таня старалась скрыть ревность.

— Я и сам не собирался приходить. Этот вечер я планировал провести с ней, но у нее возникли трудности, и я решил потанцевать.

Вот, оказывается, почему он опоздал... Его слова причиняли ей приличную боль, но Таня не могла остановиться, продолжала бередить рану:

— Интересно, как ее зовут?

— Зачем тебе это? Она не из института, и ты ее точно не знаешь.

— Не в этом дело. Любопытно, красивое ли у нее имя.

— Красивое. — Помедлив, добавил: — Евгения.

— Ты ее так и называешь — Евгения, а не Женя?

— Да. Мне гак больше нравится.

— И ты... ты сильно ее любишь?

— Наверное. Тань, мне не хотелось бы обсуждать эту тему с кем бы то ни было. Не обижайся, но это моя личная жизнь. Лучше пойдем танцевать.

Он легко спрыгнул с подоконника, сделал несколько шагов, оглянулся. Таня стояла в той же позе.

— Тань, пойдем.

Не поворачиваясь, срывающимся голосом она спросила:

— Если я попрошу тебя об одной вещи, ты ее сделаешь?

— Если смогу.

Резко повернувшись, одними губами — голос не повиновался ей — она проговорила:

— Можешь меня поцеловать?

Несколько долгих, томительных секунд он оставался недвижим. Кровь отхлынула от Таниного лица, сердце сначала замерло, затем отчаянно заколотилось. Усмехнувшись, он подошел к ней; поднявшись на цыпочки, она обняла его. Дыхание прервалось, когда он ласково коснулся ее приоткрытых губ... Ей хотелось, чтобы эти волнующие мгновения не кончались, чтобы где-то гремела оставленная ими

Дискотека, а они так и стояли вечно на пустынной лестнице... Но он выпрямился, снял свои ладони с ее талии, а Таня не могла более сдерживаться, не могла отпустить его.

— Как же так, Саша? Ты встречаешься с одной, а целуешь другую, — задыхаясь от волнения, спросила она.

— Ну и что? Я ни ей, ни тебе никаких обязательств не давал. Она не ревнивая, а что до тебя, то я просто выполнил твою просьбу.

— Ты со всеми такой?

— Какой?

— Бесчувственный.

И тут Таня впервые увидела, как он смеется. Он хохотал от души, заразительно, даже глаза заискрились. Отсмеявшись, он сказал:

- Вот, оказывается, как я выгляжу в женских глазах: холодный, равнодушный тип. Теперь я понял, чем вас привлекаю, это еще Пушкин сказал: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». А ты, значит, решила растопить мое ледяное сердце?

Бедная Таня не знала, куда ей провалиться; на глазах выступили слезы. Она метнулась вниз по лестнице, добралась до раздевалки. Старенькая гардеробщица участливо посмотрела на ее вспыхнувшее краской стыда лицо, на блестящие от слез глаза, но ничего не сказала. Таня лихорадочно одевалась, стремясь побыстрее покинуть место, где ее так опозорил парень, в которого она была влюблена. Самое неприятное — они ведь учились в одной группе, и Таня не представляла себе, что станет делать, если он примется похваляться своим успехом.

Послышался гул шагов по каменному полу. Таня, стоявшая у зеркала в холле, оглянулась и помертвела — Матвеев. Не оборачиваясь в ее сторону, будто не видя ее, он по-лучил свою «аляску» и, одеваясь на ходу, вышел на улицу.

Тане ужасно захотелось догнать его, сказать, что на улице темно, а ей страшно одной идти до метро. А если вдруг он снова посмеется над ней? Тогда она заявит, что вовсе не влюблена, что играла с ним от скуки и на самом деле не менее холодна, чем он. Но, слава Богу, она не бросилась за ним.

Он стоял на крыльце прямо у входной двери и курил;

Таня чудом успела принять независимый вид, вознамерилась было проскочить мимо, но Саша негромко окликнул ее:

— Тань, не спеши.

Она остановилась с недовольной гримаской, будто бы ужасно торопилась, а он задерживал ее.

— Я провожу тебя. А то здесь переулки темные, мало ли что может случиться с одинокой хорошенькой девушкой. — И обезоруживающе улыбнулся.

— Что, специально дожидался меня? — ехидно спросила Таня. — И даже с дискотеки ушел из-за этого?

— Совершенно верно. Правда, с дискотеки ушел потому, что не люблю такого времяпрепровождения. Я пришел-то от безделья, и это было в первый и последний раз.

— Как же ты отдыхаешь?

— По-разному. Иногда дома заваливаюсь на диван с книжкой, иногда видак смотрю. А так — я очень люблю театр. — Он грустно улыбнулся. — Меня в детстве мама каждое воскресенье в театр водила, а когда я начал работать, уже я ее приглашал — совсем как большой. Сейчас один хожу — Мишка кино больше любит. Да и не смотрится это как-то: два здоровых лба парочкой по театрам ходят.

— А мама? — спросила Таня и осеклась, почувствовав, что спросила лишнее.

— Мама погибла полтора года назад, — как-то чересчур ровно отозвался Матвеев.

Таня опешила, в один миг взглянув на него другими глазами. Конечно, где ему быть отзывчивым и душевным после такой трагедии... Ей стало ужасно жаль его, а он задумчиво проговорил:

— Не обижайся, что я не понял тебя, не ответил тебе. Я не притворяюсь безразличным — просто не способен на сильные чувства. Ты мне нравишься, поэтому я с тобой разговариваю иногда, но любить не умею. Скорее всего я из породы тех людей, которым это не дано. Как это ни печально для всех, в том числе и для меня, но это правда. Я встречался со многими девушками, но ни к одной не привязался.

— А Евгения?

— Ну, Евгения... Она достаточно умна, чтобы принимать меня таким, какой я есть, и не требовать от меня ни любви, ни верности, — как и все такие люди, я непостоянен. С Ев

Генией я чувствую себя достаточно спокойно, и меня это устраивает.

Они спустились в метро. Он продолжал идти рядом. Таня искоса рассматривала его. Его лицо хранило то же выражение, что и обычно, никаких следов грусти... Не может быть, чтобы в восемнадцать лет он был таким разочарованным в жизни, каким хотел казаться. И Таня подумала, что знает способ расшевелить его.

— Ты до дома собрался меня провожать? — игриво спросила она.

Он очнулся от своих размышлений.

— А где ты живешь?

— На Профсоюзной. Три минуты пешком от метро.

— Да? Странно.

— Что здесь странного?

— Что я тебя ни разу не видел. Я ведь тоже там живу, в Новых Черемушках. Пять минут на троллейбусе от «Профсоюзной» и столько же пешком от остановки. Тогда я могу тебя и до дома проводить. Могу и на чай напроситься, — он улыбнулся, — я ужасно люблю пить чай в гостях.

Танино сердечко запрыгало, как птичка в клетке. Она и не думала, что заманить его к себе домой будет так легко.

— Тогда считай, что я тебя пригласила. Обожаю гостей водить.

Таня не на словах была знакома с наукой любви. Ее родители уехали на два дня в дом отдыха; пользуясь некоторой свободой, она предполагала оставить у себя Сашку до утра и рассчитывала, что он не устоит перед таким приглашением. Парням в его возрасте неинтересно просто целоваться и ходить в кино с девчонками, они хотят большего, а не все девушки на это решаются. Может быть, Сашке везло на таких недотрог, и неудивительно, что он быстро охладевал к ним. Ничего, Таня не собиралась его сдерживать; пусть его подруги ломаются и дальше, а она сумеет отбить Матвеева у всех.

Подходя к дому, она чувствовала нарастающее волнение. Если судить по тому, как он целуется, в любви он должен быть необыкновенно хорош. Хотя может оказаться и так, что целоваться он умеет, а обо всем остальном не имеет ни малейшего понятия. Что ж, тогда она научит его

Всему, что знает сама. Поднимаясь в лифте, Таня предупредила:

— На лестничной клетке молчи — у меня соседка любопытная. Как разговор за дверью услышит, сразу к «глазку», а потом сплетни по двору разносит.

Не издав ни звука, они прокрались в квартиру. Маленькое сердечко Тани было готово выскочить из ушей, а Матвееву — хоть бы хны. Без всякого смущения прошелся по квартире, осмотрелся.

— Запах у тебя — как в больнице.

Она вздохнула.

— Мама неизлечимо больна.

— Рак?

— Хуже. Шизофрения.

— Мои соболезнования, Танюша. Это ужасно, когда близкие болеют.

— Некоторые боятся связываться с сумасшедшими и их родными, шарахаются от них, как от чумных. — Таня испытующе посмотрела на него.

— Все мы немного сумасшедшие, — философски заметил он.

— Не будем о грустном. Пойдем, я тебя обещанным чаем напою. Только ты разденься сначала.

— А, да!

Он снял обе куртки, оставшись в джинсах и водолазке, прекрасно обрисовывавших его поджарую фигуру. Осторожно любуясь им, Таня накрыла на стол, усадила его напротив себя. Он отметил, что домашнее печенье имеет чудесный вкус.

Скользкий разговор Таня завела издалека:

— Саш, а какой у тебя график работы?

— Какой шеф — он же мой отец — скажет. Но выходных у меня нет.

— А сегодня?

— Сегодня меня до полуночи отпустили.

Таня слегка расстроилась — она планировала удержать его до утра.

— А потом?

— Я должен находиться дома — может быть срочный вызов.

— Когда же ты спишь?

— А в ожидании вызова. Телефон стоит у постели, и собираюсь я по-военному, в сорок пять секунд.

Тане стало смешно, такой детски наивной выглядела его серьезность. Поставив локти на стол, она положила подбородок на сплетенные пальцы и с улыбкой умудренной жизнью женщины поинтересовалась:

— Саш, скажи по-честному: у тебя женщины были?

Он не поперхнулся чаем, не покраснел, не удивился

Нескромному вопросу. Он взглянул на нее, распахнув чистые ореховые глаза с длинными загнутыми ресницами, и доверительным тоном спросил:

— У меня так хорошо получается прикидываться невинным?

Определенно Тане везло на его смех — он засмеялся второй раз за вечер. Улыбка была очень ему к лицу, и смеяться он умел открыто.

— Ты не смущаешься откровенных разговоров?

— Нет, — он покачал головой, — я их люблю. Особенно с противоположным полом. В таких случаях главное — побольше нахальства. Если мне задают «неприличный» вопрос, я отвечаю с таким видом, будто меня спросили, какие сигареты я предпочитаю. По принципу: не стоит стесняться естественных вещей. А далее возможны два варианта: либо моя собеседница шокирована моей незакомплексованностью, обзывает меня пошляком — и я делаю так, что она выглядит отсталой дурой, либо разговор продолжается к обоюдному удовольствию.

— В общем, в любом случае ты остаешься на высоте.

— Совершенно верно. Я могу, не краснея, ответить на любой вопрос. Как сказала одна медсестра, я циничен, как настоящий медик.

— Тогда ответь на мой вопрос.

Он удивленно приподнял брови.

— Ах да, я же ответил не прямо. — Он откинулся на спинку стула. — Были. Мало того, за короткий период я поменял их достаточно. И, Тань, я ни разу ни за кем не бегал. Не знаю, почему так получается, но большинство моих знакомых женщин в этом отношении гораздо активнее меня, они стараются завоевать меня, взять штурмом, как вражескую крепость. Один раз я попал в курьезную си

Туацию, получив сразу три интимных предложения в течение часа.

— И что ты отвечаешь на такие предложения? Отказываешься?

— Зачем? Я люблю секс, и если женщина мне нравится, то мы обычно находим компромисс. Я называю свои условия, выслушиваю, чего хочет она, и... — Он сделал не-определенный жест рукой.

— Значит, у тебя все происходит на договорной основе? Как деловое соглашение. И какие условия ты оговариваешь? — Таня немалым усилием сдержала желание съе-хидничать, спросив, сколько стоит удовольствие оказаться с ним в одной постели.

— Разумеется, это не деньги. Я не альфонс. — Он будто читал ее мысли. — И мои условия самые обычные. В принципе, каждый мужик обязан предупреждать, чего от него можно ждать, чтобы потом не было недоразумений. Но у нас большинство мужиков предпочитает врать. Наобещает такой кавалер рай земной и золотые горы, получит свое и слиняет. А женщина ждет и надеется. Я сразу выкладываю, как все произойдет, и не связываю ничем ни себя, ни женщину. Звучит прагматично и достаточно жестоко, посколь-ку я сразу разбиваю все розовые мечты, связанные с моей персоной, но в конечном итоге я поступаю более честно. Потом, я ведь никого не принуждаю. — Он плутовато улыбнулся.

— Ты меня заинтриговал. Просветил бы, о чем должен предупреждать честный мужчина.

— О своих намерениях. Я, к примеру, в ближайшие пять-семь лет не женюсь совершенно точно, поэтому требую, чтобы никго не питал надежды стать моей женой. Жениться я попросту не хочу и тем более не желаю, чтобы меня женили силой. Правда, если женщина «залетит» или обвинит меня в изнасиловании, конечно, я выберу загс, чтобы не очутиться за решеткой.

— И как ты борешься с такой угрозой?

— Только не словами — женщины коварны. Скажет одно, сделает другое. Есть одно надежное приспособление как раз для таких случаев, продается оно в аптеках и называется презервативом. Вот только хихикать не надо! Правда, я покупаю их не в аптеках, у меня только импортные, и ни

Когда не доверяю это дело женщине — мало ли, дырявым окажется. Чем он хорош: при его применении не бывает детей, и ни один суд не докажет, что там побывал именно я: следов не остается. Опять же при таком количестве случайных связей, как у меня, есть риск подхватить какую-нибудь заразу, а гак я защищен.

— Говорят, что с ним никакого кайфа не испытываешь.

— Чушь. Женщина практически не чувствует резины, ей это без разницы, а я привык. Зато спокоен за последствия. Но это не все мои условия. Еще одно требование — чтобы об этом никто не знал. Терпеть не могу, когда мне перемывают косточки в женской компании. Так что получается — без сплетен, без надежд, без последствий.

Таня мыла чашки, он курил. Почему-то ей казалось, что его рассуждения — сплошное притворство. Не может быть, чтобы восемнадцатилетний парень, в лице которого еще сохранилась детская мягкость, был настолько рационален. Все разложил по полочкам, всему нашел название и объяснение, не оставил места лишь для чувств. Скорее всего он просто набивает себе цену, старается показаться недоступным. Может, его бросила самая первая девчонка и он после этого притворился очерствевшим — чтобы с ним не обошлись так второй раз.

Саша подошел к окну, оперся о подоконник; глядя на темную улицу, задумчиво сказал:

— Мне нравится смотреть на падающий снег. Снежинки летят бесшумно, они скрывают грязную землю, делают ее белой и красивой, прячут все ее грехи. А если глянуть вверх, то этот бескрайний снеговорот завораживает, хочется подняться, взлететь в самую середину снежного роя. Если долго смотреть не отрываясь, то кажется, что стал снежинкой, что кружишься и летишь, и ничего нет вокруг, кроме холодных звездочек. Я люблю снег, люблю бродить по улицам во время снегопада. Снег чистый и холодный, ему нет дела до нас и наших проблем. Он накрывает меня, успокаивает, и мне кажется, что я стал его частью — таким же холодным, равнодушным и белым. Смешно? — Он внезапно обернулся к Тане, и его взгляд на самом деле был холоден.

Тане не было смешно — она жалела его. Она живо представила себе, как он идет среди заснеженных деревьев, как подставляет ладони сыплющимся сверху снежинкам. И они не тают на его руках. Что он пережил, что с ним произошло, если он такой замороженный? Почему он оледенел?

— Ты напомнил мне сказку о Снежной королеве. Но даже там лед в конце концов растаял, — попыталась пошутить Таня.

— Да. А знаешь, — он вновь устремил взгляд за окно, — мне до слез жаль ее. Она так старалась, возводя свое совершенное царство, она создала своеобразную утопию, она искренне верила, что счастье — это покой и холодная красота. Она ведь на самом деле не хотела зла кому-то, она делилась с людьми, чем могла, она хотела, чтобы они поняли ее, чтобы были так же счастливы, как она. И ей было ужасно одиноко. А люди оказались жестокими. Они не были способны понять ее, хоть на миг взглянуть на ее царство ее глазами, увидеть отточенную красоту ледяных кристаллов. Да, эта красота неживая, но ведь от этого она не перестает быть красотой! Люди бездумно разрушили творение Снеж-ной королевы, своего рода шедевр, они посмеялись над ней, как варвары над римлянами, они сделали ее символом зла, чтобы никому не пришло в голову обвинить их в вандализме. А она виновна лишь в том, что отличалась от людей, в том, что ошиблась, поделившись своей святыней с недостойными.

Он вновь замолчал. Таня выключила свет на кухне — он не шевельнулся. Замирая и не дыша, она приблизилась к нему, обвила руками его торс, прижалась к спине. Он не сделал попытки повернуться к ней лицом, но и не отстранился. Несколько минут они стояли так, затем он коротко вздохнул и, похоже, только тут обратил внимание на Таню. Слегка удивленно он глянул на нее через плечо, предложил покурить.

Загорелся желтый электрический свет; Сашка казался угрюмым, а Таня после его «снежных» откровений окончательно перестала верить его предыдущим высказываниям. Он же мечтатель, романтик, думала она, он не может быть настолько расчетлив, как хочет казаться. Бросив взгляд на часы — девять вечера, — она подошла к нему вплотную, принялась перебирать его кудри и, как бы между прочим, недоверчиво заметила:

— Плохо верится в то, что ты способен даже целоваться без любви.

Он пожал плечами:

— По своему опыту могу сказать, что отсутствие любви между партнерами особой роли не играет. Женщина не замечает разницы, поскольку я достаточно техничен, а мне любовь с успехом заменяет тщеславие.

— То есть?

— Видишь ли, все до единой женщины, затаскивавшие меня в постель, недоступны для других — кроме мужей, разумеется. И мне льстит их внимание. Опять же про физиологию не стоит забывать.

Последняя его фраза добила и разозлила Таню.

— Ох, Матвеев, вот только не надо притворяться хуже, чем ты есть!

— Я сказал тебе правду.

— Да врешь ты все! Ты просто играешь на нервах, напрашиваешься на сострадание, не более! Правильно, где ждать любви, если ты спишь с замужними! Ты найди себе нормальную девчонку, и от твоей меланхолии следа не останется.

— Под нормальной девчонкой ты подразумеваешь себя?

— Хоть бы и так! Не думаю, что я хуже остальных твоих любовниц.

Он смотрел на нее с нескрываемым сожалением, затем горько усмехнулся и устало сказал:

— Мои условия ты знаешь. Но соглашаться не советую — ты потом, не сейчас, а через год или два, будешь раскаиваться.

Таня оперлась руками о стол, наклонилась над ним.

— Позволю себе не прислушаться к твоим советам. Но сначала я хотела бы знать — раз уж мы начали торговаться, — что я получу в обмен на соблюдение твоих условий. — Она говорила отрывисто, еле сдерживая раздражение.

— Все, что я делаю, я делаю на совесть, — флегматично отозвался он. — На данный момент могу обещать только это. Ну и, конечно, я нигде не буду хвастаться. О том, что я был у тебя, не узнает никто, если ты сама не проболтаешься. Кстати, мои условия распространяются и на меня — не только ты, но и я ничего не могу требовать. Мы оба не имеем никаких прав друг на друга. — Он поднял на нее

Глаза. — Тебя еще не отпугнуло мое рассудочное отношение к таким вещам?

— Представь себе — нет.

— Хорошо. Пусть будет так. — Он достал из заднего кармана джинсов квадратную упаковку из серебристой фольги. — Вот.

Когда она поняла, что держит в руках то самое «аптечное средство импортного производства», то залилась краской и хотела отказаться от своего решения, а еще лучше — влепить ему пощечину за его оскорбительную прагматичность. Но не сделала этого, подумав, что скоропалительное отступление будет выглядеть просто глупо. К тому же под лежачий камень вода не течет, а так хоть была надежда разубедить его, разбудить от ледяного сна.

Недовольно хмыкнув, она ушла в свою комнату. Положила упаковку на столик у маленького ночника, разобрала постель. Выпрямилась и замерла: бесшумно подобравшись сзади, он положил ладони на ее плечи, слегка сжал пальцы. На мгновение Таня ощутила прикосновение его волос к своей щеке, когда он наклонился, покрывая поцелуями ее шею. Он был удивительно нежен, это шло вразрез с его сухим отношением к любви, и Таня предпочла верить своим представлениям о нем, а не его словам.

Она приникла к нему, слабея от ласк; он целовал ее, закрыв глаза, его руки жгли кожу даже через одежду. Как-то незаметно он раздел ее, подтолкнул к постели...

Он все делал не так, как прежние ее возлюбленные, и эта новизна была великолепна. Он сводил ее с ума, она забыла обо всем, она жила только его жгучими ласками. Покусывая губы, она еле сдерживала рвущийся наружу крик, она была без сил и почти счастлива. Но... Четверть двенадцатого он поднялся, подобрал с пола свою одежду и ушел в ванную. Накинув халатик, Таня вышла из кометы проводить его.

Из ванной он вернулся такой же безразличный, как и несколько часов назад. Таня опешила, не поверив своим глазам, но факт оставался фактом — они оставались чужими друг другу людьми...

Сидя на подоконнике в неосвещенной кухне, Таня тихо плакала. Этот человек на самом деле не имел души, и он вовсе не преувеличивал, говоря, что он — один холодный

Разум. А она, наверное, уже никогда не забудет эти часы наедине с ним, она не разлюбила, даже узнав его. Она едва слышно всхлипывала, глядя за окно, в темноту. Где-то там шел совсем молодой человек, подставив черноволосую голову так любимому им падающему снегу...

Глава 2

РОЖДЕНИЕ ЦЕЗАРЯ.

«ОРЛЯТА УЧАТСЯ ЛЕТАТЬ»

24 мая 1988 года, 17.30

СССР, Москва, Беляево, ул. Миклухо-Маклая

За окном безумствовал май. Окончательно проснувшаяся природа напоминала людям, что настала самая пора для любви, для счастья, для цветения. А Сергей Иванович Маронко, в определенных кругах более известный как Ученый, был в бешенстве.

Стоя одной ногой в могиле, не в силах противостоять сталкивавшей его туда болезни, он напоследок решил сделать хотя бы одно доброе дело. Взял на работу двух парней с улицы. У обоих не было ни дома, ни семьи, оба в глаза своих отцов не видели... Маронко отнесся к ним так, как, по его мнению, должен был отнестись дальновидный начальник, желающий получить преданных помощников. Не более того. Ребята оказались достаточно умны, чтобы понять: им было на роду написано гнить на свалке и стать отбросами общества, и шанс встать на ноги и вырасти толковыми людьми дается лишь единожды. Работали они отлично; ра нее, еще во времена подпольных цехов, Маронко часто привлекал молодых ребят для исполнения мелких поручений и каждый раз быстро отказывался от их услуг за ненадежностью. На этих он мог положиться всецело, они в свой шанс вцепились мертвой хваткой. Пожалуй, хоть и называли их щенками, но похожи они были на волчат — такие же непримиримые, диковатые, недоверчивые. Верили только Маронко, а в остальных видели врагов.

Но все пошло не так, как он планировал. Попривыкнув к новой жизни, освоившись, ребята перестали видеть в Маронко только заботливого начальника. Началось все с

Миши, оно и понятно: детдомовские воспитанники, даже перешагнув порог юности, норовят увидеть отца или мать в любом взрослом, принявшем участие в их судьбе. За ним и Сашка потянулся. Сначала он удивлялся, когда парни нахально требовали у него совета, какой обычно просят у отца, но потом и он...

Он долго не признавался себе в этом, но и он привязался к ним. Судьба обделила его — двенадцать лет лесоповала отняли у него не только лучшие годы жизни, но и надежду иметь когда-нибудь собственных детей: сказались-таки жестокие простуды. А семью иметь хотелось.

Его друг Василий, молодой бесшабашный парень, предчувствуя смерть и зная, что Сергей любит его жену, написал письмо, в котором поручал семью Маронко. Через не-сколько дней после получения этого сумбурного послания стало известно, что Василий разбился на полигоне... Он рад был бы выполнить просьбу-завещание, он заботился об Анне и Светке, но его семьей, настоящей семьей, они не стали бы: Светка никогда не отнеслась бы к Маронко, как к отцу, и глупо было бы винить ее в этом — Василия она боготворила.

Ребята с самого начала значили для него больше, чем просто работники. Он занимался не только их профессиональным обучением, но и досугом, хотя эта сторона их жизни его интересовать не должна была. Удивительно, но они сочли его «условия работы» абсолютно правильными и единственно возможными. Должно быть, потому, что они больше походили на суровое отцовское воспитание. В конце концов и Маронко признал существующий факт. Да, привязался, да, они увидели в нем отца. Может, оно и к лучшему. Ему оставалось только взяться за них всерьез. А они... Умные, сильные, здоровые — любой отец гордился бы такими сыновьями.

Он сделал все для того, чтобы парни не пошли по его стопам. Сам преступник, он менее всего хотел для них такой же ненадежной судьбы, тайной жизни и угрозы тюремного заключения. Он дал им возможность хорошо зарабатывать — во-первых, чтобы приучить к честному труду, во-вторых, чтобы у них не возникало острой потребности в деньгах — одной из основных причин, толкающей молодежь на преступление. Он помог им получить образова

Ние — во-первых, чтобы они стали самостоятельными и уважаемыми людьми, во-вторых, чтобы они думали об учебе, а не о криминале. Придумав насыщенный распорядок дня, он предельно загрузил их — во-первых, чтобы у них были разносторонние интересы и занятия, во-вторых, чтобы у них не оставалось времени ни на что другое.

Хотя Маронко скрывал от них свою теневую деятельность, они о ней узнали. И тогда он прямо предупредил, что они потеряют все, если вздумают заняться криминалом. В этом отношении он надеялся на Мишу, более рассудительного и приземленного, чем Саша. Сашка — тот ради интереса мог втихаря попробовать свои силы на новом поприще, но Маронко очень хотел верить, что Миша на правах старшего, больше видевшего и более серьезного человека сумеет удержать взрывного, импульсивного и энергичного Сашу от опрометчивых шагов.

Они учились — и прекрасно учились! — тщательно соблюдали распорядок дня, вечерами подрабатывали. По идее, им некогда было заниматься чем-то посторонним. Маронко всегда был в курсе их увлечений и интересов, держал их под жестким контролем. Ничего подозрительного в их поведении не замечал.

...Удивительно, как жестоки и бесчувственны иногда бывают люди. Почти все знакомые Маронко смеялись за его спиной. Они, имевшие семьи, не могли понять, почему он так заботится о «щенках». Сытый голодного не разумеет; многие были уверены, что причуда Ученого — признак приближающегося маразма. На мальчишек косились, их сторонились, а кое-кто подлизывался — как-никак, фавориты. Чего только о них не говорили! Доходило до абсурда: парни жили в одной квартире из соображений экономии, так их сочли «голубыми». А вместе с ними в том же втайне — высказаться вслух дураков не было — подозревали и Маронко. Ему было обидно: ну что странного в его желании воспитывать их? То, что они практически взрослые? Ну, извините, уж какие есть... Сколько людей растят приемных детей, и никто не удивляется, не смеется над ними. А он превратился в выжившего из ума старика.

Правда, кое-кто понимал Маронко. «Военная» часть Организации включала в себя четыре бригады: одной руководил он сам, двумя другими — Лысый и Хромой, а четвер-

Т: й — Шурик Василъченко, здоровенный детина по прозвищу Слон. Интересная, надо сказать, личность. С тринадцати лет входил в состав одной из самых страшных банд Новгорода, в пятнадцать загремел за решетку. Троих совершеннолетних членов банды приговорили к расстрелу, одному дат и десятку, а Шурику — восемь лег. Вышел на свободу, приехал к своему чудом не попавшемуся подель - щику, который был родом с Кавказа, через два года женился на его сестре и продолжал разбойничать. С Ученым по-знакомился в возрасте двадцати шести лет, и общий язык они нашли далеко не сразу. Маронко опасался работать с ним — грабежи, три убийства, восемь лет зоны в период становления личности, — мало ли какие зверства он способен учинить? Но, как ни странно, именно Слон оказался самым спокойным из всего «офицерского» состава. Имея наиболее жестокий послужной список (Лысый сидел за квартирные кражи, Хромой — за угон автомашины), он практиковал относительно мягкие, по сравнению с тем же Хромым, методы работы.

И именно он во время одной из приватных бесед, когда Маронко обронил, что его достали сплетники, сказал: «Сергей, я тебя не понимаю. Ты что, не можешь сказать, что они твои родственники? Дети какой-нибудь троюродной сестры из какого-нибудь Усть-Илимска, причем от разных мужей, поэтому и фамилии у них разные. Она отправила их в Москву учиться или еще что-нибудь в этом роде, а ты не смог отказать родственнице и взялся присматривать за ними. Конечно, особой любовью у братвы они пользоваться не будут — братва никогда не любила «сынков», — но, по крайней мере, никго не будет строить предположений по поводу их «голубизны», да и тебя оставят в покое. Ты можешь сказать все, что угодно, — все равно ни у кого не хватит наглости проверять твои слова». У Маронко на тот момент созрело аналогичное решение, но было приятно слышать, что Слон по-человечески поддерживает его. Он объявил ребят своими внебрачными детьми. Якобы мать Михаила, испугавшись участи матери-одиночки, подбросила его в детдом, и Маронко, узнав об этом спустя много лет, еле нашел его. А мать Саши сказала сыну, что его родной отец мертв, испугавшись, что испорченная биография отца отрицательно скажется на судьбе сына. И своего отца

3 Зак. № ЮУЗ Морозов

65

Он нашел только после смерти матери. Ребята согласились с этой байкой, а для ее подкрепления он стал их крестным отцом. Сашка, уже по собственной инициативе, пошел и получил новый паспорт, изменив отчество — Миша от рождения был Сергеевичем. Но, как Слон и предсказывал, ребят больше любить не стал и, хотя и не старались лишний раз унизить...

Новость, которую с гаденькой улыбочкой принес Хромой, была просто убийственной. Неделю назад он снял молоденькую блондинку, оказавшуюся кидалой, и лицом к лицу столкнулся с... сынками — Матвеевым и Соколовым.

Конечно, они попытались выкрутиться из дурацкого положения. Сашка устроил вполне правдоподобную сцену ревности, заодно основательно пройдясь по мужским до-стоинствам Хромого, и тот отомстил. Зная о том, что парням запрещено заниматься чем-либо противозаконным и поймав их на этом, он наябедничал Ученому.

Парни, оказывается, разбойничали, и не однажды. Действовали по обычному сценарию: девица находила «созревшего» клиента, привозила его в условленное место, после чего клиент получал удар по затылку и отключатся. Парни быстро освобождали его от лишних денег и скрывались. Но начали они недавно, если судить по тому, что об их деятельности не знали не только менты, но и свои, беляевские.

Маронко здорово недолюбливал Хромого, недолюбливал именно из-за его личных качеств. В деле он был хорош, как никто другой, но пакости от него жди в любую минуту. Причем мелкой, несущественной, но чрезвычайно неприятной. Вот как с парнями — открыто злорадствует, что те не оправдали доверия: Ученый опозорился! Маронко тос-кливо думал: жаль, что ребята попались Хромому, а не тому же Слону. Тот бы их не выдал, сам шеи посворачивал бы, но не выдал...

Звонок в дверь оборвал его невеселые размышления. Еще раз взглянув на буйство красок за окном, Маронко отошел в глубь комнаты, показавшейся ему сырой и мрачной, как склеп, уселся на диван. В кресле напротив с усмешкой на крысиной мордочке притулился Хромой, не скрывавший торжества. Вызванные Маронко парни вошли в комнату, пригибаясь, чтобы не врезаться лбом в притолоку; он

Жестом показал им — «встаньте у стены». Беззаботные, не чуют угрозы; приказ выполнили с явным недоумением: что за смотрины им устроили? Очень холодно Маронко произнес:

— Михаил, два года назад я предупредил тебя: если ты совершишь еще хотя бы одно преступление, у тебя будут неприятности. Ты помнишь?

— Помню.

Никакого смущения, абсолютно невинный взгляд.

— Тем не менее ты занялся разбоем.

Маронко намеренно обращался к одному Михаилу, показывая, что отвечать придется ему, как старшему. Тот удивленно приподнял брови:

— Ничего подобного.

— И ты тоже невинен, как ягненок? — повернулся Маронко к Саше.

— Мы ничего противозаконного не делали, — уверенно ответил он.

Потрясающая наглость, ведь в глаза врут! Покосившись на Хромого, Сергей Иванович замены, что тог тихо бесится.

— Значит, разбоем не занимались, — подытожил Маронко. — Тогда потрудитесь объяснить сцену, произошедшую неделю назад между вами и Борисом. Насколько я помню, мне вы сказали, что будете находиться в другом месте.

Они переглянулись, но ничего, кроме мальчишеского озорства, в их взглядах не было — ни страха, ни отчаяния. Саша вздохнул, со смущенной улыбкой поднял глаза на Маронко, извиняющимся тоном сказал:

— Сознаюсь, лгал. Но совсем не в том! Я познакомился с девчонкой, она всем хороша, кроме одного — путана. Мне это не нравилось, и я решил отучить ее от этого бизнеса. Выслеживал, перехватывал ее, заставлял вернуть деньги клиенту — вот как с Хромым — и отказаться от его обслуживания. Я скрывал, что у меня такие трудности в личной жизни, неудобно жаловаться как-то. Поэтому я обычно предупреждат, что мне нужно время по моим институтским делам, а сам ехал за ней. Лгал — но только в этом!

— А Миша тоже был одержим желанием сделать твою девушку порядочной? — ехидно осведомился Маронко.

Саша замялся, потом недовольно сказал:

— Не совсем. Она не слишком разборчива с клиентурой, разные типы попадаются. Один мне чуть череп не проломил — я же ему весь кайф обломал. Мишка меня страхует.

Что ж, в меру убедительная версия. Маронко стало интересно, что теперь скажет Хромой, есть ли у него доказательства обвинений.

— Как тебе, Борис? — обернулся он к Хромому.

— Как, как... Девица эта ни разу не работала честно, в кабаках халдеям отстегивает, чтобы помалкивали. И про этих двоих, — он кивнул в сторону парней, смотревших на него с удивлением, — тоже кое-что слышно...

— Про тебя тоже много чего слышно, — перебил ею внезапно вспыливший Саша. — Ты сам, своими глазами, что-нибудь видел? Мне плевать, какая слава у Людки, но ты видел меня?! Я тебя кинул? Ты можешь назвать имя хотя бы одного человека, который покажет на меня пальцем и скажет: «Этот меня обул»? Может, ты сам всех обуваешь, а на меня валишь? Еще и сплетни разносишь. А насчет Людки — забудь. Я тебе один раз сказал, могу и повторить — она под тебя не ляжет, хоть ты лопни от злости. Можешь подставить меня, но до Людки не доберешься.

Хромой взорвался — какой-то мальчишка хамит, — попробовал осадить его, в перепалку немедленно влез Миша. Хромой едва не в крик срывался, но мальчишки гнули свое. Он твердил, что они грабили, а они утверждали, что он мстит за то, что ему помещали покувыркаться с блондинкой. Маронко поймал себя на невольном злорадстве: Хромого с его скользкими пакостями трудно было прищемить, и теперь он брал реванш, позволив своим воспитанникам хамить ему. В глубине души он сочувствовал им и потешался, наблюдая, как они вдвоем насели на Хромого. Тот терялся от их наглости — они ему слова не давали сказать, а Ученый занял нейтральную позицию - злился и еще больше уступал парням. Забавно это выглядело: Хромой пытался говорить с ними как бандит с бандитами, а они разговаривали как честные с честным. Не принимали его правил, навязывали свои. В конце концов Матвеев не выдержал:

— Ладно, Хромой. Предъявляешь — обоснуй.

От его невыдержанности не осталось и следа, последнюю фразу он выговорил холодно и резко. И с этого момента Маронко к спору не прислушивался — ему все было ясно. Конечно, парни криминалом баловались, но при Хромом они в жизни не сознаются, и поймать их не удастся, да и ни к чему это. Откинувшись на спинку дивана, он бросил рассеянный взгляд на мальчишек, чьи способности явно недооценил. Лица открытые, умные — и не подумаешь никогда, что преступники. Образованные, хорошо воспитанные, элегантные, с прекрасными манерами — в России бывали такие, но только не среди бандитов. Мошенники, карточные шулеры, даже воры — но не бандиты, не члены группы. А у этих уже сейчас намечается тенденция к сколачиванию команды под руководством Саши — вопреки предположениям, главным был именно он. Хотя если подумать, то это закономерность, и Маронко изначально неверно оценил положение — Саша значительно более инициативен, тогда как Миша инертен и склонен к подчинению.

В свое время Маронко строил Организацию по старым канонам. Разумеется, весь уклад именно российского криминалитета не предусматривал существования такой структуры, как мафия, поэтому он поначалу собрал банду, надеясь в будущем реконструировать ее. И совершил ошибку — хотя на банду его детище не было похоже, но принцип построения оказался в корне неверен и для мафии не годился совершенно. Организация пока еще была силой, но она становилась все консервативнее. Руководили ею люди, прожившие жизнь по давно введенным и известным не только ворам законам; их привычки были во многом одинаковы, эти люди с большим трудом принимали нововведения, плохо приспосабливались к быстро меняющимся условиям жизни. Неся на себе груз многолетней ожесточенности и сознания, что они вне общества (а это сознание, что ни говори, сильно давит на психику), они все труднее выглядывали за рамки «заповедей». И милиция вычисляла их давно отработанными методами, основанными на знании все тех же «заповедей». Эта деятельность стала рутиной, пора было все менять.

Но как? Взять, к примеру, Хромого. Начать с того, что немногие помнят его имя — большинство предпочитало

Обращаться к нему по прозвищу, — и закончить тем, что его крыло построено на лагерный манер, а сам он — уголовник, и не более того. Уголовник, а никакой не мафиози. Можно, конечно, заставить его отказаться от этого клише, но сможет ли он жить по-другому?

Закладывая фундамент мафии, Маронко опирался на людей, прошедших «академию» и имевших вес в криминальном мире. Все они были проверенными и надежными, риск провала снизился до минимума, они имели колоссальный опыт, их знания неоценимы, но... Это люди прошлого, и свое слово они уже сказали. Во многом это закоснелые и ограниченные люди, они стараются только поддерживать налаженный бизнес. Организация сейчас в расцвете, но пройдет несколько лет, ее лидеры состарятся, скелет мафии отомрет, сгниет изнутри. Организация рухнет под собственной тяжестью, будущего у нее нет. А ведь это дело его жизни...

Пока есть время, надо исправлять положение. Проводить большую часть стариков на заслуженную «пенсию», сделать их инструкторами, наставниками и набрать молодежи. Даже с полным отсутствием опыта. Молодежь вдохнет жизнь в старое дело, ее задор и энтузиазм подхлестнет старые кадры, заставит и их работать в полную силу — кон-куренция есть конкуренция, на одном авторитете далеко не уедешь. И в дальнейшем создать еще один отряд, несколько обособленный от других, своеобразную «летучую бригаду» из одной молодежи. Этакий мафиозный спецназ.

Пользуясь моментом, он повнимательнее пригляделся к своим воспитанникам. Запрещать им что бы то ни было теперь бесполезно: они вошли во вкус. Миша еще туда - сюда, с неохотой, но подчинится, а Саша... Запретный плод сладок, и он будет добираться до него всеми способами. Сейчас он попался Хромому, значит, в дальнейшем будет хитрее, его и прижать не удастся. Единственный путь удержать обоих в узде — контролировать - всю их деятельность. Хотят воровать? Видно, на роду им так написано; лучше заняться ими сейчас, пока их не взял на примету кто-нибудь другой. Интересно, кто из них получится? Сашка к власти рвется... Пока рано загадывать, пусть поработает под чьим-либо началом, потом — в одиночку по «индивидуальным заданиям». Э, нет, в одиночку его никуда пускать нельзя — молод еще, зарвется; зато в паре с Мишей они будут хороши. И только потом станет ясно, оставлять ли его в составе отряда или выделить.

Кому бы их отдать? К себе нельзя, это факт; к Хромому — тем более, замордует. Из Лысого учитель, как из свиньи парикмахер, только испортит мальчишек. Остается Слон. Ни ломать, ни баловать он их не будет, он умеренно жесткий, но не жестокий. Опыта у него маловато, это плохо, но тому, что знает, он научит на совесть. Эх, ему бы опыт Лысого, хитрость Хромого — и Слон был бы идеалом бандита. Но придется обходиться тем, что есть.

Перебранка все еще продолжалась. Не дожидаясь специального приглашения, парни расселись по стульям; они обменивались с рассвирепевшим Хромым ехидными репликами, сильно отклоняясь от темы. Пора осаживать.

— Хватит, — оборвал их Маронко.

Он никогда не повышал голоса — зачем? Его слышали всегда, сквозь гомон любой громкости. Все трое моментально затихли — парни непрошибаемо спокойные, Хромой покраснел от злости. Глядя на свои сплетенные пальцы, обхватившие колено, Маронко сказал:

— Саша, в трехдневный срок положишь мне на стол двадцать тысяч. При просрочке с тобой будут обращаться так же, как с другими нашими должниками. Что это за прелесть, хорошо себе представляешь?

Тот кивнул, опустив глаза — прятал недовольство.

— Прекрасно. Впредь научишься не хамить старшим и не устраивать таких безобразных сцен, как сегодня. Я думаю, штраф заставит тебя вспомнить правила элементарной вежливости.

Хромой старательно делал равнодушный вид — рад, что парни налетели на неустойку, но за что их наказали, он понял вряд ли. Думает, что на этом разбирательство закончено. Ан нет, теперь его очередь. Тоже охамел — в надежде уколоть босса выложил ворох обвинений, которые не смог обосновать, да еще и скандал устроил.

— Борис, то же самое относится к тебе. Ты не прав.

Надо было видеть, как у него вытянулось лицо. Его не

Так задел сам факт - неустойки — это он уже проходил, — как то, что его наказали в присутствии обидчиков и на ту же сумму. Молча достал бумажник, с видом оскорбленного достоинства отсчитал несколько стодолларовых купюр, положил на журнальный столик, сухо спросил:

— На сегодня я свободен? - Да.

Поднялся, ушел. Саша, явно повеселев, проводил его взглядом, толкнул Мишу локтем в бок:

— Мишка, ты все понял? В присутствии отца скандалить нельзя, нам влетело именно за это.

— Пополам? — спросил Миша, имея в виду штраф.

— Дома разберемся.

Телохранитель Маронко запер дверь за Хромым. Саша усмехнулся и проделал ту же операцию с баксами. Что ж, это можно понимать как отказ от дальнейшей лжи: при честной работе у них обоих такой суммы быть не могло. Выждав еще с минуту, Маронко спросил:

— Убивали?

— Нет, — отозвался Саша.

— Оружие есть?

Он кивнул. Миша сидел молча, своим поведением лишний раз подтверждая догадку Маронко о лидерстве Александра.

— Сдавайте.

Саша удивленно посмотрел на него.

— Мы его днем не носим.

Ну правильно, дураки они, что ли, ехать к нему вооруженными? Телохранитель на входе в квартиру обыскивал всех, если не было специального распоряжения не трогать гостей. Засветиться легче легкого.

— Какое оружие?

— «Макары» и газ. Номера мы сбили.

— Где храните?

— Дома тайник сделали.

— Чья идея?

— Относительно чего? — не понял Саша.

— Относительно нового бизнеса.

—- Моя. И идея, и сценарий.

— А ты, Миша, безропотно подчинился? — насмешливо спросил Маронко.

— Я подумал, что лучше я буду работать в паре с ним, чем его грохнут или он найдет себе «левого» помощника, — спокойно ответил Миша.

Глядя Саше в глаза, Маронко зло спросил:

— Скажи, тебе что — денег не хватало? Таким заработком, как у тебя, редкий специалист, даже директор похвастаться может. Тебе мало было?

На мои цели — мало. — В его глазах не читалось никакого сожаления или раскаяния. Потрясающее нахальство.

— Что же это за цели?

— Разные... — Он замялся.

— Говори, не стесняйся.

— Их слишком много, и все они, как на подбор, — детские и смешные.

— Ага, и ты боишься, что я тебя на смех подниму. Это действительно весьма забавно — тратить деньга, полученные разбоем, на детские цели. Но ты все равно рассказывай.

Саша вздохнул и с явной неохотой, но совершенно другим тоном сказал:

— Вообще-то, в этом нет ничего смешного. Мало того, мне неприятно лишний раз вспоминать об этом, но... Отец, ты болен, и самое плохое может случиться в любую минуту. Мы уже достаточно взрослые, чтобы понимать дальнейший расклад. Твое место займет Хромой; братва нас не любит, только терпит, и то — пока ты жив. После твоей смерти мы в лучшем случае останемся на нулях. Я не хочу снова на вокзал, Мишку тоже не тянет бродяжничать. Я долго думал, как избежать этого, не садясь тебе на шею, и понял, что единственный выход — собирать свою команду. Честно зарабатывать деньги можно только в теории, а на практике нас задавит рэкет. Хромой нас прикрывать не будет, это точно, он приложит все усилия, чтобы разорить нас. Мы обязаны что-то противопоставить и ему, и остальным рэкетирам. Чтобы не быть убитыми им или другими, мы должны стать бандитами сами. И мы зарабатывали, так сказать, стартовый капитал. Пока Ты жив, моя команда тебе никоим образом не помешает — Союз большой, двоим места хватит, — а в будущем к нам никто не подступится.

— Не думаю, что из тебя вышел бы хороший командир, — негромко сказал Маронко. Черт побери, парень прав, и его слова задевали по больному месту, но, если это показать, если одобрить его действия, он выйдет из-под контроля. И в конце концов, надо помнить прежде всего о

Том, что он нарушил приказ. — Хромому ты попался, и это счастье — мог нарваться на ментов. Не самый лучший старт.

Саша изумленно распахнул глаза.

— Это не старт. Я думал, Хромой больше знает... Мы через пару недель собирались еще двоих ребят брать. И не попались мы. Если бы я не раскрыл карты, даже ты не зашел бы дальше подозрений. Понимаешь, отец, я просто не хотел до поры до времени делиться своими планами, поэтому и скрывал все. Но в любом случае это далеко не старт, хотя и первый серьезный прокол за все время.

— Да? Это уже интересно. И сколько вы этим занимаетесь?

Они переглянулись. Саша прищурился:

— Или с середины, или с конца октября, я точно не помню.

Теперь удивлялся Маронко — он не ожидал, что они не просто пробуют силы, а уже основательно поднаторели в этом деле.

— И как часто вы выезжали?

— В среднем два-три раза в неделю. Как время свободное ПОЯВЛЯЛОСЬ.

— И при такой активности вас ни кто. не засек? Плохо верится. Не заливай.

— Ну почему... Клиенты у нас в основном заезжие были, не москвичи, нас самих никто не видел — мы всегда со спины заходили. Мы нигде не светились и не болтали. Не наглели — брали только деньги, чтобы на сбыте краденого не попасться. Народ на нас не сильно обижался — мы же не дочиста обирали, документы никогда не трогали и не калечили. Даже золото не брали — оно иногда дорого как память, за него народ злится, а деньги — дело наживное. Нам и денег хватало.

Все, их надо срочно пристраивать — созрели. Надо же, тихим сапом, чуть ли не на виду у всех работали, уже и методика выработана... Маронко потянулся к телефону, вызвал Слона.

Парни молча ждали, понимая, что до сих пор была лишь предварительная беседа.

— Итак, вы решили стать бандитами, — задумчиво сказал Маронко, глядя в стену перед собой. — На блатную романтику, на риск и приключения потянуло, книжек про

Робин Гуда да капитана Блада начитались... Хорошо. Я дам вам возможность увидеть настоящий рэкет, настоящий бандитизм, на своей шкуре почувствуете, что это такое. Прежде чем собирать команду, надо самим побыть под чьим-то началом, правильно? Посмотрите, поучитесь. По - крупному поработаете, на разборки покатаетесь. Постреляете, и в вас постреляют. Не исключено, что убьют. От ментов побегаете, не исключено, что и сядете — я вас выкупать не стану. Не привлекает вас такая перспектива — тогда расстанемся сейчас, без претензий друг к другу. Будете бохмбить, как считаете нужным, попадетесь мне — обойдусь с вами, как с любым другим конкурентом, не попадетесь — ваше счастье. Выбирайте. — Он равнодушно пожал плечами. — Две минуты на размышление.

— Одно уточнение можно? — спросил Саша.

Маронко кивнул, ожидая, что они пойдут на попятную

И вернутся к прежнему образу жизни, только без криминала.

— Если мы откажемся от кустарщины, под чьим началом будем работать?

Вариант отказа от криминала им в голову не пришел. Значит, давно и твердо решили пойти по стопам своего приемного отца.

— Это не имеет значения. Можете работать во всех отрядах по очереди, это уж как мне захочется.

Между собой не советовались, решение принимал один Саша. Видимо, у них уже четко было решено, кто командует парадом. Через две минуты Саша заявил, что они пред-почитают входить в состав группировки, а не бомбить на стороне. Странно, Сергею Ивановичу казалось, что Сашка с его честолюбием выберет свободу. Выходит, он умеет подчинять свои амбиции рассудку, потому что принял более разумное решение.

— Запомните две вещи. Во-первых, образование у вас должно быть законченным. Успевайте как хотите, но если вы бросите учебу или вас выгонят, то я вышвырну вас на помойку. Во-вторых, все ваши шаги с этой минуты будут предварительно санкционированы вашим непосредственным шефом. За любую самоволку ответите. Ясно? — жестко спросил Маронко.

— Уж куда яснее, — пробормотал Саша.

Никаких вопросов они больше не задавали и возмущения не показывали — куда подевалось нахальство?

Слон не заставил себя долго ждать. Вошел в комнату, и пространство сразу уменьшилось; поздоровался со всеми, с трудом втиснулся в кресло, где недавно сидел Хромой, опасливо глянул на ножки — не подломятся ли под тяжестью его мощного тела?

— Шура, — начал Маронко, — у меня к тебе поручение несколько специфического характера.

Слон покосился на парней, удивляясь, что Ученый начал какие-то секретные разговоры при них, но ничего не сказал.

— Вот эти два молодых человека с сегодняшнего дня поступают в твое распоряжение.

Забавно оттопырив толстые губы, Слон поскреб гигантской пятерней в затылке.

— Что они умеют?

— Ничего.

— А что тогда они у меня будут делать?

— То же самое, что и все остальные. Сам посмотришь, на что они годны. И скажи мне, пожалуйста, что с Терещенко?

Терещенко был должником, от кредиторов прятался, хотя расплатиться мог.

— Ну, человеческой речи он не понимает. Мы нашли, где он отсиживается, и сегодня мои люди удостоят его визитом. Может быть, такой язык он поймет лучше.

— Правильно. А этих двоих, — он показал на притихших Александра и Михаила, молча ожидавших конца беседы, — забирай прямо сейчас. И, Шура, смотри в оба: это не подарок, хлопот с ними будет много — они склонны к самодеятельности.

— Нет проблем, — пожал плечами Слон. — С такими недостатками я бороться умею.

Когда они ушли, Маронко стало удивительно тоскливо. Не сумел он удержать парней от криминала, не тот выбор

Сделали. Но уже ничего не изменишь. Жаль, ох как жаль!

* * *

До самой осени Маронко не видел своих мальчишек и начал скучать без них. Слон никому не говорил, что воспитанники Ученого входят в состав его бригады. Поначалу

Ребят приняли в штыки, травили, как опальных фаворитов. Слон не вмешивался, хотя иной раз доходило до серьезного мордобоя — пусть сами постоят за себя, пусть покажут, на что они способны без высокого покровительства. Прошло две или три недели — и ситуация переменилась. Они побывали на первой разборке, показали себя наилучшим образом; Слон начал загружать их работой — ничего, справлялись, успевая одновременно сдавать летнюю сессию в вузах. К августу их зауважали, с ними стали считаться. Авторитет набирали стремительно; в начале сентября Слон поставил Сашку над десятком боевиков, присвоив ему ранг «звеньевого».

Очень интересное положение было у Миши — он стал левой рукой и вторыми мозгами Саши, они везде и всюду находились вместе. Окрестили их незамысловато: Сашку Матвеем, Мише оставили его детское прозвище Финист. Никаких претензий Слон к ним не имел, отзывался о них как о способных и бесстрашных ребятах, полагался на них, как на старых закаленных бойцов.

Летом Маронко набрал много молодежи, увеличив численность Организации почти вдвое. Хромой язвил, говоря, что с удовольствием взял бы к себе «сынков», да только они куда-то пропали — прозрачный намек на то, что Ученый жалеет своих любимчиков. В присутствии Маронко он прятал желчь, а в обществе других бригадиров его ядовитые реплики оставались без ответа — кроме Слона, никто не знал о местонахождении «щенков», а Слон отмалчивался.

Работал и парни хорошо, действуя с холодным рассудком. без ненужной жестокости и без лишних слов. Со своими подчиненными Саша обращался умело, никто не чувствовал себя оскорбленным тем, что им командует мальчишка.

Был еще один важный этап, за который Маронко в глубине души сильно переживал — так называемый «экзамен на красный цвет». Для того чтобы дать им возможность продвинуться дальше, их следовало проверять на убийстве. Вещь неприятная и для большинства людей звучит жутко, но для карьеры в Организации такое испытание было жизненной необходимостью. Кровь сразу покажет, чего стоит человек; после этого человек либо ломается, либо не останавливается более ни перед чем. А мало ли что в жизни

Случается? И разборки, и заказные убийства, и свидетели... Все бывает. Судя по тому, что Сашка поднялся на первую ступень, экзамен он прошел, и хорошо прошел. Но вот на-сколько сильно переломался его характер?

Слушая отзывы Слона, Маронко убеждался: пришла пора выделять Сашу как самостоятельную боевую единицу. Видимо, командир «спецназа» из него все-таки полу-чится. И в конце сентября Маронко пригласил Слона для отчета.

На журнальном столике ожидала шахматная доска с расставленными фигурами — вернейший признак того, что беседа будет долгой и задушевной. Маронко не спешил; Слон после первых ходов спросил:

— Сергей, анекдот хочешь? Цезарь вчера рассказал, так моя жена до колик смеялась.

— Ну, расскажи.

- Вовочка пришел из школы весь такой взбудораженный и начал приставать к папе, который увлеченно читал газету: «Паш, что такое партия?» Папа у Вовочки, сам по-нимаешь, коммунист, но первокласснику' не понять партийной терминологии. Поэтому папа выкрутился очень просто: «Видишь, я газету «Правда» читаю? Это газета партии, партия очень умная, она руководит нашей страной, как я нашей семьей». — «Значит, ты — партия?» — уточняет Вовочка. «Нуда», — отвечает папа, читая увлекательную статью про хоккей. Вовочка убежал, через две минуты прибегает снова: «Папа, а что такое правительство?» Папа начинает злиться и, чтобы побыстрее отделаться от любозна-тельного отпрыска, применяет ту же семейную аллегорию: «А это как наша мама — хозяйством заправляет». Вовочка кивнул и целых три минуты не беспокоил папу. А потом спрашивает: «А что такое профсоюз?» Папа кинул мстительный взгляд в сторону кухни, где гремела тарелками теща, и говорит: «А это бабушка — всеми командует, всюду лезет и ни черта не делает». — «А рабочий класс?» — «А это ты, Вовочка, школу прогуливаешь и двойки таскаешь. Вырастешь, как раз рабочим классом и станешь». Вовочка отстал. Вечером все ложатся спать — папа с мамой в одной комнате, бабушка с Вовочкой в другой. Погасили свет, папа влез на маму, и туг Вовочке приспичило в туалет! А для того, чтобы попасть к вожделенному горшку, надо разбулить бабушку и пройти через комнату родителей — комнаты в квартире смежные. Вовочка к бабушке: «Ба, я какать хочу!» Бабушка косится на другую комнату: «Подожди, внучек». — «Ба, я не могу». — «Ну совсем чуть-чуть подожди». — «Я обкакаюсь!» Скрепя сердце бабушка берет его за руку и ведет через комнату родителей, деликатно отворачиваясь от кровати. А Вовочка с чувством говорит: «А-а, партия дерет правительство, профсоюз на это глаза закрывает, а рабочий класс — хоть обосрись!» — Слон засмеялся. — Я не умею рассказывать, у Цезаря лучше получается.

— Что за Цезарь? Впервые слышу это прозвище, уж больно громкое.

— Вот-вот! Я тоже голову ломал: что, думаю,, за Цезарь в моем отряде и я его не знаю? А это Артем Матвея переименовал.

— Сашку? — Маронко не скрывал изумления. — За что ему такие почести? Цезарь все-таки императором был.

— За то, что десять дел одновременно делает. И все, заметь, с полной отдачей. Бог его знает, как ему это удается. И заслуживает такое прозвище. Мальчишка, совсем юнец, всего-то девятнадцать, а забываешь об этом. Удивительная голова, на редкость умный парень. Я не хочу сказать, что Финист плох — нет, он тоже очень способный, но он второй. А Цезарь — первый. У меня они вдвоем делают столько. сколько все остальные. Первый раз таких ребят вижу. Знаешь, что мои мужики говорят? «Ученый — мужик умный, он не стал бы с ними цацкаться, будь они лохами». Отличные парни. Светлые головы и железные нервы. Ни черта не боятся, нигде не теряются. За любую работу берутся. Хочу их универсалами сделать.

— Я сам этим займусь, — задумчиво сказал Маронко.

— Ты заберешь их? — огорчился Слон.

— Да, — кивнул Маронко и шутливо добавил: — Сам подумай, если они такими темпами начнут подниматься по служебной лестнице, ты через пару недель будешь вынуж-ден уступить свое место. Лучше я сразу выделю их. Будем надеяться, что меня они спихнуть не решатся. По крайней мере, в ближайшие три месяца.

— Не думаю, что этого стоит ждать вообще — непочтением к старшим они не отличаются.

— Да ну? — Маронко насмешливо приподнял брови. — Один раз я их штрафовал.

— Я в курсе — Хромой рассказывал. Жаловался на несправедливость. Очень его задело, что наказали на ту же сумму, что и Цезаря, будто Цезарь — ровня ему... — Слон запнулся. — Конечно, они пошли наперекор тебе, я уже догадался, что ты отдал мне их в силу необходимости. Но ведь у них не было другого пути! Кто их окружал? Бандиты. Это естественно, что они пошли по твоим стопам. И я тебе вот что скажу: все сыновья в большей или меньшей степени хамят отцам. И я хамил отцу, и мой отец восставал против деда. Это в порядке вещей, гораздо хуже, когда парень — подлиза. Такой будет трусом и подлецом. Сыновей только надо время от времени осаживать, чтобы помнили, кто в семье старший. Меня отец порол, ты своих наказываешь материально. У меня самого два сорванца растут, так что лег через десять те же проблемы придется решать и мне. Но твои в этом отношении — молодцы. Ни малейшего неуважения к тебе, ты у них — Господь Бог, — заверил Слон смеющегося Маронко. — Другое дело — Хромой. Не знаю почему, но они его терпеть не могут.

— И мне это не нравится. Если они останутся в непримиримой оппозиции, то через пять лет я буду иметь дело с двумя враждующими командами под одной крышей. Не думаю, что это пойдет на пользу делу.

— Ну да. Лысый и Хромой с одной стороны, Цезарь — с другой.

— Лысого со счетов можешь скинуть. Он вне закона.

Слон вытаращил глаза и даже рот открыл, услышав такую сногсшибательную новость. Маронко пояснил:

— Июньские разборки с чеченцами помнишь? Скольких ты похоронил? Троих? А раненых сколько у тебя было? А в других отрядах? Двоих людей Бориса арестовали в марте. Тоже помнишь, как он нервничал, да? Вот Борис и поехал к Олегу — за жизнь побеседовать, заодно и «черную кассу» забрать: сомневаюсь, что под охраной Лысого деньги в безопасности.

Слон забыл про шахматы, все никак не мог опомниться от потрясения. Надо же, Лысый, один из ветеранов, пришедший в группировку в семьдесят восьмом году, человек,

Казавшийся настолько надежным, что ему доверили хранить «черную кассу» Организации, — и предатель.

— Вот так, Шура. А моих ребят пришли завтра вечерком ко мне.

— Жаль мне расставаться с ними, ей-Богу — жаль!

— Ничего, я думаю, ты еще до Нового года с ними на совете увидишься. Так что готовь резюме для Сашки — ты его учил, тебе и представлять его остальным бригадирам.

— Сергей, одно «но»: я не проверял их. Ни одного, ни второго.

— То есть? Ты хочешь сказать, что Сашка пошел вверх с чистыми руками?

— Ага. Ну, как с чистыми — на разборки они ездили, может, и грохнули кого в суматохе. Там особенно не углядишь, кто куда попал. Но специально я их не проверял. Хотел, но случая не было. Я же не отправлю их охотиться за прохожими! И не продвинуть их я не мог — слишком умны для боевиков.

— Ладно, не оправдывайся, не на суде. Это уже не важно.

В принципе, Маронко был доволен. Если уж суждено им стать бандитами, так они, по крайней мере, будут незаурядными бандитами. За два месяца без всяких испытаний подняться на первую ступеньку способны только единицы. И кто знает — может, именно эти двое мальчишек лет через двадцать сумеют объединить под своей эгидой весь криминальный мир России? Пока не случилось ничего, что заставило бы думать иначе.

ПЕРВАЯ КРОВЬ

Играть в шахматы с Маронко было задачей весьма непростой. Обставлял он практически шутя, но при этом терпеть не мог, когда противник сдавался без боя. Самым интересным для него был процесс подавления сопротивления.

Саша уже минут пятнадцать ломал голову над ситуацией на шахматной доске. Он тоже не любил быстро сдаваться; играть он начал недавно, но премудрости забавы философов древности постигал быстро, и накануне партия с

Отцом затянулась на полночи. Поколебавшись, он передвинул ладью и откинулся на спинку кресла, ожидая хода Маронко. Тот не торопился и, как бы невзначай, поинте-ресовался:

— Если не ошибаюсь, ты знаком с Леной Муравич?

Случайных вопросов у Маронко не бывало, и Саша

Мгновенно просек, о чем пойдет разговор. Ленкин отец был судьей, и именно от него в значительной степени зависела судьба двоих боевиков Хромого, арестованных в марте этого года.

— Знаком. Она учится на юрфаке МГУ, мы с Мишкой помогали ей поступать. А ее лучшая подруга учится в одной группе со мной.

— Ты знаком с отцом Лены?

—- Я бываю у них дома.

Зачем-то отец подставил под удар коня; конечно, Саша не удержался от искушения и воспользовался «промахом». Тот не огорчился потерей.

— Чем он сейчас занят, ты в курсе?

— В курсе.

Маронко оторвал взгляд от шахматной доски.

— Сложилась очень непростая ситуация. Прокурор сде лал все, что мог, из шести убийств, инкриминируемых нашим людям, доказано только три, но и при этом прокурор обязан запрашивать высшую меру наказания. А вот судья может или согласиться с ним, или сохранить им жизнь. На данный момент все зависит от судьи Муравича, и, к сожалению, он оказался неподкупным человеком. Мало того, по достоверной информации, он намерен вынести смертный приговор. Сам понимаешь, это не в наших интересах.

Саша прекрасно все понимал — не дураком мама роди ла. Люди будут молчать, зная, что и в тюрьме, и на зоне им обеспечат нормальную жизнь, что их семьи не будут жить впроголодь. Но в случае «вышки» терять им будет нечего, они станут цепляться за малейший шанс выжить и могут сдать всех, кого знают.

— Я думал об этом — судья при мне обмолвился, что будет судить двух «беляевских бандитов». Может быть, воздействовать на него через дочь? Он любит ее и не захочет, чтобы она погибла или пострадала иным образом.

Маронко мелко засмеялся:

— Фу, какой ты нехороший. Собираешься надругаться над невинной девушкой, к тому же подругой твоего брата. Он тебе шею не свернет?

Издевается, подумал Саша и в тон ему ответил:

— Обязательно свернет. И исключительно потому, что я позволил заподозрить, будто он личные интересы ставит выше деловых.

— Значит, вы оба одинаково бездушны. А как же любовь?

— Дело есть дело. И насчет женщин мы с ним думаем одинаково. Лена Мишке такая же подруга, как мне моя однокурсница, но это не тс женщины, из-за которых имеет смысл терять голову. Впрочем, я сомневаюсь, что такие вообще бывают.

— Бывают, но речь не о них. Твой вариант неудобен тем, что разом ты и Миша выдаете свою причастность к Организации, а мне пока хотелось бы оставить вас в тени. Вы общаетесь с этой девушкой, вас возьмут на примету в первую очередь. Тем более, что бесследно исчезают только трупы, а с живыми людьми обычно бывает масса неприят-ностей. Нет, пусть Лена наслаждается жизнью и свободой, ей страдать не за что, она еще не успела никому встать поперек дороги, а вот ее папеньку надо... — Маронко «стел» Сашиного слона и выжидательно посмотрел на него.

Саша только тут понял, зачем тот сдал коня. Расставил' ловушку, теперь Саша получит мат через три, нет, четыре хода. Больше ему при всем желании не продержаться.

Отец прав: судью придется убрать. Затевать какие-то кампании со смещением и поздно, и ненадежно, и хлопотно. И сделать это должен Матвеев, за это говорили многие факторы. Во-первых, в Организации за ним до сих пор держится репутация папенькиного сынка, капризного шефского баловня. Даже среди своих никому в голову не придет, что это сделал именно он: не пошлет же Ученый, в самом деле, своего любимца на такой риск — попасться как нечего делать, Муравич все-таки судья, а не грузчик из винного магазина. Во-вторых, с точки зрения следствия у Матвеева нет никаких причин недолюбливать судью. Даже с его дочерью встречается не он, а Мишка. У них нет ничего такого, чтобы повздорить. И, в-третьих, он больше подходит для этой роли, чем Мишка: в толпе случайные свидетели

Быстрее обратят внимание на блондина, тогда как брюнеты менее заметны — их больше.

— Я мог бы заняться этим, — безразличным тоном, как если бы речь шла о том, кому идти за хлебом, обронил Саша.

Мат, безусловно, был неизбежен, но он увидел шанс продержаться подольше и сходил очень странным, на взгляд Маронко, образом.

— Что-то я не пойму, зачем ты так пошел, — задумчиво протянул тот. — Пора тебе выбираться из детских штанишек, пора. Пребывание в учениках тебе больше ничего не даст, я планирую поставить тебя — и Мишу, разумеется, — на серьезную работу. Но предварительно хотел бы убедиться, что у тебя хватит решимости на отчаянный шаг. Я мог бы поручить судью любому из «аварийщиков», но сделаешь это именно ты — в порядке экзамена.

— Сколько у меня времени?

— Неделя. А вот если я гак пойду, что ты будешь делать?

— Только не сдаваться. Времени мне хватит с лихвой, потому что уклад жизни судьи и его семьи я в общих чертах знаю.

— Надо досконально. Ты не наемник, тебе придется учитывать абсолютно все случайности на десять лет вперед. Мат. Могу тебя обрадовать: играть с тобой стало инте-ресно. Это достижение, хотя ты постоянно делаешь одну и ту же тактическую ошибку. Ты пытаешься навязать мне свои правила, еще не научившись играть. Запомни: командовать можно только тогда, когда ты знаешь и умеешь заведомо больше и противника, и соратников. Теперь давай проанализируем технические ошибки.

Маронко разложил на столе листки с записями ходов, и часа два, если не больше, они потратили на разбор ошибок и промахов Матвеева. Маронко посмеивался: «Ох, и налепил ты глупостей, хоть и Цезарь». Саша чувствовал себя неловко, слыша из уст отца свое прозвище, — он не мог к нему привыкнуть, уж больно торжественно, многообещающе оно звучало. Ему виделась в нем насмешка; лучше бы его оставили Матвеем. Но братве больше нравилось называть его именем римского императора, и ничего с этим поделать было нельзя. Между прочим, он действительно обладал редкой способностью делать несколько дел одновременен

Но. К примеру, обдумывать порученное ему убийство и шахматные ошибки.

К шахматам отец относился очень серьезно, не без основания полагая, что эта игра сильно способствует развитию мыслительного аппарата. «Руками может работать каждый, но лидером будет только тот, кто умеет работать головой», — эту азбучную истину он ежедневно вдалбливал в головы братьев.

На прощание Маронко сказал:

— Просчитаешь все варианты, выберешь наиболее удобный и придешь ко мне — уточним детали.

На составление «сценария» у Саши ушел один вечер. Это было его первое убийство, первая кровь, и готовился он к нему самым тщательным образом. Добросовестно перебрал несколько вариантов, отвергая их один за другим.

Можно засесть на крыше со снайперской винтовкой; сложность заключалась в том, что стрелял он неплохо, но снайпером не был, мог и промазать. Потом, мало ли кому взбредет в голову залезть на ту же крышу... Вариант с ДТП отпадал за ненадежностью: судью надо убить, а не временно вывести из строя. Попав под колеса, он мог выжить. Да и следы останутся, город есть город — свидетелей много, все случайности учесть невозможно, милиция всегда под боком. Возможность применения холодного оружия Саша отверг сразу — нож хорош в драке, в ближнем бою, в помещении, но для его цели не подходил.

Оставалось только ехать к нему на дачу. Судья проводил там три дня в неделю — с вечера пятницы до вечера понедельника. Это было удобно: семья покидала его в вос-кресенье, и часы одиночества судья посвящал своему хобби — писал детективы по документальным источникам. Даже грозился когда-нибудь взять и все разом опубликовать. Для срочного вызова в город на даче был установлен телефон. В качестве сторожа жила кавказская овчарка по кличке Аида, псина страшного вида и редкого для ее породы добродушия. Еще имелось ружье — судья любил поохотиться. Существенное удобство предоставлялось временем года: начался октябрь, и в будни дачный поселок будто вы-мирал. Свидетелей быть не должно, а дождливая погода поможет скрыть следы.

И Саша, и Мишка еще по весне обзавелись машинами,

Но свою «девятку» в качестве транспортного средства он отверг: могли заметить номера. Часть пути ему придется проделать пешком, точнее, бегом — до дачи он доберется на электричке, от дачи до проходившего неподалеку шоссе пробежится, а там его подберет Мишка. На шоссе никто не заметит машину, если, конечно, она не будет стоять на обочине слишком долго.

До шоссе было девять километров по подъездной дороге и пять напрямую, через лес. Что такое пять километров бегом для здорового девятнадцатилетнего парня? Пустяк. У шоссе было еще одно неоценимое преимущество по сравнению с другими возможностями отхода: если милиция появится сразу — во что трудно поверить, но что следует учесть — и по его следу пустят собаку, то на автостраде все следы оборвутся.

Осторожный Мишка посоветовал подставить какого-нибудь лоха в качестве липового исполнителя. Загоревшись этой идеей, Саша сочинил целую пьесу. Требовалось найти человечка, осужденного именно Муравичем, недовольного приговором, отбывшего срок и мечтавшего слегка потрепать нервы непреклонному судье. Трудностей с этим не ожидалось: кредо судьи — «Я не имею права жалеть преступника, ибо так я дополнительно наказываю потерпевшего» — было известно многим, так что недовольных хватало. Такой человек в течение нескольких дней названивал бы судье, угрожал — разумеется, представившись, — за что ему была бы обещана приличная мзда. А в день гибели судьи Мишка брался ликвидировать не только свидетеля, но и его труп. Убийство автоматически спишут на счет «мстителя», найти которого окажется невозможным.

Маронко план одобрил; координаты «мстителя» дал на следующий же день, облегчив задачу своим воспитанникам. Сорокалетний тщедушный мужичонка, получил один-надцать лет за изнасилование, в тюрьме его опустили, и он жаждал подложить судье свинью. Естественно, он и не чуял, что своими звонками предваряет реальное убийство.

В понедельник Саша не явился в институт. Их с Мишкой алиби Маронко брал на себя, так что об этом можно было не думать. В три часа дня — судья уезжал около семи вечера, так что запас времени имелся — Саша сошел с электрички на пустой перрон. Очки, шляпа, длинные волосы собраны в косичку и упрятаны за воротник неуклюжего поношенного плаща, прекрасно скрывавшего униформу — кожаные черные куртку и штаны. Он долго соображал, как избавиться от самой особой своей приметы — оттопыренных ушей — и в конце концов просто приклеил их к черепу пластырем. Получился самый что ни на есть непримечательный вид.

До места осталось сто метров — долой маскарадный костюм. Свернул все в тючок, щелкнул зажигалкой. Сверху накрапывал мелкий дождик, но он не мешал одежде гореть. Черной тенью Саша скользнул вдоль заборов, вглядываясь в окна соседних дач — все пустуют. Прекрасно. Рука в перчатке плотно обхватила рукоятку «Макарова». Он был левшой, но в этом случае ему придется стрелять с правой руки или с двух — чтобы баллистическая экспертиза не показала особую примету убийцы. И еще несколько минут он стоял, пытаясь успокоиться. Шутка ли — первое убийство, он впервые должен убить человека, такого же, как и он сам.

Собравшись с духом, он в последний раз оглянулся — улочка была пустынна, как в первый день сотворения мира, признаков жизни в окрестных домах не наблюдалось, — перепрыгнул через относительно невысокий забор. Собака выбралась из будки; избавиться от нее необходимо — при всем ее добродушии она бросилась бы защищать хозяина. С колена, с двух рук Саша выстрелил первый раз. Аида дернулась, жалобно взвизгнула и упала, царапая землю лапами.

От звучного грохота заложило уши. На веранду выскочил судья с ружьем и оцепенел: он не ожидал, что стреляли так близко, думал, что где-то на соседних дачах. Узнав Мат-веева, он ахнул:

— Что тебе нужно? Зачем застрелил собаку? Живую мишень нашел?

Саша растерялся — он не так рисовал себе эту сцену. Думал, что ему придется идти в дом, и не предполагал, что судья успеет схватить ружье. Едва шевеля мгновенно пере-сохшими губами, он ляпнул первое, что пришло в голову:

— Мне нужна шкура.

Кровь бросилась в лицо взбешенному Муравичу. Сойдя с крыльца, он закричал, судя по всему, абсолютно не испытывая страха:

— Вон! Вон отсюда, подонок! Тварь, живодер недобитый...

Саша молчал; оказалось, что выстрелить в человека, который смотрит тебе в глаза, разговаривает с тобой, невероятно трудно. Секунды шли, он не двигался, тщетно пытаясь заставить себя думать о чем-то постороннем.

Судья бестрепетно подходил к нему, опираясь на ружье, как на палку. Невероятным усилием воли переломив себя, Саша выбросил вперед руку с пистолетом... Пуля пробила плечо — промах, — Муравич уронил ружье, попятился, глядя расширенными глазами в лицо убийце, от шока он не испытывал боли:

— Из-за собачьей шкуры убить человека?! — воскликнул он.

И тут Саша неожиданно улыбнулся. Страшно, зловеще, аж у самого в груди похолодело. На какой-то момент ему показалось, что у него остановилось сердце. Но разом унялась дрожь в руках и коленях.

— Не из-за шкуры. Привет тебе из Беляева...

Медленно он поднимал руку, пока в прорезь прицела

Не попало побелевшее лицо онемевшего судьи. Одно движение пальцем, и переносица провалилась внутрь головы...

Дурнота комком подкатила к горлу, с висков стекли капельки холодного пота. Ощущение холода в груди исчезло, нога ослабли, руки тряслись. Саша отвернулся от трупа, стараясь перебороть приступ рвоты, ему стаю страшно и ужасно противно.

Издыхая, завыла собака, этот звук привел Сашу в чувство. Он здесь время теряет, как слабонервный мальчишка, а ведь Соколов на шоссе не будет дожидаться его часами! Уже совершенно спокойно он подошел к судье, убедился, что тот мертв и задание выполнено, бросил пистолет радом с телом и одним прыжком перелетел через забор.

Безлистые ветви деревьев хлестали его по лицу, ноги разъезжались на прелой листве. Саша бежал что было духу, едва успевая прикрывать глаза руками. Прыгал через лужи, цеплялся за сучья, падал, спотыкаясь об осклизлые корни деревьев. Мысленно он не один раз поздравил себя, что предусмотрительно обзавелся именно кожаной униформой. Она не промокает и не рвется; последнее качество во время бега через лес пришлось особенно кстати: будь он одет по-другому, уже на десятке сучков повисли бы клочки ткани, отмечая его путь...

...Выйдя на опушку, Таня устало присела на поваленный ствол дерева, поставила корзинку рядом. Несколько часов блужданий по лесу ужасно ее утомили. Она оглянулась — Ленки Муравич и Олега, ее младшего брата, видно не было.

Последний раз в этом году она ездила за грибами. Таня обожала собирать грибы, равно как и Ленка; в этот раз они за два дня набрали прилично, можно было бы и не ходить сегодня, но слишком велико оказалось искушение задержаться на даче хоть на день. Таня даже институт прогуляла.

Она взвесила корзину на руке — тяжело. И на даче стоят еще две такие же корзины. Хорошо, что Ленкин отец не уехал в воскресенье, он на машине, хоть не придется мучиться с тяжестями в электричке. Где-то вдали один за другим хлопнули три выстрела; лес есть лес, охотники стреляют, рассеянно подумала Таня, перебирая грибы. Наверно, надо бы найти Ленку, пока она не ушла слишком далеко, и возвращаться на дачу. Хватит, набрали достаточно, с грибами еще возни на полночи будет, а завтра — в институт. Но подниматься не хотелось — Таня сидела удобно, густой кустарник с трех сторон будто прятал ее, а ей сквозь ветви были прекрасно видны и опушка, и шоссе. Она почувствовала себя наблюдателем в убежище, потом усмехнулась, махнула рукой на свои фантазии и вновь склонилась над корзиной.

Шорох, треск сучьев совсем поблизости заставили ее замереть; осторожно, затаив дыхание, Таня повернула голову, вытянула шею... В десяти метрах от нее, тяжело дыша и опираясь рукой на корявый ствол осины, стоял Матвеев собственной персоной! Откуда, спрашивается, взялся Матвеев в лесу у Ленкиной дачи? Чудеса какие-то, ей-Богу.... Ошеломленная Таня молча разглядывала его. Какой-то странный он был, не такой, как обычно. Мокрые волосы в косичке — он даже летом, по жаре, так не делал, чтобы не «светить» свои оттопыренные уши, — на ушах повязки из пластыря, весь затянут в черную кожу, будто в комбинезон или скафандр. Глаза безумные, как у наркомана. И грязный, как свинья. Где, интересно, он так вымазался? Будто услышав ее мысли, Матвеев сорвал пучок жухлой травы, с ожесточением принялся оттирать одежду. Перчатки не снял — как родился в них.

Таня хотела окликнуть его, но что-то удержало ее от этого шага. Может, интуиция, а может, и сознание, что после целого дня хождений по лесу она выглядит не лучшим образом. Трудно сказать, что именно сыграло решаю- ' Шую роль, но она так и не покинула свое убежище, затаилась, пытаясь угадать: что Матвеев будет делать дальше?

А он, отчистив одежду, уселся на корточках под мокрой осиной и уставился на шоссе. Через несколько минут на трассе показалась вишневая «шестерка», вырулила на обочину, остановилась, и из нее вышел... Мишка Соколов! Вот это номер! У них что, стрелка здесь забита? Матвеев, однако, не пошевелился; Мишка, не торопясь, спустился вниз по насыпи, пошел к лесу. Выглядел он жутко: кожа сине - зеленого цвета, как у мертвеца, глаза тусклые, остекленевшие. Такое ощущение, что он был тяжело болен.

Михаил зашел за кустики, расстегнул ширинку; Тане захотелось глупо хихикнуть — он стоял к ней лицом всего в пяти шагах и ее не видел. Конечно, ничего особенного в том, что ему потребовалось справить нужду, не было, но она еле сдерживала смех.

Не поворачивая головы, Матвеев негромко спросил:

— Порядок?

— Относительно. Меня до сих пор наизнанку выворачивает. Сам за руль сядешь, я не понимаю, как я до этого - то места доехал — я дороги не видел.

Матвеев пожал плечами.

— Только отъедем пару километров отсюда, чтобы мне не слишком «светиться».

Соколов вернулся в машину, уселся на водительское место, открыл заднюю правую дверцу. Прижимаясь к земле, Матвеев метнулся к дороге, нырнул в «Жигули».

Машина скрылась из виду, а Таня терялась в догадках: что бы все это могло означать? Таинственная встреча Матвеева и Соколова на опушке леса заняла ее воображение целиком и полностью. Подхватив корзину, пошла искать Ленку; делиться подсмотренным секретом Таня не собиралась — она имела зуб на подругу. Ленка летом строила глазки Матвееву, правда, безответно, но Таня все равно обиделась. И незачем посвящать ее в тайну Сашки — он явно не хотел, чтобы его видели, и ему будет очень неприятно, если Таня проболтается. А у них и так последнее время отношения стали прохладными... К тому же Ленка наверняка ре

Шит, что он приезжал исключительно затем, чтобы вдали от лишних глаз — то есть от Тани — полюбезничать с ней. Даже в лес пошел искать ее. Нечего давать ей повод задирать нос.

Ленку с Олегом Таня нашла довольно быстро; они безоговорочно поддержали ее предложение возвращаться. Они еле тащили свои корзины, ставшие вдруг неподъемными, с трудом переставляли ноги, обутые в облепленные грязью резиновые сапоги. Разговаривать не хотелось; Таня чувствовала, как нарастает напряжение. Странная штука — усталость: пока она твердо не решила, что сбор грибов закончен, бодрость сохранялась, а стоило повернуть к дому, как сразу захотелось все бросить и упасть. Дурное настроение усиливалось не только от мысли, что до дачи им топать не один километр, но и из-за усилившегося дождя.

Когда они подходили к даче, шел ливень. Не летний — теплый, обрушивающийся сплошной стеной, а осенний — ледяной, резкий. Ленкин брат вслух размечтался, что отец разрешит промокшей до костей молодежи пропустить по сто грамм — для сугреву, чтобы не простудиться. Налетел ветер; Таня съежилась в ожидании, пока Олег ухитрится просунуть руку в щель калитки и открыть щеколду. Со вздохом облегчения она собралась последовать за ним, но наткнулась на его спину. Олег пятился, оттесняя девушек, одновременно пытаясь непослушными руками захлопнуть перед - собой дверцу. Слегка отупевшая от усталости Таня ничего не понимала, но, когда Олег повернулся лицом, ей стало не по себе — он был смертельно бледен, губы прыгали, он пробовал что-то сказать, но не мог.

Ленка оттолкнула его, ворвалась в калитку... Медленно, зажав уши ладонями, Таня осела на землю... От звериного, жуткого вопля звенело в голове, она зажмурилась, и тогда перед глазами мелькнуло яркое видение — Матвеев, в черной, блестящей от дождя коже... В долю секунды она поняла все. Стреляли вовсе не охотники — трагедия разыгралась здесь, на Ленкиной даче.

Но при чем здесь Матвеев? Молодой парень с доверчивыми ореховыми глазами и обворожительной улыбкой — и бандит?! Хотя... "Гане припомнились все его странности — его непонятная работа, его самостоятельность, его замкнутость. У него всегда были деньги, он никогда не «стрелял» пятерку до стипендии, он купил машину, учась на первом

Курсе — ну откуда у студента такие средства? Объяснение могло быть только одно — он бандит.

Ленкин отец лежал на спине, раскинув руки; светлый песок дорожки почернел, пропитавшись кровью. Ружье валялось рядом, и чуть в стороне — мертвая собака, общая любимица Аида... Ленка билась в истерике, Таня успокаивала ее, прекрасно понимая тщетность своих усилий. Приехала милиция, «Скорая»; спрашивается, зачем трупу врач

Их начали допрашивать; внезапно Таня осознала, что судьба Матвеева в ее руках. Стоит ей сказать, что она видела его и Соколова на опушке всего через полчаса после убийства, и он загремит за решетку. Вряд ли он сумеет выкрутиться. Она отчетливо вспомнила, как летом они валялись на безлюдном маленьком пляже на берегу Оки, совершенно голые, он гладил ее по спине, говорил какую-то чушь, а ей, разомлевшей на солнышке, было лень отвечать ему... Всего несколько ее слов — и все их маленькие чудесные праздники никогда не повторятся. Впрочем, они и так не повторятся — она больше не рискнет оставаться с ним наедине. Или рискнет? Нет, так нельзя. Он убил отца ее лучшей подруги, убил из корысти, нельзя его покрывать.

Она колебалась и тогда, когда их допрашивали, отвечала машинально. Только потом она поняла, что не выдала Матвеева. Ей стало немного жутко и почему-то весело — теперь она с точки зрения правосудия такая же преступница, она его сообщница. Таня истерически расхохоталась, но никто этому не удивился; врач, сделавший Ленке какой-то укол, после которого она перестала кричать и только всхлипывала, подошел к Тане. Она безропотно приняла лекарство, едва справляясь с приступами судорожного смеха. Это шок, уговаривала она себя, это пройдет. Завтра вас будет почти по-прежнему, вновь на лекциях рядом с ней сядет Матвеев. И Таня будет смотреть на мир такими же невинными глазами, как и он. Все останется по-прежнему. Только Ленкин отец убит, а она теперь сообщница бандита...

А ТАК ПОЯВИЛСЯ ЯКОВЛЕВ

Апрельское солнышко высушило трассу. Это оказалось весьма кстати, потому что ехать по мокрому асфальту на лысой резине — удовольствие, сами понимаете, ниже сред

Него. Настроение у Валеры Яковлева тоже было апрельским и совсем не рабочим.

Глянул в зеркало заднего обзора — никого на хвосте. Красота! Правда, при воспоминании о склоках с бригадиром колонны солнце моментально потускнело. Надо же, сволочи, что приспособились делать — пристраиваются в хвост и всех клиентов переманивают. Мало им показалось, что Яковлев работает на самой старой машине в парке. Валера выругался сквозь зубы: механики, падлы, заодно с бригадиром, так что свою тачку он ремонтировал сам. Доходило до маразма: подрядился соседу по дачному поселку дачу строить, каждый выходной мотался к черту на кулички на Волоколамку, а халтурные деньги отдал за ремонт машины вместо того, чтобы на себя потратить или матери отдать. И ведь чинил не в парке — там ее доконали бы, — съездил к ребятам в Медведково, в автосервис. Посмотрели там на него дикими глазами: дурак он, что ли, за свой счет государственную машину ремонтировать? Зато сделали тачку на совесть. Валера только резину да украшенное трещинами лобовое стекло менять поопасался — в ту же ночь ушли бы, и концов бы никто не нашел. Ремонта хватило на два месяца, и опять пришлось лезть в движок. Валера едва не плакал с досады; ребят из автосервиса винить не стоило — тачка рассыпалась от старости. Оставалось только молиться, чтобы не развалилась прямо на ходу.

А увольняться не хотел. Из самолюбия, из упрямства, еще черт знает почему, но не хотел. Стыдно было даже представить себе, что он может сдаться, уступить — он, Валерий Яковлев, никогда никому не кланявшийся. Поэтому' он упорствовал, ежедневно наживал лишнюю головную боль, несколько раз его били, но лизать пятки бригадиру он не соглашался.

В конце концов Валера решил, что вспоминать таксопарк в такую погоду — просто грех. Весна, а он о дерьме всяком думает. Нехорошо, товарищ Яковлев, мысленно укорил сам себя.

Эх, познакомиться бы с хорошей девчонкой! Валера остановился на перекрестке, рассеянно провожая взглядом пешеходов. Эта — уродина, и та — не лучше... Ух ты, какие ножки! Валера немедленно посигналил; девушка в мини-

Юбке обернулась с якобы недовольным видом, что-то сказала и пошла дальше. Валера рассмеялся.

Как всякий уважающий себя очень молодой и холостой таксист, он считал своим долгом приглядываться к каждой юбке, цепляться к каждой хорошенькой особе женского пола. Зачастую такие цепляния заканчивались вечером, точнее, ночью в приятной компании. Иногда знакомства не получалось. А год назад сю пытались женить, еле ноги унес. Такое тоже бывало.

Нет, девочки, девушки, женщины — это очень хорошо, это просто прекрасно, но работать тоже надо. Пока никто не мешает.

Черт же занес его в эти закоулки! Около «Динамо» спрос на такси небольшой, жители все больше общественным или личным транспортом пользуются. Или пешком ходят. Здесь прогуливаться — одно удовольствие, особенно летом, когда район тонет в пышной зелени. Валера решил, что хотел бы жить в этом месте. Но не работать!

Надо выбираться отсюда, подумал он и гут же увидел клиента. Молодой парень, сразу бросаются в глаза длинные волосы, дорогой костюм и импортный «дипломат» в руке. Посадить? Или не брать? Нет, надо. Остановил машину точно возле возможного пассажира. Тот наклонился к окошку:

— Беляево.

Что-то его легкомысленная прическа сильно противоречила всему остальному облику. И взгляд нехороший — тяжелый, оценивающий, прицеливающийся. Взгляд взрослого мужчины, ведущего далеко не мирный образ жизни. А уж место назначения... В парке поговаривали, что в Беляево последнее время стало опасно ездить — криминогенные кварталы. Валера замялся:

— Далековато.

Парень молча показал два пальца — платит вдвойне. В принципе, терять нечего. После таксопарка ему ни одна банда не страшна, тем более днем, а на «кидалу» парень не похож. Валера кивнул, завел счетчик. Парень устроился рядом, и Ватера едва рот не раскрыт: «дипломат» был пристегнут к руке пассажира наручниками. Лихо. И как только он не боится идти по улице с чемоданом денег? Даже если там не деньги, все равно что-то очень ценное, раз приняты

Такие меры предосторожности. Например, это может быть древняя и, разумеется, краденая икона. Одно хорошо: такие люди кидняком не балуются и таксистов не обижают — у них достаточно денег и нет желания иметь лишние неприятности.

Действуя одной левой рукой, пассажир достал сигареты, предложил угощаться. «Кент», отметил Валера. Парень п'но не из бедных. Кем он может быть? Фарцовщик скорее всего или валютчик на подхвате у кого-то из «акул».

— Чего вы так боитесь в Беляево ехать? Я четыре машины остановил, не сдут, и хоть ты тресни. Одному переплату предложил, так он с места рванул как ошпаренный.

— Я не боюсь, мне действительно неохота далеко уезжать от этого места. У меня знакомая здесь живет, я к ней обедать езжу. Да ничего, успеваю, наверное, — лениво соврал Валера. — А остальные... Сам посуди: кому охота свячлваться с клиентом, который везет чемодан денег?

— Если б там деньги были... Так, чертежи какие-то, — поморщился парень. — Я броневик и взвод охраны потребовал бы, если бы деньги вез.

Картина заднего вида мало устраивала Валеру. Зеленая - шестерка» шла как приклеенная с того самого момента, как ш взял клиента. Для проверки Яковлев поехал кружным путем. Для таксиста такой поступок вполне естественен — показания счетчика накручивает, — а вот частник бензин и время экономить будет. «Шестерка» не отстала. Факт, это за ними.

— Ты уверен, что везешь чертежи'?

— А что такое?

— Осел какой-то на хвост сел. Я вот думаю, кто ему нужен — ты или я?

Пассажир бессвязно выругался не по-русски. Приглядевшись, Валера радостно объявил:

— Не, это не за мной! За мной поодиночке ездят, а их там четверо! И здоровые такие... За тобой следить могут?

Парень кивнул. Валера удивился:

— А почему они сразу тобой не занялись? Почему ждали, пока ты в машину сядешь? Место назначения интересует?

— Конечный пункт им известен не хуже меня. Не в

Этом дело. Ты не обратил внимания, где я стоял? В десяти метрах от меня ментовская машина стояла.

— А-а, — понимающе протянул Валера.

Пользуясь относительно пустынной улицей, «жигуленок» обогнал их, нагло «подрезал», притормозил на обочине. Кто-то понадеялся, что взбешенный выходкой «чайника» таксист остановится, выскочит из тачки, будет громко ругаться и размахивать кулаками перед носом водителя «Жигулей». А тем временем остальные займутся обладателем «дипломата». Не тут-то было! Валера просвистел мимо, поддав газу.

— Что за пакость? — спросил он, имея в виду погоню.

— Так, мешаю кое-кому, — хмуро ответил парень.

— И что они с тобой сделают, если поймают?

— Как минимум пару-тройку ребер сломают. Это, конечно, не смертельно, но по морде лишний раз получать неохота.

— Оружие у них есть, не в курсе?

— Спроси что попроще... Вполне возможно, но стрелять не будут. Белый день все-таки, и почти центр города.

— Это здесь. А в Беляеве?

— А в Беляеве им никто стрелять не позволит, там свои хозяева есть.

— Откуда у тебя такая уверенность, что эти как раз не оттуда? У них на лбу не написано. Или ты всех бандитов в лицо и по имени знаешь?

— Вот ты любопытный... У меня нет уверенности, одни предположения.

Врал, конечно, и по поводу «чертежей», и по поводу грозивших ему неприятностей. Наверняка содержимое «дипломата» предназначалось не честным налогоплательщикам, и парень действительно многих знает, это дураку понятно. И уж, конечно, преследовали его не беляевские — не будут же они охотиться за добром, которое само к ним едет. Валера посочувствовал парню: рискует здоровьем и небось за мизерную плату. И ведь не особо нервничает.

— Что ж, раз стрелять не будут, волноваться не стоит, — заключил Валера. — Пусть висят сзади, сколько им нравится?

— Это ни к чему. Если есть возможность, лучше от них отделаться.

— Вам как, — дурачился Яковлев, — быстро или красиво?

— А в чем разница? — парень оживился.

— Если быстро — я брошу их на первом же перекрестке. А красиво — сначала дам тебе возможность позлить их. Повожу по центру, покажу достопримечательности нашего славного города и уйду из-под носа.

Парень недоверчиво хмыкнул:

— Обещания красивые, но где гарантия, что ты их выполнишь? И зачем злить? Они и так не отстанут.

— Во-первых, я легко уходил от настоящих спецов. Во - вторых, у меня в «бардачке» лежит «Дихлофос». Если не получится оторваться, брызнешь через окошко водителю по глазам, и все дела. Главное, чтобы они пару минут не мог - ш стронуться с места. А злить надо исключительно ради собственного удовольствия.

Ты его постоянно с собой возишь?

Кого?

- «Дихлофос».

— Ну да. Газ, конечно, удобнее, но за него менты забрать могут. А к «Дихлофосу» не придерешься — купил до мой тараканов морить, а в критической ситуации применил не по назначению. Говорят, для этих целей еще лак для волос подходит. «Дихлофос» только глаза разъедает, а лак еще ресницы склеивает.

Парень посмеялся.

— Господи, ну до чего только изобретательный русский народ не додумается! Ни одному нормальному иностранцу даже в голову не придет использовать парфюмерию в качестве оружия, а у нас — запросто.

Повеселились оба от души, изгаляясь над своими попутчиками. Те были в ярости, а достать обидчиков — руки коротки. Пока Валера водил их по городу, показывая обе-щанные достопримечательности, он познакомился с пассажиром. Александр, студент-экономист, второкурсник, из чего Валера сделал вывод, что ему от девятнадцати до двадцати трех лет — на более старший возраст он не тянул. Услугами такси, как и общественным транспортом, Александр пользовался редко — у него имелась своя машина. Он поинтересовался, с какой стати кто-то будет следить за

4 Зак. № 1073 Морозов

97

Рядовым таксистом; сплюнув в сердцах, Валера в общих чертах поведал о своем бунте против бригадира колонны.

Применять «Дихлофос», естественно, не потребовалось. Когда им надоело развлекаться, Валера завел упрямый «жигуль» в запутанные арбатские переулки, где сам черт мог заблудиться. Оставив попутчиков блуждать до вечера, он легко выбрался из лабиринта тупиков и проходных дворов, уверенно выехал на Калининский проспект. На всякий случай проверил — зеленой машины позади не наблюдалось.

При расчете Александр, не глядя на счетчик, протянул ему стольник, насмешливо пояснив, что это компенсация за пропущенный обед. И плата за цирк.

Значит, все-таки бабки вез, сделал вывод Валера, проводив его взглядом. Или карманную ядерную бомбу, не иначе. За чертежами так нагло охотиться не будут, да и такую переплату фиг получишь.

Вопреки предположениям приключений больше не было. Яковлев спокойно доработал день, так и не познакомившись с хорошей девчонкой, и никто ему не мешал. А вернувшись в парк, он понял, что дела его совсем плохи.

Зеленый «жигуленок», рядом — еще одна машина. Обманутые и злые охотники. Сейчас они беседовали с ухмыляющимся бригадиром колонны, и ничего хорошего для себя Яковлев от этой беседы не ждал. Ему позволили беспрепятственно завершить свои дела, выйти из парка, но на выходе его поджидали шесть бесстрастных морд, выразительно поигрывая ментовскими дубинками. Окинул их взглядом — квадратные подбородки, бычьи шеи, бритые затылки, все здоровые, как шкафы, и похожие друг на друга. «Быки». Один против шестерых... За что его будут бить на этот раз, Валера не спрашивал — и так понятно. Влез в чужую игру, наступил на мозоль не тому, кому следовало, а теперь — расплата за веселье.

Его отозвали «поговорить» во двор жилого дома, в сквер, подальше от любопытных глаз. Валера шел и ругал себя последними словами: вечно ему больше всех надо, вечно он проявляет благородство, заступаясь за кого-то, и вечно огребает за это. И все равно продолжает лезть не в свое дело. Когда-нибудь его прибьют за донкихотские замашки. Может быть, даже сейчас. Где, спрашивается, в данную минуту Александр, которого он так красиво увез от

Погони? Нет чтобы его хозяева подстраховали Яковлева... Ну зачем ему потребовалось соваться в мафиозные разногласия? Своих бед мало? Сейчас добавят... Надо было высадить его к чертовой матери, в крайнем случае — уйти от погони как-нибудь незаметно, вполне естественным образом. Надо было, да только поздновато он начал мыслить трезво и разумно.

Он не собирался сдаваться без боя, парочку челюстей свернуть бы успел, но охотники первым делом оглушили его. Очнулся он глубокой ночью; пошевелиться было страшно, хотя Валера был уверен — кости целы. Резиновые дубинки причиняют жуткую боль, но редко ломают кости. Странно — ни документы, ни деньги не тронуты.

Как он добирался до дому, помнил урывками. Разглядывая в зеркале синяки, сам себя боялся — физиономию ему разукрасили от вольного. Утром вызвал врача, старенькую покладистую женщину, которая вошла в его положение и вместо направления к травматологу выписала больничный лист со стандартным диагнозом ОРВИ.

Болел Яковлев до тех пор, пока не сошли страшные кровоподтеки с лица и белки глаз не приняли природный ярко-белый цвет вместо ядовито-красного. В парк идти не хотелось. Вновь эти склоки, драки, бесконечные наезды по поводу и без повода... Но иного пути не было — сдаться он не мог.

Потрясения начались сразу. У входа в парк стояли механик и водила из колонны Яковлева — два ближайших приятеля бригадира. Углядев Валеру, они без видимой причины обрадовались ему, как лучшему другу. Особой злопамятностью он не отличался, но и прощать врагов по-христиански не умел, поэтому поздоровался с ними весьма сухо. Нашел бригадира, отдал ему больничный лист и замер в раздумье: что бы это значило? Бригадир протягивал ему руку для приветствия. Хорошенечко подумав, Валера сделал вид, что не замечает неожиданного радушия — бригадир не обиделся, сочтя высокомерие нормальным явлением. Но это был не последний сюрприз.

— Там твою тачку механики смотрели, пока ты болел, — бодро сказал бригадир. — Чуток подремонтировали, поменяли резину и лобовушку.

У Валеры отвисла челюсть. Неужели бригадир опасается, что дело в конце концов дойдет до разборок с участием милиции, и заранее грехи замаливает? Но и это еще не все! Он собрался идти в колонну, когда тот окликнул его:

— Погоди, Яковлев. Через месяц в парк приходят машины с завода. Твоя пойдет под продажу, а ты получишь тачку «от забора».

Валера захлопнул рот и пошел, недоумевая. Удивительно, резина другая — не новая, но и не лысая, и в лобовом стекле трещин не наблюдается. Даже непривычно. Что-то совсем непонятное творится на белом свете; чтобы у бригадира совесть заговорила — такого раньше не бывало. Наверное, волк в лесу сдох — самый большой. Присев на корточки, заглянул под днише — не может быть, чтобы бомбы не оказалось. Бомбу не нашел. Яковлев поскреб в затылке: все это произошло не просто так, не само по себе, здесь крылся подвох, но где?!

Подошел вернувшийся с ночной смены Петька Иванцов, мусоля сигарету, в высшей степени странно посмотрел на Яковлева. Он поднялся, протянул руку — Петька был мировым мужиком, не чета бригадирской своре.

— Здорово, Петр.

— Здорово. Контролируешь исполнение? — Петька кивнул на машину.

— Не совсем. Пытаюсь понять, какая муха бригадира укусила.

Иванцов фыркнул.

— Которая из Беляева прилетела. И сдастся мне, муха больше на шмеля похожа: кусается здорово, бригадиру мало не показалось.

Валера вытаращил глаза; Петька покрутил головой, добавил:

— Приятели у тебя, однако... Серьезный народ. Я таких крутых еще не видел. Между нами говоря, бригадира давно пора было на место поставить. Я только удивляюсь: что ты ждал столько времени?

— Какие приятели?! — Валера лихо выругался. — Ты можешь объяснить по-человечески, не недомолвками и намеками, что здесь произошло?!

Петька посмотрел на него еще более странно:

— С понтом, ты ничего не знаешь?

— Да откуда? Я дома валялся, никуда не выходил.

— И эту бригаду громил не ты вызвал? — недоверчиво уточнил Иванцов.

— Петь, как на духу — я никого такого не знаю.

Тот пожал плечами.

— Черт его знает, как такое возможно... Тот парень назвал имя, номер твоей тачки, внешнее описание совпало... Он-то тебя знает. Мы решили, это ты его вызвал. Я мало что знаю, они дважды приезжали, и я их только во второй раз видел. Мне Колька Прохоров рассказывал — ты сел на больничный, и на следующий день приезжает какой-то качок и прямиком к бригадиру. Где, говорит, такой-то? Бригадир возьми и ляпни: «С ним уже ваши люди разговаривали, он в больнице, если не помер». Качок отбыл, а на следующий день спектакль был. Я еще не успел уехать, так что видел. Вечерком к воротам подваливают три машины, их пропустили, провели прямо в колонну. Вылезает из них десяток громил, все в коже, с пушками, только что на лбах большими буквами «РЭКЕТ» написано не было, а так — профессия налицо. Их главный — молодой парень с патлами ниже плеч — спрашивает бригадира. Гот подошел, а парень без слов — по зубам ему. Бригадир уж на что мужик не хилый, а на ногах не устоял. Мы, понятно, похватались за монтировки, а он спокойно так советует нам не лезть в их личные дела. Мол, громить парк и собирать дань с рядовых таксистов ему на фиг не надо, ему нужен один бригадир.

Валере стало смешно, когда он представил себе эту картину. Видимо, Александра в случае поимки ждали гораздо более серьезные неприятности, чем он сообщил своему во-дителю на час, поэтому он решил, что одной переплаты за такое благодеяние мало.

— Все, я понял, о ком ты говоришь. Но, честно говоря, я его всего один раз вез и понятия не имею, как с ним связаться, поэтому его визит в парк произошел не с моей по-дачи. И что дальше было?

— Да ничего особенного. Бригадир через две минуты имел бледный вид и редкие зубы, согласен был на все — уделал парень его на совесть. У нас у всех есть к нему претензии, поэтому мы не стали вмешиваться в его частные дела с рэкетирами. А потом что - то разговорились с тем пареньком...

— Ну правильно — интересно поболтать с рэкетиром, который не собирается из тебя бабки вышибать.

— Кстати, ты когда-нибудь видел непьющего рэкетира?

— Я их вообще до этого случая не видал. И этого парня я поначалу за фарцовщика принял.

— Ну, я-то их повидал. Пьют все, как сволочи. А этот отказался! Вежливо так: «Извините, мужики, не пью. За знакомство могу стопочку опрокинуть, но не больше».

— Может, ему просто водка не понравилась?

— Не, у нас в тот вечер хорошая была. В общем, выехали мы из парка — я, Колька Прохоров, еще кто-то — нас человек семь было. У них две машины уехали, остались только этот парень, качок, который приезжал накануне, и еще двое. Пропустили по пятьдесят грамм, поговорили. Интересные вещи он рассказал. Например, что такое настоящий или, как он его называет, классический рэкет. Оказывается, большинство наших доморощенных рэкетиров собирает дань просто так, типа того: «Мужики, мы вас не тронем, если вовремя отстегивать будете». А настоящий рэкет за эти деньги предоставляет целый комплекс услуг.

— Забавно. И что конкретно? — Валера не представлял себе, какие услуги, кроме существенного облегчения кошелька, может предоставить рэкетир.

— Во-во, мы тоже смеялись. Он сказал, что если бы было заключено соглашение между ним и нами, то это выглядело бы примерно так. Во-первых, нас пустили бы на халявные пастбища. На «Трех вокзалах», «Интурист», по вызовам. Тихо, мирно, надежно — приличная переплата, баксы, марки, гарантия от «кидняка». Проституток возить — тоже неплохо получается. Во-вторых, водка на продажу. Мы берем в магазинах — с госнацснкой плюс грузчикам на лапу. А он предложил даже не с базы — прямо с завода с двадцатипроцентной наценкой. Дешево. И машина приезжает прямо к парку. В-третьих, защита. Беляевская группировка одна из самых сильных, парк прикрыть может без проблем хоть от кого. Нацмены даже близко не подойдут, да и русские уже не сунутся. Но на трассе, естественно, уже каждый сам за себя, а он может предложить оружие. Газ, стволы. Стволы чистые, нестреляные, наши и привозные, по бросовым ценам. Оказалось, почти все оружие в Союз привозят они, и чем брать у перекупщиков, так лучше у

Него. В-четвертых, если ты, допустим, «залетел», а неприятности иметь не хочется, то он может решить практически любую проблему. Если для того, чтобы замять дело, достаточно ремонта, то пригоняешь тачку к ним на автосервис, и тебя обслуживают без вопросов, справок из ГАИ об аварии и денег. Если тачку уже невозможно привести в порядок или есть свидетели, то он выкупит тебя. Это уже, естественно, не бесплатно. Выкуп внесешь сам или какое-то время будешь работать на него в счет погашения долга — как тебе больше нравится. Ни в какой криминал должников замешивать не будет, причем сделает это не для того, чтобы у нас душа спокойна была, а исключительно в своих интересах. Ну, чтобы мы не узнали слишком много и не было соблазна проболтаться об их делишках. И при любых головных болях можно к нему обращаться, не поможет делом, так совет умный даст. Он много чего говорил, я сейчас уже и не помню всего.

— И какой налог он за это хочет?

— Двадцать процентов с выручки. Водка не в счет, он свое с наценки имеет.

— Слушай, а не много он запросил? По-моему, он обнаглел.

— Он, собственно, и не запрашивал. Хитрый — все рассказал, вроде бы нам лично ничего и не предлагал, но сказал, где можно найти его посредника — так, на всякий по-жарный случай, — и уехал.

— А вы задумались.

— Естественно. Ради прикола посчитали и получили, что платить дань при таком раскладе чуть ли не в два раза выгоднее, чем отказаться от их «крыши». Но так же не бы-вает, мы и не поверили, решили — парень загнул, он молодой, ему приврать хочется. Или тут какой-то подвох. А тут встретили мужиков из третьего парка, разбазарились. Ока-залось, они уж год, как платят! И не колонной, а парком! У них есть делегаты, которые раз в неделю ездят к посредникам, передают бабки. И действительно, все именно так, как нам расписал тот пацан. Но в третьем парке немного не так получилось: на них «черные» наехали, и кто-то вызвал бригаду. С ними другой человек разговаривал, но сценарий тот же: что-то сделали бесплатно, в качестве рекламы, расписали условия. Они согласились. Так им прямо в диспетчерскую звонят, сообщают, где, когда и сколько машин потребуется. У них и план выполнен, и на кармане минимум столько же остается. И проблем никаких нет. Мы поскребли в затылках, посоветовались в колонне и поехали к посреднику. Опять явился патлатый с каким-то хромым мужиком, и мы договорились.

— Блин, меня всего три недели не было, и такие перемены пропустил! — засмеялся Яковлев. — И как результат?

— Не жалуемся. Никто над нами с палкой не стоит, давления не чувствуем, нас даже не проверяют. Я к «Интуристу» тут ездил. Ты помнишь, раньше там все места забиты были, чужих без базара выкидывали? А тут приезжаю — мужики на стоянке на мои номера глянули, поздоровались. Лакей тут же двух иностранцев с телкой привел. Порядок, думаю. На «Трех вокзалах» наших потеснили было, мы вызвали команду и теперь сами всех гоняем. Водку зри дня назад привозили, все честь по чести, как и было обещано. Мужики ржать начали: «Мы работаем в новом большом кооперативе — «Рэкет» называется». Да ты сам сейчас в город поедешь, можешь сразу на «Три вокзала» катил. — план влегкую сделаешь.

Валера пожал плечами — какая ему разница, куда ехать? Собрался уезжать, когда вернулся ушедший было Иванцов.

— Да, Валер, забыл сказать: ты платить не будешь.

— Почему?

Удивительно: бригадиру он отстегивать не желал, а перспектива платить рэкелу его вполне устраивала Может быть, потому, что это выглядело как подоходный налог с работы но контракту.

— Этот Саша — патлатый — сказал, что не может брать пошлину с человека, спасшего ему жизнь.

Тачка завелась с пол-оборота, и движок работал, как часы — давно такого не было. И всего-то для этого надо было поиграть в авторалли на раздолбанной тачке да получить потом по физиономии. Вот только Валера был так глупо устроен, что ему этого показалось мало. Возможно, ему представился редкий шанс.

...Приехав вечером домой, он отправился в гараж. На машину он не заработал, но рядом с отцовским «Москвичом» зимовал его «Чезет». Отличный мотоцикл, «четверка» восьмидесятого года, тяжелая, мощная тачка. В свои двадцать два года Валера был заслуженным рокером — семь сезонов откатался. В этом году он сезон еще не открывал — времени не было.

До глубокой ночи он провозился в гараже. Расконсервировал мотоцикл, сделал пробную проездку по району — движок как новенький. И со следующего дня Валера принялся приводить в исполнение свой план.

Ему потребовалось всего три недели, чтобы собрать все необходимые сведения о своем загадочном пассажире. Три недели он почта не показывался дома, то работая («головные боли» как рукой сняло, и Яковлев наконец-то осознал, что жизнь вовсе не плохая штука. Вмешательство мафии изредка приносит посторонним и пользу), то превращаясь в заправского рокера. В шлеме, усаженном металлическими шипами, с затемненным забралом, в старой куртке, на которой клепок было больше, чем всего остального, он мо-тался по всему городу, обзавелся кучей новых знакомых — среди которых попадались очень даже хорошенькие девушки, — по крохам собирая данные.

В парке Яковлева зауважали. Еще бы — с такими людьми свел! Сами рэкетиры в парке не показывались, вторая колонна, заключившая «контракт», нагуливала жирок на халявных местах, а остальные им откровенно завидовали. Петька Иванцов, возивший дань посреднику, степенно от вечал любопытным, что им покровительствуют большие люди. Пятая и третья колонны тоже захотели «под крылышко» — деньги всем нужны. Иванцов передал их пожелания посреднику, договорились через пару недель встретиться, поговорить.

Александр, растравивший любопытство Валеры, оказался непонятной личностью. Он занимался рэкетом всего год, но тем не менее находился во втором сверху уровне пирамиды. Выше его был только лидер группировки. Факт этот не поддавался никакому объяснению, потому что Александр не располагал никакими видимыми атрибутами вла-сти. Под его началом ходило всего трое людей (при необходимости он брал людей у своего босса), он не держал никакой территории — вчетвером не то что таксопарк, винный магазин не удержишь, — а влияние между своими у него было такое, будто командовал тысячей людей и контролировал Центр.

Ему было всего двадцать лет (наслушавшись о его «подвигах», Валера думал, что он старше), он был сиротой. Зато у него была жена Диана — он в марте женился — и отдельная однокомнатная квартира в Конькове. Жена его была валютной путаной из «Континенталя», и кое-кто из болтливых невольных осведомителей Валеры предполагал, что брак фиктивный — она продолжала появляться на «пятачке».

Но самое главное — ему позарез нужны были люди, он не собирался ограничиваться таким скромным числом подчиненных. Говорили, что у него отбоя нет от желающих, но жесточайший отбор не прошел никто. Какие-то настолько безумные требования он предъявлял, что им не отвечал ни один из кандидатов.

Когда Валера понял, что знает достаточно для серьезного разговора с Александром, ему стало немного грустно. Все-таки процесс сбора данных — занятие увлекательное.

Он приехал в Коньково задолго до обычного времени возвращения Александра из института. Поставил «Чезет» возле подъезда, пропустил цепь через колеса и раму (придется отлучиться, так без этой меры предосторожности белым днем угонят — уже были попытки), повесил замок, отсоединил аккумулятор, отвинтил зеркала. Зеркала вместе с перчатками сложил в шлем, поудобнее устроился на си - душке, закурил.

«Девятка» стандартного бежевого цвета появилась намного раньше срока, Валера еще и соскучиться не успел. Александр, без «дипломата», но в том же костюме и в со-лнцезащитных очках, запер машину, пошел в подъезд, по дороге поздоровавшись с пожилой женщиной. Заметив Яковлева, остановился; Валера неторопливо слез с мотоцикла, подошел.

— Неожиданная встреча, — заметил Александр.

— Смотря для кого.

— Ах даже так... И зачем ты меня искал?

— Поговорить.

— А сюда зачем поехал? По-моему, существует посредник.

— Я хотел поговорить с тобой, а не с посредником.

— Хамить изволите? — иронично спросил Александр и кивнул: — Ладно, пойдем, поговорим, раз уж приехал.

Валера прихватил шлем, вместе с Александром поднялся на пятый этаж. Открывая дверь, тот спросил:

— Где ты мой адрес взял?

— В институте.

— А-а, — протянул тот. — Разувайся. Не тяжело тебе столько железа на себе таскать? — он кивнул на Балерину куртку.

— Не особенно.

Александр провел его в комнату; Валера огляделся. Что-то непохоже было, чтобы здесь жила женщина, — хоть в квартире и поддерживался порядок, но обстановка явно холостяцкая. Значит, женат все-таки фиктивно. Да и вместо обручального кольца на пальце золотая печатка с вензелем.

— Как у тебя в парке?

— Все о'кей, — усмехнулся Валера. — Благодаря весьма своевременному вмешательству некоего Цезаря.

Тот вежливо осклабился.

— Будем считать, что это был обмен любезностями и мы в расчете. Так что такого ты хотел мне сказать, если не решился довериться посреднику?

— Если верить слухам, тебе нужны люди.

— Люди нужны почти всегда и почти всем. Вопрос: какие люди?

— Например, я.

Александр страдальчески поморщился.

— Послушай, тебе что, в парке плохо работается?

— Плохо, — кивнул Валера. — Неинтересно.

— И ты полагаешь, что у меня будет интереснее?

— Думаю, да.

— И заблуждаешься.

— Почему это?

— Знаешь, Валера, ко мне с подобными предложениями обращались очень многие. Все почему-то уверены, что мафия — это фонтан денег, привольная жизнь, возможность исполнения любых прихотей и полнейшая безнаказанность. А это армия! Та же действующая армия! Это дисциплина на военном уровне, это безоговорочное подчинение, это беспрекословное исполнение любого — любого! — приказа. Еще и убить могут, и посадить. Деньги, правда, хорошие,

Но разгуляться на них не получится — я не терплю пьяного веселья.

Валера слушал его, кивал, потом удивился:

— Я никак не могу понять: зачем ты меня отговариваешь?

— Затем, что сейчас ты можешь передумать, а через месяц обратного пути не будет. Из мафии уходят только в могилу, даже после тюрьмы «завязать» тебе никто не позволит. И если ты думаешь, что мне охота возиться с человеком, который сунулся в криминал из любопытства, чтобы развлечься, то ты ошибаешься. Человек, знающий обо мне или о группировке что-то, кроме слухов, и желающий уйти, получает пулю в затылок. Просто потому, что я не склонен верить клятвенным обещаниям держать язык за зубами. — Он сказал это весело, будто делясь свежим анекдотом.

— Знакомо. Маленькое пояснение: до того, что мафия и сафари — разные вещи, я мог додуматься и сам. Я пришел к тебе не советоваться — я взрослый мальчик и не нуждаюсь в твоих рекомендациях, чтобы принять решение. И что такое военная дисциплина, я знаю куда лучше тебя, хотя бы потому, что я служил, а ты нет.

— И не собираюсь. Знаешь, Валера, ты самый наглый претендент из всех, кто приходил ко мне за последние полгода. Это видно хотя бы по тому, что у тебя хватило нахальства выследить меня.

— Это было несложно.

Александр расхохотался.

— Я удивляюсь одному: как ты позволил бригадиру наезжать на тебя? Ему ты почему-то не хамил.

— Потому что надоело. Мои головные боли начались с того, что я через две недели после начала работы при всех разбил ему рыло. После этого меня регулярно били в соот-ношении один к пяти не в мою пользу.

— И потому ты решил уйти ко мне? Чтобы не видеть больше его постылую физиономию?

Теперь страдальческую гримасу состроил Валера.

— Что ты, ей-Богу, прицепился к нему? Он мне жить не мешает.

Александр, удобно устроившись в кресле и подперев подбородок кулаком, посмеивался. Его ужасно забавляли

Валерино нахальство и непринужденность, с которой тот встречал нападки возможного босса.

— Хорошо. Тогда начнем собеседование. Настоятельно рекомендую отвечать на вопросы честно. Почему ты хочешь работать на меня? Не только же для интереса.

— Потому что мне нужны деньги и мне осточертело работать на государство.

— Интересно. И что за претензии у тебя к государству?

Валера откинулся на спинку кресла, подтянул пепельницу к себе поближе, закурил. Задумчиво сказал;

— У меня, в отличие от многих ребят, никогда не было колебаний с выбором профессии. Я лет с пяти мечтал стать разведчиком и только разведчиком. Жить двойной жизнью, постоянно рисковать, быть одному среди чужих, видеть врага в лицо и притворяться его сообщником... Это мое, понимаешь? Я готовился к этой деятельности вполне серьезно, так, как сам это себе представлял: занимался спортом, ходил в радиошкол', развивал память, внимательность, учил языки... А в разведшколу меня не взяли. Сказали — внешность чересчур заметная.

— Ну да. Твои глаза не забудешь при всем желании.

Глаза у Валеры были очень светло-серо-зеленые, почти

Прозрачные и совершенно ледяные. Многие не выдерживали его пронзительного взгляда.

— Сам понимаешь, когда мне зарубили мечту детства, я был убит. И после армии я пошел в таксопарк, где дополнительно научился разговаривать с людьми, исподволь вы уживать из них что-то полезное для себя. Только не знаю, зачем мне это умение... А пошел я туда из-за денег. И я уверен, что у тебя мне удастся стать именно тем человеком, которым я хотел быть. Какая мне в принципе разница, за кем шпионить? Меня привлекает процесс, а не результат.

— Тогда почему именно мафия? Мог бы пойти в угрозыск, гам то же самое.

— Э, нет! Во-первых, это ближе к контрразведке. Они на своей территории, они хозяева, нет двойной жизни. Во - вторых, там платят мало. Я хочу одним выстрелом двух зайцев убить.

Александр слушал его с явным удовольствием.

— Судимости, приводы в милицию были?

— Судимости — нет. Обалдела твоя голова — я же в

Разведшколу готовился! А приводов сколько угодно — я же рокер. Ловили, штрафовали, тачку один раз отобрали за вождение без прав. Родители забирали.

— Пьешь?

— По настроению. Могу ужраться, могу не пить вообще.

— Образование?

— Десятилетка и автокомбинат. Права на все категории.

— Замечательно. В каких войсках служил?

— ВДВ. Полтора года в Афгане.

Александр присвистнул.

— Это серьезно.

— Поэтому я и говорю, что знаю, на что я иду. Военную дисциплину я уважаю, кровью меня не шокируешь — я ее повидал достаточно, и своей, и друзей, и врагов. Я убивал, и за хорошие деньги могу повторить. А деньги мне нужны не на гулянки. Просто хочу быть богатым.

— Одно уточнение: ты хочешь в мафию или конкретно ко мне?

— Конкретно к тебе.

— Почему?

— Видишь ли, я не хочу быть рядовым бандитом. Я хочу быть разведчиком. Я не хочу годами бегать на подхвате, дожидаясь повышения ранга. Ты только набираешь людей, и у меня есть шанс сразу добиться желаемого. Это первое. Второе — ты берешь только несудимую молодежь, то есть людей приблизительно моего возраста и схожего жизнен - ного опыта. Мне легче будет найти общий язык с ними, чем с бывалыми бандитами. У тебя не только я, у тебя все будут новичками. Мне не придется притираться к людям с непривычными мне взглядами на жизнь.

Александр, постукивая костяшками пальцев по столешнице, вздохнул:

— Придется. Испытательный срок будешь проходить не под моим началом и именно на подхвате.

— Естественно. К этому я готов. Но это же не на посто - янку, это вроде учебки.

— Это не все. Если ты не выдержишь испытательный срок, ты умрешь. Если выдержишь, но не так, как мне хотелось бы, ты не попадешь ко мне. Я сам решу, в каком от-ряде ты останешься, — но уйти ты не имеешь права, и твое желание на твою судьбу не повлияет никак. А попасть ко

Мне на самом деле очень трудно, потому что требования к людям у меня значительно более жесткие, чем у других.

— И какие, к примеру?

— Валера, подумай еще раз, имеет ли для тебя смысл примкнуть к нам? Ты свободолюбив, тебе придется не по нраву, если кто - го начнет давить на тебя. А я, между прочим, по отзывам многих, — настоящий самодур.

Ну, насчет самодура — это он загнул. Властный — это подчеркивали все, это да. Но за этим ленивым советом еще раз подумать Валера увидел другое: ту самую грань, переступив которую он не сможет повернуть назад и, перестанет принадлежать себе. Если он скажет «да», молодой курносый парень, сидевший перед ним, на всю жизнь станет его боссом. Валера знал о нем достаточно, чтобы иметь к нем»; первичную симпатию, чтобы за что-то уважать его. Законы мафии требуют от подчиненных слепой преданности начальникам. Сумеет ли Яковлев в полном смысле этого слова стать его глазами и ушами, как подобает разведчику? Ему казалось, что да.

— Меня это не пугает.

— Я набираю бригаду «спецназа». Мои люди должны уметь делать абсолютно все. Каждый человек, не теряя своей индивидуальности, в то же время должен быть моей частью. Обращаюсь со своими людьми я как с частью своего тела, как голова с руками. Естественно, забочусь, но при угрозе голове я подставлю руку... Готов ли ты на такой шаг без моего приказа? Работа связана с постоянными командировками, с неудобствами и беспокойством, нагрузка значительно большая, чем в других отрядах. Степень риска тоже выше.

— Всего этого я ожидал. Еще один животрепещущий вопрос: какие деньги?

— Сколько заработаешь. Я не знаю, как тебе будут платить во время испытания, может быть, даже меньше, чем в парке, — смотря по тому, кто тебя «воспитывать» будет. А у меня, если пройдешь по результатам, — постоянная зарплата, плюс зарплата в кооперативе, плюс процентовка. Легально работать будешь обязательно и там, куда я тебя направлю. — Он посмотрел на часы, достал из внутреннего кармана пиджака блокнот, положил перед Валерой. — На сегодня все, мне еще заниматься надо — у меня экзамен

Завтра. Напиши мне свой адрес и телефон, завтра около одиннадцати вечера тебе позвонят и скажут, куда явиться. И еще одна просьба: до того момента, когда я сам скажу, что ты мне подходишь — а такого момента может не быть вообще, — не надо приезжать и звонить сюда. Мой посредник — очень надежный человек, ты можешь все передать ему. А дома я все-таки отдыхаю.

Выйдя от Александра, Валера понял, что тот его одурачил и выставил за дверь. Как-то слишком размыто он отвечал на вопросы. Он не сказал ничего, что уже не было бы известно Валере по слухам, вообще ничего дельного не сказал. У него осталось горькое ощущение, что тот своей у клончивостью намекал на его непригодность.

Злой как черт он поехал кататься по городу, чтобы скоростью снять кипевшее раздражение — излюбленное успокоительное средство большинства рокеров. Вернулся домой лишь к вечеру, усталый, голодный и слегка отупевши и после шестичасовой проездки.

Около подъезда стояла молоденькая девушка и растерянно озиралась. Прежде чем Яковлев успел опомниться, она подбежала к нему, спрашивая, где ближайшее отделение милиции. Валера ответил; не удержавшись, поинтересовался, зачем ей туда надо попасть. Оказалось, она приехала к подруге на такси, а денег не хватило. Оставив в залог сумочку, где были документы, она поднялась к подруге, но пробыла там чуть дольше, чем договаривалась с таксистом, и, выйдя, машины уже не увидела.

Чуть не плача, она стояла, зажав в кулачке занятую пятерку; ей было не так жалко сумочку и оставшуюся в ней золотую цепочку, как документы и ключи от квартиры. Ро-дители уехали отдыхать на два месяца, и ей даже переночевать было негде. И самое ужасное — она не помнила точно номер машины. Валере стало жаль ее. Семнадцать лет, попала в критическую ситуацию — ну как не помочь? Он объяснил Аленке, что можно обойтись без вмешательства милиции, что он поспрашивает у мужиков в парке (в числе вариантов номера уехавшей машины был номер из девятого таксопарка, только не из второй колонны, где работал Валера, а из четвертой), и в девятнадцатый при нужде за-глянет...

Лидия Семеновна Яковлева, родительница Валеры, была

Несколько шокирована, когда, открыв дверь, увидела за спиной сына совершенно незнакомую и явно несовершеннолетнюю девушку. Отведя мать на кухню, Валера проник-новенно сказал:

— Ма, Алена забыла в такси сумочку с ключами. Это подруга Ленки-соседки, а у нее, сама знаешь, ночевать негде. Посмотри на нее, ее же нельзя оставлять на улице. Сама подумай — она же ребенок, с ней все, что угодно, случиться может. Ма, каждый из нас когда-то терял ключи, все в таком положении бывали.

— Да, но...

— Спать она может в моей комнате, я на кухне на раскладушке прекрасно высплюсь. Я ж мужик, в конце концов, могу и потесниться. Зарабатываю я достаточно, чтобы девочка в течение нескольких дней не была нам обузой. А к Ленке я заходил, это действительно ее подруга, так что можешь не волноваться.

Валера был образцовым сыном. Характер у него был не из легких, но он никогда не водил домой компании пьяных приятелей, не дрался с отцом, не грубил матери и две трети всех заработков, в том числе и левых, честно отдавал родителям. Зарабатывал он один больше отца и матери, вместе взятых, и это, возможно, сыграло свою роль.

Застеснявшуюся Аленку с Валерой накормили ужином. После еды она совершенно естественным жестом собрала грязную посуду и принялась ее мыть. Лидия Семеновна уди-вилась, тогда Алена пояснила: у них в семье такой обычай — посуду после ужина моет дочь и она же готовит завтрак. Алена привыкла к такому распорядку.

На следующее утро Валера был разбужен хозяйственной девицей. Она всеми силами старалась не шуметь, но он очень чутко спал. Валера не имел ничего против ее рвения — пусть матери поможет.

В парке он первым делом заскочил в четвертую колонну, там никто накануне такую девушку не возил. Тогда Валера поехал в девятнадцатый парк — тот же эффект. Он не сдавался; мафиози он вычислил запросто, а дамскую сумочку найти слабо, что ли, получается? Урывая время между развозом пассажиров, он принялся объезжать все парки подряд.

Матери его Аленка не мешала, наоборот — она ей по

Нравилась. Мать много и с нескрываемой гордостью рассказывала ей, какой у нее замечательный сын, а Валере намекала, что девочка — хорошая хозяйка. Мол, призадумался бы, пока ее другой не переманил. Валера жениться не хотел, поэтому на все намеки матери отвечал междометиями и неразборчивым мычанием.

Через несколько дней он все-таки нашел сумочку в одиннадцатом парке. Мерзкий мужик долго не хотел ее отдавать, потом вернул, но без золотой цепочки. Вздохнув, Валера без особой злости, но поучительно разбил ему физиономию. Через два часа цепочка появилась, правда, дру гая — ту он пропил. К счастью, Алена придала мало внимания замене — она была благодарна Валере, что он нашел ее ключи и документы. И за всеми хлопотами у него как-то вылетело из головы, что ему обещал позвонить Атександр, но так и не позвонил. Конечно, Валере было обидно до соплей, но напоминать о своем существовании он не стал: гордым был.

Аленка вернулась к себе, Валера получил приглашение в гости, от которого, естественно, не стал отказываться. Там его ждало сразу два потрясения: во-первых, ей было не семнадцать лет, а почти двадцать. Во-вторых, он увидел не девушку, только-только переставшую быть подростком, к которой привык, а молодую женщину. И домой он вернул ся лишь на следующее утро...

Итак, одну мечту ушедшей весны ему воплотить в жизнь удалось: познакомился с хорошей девчонкой. В парке все наладилось, старый бригадир, не сумев восстановить свой авторитет после задушевной беседы с рэкетирами, уволился, его место занял Петька Иванцов. Валера обкатывал новую машину, обещанную еще прежним бригадиром и полученную взамен его «гроба на колесах и с пропеллером». Жизнь шла своим чередом, и он начал потихоньку забывать, что его не взяли в мафию. Наверное, он забыл бы об этом окончательно, если бы судьба не подарила ему необычного знакомого.

То лето было отмечено, как выразился бы политик, резкими обострениями противоречий во взглядах между представителями различных молодежных движений. Выражаясь по-русски, драк было значительно больше, чем обычно. И если раньше молодежь не обременяла себя идеологическими соображениями, а ходила драться просто улица на улицу, то теперь они выясняли отношения из-за внешности. Скорее всего природная мужская агрессивность искала выход, вот они и придумали новый повод для драки.

Представители одного лагеря имели накачанную мускулатуру тяжелоатлетов, бычьи загривки, затылки брили и каждые две недели ходили к парикмахеру подстригать ежик на макушке. Молодняк из другого лагеря на парикмахера не тратился, отращивая волосы, а в одежде отдавал предпочтение богемному стилю. Поговаривали, что это связано с музыкальной модой: длинные волосы носили хиппи, панки, рокеры, металлисты. Целыми электричками по выходным бритые качки приезжали из Люберец и некоторых других окраинных районов, разбредались по Москве стайками в три-пять человек. Ходили с ножницами, ловили одиноких «волосатиков», били, стригли, иногда сами бита бывали — смотря по тому, на кого нарывались. Валере почему-то казалось, что качки боятся «волосатиков» и завидуют им. Завидуют потому, что те жили посвободнее, поинтереснее, не обременяя себя излишними условностями, а боятся... Психологи давно установили, что от мужчины, предпочитающего длинные волосы короткой стрижке, _стоит ждать любого сюрприза. Непредсказуемые люди. Может быть, качки это чувствовали. Сам Валера в своих симпатиях и антипатиях определился быстро: к качкам он испытывал тихую ненависть, уж слишком они напоминали тех, кто бил его ночью у парка.

Как-то поздно вечером, уже ночью, он возвращался в парк через переулки у Таганки и стал свидетелем не самой красивой сцены: четверо качков лупили парня с шикарным панковским гребнем. Зрелище это возмутило Валеру настолько, что он забыл о благих намерениях не влезать ни в какие переделки и ни за кого не заступаться. Сам он был крупным, ширококостным парнем, но мускулатуру не наращивал — и так достаточно, — а подраться был не дурак. Остановил машину, подошел; отшвырнул одного качка, второй ударил его в плечо. Валера удивился: гора мяса, а удар слабый. Для красоты ему, что ли, такие бицепсы? Обрадовавшись нежданной подмоге, панк залепил кому-то в ухо. Вдвоем они без особых усилий разогнали качков. Панк вздохнул:

— Уф, аж протрезвел. Ты прямо как с неба свалился.

Только тут Валера заметил, что панк совершенно пьян.

Подумал: «Заберут в вытрезвитель», спросил вслух:

— Где живешь?

— На Чертановской, около круга. Знаешь?

— Перекресток с Красным Маяком? Поехали, подброшу'.

— А у меня «капусты» - ноль.

— Поехали, — Валера поморщился. — Я из девятого парка, по дороге.

Довольный панк сунулся было на переднее сиденье. Валера осадил его:

— Э, ты куда? Давай назад. Меня все гаишники с таким пассажиром тормозить будут, да и «зеленку» я не стану отключать.

Завел машину, выехал на Садовое кольцо. Некоторое время ехали молча, потом Валера поинтересовался:

— Они всегда так — вчетвером на одного?

— Ага. Они ссут один на один. Вот если панков пяте ро — они вообще не подходят. Да ну их! Они тупые, все мозги анаболики съели, драться ни хрена не умеют, трусы... Меня третий раз ловят, и все никак обрить не получается.

— У меня знакомый есть, у него волосы чуть ли не до пояса, — ни к селу ни к городу сказал Валера.

Ясно, будто это было вчера, в памяти встала картина, как он увозил от погони пассажира, взятого неподалеку от «Динамо»... Вспомнил хохот над угрозами разъяренных охотников. Кшется, тс тоже грозились обрить Александра. Детские какие-то угрозы, он так и сказал... Цезарь бесил их, он многих бесит одним своим видом, а сделать с ним никто ничего не может...

— Здорово! — восхитился панк. — И как? Не ловили?

— Пока даже не суются. А к нему не подойдешь под два метра рост, кунгфу занимается. Так, поорут издали и отстанут. Ему, конечно, наплевать на это.

— А я на его месте мочил бы качков, — мстительно заявил панк.

— За что вы друг друга так ненавидите? — недоумевал Валера. — Не из-за музыки же, в самом деле.

Не спрашивая разрешения, панк закурил, задумчиво ответил:

— И из-за музыки тоже. Музыка — это наша идеология, наш стиль жизни, наша философия. Качкам этого не понять. Это наш язык. Вот все волосатые имеют одно общее: и панки, и рокеры, и даже хиппи слушают разновидности рока. Ты знаешь, что такое рок? Рок — это язык личностей. А качки слушают или дешевую попсу, или ничего. Попса — это язык толпы. Посмотри на качков — они все одинаковые, шаблонные, они все сложены из квадратов и любят все клетчатое. И мозги у них стандартные, кирпичные. Это толпа, это поточно-конвейерное производство, это стадо. И, как все стадные животные, они не-навидят одиночек и норовят подогнать их под общий квадратный стандарт. Они чуют, что они примитивны, но боятся, что это станет заметно кому-то еще. Поэтому они стараются всех сделать одинаковыми, чтобы в общей массе была незаметна тупость каждого отдельно взятого человека, А ты взгляни на меня — я пройду по улице, и на меня нее обратят внимание. Я не такой, как все, я хоть чем-то, но отличаюсь, я не хочу быть толпой, я сам по себе. А качкам это — нож по сердцу. Они и начинают цепляться к ерунде: к волосам, к одежде, к причиндалам. Они же не могу г сказать, что их бесит моя индивидуальность, они слова такого не знают, вот и говорят, что я своим видом оскорбляю общественность. — Панк фыркнул. — С этой общественностью, блин, еще и не так надо обращаться.

Тут он ударился в декларацию прав и свобод панков, в идеологию панковского движения, в философию панк - рока; Валера слушал рассеянно. Его потрясло сравнение качков со стадными животными, и тут же он подумал, что уж Цезаря никто не назовет человеком толпы. Он вне общей массы, он сильнее ее, он издевается над толпой, он презирает ее и плюет на ее законы. Он не признает устоявшиеся правила, общепринятое мнение, он способен сделать все по-своему.

Валеру осенило. Так вот почему Цезарь забраковал его кандидатуру! Он ищет таких же, как он сам, людей, разительно отличающихся от толпы, способных в экстремальной ситуации подняться над средним уровнем, людей, которые оседлали бы судьбу, заставили бы ее покориться. Людей, чуждых условностей, имеющих свою голову на плечах — и неплохо думающую голову, — которые все де

Лают так, как удобно им, а не кому-то. А Валера ничем не проявил свою индивидуальность. Подумаешь, пришел, как и все до него, попросился в его отрад. Хорошо еще, что не через посредника связывался, хоть в чем-то поступил нестандартно...

Панк на заднем сиденье рассуждал уже на совсем заоблачные темы. Ему ужасно льстило, что его бесплатно везут домой и при этом внимательно слушают. Дождавшись паузы, Валера спросил:

— Тебя зовут-то как?

— Виктор.

— Валерий.

— Слушай, Лерыч, ты пиво будешь? А то я что-то трезветь начал — башка трещит.

— И ты предлагаешь мне угостить тебя?

— Не-е. У меня есть, но одному пить не в кайф.

— Откуда у тебя пиво? Тебя, по-моему, лупили основательно, бутылки разбились бы.

— Э-э, меня менты били, и то ничего.

Откуда-то из рукавов Виктор достал две бутылки, потом еще две. Валера изумленно поглядывал на него в зеркало: ходячий винный погреб, а не парень. Позвенев брелком от ключей, приколотым к драной джинсовке английской булавкой размером с палец, панк откупорил бутылку, протянул Валере. Пить за рулем прямо на ходу умеет любой таксист, и Яковлев вовсе не был исключением.

Пиво, хотя и тепловатое, было свежим и не каким-то там «Ячменным» — настоящим «Жигулевским». Новая тачка птицей летела по Варшавскому шоссе, сделанное относи-тельно Цезаря открытие приносило определенную долю веселья; настроение у Валеры было просто замечательное, и его потянуло на болтовню. Виктор завел разговор о кумире русских панков Летове; Яковлев прекрасно знал все, что исполнялось «Гр. Обом», два раза пил с Летовым и на эту тему мог поспорить не только с Виктором.

Потом Валера принялся рассказывать про Афган — одна из излюбленных тем для разговора. Виктор, чувствовалось, еще больше зауважал его — почему-то все панки уважают «афганцев». Пиво кончилось в районе «Южной», а беседа только-только начала приносить ни с чем не сравнимое удовольствие. Панк уже пару раз высказался в том

Духе, что впервые встретил такого клевого собеседника; Валера, который, как и все в колонне, брал водку на продажу, пытался вспомнить — осталась ли последняя бутылка или он ее продал. Пошарил в «бардачке», пальцы нащупали холодное стекло. Порядок. Выпивка есть, стакан, как у любого уважающего себя водилы, в машине имелся — в парке машина без стакана в «бардачке» считалась недоукомплектованной. Закуска. А вот об этом пусть заботится Виктор.

Подъехав к знаменитому в Чертанове кругу, Валера спросил:

— Ты водку пьешь?

— Я пью все, что горит. А водку пить — сам Бог велел. А есть?

— Закуски нет. И второго стакана.

— Считай, что есть. Я дома возьму.

Они заехали в уютный зеленый дворик, панк обернулся в две минуты, принес три холодные котлеты, полбуханки черного хлеба, штук пять помидоров. Царская закуска. Ну и, разумеется, стакан.

— Мать не ругалась?

— Не. Я сказал, что у дома буду. Ей самое главное, чтобы меня в ментовку не забрали.

Они выпили; последний месяц водку в парк привозили отличную — пьется, как вода, по мозгам бьет, как спирт. И пьянит хорошо — не дурманит, а веселит.

— Вить, а где ты бабки на то же пиво берешь?

— По-разному. Когда случайные бабки перепадают, когда лоха какого-нибудь раскручиваю. Когда на халяву поят — такое тоже бывает.

— А чего не работаешь?

— Я что, дурак летом работать? Это зимой можно, когда делать нечего, а летом отдыхать надо, — назидательно сказал панк и тут же спросил: — А таксистом интересно ра-ботать?

— В принципе, да. Если не ставить целью только заколачивать бабки.

— А что ставить? Таксисты и так гребут будь здоров.

— Смотря кто и смотря где. Если просто по городу кататься, то раз на раз не приходится. А если места знать, где

Клиенты богатые водятся, и если тебя в эти места пускают, то тогда «капусты» хватает.

— Ты такие места знаешь?

Валера кивнул.

— Я по городу почти и не езжу. Раньше ездил, а теперь больше для развлечения. А так — «Три вокзала», «Интурист».

Виктор чуть не поперхнулся водкой от восторга.

— Блин, везучий ты! Небось и путан возишь?

— И их тоже.

— И как они? Ну, в плане как бабы. Или ты только возишь их?

Валера усмехнулся.

— Вообще-то я на свою девчонку не жалуюсь, я от нее получаю все, что мне надо. Но ради интереса с путаной по пробовал. Баба как баба, ничего особенного. Ну, как ниче го особенного — красивая, ухоженная, все при ней, и тою, что она в постели умеет, ты у дворовых девчонок не найдешь. Но моя подруга лучше. Все то же самое, только с душой и только для меня.

Виктор выговорил длинную матерную фразу, потом тяжко вздохнул:

— Блин, ну везет же людям... И бабки есть, и бабы... А тут с такими шмарами иногда спишь, что наутро блевать и без похмелья тянет. Слушай, а мафия?

— Какая мафия? — не понял Валера.

— Ну, «интуристовская», центровая. Мною отстегиваешь?

— А, ты имеешь в виду рэкет... Представь себе, вообще не плачу.

— И не наезжают?

— Свои — нет. Я одному случайно сильно помог, поэтому оказался в привилегированном положении. А сторонние — бывает. Но от них несложно отбиться. Их бояться нельзя, тогда они начинают думать, что ты такой самоуверенный потому, что у тебя за спиной братва со стволами. И уже осторожничают. Да ну, Вить, этих мафий по Москве — как собак нерезаных. Если всем отстегивать, то будешь гол как сокол.

— Это да, — рассеянно сказал панк, думая о своем. — А кто сейчас «Интурист» держит?

— Тебе-то это зачем?

— Скажи — беляевские?

Валера насторожился, но виду не подал.

— Съезди к «Интуристу», поспрашивай. На кой тебе это только надо...

— Маза есть бабки заработать.

Так, понятно — водки осталось меньше половины бутылки, а это значит, что настало время для деловых разговоров. Судя по всему, Виктор был намерен строить чудовищные по своей наглости и глупости планы, почему-то связанные именно с беляевской группировкой.

— И что за маза? — лениво, слегка пренебрежительно спросил Валера.

— Нет, ты мне сначала скажи: ты кого-нибудь в Беляеве знаешь?

— Беляево — район большой.

— Брось. Ты понял, что я имею в виду. Да ты не ссы, дело стоящее, не какая-то лажа. Я с такими людьми в игры не играю.

— Я не силен связями. Поспрашивать в парке могу, наверняка у кого-нибудь есть зацепки, — уклонился от ответа Валера. — Было б о чем спрашивать.

— Давай так: сведи меня с кем повыше, а бабки пополам.

— Витя, такие люди, если их пальчиком поманить, ни чего не объясняя, на тебя даже не посмотрят. Тем более — беляевские. Это тебе не качки, эти на твои загадки да намеки не поведутся.

— Я знаю. Короче, ладно. Есть один мужик, Лысый, он ихний, но сейчас в бегах. Они его уже год ищут — он с бабками слинял, но найти не могут. Отсиживается он в Рязани, а в Москве у него есть связной. Этого связного я знаю. Он мне и сказал, что беляевские бабки за голову Лысого обещали — у него самого, у связного, очко здорово играет, когда он думает, что на него кто-то выйдет. Ты сведи меня с кем-нибудь оттуда, я тебе сразу половину отдам. Серьезно, — уговаривал панк. — Мне бабки нужны позарез, а воровать облом. И связной этот мне какашку сделал.

Похоже было на то, что предложение действительно было дельным. В свое время Валера краем уха слышал о казусе с Лысым и никаких противоречий в Витькином сооб-щении не уловил.

— Пару недель терпишь?

— Ну, если только пару недель... Я должен до фига, — объяснил Виктор. — И сроки поджимают. А, вспомнил! Лысый больше всего боится не главаря, а Хромого. Ты его не знаешь?

— А как же, — невозмутимо отозвался Валера. — Каждый выходной с ним водку пьянствую.

— Я серьезно!

— Витя, я много кого знаю — и хромых, и безруких, но тебе об этом знать не обязательно. А если хочешь поиметь что-то на карман, оставь мне свой телефончик вместе с адресочком. Учти, за «динамо» вместо денег можешь поиметь как минимум головные боли.

Панк отмахнулся от предупреждения. Листочек с его телефоном Валера упрятал в секретное отделение записной книжки. Вот и картотека потихоньку подбирается, с не-ожиданной грустью подумал он. Еще пара таких знакомств, и у него был бы неплохой багаж, с которым в мафии можно сразу заработать авторитет. В той самой, в которой его признали негодным...

Ночная пьянка подействовала на Валеру самым губительным образом. Вновь заговорило самолюбие, проснулись амбиции... Он ничего не мог с собой поделать; сначала он скрывал даже от себя, что начал собирать информацию для беляевских по собственному почину, на общественных началах, но потом махнул рукой и решил не ссориться хотя бы с собой. Нравится ему это занятие — что поделаешь...

Он почти не тусовался на «пастбищах», шныряя по городу в поисках интересной клиентуры. Узнал много, но открытия, подобного Витькиному, не сделал. Зато нашел не-приятности в личной жизни.

Под самый конец смены он взял клиента, которому из Бирюлева потребовалось ехать аж на Федосеевскую улицу, в самый конец Ярославского шоссе. Поездка сулила лишних три часа работы, но Валера поехал. Торопиться ему было некуда — Аленка в этот вечер поехала навестить школьную подругу, — клиент показался интересным, и был повод пошляться по городу.

Но, как назло, клиент оказался мало того что пустышкой, еще и жмотом. На обратном пути Валера решил завернуть к «Космосу»; вообще-то, это было не их «пастбище», но он понадеялся на случайное везение.

Мужчину он разглядел сразу, а хрупкая женщина стояла спиной к Валере. На ломаном русском мужчина назвал здрес и цену, Валера кивнул; женщина повернулась лицом, он оцепенел, узнав свою Аленку... Он деликатно отвернулся, не показывая, что узнал ее, но настроение в одну минуту стало отвратительным. Аленка, с ее наивным полудетским личиком — и валютная путана?! Вот по каким подругам она время от времени уезжала... А он еще хвастался панку — «все только для меня»...

Он был жутко расстроен; довез их до места, вернулся в парк и с горя нажрался с механиками. Многие из них, как выяснилось после низвержения бригадира, были отличными парнями... Как добрался до дома, не помнил совсем, проснулся с адской головной болью. Еще счастье, что под выходной угадал.

Аленка позвонила ему сама. Валере не хотелось даже слышать ее голос, но, ругая себя за слабость, поехал к ней.

Они сидели в комнате и молчали, не зная, с чего начать разговор и стоит ли его начинать. Когда Валере надоела тишина, он сухо спросил:

— Ну и зачем ты врала мне все это время?

— Я не врала. Я просто не говорила, где и как я зарабатываю деньги.

— Ты притворялась не такой, какая ты есть.

— Нет! Я везде такая, у нас не терпят откровенных шлюх. Просто я не хотела тебе говорить... ты хороший парень, и я не хотела, чтобы ты презирал меня.

— Но ты же знала, что я таксист! Я запросто мог увидеть тебя с клиентом, как это в конце концов и произошло.

— Валер, пойми, оллуда так просто не уйдешь. Там могут оставить девчонку в покое, если она приглянулась кому-то крутому и он хочет быть единственным ее клиентом, если она состарилась или вышла замуж — и то смотря по тому, кто ее муж. Чтобы уйти без проблем, я должна внести выкуп. Я коплю деньги, но сейчас еще не могу внести его. За мной еще и долги есть — я на «субботники» не езжу, откупаюсь.

— Зачем ты вообще пошла туда? Неужели тебе интересно спать со всеми подряд, рискуя подхватить заразу"? Замуж за богатого хотела? С твоей внешностью ты и так могла поймать любого.

Она опустила глаза.

— Если бы все было так просто... Два года назад я познакомилась с девчонкой, путанкой из «Космоса». Она жила так, как мне и не снилось, у нее было все, она дважды отдыхала в Штатах. И при этом никому ничем не была обязана, над ней не было мужа, который попрекал бы ее тем, что она без его денег — пустое место, она была сама себе хо-зяйка. Я ужасно завидовала ей, тоже решила стать путанкой, но в хороший ресторан без покровительства не попадешь. Потом она вышла замуж за немца, а перед отъездом в Германию познакомила меня с парнем. Наш, русский, Михаил, но он был рэкетиром, и они в то время держали «Космос». Он мне ничего не предлагал, я сама попросила его пристроить меня туда. Меня приняли безо всяких «прописочных субботников», вообще без неприятных вещей. И уйти я могла в любой момент — у нас с Мишей был такой уговор. А месяца три назад они поменялись, отдали «Космос» за «Интурист». От Миши там ничего не зависело, над ним людей много. И наши новые хозяева гораздо хуже. Конечно, мы и тем платили, но они были помягче. По крайней мере, «субботников» у нас не было. А сейчас не только я, многие девчонки хотят уйти, потому что уже сил никаких нет...

— Погоди, погоди. Они сейчас «Интурист» держат? — насторожился Валера.

-Да.

— Выходит, ты работала с беляевскими, — уточнил он.

Вот это совпадение... Она работала с ними, и он просился

Туда же, и оба ничего не знали о стремлениях друг друга. Алена приподняла брови, не то с удивлением, не то с досадой.

— Ну да, с ними. Я недавно говорила с Мишей, может ли он впрячься за меня — лучше я ему заплачу, чем от этих откупаться буду, — он говорит, что не имеет права. Я же не жена его и даже не подруга. Вот если бы те ребята наехали на него сами, тогда другое дело. Или задели бы интересы беляевских, причем были бы не правы. Тогда Миша меня вытащил бы под шумок.

— А нельзя сделать так, чтобы они на наш парк наехали?

— Валера, не стоит из-за меня подвергать риску других людей.

— А риска никакого нет. Понимаешь, если мы будем работать рядом с «Космосом», не заезжая на стоянку и по более низким ценам, то половина клиентуры перебежит к нам. Прижать нас твои хозяева не ~шеют права — мы будем останавливаться на нейтральной территории, — а избавиться от нас попытаются в любом случае. Вот и повод влезть беляевским — мы под их «крышей». Кстати, не исключено, что и этою Мишу я знаю. Как он выглядит?

— Валера...

— Атена, в критической ситуации будет лучше, если с ним поговорю я. Как мужик с мужиком, чисто по-деловому.

— Ну, он очень высокий, где-то твоего возраст, длинные волосы...

— Темные или светлые?

— Светлые. Темные это у его брата.

— Какого брата? — не врубился Валера.

Он вроде бы начал понимать, какого Мишу имеет в виду Аленка, но у того не было братьев.

— А их там только двое таких. Темный — это Сашка Цезарь...

Валера расхохотался, так комично прозвучало прозвище на месте фамилии. Алена смутилась.

— Что я такого смешного сказала?

— Да ничего, не обращай внимания. Но я не знал, что они братья. Они же непохожи.

— Ну и что? Отсутствие сходства еще ничего не означает.

— Алена, а почему ты пошла к Мише, а не к его брату? Насколько мне известно по слухам, — на всякий случай Валера осторожничал, — его брат занимает довольно высокое положение, чуть ли...

— Можешь обойтись без намеков. Ну да, Цезарь — второй после Ученого человек, об этом многие знают, это не тайна. Но есть свои сложности, из-за которых я предпочитаю с ним не общаться. Во-первых, Мишу я знаю довольно хорошо, а Цезаря всего три раза видела. Во-вторых, я его боюсь, он коварный и жестокий человек. И в-третьих, его вмешательство может иметь очень нехорошие последствия. Он может впрячься, причем бесплатно, в виде благотворительности — он так развлекается, — и ему плевать, что он имеет право делать, а что — нет. Он может приехать и сказать: «Мужики, вот эту девушку не трогать», а если ему хоть

Слово поперек ляпнут, он повернет все так, будто на него наехали. И тогда будет разборка, и он пол-района зальет кровью. Его опасно трогать, он может все Беляево поднять. Но в таком случае меня потом тихо и незаметно уберут, и никто не уследит. Нет уж, постараюсь обойтись без шума.

— Вот чего я никак не могу понять, — задумчиво сказал Валера, — так это с какой стати он таким влиянием пользуется. У него же ни людей, ни своей территории нет.

— Зато у него есть папа — Ученый.

Валера вытаращил глаза:

— Он же сирота!

— Ну да — по документам. Отец у него есть, и брат есть, и у всех разные фамилии, но это настоящий семейный клан. Это первая причина такого влияния. Помимо этого, он очень умный парень, его уважают и без отца, за его мозги. А территория ему пока не нужна — он ездит по стране, бомбит и имеет не меньше остальных людей его ранга.

Валера промычал что-то невразумительное, затем сказал вполне членораздельно:

— Ладно, пусть он умный, пусть у него папа хоть Президент, но мы обойдемся без просьб и поклонов. У нас в кОлоннс есть молодые ребята, им сам черт не страшен. От-чаянные головы. Они ради прикола поедут к «Космосу» нервы конкурентам потрепать. Насколько мне известно, сейчас «Космос» держит команда из Марьиной Рощи?

— Они, марьинские. Они еще Рижский рынок контролируют.

— Это уже неважно. Ладно, Аленка, не горюй, отобьем тебя у них.

Валера уже забыл, что был смертельно оскорблен. Он и так не отличался особенной ревнивостью, а тут — просто грех злиться. Ну, ошиблась девчонка, с кем не бывает, не топить же ее дальше.

Помимо необходимости заступиться за свою девушку, он преследовал еще и собственную честолюбивую цель. Цеарь отверг его? Ну и дурак. Вполне может получиться так, что Яковлев со своими ребятами не только потеснит, но и вовсе выкурит Марьинских из гостиницы. А что? Не надо недооценивать таксистов, они народ не менее серьезный, чем рэкетиры. Еще посмотрим, что скажет Цезарь, узнав о маневрах Яковлева.

Утром он переговорил с одним, с другим, с третьим... Набралось девять человек, желавших поиграть в рэкет. Лихие ребята, не дураки подраться, не отступающие от своего и не отказывающиеся отщипнуть кусочек чего-нибудь чужого. Под сиденьем у каждого — монтировка, в багажнике — цепь, газовые баллончики решили не брать — ненадежны. Дыхание задержишь, а на свежем воздухе газ развеется быстро. У двоих были стволы, но около «Космоса» вреда от них было бы больше, чем пользы, — на выстрелы менты сбегутся.

В восемь вечера они съехались со всей Москвы к гостинице «Космос». Клиентов можно было набрать сразу, но то были не те клиенты. Таксисты ждали богатую «дичь». Кое б чем должна была подсобить Аленка, всего лишь намекнув подругам, что в двадцати метрах дальше обычной стоянки стоят машины с надежными ребятами, и цены у них ниже. А это значит, что в кармане пуганы останется больше.

Временами то один, то другой брал пассажиров — если место назначения находилось неподалеку, — но возвращался непременно. Ближе к десяти вечера неожиданно приехали две машины из третьей колонны, пристроились к Балериной команде. Вышли, подошли к Валере: «Ну, чо, здесь пастись будем?» — «Нуда». — «А что с прежними хозяевами?» — «Выкинем». — «О'кей». В одиннадцать мимо пролетела «Тойота-Коралла», развернулась, проехала медленнее, развернулась еще раз, подкатила вплотную. «Началось», — подумал Валера и даже не стал вылезать из машины. Из «Тойоты» выскочил крепко сбитый мужик лет тридцати, наклонился к Валериному окошку и громко спросил:

— Не подскажете, где ближайшая АЗС?

Что бы это значило? Валера объяснил. Мужик рассыпался в благодарностях и тихо добавил:

— Парень, граница нейтральной зоны в десяти метрах впереди тебя.

— И что с того?

— Не заезжай за нее, и ты будешь прав. Телефон посредника знаешь?

Яковлев опешил — оказалось, это свои. Мужик протянул ему визитку, уехал. «Нет уж, дудки, — решил Валера. — Обойдемся без помощи». Но сознание, что люди в Беляеве уже в курсе его планов, приятно тешило самолюбие.

После этого пошла клиентура. Валера знал, что у «Космоса» тарифные ставки совершенно ломовые, поэтому смело предложил «интуристовские» расценки. Одиннад-цать машин разъехались почти одновременно. Итак, старт был взят.

И на следующий вечер они вновь явились к «Космосу». Теперь их было шестнадцать человек — к старому составу присоединились пятеро лихачей из четвертой колонны. В этот раз они ждали неприятностей — накануне сделали «заявку на вытеснение». У Валеры звенел каждый нерв; оказалось, что рэкет как вид спорта — штука просто замечательная.

Они вышли из машин, стояли около Балериной тачки, курили, ожидая хода противника. От группы водил на стоянке, поглядывавших на непрошеных гостей весьма недружелюбно, отделился парламентарий, подошел, поздоровался, спросил:

— Работать здесь, что ли, решили'' Второй день вас вижу.

— Имеем право, — лениво, но недвусмысленно оборвал его Валера.

— Что-то я не слышал, чтобы это место было вашим «пастбищем».

— Зато теперь видишь.

Парламентарий помолчал, потом посоветовал:

— Ехали бы вы отсюда. Москва большая.

— Нам здесь нравится.

Мужик глянул на табличку под лобовым стеклом Балериной машины.

— Девятый парк... Это в Бирюлеве, что ли? Вот и катитесь туда. Здесь вам ловить нечего.

— Тебя забыли спросить, куда ехать, — все так же флегматично заметил Валера. — Где хотим, там и будем работать.

Парламентарий ушел, ребята подошли ближе к Яковлеву, кое у кого легкие ветровки скрывали обмотанные вокруг талии цепи. Стояли молча, нервно курили. Вопреки пред-положениям, следующими явились не рэкетиры, а менты. Бравая троица, поигрывая дубинками, подкатила к таксистам из девятого парка.

— Что стоим?

— Клиентов ждем, командир, — весело откликнулся Яковлев.

— Да что ты говоришь? — Мент был настроен более воинственно, чем парламентарий. — Стоянка такси находится дальше, а здесь стоянка запрещена.

— В дневное время, командир.

— Умный какой! Вы мешаете переходу пешеходов. Или становитесь на стоянку, или езжайте отсюда.

Валера смотрел на него и прикидывал: чего менты хотят больше — согнать их или получить на лапу? Вряд ли они настолько в тесном контакте с рэкетом, что те руководят ими. Скорее всего им кто-то накапал, что такие-сякие нехорошие таксисты стоят в неположенном месте и нарываются на драку. Вывод: менты хотят на лапу. Следующий вопрос: сколько они хотят? Подумав, Валера потихоньку вытащил из кармана куртки несколько немятых купюр (специально для ментов берег — они любят хрустящие бу-мажки), незаметно протянул старшему менту.

— Командир, мы честные трудяги, зарабатываем на хлеб и не мешаем вам делать то же самое. А вон тот тип, — Валера обернулся и показал на красный «жигуленок» в хвосте его колонны, — ходит и всем водку предлагает.

Частник — извечный конкурент таксиста, и Валера не испытывал угрызений совести, настучав на него. Менты переглянулись, решили, что им будет больше чести от задержания водочного спекулянта, чем от разгона безобидных, в общем-то, таксистов, направились к «Жигулям». Ребята проводили их взглядами, посмеялись, скинулись между собой, вернув Яковлеву часть взятки. Можно считать, что менты девятый таксомоторный у «Космоса» «прописали». Вторая атака отбита.

Наметанным глазом Валера определил среди подходивших от гостиницы людей ожидаемую клиентуру и тут же боковым зрением отметил среди стоявших на стоянке во-дил из двадцатого парка нехорошее оживление. Никак рэкетиров углядели.

Четыре черные «Волги» подлетели, синхронно остановились на обочине между машинами противников, из них наружу вывалилось штук двадцать крепких ребят в кожа-ных куртках нараспашку. Их бычьи шеи и бритые затылки напомнили Валере ту ночь, когда его учили уму-разуму за порчу чужой игры... Он мог бы поклясться, что двоих из них узнал.

Поигрывая желваками на скулах одинаково квадратных морд, громилы подошли к Яковлеву, держа руки в карманах. Парни с Балериной стороны не менее вызывающе под-боченились, демонстрируя цепи. Рэкетиры презрительно усмехались, но вплотную не подходили.

— Мотайте отсюда, — жуя жвачку, приказал главный.

Стадное животное... Ни с того ни с сего Валера вспомнил пьяную болтовню панка. Как же метко сказано... Мужик стоял перед ним, расставив ноги, квадратный подбородок размеренно двигался из стороны в сторону, и ничего, кроме тупой силы разогнавшегося быка, норовящего поднять на рога тореадора, в нем не чувствовалось. Что ж, поиграем в корриду.

— А ты кто такой, чтоб мне указывать? — с презрением спросил Валера.

— Я-то? Майор, — самодовольно представился мужик. — Слыхал небось про такого?

Валера пожал плечами и высокомерно усмехнулся:

— Извини, мужик, впервые слышу. Среди моих друзей по большей части императоры попадаются. Такие, как Цезарь. Слыхал про такого?

Майор сплюнул жвачку.

— Твой Цезарь — вшивый волосатый щенок. Передай ему, если он мне попадется, я ему кудряшки-то обрею. Еще и благодарить заставлю, что хоть немного похожим на мужика сделал.

— Я не «шестерка». Тебе надо — вот ты и съезди в Беляево, скажи. А я посмотрю, ты его обреешь или он тебя оскальпирует, поскольку тебя, видимо, уже кто-то обрил, и даже волосы отрасти не успели.

Валера с кошачьей гибкостью увернулся от кулака размером с его голову и, прежде чем успел подумать, почувствовал, как костяшки пальцев его собственной выброшенной вперед правой руки коснулись раздвоенного подбородка Майора. Тот плюхнулся навзничь, как мешок с дерьмом. И в ту же секунду раздался тяжелый тягучий звон упавших на асфальт концов цепей, кто-то сунул Валере в руку монтировку.

Мужики из двадцатого парка решили, что ввязываться

В разборку — себе дороже будет, поэтому молча стояли в стороне. Рэкетиры похватались за стволы; в ближнем бою от огнестрельного оружия мало проку, если не свыкся с ним, как с продолжением руки. Зато против лома нет приема — правило уличной драки, известное даже детсадовской малышне.

С невыразимым удовольствием Яковлев опустил монтировку на плечо одного из тех, кто бил его в памятную ночь, хрустнули кости... Кровь ударила в голову, азарт пьянил так, как не способна водка. Разом выплеснулось все нервное напряжение, последние дни державшее всех в тисках, вся злоба нашла выход и достойное применение. Потасовка началась знатная; наверное, впервые в жизни Валера дрался с таким удовольствием, расплачиваясь и за свои неприятности, и за Аленкины, и за многое другое...

Он дошел до такого состояния, что не сразу понял, что за леденящий душу звук раздался рядом, а ведь такой звук издает только милицейский свисток... Переводя дух, оглянулся и растерялся: а где же менты? Драка прекратилась, а ментов не было и в помине. Зато прямо на тротуаре стояла знакомая «Тойота-Королла», и от нее, сильно хромая, шел невысокий щуплый мужчина лет сорока пяти, в шикарном костюме, в сопровождении трех телохранителей, и крутил на пальце шнурок свистка. «Блин, когда они узнали?» — изумлялся Яковлев. Будто следили за развитием событий, дежуря неподалеку.

Он быстро оглядел «поле боя». Раненых вроде бы не наблюдалось, хотя стрельба была. Битых много, и среди своих, и среди рэкетиров. Среди последних имелись и покалеченные — обозленные таксисты лупили железками по чему придется. Пошатываясь, поднялся с земли нокаутированный Майор, углядел налитыми кровью глазами Яковлева, рванулся к нему. Хромой мужчина, стоявший как раз между ними, с гадкой улыбочкой в последний момент подставил ему ногу, Майор опять растянулся. А тот назидательно сказал:

— Не трожь парня. Если силу девать некуда и пуль хватает, найди себе соперника посерьезнее.

— Тебя, что ли?

— Я для тебя, дорогой, слишком серьезен.

Очухавшись, Майор вгляделся в лицо мужчины, неуверенно сказал:

— Никак Хромой собственной персоной?

— Вот-вот.

— Послушайте, был же договор, что вы уходите из «Космоса»...

— Который нами соблюдается. В «Космосе» мы не работаем, но отдыхать здесь мне никто не может запретить. А теперь объясни мне, молодой человек, по какому поводу вы выясняете отношения с нашими подопечными? — В голосе Хромого неприкрыто звучали торжество, ехидство, насмешка и масса других чрезвычайно обидных для Майора оттенков.

— По тому поводу, что они торчат на нашей территории.

— Да что ты говоришь? — изумился Хромой. — Ваша территория начинается подальше, а здесь ходить, ездить и работать может любой человек. Не прав ты, ой как не прав! — Он сокрушенно покачал головой.

Валера потешался. Майор, не выдержав, взорвался:

— Хромой... твою мать, они же стоят в двадцати метрах от наших водил и цены им сбивают!

— И сильно ты обнищал из-за этого? — деловито поинтересовался Хромой и ласково потрепал Майора по плечу: — Бе-едненький, ограбили тебя! Ну ничего, не плачь, деньги — дело наживное. Всех денег все равно не заработаешь. А ты приезжай ко мне, — участливо предложил он. — А? Приедешь в Беляево, я тебе подкину на бедность. Сколько тебе надо? Двести, триста штук хватит? Или побольше? Проси — мне не жалко. Сколько попросишь, столько и увезешь. Если увезешь. — Он зло рассмеялся. — Не думаю, что у тебя такие же мозги, как у Цезаря, который у вас под носом сумел полмиллиона провезти. В «дипломате», с которым он в институт ходит, без оружия, один, белым днем, у всех на виду — вот он, бери его - и ушел! Что, слабо так же?

Валера прикусил губу: наверняка Хромой припомнил именно тот случай, с которого все началось... Безрассудный парень этот Цезарь. Или наоборот — слишком продуманный? Хромой желчно добавил:

— И не мешайте людям свой хлеб на нейтральной полосе зарабатывать. А то смотри, приедут мои парни и будут мешать работать тебе. Да так помешают, что всю оставшуюся жизнь ты просидишь перед телевизором, следя за «Криминальной хроникой», поскольку ни на что другое способен не будешь.

Майор только хлопал глазами, пытаясь выудить из своих неповоротливых мозгов хоть что-то дельное. Хромой повернулся спиной, собираясь уходить, но терпение Майора лопнуло:

— Ну нет, так не пойдет!

Хромой развернулся, как пружина, его телохранители одновременно навели стволы на Майора. Раздельно произнося слова, Хромой сказал:

— Дорогой, я тебе не таксист. И ты прекрасно знаешь, что будет, если ты хоть жестом заденешь меня. Ты недоволен? Ради Бога. Тебя не учили, как улаживаются недоразумения? Хорошо, я тебе скажу. Сообщаешь своему начальству, я довожу о случившемся до сведения своего босса, они договариваются между собой о месте и времени встречи своих людей. Это называется «забить стрелку», — издевательским тоном объяснил он, будто перед ним стоял первоклассник. — Приезжают команды с двух сторон и разбираются. Это установленный порядок, и не тебе его нарушать.

Опозоренные и побитые рэкетиры, по любимым мозолям которых так безжалостно прошелся Хромой, вынуждены были убраться восвояси. Клиентура стояла здесь же, в отдалении, раскрыв рты — еще бы, когда удастся увидеть всамделишную мафиозную разборку со стрельбой не в фильме-боевике, а прямо на улицах Москвы? Таксисты в десять секунд превратились в бесстрашных борцов с рэкетом, в героев даже не дня, а месяца, в спасителей честных кооператоров и заезжих туристов. От клиентов отбоя не было, а Валере сделал знак один из телохранителей Хромого.

С бьющимся сердцем и независимым видом Яковлев подошел к «Тойоте»; шофер и телохранители остались снаружи. Валера уселся на переднее пассажирское сиденье, сзади его ждал Хромой. Выдержав паузу, он протянул руку:

— Борис.

— Валерий.

— Скажи, тебя кто-то надоумил на эту идею?

— Какую?

— Приехать к «Космосу» и вынудить Майора наехать на вас.

Валера догадался, что говорить о его знакомстве с Ален - кой не стоит. Он знал, какое место в иерархической пирамиде беляевской группировки занимает Хромой, понимал, что хорошие отношения с такими людьми многого стоят. Но доверять ему не хотел.

— Да, собственно говоря, никто. Они же меня побили в свое время, я и решил рассчитаться.

— Знаю, знаю, — кивнул Хромой. — Об этом происшествии я наслышан. Твой парк должен сказать спасибо именно тебе за места у «Интуриста» и трех вокзалов. Мы плани-ровали сотрудничать с другим парком, но потом подумали, что парк, где работают такие отчаянные и сообразительные парни, как ты, поинтереснее. И, как я вижу, мы не ошиблись. А тебя считают легендой, а не таксистом.

Валера балдел. Доброе слово и кошке приятно, тем более, когда оно заслуженное. Грело душу сознание, что его достоинства признал человек, по рангу равный Цезарю.

— Послушай, Валера, а имеет ли тебе смысл оставаться в таксопарке? С твоими способностями, я бы даже сказал — талантами, я бы хоть сейчас взял тебя своим помощником. А что? Приходи ко мне, мне очень нужны молодые способные парни. Возьмешь под начало десяток людей, займешься, скажем, своим же таксопарком, и свободного времени, и денег у тебя будет гораздо больше...

Хромой расписывал прелести работы под своим началом, а Валера сравнивал разговор с «собеседованием» у Цезаря. Практически полная противоположность: Цезарь бил на трудности, а этот улещивал. Но к Цезарю Валера пришел сам. Шевелилась мыслишка, что у Цезаря работа поинтереснее, чем у Хромого, если он подходит под кондиции правой руки одного и не годится в боевики другого.

И все-таки, если бы Валера просто хотел заниматься рэкетом, он принял бы предложение Хромого. Однако вся соль была в том, что Валера хотел работать именно с Цезарем. И он использовал еще не все козыри, он еще не доказал Цезарю, что годен на роль его разведчика. Он не мог отказаться от возможности утереть нос Цезарю ради пер-спективы попасть к Хромому. Или все, или ничего, по - другому он не умел. Поставить целью поймать журавля в небе и ограничиться синицей в руке? На это мог согласиться кто угодно, только не он. Но и прямо отказываться было нельзя.

— Честно говоря, я никогда не думал о такой перспективе. Я не могу ответить сразу, такое решение нельзя принимать скоропалительно.

— Естественно, будет вполне разумно, если ты подумаешь недельку.

Хромой протянул визитку.

— Посредник? — спросил Валера.

— Зачем же... Я думаю, тебе можно доверять. Это мой рабочий телефон, — усмехнулся Хромой и неожиданно спросил: — Тебе не страшно было? Все-таки рэкетиры, они же стреляют, иногда убивают.

— Да ну, — пожал плечами Валера. — Я в Афгане душманов не боялся, а вы хоть на людей похожи.

Хромой рассмеялся.

— Смотри-ка, и на язык острый. Ну, иди, через неделю позвонишь.

Валера выбрался наружу, упрятал подальше визитку. «Тойота-Королла» уехала; за время беседы стоянка опустела, осталась только его машина, одиноко приткнувшаяся к обочине. И около нее — женская фигурка, в которой Валера без труда признал Аленку. Посадил ее в машину, отсоединил «зеленку», не заводя счетчика — уж ее-то он мог домой бесплатно отвезти.

— Ты сегодня без работы осталась? — Странно, Валера не испытал прежнего щемящего, болезненного ощущения при воспоминании о ее профессии.

Она удивленно посмотрела на него, он пояснил:

— Я не ревнивый.

— Нет, я отстрелялась — прямо в гостинице. Валер, остановись где-нибудь.

Он свернул в переулок. Алена достала из сумочки носовой платок, принялась стирать кровь, сочившуюся из ссадин на Валерином лице.

— Я видела вашу драку.

— И как оно смотрелось со стороны?

— Жутковато. Знаешь, я впервые поняла, насколько ты сильный. Мне самой было немного страшно, в такой ты был ярости. — Она усмехнулась. — А у Майора рыло опухло так, что он курить не может. Это не ты приложился?

— Ну а кто же еще?

— Я так и подумала. Мне все девчонки завидуют из-за тебя.

— Нашли чему завидовать. Был бы я фирмачом, у которого денег столько, что хоть задницей их ешь, тогда другое дело. А я всего лишь таксист.

— Ну, во-первых, ты не просто таксист, а вожак банды таксистов. Это разные вещи. Во-вторых... Видишь ли, мы все говорим, что предел наших мечтаний — это найти бо-гатого мужика, который бы в тебе души не чаял, и уйти из гостиницы. Возраст, внешность, характер мужика значения вроде бы не имеют. А посмотреть с другой стороны — мечтаем уйти из гостиницы, чтобы продолжать спать за те же деньги, но только с одним, а не со всеми. Так с ума сойти можно. Обязательно должен быть кто-то для души. По-хорошему, любая путана, если только ее не подцепит альфонс, лет за пять может скопить приличную сумму, и муж-спонсор ей не так уж и нужен.

Она задумалась, курила, выпуская дым колечками. Невинным голосом, будто бы между прочим, спросила:

— Тебя Хромой к себе зазывал, что ли?

— Не совсем.

— Ладно тебе. Что я, Хромого не знаю, что ли? Он увидел тебя в деле, потом отозвал в сторону — не для того же,, в самом деле, чтобы дорогу в Беляево спросить.

— И что ты по этому поводу думаешь?

— Трудно сказать. Мне кажется, что рано или поздно ты все равно будешь бандитом, причем не мелкой сошкой. Ты авантюрист по нагуре, не можешь вести размеренный образ жизни и слишком агрессивен для мирных авантюр. Что же до Хромого, то мне кажется, что с ним ты не сработаешься. Ему нужны подхалимы, а ты своевольный. Лучше сходи к Цезарю.

— Ага, сама его боишься, а мне советуешь.

— Ну, все его отрицательные качества сказываются только на посторонних людях. Он жесток, коварен, но своего никогда в беде не бросит. Многие, кто работал с ним, говорят, что лучше его командира трудно придумать. Он в людях ценит прежде всего личные качества. По-человечески я его боюсь, но это не мешает мне уважать его. Если бы я работала в команде, я бы работала только с ним.

— Не из-за Миши ли ты хочешь работать с ним? — подцел ее Валера.

— Кто-то утверждал, что не ревнивый.

— Я шучу.

— Или если не с Цезарем, то еще хорошо работать со Слоном. Ты его видел?

— Краем глаза, он как-то приезжал в «Интурист». Здоровенный такой мужичина, на гориллу похож, да?

— Он самый.

— Ален, а куда лучше всего попасть? Ты их знаешь получше меня, посоветовала бы. А то мне, в самом деле, скучно в парке стало.

— Ну, самым лучшим местом однозначно считается «личная гвардия» Ученого. Это и самое престижное место, и деньги там стабильные и большие. И уважение по всему «совку» гарантировано.

— Он настолько известен? Странно, ведь рэкет у нас не так уж давно появился.

Алена рассмеялась.

— Тебя еще в проекте не было, а про Ученого уже легенды рассказывали. Группировке черт знает сколько лет, вся верхушка состариться успела, Ученому далеко за пятьдесят. Это не однодневки типа марьинских. И рэкет для них всего лишь одна из новых специальностей. Но в «гвардию» не надейся попасть — он не берет людей.

— Почему?

— Не знаю. У него постоянный состав, он не расширяет его. После него по престижу идут Цезарь и Хромой. У Хромого большой авторитет, он держит Центр, но в его отряде все живут «по закону». Это сложно и многим действует на нервы. У Цезаря совершенно фантастические деньги и «спецназ». К нему молодежь рвется, у него интересно. Это для любителей риска, приключений и славы. У Цезаря идея - фикс — создать лучшую бригаду «совка». К Слону идут ребята, которые немного не дотянули до кондиций Цезаря. И Аспирант — к нему идут те, кого прикалывает бизнес.

Валера слушал ее и мрачнел. Получается, если его отбраковал Цезарь, то он должен был попасть к Слону. И если он не попал к Слону, то он что, вообще ни на что не годен? А Хромой звал его к себе...

— Я так понял, что у Хромого самые мягкие требования к людям.

— Что ты! Едва ли не жестче, чем у Цезаря.

— Тогда я вообще ничего не понимаю. Чертовщина какая-то.

— Что ты не понимаешь? Давай объясню.

Сознаваться в том, что он ходил к Цезарю, Валера не

Хотел, но разобраться в путанице было необходимо.

— Видишь ли, Хромой говорил сегодня со мной, но не только обо мне. Может, ты обратила внимание на парня в голубой джинсовке рядом со мной?

— Рыжего? Он тоже махался будь здоров.

— Димка Игнатьев, бандит еще тот. Суть в том, что он ездил к Цезарю, и тот выставил его за дверь, хотя такого, как Димка, еще поискать надо. Коричневый пояс по рукопашному бою, водитель-профессионал, одно время каскадером работал, стреляет из всех видов стрелкового оружия... Его и учить ничему не надо. Хромой предложил мне и ему сразу дать людей. Получается, что в боевики Цезаря или Слона он не годится, а чуть ли не правой рукой Хромого — это запросто?

— Может быть. Цезарю мог не понравиться его характер, и все. Он же не смотрит на то, что человек умеет, он смотрит только на мозги и характер. А Хромой — наоборот. Зато если Цезарю кто-то понравился, он не успокоится до тех пор, пока не завербует его. Он лучше сам его всему обучит, но в покое подходящего человека не оставит.

— И были такие случаи?

— Были. Миша рассказывал, что Сашка два месяца вокруг него ходил, пока не добился своего. И телохранителя Мишиного тоже он нашел, и учил его сам.

Обидно. Значит, дело в характере... Неужели у него такой слабый характер? Чтобы отвлечься от грустных мыслей, переменил тему:

— Ален, Хромой сегодня припомнил Майору случай, когда Цезарь перевозил полмиллиона рублей в «дипломате». И я думаю: а почему ему не дали ни машины, ни охраны? И как такая сумма поместилась в таком маленьком объеме? Ты об этом ничего не слышала? Может быть, в «Космосе» слухи ходили...

Алена расхохоталась — звонко, от души.

— Ну, ты сказал — в «Космосе»... Да об этом вся Москва до сих пор судачит! И все подробности известны! — Отсмеявшись, она пояснила: — Вообще-то, узнать, чем занят Цезарь, невероятно трудно. Но когда он выкидывает какой-то особенно наглый номер, об этом узнают все и сразу. И не рубли там были, а баксы.

— Он что, спятил — такую сумму по улице нести?!

— Наоборот, он всех обвел вокруг пальца. Ученый взялся провезти через «совок» полмиллиона баксов, знала об этом куча народу, и все, конечно, мечтали эти бабки перехватить. Два налета люди Ученого отбили в Подмосковье, привезли сейф в его кооператив. Такие деньги, естественно, он мог доверить для перевозки только самым близким людям, и через Москву их должен был везти Цезарь. Его вызывают, он приехал в таком виде, в каком был в институте — без оружия, — даже домой не стал заезжать. Его уже ждут двадцать человек охраны, три машины, ему самому приготовили и оружие, и бронежилет... С рук на руки сдают сейф. Он отказывается от всего. «Вы что, сдурели? — говорит. — Мы с таким кортежем всех собак соберем». Открывает сейф, перекладывает из него деньги в свой «дипломат», а на их место в сейф кладет учебники. «Везите их, — говорит, — завтра со всем почтением. Головой отвечаете за сохранность. И на ночь не забудьте охрану поставить». Намазывает края «дипломата» клеем, пристегивает к руке на-ручниками и с улыбочкой рукой помахал: «Ну ладно, я пошел». Машину свою у кооператива оставил. Все остолбенели. Бросились потом за ним — а он идет себе по улице с полумиллионом баксов и не переживает. Еще и приказал, чтобы никакого сопровождения, тайного или явного, у него не было. Через три часа приезжает в Беляево, его спрашивают, как он добрался, он ржет: «Как, как... Взял такси, заплатил стольник и добрался». Все дар речи от такой наглости потеряли, а потом сообразили, что за ним и не охотились всерьез — никому ж в голову не пришло, что он повезет деньги так запросто. Наблюдающие посмотрели, что он оставил всю охрану на месте, и решили, что деньги так и лежат в кооперативе. И отстали от него, разумеется. Эта история по Москве как анекдот ходит.

Валера давился от смеха, вспоминая тот день. Везти целое состояние через весь город — читай, через полк воору

Женных до зубов бандитов — с совершенно левым водилой... Да и тачка могла развалиться прямо на ходу. А Цезарь еще и издевался над своими попутчиками, которые следили за ним для проформы. Странное у него чувство юмора, однако, не для средних умов.

— А сейф?

— Ну, в целях конспирации они действительно поставили охрану на ночь и на следующий день повезли его. И все было так, как сказал Цезарь, — налет по всем правилам, на перестрелку рота милиции набежала. Сейф уже отобрать успели, менты его хозяевам вернули и ради любопытства вскрыли... Сам понимаешь, что они там увидели. Менты попадали от смеха, представив себе рожи бандитов, не знавших, что они охотились за учебниками. А беляевские скромно так объясняют, что поспорили с бывшим работником кооператива, ныне студентом, и по условиям спора должны были провезти через весь город в сейфе его учебники. А тут — налет. Менты всласть поржали, оставили Цезарю офицер-ские автографы на титульных листах и отпустили беляев - ских. А бабки Миша на тот момент уже в Киев привез, так что Цезарь еще и сутки выиграл. Вот после этой истории он и прославился.

Да, теперь Валера понимал, что легко отделался. Его побили только для острастки, за издевательства по дороге, и его счастье, что он слишком долго сидел на больничном. За такие шутки Марьинские могли разгромить парк, а самого Яковлева живьем похоронили бы. К Цезарю ведь не подберешься, так хоть на невольном помощнике зло сорвать... Выходит, двадцать процентов, выплачиваемые уже половиной парка, — мизерная цена за то, что никто не погиб от последствий «шуточки. И прикрывать парк было от кого... Валера спас полмиллиона, а группировка отблагодарила парк. Надо же, рэкет тоже бывает честным и справедливым.

Следующий день прошел без осложнений. Валере то и дело сигналили знакомые и незнакомые мужики из других парков, спрашивали: «Не ваши мужики вчера рэкет жизни учили?» Валера с гордостью показывал свою разбитую физиономию: «Ну так. Сам там бьы». — «Правильно, нас трогать не стоит». Его поздравляли, как героя, потом каждый продолжал свой путь.

Под вечер он попался гаишникам. Задумался и разогнался. Откуда тот только взялся? Выскочил из кустов со своим жезлом... Вздохнув и сразу приготовив деньги, Валера вышел из машины. Гаишник — молодой парень — посмотрел его документы, потом глянул на лицо и спросил:

— Тебя не у «Космоса» разукрасили?

Валера хмуро кивнул, гаишник обрадовался:

— Вот и я слышал, что там девятый парк дрался. Слушай, расскажи! Говорят, что вы вдесятером сотню разогнали.

Валера хмыкнул и скромно ответил:

— Нас шестнадцать человек было, да и их не сотня, чуть поменьше. Но кости мы поломали многим. Я главарю морду разбил... — И, не удержавшись, принялся рассказы-вать, умолчав, естественно, про вмешательство Хромого.

Гаишник слушал его раскрыв рот. Подошел еще один, спросил, в чем дело.

— Колян, человек вчера у «Космоса» с рэкетирами дрался. Помнишь, утром нам говорили, что стычка была?

На прощание гаишник сказал:

— Ты, слышь, езди поосторожнее. А то на такой скорости и до аварии недалеко.

И не оштрафовал. Победителей не судят... И вечером к ним никто не сунулся. Водилы из двадцатого парка недовольно косились, но молчали. Ментовский патруль, проходя мимо, отвернулся куда-то в сторону, а ближе к ночи явились двое «замерзших» ментов и были приятно поражены дешевизной водки. Ребята отдали им две бутылки по себестоимости — наживаться на ментах означает ссориться с ними, а ссориться с ментами вредно для здоровья.

Клиентура валила мимо стоянки, прямиком к Балериной команде. Днем по парку разнеслась сплетня, что открыто новое «пастбище» и можно ездить к «Космосу», только без наглости — на стоянку не заезжать. Машин было много, одна уезжала, другая занимала ее место. А через три дня, думал Валера, девятый парк будет считать «Космос» своим исконным уделом. Сначала — пионеры-таксисты, а когда они освоятся, придут беляевские — захватывать всю территорию... Вот так они и действуют.

Через два дня после знаменитой драки Валера ушел на законный выходной. Будильник заводить не стал, рассчитывая отоспаться, но был разбужен телефонным звонком.

Так бесцеремонно его подняла Аленка, попросив срочно приехать. Голос у нее был отчужденный, с незнакомыми интонациями. Сонный Валера попытался выяснить при-чины спешки, но получил заверение, что это нетелефонный разговор. Не до конца проснувшись, он походил по квартире, пожимая плечами, потом сообразил, что она ни-когда еще не была так серьезна. Что-то случилось... Он собрался в считанные минуты, позавтракал на скорую руку, только чтобы кишки не сводило, бегом добрался до гаража.

На городском транспорте ему пришлось бы затратить на дорогу часа полтора, но мотоцикл сокращал время почти вдвое. Он летел как ненормальный, напрочь забыв про правила дорожного движения — «пусть соблюдает тот, кто их не знает». На хвост сели гаишники — он обнаглел, разогнавшись до ста тридцати километров. Недолго думая, Ва-лера направил мотоцикл в подземный переход. Этот прием применяют многие рокеры, но не в одиннадцать же утра! Валере было уже на все плевать. Хорошо хоть не сбил никого.

Алена открыла дверь, услышав, как приехал лифт. Она была бледна, глаза заплаканы, и в гостиной Валера застал целое общество: двух девушек и парня. Одну из них, такую же зареванную, как хозяйка дома, Валера знал — Пара, Лариса Далматова, подруга Аленки и тоже валютная путана. Незнакомая темноглазая и темноволосая девушка была помоложе Лары и сильно похожа на нее, из чего Валера сделал вывод, что это Галина, младшая сестра Лары, о которой он много слышал. Парня он не знал. Тот был невысокого роста и довольно-таки тонкокостный, но Валере не показалось, что тот слабак. У парня был высокий лоб, разноцветные глаза — один серый, другой зеленый — и очень упрямый подбородок. И — Валере стало смешно — его длинные темные волосы были зачесаны в хвост. Можно подумать, что все неординарные личности решили отрастить волосы и объединиться против качков. Волосатая мафия против мафии бритоголовой. Совпадение, конечно, но Валера уже ждал от парня чего-то близкого и понятного себе.

Алена быстренько представила ему своих гостей. Девушка, как Валера и предполагал, оказалась Галиной, парня звали Сергеем.

— Что у тебя стряслось? — спросил Валера.

Они переглянулись, но ответила Галина:

— Наказали их.

Голос у нее был низким и грудным.

— Неустойка? — уточнил он. — И на много?

— По пятьдесят тысяч с носа, — всхлипнула Алена и уточнила: — Рублей.

— За что? — только и смог выговорить потрясенный Валера.

— За наводку. Майору кто-то стукнул, что я знакома с тобой, и он предъявил мне, что я привела беляевских. — Алена дрожала, как в лихорадке. — И Ларке досталось — она вместе со мной подстрекала девчонок работать с вами. Мы отдали все деньги, которые у нас были, но сорок тысяч осталось за нами. Нам припомнили разом все наши задолженности, вместе с неустойкой почти две сотни набралось. Дали три дня, начиная с сегодняшнего, если на четвертый мы не расплатимся, Майор забирает Гальку в заложницы. Если деньги не привезем через неделю, то нас будут трахать хором, пока сердце не остановится или кровью не истечем.

Она разрыдалась; Валера был настолько ошарашен, что не знал, как ее успокоить. У него имелись какие-то сбережения, но их явно не хватало. А найти за три дня сорок тысяч рублей, даже тридцать — нереально.

— Я не пойму, с какой стати Майор прицепился к Гальке, — сказала Лара. — Она не путана, к «Космосу» и близко не подходила. И, сволочь, кислород нам перекрыл. Сказал зарабатывать где угодно, но не в гостинице. Тварь поганая. И при чем здесь Галька?

— Ладно тебе, — хмуро отозвалась Галя. — От того, что ты узнаешь ответ на этот вопрос, деньги не появятся. И от слез проку мало, только что нервное напряжение снимешь. Думать надо, а не рыдать. Рыдать потом будем.

— Разумно, — сказал Сергей.

— Занять бы где, — жалобно протянула Алена. — Отдали бы с процентами...

— Позвони Мишке, — сказала Лара. — Не может быть, чтобы не выручил.

— Звонила уже, ночью. Уехал он. Я бы к Цезарю ради такого случая пошла — ситуация безвыходная, — но его тоже нет. Говорят, их до сентября не будет — уехали бомбить на юга.

Лара застонала:

— О-о, Боже мой! Правильно говорят: беда не приходит одна. Такие люди за спиной были, и на тебе — уехали в самый неподходящий момент!

Валера подумал, что этот вопрос надо решать по-муж - ски, без женских истерик. Он посмотрел на Сергея; друг друга они поняли без слов.

Сергей сказал:

— Знаете, девчонки, вы здесь поплачьте, излейте душу. Вид женских слез на мужчин действует деморализующе и приводит их либо в ярость, либо в растерянность. Ни то ни другое нам сейчас не нужно. Поэтому вы выплачьтесь, а мы покурим на кухне, может, что-нибудь придумаем. Договорились?

Они вышли на кухню, плотно притворили за собой дверь. Дабы сразу расставить все точки над «1», Валера спросил:

— Я думаю, вопрос, будем ли мы впрягаться, не стоит.

Сергей пожал плечами.

— Не бросать же их. Я себя мужиком считать не буду, если такое сделаю.

Они протянули друг другу руки — в знак единодушия. Валера нашел пепельницу, открыл окно, устроился на табуретке, глядя на сосредоточенное лицо Сергея, сказал:

— Тогда давай думать. Исходные данные: требуется сорок тысяч рублей, которые надо отдать Майору, занимающему какой-то пост в Марьинской группировке. В запасе три дня. Вопрос: какие в природе имеются законные способы добывания больших сумм в короткое время?

— Занять, продать что-нибудь. Заработать нельзя, это точно. Да ну, я думал об этом. Гораздо проще грохнуть Майора.

— Спятил? Это самая большая глупость, которую мы можем придумать. Во-первых, это не избавит девчонок от неустойки — о ней наверняка известно не только Майору. Во-вторых, нас найдут в два счета: кому смерть Майора выгоднее, чем нам? Тряхнут девчонок, выйдут на нас. А прикрытия, по крайней мере на данный момент, у нас нет. На меня марьинские и без того зуб имеют.

— Тогда давай ограбим кого-нибудь.

— Кого? Если знать точно, что у человека при себе

Такая сумма, то можно. А так рискуешь и за неделю не собрать. Не говоря уже о том, что на грабеже или разбое, особенно регулярном, легко попасться ментам.

— Значит, надо грабить того, кто в ментовку сам не пойдет, — резонно заметил Сергей. — Но тут наводка нужна, а у нас нет времени искать осведомителей.

— Оставь это пока. К криминалу еще вернемся. Давай по порядку. Итак, теоретически можно занять.

— У нас по всей больнице столько не собрать, — фыркнул Сергей.

— Ты в больнице работаешь?

— Ага. Санитаром в морге.

— Понятно. У меня ситуация попроще, я в крайнем случае в парке соберу. Но меня не тянет стоять с протянутой рукой.

Сергей бросил в его сторону быстрый взгляд, ухмыльнулся:

— Во-во. Мне тоже гордость не позволяет.

— Способ второй: продать. Что можно продать за сорок тысяч?

Чтобы что-то продать, надо сначала что-то купить, как было подмечено в «Трое из Простоквашино»... Стоп. А панк Витя с его секретом? Интересно, сколько стоит голова Лысого, еще же и панку половина причитается... Да и кому эту голову продавать? Если только Хромому. Валеру озарило.

— Слу-ушай, кажется, у нас и «крыша» есть, и выход.

— Валера, я тебе сразу могу сказать: если это не Беляево, то это не «крыша». Марьинские — очень сильная команда, и часть группировок в дружбе с ними. А прикрывать от Марьиной Рощи во всей Москве рискнет только Беляево.

— Я имел в виду именно их. Что ты думаешь о Хромом? Или ты его не знаешь?

Валера не удивлялся осведомленности его новых знакомых. Судьба как на заказ сводила вместе людей, так или иначе причастных к деятельности этой группировки.

— Хромой?!

— Нуда. Он предлагал мне пойти к нему, я в любой момент могу позвонить, согласиться и автоматически получить «крышу». А дальше вполне естественно будет, если я заступлюсь за свою девушку и ее подругу. Если я влипну, Хромой вытащит меня, а заодно и остальных.

— Отпадает. Ты хреново знаешь Хромого. Во-первых, он может махом, в первый же день, услать тебя на задание куда-нибудь на Урал, и ты будешь вынужден подчиниться. Во-вторых, он мужик вредный, способен из передряг вытащить тебя одного, утопив остальных. Это Цезарь или Слон если вытаскивают, то всех. У тебя на Слона выхода нет?

— Где он обитает, я знаю, но я с ним незнаком. Но Алена вроде бы его знает.

— Один раз видела, вот тебе и знает. У нее единственный надежный покровитель — Мишка Финист. Можно, конечно, было бы сходить к Цезарю. К нему можно явиться без предупреждения, вообще его не зная, с улицы, — ему по приколу в ангела-спасителя играть. Правда, он застрелить может, не разобравшись, что тебе от него нужно, это уж как повезет... Но его нет в Москве, а если бы и был, я принципиально проигнорировал бы его существование.

— Почему?

Сергей недовольно отмахнулся; Валере пришла в голову интересная догадка. Тихо, вкрадчиво он спросил:

— Что, п родинам ил? И второй раз унижаться не хочется?

Они рассмеялись. Сергей коротко рассказал свою историю.

Прозвищем Финист Мишку наградил именно Сергей. Во-первых, потому, что тот Соколов — «ясный сокол». Во - вторых, потому, что белобрысый и внешне похож на киногероя сказки. А в-третьих, Мишку угораздило сыграть роль Финиста в школьной театральной постановке. Не нашли другого блондина с ангельским взором. И после этого Соколова даже учителя перестали называть по имени.

Сергей знал его как облупленного. Они росли в одном детдоме, спали на соседних кроватях, в школе и ПТУ сидели за одной партой. Сергей потерял его из виду тогда, когда Мишка сбежал из общаги.

У самого Сергея хватило терпения перед армией окончить автошколу, так что служил он в автобате на Урале. После армии не стал возвращаться на швейную фабрику, где работал ранее, а нашел сговорчивую бабулю, у которой за умеренную плату арендовал угол комнаты с койкой. Устроился работать в морг санитаром почти на две ставки — хотел врачом стать, заранее к больнице привыкал. Чуть не спился — медики пьют похлеще грузчиков.

Этой весной в морг поступил труп неизвестного с огнестрельной раной. И опознавать его явился... Мишка. Сергей оторопел, все приглядывался к сильно выросшему, возмужавшему, отпустившему кудри ниже плеч Финисту — он или не он? И когда тот собрался уходить, окликнул его: «Э, Финист!» Это действительно оказался он. Они об-радовались встрече, Мишка приволок его к себе домой. Жил он в наемной квартире, но так, как Сергею и не снилось. Мишка рассказал о переменах в сшей жизни, и Сергей испытал совершенно законное желание жить так же.

Сашку он часто видел у Мишки, но на официальное собеседование пошел только в конце июня. Мишка привел его, открыл дверь своим ключом; Цезарь сидел за письменным столом над учебником, зажав ладонями уши с вдетыми в них наушниками плейера. На вошедших даже не оглянулся. Мишка толкнул его в плечо, тот недовольно отмахнулся. Они уселись на диван; минут через двадцать Цезарь соизволил оторваться от своего занятия, пояснил: «У меня завтра в десять утра экзамен, а я ни хрена не знаю». Сергей изложил ему свою просьбу. Мол, детдомовский, ничего не имею, а хочу быть врачом и иметь все. Добавил: «По совместительству могу рэкетом заняться». Цезарь кивнул, сказал, что через пару дней свяжется с ним через Мишку.

— И до сих пор все связывается и связывается, — закончил Сергей. — Терпеть не могу, когда так делают. Мог бы сразу сказать, что ничего не выйдет.

С Парой его познакомил Мишка — в утешение, что ли. В отличие от Валеры, Сергей с самого начала знал, чем она занимается. Его это абсолютно не волновало, только удивляло: что валютная путана нашла в скромном санитаре? Самое интересное, ему гораздо больше Лары нравилась Галя. Ей было семнадцать лет, и она с Сергеем имела одинаковые жизненные цели — училась в медучилище. Но до поры до времени он не решался подбивать к ней клинья — молодая еще, пусть подрастет.

Валера тоже не стал делать тайны из своих злоключений; они посмеялись над сходными концовками своих историй и тут же выяснили, что даже приходили в один день.

На кухню заглянула Лара, тихо сказала, что кофе стоит

На полке — с кофе думается легче. Валера немедленно поставил чайник на газ; вздохнув, Сергей сказал:

— Все это не методы. Занять, продать, «крышу» найти — это все по-женски. Мало того, это простейшие и, как правило, ненадежные варианты. А мы оба просились к Цезарю. Значит, готовились в любой ситуации поступать по-мужски.

Валера присел на край табуретки, Сергей продолжал:

— В принципе, мы могли бы работать в паре. И никто не мешает нам внушить себе, что так оно и есть. Представим, что мы работаем на Цезаря и это задание. Кстати, вполне в его духе: сказать, чего он хочет, предоставив тебе до остального додумываться самому. Как ты будешь доставать бабки — его не волнует, главное, чтобы твои действия не принесли вреда группировке. А в такой ситуации, я тебя уверяю, он сам пошел бы на грабеж.

— Он разве занимается грабежом?

Сергей усмехнулся, покачал головой:

— Ты мне скажи, чем он не занимается. Валера, этот человек умеет все. А чем он занимается... Знаешь, что о нем внутри группировки говорят? Что он за год восемнадцать человек на тот свет отправил.

Валера только присвистнул.

— Вот так. Поэтому никто не знает, чем он занимается, — он не оставляет ни улик, ни меток, ни свидетелей, никого. После него остаются только немые трупы — и хорошо, если хоть трупы есть. Иногда и их не найдешь. Его за такие методы работы Кровавым Цезарем называют. Что, не слышал об этом? Он гораздо более опасен, чем можно ожидать от его вида.

— От его вида вообще ничего дурного ждать нельзя.

— Почему? Он выглядит как нормальный западный бандит. Это у нас привыкли, что бандит должен быть похож на неандертальца, и в этом отношении Слон — просто идеал, а за кордоном гангстеры выглядят очень даже представительно. Не хуже дельцов.

— Черт бы с ним. — Валера занялся приготовлением кофе, рассуждая вслух. — Итак, отвергнув честные способы добывания денег, обратимся к криминалу. Что нам тут светит? Воровство? Не то. Рэкет, бандитизм, киднеппинг,

Мошенничество — это долго, и у нас нет опыта. Грабеж. Или разбой. Что мы имеем для грабежа?

— А ничего. Две пары рук и две головы. Оружия нет, осведомителей нет, канала сбыта краденого нет.

— Оружие не нужно. Осведомители... Можно обойтись и без них. Канал тоже не нужен — брать будем только деньги, золото, камешки. Это на любом рынке уйдет бесследно. Кого грабить? Кто у нас богатый?

— Спекулянты, кооператоры, но они в ментовку побегут... Рыночные торговцы — кавказцы, цыгане.

— Отпадает, Серег. Они все вооружены и живут целыми аулами в одной квартире. Можно взять кавказского дальнобойщика-частника на трассе, они часто поодиночке ездят, но для этого оружие просто необходимо.

— Где бы взять оружие? — задумчиво спросил Сергей и сам себе ответил: — Отобрать у кого-нибудь. Допустим, у рэкетира. Застать его врасплох, долбануть по башке и отобрать. — Он оживился, глаза заблестели. — Короче, у меня колоссальнейшая идея! Давай Майора тряханем? Наверняка у него есть такие деньги. Прикинь, фенька будет: ограбить его и на следующий день вернуть ему его же бабки.

Привставший было Валера медленно опустился назад на табуретку. Закурил и торжественным тоном сказал:

— Нет, Серега, мы сделаем еще лучше. Мы обчистим главаря марьинских. Хату выставим. Бабки у него приличные, и хранит он их наверняка дома — на сберкнижку же не положишь. Мне слесаря в парке любые отмычки за полчаса сделают, а трех дней нам хватит с лихвой. В ментуру он не пойдет, будет искать по своим каналам. И когда он нас найдет — если ему это еще удастся, — то получится любопытная картина. Я им поднасрал порядочно, так что на моем фоне о тебе они забудут, будут наезжать на меня. А любой наезд на меня можно повернуть как наезд на парк. И тут уже никого не придется просить о «крыше», потому что у парка она есть — все те же беляевские. Марьинским нас не достать. А пока будут тянуться разборки, мы девчонок либо спрячем, либо успеет вернуться Цезарь. Какие возражения?

— Никаких. В своей наглости ты берешь пример с Цезаря. А главари группировок ждут совсем других покушений на свою личность и собственность. Они уверены, что

Воры обойдут их стороной, уважая их авторитет. Они не предполагают, что кто-то решится их обокрасть, поэтому беспечны в этом отношении. Я уверен, что к главарю Марьинских в квартиру попасть проще, чем к тебе. Суть в другом: как мы найдем его квартиру?

— Проще пареной репы, Серега, — гордо ответил Валера и постучал в стену: — Все увидишь. И девчонкам — ни слова.

— Понятно. Перепугаются, ныть начнут.

На стук в кухню пришли все трое. Как ни странно, Галина, которой предстояло пострадать самой первой, была олимпийски спокойна. Глаза ее не были заплаканы, она шутила и покрикивала на перенервничавших путан.

— Алена, к вам несколько вопросов общего характера. Мы с Серегой кое-что придумали, но нам нужны свободные руки на случай, если мы не уложимся в сроки. У вас есть местечко, где вы могли бы сховаться на недельку?

Алена неуверенно посмотрела на подруг.

— Не знаю. Но поискать можно.

— Меня не надо прятать, — заявила Галя. — Я еще и вам помочь могу, у меня есть идеи на этот счет.

— Не надо, — поморщился Валера. — То, что мы сделаем, никаких усилий от вас не потребует.

— А что вы сделаете? — немедленно спросила Лара.

— Займем. Я в парке поговорю, а на тот случай, если у меня будут напряги, нас с Серегой прикроет Хромой. Мы решили податься к нему.

У девчонок вытянулись лица. Валера притворился, что ничего не заметил, но кое-какие подозрения у него появились.

— Да, Ален, но Хромой не сможет меня прикрыть, если у него не будет возможности быстро связаться с боссом марьинских. Мне нужны какие-то координаты, потому что Хромой их не знает. Без этого мы слишком сильно рискуем. Я не думаю, что неустойка — единственная карательная санкция за устроенную мной драку, будет еще что-то конкретно по моему адресу. Обязательно будет.

— Но, Валера... — Она растерялась. — Я не знаю его телефона.

— Ты не поняла. Мне не нужен ни телефон, ни адрес.

Кто он такой, как выглядит? Номер машины тоже не помешает.

Она запнулась; недовольство ей удавалось прятать все хуже и хуже.

— Я не знаю, как его зовут на самом деле, прозвище у него Пеликан. Ему лет сорок, крупный мужчина, на подбородке родинка размером с вишню. Машина — серый «Мерседес» А 70-64 МТ.

— Он в гостинице бывает?

— Почти каждый вечер с пяти до одиннадцати вечера. Он ходит с телохранителем, охранник от него не отходит. Это все, что я о нем знаю.

— Ну, если он каждый вечер в гостинице бывает, тогда нам и номер машины ни к чему, — вставил Серега, перехватив Балерин взгляд. — Хромой его в «Космосе» найдет.

— Я тоже так думаю, — кивнул Валера, поднялся. — Ладно, девчонки, прячьтесь. Договоримся так: Алена позвонит мне утром в день, когда надо будет отдавать деньги. — И с невинным видом повернулся к Сереге: — Ты со мной в парк поедешь?

— На чем? Если на автобусе, то я лучше домой.

— На мотоцикле.

— О, ну это ва-аще класс!

Они одевались, перебрасываясь шуточками, и Валера заметил, что Сергей, улыбаясь и бравируя, напряженно вглядывается в лица девушек. Выходит, не только ему показалось, что те ведут двойную игру.

Оседлав мотоцикл, они выехали на трассу. Валера, естественно, ехал не в парк, а к себе домой, и по дороге думал. Девчонки подставляли их, это яснее белого дня — уж больно им не понравилось наличие сильного покровителя. Но почему? Конечно, можно предположить такой вариант: марьинские оказались злопамятнее, чем Валера ожидал. Любой ценой решили рассчитаться за шутку, сыгранную Цезарем с его помощью. Отвалили Алене приличную сумму, чтобы она втерлась к нему в доверие и без хлопот привела бы его в руки того же Майора. Додумался до этого не Майор, он на такие подвиги не способен, но ведь есть же в команде люди и поумнее... Валера почти не сомневался, что Галя предложила бы им свои услуги в качестве наводчицы на богатую хату, где их поджидала бы бравая команда Майора. Да, но при чем здесь Серега?

Валера припомнил, как Алена старалась выудить из него побольше информации — о его привычках, слабостях, пыталась постоянно быть в курсе его дел, выведывала по-дробности его разговора с Хромым. Она явно втиралась в доверие, рассказывая о беляевских, в то же время отговаривая идти к Хромому, она подталкивала его к Цезарю, зная почти наверняка, что тот его не возьмет. Даже если бы Валера идеально подходил под его кондиции, его нет в Москве. Алена убедила бы Валеру подождать его возвращения...

По пути они заехали в поликлинику, где Валера купил больничный на четыре дня, и в сберкассу, где он снял почти все деньги со сберкнижки. Затем они водворились в прохладную квартиру Яковлевых.

— Сдается мне, игра нечистая, — начал Валера.

— Я это понял еще до твоего приезда. Я только не улавливаю, для каких целей нас используют.

— Марьинским подставляют.

— Может быть. Видишь ли, я ненароком подслушал интересную вещь. Галька половины о своей сестре не знает и сегодня по наивности начала уточнять детали при мне. Она спросила: «Какого черта вы остались в «Космосе», могли же вместе с Цезарем уйти в «Интурист»?» Я и вспомнил, что они в очень хороших отношениях и с Мишкой, и с Цезарем. Они обе в один голос кроют Цезаря, но это лажа, потому что Ларка мне показывала, какие серьги он подарил ей на день рождения. При этом плакалась, что к Алене он относится лучше. Получается, что те бросили девчонок на произвол судьбы? Не могло такого быть. И Алена Гальке сухо так говорит: «Надо было так». И на меня покосилась. Галька заткнулась. Выходит, они остались там специально. Зачем? Пылкая любовь к Майору у обеих сразу исключена. Я думаю следующее: с самого начала девицы работали с Цезарем, и он специально оставил их в «Космосе» с тем расчетом, что они нарвутся на неприятности, он приедет заступаться и вышвырнет Марьинских из гостиницы. Затем появился я — еще лучше. Зная мою вспыльчивость, зная, что я безбашенный человек, можно предположить, что рано или поздно я сунусь туда выяснять отношения с Майором. У меня хватит ума полезть с голыми руками на мафию, я такой. Меня, естественно, грохнут, и тогда никто не помешает Мишке отомстить за смерть друга. А где Мишка, там и Цезарь. Всем хороша схема, но тут я узнаю про тебя, и ты в эту схему не укладываешься.

— Почему? Я Цезарю жизнь спас, он сам это говорил. Он может мстить за меня, а на твою роль в схеме я вполне подхожу. Они могли продублировать схему для надежности.

— Чушь. Им же не наша смерть нужна, а гостиница. А ты своими действиями предложил более простой вариант захвата. Понимаешь, им же без разницы, кто именно поедет на разборку — Цезарь или Хромой. И ты упростил ситуацию: Майор через некоторое время полез бы опять, ты позвонил бы Хромому, и все было бы сделано без лишних ухищрений и смертей. Неустойка сюда вписывается идеально: девчонки намеренно лоханулись, чтобы подстегнуть тебя на активные действия. Я нужен для компании и чтобы подзуживать. Все прекрасно?

— Почему тогда им не понравилось упоминание о Хромом?

— Ага, вот эта деталь перечеркивает всю схему. От Хромого они открещиваются, хотя, казалось бы, должны были принять такое решение на «ура». Если бы не это, все было бы понятно.

— Не все. Я — еще туда-сюда, но ты хочешь сказать, что Мишка пошлет на заведомую смерть друга?

— Мишка — нет, но он может и не знать детальных планов Цезаря, а тот может и не такое сделать. Он же беспредельщик. Что ты на меня так уставился? Ты не знал, что он беспределыцик?

— Честно говоря, нет. Я знаю, что он хитрый, как сто китайцев, но что беспределыцик...

— Еще какой! И он не хитрый, он коварный человек. У него есть несколько привязанностей — отец, Мишка, Слон, своих людей он бережет, — и, кроме них, он не при-знает никого. Всех остальных он может подвести под любые неприятности. Он может враждовать с кем-то, потом помириться, и у человека не будет никакой гарантии, что Цезарь не нанесет ему удар с неожиданной стороны. Рассказывали случай — это чистая правда, — как он рассчитался с одной женщиной. Она была лет на двадцать старше

Его и приспособила его в качестве жеребца на ночь. Его это сильно оскорбило, но он и виду не подал. Он выждал, пока она в него влюбится, заставил развестись с мужем. Встал вопрос о жилье — она ушла от мужа, бросив все и понадеявшись на Сашку, а у него были бабки, но не было квартиры. Так она сама нашла ему фиктивную подругу жизни, которая собиралась сваливать за кордон и согласилась отдать ему квартиру. Они поженились, и в тот же вечер Сашка говорит своей стареющей любовнице, что в ее услугах больше не нуждается. Вот так. Баба вскрыла себе вены, а он даже на похороны не пошел.

Валера брезгливо поморщился: он органически не переваривал таких людей. Сейчас он уже жалел, что ходил на «поклон» к Цезарю; знал бы раньше, даже в машину его не посадил бы.

К его удивлению, Серега возмутился:

— А что ты хочешь? Она перед всей мафией опозорила и его, и его отца. Заявила, что Ученый просто продал ей Сашку. Он был в таком бешенстве, что едва на месте ее не убил. Не из-за себя — из-за отца. Если в его присутствии наехать на Ученого, то это то же самое, что застрелиться. Ученый — это его бог. И то же самое верно для Мишки. Они вдвоем могут пол-Москвы вырезать, если это окажется на руку Ученому.

— Будем надеяться, что ему это невыгодно, — пробормотал Валера.

— Не-е, Ученый — отличный мужик. Это без лажи, все так думают. Большинство людей в команде на него молятся. Они все, особенно молодняк, за Ученого горло любому порвут, поэтому группировка такая сильная. Его молодежь обожает. Старики уважают, а молодые ходят и в рот заглядывают. А он к каждому свой подход имеет, всех по именам знает и у кого какие проблемы. И не высокомерный. Умнейшая голова.

— Хорошо, пусть будет так. Но какую роль все-таки играем в этой истории мы? Послушай, а не может быть так, что твоя схема верна наполовину?

— Как это?

— Ну, допустим, сначала девчонки работали на Цезаря, а потом марьинские их перекупили или припугнули, они и переметнулись.

— Припугнули — вряд ли. Тех, кто работает с Цезарем, особенно не испугаешь. Даже если он уехал, они наверняка знают, где его найти. А вот перекупили... Женщины — со-здания капризные, на них не угодишь. Могло быть и так, что они за что-то решили отомстить Цезарю, мы же не знаем всех деталей их отношений.

— Офигительно они ему отомстят, — презрительно усмехнулся Валера. — Да если нас грохнут, он забудет об этом на следующий день.

— А если нас хотят не грохнуть? А если мы идем как приманка? Смотри, нас вылавливают, они полезут нас выручать — не знаю, как насчет тебя, а меня Мишка точно попытается вытащить, — и их ловят.

— Мне кажется, на это Марьинские не пойдут. Они же должны понимать, что за смерть своего сына Ученый перебьет всю группировку.

— Э, Валера, ты многого не знаешь. Никто их убивать не будет. Ученого заставят отвечать за беспредел, этого они давно добиваются.

— Что, он тоже беспределыцик?

— Он — нет. За Сашку отвечать будет. Видишь ли, с Цезаря спрос невелик, он всегда может отмазаться, что над ним люди есть, с них и спрашивайте. Ученый же, пока Цезаря с Финистом не поймали, будет посылать всех к чертовой матери и советовать решать свои «личные» дела без его вмешательства. Он не наказывает Сашку. А вот если иметь эту парочку в руках, то тогда Ученый отвечать будет. Марьинские и могли задумать всю нашу авантюру с целью выловить Цезаря с Финистом.

— Серега, неужели маръинские настолько тупы, что будут сводить с ним счеты за то, что Цезарь сумел провезти собственные же деньги?! Они это считают беспределом?

Серега смотрел на него, вытаращив глаза, потом расхохотался:

— Ну ты даешь... Да эти полмиллиона вообще ни к чему отношения не имеют! Это так, мелочи жизни... Ладно, слушай, пролью я свет истины на твои темные мозги. — Серега уселся на стол, закурил. — Имеет место затянувшаяся на несколько месяцев заварушка. Центральное место в ней принадлежит Цезарю с его выходками. «Космос» раньше держали беляевские, марьинские были в цент

Ре, вроде бы всех это положение устраивало, они были в мире. Потом появился Цезарь — он же в команде недавно—и принялся лезть, куда его не звали. Он первым наехал на марьинских, выкинул их откуда-то. Беспредел был полнейший, я не знаю, как Ученый выкрутился. Марьинские отомстили — поймали Сашку, хотели убить, но только ранили; ноги он унес, зато Ученый начал мстить за него и теснить марьинских со всех сторон. Кончилось тем, что в «Интурист» приехал Хромой со своей бригадой и «предложил» обмен. А кто держит центр, тот держит верх в Москве, понял? Пеликан вынужден был согласиться, у него не хватало сил на войну. А Цезарю, оказывается, в «Космосе» очень нравилось, и он был недоволен обменом. И решил, что если им был необходим «Интурист», то для этого не стоило уходить из «Космоса». Он появлялся там чуть ли не каждый день, задирал марьинских, подталкивал их к разборке. Ему, видимо, Ученый сумел внушить, что второй раз беспредел ему с рук не сойдет, так что повод должен иметь законный. А Пеликан тоже не дурак: запретил своим людям обращать на него внимание. Пусть Цезарь делает все, что хочет, лезть к нему можно только тогда, когда он явно обнаглеет — чтобы его было за что притянуть к ответу. Сашка покобенился, ничего не добился и уехал ни с чем. А теперь скорее всего Марьинские хотят окончательно расставить все точки над «1».

Валера задумался, переваривая информацию. Итак, они оказались в центре мафиозной интриги. Последствия такой близости с сильными мира криминального всегда оборачиваются безвременной гибелью. Если... Если подчиняешься своим повелителям и безропотно соглашаешься с ролью пешки. А что происходит на шахматной доске, если пешки ходят, сообразуясь лишь с собственными желаниями? Полный бардак. Но единственный шанс зыжить, оказавшись затертым между двумя крупными группировка-ми, — это опередить их, выйти из подчинения людям и обстоятельствам.

Несмотря на все гадости, выложенные Сепсой всего за одно утро, Валере по-прежнему больше нравилась беляевская группировка. Может, потому, что они его не били,— наоборот, поддерживали. И Цезарь, восторженное отношение к которому было сильно поколеблено, ему нравился

Все же больше Майора. Хоть и жестокий, но умный парень. В конце концов, Валера не знал, что сам сделал бы на его месте. Кроме того, чужое мнение есть чужое мнение, нельзя полагаться на него, как на аксиому. Серега мог где-то и преувеличить.

— Серега, хату Пеликана брать будем или нет?

— Почему нет? Мне и самому лишняя копейка не помешает. А потом, все наши предположения — это наши предположения, мы могли и ошибиться. Вдруг у девчонок в самом деле неприятности?

— И Хромому позвонить не помешает. Его «крыша» нам может понадобиться в любой момент.

Серега вдруг жалобно скривился:

— Валера, я тебя очень прошу: не надо этого делать.

— Почему это?

Серега вздыхал, мялся, потом сказал:

— Ладно, чего уж там... Я после Цезаря плюнул на идею пойти в мафию. А для меня это шанс выбиться в люди. Но один я больше ни к кому не пойду. Я посмотрел — ты вроде бы настроен еще на одну попытку, я и решил вместе с тобой... Но к Хромому я не пойду ни за какие коврижки!

— А я к Цезарю не пойду кланяться.

— Да никто тебя и не уговаривает. Дело в том, что я единственный из нашей компании знаю Ученого. Я был у него дома, знаю телефон. И мы потом пришли бы к нему. Он нас к Слону или в «личную гвардию» пристроил бы. На худой конец можно и к Аспиранту. Мужик он классный, Аспирант, работа у него потише, чем у остальных, но тоже интересно.

— Что ж ты раньше об этом молчал, пока мы думали, где «крышу» найти?

— У девчонок об этом нельзя было говорить — подслушать могли. Да я вообще не хотел говорить об этой возможности. Это самый крайний вариант, но в случае, если мы влипнем так, что нас бульдозером не вытащишь, я ему позвоню. У него нельзя просить что-то по мелочам или деньги — он в тебе человека перестанет видеть, хотя и не откажет. Но если влетишь по-крупному, он тебя не бросит. И с девчонками тоже разберемся. Если они попробуют подставить нас, мы подставим их.

— Ну, с такой «крышей» можно смело лезть в любые переделки.

В двух словах Валера изложил ему свой достаточно остроумный план. Серега одобрил, и они принялись за выполнение.

Первым делом Валера сел на телефон и проверил, насколько это было возможно, слова девчонок. Цезаря и Финиста действительно не было дома; Димка Игнатьев, отличавшийся двумя редкими качествами — наблюдательностью и осведомленностью в самых неожиданных вопросах, — подтвердил, что серый «Мерседес» на стоянке у «Космоса» он видел часто и что марьинорощинской группировкой действительно руководит некто по прозвищу Пеликан. Оставалось неизвестным, на самом ли деле Цезарь и Финист уехали на юга и налетели ли девчонки на неустойку. Но особого значения ответы на эти вопросы в данный момент не имели.

Затем Валера поинтересовался, умеет ли Серега ездить на мотоцикле. Серега обиделся и заявил, что еще кого угодно поучить может. Валера сходил к соседу, позаимствовал на несколько дней его новенькую «Яву» — за соответствующую плату. Сделали пробную проездку по району, выяснили, что Серега насчет своего мастерства не хвастался. И, как завершающий этап, Валера позвонил панку Виктору.

Он предложил ему заработать двести рублей, ничего особенного не делая. Надо найти толпу таких же экстравагантных приятелей на мотоциклах с таким расчетом, чтобы на каждый мотоцикл приходилось по два человека. Хорошо бы привлечь девчонок. Виктор помялся и сказал, что это тяжеловато. Валера накинул цену. Виктору сразу полегчало. От панков требовалось покататься на мотоциклах в определенном месте и поприкалываться над мужичком. Оставалось только найти шлем и панковский прикид для Сереги, но это было не сложно.

Панка из Сереги не вышло, но вид у него был в высшей степени оригинальный. Штаны, которые он натянул, когда - то назывались джинсами. Впрочем, джинсами они оставались у пояса и швов, все остальное пространство было сплошь покрыто прорехами. Некоторые были кокетливо прикрыты разноцветными заплатками и эмблемами хэвиметал» групп, некоторые зашнурованы, а через другие проглядывали волосы на ногах Сереги. Куртка выглядела так же, только на спине красовалось любовно выписанное масляной краской лого «Айрон Мэйден», а ниже пришита картинка со страшной мордой полусгнившего мертвеца. Одну ногу чуть выше колена Серега повязал ядовито-желтой косынкой. А шлем без шипов, но с темным забралом прекрасно скрывал от любопытных взоров его физиономию.

«Толпа» привела Валеру в состояние телячьего восторга. Они приехали на пяти вконец разбитых мотоциклах, ни у кого не было шлема. Часть панков стыдливо повязала головы банданами, усыпанными маленькими черепами, остальные гордо подставляли ветру шикарнейшие «ирокезы», выкрашенные решительно во все цвета радуги. Они были живописны, ободранны, причудливы; чего только не свисало с остатков их одежды! Цепочки из канцелярских скрепок и пивных пробок, брелки, булавки — все, что только можно было пришпилить к клочкам ткани. Девчонки выглядели точно так же. Особенно понравилась Валере красотка с длинными, выкрашенными в белый цвет волосами, в которых пестрели ярко-зеленые, красные, синие и фиолетовые пряди. Пряди эти были разной длины, причем отсутствовал даже намек хоть на какую-то систему или симметрию. «Французский выщип» — охарактеризовала девица свою прическу. Имя у нее тоже было нерусским — Ванесса. Витя уверил, что это ее настоящее имя. Одета она была в драную куртку и коротенькую юбчонку, а на ноге, вдоль бедра красовался девиз «Риск уои», выведенный черным фломастером.

Панк Виктор уселся за спину Валеры. Серега пригласил к себе Ванессу, и потеха началась. Старт был дан на площадке перед центральным входом ВДНХ, где они при-нялись носиться друг за другом, ставить тачки «на козла» и плеваться жеваной бумагой из воздушных трубочек. Панкам не дали порезвиться: буквально через сорок минут они углядели угрожающе быстро приближавшуюся машину ГАИ. На площадке тут же не осталось ни одного мотоцикла — бросились в разные стороны, как стая воробьев, в ко-торую кинули камень. Однако через полчаса теплая компания собралась в прежнем составе, но уже в другом месте — перед гостиницей «Космос».

Здесь простор в выборе развлечений был побогаче. Например, можно приставать к прохожим. Иностранцы, насмотревшись у себя дома на таких типов, смеялись над панками; панки не обижались, клянчили у них валютную мелочь на пиво, требовали сувенирчик на память. Русские ругались, а иностранцы только посмеивались, что-то спрашивали, панки отвечали, мешая русский сленг и английские нецензурные выражения. Милиция остервенело гоняла попрошаек, панки разбегались, чтобы через десять минут вновь приняться за старое. К «Космосу» их будто магнитом тянуло.

Потом они придумали новую забаву — гоняться с воплями и улюлюканьем за проезжавшими по проспекту Мира машинами. Догоняли, предлагали покататься наперегонки, обстреливали мокрыми бумажными шариками и отставали. К этому моменту в кармане Виктора гремело несколько валютных «копеек», на голове Ванессы красовалась мужская шляпа, подаренная ей кем-то из веселых иностранцев, у многих на самых неожиданных местах болтались новые значки.

От стоянки машин отделился серый «Мерседес», плавно развернулся и направился в сторону центра. Панки проводили его взглядами, потом с гиканьем кинулись вдогонку. Они облепили машину, как мухи сладость, гоняться за иномаркой их прикололо гораздо больше, чем дурачиться у гостиницы. Панк Виктор, от которого за версту разило дешевым портвейном — успели накушаться, — наклонился к водительскому окошку, предлагая погоняться друг за другом. Водитель послал его... нет, не к чертовой матери — гораздо дальше. Витя ужасно обиделся, обозвал грубияна жирной свиньей, мерзкой харей и прочими, менее вежливыми словечками. Затем «Мерседес» усеяли шариками из жеваной бумаги. Витя извлек из-за пазухи игрушечный лук, натянул тетиву и выпустил в «Мерседес» пластмассовую стрелку с присоской. Стрелка прилипла к стеклу. Витя на ходу пытался отлепить ее, чтобы выстрелить еще раз. Потом принялся клянчить сигарету, уверяя, что забыл дома свой золотой портсигар. Водитель сунул ему пачку

«Мальборо», где оставалось две сигарета. Виктор угомонился.

Обитателям роскошной машины соседство с панками, естественно, доставляло мало удовольствия, но они не усматривали в их действиях ничего, кроме забав обнаглевших скучающих недорослей.

Панкам надоело переругиваться с водителем «Мерседеса», они увлеченно гонялись друг за другом, норовя наградить пинком. Это было сложное акробатическое упражнение, но пьяным панкам море казалось по колено. Они носились по трассе, подрезая друг друга, размахивали руками и ногами, гоготали, оглашали воздух матерщиной и вели себя самым отвратительным образом. Они совсем перестали обращать внимание на заплеванный «Мерседес», иногда отставали, иногда обгоняли его, иногда — когда впереди появлялись гаишники — исчезали вовсе, чтобы через пятьсот метров собраться заново. Они вываливались из дворов и высыпались из придорожных кустов, они просто веселились.

«Мерседес» свернул, принялся плутать по закоулочкам Марьиной Рощи, и панки подхватили игру. Им тоже нравилось плутать. Недалеко от конечной станции панков как ветром сдуло, и обитатели «Мерседеса» наверняка вздохнули с облегчением, избавившись от хамов-попутчиков. Но рано они обрадовались — разноцветная стайка рокеров вдруг вывернула из-за жилого дома, едва не столкнувшись с машиной лоб в лоб.

Машина остановилась перед подъездом стандартной шестнадцатиэтажной башни, и мимо нее с гамом и ревом пронеслась хохочущая стая молодняка. Два мотоцикла — "Чезет» и «Ява» - - столкнулись, в образовавшуюся свалку въехало еще два мотоцикла. Пассажиры «Мерседеса», с легким презрением наблюдая за кучей попадавших друг на друга и отчаянно ругавшихся панков, прошли в подъезд.

Без понуждения со стороны Валеры панк Витя придумал очередной прикол: сорвав шляпу с головы Ванессы и нахлобучив ее на свой тщательно залаченный «ирокез», он бегом бросился в подъезд вслед за двумя толстыми мужиками в дорогой одежде. А Валера заметил сидевшую на лавочке кучку местной молодежи. О такой удаче и мечтать не

Приходилось; можно было не сомневаться, что общительные панки немедленно вступят в переговоры с аборигенами, напьются вместе с ними до неприличия, и Валера под пьяный базар выведает все данные о Пеликане, не возбуждая лишних подозрений и не тратя лишнего времени.

Витя вернулся минут через пятнадцать, размахивая шляпой и победно восклицая: «Народ, гуляем!» Оказалось, он пристал к Пеликану, как липучка: «Дай рубль на пиво. Ты богатый, у тебя «Мерседес», от тебя не убудет, а я повеселюсь». Пеликан, конечно, не стал пререкаться с ним, но от искушения прочитать нотацию не удержался. Панк выслушал его с должным почтением, скромно опустив бесстыжие глаза, скорбно свесив гребешок и держа шляпу обеими руками на уровне ширинки. Дав клятвенное обещание отмыть машину от всякой пакости, сходить всей «толпой» в парикмахерскую и привести себя в человеческий вид, бросить курить и даже устроиться на работу, Витя получил «аванс». По возвращении он первым делом поинтересовался у местных, кто это такой щедрый. Почуяв дармовое угощение и не видя причин к запирательству, местные сообщили, что это настоящий мафиози, держит Рижак, имеет толпу качков под рукой и живет на пятнадцатом этаже в самой первой хате.

Водка появилась как из-под земли. Пьянствовали до утра, орали на всю округу под гитару: «Перестройка все идет... Все идет по плану» и «Мы уйдем из зоопарка». Пели «Таганку», «Извозчика», «Мусорный ветер» и «Музыканта». Серега в совершенно залихватской манере исполнил знаменитых «Нинку», «Гоп-стоп» и «Налетчика Беню». Ва-лера отдавал предпочтение более серьезным вещам, поэтому пел «Группу крови», а потом пронял всех до слез, вспомнив аккорды «Свечей» Звездинского.

Довольны были все. В предрассветном полумраке панки сгрудились вокруг «Мерседеса», вспомнив Витино обещание помыть машину. И когда они отошли, местный молодняк присел от хохота. Машину было не узнать, трудно оказалось даже представить, что за такой короткий промежуток времени ее можно так видоизменить. Панки написали на злосчастном «мерсе» все, что думали о качках и зажравшихся мафиози, причем для своих художественных изысканий они пользовались всем, что под руку попалось:

Слюнями, грязью, жеваной бумагой и металлическими предметами — для гравировки. Панк Витя, обладавший бурной фантазией, старательно приклеивал к лобовому стеклу кусочки бумаги, выкладывая контур полового члена с крылышками. Ванесса гвоздем выцарапала на дверце тот же девиз, что был написан на ее ноге, остальные изощрялись кто во что горазд.

В серой утренней дымке мотоциклы разъехались в разные стороны. Притомившиеся галдеть, трезвеющие, а потому понурые панки укатили в свое Чертаново, получив обещанную плату, а Валера повез Серегу к себе домой. С утра предстояло много работы, да и Валера чувствовал себя поуверенней, когда напарник рядом.

Сидя на раскладушке в Балериной комнате, Серега мрачно разглядывал кончики пальцев — гитарные струны натерли мозоли. Шепотом пожаловался: «Разучился я играть. Да и не умел никогда». Принялся вспоминать, что в детдоме признанным талантом по части гитары всегда был Финист. Играл как бог, его даже хотели продвигать по линии искусства. Но потом воспитатели узнали, что Мишка втихаря развлекается сочинением похабных частушек про директрису и других работников детдома, и все его способности были забыты. Даже в самодеятельных концертах не разрешили выступать. А сейчас у него дома отличная двенадцатиструнка, и развлекается он тем, что берет любую популярную мелодию и кладет на нее свои стихи, написанные значительно лучше оригинального текста.

Сон Валере приснился более чем странный. Ему снился Мишка Соколов в красном плаще древнерусского воина, он играл на гитаре что-то знакомое, потом пришел Пеликан и сказал, что Мишке нельзя заниматься рэкетом — сна - чада нужно постричься и накачать бицепсы. Туда же явился вездесущий Цезарь и заявил, что он убил восемнадцать человек, а Пеликан будет девятнадцатым. И еще он требовал, чтобы Пеликан развелся с женой, потому что та нахамила Ученому и он хотел наказать ее. Они начали драться; откуда ни возьмись, появился афганский приятель Валеры Андрей ВДВ и принялся лупить Пеликана. А сам Валера вместе с Серегой и панком Витей на трех мотоциклах взяли на буксир «Мерседес» Пеликана и уволокли его, потому что Валера решил, что машина стоит сорок тысяч.

Проснулся Валера с двумя мыслями. Во-первых, надо написать ВДВ в Саратов, а то что-то давно писем не было. Во-вторых, где, в самом деле, семья Пеликана? И есть ли она у него вообще? А то заберутся они в квартиру, а там — жена, теща, тесть и толпа ребятишек.

Разбудить Серегу оказалось проблемой. Он не просыпался ни в какую, не реагировал ни на окрики, ни на тычки. Валера вылил на него полстакана ледяной воды — дохлый номер. Серега даже не пошевелился. Валера перевернул раскладушку — Серега продолжал сладко посапывать на полу. Взбесившись, Валера набрал полную ванну холодной воды, перетащил туда худенького Серегу и окунул его целиком. Вот тут он проснулся сразу. С диким воплем и тучей брызг вылетел из воды, стоял посреди коридора, трясущийся от холода, растерянно озирался, пытаясь сообразить, где же он находится и как очутился в воде.

Задыхаясь от смеха, Валера объяснил, что не нашел лучшего способа разбудить его. Серега зло выругался, взял полотенце и ушел одеваться. Согревшись, он пришел к Валере на кухню и сообщил, что это его бич: его невозможно разбудить после пьянки на фоне основательной нервотрепки. И на работе сколько неприятностей из-за этого было — засыпал где-нибудь в морге и спал, пока не трезвел. Один раз его в холодильнике заперли — в морге ждали комиссию, а Серега не просыпался. Сменщик и спрятал его между трупов.

Позавтракав, Валера вернулся к обсуждению наболевшей проблемы.

— Серега, как ты думаешь, семья Пеликана живет с ним или отдельно? И что она собой вообще представляет?

— Чем ты вчера слушал, разведчик хренов? По-моему, нам его семью подробно расписали.

— Убей — не помню, — сознался Валера. — Я точно это слышал?

Серега задумался, потом сказал:

— А, тебя же не было, ты в этот момент ближайшие кусты навещал. Короче, у него жена и дочь помоложе нас. Жену весь двор ненавидит — баба склочная, — а девка красивая. Ее первого парня сбила машина, и говорят, что без папаши здесь не обошлось — уж больно ему не нравился ухажер дочери. Девчонка после этого плотно подсела на

Иглу, папа затаскал ее по врачам, два раза неудачно, на третий раз ломки она вроде бы перетерпела, и Пеликан на все лето отправил ее за границу под присмотром матери — по-дальше от друзей-наркоманов. Так что сейчас он живет один.

— Я вот что думаю. В квартиру-то к нему белым днем не полезешь. Он хорошо известен в доме, и на двух человек, копающихся под его дверью, стопроцентно обратят внимание соседи. Я уже не говорю о том, что квартира наверняка на сигнализации.

— А ночью он сам дома, не полезешь тем более, — резонно возразил Серега.

— Нет, про ночь забудь. Что, если залезть снаружи?

Серега считал себя смелым и отчаянным человеком —

Он же просился в мафию. Поэтому он ни слова не сказал о том, что это сумасшедший риск — лезть на пятнадцатый этаж по внешней стене дома. Технически это выполнимо — можно, к примеру, с крыши спуститься, а что до риска... Без риска и денег не будет.

Сосредоточенно сощурившись, Серега курил и просчитывал различные варианты.

— Ты прав, лезть нельзя ни днем, ни ночью. И лезть изнутри — глупость. Насколько я помню расположение квартир в таких домах, в квартире Пеликана должно быть три комнаты, и самая дальняя от входной двери имеет лоджию. Лоджия находится на торце дома, с правой стороны от нее идут окна кухонь соседних квартир, с левой залезть гораздо сложнее. Улица — это ерунда, все нормальные прохожие под ноги смотрят, а не глазеют на крыши домов, они же не будут ходить, задрав головы. А вот из окон засечь могут запросто. Значит, надо лезть тогда, когда народ не смотрит в окна, то есть поздно вечером, где-то после десяти, чтобы в кухне соседней квартиры никого не было. В это время люди спать собираются, а не в окна пялятся. Кроме того, у некоторых шторы задернуты, а у остальных из освещенной комнаты темная улица видна плохо. Сейчас у нас конец июля, после десяти как раз начинает темнеть, в одиннадцать уже совсем темно, и в нашем распоряжении будет промежуток времени от половины одиннадцатого до одиннадцати.

— До половины двенадцатого. В одиннадцать Пеликан только из гостиницы выезжает, — поправил Валера.

— Можно попробовать увеличить время. Допустим, поручить эту задачу нашим приятелям-панкам. Они его и на полтора часа без проблем задержат.

— Вот если мы сделаем так, то проблемы будут у нас. Во-первых, этим парням нельзя доверять. Это великовозрастные дети, они хотят только привлечь к себе всеобщее внимание и за счет этого развлечься. Вчера все прошло почти по сценарию только потому, что мы контролировали ситуацию и сценарий совпадал с желаниями панков. Фактически мы с тобой были вожаками абсолютно безбашенной команды. Во-вторых, панки очень плохо поддаются управлению. Вчера мы вели их за собой, завтра нас не будет. Натворить они могут все, что им по пьяни взбредет в голову. В-третьих, Пеликан насторожится: с какой стати он так приглянулся панкам? А когда придет домой и увидит обчищенную хату, то все поймет. Не думай, что панков так сложно найти, а от них рукой подать до меня: Витька знает, где я работаю, может дать внешнее описание, и Майор легко узнает меня. Нет, привлекать внимание к панкам второй раз нельзя ни в коем случае. Работать будем без «шухера», только вдвоем.

— А мы за час управимся? — засомневался Серега. — Надо же еще уйти до его возвращения, а деньги вряд ли лежат на самом видном месте.

— Управимся, — обнадежил его Валера. — Я в разведку готовился, тайники найду быстро.

— Тогда поехали смотреть крышу.

Добираться пришлось городским транспортом — не стоило приучать местных жителей к виду заезжих рокеров, неизвестно что забывших белым днем в Марьиной Роще. Они часа полтора ходили вокруг дома, примериваясь и выжидая, пока Пеликан уедет, чтобы не столкнуться с ним в подъезде.

Дом был достаточно удобен. Вокруг росло множество деревьев, заслонявших прохожим небо пышными кронами. Они выбрали хорошее место для спуска: угол, образованный выступающей левой стороной лоджии и стеной дома, был обращен к какому-то предприятию, а не к жилому массиву. Таким образом, они могли не опасаться любо

Пытных взглядов из окон соседних домов. Засечь их могли только из кухонных окон двух квартир: соседней с Пеликаном и той, что над ней. Но это уже, как говорится, издержки производства.

Очередь была за крышей. Тут их постигло разочарование: лестница на чердак была перегорожена решеткой, на которой висел внушительный замок. Вот здесь и пригодилась Серегина малогабаритность: углядев дырку, он по перилам забрался повыше, извернулся по-кошачьи, влез в закрытое пространство. Через полминуты вернулся, сообщил, что там еще одна дверь. Значит, им придется столкнуться минимум с тремя замками — на решетке, на чердачной двери и на люке при выходе на крышу.

Не заезжая к Валере, они поехали в девятый таксопарк. Валера заказал отмычки; слесаря в парке были надежными, в их умении хранить тайны он не сомневался. Дождавшись, пока будет готов «набор взломщика», они вернулись в Марьину Рощу к ночи. На крыше никаких сложностей не предвиделось, были надежные места и для крепления основной веревки, и для вспомогательных приспособлений — спуститься просто, а ты попробуй поднимись обратно по тонкой веревке. С самой лоджией они также не ждали осложнений, она даже не была застеклена.

На следующее утро Серега поехал в больницу — была его смена. Времени в запасе почти не оставалось — всего одна ночь; Серега придется отпрашиваться, он уверял, что проблем с этим не возникнет. А Валера в его отсутствие отправился по магазинам туристского снаряжения — не будешь же спускаться по бельевой веревке. Он проездил почти до самого вечера, выискивая необходимое оборудование; но нашел все, вплоть до страховочного пояса и маленького якоря. Когда вернулся, около подъезда на лавочке увидел скучающего Серегу с большим пакетом. Он тоже не терял времени даром. Во-первых, смотался еще раз в Марьину Рощу и каким-то образом выяснил, что соседи Пеликана сверху вторую неделю живут на даче, а в квартире рядом обитает полуслепая старуха, так что видеть альпинистов, по существу, некому. Во-вторых, он приволок из больницы то, что им могло пригодиться.

Они заперлись в Балериной комнате, и Серега с немалой гордостью разложил на кровати: два комплекта хирургической формы серого цвета — одетые в серое, они будут неотличимы от стены, несколько пар резиновых перчаток — чтобы «пальчики» не оставлять, два скальпеля — как оружие сгодится. И самое главное — стеклорез, о котором они в суматохе забыли.

Сложив все приспособления в два небольших рюкзака, они заехали на заправку — после панковских забав бензин у обоих был на исходе. Ровно в 10.15 они прибыли на место. Мотоциклы спрятали в кустах, проскользнули в подъезд.

На крыше было ветрено. Валера подошел к краю, глянул вниз и почувствовал, что у него кружится голова, дрожат руки и холодно в животе. Странно, в Афгане он высоты не боялся. Может быть, потому, что там случались вещи пострашнее, а может, он просто отвык — и от высоты, и от опасности. Серега встал рядом, спросил:

— Что, очко играет?

Валера кивнул. При одной мысли, что его будет мотать ветром и колотить о стену на жуткой высоте, а он будет цепляться за такую тоненькую веревочку, у него комок в горле вставал. Нет, что-то он совсем распустился за пару лет мирной жизни. Ничего, один раз попробовать — и былая сноровка вернется.

— Представь, что ты сорвешься, и от тебя останется только размазня на асфальте, — подначивал Серега.

— Сплюнь, — огрызнулся Валера.

Юмор у Серега был мортальным. Он оказался циником, каких свет не видывал, и все его шутки имели отношение в основном к трупам. Это стало следствием двух лет, отрабо-танных в морге, хотя он уверял, что цинизм отличает всех медиков почти в равной степени.

Валера молча и зло крепил оборудование. Основную веревку — в магазине его уверили, что она выдержит вес до семисот килограмм, — затем вспомогательную. Подергал на всякий случай — не оборвется ли?

—Кто первый? — спросил Серега. - Я.

— Почему это?

— Потому что я боюсь, а ты нет.

— Кто тебе сказал, что я не боюсь? — изумился Серега. — Или ты считаешь, что мне жить не нравится?

— Все равно я. Ветер сильный, меня мотать поменьше

Будет, потому что я потяжелее. А когда ты полезешь, я веревку придержу.

Он натянул серую мешковатую форму поверх одежды, застегнул страховочный пояс, прицепил к нему якорь. Постоял, закрыв глаза, на краю крыши, затем перекинул через край веревку, перелез через перила...

Он не смотрел вниз. Ветер бил его так, будто был заинтересован в падении человека. Он старался не думать вообще ни о чем, но в голову лезли навязчивые мыслишки типа того, что он последний осел, что ему вечно больше всех надо и что рэкетиры просто идиоты, если постоянно рискуют своей шкурой из-за паршивых бумажек. Жизнь дороже всех богатств мира, деньги — дело наживное, а вот жизнь дается только один раз...

Ветер стукнул его об угол. Опомнившись, Валера сообразил, что добрался до нужного уровня. Держась одной рукой за веревку, другой бросил якорь. Со второй попытки якорь зацепился за край лоджии; подтянувшись, Валера перекинул ноги через ограждение и сразу почувствовал себя увереннее. В конце концов, это совсем и не страшно, второй раз он спускался бы посвистывая. Такие встряски время от времени даже полезны — без них жизнь пресна. А деньги — вещь необходимая, без них не проживешь.

Встав обеими ногами на неподвижной лоджии, он отстегнул пояс, немедленно угянутый Серегой наверх. Еще несколько минут — и совершенно белый, с круглыми от страха глазами Серега уже качался на уровне пятнадцатого этажа. Валера подтянул его поближе, втащил на лоджию; Серега отдувался, прислонившись к стене. Затем тряхнул головой, вытащил из карманов резиновые перчатки, шепотом сказал:

— Поехали.

Натянув перчатки, Валера взялся за стеклорез, оперся о раму и едва не упал — дверь открылась. Он усмехнулся: надо же, какая беспечность, балконная дверь не заперта, только притворена. Бесшумно проскользнули в квартиру; свет зажигать не стали, обходились карманными фонариками.

Для ускорения процесса поиска разошлись в разные комнаты. Валера методично, сантиметр за сантиметром, осматривал мебель, постукивал по стенам, поглядывая на часы — в их распоряжении было еще минут сорок, не

Меньше. Шкатулка с драгоценностями стояла на самом видном месте. Валера на глазок прикинул стоимость. Наверное, этого хватит. Перевернул ее в пакет, пустую шкатулку поставил на место. И замер...

В замке входной двери повернулся ключ. Вот этого он не предвидел. Ватера метнулся к стене, распластался по ней, надеясь, что у Сереги хватит ума не вылететь из комнаты. Никаких сомнений относительно дальнейшего у него не было. Милиции ждать не стоило; связанных, как баранов, их приволокли бы в укромное местечко и отдали на расправу тому же Майору. Выход один — убивать.

Валера не переоценивал свои силы. Попав в Афгане в душманский плен, он бежал и, убегая, убивал голыми руками. Он был десантником, он умел это делать не только в теории, и он находился в отчаянном положении. Он смог бы один справиться и с Пеликаном, и с его телохранителем, даже если бы Серега перетрусил.

В коридоре зажегся свет. Валера затаил дыхание. Щелкнули замки запираемой входной двери, послышался недовольный голос:

— Откуда сквозняк?

— Балконная дверь от ветра открылась, — пояснил голос с подобострастными нотками. — Замок ведь сломан...

— Чтобы сегодня же замок починил. Иди закрой, я не хочу спать под комариный писк.

Ишь ты, комаров боится. А что ты скажешь о Яковлеве? Нехилый комарик к тебе залетел. Оглянувшись, он увидел поблизости тяжелый стул. Раздались шаги, приглушенные мягким ковром на полу; темная фигура, освещенная со спины лампочкой из коридора, бездумно сделала два шага в глубь комнаты, и в тот же миг Валера со страшной силой опустил стул на голову телохранителя. Удар оказался настолько мощным, что стул разлетелся на куски, а мужик рухнул на пол.

Не теряя ни мгновения, Валера кинулся в коридор. Пеликан оторопел, столкнувшись с грабителем; Валера прыгнул вперед. Пеликан с потрясающей для такого тучного тела шустростью заскочил в комнату, захлопнул дверь. Валера всем весом ударил в нее, но Пеликан — это не Серега, которого можно щелчком с ног сбить, он привалился к внутренней стороне двери и быстро заперся.

Подняв голову, Яковлев заметил проложенный в полуметре от потолка и уходящий в комнату телефонный провод. Вот это лишнее, подумал он и просто оборвал его. Что ж, Пеликан в этой комнате как в западне, он обречен. Любая дверь поддается взломам; другое дело, что он наверняка вооружен. Валера вернулся к телохранителю.

Добивать его не требовалось — у него был проломлен череп и сломана шея. Забрав ствол, Валера прикрыл труп покрывалом с кровати... В комнате послышались звуки от-чаянной борьбы. Елки-моталки, так Серега в одной комнате с Пеликаном?!

Черт бы его побрал, догадался поставить внутри квартиры деревянные двери, а это вам не фанера... Дверь вылетела с третьего удара; изготовившись стрелять, Валера упал на пол, перекатился, вскочил... Стрелять было незачем: Серега, маленький, как подросток, прыгал на плечах Пеликана, зажав в кулаке скальпель, и остервенело бил им по голове и шее бандита. Обливаясь кровью, Пеликан метался по комнате, пытаясь сбросить его с себя, но Серега вцепился насмерть. Толстую шею хозяина квартиры сплошь покрыли порезы, но это было не смертельно. Ватера сделал мастерскую подсечку, Пеликан упал, подмяв под себя » Серегу. Ногой, со всей дури, Валера ударил катавшегося по полу Пеликана в солнечное сплетение, и в тот же момент он захрипел, изо рта и перерезанной гортани фонтаном хлынула кровь — Серега достал скальпелем сонную артерию. Все.

Серега выбрался из-под умиравшего Пеликана, несколько секунд смотрел на содрогающееся в агонии тело, затем сорвался с места, бросился в туалет, и Валера услышал вполне характерные звуки. «Это ничего, — отрешенно подумал он. — Многих по первому разу блевать тянет». Он обсссилснно сел на застеленную узорным покрывалом кровать. Торопиться было некуда.

Вот так, думал он. Это все шуточки были, залезли в квартиру больше из бравады. И убили двух человек. Это уже слишком серьезно. Черт возьми, вдруг пришло ему в голову, а ведь убили-то главаря крупной группировки! Глупо, с перепугу, практически голыми руками...

Серега вышел из туалета, перебрался в ванную. Валера закатал окровавленный труп в ковер, пошел на кухню.

Смело включил свет — спугивать уже некого. По счастью, в холодильнике нашлась. водка; совершенно спокойно, как-то машинально, Валера взял два стакана, налил, пошел за Серегой.

Серегино лицо было зеленого цвета, его трясло от холода и возбуждения. Он пустил в ванну струю холодной воды и сунул голову под кран.

— Хватит плескаться, — сказал Валера.

Серега вздрогнул, оглянулся.

— А, это ты.

Выключил воду, наскоро вытер длинные волосы пушистым полотенцем, скомкав, бросил его на пол. Спросил:

— Мертв?

Валера кивнул.

— Ты молодец. Я не ожидал, что ты полезешь в склоку. Телохранителя я сразу оприходовал, а с этим, думал, придется повозиться.

Серега посмотрел на него расширенными глазами.

— Ты знаешь, как я пересрал?! Я же залез на подоконник, слышу, грохот, беготня, потом кто-то влетает в комнату, а другой кто-то в дверь ломится. Я выглянул — не ты. У меня все опустилось, ну все, думаю, п. лд мне настал, сейчас Пеликан меня найдет. И сам себя накручиваю: «Я смелый, я просился в мафию. Я самый смелый». Потом разозлился — грохну его, думаю, и пусть он меня боится. Как он подошел ближе, я прыгнул. А он...

Серега трещал без умолку, Валера не останавливал его. Это шок, с ним было то же самое, когда он впервые убил человека. Он носился по части, ко всем приставал, делился переживаниями, а слов катастрофически не хватало... Только и мог сказать: «А он идет... А я...»

Притащив Ссрегу на кухню, показал на стакан.

— Слушай, слюна останется, — засомневался тот.

— А мы их помоем.

Серега залпом выпил. Через полминуты его перестало трясти, глаза стали нормального размера, он порозовел и предложил:

— А почему бы нам не покурить, а? А окурки сожжем. Да ну, менты нас без отпечатков пальцев и свидетелей не найдут, а рэкет не станет искать по слюне и окуркам. Да в

Эту квартиру еще месяц никто не сунется, пока его жена не приедет! Не найдут нас ни фига.

Валера смотрел на него со снисходительной улыбкой. Он чувствовал к нему расположение, как к младшему брату.

— Вот ты, Серега, и прошел боевое крещение, — сказал он. — Можешь гордиться — главаря марьинских скальпелем зарезал. До такого додуматься сложно, а ты сделал.

— Слу-ушай, я успел забыть об этом, — у Сереги загорелись глаза. — Короче, завтра прямо с утра едем к Ученому, говорим, что так и так, грохнули Пеликана. «Крыша» нам будет, это без вопросов, и от марьинских, и от ментов. Может, он нас в отдельный отряд выделит, как Цезаря выделил. А что? Из тебя, по-моему, неплохой комакшг выйдет, а мне не много надо — мне бы с жильем разобраться, чуть-чуть деньжат да в мединститут поступить.

— В том-то и дело, что и мне не много надо. Иначе я давно бы сколотил бригаду из своих же таксистов, выписал бы из Саратова своего друга и еще беляевским нос бы утер. А мне надо не это, поэтому я и ходил к Цезарю.

— Фигня, — уверил его повеселевший Серега. — Потом с этим разберемся. Мы бабки искать будем? Я отсюда фиг уйду, пока не найду.

Через два часа они нашли три тайника, в двух были деньги — рубли и валюта отдельно, — в третьем золото. Серега произвел примерный подсчет: около четырехсот тысяч «деревянных» получилось. Конечно, это не все капиталы Пеликана, но им и этого показалось достаточно, сумма все - таки немаленькая. «Жадность фраера погубит, — философски заметил Серега. — Пошли отсюда».

Заметя следы и забрав оружие убитых — пригодится, — они заколебались. Лезть на крышу не хотелось, Серега откровенно сказал, что не понимает, как смог спуститься, а подняться не сможет точно — он высоты с детства боялся. Пошарив по карманам Пеликана, Валера нашел ключи, открыл входную дверь и чуть не ушел в окровавленной хи-рургической форме. Спохватившись, сняли серые тряпки; Валера собирался сжечь их, но Серега возразил — зачем? Можно отнести обратно в больницу, там в прачечную вся форма в таком виде поступает, так что никто ничего не заметит.

Один из замков был английским, поэтому Валера, бросив ключи в квартиру, просто захлопнул дверь. Спокойно поднялись на чердак, свернули все снаряжение. Досыпать ночь поехали к Яковлеву — наутро еще предстояло созваниваться с путанами. Да и безопаснее было держать Серегу при себе, его пробирало на треп, мог случайно выдать их.

Никаких снов Валере не снилось. И совесть его не мучила. Сделал — так сделал, значит, судьба такая. В конце концов, Пеликан — рэкетир, сам убивал и грабил, нечего его жалеть. А Серега спал беспокойно, стонал и вскрикивал во сне, вертелся на скрипевшей раскладушке.

Удивительно, но утром Серега вскочил, как только Валера подошел к нему. На кухонном столе лежала записка: мать выражала недовольство тем, что сын начал пропускать работу, по полночи где-то шляться и приводить приятелей. Что ж, ее тоже можно понять — ей это лишнее беспокойство. За завтраком Валеру осенила запоздалая догадка:

— Серега, ты знаешь, где нас будет ждать засада? У Алены дома. Уж туда-то мы явимся стопроцентно, и не надо нас никуда заманивать.

— Почему это? Мы можем забить стрелку хоть на Красной площади.

— Они не поедут, вот увидишь. А если поедут, то подставы нет.

— Здравствуйте! А куда они денутся? Кому деньги нужны — нам или им?

— Серега, а мы в любом случае перехитрим их, не показав, что что-то заподозрили.

— Как?

— Увидишь.

Алена позвонила в десять утра и встревоженным голосом поинтересовалась, каковы их успехи. Валера, прикинувшись измученным и смертельно уставшим, сказал, что договорился взять взаймы у Хромого, который к тому же обещал «крышу» всем пятерым. Но получит деньги Валера только в четыре часа дня. Он предложил Алене подъехать к месту встречи, и, естественно, она отказалась. Предлог у нее был — она сказала, что за эти дни разыскала Мишку Финиста, и он должен перезвонить ей с юга. Она не может отойти от телефона. А чтобы Валера не сомневался, что это действительно так, она предложила ему приехать к ней. Опять же ей спокойнее будет. Валера отмазался, сказав, что

Из-за этих денег не спал ночь и до встречи с Хромым намерен дрыхнуть. Положив трубку, Ватера повернулся к Сере ге:

— Я так и думал.

— Может, не поедем?

— Почему? Обещали — надо выполнять. Я договорился с ней на пять часов, но поедем мы сейчас.

— Давай я Ученому на всякий случай позвоню.

— Не, потом. Уважения побольше будет, если мы и закончим эту авантюру так, как начата, — без «крыши».

— Как знаешь.

Они поехати на такси — чтобы Алена не засекла из окна мотоцикл и не успела приготовиться. Вышли за два дома, под самыми окнами пробрались в подъезд. На этаж поднимались пешком, чтобы ни единым звуком не выдать своего приближения. Держа руку с пистолетом Пеликана под полой куртки — чтобы Алена, увидев оружие, не вспо-лошилась, — Валера позвонил в дверь.

У открывшей им Алены глаза округлились от изумления — она меньше всего ожидала увидеть их. Выразительно оглянувшись, будто за ними кто-то следил, Валера приложил палец к губам; в квартиру они вошли на цыпочках. Одного взгляда на вешалку было достаточно, чтобы понять — они опоздали. Там висела кожаная мужская куртка — куртка Майора.

Сереге ничего не пришлось объяснять. Многозначительно переглянувшись с Яковлевым, он неожиданным захватом зажал рот Алене, ткнул ей пистолетом в бок, увел на кухню. А Валера, перехватив пистолет за ствол, занял засадную позицию в коридоре. Стена здесь образовывала угол, и Валера контролировал проход, оставаясь невидимым из большой комнаты.

В комнате послышался шорох, затем — крадущиеся шаги. Ага, злорадствовал Валера, забеспокоились. Интересно, сколько человек привез с собой Майор? Он поднял руку... Рукоятка пистолета опустилась на покрытый очень короткими густыми волосами череп, парень упал. Так и есть — квадратный подбородок, раскачанная до безобразия мускулатура. Конечно, это Марьинский — у них повальная мода на качков.

Сидевшие в комнате вскочили по тревоге; не дожидаясь, пока они подойдут к упавшему, Валера сунул пистолет за пояс - в узком темном коридоре от пальбы будет хуже ему, а не Майору, — вылетел из засады. Он никого не разглядывал, даже не считал противников.

Двух передних вырубил сразу, наградив одного ударом в солнечное сплетение, другому заехав в пах. Третий успел сообразить, в чем дело, и как-то лихо скрутил Яковлева. Высвобождая голову из захвата, Яковлев ногами успел осчастливить кого-то еще разок, вывернулся, коротким ударом в челюсть свалил третьего, когда перед глазами все вспыхнуло, и он упал на пол лицом вниз...

Алена порывалась что-то сказать Сереге, но у того не было желания вступать в переговоры с предательницей. Прижав ей сонную артерию, дождался, пока девушка поте-ряет сознание, аккуратно положил ее на пол и выскользнул в коридор. Никто, видимо, не понял, что Яковлев приехал не один, потому что человек направился к затаившемуся Сереге совершенно беспечно. И раскаялся в своем легкомыслии — Серега сделал подсечку, перепрыгнул через падавшего и направил ствол пистолета в лицо еще одному. Внезапно попятился, бросил пистолет, уселся на галошницу, прикрыв лицо ладонями... Плечи его дрожали от беззвучного смеха.

— Рыба, ты?! — спросил тот, в кого Серега собирался стрелять.

Серега не отвечал — не мог. От смеха он уже плакат. Это же надо суметь попасть в такое дурацкое положение! Никакого Майора не было, а Яковлев раскидал бригаду Цезаря, неизвестно каким ветром занесенную в квартиру Алены. Валерке еще было простительно — он знал в лицо только Цезаря и Финиста, а в темном коридоре, в суматохе мог не узнать их. Но Сере га-то знал всех! И к Димке, лежавшему в коридоре, он мог приглядеться, но почему-то этого не сделал.

Цезарь, сбитый с ног подсечкой, сидел на полу рядом с Димкой, изумленно раскрыв глаза.

— Это Рыбаков, наш будущий врач. А кого тогда я оприходовал?

Отсмеявшись, Серега сказал :

— Валерку.

Сашка вскочил на ноги.

— Э, я не убил его? Не хотелось бы...

Перешагнув через Дмитрия, он подошел к Яковлеву, перевернул его. Тог дышал — порядок. Радом сидел Глеб, потирая челюсть.

— Ну и удар у него!

— Не волнуйся, всем досталось. Мишка, ты как?

— Пару недель мне не до баб будет, это факт. Сами виноваты — подставились. Надо было его выманить, а мы вылезли все сразу.

— А что вы вообще здесь делаете? — удивился Серега.

— Ждем, — лаконично отозвался Мишка.

— Зачем? Мы должны были только в пять часов приехать.

— Вы не одни на белом свете. Еще Майор есть, который с минуты на минуту за неустойкой приедет.

Серега второй раз зашелся смехом.

— Что это с тобой? — не совсем доброжелательно спросил Мишка.

— А мы-то думали, что неустойка — лажа, а девчонки подставляют нас Майору.

— Ну правильно, — сказал Саша. — И решили проявить геройство, приехав в засаду и дав всем просраться. А мы здесь с шести утра торчим, потому что Майор настроен решительно. Алена пошла открывать дверь — и пропала. Димка ушел и не вернулся. Что за дела, думаем? А это, оказывается, вы гак пошутили. — Он неожиданно взорвался: — Ты мне скажи, что делать, если сейчас явится Майор с десятком человек, а у меня все по коридору валяются?! Я не Господь Бог, я с десятком справлюсь, если только у меня станковый пулемет напротив дверей стоять будет! Сам смотри: Глеб башкой мотает, как пьяная лошадь, Мишка еле стоит — ему Валерка все кишки отбил, а сам он с Димкой на пару в себя прийти не может. Тебя я в расчет не беру — ты не в той весовой категории, чтобы валить «быков» Майора. Остаюсь я один. И что? А где Алена, я никак понять не могу?

— На кухне. Спит, — Серега не знал, куда ему провалиться.

— Что, и на ней силу попробовал? Лекарь хренов, — пробормотал Саша.

На руках он перенес девушку в маленькую комнату. Затем зашел в ванную, включил воду.

— Миш, — позвал он. — Давай Димку сюда перетащим. Надо их всех в чувство привести, что они разлеглись на полу?..

Вдвоем они затащили обмякшего Дмитрия в ванную. И, пока они были заняты с ним, Яковлев пришел в себя.

Голова трещала так, будто хотела взорваться. Он с трудом уселся, прислонился к стене, огляделся. Под вешалкой на галошнице скромно притулился Серега и с любопытством глядел на Валеру разноцветными глазами. Чуть подальше, на пороге комнаты, сидел на полу незнакомый парень и как-то нехорошо косился на Яковлева. В ванной шумела и плескалась вода, слышались голоса; качка на полу не было.

Отбитые мозги поворачивались со скрипом, а соображать, что к чему, надо было срочно. Незнакомый парень на марьинского качка не походил, он казался жилистым и поджарым, к тому же у него были умные глаза; тем не менее он мог быть оттуда — не все же они такие дураки, как Майор. Тогда почему они не связали его, пока он валялся без сознания? Решили, что не скоро очухается? Но он уже шевелится, а парень не поднимает тревоги. Даже пушку у него не отобрали. И Серега не связан и не волнуется почему-то... В коридоре мелькнула чья-то тень, Валера не успел разглядеть ее, но ему показалось, что у тени были длинные волосы, а рост не женский. Что-то он не помнил, чтобы в Марьинской команде числились «волосатики» — Пеликан не терпел такого вольнодумства, он требо-вал, чтобы его мужики были похожи на мужиков. Может, показалось?

— Это кто? — хриплым голосом спросил он у Сереги, имея в виду незнакомого парня.

— Глеб, — охотно ответил Серега.

— Понятно, — сказал Валера, хотя ни черта не понимал.

По полу в коридоре протянулась еще одна тень, из-за

Угла вышел человек и остановился, сунув руки в карманы свободных джинсов-«пирамид». Головой он доставал до антресолей над входной дверью, по широким прямым плечам рассыпались длинные ухоженные волосы, чью черноту оттеняла светлая летняя рубашка. Убийственно похож на Цезаря. Смерив Валеру тяжелым взглядом, он насмешливо скривил губы:

— Очухался? Ты что, друг, вытворяешь? Телохранителя мне чуть не покалечил.

— Значит, хреновый телохранитель, если с ним так легко справиться. Лучше купи себе бронежилет — и дешевле обойдется, и проку больше будет, — посоветовал Ватера.

— Язык прикуси, — сказал Глеб. — Умник нашелся.

— Глеб, молчи, — оборвал его двойник Цезаря. — Нечего злиться на него за то, что сами облажались. Впредь наука. А он свое уже получил.

Перешагнув через Балерины ноги, он зашел в комнату, покопался в ящиках стола, нашел аптечку, выдал Валере и Глебу по две таблетки седалгина.

— До воды сами добирайтесь. — И укоризненно заметил: — Серега, твою работу делаю, между прочим. Твоя задача битых и раненых на ноги ставить, а не моя.

Он ушел. Серега проводил его взглядом, недоуменно пожал плечами, потом принес воды. Валера спросил:

— Это не Цезарь?

—Он.

— Тот самый, который на югах бомбит, — уточнил Валера. — А какого черта он делает здесь?

Глеб фыркнул, не удержавшись от смешка при виде растерянно-умной физиономии Валеры.

— Майора ждет. Мы ему засаду устроили, а вы попались, — объяснил Глеб. — Мы не надеялись, что у вас что - то получится с деньгами, поэтому решили в крайнем случае вышибить ему мозги, чтобы девчонок не подставлять.

А Глеб, похоже, неплохой мужик, подумал Валера. И Серега все-таки был прав, предположив, что девчонки работали на Цезаря. Ему стало очень обидно, когда он убедился, что Алену просто подослали к нему; раньше он еще сомневался в этом. Но вот зачем они с Серегой понадобились Цезарю? Неужели тот все-таки подставлял их под удар Майора? Ну и свинья...

— А неплохо у вас получилось, — справившись со своей обидой, признал Глеб. Потер челюсть, хмыкнул. — От Майора ушли бы, факт.

Головная боль потихоньку начала уменьшаться, слабеть; они с пола переместились в комнату, расселись по дивану и креслам. Через несколько минут туда же пришли Алек-сандр, Михаил и мокрый до пояса Дмитрий. Саша устро

Ился напротив Валеры, закурил; взгляд его по-прежнему был насмешлив.

— Да, не ожидал я от вас такого сюрприза. Зная о твоих первых шагах на этом поприще, Валера, можно было предположить за тобой большие способности. Про Серегу я молчу — у него другая специализация, с него спрос поменьше. Но ты...

— Что — я? — Валера чувствовал себя круглым идиотом. Он не понимал намеков Цезаря.

— Ты уж извини, дорогой, мы за тобой присматривати, поэтому о твоей деятельности осведомлены. Алена сказала мне, что неосторожно разбудила твои подозрения, и мы за-интересовались, чло ты станешь делать дальше. Когда гьг поехал за Пеликаном, я просто рукой на тебя махнул. До такой глупости еще додуматься надо — уточнять у него, действительно ли имеет место факт неустойки. Я понял, что из переговоров с ним у тебя ничего не вышло, иначе бы тебя здесь не было. Тогда, потерпев поражение, ты поехал сюда, чтобы разобраться не то с Аленой, не то с Майором. Круто же ты облажался.

Валера разозлился.

— Не суди о других по себе, — резко ответил он и бросил на журнальный столик перевязанную веревочкой пачку. — Объясни мне вот это, раз такой умный.

В комнате наступила тишина. Валера нарывался на драку, хотя и понимал, что будет здорово бит. Но его это не занимало — его взбесил отзыв Цезаря о его умственных способностях. Однако уличенный в ошибке Цезарь нимало не смутился.

— Я начал жалеть, что не следил за тобой последние дни. Стоило потратить время хотя бы для того, чтобы ты не хамил. Но, поскольку я поленился, на свой вопрос можешь ответить сам.

— Мы заняли деньги. — Валере хотелось слегка поиздеваться над этим мудрецом. — И сделали это потому, что предвидели два варианта. Если бы наши подозрения не имели под собой основы, как оно и вышло, мы бы отдали деньги девчонкам. А если бы они подставили нас Майору, то сегодня мы разогнали бы всю эту шарашки ну контору.

— И у кого же вы заняли? — спросил Саша с плохо

Скрытым ехидством, — Сумма немаленькая, в парке за два дня не соберешь.

— У Хромого. Вчера вечером я с ним встретился и договорился.

Саша откровенно расхохотался.

— Великолепно! Да Хромого уже три дня как в Москве нет!

— Про тебя тоже говорили, что ты на юге, — огрызнулся Валера.

— Тем не менее я здесь, а Хромому можешь позвонить — у тебя же есть его телефон — и узнать, где он.

— Все-то ты знаешь — и что у меня есть, и чего у меня

Нет.

— Ну-у, Хромой мне первому похвастался, что завербовал тебя. Мне пришлось разочаровать его, сказав, что ты не мог дать согласие через мою голову.

— Это еще почему? — возмутился Валера.

— Тебе нужны объяснения? Хорошо, тогда вспомни свои слова у меня дома. Объяснять дальше или сам догадаешься?

Валера понял сам. Елки зеленые, ведь этот вариант им с Серегой в голову не приходил... Хотя Цезарь не оговаривал, кем именно будет его связной. Теоретически это мог быть и пятилетний ребенок, а уж женщина в роли соглядатая идеальна. Прием древний, как мир, и все мужики железно на этом горят... Он мог догадаться обо всем, когда узнал, что она валютная путана и знакома с Мишкой Финистом! И вот что от него было нужно Цезарю — он испытывал его. Все то время, пока Ватера думал, как утереть ему нос, он был где-то неподалеку. Стало горько от того, что теперь, узнав об отрицательных сторонах характера шефа, после утренней стычки, ему совсем не хотелось работать с ним. А обратного пути не было, он себе больше не хозяин. Оставалось только надеяться, что Цезарь сочтет его негодным для себя и переведет в отряд к Слону.

— Это был испытательный срок? — на всякий случай спросил он.

Цезарь кивнул.

— Да. То, что твоя соседка дружна с Аленой — случайность, как и романтические обстоятельства, при которых вы познакомились. Но мне почти всегда бывают на руку всякие случайности.

— То есть? — переспросил Серега. — Ты же говорил, что испытательный срок надо проходить боевиком и в другом отряде.

— Ох, не смеши. Ну какой из тебя боевик? И ты кем хотел быть — боевиком или врачом? А что до другого отряда, то у вас и был другой отряд — свой собственный. Чем ты недоволен? — Саша внезапно посерьезнел. — Ладно, хватит шугки шутить. Валера, где вы взяли деньги? Только врать не надо, потому что я проверю ваши слова.

Выражение его лица изменилось, и Валера вновь увидел того Александра, с которым разговаривал в Конькове. Такой шеф ему нравился больше.

— Украли.

— Это понятно. Где и как?

— А позаимствовали у Пеликана, — весело ответил Валера.

Саша подался вперед, явно шокированный.

— Вы спятили, ей-Богу. Он бы от вас мокрого места не оставил, если бы поймал. Вы его ни с кем не перепутали?

— Ты же сам следил за нами и знаешь, за кем тогда мы ехали. Вот его мы и заставили с нами поделиться.

Саша переглянулся с Михаилом.

— Ехали вы за ним, точно. Ну, вы рискнули, я вам скажу... Надо же соображать, степень риска разная бывает, идти на неоправданный риск вас никто не просил. Хату брали?

Валера кивнул.

-Как?

— С крыши.

— Ну да, туда по-другому не заберешься. У нас не так давно ребята пытались к нему залезть, но отказались от этой идеи: слишком рискованно, игра не стоит свеч. Но вам долго теперь придется сидеть в тени, он мужик мстительный, он вам этого так не оставит.

— Тут есть один нюанс, — замялся Валера.

— Что такое?

Валера переглянулся с Серегой — сказать или нет? Серега кивнул.

— Дело в том, что он застал нас в квартире.

— И вы ушли живыми?! Или... — Он замер.

— Или. Мы ушли, а его из квартиры вынесут. Когда найдут.

Наступила гробовая тишина, казалось, все даже дышать перестати. Ватере стало немного жутко. Свистящим шепотом, не веря своим ушам, Саша уточнил:

— Вы грохнули его?

Валера кивнул.

— А что, не надо было?

Саша, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза и тихо спросил:

-Как?

— Я об телохранителя стул сломат, а Серега с подоконника — боялся, что с пола не достанет, — прыгнул Пеликану на шею и скальпелем зарезал со страху.

От громового хохота качалась люстра. Саша восторгался:

— Нет, это же надо! Человек полгода назад центр держал, а его начинающий грабитель скальпелем зарезал! Серега, я тебе медаль подарю за героизм — золотую, с надписью: «Лекарю от Цезаря». Миш, твой протеже даже убивает по-медицински — скальпелем! — Отсмеявшись, он сказал: — Ну, вы и номер выкинули... Нет, но я даже мечтать об этом не смел! Как я молил Бога, чтобы Пеликана молнией убило... Миш, а ведь такого случая больше не будет. Такое раз в жизни бывает. Пока они не опомнились, выкинуть их из «Космоса», оставить мелочь типа Рижака — все равно его скоро на ремонт закроют, — перебить половину... Они без Пеликана — пустое место, на его мозгах все держалось.

— Ты это не мне говори, — флегматично отозвался Михаил.

— Это ясно. — Он потянулся к телефону, набрат номер: — Добрый день, отец, это Саша... Отец, у меня новость: этой ночью у себя дома убит Пеликан... Нет, не мной, не с моей подачи, но моими людьми, случайно совершенно... Да, они здесь. Одного ты знаешь, а второй — шутник, из-за которого я с Хромым поцапался... Ага, я тоже не сразу поверил... Что вечером делать буду? А в кабак поеду, хочу отметить пополнение моего отряда... Естественно, в «Космос», а куда еще-то?.. А что Хромого ждать? Он через две недели приедет, если не задержится. Сам справлюсь... Я?! Внуково держать я не маленький, а в «Космос» ехать — молодой слишком, да?! — Зажав трубку ладонью, он шепотом спросил у Яковлева: — Валер, в «Космосе» никто про

Меня гадостей не говорил? Ну, Валер, хоть маленький повод для мордобоя!

Валере стало смешно.

— Майор говорил, что ты — вшивый волосатый щенок и что он обреет тебя при встрече, потому что ты на мужика не похож.

— На самом деле? Вот скотина, — обиделся Саша и жалобным тоном, явно дурачась, продолжал разговор с отцом: — Отец, меня там оскорбляют, как хотят, а я не имею права поехать и морду набить?... Да я просто взбесился, когда услышал. Какие-то пешки вслух сомневаются в том, что я мужского пола... Вот и я говорю — надо... Хорошо, заеду.

Положив трубку и закурив, он задумался. Тишину не нарушат никто, не решаясь или не считая нужным беспокоить Сашу. Минут через пятнадцать он тихо и твердо сказал:

— Вечером все едем в «Космос». Ватера, Сергей, вы этого еще не знаете, но на будущее запомните: перед вылазками необходимо приводить в порядок свои дела. Чтобы после смерти никто по вашим вещам не смог определить ваш род занятий. И, пожалуйста, без бравады — мол, со мной ничего не будет, я заговоренный. Любая вылазка может оказаться последней. Валера, вы ограничились сорока штуками или взяли что-то еще?

— Мы выгребли все, что нашли.

— Половину придется сдать, вторую оставите себе в качестве подъемных. В дальнейшем примите за правило: у нас сдают всю добычу. Золото пока придержите, оно скоро подорожает.

— А неустойка пусть пойдет девчонкам на конфеты, — встрял Серега. — Майор перебьется.

— Естественно. Сегодня же вы с Аленой пройдетесь по магазинам, подберете прикид, она в таких вещах разбирается. Идем все-таки в престижное заведение, так что выглядеть надо соЪтветствующим образом. И, Сергей, приведи ее в чувство, прямо сейчас.

— А что приводить? Она спит. Разбудить ее, и все.

Серега ушел в другую комнату; было слышно, как он

Долго и путано извиняется перед ней — мол, перепутали, ошиблись, раскаялись, больше так не будем, и вообще это

Г

С каждым может случиться. Алена вошла в гостиную, увидела деньги на столике.

— Саш, я же тебе говорила, что они справятся! — воскликнула она. — Я тебе говорила, что Валерка не только машину водить и морды бить умеет.

— Ладно, — усмехнулся Саша. — Мы уже все выяснили. Алена, позвони Майору и договорись об отсрочке хотя бы до полуночи, чтобы он твою квартиру по камешку не разнес. Соври ему что-нибудь позаманчивее, обещай еще десять штук ему лично за сговорчивость отдать... Только звони с кухни, чтобы он наши голоса не слышал.

Прикрыв за собой дверь, Алена ушла на кухню. Саша повернулся к Валере:

— Вместе с вами поедет Глеб — на всякий случай, а случаи разные бывают... И пушки ваши я заберу. Они наверняка «паленые», не стоит брать на себя чужую кровь.

Это сильно смахивало на своеобразную форму ареста: оружие отобрали, оставили конвоира... На какой случай нужен Глеб? На тот, если Валера с Серегой решат скрыться в неизвестном направлении? Надо сказать, в какой-то момент у Валеры мелькнула такая мысль.

Они разошлись, договорившись встретиться вечером в квартире Алены. Цезарь, Мишка и Дмитрий уехали, а Алена потащила оставшихся по магазинам, по «Березкам», по знакомым фарцовщикам... Это был невероятно утомительный процесс, который она сопровождала бесконечными комментариями по поводу того, что, с чем и когда следует носить. Бедная Балерина голова пухла от боли и переизбытка информации, которую надо было в считанные минуты переварить — чтобы заняться обработкой следующего вороха данных. Он не успевал прийти в себя; накануне — риск, грабеж, убийство, утром — страх засады, драка, и неизвестно, что ждало их вечером, но предупреждение относительно порядка в делах прозвучало достаточно грозно. Он не успевал привыкнуть к одной мысли, как наплывал десяток следующих. Это было похоже на длинный запутанный кошмарный сон, от которого ужасно устаешь, силишься проснуться — а ничего не получается... Валера терял способность к размышлению, он просто тупел и мечтал о передышке. Глядя на Серегу, он замечал то же самое; в

Конце концов Глеб сказал Алене, что пора сделать перерыв в обучении хорошим манерам.

Они сидели в кафе, прохладном и тихом; Ватера пожаловался, что не успевает привыкнуть к ежесекундно меняющейся обстановке. Глеб заметил, что через неделю он приспособится и начнет считать такой образ жизни вполне нормальным. Цезарь соображал очень быстро, мог подвергать свой мозг колоссальным перегрузкам и требоват от своих людей такой же работоспособности. В отличие от Алены Глеб дат всего несколько советов новичкам, но зато эти советы были понятны и носили практический характер.

При работе с Цезарем не стоило считаться со средствами достижения цели. Всякая гуманность бьша ему чужда, но он не терпел лишней, «глупой» крови. Когда имелась возможность, убийств следовало избегать. Свидетелей его выходок обычно не оставалось потому, что он тщательно выбирал место и время проведения операции. Это стоило взять за правило и остальным. Кровь свидетелей Цезарь считает глупой.

В свой отряд он набирал таких же беспределыциков, как и сам. Никакого другого закона, кроме приказа шефа, его люди признавать не должны были: ни государственного, ни криминального, никаких моральных рамок. Как Цезарь скажет, так и должно быть. Любой его совет или просьба на самом деле являлись вежливой формой приказа. Органически не переваривал двух вещей: садизма и сексуального насилия. Из всех видов наказания для своих людей практиковал два основных: неустойка и смерть. Ну, еще по морде мог дать, но всегда — за дело. «Опушенка» им не применялась принципиально.

Сделал Глеб и кое-какие поправки в заведомо неверных данных о Цезаре, выложенных ранее девушками. Во - первых, своя территория у него была — аэропорт Внуково. Во-вторых, его отряд лишь номинально состоял из четырех человек. А фактически Цезарь по своему усмотрению распоряжался «личной гвардией» Ученого. В прежние годы Ученый сам предпринимал какие-то вылазки, но в последнее время эта необходимость отпала, и «личной гвардией» пользовался его сын.

В-третьих, к его зонам относился и микрорайон Ясенево, но там он не работал, решив создать жилую базу для

Себя и своих людей. Он выгнал из Ясенева мелкую группировку', «подмел» район, но сам кооператоров не тряс и никому не давал. «Пусть жиреют, — смеялся Цезарь. — Это мой личный курятник, что хочу там, то и делаю».

Алена отошла позвонить очередному знакомому фарцовщику; проводив ее взглядом, Серега в лоб спросил:

— Глеб, а за что его окрестили Кровавым? И он что, на самом деле восемнадцать человек грохнул?

— Ну, почему он Кровавый, я и сам не знаю. Это его кто-то из конкурентов осчастливил эпитетом. Что до смертей, — он понизил голос, — то мы сами слухи распространяем. Понимаешь, он же молодой, надо что-то сделать, чтобы с ним считались. На самом деле я не знаю, сколько душ на его совести. — Заметив явное разочарование на лице Валеры, он быстро добавил: — Может быть, и больше.

Валера был все равно разочарован, и оговорка лишь усугубила дурное впечатление. Рассказы Глеба разрушили всякую загадочность, оставайся только молодой капризный парень, избалованный отцом-мафиози. Самодур, который всеми силами тщится доказать, что он тоже что-то значит. И рэкетом Цезарь, похоже, занимался от скуки, не зная, куда девать молодой задор.

Валера чувствовал себя глупо. Попасться на удочку маявшегося дурью парня, убить из-за этого двух человек... И еще больше укрепляла его в этом убеждении утренняя драка. Ничего грозного или выдающегося в Цезаре не было — обычный парень, мало битый и поэтому много о себе возомнивший.

В восемь вечера они собрались в Аленкиной квартире. Валера держался скованно — не привык к новому имиджу, зато Серега явно балдел: из задрипанного санитара морга превратиться в лощеного интуриста — и всего за несколько часов! Александр бросил на журнальный столик несколько паспортов:

— Разбирайте.

Валера раскрыл один — паспорт гражданина ФРГ, на фотографии молодой человек, отдаленно похожий на Се - регу.

— Зачем это? — удивился он.

— На всякий случай. Нас могут попросить предъявить документы в «Космосе», а дело слишком серьезное, чтобы

Мы имели право провалить его. Приходится быть педантичными. Не разглядывай его так, поддельный он, можешь не сомневаться, и Серегин, а не твой. И запомните, что вы — немцы. Не вздумайте при халдеях по-русски заговорить!

— Ну да, — съязвил Серега. — Мы будем говорить по- немецки, и это при том, что я в школе французский учил.

— А от тебя не требуется знать немецкий. Говорить будем я и Мишка, потому что мы немецкий знаем. А остальные могут пользоваться английским или французским, кому что нравится. Объясняю, зачем это надо; никто из нас не владеет в совершенстве тем языком, который в школе учил. В большинстве случаев это английский. И чтобы не вызвать подозрений, мы сразу покажем, что этот язык для нас неродной — ведь никого не удивит, если немец будет говорить на ломаном английском. Мы скроем акцент. Все эти трудности лишь для того, чтобы пройти в бар, не всполошив раньше времени Майора и продержаться минут сорок. От нас больше ничего не требуется. В баре разбиваемся на пары, к нам подсадят путан — при них можно потихоньку говорить по-русски, они предупреждены'. Двойки в составе: Глеб — Дмитрий, Михаил — Сергей, я — Валера. Ясно?

Вопросов не было, точнее, они были, но Валере не хотелось выглядеть заинтересованным человеком. Саша положил на колени стоявший около его кресла «дипломат», сказал с улыбкой:

— Чего только не возил я в этом чемодане! Деньги возил, наркотики возил, антиквариат возил, теперь вот оружие...

Он достал два автоматических «кольта» сорок пятого калибра, каждый - в наплечной ксбурс и с запасной обоймой. Карманные артиллерийские орудия, а не пистолеты. Протянул их Валере и Серсге, насмешливо сказал:

— Это подарок на добрую память от руководства Организации.

Вот это было здорово, цену хорошему оружию — истинную цену! — Яковлев знал прекрасно. Это не только уверенность в себе, это гарантия безопасности — для тех, кто умеет с этим оружием обращаться. Яковлева не надо было учить стрелять.

Он застегнул ремни кобуры, несколько минут потратил

На то, чтобы примериться к ней, и вообще — отнесся к этому с подобающей серьезностью, без тени глупой бравады. Уйдя в другую комнату, попробовал, насколько удобно оружие в обращении. Когда дверь с тихим скрипом открылась, стоявший спиной к ней Валера мгновенно выхватил пистолет, развернулся, направив дуло в лоб входившему.

Цезарь, ничуть не удивившись, отвел его руку мягким движением.

— Прилаживаешься? — спросил безо всякой насмешки.

— Хорошая штука.

— У нас шутят — табельное оружие. Мне самому год назад точно такой же подарили. Я обрадовался, помню, как ребенок, — до этого с «макаром» бегал.

— Разве у вас не принято самому заботиться о своем вооружении?

— Потом ты купишь себе все, что захочешь. А первый ствол выдают.

Валера пожал плечами, убрал «кольт» в кобуру. Цезарь не уходил, даже не собирался — удобно уселся на стол, будто выжидая. Яковлева раздражало, что тот пристально следит за каждым его движением.

— Что-нибудь еще? — спросил он, и не подумав скрывать свое настроение.

— Да, — спокойно кивнул Цезарь. — Выяснили мы все, кроме наших личных отношений. В таком сослоянии ты не можешь ехать с нами, ты просто не сумеешь правильно оце-* нить обстановку.

— Ты полагаешь, что у меня нервы не выдержат? — Валера был оскорблен до глубины души. — А эту игрушку выдал исключительно для того, чтобы я таскал лишнюю тяжесть?

— Вот видишь, — удовлетворенно заметил Цезарь. — Ты уже делаешь ошибку. Я имел в виду совсем другое. Ты зол на меня и из-за этого не хочешь и не можешь меня понять. А без доверия мы работать вместе не сможем.

«Вот и хорошо, — злорадно подумал Валера. — Отправь меня к Слону».

— А работать мы будем. Не надейся, что я переведу тебя в другой отрад. Ты полностью отвечаешь моим требованиям, а такие ребята встречаются редко. Мне проще найти с тобой общий язык, чем искать еще одного такого, как ты.

Валере стало интересно. Чем черт не шутит, говорят, от Цезаря всего можно ждать, и неудивительно, если он сейчас опять перевернет все представления о своей персоне.

— Я хотел сказать тебе, чтобы ты не придавал особого значения утреннему разговору. Если хочешь, это была очередная «проверка на вшивость». Я за тобой не следил вообще, вместе с панками в погоне за Пеликаном засек тебя случайно — у меня телка знакомая неподалеку живет, мы с Мишкой от нее уезжали, я едва тебя не сбил. До сих пор не понимаю, как ты меня не заметил. А эта история, которую я выдал утром, — полная чепуха. Мне интересно было, как ты отреагируешь, если тебя обвинить в какой-нибудь чуши.

— Ну и как, тебе понравилась моя реакция?

Цезарь внимательно смотрел Валере в глаза, а тот, узнав, что его опять одурачили, уже не находил сил даже на то, чтобы разозлиться.

— Да. Я был доволен. Видишь ли, я ненавижу людей, способных поступиться своей правотой и своим достоинством ради каприза босса. Но это не означает, что тебе в дальнейшем стоит придерживаться хамской манеры поведения.

— А то что будет?

— А как ты думаешь?

Непостижимый человек. Валера почувствовал, что почти против воли начинает уважать его. Все-таки он далеко не дурак.

— Ну, не знаю, какие у вас принято принимать меры... Неустойка, может быть.

Цезарь расхохотался.

— Неустойку будешь платить за ошибки либо за нарушение нашего внутреннего устава. А за хамство получишь по фейсу, только и всего. Но получишь здорово.

— Ты уверен? — Валеру будто кто подзуживал.

Цезарь молча слез со стола, подошел к двери, выглянул

В коридор, затем плотно притворил дверь, повернулся к Валере с лукавой усмешкой.

— Уверен настолько, что предоставляю тебе право первого удара.

— Что, прямо сейчас? — Валера растерялся.

— А что?

Яковлев пожал плечами. Он что, с ума сошел — драться перед разборкой?

— Какие-нибудь ограничения есть?

— У тебя — нет. Можешь бить, куда захочешь, хоть ниже пояса.

Ладно, бой так бой. Для себя Валера решил, что запрещенные приемы применять не стоит и по лицу бить не надо — им еще ехать. Примерился, сосредоточился... И в самый последний миг, уже не в силах изменить направление удара, вспомнил, что его противник — левша. Естественно, Цезарь шутя заблокировался, а вот контратаку Валера попросту зевнул. Скорости движений Цезаря можно было только позавидовать — не успел Яковлев занять позицию (хотя он никогда не относился к числу медлительных людей), как тот прямым ударом ногой в грудь сбил его с ног. Валера отлетел в угол, закашлялся — сволочь, поймал на выдохе. Но по силе удар не сравнить с тем, которым Цезарь удостоил его утром — в этот раз у него получилось почти ласково.

— Убедительно?

— Знаешь, вполне, — согласился Валера. — Но мне кажется, на этом спор нельзя считать законченным.

— Предлагаю продолжить его в спортзале и не сейчас. Все равно будешь тренироваться вместе с нами, так что возможность представится.

Он протянул Валере руку, помогая подняться.

— А теперь без шуток. Дело в том, что я остался без телохранителя. Димка два месяца назад был ранен, а ты сегодня ему добавил. Он физически не может работать в полную силу.

— И ты на эту роль прочишь меня.

— Почти. У нас довольно сложная задача. Прикрытие есть, но оно будет на улице, а в кабаке мы окажемся вшестером против двух или трех десятков. Нам надо принять на себя первый удар, выжить, уйти и выманить всех за собой. Все будет зависеть от того, как быстро мы станем стрелять. Наша задача — не запугивать, не морды бить, а убивать. Поэ-тому, даже если тебе только померещится, что кто-то намерен стрелять — все равно по кому, не обязательно по мне, — бей на поражение. Терять нам нечего.

— Понятно, — кивнул Валера. — Чем большее количество народу мы положим в первые полминуты, тем меньшее количество попытается грохнуть нас потом.

— Приблизительно так. — Он кинул быстрый взгляд на часы. — Все, поехали.

Вшестером они вышли из подъезда. К удивлению Ватеры, их ждали две машины из девятого таксопарка, из его же колонны. Но если он еще как-то мог справиться со своими эмоциями, то Петька Иванцов попросту остолбенел, узнав Яковлева. От комментариев, однако, воздержался.

Расчет Александра основывался на том, что никто из персонала бара при гостинице не знал немецкий язык в совершенстве. Соответственно, никто не сможет с уверенностью сказать, говорят ли они со свойственным иностранцам акцентом или это один из диалектов. А уж ошибки в английском произношении на фоне немецкого языка останутся незамеченными. Они пройдут в бар, и никто не побежит докладывать Майору о визите бригады Цезаря.

В дверях Александр обратился к швейцару на великолепном немецком языке. Он держатся настолько уверенно, естественно и непринужденно, что Ватера сам поверил, будто они туристы. Сашу, естественно, не поняли, подошел Михаил, тоже что-то сказал; уловив знакомую фразу, как условный сигнал, Валера вставил одну из реплик, выученных им в машине. Произошла неразбериха, потом послали за переводчиком. Профессионального переводчика, как назло, именно в этот момент в баре не было, подошел один из официантов. Саша выдал целый монолог, больше похожий на скороговорку, чем привел человека в полное смущсние — тот понимал его через два слова на третье. Это уже было понятно всем. Немного запинаясь, он объяснил, что им хотелось бы провести здесь вечер. Ему ответили, что, к сожалению, свободных мест нет; в беседу немедленно влез Мишка, явно прекрасно знавший английский.

Они привлекли всеобщее внимание, но не к себе, а к своему имиджу. Никому не пришло в голову увидеть рэкетиров в упрямых немцах, которым в заднице загорелось напиться здесь и нигде больше. Немцы не производили впечатления бедных, и подошедший администратор все-таки нашел им места, и очень даже удобные для их цели.

Плут-халдей намекнул Александру, что мог бы организовать им приличную женскую компанию. Валера опять вставил свою реплику, притворившись, что не понял английской речи официанта, Александр «перевел» ему. Войдя в роль, Валера почувствовал себя настоящим иностранцем, желающим отдохнуть и развлечься вдали от супруги. Он уверенно кивнул, сказал «.ГаугоЫ», и даже пальцами от удовольствия прищелкнул.

Путанок к ним подсадили очень даже симпатичных; они заказали напитки и легкую закуску. Александр принялся довольно-таки непринужденно болтать с одной, знавшей немецкий, он улыбался ей, но Валере почему-то показалось, что тот чем-то недоволен. Вдруг девушка побледнела, взгляд Александра стал жестким; вторая переполошилась, но шуму не подняла. Первая объяснила ей что-то быстрым свистящим шепотом, тогда перепугалась и вторая. Валера подумал, что обе вот-вот убегут, но они остались на месте. Одними глазами Александр показал им на их подруг, крутившихся вокруг остальных членов бригады; сложившись под его холодным взглядом, несчастная девушка выполнила требование.

Заметив беспокойство, к ним «мимоходом» подошел халдей. Путана покосилась на Александра — он отвернулся. Зато Валера следил за каждым ее словом, и его ледяные глаза понравились ей еще менее угроз Цезаря.

— Ничего особенного, — нервно усмехнувшись, сказала она халдею. — Извращенцы какие-то.

— И чего они конкретно хотят?

— Вовик, я потом тебе расскажу. Девчонки не против — бабки светят приличные. Им кто-то сказал, что в России женщины способны на все, что для них нет ограничений, и теперь они и слышать не хотят об обычном сексе.

— Может быть, лучше отказаться?

— Брось ты. Это не страшнее «субботника».

— Смотри сама.

Когда халдей отошел достаточно далеко, путана тихо сказала по-русски:

— Вика говорила, что вы приедете. Честно говоря, мы не ждали вас так скоро и не так себе это представляли...

— Это не важно. Ты поняла, что от тебя требуется?

— Да. Их нужно послать на стройку за гостиницей.

— Послать всех до единого, чтобы в гостинице никого не осталось.

И тут Валера почувствовал, как ему становится холодно и весело, как его охватывает жутковатый азарт. Он подобрался, напрягся, как всегда в ожидании нападения. Он наконец-то осознал, что им предстоит не дурашливая драка и не просто стычка, как это было с Майором на стоянке такси. Здесь их некому разнимать, здесь все будут драться до последнего. Без всяких правил. И Александр перестал казаться ему мальчишкой, обожающим опасные игры. Холодный блеск глаз, недобрая усмешка, ощутимое напря-жение затаившегося в засаде хищника — этот человек получил свое прозвище не за красивые глаза и отцовское влияние.

— Майору скажешь, что приехали немцы, у которых в Союзе есть интересы, и нам рекомендовали обратиться к нему люди, уже работавшие с ним, — медленно произнес Александр. — Мы остановились в «Интуристе», поскольку мне сообщили, что Майора можно найти именно там, но за полгода в Москве многое изменилось. Все подробности, естественно, предназначаются лишь для его ушей, и он узнает их, составив мне компанию в этом баре. Иди.

Пугана покорно поднялась и ушла в подсобку. Александр молча достал бумажник, отсчитал некоторую сумму, положил купюры перед второй путаной:

— Это ваша плата. Об этой сумме мы договаривались с Викой. Где она, кстати?

— Там, в подсобке. К ней Майор прилип.

— Ничего, сейчас отстанет. Советую незаметно слинять — вы мне будете мешать.

Уговаривать ее не надо было. Одарив его профессиональной улыбкой, почти скрывшей панический страх в глазах, она подошла к подругам.

— Придурки, — пробормотал Саша и пояснил: — Не тех путан подсадили, а эти ничего толком не знают, чуть все дело не сорвали. — Мимо проходил официант, он щелкнул ему пальцами: — Неу, Ьоу, соше Ьегс.

Взяв карту вин, он потребовал принести какое-то экзотическое вино. Дорогое удовольствие, отметил Валера. В полном молчании они дождались, пока заказ будет вьгполнен и официант нальет в бокал напиток изумительного ярко-рубинового цвета.

Долго ждать Майора не пришлось. Он держался самоуверенно, вышел в зал в неизменной кожаной куртке нараспашку, шел, жуя жгёачку и сунув одну руку в карман джинсов. Вместе с ним вышли двое ребят, но они держались в тени, окидывая зал оценивающими взглядами — Майор не рисковал появляться в людном месте без охраны. И до самой последней секунды он был спокоен, не замечая ловушки, — а чего бояться хозяину?

Александр, сидевший спиной к подсобке, повернулся, исподлобья посмотрел на опешившего Майора. Улыбался вроде бы приветливо, но какая угроза скрывалась за этой улыбкой! Выдержав паузу, он свободно откинулся на спинку стула, оперся локтем о стол, радушным жестом показал на свободное место. Он сидел левым боком к столу, оказавшись спиной к Яковлеву; поколебавшись, пряча под самодовольной маской растерянность, Майор последовал приглашению. Краем глаза Валера отметил, что вообще всех путан из зала как ветром сдуло и охрана Майора насторожилась. А вот вас явно придется убрать, подумал он. Что ж, это война, здесь побеждает тот, кто нажимает на спусковой крючок первым, не дожидаясь, пока выстрелят по нему.

Александр со снисходительной усмешкой разглядывал Майора, затем мягким звучным голосом довольно громко сказал:

— Так вот ты какой. А я-то думал, что за мелочь позволяет себе упоминать мое имя.

Майор оглянулся на свою охрану, чем вызвал презрительный смех Цезаря.

— Что, позвать подмогу хочешь? Стремно поговорить со мной один на один?

Тот был задет.

— И о чем ты хотел побазарить? Даже спецом приехал. Давай, выкладывай. И поживее, я тороплюсь.

— Да-а? Разговаривать мы будем столько, сколько я посчитаю нужным. И не петушись раньше времени.

Если бы Валера был на месте Майора, он бы челюсть сломал наглецу за один его повелительный тон, да и к словам стоило придраться. А Майор — ничего, стерпел.

Поглаживая длинными пальцами левой руки бокал с

Рубиновой жидкостью, Александр с деланным сожалением сказал:

— Не так давно ты на всю округу орал, что намерен остричь меня. Не дают вам покоя мои волосы, спать спокойно мешают. Завидуешь, наверное.

— Чему? Женскому украшению? — фыркнул Майор.

Александр расхохотался.

— Какое невежество! Позволю себе дать маленькую историческую справку: длинные ухоженные волосы являются традиционным мужским украшением практически у всех народов Европы — кроме некоторых южных национальностей — и у славян. Вспомни древне русских князей — они все носили длинные волосы. Далее, волосы брили наголо представители практически всех мусульманских народов — они им не нужны, они чалму носят. В России наиболее практичной и среди крестьян, и среди знати была далеко не короткая стрижка. А вот брили и коротко стригли представителей вполне определенных социальных групп — солдат и каторжников. Знаешь, для чего? Чтобы вши не заводились. Именно с тех пор коротко остриженный человек вызывает ассоциацию с уголовником. Ты можешь, конечно, возразить, что дворяне тоже не отращивали волосы, но вряд ли вспомнишь причину. А между тем волосы они стригли для того, чтобы удобнее было носить парик — огромный такой, почище любых женских кос. Что же до твоей стрижки, то она пользовалась большой популярностью среди нацистов, иначе называемых бритого-ловыми. Им нравилось каждой мелочью своего облика напоминать о том, что они являются частью машины убийства, неким стандартным механизмом, и если фанатическая вера сделала их одинаковыми по образу мышления, то и внешне они ничем не должны отличаться друг от друга.

Майор молчал, силясь понять, зачем Цезарь читает ему лекцию по истории парикмахерского искусства. Его сбивала с толку и манера разговаривать — ему внушали что-то, как пятилетнему ребенку. А Цезарь явно потешался.

— Ну ладно, оставим историю, я вижу, она тяжеловата для твоего восприятия. Вернемся к тебе. — Он помолчал. — Как тебе хочется унизить меня! Хотя бы таким детским способом. Обмануть меня в бизнесе у тебя мозгов не хватает, ты туп, как бык, так хоть силой взять! Поймать, ост

Ричь, а потом всей Москве хвастаться, что ты обрил Цезаря, — на большее твоей фантазии не хватает.

Майор побагровел, но ответить было нечего. Цезарь продолжал, так же мягко, медлительно роняя слова:

— Я придумал кое-что получше. Я приехал сюда, в твое логово, — он широким жестом показал на зал (а большинство посетителей с увлечением следили за развитием спектакля), — вызвал тебя. — Тут тон его изменился, став властным и презрительным: — Ты утверждал, что обреешь меня при встрече, чтобы я был похож на мужчину. При этом подразумевается, что в твоем мужском достоинстве никто не сомневается. Никто — кроме меня. Что ж, встреча произошла, и у нас есть редкая возможность решить и показать всем, кто же из нас является мужчиной в действительности, а кто только притворяется им.

Майор попал в глупейшее положение. Он не был готов к такому повороту событий, он не умел действовать в одиночку. У него не хватало наглости выполнить свою угрозу, и, хотя он находился на своей территории, он был растерян.

А Цезарь подначивал:

— Что молчишь? Не бойся, мои люди не вмешаются. Это наш личный спор, и никого, кроме нас, это не касается. Ну же, смелее! — Выдержав паузу, Александр еще медленнее, с гадкой усмешкой спросил: — Зачем же ты разбрасываешься словами, если не можешь за них ответить?

С мгновенно окаменевшего лица Цезаря будто стерли улыбку. Неуловимым движением он выплеснул вино из бокала в лицо Майору. В наступившей тишине раздался жалобный звон упавшего на пол и разбившегося стекла.

Зал ахнул. Майор взвился, как подброшенный пружиной; стоял и Александр. Как же много этому бычаре нужно, чтобы взбеситься, думал Яковлев, незаметно положив руку на рукоятку «кольта».

Белая футболка, надетая Майором под куртку, окрасилась в кроваво-красный цвет. Облитый вином на глазах у всех, он задыхался от ярости.

— Ты, щенок лопоухий... — выговорил он наконец, но ничего добавить не успел: Александр заехал ему ногой по уху.

Удар был страшной силы. Майор перекувырнулся в воздухе, упал на чей-то столик метрах в трех от этого места,

Скатился на пол. Почти в ту же секунду прогремели два выстрела, Валера повернулся, поразив третью цель.

Ребята Майора лежали без движения, выхваченные пушки так и не пригодились им — Валера бил наповал. А третий, находившийся в зале, жить будет — пуля попала в плечо, — но из строя выведен точно. Паника поднялась жуткая, от женского визга можно было оглохнуть, и через полсекунды топот ног торопливо убегавших посетителей и персонала слышался уже на улице.

Сразу с трех сторон в бар вломились вооруженные парни — из двух служебных дверей и с центрального входа. Вшестером люди Цезаря отстреливались, наверное, от двух десятков. Как сейчас Валера благодарил судьбу за афганскую школу — он успевал не только видеть решительно всех своих противников, но и опережать их. Они рассыпались по залу, прятались за всеми мало-мальски пригодными укрытиями, ежесекундно меняли положение — для людей Цезаря война была привычным занятием, чего нельзя было сказать об их противниках. В какой-то момент Валере померещилось перемещение теней сбоку от Александра, прислонившегося к стене, он присел, резко ударив его по щиколоткам. Тот упал, а с того места, где только что находилась его голова, брызнули осколки облицовки.

Обойма кончилась, Валера мгновенно перезарядил пистолет и подумал, что при такой интенсивности стрельбы им не хватит патронов, но Александр дернул его за рукав. Только тут Валера заметил, что из шестерых их осталось двое, а за их спиной — открытая служебная дверь. Остальные, вероятно, ушли, они вдвоем прикрывали отход.

Оба кинулись в неосвещенный коридор. Александр успел захлопнуть дверь, по металлической обшивке которой зацокали пули. «Хреновые у них пушки», — думал Валера, задвигая широкий засов. Бросились в глубь подсобки; через несколько шагов их встретила девушка, без слов взявшая на себя роль проводника. Все мелькало перед глазами Валеры, пока они мчались к выходу: освещенные и полуосвещенные комнаты, коридоры, повороты... Они остановились в комнате, явно не имевшей другого выхода наружу, кроме окна, из которого просматривался забор стройки с поваленной плитой ограждения. Стекло в окне отсутствовало, на подоконнике были осколки.

— Все ушли? — спросил Александр у девушки.

— Все живы, — кивнула она.

Он оглянулся на дверь, затем резким движением рванул платье девушки. Валера вытаращил глаза, девица тоже опешила. Как-то трудно было ждать таких действий в по-добную минуту. Но тот ограничился разорванным платьем.

— Мы хотели захватить тебя в качестве заложницы, зная о том, что Майор к тебе неравнодушен. Ты вырвалась, пылаешь негодованием и мечтаешь поквитаться за свое платьице. Ты успела заметить, что мы ушли в сторону стройки. — Он разлохматил ей волосы ласковым движением.

11с мешает подстраховаться на тот случай, если они забудут, куда за нами бежать. И постарайся не попасть под шальную пулю: ты слишком красива для того, чтобы умереть так рано.

Они вспрыгнули на подоконник. Александр на прощание сказал слегка шокированной путане:

— Я бы с удовольствием встретился с тобой, но в другой обстановке и на твоих условиях. Если, конечно, ты захочешь продолжить знакомство со мной.

Валера был поражен: этот человек во время разборки еще был способен говорить комплименты и назначать свидания девушкам. Для этого требуются не железные нервы, а полное их отсутствие. Они прыгнули вниз с высоты примерно трех метров — первый этаж здесь был высоким, — не оглядываясь, рванули к пролому в стене забора стройки. Александр бежал по следам, оставленным на мягкой почве до них; не дойдя до появившегося в пределах видимости котлована, свернул в сторону и устремился в проход между строительными вагончиками. Обогнув нагромождение плит, они наткнулись на своих.

Тяжело дыша, остановились. Серега сидел на плите, держась за живот. Весь бок пропитался кровью, кровь сочилась и по руке, которой он зажал рану. Глеб был ранен в Руку, у Михаила ободрана скула и левая рука от кисти до середины предплечья, он задрал рукав, давая ране подсохнуть.

— Серьезно? — спросил Александр у Сереги.

Серега отрицательно помотал головой. Выражение его лица ясно говорило, что ему очень больно, но он ни за что не сознается в этом — он считал себя настоящим мужиком.

— Не, кишки не задело. — И пожаловался: — Костюм жалко. Такой классный, и всего один раз успел надеть! Где я теперь буду такой искать?

Александр по достоинству оценил Серегину способность шутить в трагическую минуту, пообещав дать адресок, где могут решить любую проблему с тряпками. Подошел к Глебу, посмотрел — ему пулей кусок мяса вырвало, обернулся к Мишке, тот поморщился:

— Не смотри. Я упал в десяти метрах отсюда, об угол плиты ободрался.

— Дима, выведи отсюда раненых и вези к отцу, — распорядился Александр.

Невозмутимый Дмитрий помог подняться Сереге, который, несмотря на браваду, передвигался самостоятельно с большим трудом. Втроем они ушли; Мишка, разумеется, в раненые записываться не стал. Проводив их взглядом, он сказал:

— Серега рассказал мне один случай, я раньше не верил. К нему в морг привезли труп, а кое-кто был заинтересован, чтобы этот труп никто не смог опознать. И вечерком послал людей за драгоценным телом. Сереге сначала позвонили по телефону, он взбеленился — ему нагрубили. Запер труп в холодильник, запер входную дверь, ключи положил в рот трупу, который лежал в коридоре на каталке, и спокойненько сел пить чай. Морг обстреляли — он продолжал пить чай, затем начали ломиться в дверь. Серега за телефон — а он не работает. Тогда он вернулся к чаю. Таким его и пошли бандиты. Отделали за будьте любезны, ничего не добились, а тут менты на выстрелы приехали. Пришлось бандитам уйти ни с чем. Серега покряхтел, полез за стаканом и нашел одни осколки. Расстроился — ужас. Его больше всего огорчило, что до утра без чая остался. А сейчас я посмотрел на него — вполне могло такое быть. Ей-Богу, не думал, что он способен так измениться за то время, которое я его не видел.

— Он высоты боится, — сказал Валера. — Остальное, по-моему, его мало волнует. Безбашенный человек и гордится этим.

В ночной тишине раскатисто и звонко грохнул выстрел, второй. Валера моментально вскарабкался на плиты, пристроился смотреть в щелочку, не поднимая головы. По

Стройке муравьями расползались марьинские, разыскивая сбежавших людей Цезаря, среди них Валера углядел и очухавшегося Майора. Господи, а он надеялся, что тот помрет с такого удара! Правильно говорят, что безмозглой башке сотрясение мозга не грозит. Однако у марьинских были пистолеты, а стреляли из автомата. Валера замер, высматривая стрелка и пытаясь понять, почему Александр и Михаил так убийственно спокойны. Стоят себе, курят, обсуждают какую-то чушь.

Цепочка марьинских втянулась на стройку полностью, их было человек тридцать, не меньше. Изредка постреливали по темным подозрительным углам, дергались от непо-нятных звуков. И тут в тыл им ударила автоматная очередь, четверо упали сразу, а зоркий Валера углядел стрелка. Он лежал на крыше строительного вагончика почти у самой дырки в заборе, перекрывая выход.

Марьинские заметались, сообразив, что попали в мышеловку. Однако вырваться не получалось: на всех возвышениях засели автоматчики и били их, как мух на стекле, отгоняя к котловану. Шансов у марьинских не оставалось никаких, это было видно даже профану, а Валера считал себя профи в военном деле. Теперь он понимал, что за внешнюю поддержку имел в виду Цезарь. В их задачу входило только раззадорить марьинских, вызвать погоню за собой, приведя в засаду на территории марьинских же. Те наверняка блокировали все дороги, надеясь, что Цезарю некуда будет удрать со стройки. А ему это и не понадобилось.

Поддержка была мощной, Валера насчитал двадцать человек. Один оказался совсем неподалеку — в бронежилете и в маске с прорезями для глаз, закрывавшей все лицо.

— Валера, — лениво позвал снизу Александр. — Глянь, там ко входу больше никго не пришел?

— Ага, две машины.

— Ну, значит, сейчас беседовать пойдем.

Из двух черных «Волг» вышло еще человек шесть, один — в костюме, остальные, видимо, были его личной охраной. Они беспрепятственно прошли на стройку, и, едва миновали первую линию стрелков, на землю с крыш вагончиков спрыгнули два автоматчика. Порядок, ловушка захлопнулась. Валера не слышал, о чем они разговаривали, но движения людей с автоматами были весьма красноре

Чивы. Новоприбывшие послушно побросали оружие на землю, их дополнительно обыскали, выстроив вдоль вагончика — лицом к стене, руки за голову, — и погнали к котловану. Туда же согнали остатки карательного отряда — человек пятнадцать. Валера наблюдал за происходящим, строя догадки относительно дальнейшей судьбы марьинских. Интересно, их всех расстреляют или через одного?

Мужик в костюме, судя по его поведению, был большой шишкой в группировке. Он отдал какое-то распоряжение, марьинские неохотно покидали стволы в кучку, с крыш попрыгало человек десять автоматчиков в масках, они обыскали разоруженных марьинских, отобрали еще две пушки, укрывателей тут же застрелили, отошли в сторону, один вытащил ракетницу. Зеленая ракета повисла над котлованом.

— Валер, слезай, — добродушно сказал Александр. — Пойдем, объясним этим недоумкам, какого черта я сюда приехал, почему это вылилось в разборку и что мне нужно теперь.

Не торопясь, они пошли к котловану. В цивильном виде — Мишка вернул рукав в нормальное положение, Валера отряхнул с костюма бетонную крошку, — с сигаретами в зубах, спокойные и беззаботные. Им только тросточек и не хватало, а так - ни дать ни взять скучающие молодые аристократы на прогулке, а не рэкетиры, только что учинившие кровавую бойню.

— Валер, ты знаешь, кого мы ждали так долго? — спросил Александр. — Хотя вряд ли, ты в эту кашу недавно влез... Это Вас иль, заместитель Пеликана. Ему позвонили, сказали, что поймали меня. Вот он и помчатся сюда, чтобы не дать разорвать меня на клочки — ему ведь еще деньги за мою голову хочется получить. Они вслух, хором мечтали об этом — поймать меня, а тут еще и Мишка попался. Такое раз в столетие случается. — Он засмеялся. — Представляешь, как он сейчас себя чувствует? Такая радость — и такой облом!

Они вышли на освещенную «юпитерами» (рабочие не убирали их на ночь) площадку у котлована. Основательно потрепанные марьинские имели плачевный вид; среди них Валера заметил Майора. Вот неубиенное создание!

— Что все это значит? — резко спросил Василь. — Что за идиотские шутки?

Ь Хороши шуточки — с летальным исходом. А может, они уже давно привыкли к такому юмору Цезаря? За что - то его ведь зовут Кровавым...

— Вы разве не в курсе? — мило осклабился Цезарь. — Тогда позвольте объяснить. Некто Майор — еще живой, по - моему, — позволил себе оскорбить меня публично. Я счел себя вправе потребовать сатисфакции, выражаясь проще — отвечать за слова. Могу добавить, что ваш человек сам искат ссоры — иначе он не высказывался бы несколько дней назад столь открыто — и повод выбрал самый пустячный. Его, видите ли, возмутила моя прическа. Я думаю, вы должны признать, что я могу носить ту прическу, которая мне нравится. Это мое личное дело и никого, кроме меня, не касается. Однако ваш Майор думает иначе. Он принялся указывать мне, что мне делать. Один этот факт уже достаточно оскорбителен сам по себе, так как я — как вам, безусловно, известно — не пешка, а занимаю положение, равное вашему.

Василь слушал его с болезненно искаженным лицом. Ведь предупреждали же всех, чтобы не трогали Цезаря, что он только и ищет повод для разборки... Идиот Майор...

— Мне это неизвестно. До сих пор вы уверяли, что Ученый имеет одного заместителя — Хромого. — Василь был смелым человеком и не собирался быстро сдавать позиции.

— А того, что Ученый мой отец, БЫ тоже не знали? Вам недостаточно этого? Вы думаете, что сын Ученого станет «шестерить» на кого-то? Сами не можете догадаться, что у меня влияние, как у Хромого, хотя бы за счет родства? Но это еще не все: из моего пристрастия к длинным волосам Майор сделал совершенно неожиданный вывод. Видите ли, я мало похож на мужчину, о чем он и объявил во всеуслышание. И с вашей, и с моей стороны в данный момент присутствуют люди, готовые подтвердить мои слова.

Валера еле сдерживал смех, настолько издевательски звучали изысканно-вежливые высказывания Александра, уместные в светской гостиной, но не на стройке, на фоне котлована и цепи автоматчиков. Василь подошел к Майору, тихо спросил:

— Было такое?

— Ну, Василь, кто ж знал, что он придерется к такой ерунде...

Василь коротко ударил его по зубам. Голова Майора мотнулась в сторону, он стоял с видом побитой собаки. Цезарь усмехнулся:

— Как видите, основание для выяснения отношений я имел.

— Но не для бойни. Если уж ты нашел повод для разборки, надо было и решать все вопросы обычным путем. Забили бы стрелку...

— А с чего вы взяли, что я стремился к разборкам? Увольте, это вовсе не входило в мои планы. Я приехал в бар и предложил Майору уладить наш маленький спор по - мужски, один на один. Поединок он проиграл, моя честь была восстановлена. Я бы с удовольствием ограничился этим — поверьте, я не любитель рисковать своей жизнью в перестрелках, — но люди Майора, всего лишь «шестерки», схватились за оружие, подав таким образом сигнал к драке. Мало того, мы оказались вшестером против двух десятков. То, что я не собирался убивать вашего человека, следует хотя бы из того, что я никому не позволил вмешаться в наш разговор. А вот из дальнейших событий стало ясно видно, что ваши люди пытались не просто избавиться от моего присутствия, но и убить. Этот вывод я делаю из того, что они продолжали преследовать меня даже после того, как я покинул бар. Вы согласны, что я не тянул Майора за собой на веревке? А если так, то как вы объясните его присутствие здесь, если ссора произошла в баре?

— А как ты объяснишь, — Василь перешел в атаку, — присутствие в нашей гостинице слишком большого количества твоих людей? Как ты объяснишь присутствие здесь главаря таксистов, влезших на нашу территорию? Как ты объяснишь хорошо спланированную засаду — я видел все своими глазами, и тебе не удастся втереть мне, что ты случайно встретился с таким количеством людей, внезапно ставших твоими единомышленниками, хотя до этого они якобы тебя в глаза не видели. И не говори, что оружие они случайно нашли на стройке. Цезарь, ты слишком много на себя берешь. Ты искал повод для разборки, не имея права даже приезжать сюда. У нас мир с Ученым, и хоть ты и его

Сын, но ты слишком мало значишь, чтобы нарушать договор. А он нарушен.

Александр смущенно засмеялся:

— Ей-Богу, приятно слышать такое мнение о моих способностях военачальника. Говорят, что самая правдивая похвала — та, которая исходит от врага. Я польщен. На самом деле для планирования у меня было всего несколько минут — я добежал до стройки, оглянулся и увидел погоню. Я чудом успел расставить охрану по оборонным позициям, поскольку понял, что далеко убежать не смогу. А вы говорите — засада... Если оборонные позиции так похожи на заранее спланированную акцию, то у меня явный талант.

— Это твоя охрана?! — Василь, явно ошарашенный, показал на автоматчиков.

— Да. А что? Правда, серьезные ребята? Я доволен ими, честно говоря. Видите ли, после первого покушения на мою жизнь, кстати, санкционированного Пеликаном, я опаса-юсь за свое здоровье, поэтому нанял охрану. А так как мои опасения очень сильны, то и охрана у меня многочисленная. В бар, естественно, я ее не потащил, оставил на улице, я надеялся, что ваши люди не склонны к беспределу и не зарежут меня прямо на глазах у всех. А в бар я пошел с приятелями, смеха ради представившись немцами.

— Ага, значит, главарь таксистов — твой приятель. Замечательно. Я так и думал, что без тебя в той стычке не обошлось.

— К вашему сведению, имеют место два недоразумения. Во-первых, наши таксисты на вашу территорию не заезжали, иначе вы сами не оставили бы их в покое. Во-вторых, парк — удел не мой, а Хромого, и вам не удастся притянуть меня к ответу за ту стычку. Моя дружба с этим человеком, — Александр положил руку на плечо Валере, — не имеет никакого отношения к тому инциденту. Я не укалываю друзьям, как им развлекаться.

— Ладно, хватит пустой болтовни. Поставив меня под дула автоматов, ты можешь до бесконечности уверять в своем миролюбии, но не для того ж ты затеял эту игру, чтобы потрепаться. Выкладывай свои условия.

— Видите ли, на мою жизнь было совершено уже второе покушение. Вашими людьми. Поначалу я думал, что

Это стихийная разборка и вы вроде бы непричастны к тому, что вытворяет неуправляемый дурак Майор. Но я вижу вас... Василь, что вы делаете здесь, на стройке? Вы ведь не вмешиваетесь, когда ваши люди учат жизни распоясавшихся посетителей бара. За что мне была оказана такая честь? С того момента, как я вошел в бар, и до того, как меня начали преследовать, прошло много времени. Меня могли опознать сразу, несмотря на маскарад, могли позвонить вам, и распоряжение преследовать меня до победного конца могло исходить от вас... Пожалуй, это даже объясняет присутствие здесь такого количества ваших людей. Мне кажется, что это почти все, кто был в гостинице. Вы не побоялись оставить гостиницу без присмотра, погнавшись за другой добычей. Василь, скажите честно, что вы намеревались сделать в этот раз? В прошлый раз ваши люди поставили меня к стенке, но промахнулись, а что вы предприняли бы сегодня?

Василь открыл было рот, но тут же захлопнул его. Возражать бесполезно. Действительно, как это ни глупо, получилось так, что на Цезаря совершенно беспредельно наехали. Наверное, Василь проклинал свой азарт, заставивший его приехать, чтобы лично убедиться в том, что поймали именно Цезаря. А теперь не докажешь, что он не отдавал приказа грохнуть его. Грохнуть ни за что, просто потому, что тот страшно надоел. А даже если и удастся доказать, что разборка была стихийной, что с того? Тогда Ученый предъявит «ноту недовольства» за хамское обращение с его чадом, и разборки так и так не миновать. Да, надо признать, что бой они проиграли, и Пеликан не напрасно боялся хитрого Цезаря больше, чем остальных бсляевских.

— Чего ты хочешь, Цезарь?

— То, как я проучил вас за первое покушение, вас ничему не научило. Жаль. Моя жизнь стоит очень и очень дорого.

— Сколько? — раздраженно спросил Василь.

— Скажем, десять миллионов «деревянных» через два часа, причем вы, Василь, остаетесь в заложниках, либо вы подарите мне «Космос». Плюс жизнь Майора.

Василь оторопел, вытаращив глаза.

— Цезарь, ты совсем охренел? Твои условия невыполнимы физически. Это невозможно — собрать такую сумму

В два часа, тем более, что я должен остаться здесь. А к «общаку» никто, кроме меня и Пеликана, доступа не имеет. И судьбу гостиницы я решить не могу, это только Пеликан... С Майором делай что хочешь, мне такой дурак только мешает, а что до остального...

— Мне очень жать. В таком случае вы все будете расстреляны. Все до единого. Может быть, такая мера научит остальных не лезть ко мне.

— Цезарь, это беспредел!

Он зло расхохотатся:

— Вам знакома такая крылатая фраза: «Горе побежденным»? На моей стороне сила, а закон всегда на стороне сильного, потому что слабый не может поддержать его. Беспредел это или нет, здесь решаю я.

— Я должен связаться с Пеликаном.

— Да? — На губах Александра заиграла циничная усмешка. — Маленькая военная хитрость, не так ли? Способ оттянуть время? А если в твоем распоряжении будет запас времени, можно найти способ нейтрализовать меня. А я, как дурачок, клюну на твою дешевую уловку. Ты ведь уже пытался разыскать своего босса, не так ли? И не только в последние полчаса, а целый день. Тебе не приходило в голову, что у меня есть осведомители, которые докладывают мне о положении дел в вашей команде? И о том, что Пеликан исчез, в том числе?

— Может быть, ты знаешь, где он? — ехидно поинтересовался Василь.

— Не имею ни малейшего понятия. И не буду иметь до тех пор, пока это не станет известно тебе, а вместе с тобой — и моему человеку. Тебе придется брать ответственность на себя. Это не так сложно — стоит представить, что Пеликан арестован или убит, и ты автоматически занимаешь его место. Не может быть, чтобы ты об этом не мечтал. "Гак представь, что твои грезы сбылись, и прими какое-нибудь решение. Ну что ты так переживаешь, в самом деле?

Валере показалось, что Василь бросится на Цезаря с кулаками, так у него перекосилось лицо. К его счастью, он понимал, что издевки Цезаря именно на это и рассчитаны и что ответом на бессильную вспышку злобы будет автоматная очередь. Чудовищным усилием воли он сдержался.

— Сколько у меня времени на размышление?

— Десять секунд. Ты мог подумать за то время, пока мы разговаривали. За каждые десять секунд промедления ответят своей шкурой двое твоих людей. Поехали. — Он щелкнул пальцами, отмечая начало отсчета.

Два выстрела раздались точно через двадцать секунд после щелчка; Валера еще не успел толком остыть после ресторанной разборки, не успел забыть, как стреляли по нему, поэтому хладнокровное убийство не произвело на него никакого впечатления. Окажись фортуна менее благосклонна к Цезарю, на краю котлована стояли бы мнимые немцы. И Майор не стал бы их жалеть, еще поиздевался бы перед тем, как расстрелять своих пленников. Горе побежденным...

Через тридцать девять секунд, потеряв четырех человек, Василь принял решение:

— Мы уходим из гостиницы.

— Тогда ты не будешь против, если я уточню кое-какие детали? Во избежание недоразумений. Вся территория в радиусе километра от центрального входа гостиницы «Космос» принадлежит нам. Ваши люди не имеют права пересекать границу ни под каким предлогом — ни отдыхать, ни встречаться со знакомыми, ни случайно проходить по этой зоне. За нарушение этого условия — смерть. Ваши машины имеют право проезда по улицам, находящимся внутри зоны, с остановками только на красный свет светофора или по сигналу регулировщика. Не советую попадать в аварии и внезапно ломаться по пути — это будет рассматриваться как посягательство на нашу собственность. Все ваши данники, живущие или работающие л а этой территории, могут либо в недельный срок исчезнуть отсюда, либо перейти к нам, и вы не имеете права предъявлять им претензии за «измену».

А вот тут-то и крылся значительный подвох. Валера даже губу прикусил, когда представил себе истинный размах притязаний Цезаря. Ведь у «Космоса» «паслись» так-систы двадцатого парка. Они могли работать не несколько машин в день, а полпарка — по пять минут. От этого ничего не менялось, за это право они должны были сменить хозяина. Фактически вместе с гостиницей марьинские теряли таксопарк. А ведь таксисты работали не только здесь, у них были и другие «пастбища», и глупо полагать, что они

Уйдут оттуда. Таким образом Цезарь накладывал лапу еще на несколько зон. Одним махом он убил целое стадо зайцев, воспользовавшись первым попавшимся предлогом. Валера бесповоротно изменил свое мнение об Александре. Да, он мальчишка, но в свои мальчишеские двадцать лет он ворочал неправдоподобными делами.

— Имеются в виду постоянно проживающие или работающие люди? — переспросил Василь.

— Проживающие постоянно и работающие хоть пять минут в месяц.

Черт подери, а ведь в эту зону попадают и жилые дома, в которых среди жильцов могут попасться какие-нибудь дельцы, ранее не признававшие тяжелую длань беляевских... У Валеры захватило дух. Это цепная реакция, через два месяца работы такими темпами под пятой у них будет вся Москва, через три года вся Россия, через пять — весь Союз...

Василь, поняв, что группировка затри часа одним ударом просто разгромлена, прикрыл глаза и тихо сказал:

— Цезарь, за этот беспредел ты ответишь.

— Да ну?! Лучше приучи своих оставшихся в живых людей к дисциплине. Это дешевле выйдет, чем пытаться притянуть меня к ответу, — с непередаваемой наглостью отозвался Александр и повернулся спиной, собираясь уходить, но остановился: — Ах да, чуть не забыл.

Он подошел к ближайшему автоматчику, державшему автомат дулом вниз, пальцем приподнял дуло, направил его на Майора, усмехнулся. Валере невольно стало не по себе от этой усмешки, больше похожей на оскал; Василь, глядя на него, вздрогнул.

— Я редко обращаю внимание на слова, — тоном, от которого мурашки по коже бежали, сказал Александр, — и еще реже свожу счеты из-за такой ерунды. Но ты, Майор, у меня уже в печенках сидишь. Ты мне надоел.

Приговоренный растерянно переводил взгляд с Цезаря на Василя, хватал воздух ртом, будто пытаясь оправдаться, потом дернулся, сорвался с места и помчался галопом. Ав-томатная очередь настигла его, не дав пробежать и десяти метров. Александр еще раз усмехнулся, уже не так грозно, сказал:

— Жил как свинья и помер так же. Мог бы догадаться,

Что в живых его и так не оставят — либо я грохну, либо Василь пришьет за то, что сегодняшним провалом команда обязана именно ему. — И на прощание он добавил: — Ва-силь, свои трупы убирайте сами. Через час здесь появятся менты, которые прекрасно знают, что хозяева зоны — вы, и именно с вас будут спрашивать за массовые убийства. Ваше владычество заканчивается в полночь. Советую убраться основательно, потому что менты перекопают все на десять метров вглубь — они не поверят, что после такой перестрелки не осталось убитых.

Они ушли, оставив марьинских на краю котлована, причем Валера отметил, что куча отобранного оружия уже куда-то испарилась. Автоматчики не сдвинулись с места, прикрывая отход Цезаря.

На стоянке их ожидала знакомая скромная бежевая «девятка» — видимо, Атександр пригнал се заранее. Никаких распоряжений Ватера не получат, из чего сдслат вывод, что ему следует ехать с Атександром и Михаилом. Достав ключи, Атександр замешкатся, будто сомневатся, что им имеет смысл перемещаться таким образом, повернулся к Ватере:

— Ватера, твое самолюбие не сильно пострадает, если я попрошу тебя вести машину? Я настолько вымотатся, что боюсь уснуть за рулем.

Ватера по достоинству оценил тактичность шефа. Субординация есть субординация, и, хотя машина принадлежала Саше, это выглядело бы странно, если бы он развозил двух своих подчиненных. Однако просьба была высказана с едва заметной насмешкой, и на нее Ватера не замедлит ответить:

— Нет пробле. м. В конце концов, кто из нас профессионал в этом роде деятельности?

Он завел двигатель, собираясь выезжать со стоянки, но Саша попросил его обождать. Минут через двадцать к машине подошел человек, наклонился к окошку, сказат не-понятную фразу:

— На данный момент — двенадцать из сорока двух. Много раненых.

Александр переглянулся с Михаилом, присвистнул:

— Тридцать процентов — совсем неплохо! Валер, по

Ехали в Беляево, адрес тот же, по которому ты меня с деньгами возил. Помнишь еще?

Когда они доехали до Рижской эстакады, снедаемый любопытством Валера сказал:

— Саш, у меня вопросик есть.

— Странно, что только один, — ответил Михаил. — У меня на твоем месте их было бы не меньше десятка.

— А у меня их примерно столько и есть. Если не секрет, что означала эта фраза с цифрами?

— Соотношение живых и убитых у марьинских. опять ответил Михаил.

Валера не понял, почему он задает вопрос одному, а отвечает другой. Глянув в зеркало, увидел, что Александр прислонил голову к обшивке салона и закрыл глаза.

— Спит, что ли?

— Ага. Он трос суток на ногах, — пояснил Мишка. — Его теперь до Беляева не разбудишь, хоть стреляй над ухом. Он очень мало спит, ему совсем немного надо, чтобы выспаться, но в последние дни он измотался.

— Еще бы — такую операцию провернуть.

— Если бы только ее... Эта операция заняла несколько часов, у нас и друтих дел хватало. Он обычно одно делает, над другим думает.

— А почему двенадцать убитых — это хорошо?

— Малой кровью отделались, а добились многого. Нам обычно здорово атстает за массовую резню, отец не любит таких крайностей. Видишь ли, при вытеснении группиров-ки гибнет обычно от пятидесяти до девяноста процентов личного состава вытесняемых. Марьинские нам были как заноза в заднице — у нас легальные предприятия на их тер-ритории зарегистрированы. И сегодня мы имели разрешение на физическое уничтожение всех, кто находился в гостинице — разу меется, в случае их отказа от наших условий. Так что Сашкино обещание расстрелять всех до единого не было пустым звуком. Мы обошлись малым числом убитых, выполнив поставленную задачу. Отец приучает нас к минимальной жестокости. Ни капли крови сверх нормы.

— Ты не боишься, что они отомстят? Может, лучше было бы перебить их?

— Там некому мстить. Они разбиты, люди деморализованы, потеряны основные источники дохода. Они пре

Красно понимают, что у них не хватит сил для большой войны — мы их попросту вырежем.

— Миш, а почему у автоматчиков маски были?

— Естественно, только для того, чтобы никто не видел их лиц. Тут, Валера, одна очень большая тайна, и хранить ее надо построже государственной. Дело в том, что Сашка имеет репутацию беспределыцика. То, чем мы занимались сегодня, называется именно беспредел. Мы нарушили все договоренности, мы вторглись на чужую территорию во время перемирия, без объявления войны и без предупреждения, что нам нужна разборка, — вообще-то, такие разборки, как сегодняшняя, назначаются как свидания. Причем мы представили это так, будто действуем сами по себе, без ведома босса.

— Разве не так оно и было? Я утром понял, что Сашка недоговаривал отцу, зачем конкретно мы едем.

— Нет, конечно. Отцу он всегда говорит все. Операция началась в тот момент, когда марьинские согласились на обмен гостиницами. Нам нужны были обе гостиницы, но у отца не было повода, чтобы просто выкинуть оттуда марьинских. Поэтому он поменял «Космос» на «Интурист» в надежде что-нибудь потом придумать. Если бы он отдал приказ просто перебить марьинских — без причин для войны, только потому, что они ему мешают, то сам здорово пострадал бы. Он потерял бы авторитет — он известен как приверженец «закона» — и был бы вынужден воевать с союзными марьинским командами, а тогда потерял бы расположение многих влиятельных людей. С другой стороны, если бы он во всем придерживался буквы закона, его самого давно раздавили бы. Вот для таких случаев он всегда использует Сашку. Он послал его в гостиницу, чтобы тот вызвал огонь на себя. Если Сашка что-то натворит, с отца спрос маленький — сам видел, кем Сашка прикинулся. Он нигде не говориг, что входит в состав Организации, представляет все так, будто он беспредельничает, пользуясь отцовскими связями, и его действия отцом никак не контро-лируются. А кроме того, Сашка очень хитрый. Он вынуждает противника лезть на рожон и поворачивает все так, словно разборку начал не он, и ему это вроде как ни к чему было. Выбирает только личные мотивы для ссор — как с Майором — и придает обычной драке глобальный масштаб. Это

Большое искусство, из мухи слона тоже с умом надо делать. Получается, что беспредел налицо, а придраться не к чему. К нему на самом деле нельзя было бы придраться, будь разборка стихийной, а ведь все это спланировано заранее и одобрено отцом. Сашка практически ничего не делает без приказа, поэтому и автоматчики в масках появились — это же «личная гвардия», знаменитые и маститые бандиты, их все более-менее крупные авторитеты в лицо и по имени знают. Сам понимаешь, если бы их узнали, то причастность отца к сегодняшней разборке была бы неоспоримой. А так — дурак Майор полез выяснять отношения с Цезарем и подвел полгруппировки под ствол. Цезарь, вроде бы невинно пострадавший, был смертельно оскорблен и содрал неслыханную неустойку за оскорбление своего величества. Личное дело, окончившееся стрельбой, и Ученый тут абсолютно ни при чем.

— Ты уверен, что они уйдут из «Космоса»?

— А куда они денутся? Они согласились на наши условия, фактически подписались под новым договором и несут полную ответственность за свои слова. Если не уйдут — это будет законный повод для войны, и Ученый, обнаружив в первую же минуту завтрашнего дня хоть одного Марьинского на своей территории, имеет полное право отдать приказ об уничтожении остатков команды. Ему никто слова поперек не посмеет сказать.

— Тонкая игра.

— Бизнес, не более.

— А к путанам во время перестрелки клеиться — тоже бизнес? — хитро осведомился Валера.

— Кто это к ним клеился?

— Сашка — к провожатой, когда мы из кабака ноги уносили.

Михаил засмеялся.

— Это необходимо. Связано с тем, что инициатива предательства в большинстве случаев исходит от женщины. И сразу лучше делать так, чтобы женщины были на твоей стороне. Как правило, это несложно — женщины ценят вежливость, комплименты и ласку. Сам понимаешь, Майор на такие тонкости не способен, он мужик грубый, ему нет дела до переживаний путан. Естественно, они потянутся к тому, кто видит в них не только тело, но и душу. А эта про-

По физии приложил очень душевно, и у меня не осталось впечатления, что он прикидывался злым. Чем ему так насолил этот придурок?

— Ничем. Сашка его первый или второй раз в жизни видел. Не в этом дело. Сашка взбесился из-за того, что Майор сказал ему. Я тебе открою маленький секрет. Ему до фени, что о нем говорят и как его называют. Ты можешь называть его по имени, по фамилии, по прозвищу — как тебе угодно. Можешь говорить о нем все, что придет в голову, — ему на это тоже наплевать. Но никогда не делай трех вещей: не называй его Шуриком или щенком — он это воспринимает, как если бы его пидором назвали, — и не смейся над его ушами. Вот этого он не выносит. Он ведь на самом деле лопоухий. Думаешь, зачем он волосы отрастил? Марьинских злить? Черта с два — уши прячет! Два года собирается пластическую операцию сделать, и все времени не хватает.

— А ты зачем волосы отрастил?

— За компанию. Мне по приколу — юрист с гривой. Это мы, кстати, основоположники моды на длинные волосы среди бандитов. Еще до института стричься перестали. А за нами и остальные потянулись. У нас нет таких строгих требований к внешности, как у марьинских, человек должен быть опрятен, вот и все. А длинные волосы — своеобразный символ свободы, то есть того, к чему сознательно или смутно тянутся молодые. Свобода, романтика, что-то неформальное, вольное — это их привлекает чуть ли не больше, чем деньги. Опять же оригинально. Короткие стрижки делают всех одинаковыми, а длинные волосы, хоть бы и все ходили лохматыми, подчеркивают индивидуальность каждой отдельно взятой персоны. У нас половина молодежи не стрижется, и каждый похож только на себя. Нет ассоциации со стадом, тупой бессловесной силой. Понимаешь, это все детские закидоны, мелочи, но именно из восприятия мелочей в целом формируются отношения между людьми. Человек ценит, если его не ущемляют именно в мелочах, не стараются подогнать под какой-то шаблон. В вопросах внешнего вида у нас полнейшая анархия, зато в деле — жесткая централизованная власть.

— Заметно. Я имею в виду внешность. Сашка с гривой, Дмитрий — бритоголовый.

— Это не его вина. Нет, его, но не в этом. Его два месяца назад в вытрезвитель забрали и обрили наголо. А Сашка потом еще и по фейсу съездил — за нарушение «сухого закона». Димка с тех пор даже на пиво смотреть не может. Кстати, за пьянку у нас наказывают всех подряд, без исключения.

— И тебя?

— А я умнее — не пью.

— Миш, у меня есть еще один вопрос, давно не дает покоя. Но он, как бы так выразиться, деликатный.

— Валяй. Лучше я тебе скажу, чем ты будешь наводить справки на стороне.

— К делу это, конечно, отношения не имеет, но я запутался в ваших родственных отношениях. Насколько я помню, ты вырос в одном детдоме с Серегой. Сашка по до-кументам — сирота. Тем не менее вы братья, и у вас есть отец.

Михаил долго молчал, потом посоветовал:

— Валер, принимай вещи такими, как они есть. Если мы говорим, что это так, то я не вижу причин не верить. — Он помолчал, потом обреченно вздохнул: — Ладно, все равно через неделю будешь знать все сплетни Организации. Он неродной отец. Крестный. А мы с Сашкой не братья, а побратимы. Для меня это одно и то же, что родные. Твое любопытство на данный момент удовлетворено?

— Вполне.

— У меня тоже вопросец имеется. Как-то мы видели тебя в компании панков.

— Было такое.

— Мы два дня голову ломали: как тебе удалось найти — и где — сразу много таких великолепных монстров?

Валера рассмеялся, вспомнив погоню за Пеликаном.

— Я нашел одного. Но замечательный образец, хорошо подкованный в вопросах идеологии отечественного и зарубежного панк-рока. Остальные пришли сами.

— Мы откровенно балдели, наблюдая за ними. Кстати, они повадились туда ездить каждый вечер. Смотрелось отлично — урбанистический пейзаж, чистые тротуары, зер-кальные стены «Космоса», лощеные иностранцы — и панки. Изумительный контраст, именно их живописной компании перед «Космосом» раньше и не хватало. Жаль, что их

Менты вместе с марьинскими согнали. Они, в принципе, безобидны, а колорит создают весьма своеобразный.

— Предложи им днем около ВДНХ покататься — они привлекут массу народа лучше рекламы. Пол-Москвы будет ездить смотреть на панков, как на Арбат. Поставить там коммерческих палаток побольше — торговля бойко пойдет. Опять же иностранцы их воспринимают как бесплатный цирк. От них пользы будет больше, чем вреда. Но они — анархисты, что хотят, то и делают. Приструнить их не удастся.

— Пусть делают. Их не так много, чтобы они могли нанести нам серьезный урон. Мы их гонять не будем и бить никому не позволим. Но забирать их периодически в ментовку тоже мешать не станем — это жизнь, баловать их нельзя, а то они выродятся как класс, обленятся и остепенятся.

— Я понял. Я даже звать их не буду. Я просто скажу одному из них, что в «Космосе» сменились хозяева и днем около ВДНХ можно встретить настоящего рэкетира из Беляева. После этого их ни милиция, ни качки не смогут выкурить оттуда — у этого парня переклинило на мечте побазарить с рэкетиром именно из Беляева. Будет искать до посинения и требовать, чтобы я пальцем показал.

— И на кой ему это надо?

— Уверяет, что знает тайну, без которой вы жить не можете.

— Самое интересное, такие люди часто действительно имеют отношение к важным тайнам. Их не воспринимают всерьез и поэтому выбалтывают им секреты достаточно легко. Их словами нельзя брезговать.

— Не учил бы ты разведчика, — лениво проговорил Саша. — Он это лучше тебя знает.

— Ты уже выспался? — поинтересовался Валера.

— Издеваешься? Из-за вашей болтовни я даже не дремал толком. Зато совершил открытие — мне раньше не приходило в голову, что Мишка такой болтун, — шутливо сказал он, потер глаза, недовольно скривился: — Спать хочется... И что же там узнал твой панк?

— Он мечтает поделиться информацией о Лысом.

Всякая сонливость с Саши слетела, он подался вперед,

Напрягся.

— Где он? Не панк, разумеется.

— В Рязани. Панк знает его московского посредника.

— Ну, п..ц ему, — сказал Саша. — Если посредник не расколется, весь город прочешем.

— Если это тот Лысый, — осторожничал Мишка. — Прозвище-то распространенное.

— Валер, что-нибудь еще известно?

— А как же! В бегах он около года, после того, как кого - то кинул на сумасшедшую сумму. Боится Хромого.

— Он это! — обрадовался Саша. — Он, никаких сомнений.

Они принялись спорить, мгновенно забыв о Валере. Саша предложил план поимки Лысого, Миша раскритиковал его. Как-то незаметно они перешли к Шереметьеву, и Валера услышал подробную диспозицию, выстроенную в течение пяти минут и рассчитанную на два-три месяца. Миша, очевидно, выполнявший роль якоря при Александре, — тормозил полет его фантазии, когда тот слишком уж увлекся, — отрицал саму идею захвата аэропорта. По его, люди, владевшие этой зоной, находятся на виду у всех, в том числе и у правоохранительных органов. Соответственно, на свободе остаются недолго. А им, учитывая ранг Александра и общий размах деятельности Организации (Валера уже догадался, что таково внутреннее название беляевской группировки), «залетать» никак нельзя. Саша доказывал, что в тени остаться легче, чем кажется. Миша уверял, что это невозможно в принципе, приводил убедительные примеры.

Дождавшись паузы в споре, Валера спросил:

— А что такого на самом деле натворил Лысый?

— Он нагадил столько, что Хромой готов его собственными руками на куски разорвать, — откликнулся Саша. — Остальные просто пристрелят, а Хромой вывернет его живьем наизнанку, если поймает. Лысый подставил Организацию сначала под аресты, потом под удар чеченцев. Его вычислили, Хромой поехал брать его, и Лысый ушел у него из рук, прихватив «черную кассу» Организации. По нашим данным, деньги не растрачены — Лысый объявлен вне закона повсюду, а рэкет отслеживает людей, позволяющих себе траты крупных сумм, и Лысого среди них не было. И именно из-за «кассы» его надо взять живым.

Ни разу за весь вечер Валера не спросил, почему они так охотно и прямо отвечали на его вопросы. Это понятно без слов. Всего лишь за два дня он сделал столько, что все пути назад для него были отрезаны. Таких, как он, даже в осведомители не вербуют. За убийство как минимум трех человек и квартирную кражу его ни один судья не приговорил бы к пятнадцати годам — только расстрел. А за Пеликана его в других группировках живьем в асфальт закатали бы. Уйти ему некуда, он накрепко привязан к Цезарю. Свобода от него достигалась исключительно через собственный труп; свести счеты с жизнью можно и другим, более легким способом, это понимали все, в том числе и сам Валера. Он знал, что его ждет; видя темпы работы Цезаря, мог смело предположить, что пахать ему придется круглые сутки и, возможно, прямо с этой минуты. Отвечая на его вопросы, они вводили его в курс дела, помогали быстрее приспособиться к сложившейся ситуации.

Он притормозил у самого обычного жилого дома на улице Миклухо-Маклая, в который когда-то доставил необычного пассажира, имевшего наглость провезти через весь город чемодан денег. Саша позвал Валеру с собой — начальство желало лицезреть новоявленного разведчика, который, еще не войдя в состав Организации, успел прославиться.

В дверях он, поглядев, как Александр и Михаил привычными жестами положили «кольты» на тумбочку, сообразил, что ему следует сделать то же самое. Мужчина с бесстрастным лицом дополнительно обыскал его уверенными движениями профессионала, в то время как второй охранник стоял в глубине коридора, расставив ноги, и невозмутимо наблюдал за этой процедурой. Валера не возмущался, понимая, что это необходимая и обязательная предосторожность — все-таки к лидеру мафии приехал, не к приятелю.

Легендарный Ученый оказался невысоким — чуть повыше Хромого — очень сухим человеком довольно-таки неопределенного возраста. Ему могло быть и сорок пять, и семьдесят лет. Лицо худое, с тонкими чертами, скулы высокие и узкие, щеки впалые, нос с едва заметной горбинкой. Глаза глубоко посаженные, смотрели внимательно, но без подозрительности или тревоги. Острый взгляд, волевой

Изгиб губ, гладко выбритый твердый подбородок — его лицо могло принадлежать только лидеру. Одет он был в светлую рубашку и темно-серые брюки с безупречными стрелками.

Мысленно Валера сравнил его с Пеликаном. Тучный, разъевшийся Пеликан вызывал невольное отвращение и наводил на мысль о «хазах» и «малинах». Тот был главарем бандитов, жестоких и не слишком умных. Даже Василь производил более благоприятное впечатление. А к этому человеку прекрасно подходили разные красивые и не обязательно русские слова: бизнесмен, теневая экономика, антиквариат, криминал, мафия... Мишка был тысячу раз прав, говоря о важности внешнего вида. Впечатление от внешности сразу вызывает определенный стереотип отношения; Ученый вызывал симпатию и почтение. Валере подумалось, что сработаться с ним будет несложно.

Тот, в свою очередь, несколько секунд приглядывался к Валере. А Яковлев поймал себя на интересном ощущении: их трое молодых высоченных громил (Валера немного, сантиметров пять, уступал Саше с его почти двухметровым ростом, Мишка был чуть повыше Валеры), и Ученый казался совсем миниатюрным на их фоне. Тем не менее совершенно ясно, что психологически Ученый сильнее их троих, вместе взятых. Он был самым настоящим правителем.

Церемония знакомства была донельзя простой. Не прибегая к услугам посредников, Ученый протянул руку Валере:

— Сергей Иванович.

Этот жест избавил Валеру от неловкости — он не знал, как к нему стоит обращаться. Не мог же он, в самом деле, звать его просто по имени, как Хромого! И еще более не-приемлемым казалось Валере обращение по прозвищу. Хотя оно было достаточно звучным и уважительным, но «крестный отец» мафии — не домашнее животное, чтобы звать его по кличке. Называя свое имя, Валера автоматически прибавил фамилию, еле удержавшись, чтобы не сказать: «Рядовой Яковлев...»

Сергей Иванович еле заметно усмехнулся, распознав побуждение Валеры, показал им на диван. Сам уселся в кресло, негромко сказал:

— Рассказывайте, как побуянили.

Саша как-то смущенно улыбнулся, а Валера почувствовал, что при общении с Ученым не будет отчуждения и ощущения бесконечной пропасти, которое нередко возникает при общении с высокими чинами. Он ухитрялся вызывать уважение, не становясь при этом высокомерным. Отец мафии...

— Да мы и не буянили толком... Тридцать процентов, — сказал Саша.

Сергей Иванович приподнял брови, темные глаза блеснули удивлением:

— Странно. Они упрямы и не слишком дальновидны. Я полагал, меньше чем до шестидесяти процентов смертность снизить не удастся. И как это тебе удалось?

Александр очень подробно рассказывал, а Валера поражался глубине и быстроте подготовки захвата, а также тем, что тот успел заметить и запомнить такое количество дета-лей, будучи смертельно измотанным трехсуточной бессонницей.

— Когда мы загнали их к котловану и взяли в кольцо, я очень ясно показал, что больше всего мне хочется перебить всех до единого, и не дал им времени на размышления. Сказал, что им придется выложить десять миллионов за наезд на мою императорскую особу или уйти из гостиницы. Пообещал каждые десять секунд расстреливать двоих, положил четверых в порядке выполнения обещания, и Василь сдался. — Далее Саша пересказал свои условия и намекнул на возможность подгрести под себя аэропорт.

— Нет. Это рано, — безапелляционно сказал Сергей Иванович. — Ты молодец, все правильно сделал, но в аэропорт мы пока соваться не будем. Наше от нас не уйдет, но торопиться с этим не следует. Сам подумай: новость об очередной твоей беспредельной выходке разлетится по Москве этой же ночью, и в аэропорту к нашему появлению все будут готовы. Встретят, естественно, не хлебом-солью. К аэропорту мы вернемся, но не скоро. И если ты там появишься, то только в роли пассажира или встречающего, и то — не ранее чем через год. На тебя сейчас все здорово обозлятся, и ты некоторое время побудешь в тени. Иначе, друг мой, тебя попросту убьют, убедившись, что я не намерен осаживать твою прыть. Как это было в прошлом году. Не думаю, что тебе так же повезет второй раз.

Александр вздохнул. Нельзя сказать, чтобы он был доволен этим увещеванием, но Сергей Иванович — не Мишка, и против его совета он попереть не мог.

— И что мне делать дальше?

— Ничего. «Космосом» я займусь сам, ты даже близко к этим местам не подходи. Кажется, ты просил двухнедельный отпуск? — Он неожиданно засмеялся. — Уши надо ис-правлять или как? Не надоело беситься из-за насмешек? Считай, что я приказал тебе ехать в Институт красоты. А потом вернется Хромой, поедешь на юг вместо него. Заодно отдохнешь. Ребят своих возьмешь, кости на солнышке прожарите, в море поплескаетесь. К началу учебного года вернетесь. Пока будешь ушами заниматься, твои ребята из больницы выпишутся, а Валера переведется из таксопарка в наш кооператив.

— Кстати, как Серега? — забеспокоился Саша.

— Сейчас ему лучше, врач незадолго до вашего появления звонил. Я их всех троих в больницу отправил, и Диму тоже — у него сильное сотрясение мозга. Глеб ничего, про-держался до приезда машины, а Сергей прямо здесь сознание потерял. Как-то неожиданно — сидел, ждал машину, бледный, но шутил, потом взял и завалился набок. Кровопотеря большая, а так не страшно. — Он помолчал. — Железный парень. Этого не сломает ничто и никогда. Этого, если он на что-то решится, проще будет убить, чем остановить. И врач из него получится хороший, не неженка теоретик, который анатомички боится, а настоящий полевой хирург.

— Они в нашей больнице? — спросил Миша.

— Естественно. Можете завтра хоть в семь утра к ним съездить.

Саша кивнул.

— Да, отец, еще одно. Валерка след Лысого взял.

Сергей Иванович молчал, его лицо на миг окостенело

Так, что Валере стало не по себе, но тут же мимолетное выражение жестокости пропало.

— Мне остается только посочувствовать тебе. Похоже, этим летом тебе отдохнуть не судьба. Отпуск получишь после того, как Лысый будет находиться в этой комнате. Живой и способный говорить, — веско добавил он.

Они поднялись, и Валера понял, что это сигнал к окон

Чанию аудиенции. Саша задержался; в дверях им выдали обратно их оружие. На улице Саша догнал Мишку и Валеру, шедших к машине.

— Что он сказал? — спросил Михаил, усевшись в «девятку».

— Валерку хвалил. Сказал, что имело смысл год отвергать всех кандидатов, чтобы найти двоих таких, как Серега и Валерка. Сказал еще, что Валерка пришел очень вовремя — Корсар, конечно, мужик классный и профессиональный разведчик, но он, во-первых, один не может потянуть весь объем работы, а во-вторых, он под следствием.

— А кто такой Корсар? — спросил Валера.

— Наш разведчик, — пояснил Саша. — Ты с ним познакомишься, когда его из Бутырки вытащат. Отец сказал, что вы друт друга стоите.

Чего стоили похвалы и лесть Хромого по сравнению с этими несколькими словами? Валера был просто на седьмом небе.

— Валера, — позвал Саша.

— Аюшки?

— Завтра, в крайнем случае — послезавтра мне нужен адрес Лысого. В средствах можешь не стесняться, материальные затраты будут возмещены.

Валера молча кивнул в знак того, что задание понял и в

Дополнительных объяснениях не нуждается.

* * *

Полгода пролетели почти как один день, совершенно изменив Валерино отношение к жизни. Пожалуй, ему удалось стать именно тем человеком, каким он видел себя в детских мечтах.

В Организации он пользовался большой популярностью. Ему симпатизировал даже Хромой, несмотря на отказ работать в его бригаде и существовавшую между ним и Цезарем сильнейшую неприязнь — Валера не до конца понимал, что могло послужить основой для взаимной ненависти двух бригадиров Организации.

Балерина слава началась со злополучной истории с Лысым, когда он перезнакомился решительно со всеми авторитетами (к счастью, командиров в Организации было немного). Адрес он получил очень быстро, справившись с

Заданием в течение нескольких часов. Тем же вечером, сразу после разборки у «Космоса», приехал к панку Вите, с усмешкой сказал, что он сам беляевский и никого искать не надо. Витя, естественно, не поверил; смеясь, Валера достал из бумажника сторублевую купюру, спросил: «Убедительное удостоверение личности?» Подумав, Витя назвал свою цену, Валера — свою. Через пятнадцать минут вполне уместного в данных обстоятельствах торга Витя выложил все, что ему было известно, что подозревал, что, по его мнению, надо сделать с посредником, чтобы тот не предупредил Лысого о провале. Сгреб со стола обещанную плату и лихо попрятал купюры — чтобы мать не нашла.

Разговор с посредником тоже нельзя было назвать долгим. Валера припомнил кое-какие приемы развязывания языков, известные ему еще по временам плена в Афганистане. Парень едва со страху не помер, когда увидел Балерины приготовления, и, не дожидаясь, пока на нем попробуют достаточно жуткие орудия пыток, выболтал все. Его лаже бить не пришлось — так, врезал пару раз для острастки, я только.

Лысого они брали втроем — Саша, Мишка и Валера. Никакого плана не было и в помине. Приехали в Рязань, лозвонили в дверь по указанному адресу, им никто не открыл — хозяин отсутствовал. Вышли из подъезда, Валера, стался на лавочке, а Саша с Мишей, которых Лысый знал в лицо, засели в кустах. Через полтора часа ничего не подо - ;рсвавший Лысый с хозяйственной сумкой в руке появился в ; юле зрения. Валера с наивной улыбкой наглеца загородил лорогу, а сзади Сашка постучал ему пальцем по плечу и добродушно сказал: «Привет, Олег Васильевич. Давно не виделись, соскучились уже. Неужель не рад нам?» Лысый аж присел от неожиданности, но даже вскрикнуть не усисл — Саша с каким-то зверским оскалом зажал ему рот. Вдвоем с Мишкой они засунули беглеца на заднее сиденье «девятки» и повезли в Москву.

Саше, естественно, очень хотелось узнать, где Лысый припрятал «черную кассу» — чтобы не ездить за ней специально. Лысый молчал. Конечно, будь в их распоряжении два часа времени и некоторые достаточно простые технические приспособления, Валера заставил бы его заговорить. Но под рукой ничего подходящего не оказалось, смерти

Лысый не боялся, и на лестные предложения не попадался — понимал, что его все равно не помилуют.

Ради такого случая Хромой раньше времени вернулся с югов, занялся Лысым лично. Саша куда-то исчез, а Ватера занялся улаживанием формальностей перемены места работы. В отделе кадров таксопарка сокрушались — уходит молодежь, зато в колонне не удивился никто: учитывая знакомство Ватеры с рэкетирами, стоило ждать, что рано или поздно он уволится. Петька Иванцов откровенно спросил: «Что, Яковлев, завербовался в кооператив, который «Рэкет» называется?» Валера засмеялся и ответил, что его забраковала медкомиссия — негоден для действительной боевой службы, — поэтому уходит в другое место. Работал он теперь на иномарке, возил всяких представительных людей.

К Сереге в больницу ездил почти каждый день, часто вместе с Мишкой. «Наша» больница оказалась вовсе не специализированной клиникой для битых рэкетиров, а обыкновенной городской больницей, один из хирургов которой имел нечто вроде договора о сотрудничестве с беляевской группировкой. Все трое раненых, невзирая на различие травм, валялись в одной палате и целыми днями маялись дурью. Глеб с Дмитрием клеились к медсестрам, Серега резался в карты с врачами — как-никак, почти коллега.

Хотя Валера сильно недолюбливал качков, с Димкой они общий язык нашли быстро. Он оказался неплохим парнем, настоящим телохранителем. Ругался, что Цезаря вечно тя-нет на приключения, а кто его прикрывать будет? Дмитрий. Показал Валере шрамы на теле — и от ножа, и от пули. Честолюбия был лишен напрочь, денег за его беспокойную работу ему хватало, а к почету не рвался. Еще он отличался поразительной для такой мощной мускулатуры подвижностью и техничностью боя. Это Валера узнал уже позже, в спортзале — его автоматически зачислили в секцию, — встав с ним в спарринг. Ударом руки Дмитрий мог свалить жеребца, абсолютно не испытывал страха за свою жизнь, и вывести его из строя было непростой задачей.

Ребята еще не успели выписаться из больницы, когда объявился довольный Сашка: иссиня-черные волосы скрывали повязки на ушах. Выкроил-таки время, чтобы исправить природный недостаток. И в это же время Валера напрямую, не через Цезаря, был вызван к Ученому.

Разговаривали они один на один; Валера узнал, что босс любит шахматы и задушевные беседы. В жизни Валеры не случалось ничего такого, чего стоило бы особенно стесняться, — так, были кое-какие прегрешения, но действительно постыдных поступков за ним не числилось. Потом он уже удивлялся умению Сергея Ивановича разговаривать с людьми: незаметно для самого себя Валера рассказал ему всю свою жизнь. Очень большое место в его воспоминаниях занимал Афган. Первые бои, гибель друзей, два поверхностных ранения, страшный душманский плен. Вместе с кучкой лояльного к русским мирного насе-ления он попал в руки самых настоящих зверей, ни о каких лагерях Для пленных там не было и речи... Две недели, проведенные в камере пыток, две недели ада — и он был един-ственным, кому удалось спастись. Выжил чудом. Остальных его товарищей по несчастью приведенные им десантники спасти не успели. Бандиты-душманы взорвали импровизи-рованную тюрьму... Вспоминал о ребятах, с которыми служил, с которыми уходил на дембель. Все они жили в других городах, изредка присылали письма; это были проверен-ные друзья, Валере сильно их не хватало, и в его голосе невольно зазвучали тоскливые нотки. Заметив это, Сергей Иванович сказал: «Не вешай нос. Как только будет оказия командировки в Саратов, станешь кандидатом номер один на поездку».

А до тех пор он нашел Валере иное занятие. Оказалось, что Хромой так и не добился ничего от Лысого, тот умер под пытками. Валера содрогнулся: он не считал себя особо мягкосердечным человеком, но и к садистам тоже не относил. В маленьком отряде Цезаря Яковлев был единственным, кто имел хоть какое-то понятие о пытках — попробовав их на себе, — но замучить человека насмерть... Сейчас Валера благодарил судьбу за то, что вовремя удержался от искушения пойти в отряд Хромого. Кто знает, с чем ему пришлось бы там столкнуться?

Но дело было в другом. «Черная касса» находилась в тайнике, человек, поместивший ее туда, мертв, а в низшей прослойке огромной пирамиды Организации начались аресты. Группировку громили, и в любой момент могли потребоваться громадные суммы на взятки и подкуп. «Черная касса» и создавалась как раз на случай таких стихийных бедствий, как повальные аресты и неустойки за внешние проступки авторитетов первого и второго рангов — таких, как Цезарь, Финист и Хромой. Пока денег хватало, но никто не знал, как далеко зайдет следствие в своем усердии. Вернуть «черную кассу» было жизненно необходимо, от этого зависела судьба многих людей.

Валера честно признался, что у него слишком мало опыта для такого задания, что он неминуемо его провалит. Сергей Иванович выслушал его аргументы, потом сказал: «Валера, в Организации хватает людей, способных вести поиск, но по-настоящему с разведкой могут справиться только трое. Один из этих троих — Костя Корсар — сейчас находится в следственном изоляторе. Остаются двое, ты и я. Я не могу отлучиться со своего места больше чем на сутки. «Черную кассу» должен найти ты».

Расстроенный и растерянный Валера пожаловался Цезарю; в тот момент он был готов на харакири, понимая всю тщетность своих попыток справиться с заданием. Он даже не представлял себе, с чего начинать. Но Сашка поглядел на него ясными ореховыми глазами и пожал плечами: «Ничего страшного. Все через это проходили. Я давно забыл, когда мне давали задание, которое было бы физически выполнимо. И — ничего, провалил только одно, и то — оно - то как рал было простым. Пойми, Валера, к нам относятся, как к людям, которые вершат чудеса, и нас самих приучают к мысли, что мы на это способны. В конце концов, ты справился с гораздо более сложной задачей, когда залез к Пеликану. Тогда у тебя не было ни опыта, ни помощников — дельных помощников, — ни средств. Теперь в твоем распоряжении вся Организация, тебе любой пойдет навстречу. Мой тебе совет: пойди домой, запрись на сутки, подумай в тишине и покое. Представь себе, что ты ищешь клад, о котором известно только то, что он существует и кто его похоронил».

Валера так и поступил — а что ему оставалось делать? И кое-что придумал. Единственным вполне реальным и земным способом — об общении с духом посредством экстрасенсов он всерьез не задумывался — было влезть в шкуру Лысого, на короткое время стать им, угадать ход его мыслей в тот момент, когда он скрыватея от возмездия бывших соратников. Валера опросил всех, знавших Лысого, пытаясь ясно представить себе его характер, и таким образом нашел множество его знакомых, о которых никто в Организации не знал. И, хотя о покойниках не принято говорить плохо, но Лысый был мерзким человеком — этот вывод Валера сделал, поняв, где и с кем тот предпочитал встречаться, пройдя по его следам.

В его поисках ему действительно все шли навстречу. Хромой, к примеру, позвонил и приехал сам, рассказал все, что знал о Лысом, потом повез Валеру по всяким сомнительным личностям, уверяя, что те без рекомендации разговаривать не станут, а чьих может быть лучшей рекомендацией, чем личный визит Хромого? Тогда Валера узнал, насколько сильно Хромой ненавидел Лысого, хотя именно гот в свое время привел его к Маронко. Их взаимная неприязнь с Цезарем по сравнению с этим была почти шуточной. Объяснялось это тем, что Хромой личные интересы ставил несколько ниже деловых, он недолюбливал Цезаря как человека, как шефского фаворита, но как работника уважал. А Лысый подставил Организацию.

Один раз клиент не хотел разговаривать ни под каким соусом; поколебавшись при воспоминании о мучительной смерти Лысого, Валера все же решил прибегнуть к помощи «мастеров» Хромого. Через четыре часа клиент встретил Валеру как ангела-спасителя. В другой раз Хромой узнал по своим каналам, что один из клиентов Валеры — наркоман, и без всякой просьбы привез две аптечные упаковки морфина — чтобы наркоман говорил охотнее...

«Кассу» он нашел через три недели кропотливей шей работы и, как ни странно, в самом центре Москвы. Человек, хранивший старый облезлый чемодан, даже не подозревал, сколько денег находится в его комнатушке в коммуналке. Просто один его знакомый поссорился с женой, попросил временно приютить его барахло, пока он найдет себе пристанище. Время шло, знакомый периодически позванивал, вещи никому не мешали — нелюбопытный хозяин комнаты закинул их на антресоли, где они пылились себе спокойненько.

Вместе с чемоданом Валера прихватил два тяжеленных баула, принадлежавших Лысому, привез в снимаемую им

Квартиру... Дома убедился, что по трем тюкам, для видимости прикрытым застиранными рубашками, была распределена «черная касса» Организации. Золото, камни, валюта... Конечно, Валера мог ничего не говорить, мог сделать вид, что его постигла обескураживающая неудача, и этих денег хватило бы даже его правнукам до самой их смерти. Мог, но не сделал. Он тщательно перебрал все содержимое чемодана и баулов, сложил все ценности в коробку, коробку сунул в рюкзак и посреди ночи без предуп-реждения поехал к Маронко.

К его удивлению, Сергей Иванович не спал, даже не ложился. Валера сдал оружие на входе — уже привык к этой процедуре, — внес рюкзак в комнату, молча вытащил коробку, поставил точно на середину. Потом пояснил: «Я все сюда переложил». И несколько минут стояла гробовая тишина. Валера сидел на корточках около вместительной картонной коробки, по-детски улыбаясь, а Маронко, вместо того, чтобы кинуться к сокровищам, смотрел на Валеру. Наконец он сказал: «Глядя на тебя, я думаю, что кое-кто из военных чинов совершил крупную ошибку. Тебя стоило взять в разведку даже с твоей запоминающейся внешностью и романтическими устремлениями. И еще я думаю, что они не один миллиард заплатят за эту ошибку. Не смотри на меня так: хороший разведчик наносит ущерб и больших масштабов, смотря по тому, кто за ним стоит. А ты хороший разведчик».

А Валера подумал, что любой разведчик наносит ущерб, вне зависимости от того, в государственной разведке он работает или в криминальной. И всегда — государству. По сути, мафия — то же государство, и воюет оно с той страной, на территории которой расположено. А заодно — и со всеми остальными. Получается, что Валера стал разведчи-ком в собственной стране. Интересно, это можно расценить как предательство Родины? Вряд ли — мафия русская и является частью Родины. Изменил он государстг у, но не Родине. Запутавшись в логических выкладках, Валера больше не возвращался к таким размышлениям: какая разница, что конкретно он предал? Все равно если его поймают, то расстреляют, и ему уже будет неважно, за что именно.

Пока он охотился за «черной кассой», отряд Цезаря жил своей жизнью. Сереге сделали подарок: не сдавая ни

Каких экзаменов, в конце августа он был зачислен в мединститут. По большому секрету Серега сказал, что не знает, как это получилось, просто Цезарь пришел и назвал сумму, в которую обойдется такая проделка. Серегиной доли денег, оставшихся после ограбления Пеликана, на это дело хватило; он был совершенно счастлив, ходил и мечтал вслух, каким классным хирургом станет.

Цезарю сняли повязки с прооперированных ушей; все, затаив дыхание, ждали: пострижется или нет? Постригся и остался дико недоволен, решил заново волосы отращивать. Впятером, без Валеры, они ездили на юг, приехали черные от загара, отдохнувшие и посвежевшие. А чтобы Валере не было обидно, ему организовали двухнедельный отпуск-командировку... конечно же, в Саратов.

Валера не стал предупреждать ВДВ о своем приезде; позвонил ему, только остановившись в местной гостинице. Тот своим ушам не поверил, услышав голос Яковлева, и немедленно пригласил его к себе. Дома у ВДВ Валеру поджидала еще одна приятная неожиданность в лице четверых ребят из их части. Радости было целое море, водки по этому поводу выпили не меньше.

ВДВ хвастался своими успехами. Он не терял времени даром: организовал свою фирму — поэтому и не писал полгода, занят был, — выписал к себе ребят из части, и получилась у него несгибаемая «афганская пятерка». Занимались они охраной всех и всего, за что им платили. До этих пор в Саратове охрана считалась монополией милиции, а теперь многие клиенты предпочитали обращаться к ВДВ: он был не менее надежен, но задавал куда меньше вопросов. ВДВ гордо заявил, что через год все будут идти только к нему, ментам-то он нос утрет. Валера осторожно промолвил: «Один мой знакомый — очень дальновидный человек, между прочим, — говорит, что шутки и соревнования с ментами до добра не доводят. Ты можешь обмануть одного, но их много, и за ними государство». Эти слова принадлежали Сергею Ивановичу, но Валера, повторив их, умолчал, что они были произнесены одним из известнейших преступников Союза. ВДВ, конечно, пропустил его предупреждение мимо ушей.

Сам Валера не распространялся относительно своей работы, сообщил только, что из таксопарка ушел в коопе

Ратив. ВДВ, увлеченный своей идеей, на расспросах не настаивал.

На работу Валера явился точно в срок, с разламывающейся после двухнедельной попойки головой, довольный и умиротворенный. И даже ссора с Аленкой, с которой он продолжал встречаться — почему бы и нет? — не надолго выбила его из колеи. А произошло все из-за незнания Валерой «этикета». Он-то понятия не имел, что валютная пу-тана уговоры бросить свой бизнес воспринимает как предложение выйти замуж. Когда же выяснилось, что никаких далекоидущих планов Валера не вынашивал, они довольно-таки шумно расстались.

Забылся он быстро. Первые три дня хотелось вусмерть напиться, потом он получил задание, за ним еще одно — и работа закрутила его. Кроме того, девчонки, почему-то мало обращавшие внимание на таксиста, клеились к водителю иномарки. Валера привередничал, но лотом нашел себе подружку — и первым делом проверил, чем она занимается в свободное от встреч с ним время.

Работой и новой подружкой его жизнь не ограничивалась. Ватера обзавелся видеомагнитофоном и мог ночи напролет смотреть все подряд — хорошее видео стало его слабостью. Существовали еще новые приятели — отряд Цезаря. Сам Александр в число приятелей не входил, хотя Валеру сильно интересовала его личность. Цезарь был несколько отчужден и обособлен. Не то чтобы он подчеркивал свое главенствующее положение, нет — высокомерным, по-хорошему, его назвать нельзя, но он был слишком замкнут, жил только делом и тем, из чего не извлечешь выгоду, интересовался мало. Пожалуй, только с Мишкой Саша был достаточно откровенен.

И еще был спортзал. Заниматься ходили всем отрядом, даже Серега. Впрочем, Серега вовсе не был слабым, он прекрасно возмещал недостаток веса и роста гибкостью и техничностью. А в мастерстве тренера Валера убедился на примере Саши и Мишки в первый же день. Новичков было много, и эта пара устроила показательный поединок.

Бой был очень жестким, Валера видел, что оба бьют в полную силу, только что без запрещенных приемов. Через полторы минуты более проворный Саша сбил с татами своего противника, тренер пригласил желающих. Не торопясь, Валера поднялся, вышел; Александр усмехнулся: «Желаете продолжить спор?», намекая на поединок перед разборкой. «Я был в плохой форме», — отпарировал Валера. Однако через тридцать секунд он понял, что находится в очень плохой форме — понял, уже лежа на полу. Его это не обескуражило, подумаешь, казалось ему, несколько месяцев тренировок — и силы сравняются. Про то, что Саша в это время тоже не будет баклуши бить, он забыл.

Несколько раз Валера наведывался в «Космос»; старожилы, пережившие смену хозяев, поговаривали, что под беляевскими работать проще. Под марьинскими все ходили, как в рабстве, а эти только дань драли, не требуя дополнительных услуг — «субботников», бесплатных банкетов и прочей чепухи. Нет, конечно, тех бойцов, которые играли роль постоянной охраны в гостинице, кормили, при необходимости со всеми удобствами устраивали на ночлег, к нужным белясвской группировке посетителям относились более внимательно, чем к сторонним, но прежнего разгула не было.

Держал «Космос» Слон, мужик спокойный и в минуты отдыха неподдельно добродушный, хотя вид у него был, мягко говоря, настораживающий. Огромный — килограмм сто пятьдесят, не меньше, и ни капли жира, — волосатый, похожий на неандертальца, с зычным басом — связываться с ним не хотелось никому. Но таким было только первое впечатление; путаны его обожали, даже спорили между собой, кому из них первой удастся затащить его в постель. Слону же от них ничего, кроме денег, нужно не было — всем остальным его обеспечивала жена. Хозяином он был идеальным, всю обслугу держал в ежовых рукавицах, конфликты пресекал в зародыше и не имел инцидентов с милицией. С ментами он договорился раз и навсегда: они не суются в «Космос», не трогают работающих на него девушек, таксистов, торговцев, за что имеют определенную мзду и не имеют серьезных происшествий в «запретной зоне» — Слону всякие неприятности не были на руку, мешая спокойно работать. Еще он по-дружески попросил не слишком шпынять панков, так, для приличия — панки своими выходками ужасно забавляли Слона. Всех остальных можно и нужно трепать, показывая, что милиция не бездействует, и милицейский свисток — не пустой звук.

Панкам, в свою очередь, понравилось оттягиваться на ВДНХ, возможно, потому, что тут не очень сильно мешали пить пиво, вальяжно рассевшись посреди тротуара, орать во все горло разные панковские песни, и никто не ловил, не бил. Прямо как в заповеднике. За анашу, правда, забирали — было бы странно, если бы менты смотрели сквозь пальцы и на это. Границы «дапег хопе» панки усекли очень быстро — за этими пределами к ним относились много хуже.

Сами к тому не стремясь, панки оказались прекрасными сторожами. Они ходили, где хотели, их никто всерьез не принимал, а они не считали нужным молчать, если про-исходило нечто из ряда вон выходящее, — сплетничали, передавая слухи во все стороны на манер телеграфа. Так, первый тревожный сигнал о беспорядках в зоне поступил именно от панков. Они подрались с какими-то кавказцами, потом пришли на стоянку такси за водкой и в красках расписали таксистам свои приключения.

Той же ночью зона была прочесана парнями Слона. Две стычки с чеченцами, которые вели себя непозволительно нагло и которых оказалось вчетверо больше обычного числа, а также кое-какие иные объективные причины убедили Слона в необходимости вызова «аварийщиков».

«Аварийщики» были весьма любопытной формацией. В отличие от остальных бригад Организации, они имели совершенно четкую узкую специализацию — убийства. Ос-новные отряды выезжали на разборки далеко не во всех случаях — они вступали в пререкания, если предвиделись переговоры с противником. Тогда же, когда требовалось избавиться от человека или группы людей, привлекались «аварийщики». «Заказные» убийства тоже были их работой; лишь в редких случаях эту роль брал на себя кто-то из офицеров. Всего «аварийщиков» было двадцать человек, которых не знал никто, кроме их командира. Формально Артур, их командир, входил в отряд Лешки Аспиранта, но на деле он подчинялся напрямую Ученому. Кстати, устранение лишних людей в рядах Организации тоже было их задачей.

Об этой жуткой команде киллеров знали или подозревали многие, но даже в приватных беседах предпочитали помалкивать: лиц киллеров не знал никто, и никому не хо

Телось получить пулю в затылок в качестве презента от мастера-сантехника или выпить чашку кофе с цианистым калием вместо сахара из рук новой пассии. Валера, в чьи непосредственные обязанности входило быть в курсе всех дел внутри и вне Организации, с Артуром был знаком. Мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, с тонким умным лицом и тяжелым холодным взглядом всегда полуприкрытых серых глаз. Профессиональный киллер, он любил исторические романы, дорогие сигары и настоящий «Наполеон», по-французски говорил лучше, чем по-русски, и никогда не улыбался. Он слыл интеллектуалом, но разговаривать с ним было трудно — преследовало ощущение, что он, стоило повернуться к нему спиной, ищет на затылке собеседника точку для единственного, смертельного удара. Еще поговаривали, что он окончил педагогический институт и даже успел поработать в школе учителем физики, но в это Валера не верил. Еще одной особенностью Артура было то, что он ни разу не провалил задание и ни разу следствие не подобралось к нему вплотную.

Так или иначе, но Слон запросил именно их помощи, и Ученый послал Валеру уточнить, действительно ли чеченцы настолько опасны — нельзя же без веских оснований отправить на тот свет столько людей. Валера выяснил, что чеченцы настроены слишком решительно, что женщин и детей в зоне нет — одни мужчины и что уже были, отмечены попытки чеченцев завязать ссоры с хозяевами зоны.

Валера много раз думал, смог бы он работать в таком отряде, и каждый раз при воспоминании об оценивающем взгляде Артура ему становилось не по себе. Он пришел к выводу, что эта команда, как и бригада палачей Хромого, — те отделы Организации, где он просто сошел бы с ума. Или допился бы до белой горячки. Люди Цезаря, как и он сам, тоже были убийцами, но выглядело это как-то по-другому. Убивали в бою, встречались с противником лицом к лицу, а не выслеживали его часами, чтобы ударить — и раствориться во мгле. Ладно, Цезарь как-то обмолвился, что все может случиться, — не исключено, что им придется выполнять такую же работу. Валера знал, что его нервы выдержат, но заниматься «заказами» постоянно он не хотел. Да и не смог бы.

Через некоторое время после этой резни Валера воочию убедился, что мир криминальный живет по волчьим законам. А заодно понял, почему Ученый при вытеснении марь и норо шине кой группировки стремился обойтись малой кровью и почему на самом деле не спешил с визитом в Шереметьево. Кстати, беляевские там так и не появились, а деньги оттуда начали поступать уже через два месяца после разборки у «Космоса». Дело не в том, что они рисковали не удержать огромную империю под своим контролем — в этом не было необходимости. Не стоило тратить свои силы на такое хлопотное занятие, как подавление возмущения соседей по зонам влияния и поддержание порядка в новых районах.

Оказалось, что все договоры о сотрудничестве, все перемирия действовали, пока стороны были приблизительно равны по силам. Стоило кому-то ослабеть, как всякая дружба благополучно забывалась, бывшие союзники оказывались в состоянии войны, зачастую — необъявленной, хотя все в один голос кричали, что такой беспредел недопустим. Решительно все лидеры мафиозных группировок мечтали о расширении своих зон и о владычестве в Москве. Все более-менее доходные районы давно поделили, а остальные не представляли интереса в деловом отношении. Расширяться можно только за счет более слабых соседей, и Ученый вовсе не был исключением из общего правила.

История, в свое время рассказанная Серегой и давшая Валере смутное представление об устройстве криминального мира Москвы и о взаимоотношениях крупных лидеров, на самом деле была несколько сложнее. Да и длилась она подольше, начавшись вовсе не с беспредела Цезаря.

Относительно молодая группировка из Марьиной Рощи быстро, даже слишком, набрала силу — она поднялась менее чем за год, из ординарной банды став влиятельной командой. Измайловские, мытищинские и недавно заявившие о себе фрязинские ребятки побаивались их и предпочитали дружить с ними. Марьинских мало интересовали

Северные территории, удерживаемые их союзниками, потому что сами они держали центр. Нет, Пеликана тянуло на юг, где располагалось много любопытных объектов — в частности, два аэропорта. Но на юге давно и прочно окопались беляевские, которым, в свою очередь, жутко нравился Центр. Первая же попытка Пеликана проникнуть на юг Москвы окончилась плачевно: беляевские с треском вышибли его со своей территории и в отместку явились на «Три вокзала», вотчину марьинских. Союзники в этот инцидент не полезли — потявкали издалека на беляевских и этим ограничились. Однако, когда Пеликан сумел вернуть свое поместье, они сочли за благо принять участие в разборке, правда, в заключительной стадии, когда исход уже был ясен.

Беляевских вроде бы потеснили, все успокоились, союзники поверили в собственные силы, и тут Ученый совершенно неожиданно предпринял попытку захватить «Космос», который делили мытищинские и измайловские. Причина у него была, и весьма уважительная — Хирург, лидер мытищинской команды, вознамерился заставить работать с ним некоего специалиста по антиквариату, не имея ни малейшего понятия, что тот давно и плодотворно сотрудничает с беляевскими. Для этой цели он привез незадачливого ху-дожника вместе с его женой и маленьким сыном в «Космос»... Реакция Ученого оказалась незамедлительной, его люди заняли гостиницу через полтора часа после того, как пленник был доставлен к Хирургу.

Невзирая на повод, это был весьма остроумный шаг, поскольку Ученый не ограничился спасением заложников. Гостиница осталась за ним, и таким образом он вбил свой район клином между владениями Марьиной Рощи и союзников. Воплей было немало; Пеликану моментально напомнили о его союзнических обязательствах, а беляевские, намертво засевшие в «Космосе», только посмеивались. Выбить их оттуда не получилось.

Следующим шатом Ученого стало открытие кооператива чуть ли не посередине зоны Пеликана. Оправдание своему поступку у него опять же имелось — он попросту сослался на власти. Где ему разрешили, там он и занимался бизнесом. Городским властям ведь наплевать на мафиозные междоусобицы. Пеликану это сильно не понравилось,

Он попробовал согнать Ученого, но тот привел сотню людей с явным намерением устроить бойню. Хорошенько взвесив шансы, Пеликан решил не рисковать: бойня была ему невыгодна при любом раскладе, он мог потерять слишком много людей, подозревая, что у Ученого эта сотня — не последний резерв. Так что пришлось смириться с бельмом на глазу.

Самое интересное началось, когда Цезарь решил заявить о себе. Он не придумал ничего более умного, как приехать на «Три вокзала» и без какого бы то ни было повода — зачем ломать голову над всякой ерундой? — с трестом вышибить законных хозяев и пообещать, что в скором времени вообще уберет их из Москвы. Пеликана чуть удар не хватил от такой беспримерной наглости. И кто ее себе позволил? Девятнадцатилетний мальчишка, щенок! В гневе он связался с Ученым, потребовал встречи, разборов, чего угодно, лишь бы оскорбление было заглажено. Ученый заявил, что его сын разбойничает сам по себе, а в ответ на возмущение такими либеральными методами воспитания послал Пеликана к черту, даже не дослушав. Тогда Пеликан приказал поймать и застрелить Цезаря, что и было сделано.

То, что это решение оказалось ошибочным, стало ясно очень быстро. Во-первых, Цезарь выжил, а во-вторых, Пеликан сам дал Ученому повод для настоящей мести. Три вокзала, на короткое время вернувшиеся к марьинским после визита Цезаря, вновь стали ареной боевых действий. Беляевским надоело баловаться, и они как следует пнули оттуда и марьинских, и союзников, и пару мелких местных команд. Но этим Ученый не ограничился: он принялся теснить Пеликана по всем фронтам. И очень скоро был заключен договор, по которому центр переходил к Ученому... Пеликан проиграл и думал лишь о том, чтобы сохранить то, что у него осталось. Мораль: не связывайся с сильным, последнее потеряешь.

И когда беляевские вновь замелькали у «Космоса», союзники только гавкали издалека. После вторичного захвата многострадальной гостиницы к Ученому никто даже не сунулся. Все качали головами — какое свинство, какой беспредел, — но урезонивать Цезаря охотников не нашлось. Даже когда нашли полуразложившийся труп Пеликана, все

Смолчали. Наверное, это очень удобно — держать под рукой беспредельщика Цезаря, на которого при случае можно свалить все безобразия. Все равно к нему никто не сунется — он и убить может, не слушая, ему плевать. И не заступится никто.

Гораздо проще потеснить сильно ослабленных марьинских, чем и занялись мытищинские вместе с измайловски - ми (фрязинские пока вперед не лезли). Теперь марьинские оказались одни среди врагов. Бывшие друзья показали волчьи зубы и норовили цапнуть побольнее. А тут еще начался наплыв чеченских формирований... Марьинские были в кольце, им не оставалось ничего другого, как просить высокого покровительства Ученого, пока их не задушили конкуренты. Беляевские считались самой сильной группировкой. Ученый снизошел до слезной мольбы Васи - ля, занявшего место Пеликана, и дело было даже не в дани, которую марьинские были способны выплачивать. Они держали территорию.

Для беляевских это был единственный шанс при создавшемся положении вещей удержаться на плаву. Их громили, следствие старательно распутывало все нити, ведущие на верх пирамиды, и беляевским стоило уйти в тень, если они хотели избежать окончательного погрома. Они должны были отдать центр, причем отдать так, чтобы все равно остаться сильнейшей группировкой. Теоретически в этом не было ничего невозможного, поскольку Организация охватывала Москву с юга, запада и севера полукольцом своих зон. Но вот кому отдать?

Как только марьинорощинская группировка окончательно утвердилась на положении вассалов Ученого, он совершил неожиданный стратегический шаг: без боя отдал центр в аренду... чеченцам. Этого не предвидел никто, и это был гениальный шаг.

Утверждение «Кто держит центр, тот держит Москву» оказалось неверным. Чеченцы были только в центре, в остальные районы их не пускали русские группировки. Ученый связал союзников — чеченцы находились в состоянии вечной войны со всем миром, и союзники вынуждены были следить за каждым их шагом, оставив в покое Ученого. А новоявленные центровые к нему тоже не совались: он явно был сильнее тех же измайловских, мог и жизни по

Учить так, что мало бы не показалось. И, пока они грызлись между собой, Ученый спокойненько занялся своими делами. За будущее он не волновался: чеченцев можно было выставить из Москвы в любой момент. На это хватило бы сил одной Организации, но зачем принимать на себя основной удар, когда можно сыграть на межнациональной розни, объединить под своей эгидой все московские группировки и их силами расчистить себе место под солнцем? Что измайловские, что мытищинские, да и прочая братва после чеченцев с восторгом приняли бы любого русского лидера. А сам Ученый посмеивался: ему чеченцы абсолютно не мешали.

Но привольнее всех, конечно, было Цезарю. Он, с его иссиня-черными волосами, пока еще недлинными, запро сто мог сойти за чеченца. Чем, естественно, пользовался. Для достоверности натирал лицо и руки темным гримом чтобы выглядеть более смуглым, а уж акцент он имитировал мастерски. Далее и начиналась потеха.

Вместе со своей бригадой он являлся в центр, — разумеется, туда, где его не знали как Цезаря, — представлялся правой рукой любого чеченского лидера (их имена ему были известны, как и большинству московских авторитетов) и собирал дань за два часа до визита чеченских сборщиков налогов. Чеченцы обычно долго разбирались между собой, что это за парень и кто его послал. То, что он не уроженец Ичкерии, они просекли быстро, но что он русский — такая мысль их высокомудрые головы не посещала. Московские бандиты, у которых ограбленные в очередной раз чеченцы наводили справки, узнавали Цезаря и по описанию внешности, и по наглости, но — помалкивали. Валере казалось, что все враги Цезаря радостно ухмылялись, слыша о похождениях чеченца-нечеченца. Вот когда беспредельщик превратился в героя и едва ли не любимца всей Москвы. Чеченцы объявили охоту на него, но пойди поймай москвича в Мостазе, когда каждый таксист косится на тебя, как на оккупанта... Ученый, естественно, на забавы своих любимцев смотрел сквозь пальцы.

Жизнь Валеры состояла из нескончаемого потока новой информации — которую он научился-таки перерабатывать и усваивать мгновенно — вперемешку с ворохом рискованных, настоящих мужских приключений. Раньше,

В детстве, Валера жгуче завидовал многим книжным героям, вечно попадавшим в разные переделки. Наверное, существуй эти герои в действительности, они бы сдохли от зависти, увидев теперешнюю Балерину жизнь. Жаль только, что с надувательством чеченцев вскоре пришлось распрощаться, но этот случай стал апогеем веселья.

Началось все с того, что они вшестером решили посидеть в каком-то задрипанном кафе, где отродясь не видели приличных клиентов. Не успели они толком расслабиться, как в кафе появилась еще одна группа не менее крутых ребят, но только известной национальности... Выяснилось, что Цезарь со своей компанией занял любимые места че-ченцев, но это вовсе не было поводом куда-то перемещаться. Слово за слово, каждый высказал все, что он думает о противной стороне, каждый проявил максимум фантазии в изобретении оригинальных оскорблений. Один Мишка не стал изощряться, коротко пообещав лично поиметь каждого из восьмерых чеченцев, мешавших его полноценному отдыху. Чеченцы позеленели от злости, переглянулись и... свалили.

Подвоха ждали все. Не могло такого быть, чтобы гордые горцы простили подобное высказывание. Однако, когда они вышли ьа улицу, ни одного «черного» в обозримом пространстве не наблюдалось. Странно... Взяли их на автостоянке.

Как выяснилось, чеченцы неплохо умели маскироваться не только среди гоу, но никому из команды Цезаря от этого открытия легче не стало. Их связали по рукам и ногам, приволокли в центр, затащили в огромную квартиру в старом доме. Сначала хотели расправиться сразу, но тут кто-то признал в пленниках тех самых людей, за которыми они долго и безуспешно охотились. Ради такого случая следовало подождать босса. Их сложили штабелем в пустой комнате, у дверей поставили сторожа, запретив заходить внутрь — чеченцы боялись, что кто-нибудь сорвет зло раньше времени и испортит кайф остальным. Что делать? Ведь разделают на шашлык, как баранов... Веревки развязывали друг другу зубами, стараясь не издать при этом ни звука — дверь комнаты была приоткрыта, — абсолютно бесшумно выбрались через окно на узкий, сантиметров десять, карниз под окном. Вниз не смотрели — этаж-то

Пятый! — цепочкой прошли по карнизу до пожарной лестницы и залезли на крышу (под лестницей была такая помойка, что туда решили не спускаться). Нашли открытый чердачный люк, вышли в подъезд и на лестнице столкнулись с чеченцами, которые ездили за боссом.

На секунду оцепенели все — и чеченцы, и русские. Цезарь сориентировался первым: шагнув к главному, он ухватил его за лацканы кожаной куртки, со вполне реалистичной яростью прошипел в лицо: «Вот что я тебе скажу, многоуважаемый: Шамиль — мой друг, и он заставит тебя сожрать твои яйца за тот прием, который ты мне оказал». Потом отшвырнул чеченца, как тряпичную куклу, и зашагал вниз по лестнице. Бывшие пленники, разумеется, последовали за ним, не дожидаясь, пока чеченцы опомнятся.

Оказавшись в безопасности, Валера поинтересовался, кто такой этот Шамиль. «Откуда я знаю?» — с беспечной улыбкой отозвался Цезарь. «То есть?!» — «Ну, имя распро-страненное, наверняка у них в руководстве есть какой-нибудь Шамиль. Я от неожиданности не смог вспомнить ни одного из их авторитетов, поэтому ляпнул первое попавшееся имя. А если у них и нет такого — невелика беда. Этот парень, который желал на нас посмотреть, — не самый главный. Главный бы сам с места не сдвинулся, к нему повезли бы нас. А у них не слишком доверяют низшим чинам. Если он и не знает никакого Шамиля, то почти наверняка подумал, что я имею в виду самого большого босса, который настолько засекречен, что он ни разу о "ем не слышал. И наложил в штаны, представив себе, что его ждет за дурное обращение с другом такого человека».

Ближе к Новому году в их небольшой команде появился новый человек, возможностью пообщаться с которым они были обязаны бывшей Балериной пассии, Аленке. После ссоры с Яковлевым ей вдруг надоело работать — женщинам в этом отношении везло несколько больше, чем мужчинам, они знали намного меньше и могли при определенных обстоятельствах из команды выйти, — и она сочеталась браком с эксцентричным итальянцем, рассчитывая покинуть не только Цезаря, но и Союз. А перед отъездом предложила кандидатуру на свое освободившееся место — любимую путану Майора Викторию.

Выглядела та, безусловно, сногсшибательно. Обалденная блондинка с великолепной грудью и стройными ногами от этой самой груди, к тому же у нее были темно-голу - бые томные глаза, ухоженные нежные руки и приятный голос. Но, невзирая на все эти очевидные достоинства, Валера Вику сильно недолюбливал. Возможно, потому, что на словах она горела желанием работать, а наделе в первую очередь занялась устройством личной жизни.

С самого начала она принялась преследовать Сашку, причем совершенно не стесняясь невольных свидетелей. Тот терпеть не мог «служебных романов», поэтому на первом этапе Вика решила проявить себя неплохим работником. А затем вдруг превратилась в законченную хамку, из чего Валера сделал вывод: Цезарь сдался на уговоры. Далее Вика постаралась закрепить успех, на всех сейшенах и вообще при любой возможности сообщая знакомым девушкам Сашки о том, что она слишком серьезная для них соперница. Выглядело это, конечно, глупо, но Сашка только посмеивался — она же не ему устраивала сцены.

Таким образом, от возможных будущих соперниц она избавилась, но от этого ее положение не стало надежнее. Во-первых, Сашка не видел причины, которая заставила бы его ограничиться одной любовницей. А во-вторых, у него уже была постоянная подружка, Танечка, которая хотела от него не так много. По крайней мере, когда Валера заходил к Сашке и заставал ее там, она не напускала на себя надменный вид императрицы. Вике, судя по всему, она здорово мешала, но намекнуть Сашке о том, что не мешало бы ему бросить Танечку, она не осмелилась, придумав вместо этого простой, но, на ее взгляд, достаточно эффективный план.

Отдыхал Сашка, как правило, в компании Михаила, а тот встречался с близкой подругой Тани — Леной Муравич. Естественно, когда они собирались гульнуть, Михаил приглашал Лену, и не мог же Сашка взять с собой Вику! Отсюда следовал вывод, что Мишке тоже пора сменить подружку. На роль новой любви Михаила Вика присмотрела свою бывшую одноклассницу по имени Ирина. Высокая, как манекенщица, тонкая и изящная; с темными волосами, чуть удлиненным лицом, большими серыми глазами и мягким голосом. К тому же, что выяснилось позднее, с чувством собственного достоинства.

Это был первый и единственный случай на Балериной памяти, когда Цезарь «зевнул». Несмотря на то, что она значительно уступала Вике в яркости и экстравагантности, она вызывала гораздо большую симпатию, чем подружка. Мишка с первого взгляда распознал в ней редкий тип настоящей женщины, а когда Сашка соизволил к ней приглядеться, то было уже поздно: ее вниманием целиком и полностью завладел Соколов. Что же до цели, преследуемой Викой, то своего она не добилась: Сашка и не подумал разорвать отношения с Таней. А через неделю Вика поругалась еще и с Ириной, напомнив ей при всех, кому та обязана тем, что встречается с таким парнем, как Финист. Мишка заступился за новую подругу, но Ирина не замедлила добавить кое-что от себя, что вызвало окончательную ссору между нею и Викой.

А затем Валера стал свидетелем целого ряда катастроф в личной жизни. В ту зиму почему-то рушились пары, казавшиеся идеальными. Поругался со своей невестой Глеб, развелся с женой Лешка Аспирант, умерла от жестокого воспаления легких совсем молодая женщина — жена Севы Ватсона из отряда Слона. Эпидемия разводов, скандалов и смертей прокатилась по Организации, вогнав в подавленное состояние духа добрую половину мужчин. Глупо думать, что у мафиози только один интерес в жизни — деньги; личные неувязки их выбивают из колеи точно так же, как и остальных людей. И личное занимает в их жизни такое же место, как и утех, кто считает себя равнодушным к деньгам, к быту, к прозе существования.

Сопровождать Маронко во время его поездок по личным делам — в качестве водителя или телохранителя — было очень большой честью: это означало, что он доверяет человеку настолько, что позволяет ему стать свидетелем скрываемой ото всех стороны своей жизни. Обычно его возил личный шофер, часто — Александр или Михаил. Валеру Маронко приглашал раз десять, поэтому он знал женщину по имени Анна и представлял, что за отношения у нее с Маронко. Скромная учительница литературы могла в один прекрасный день стать женой Сергея Ивановича; его сыновья, похоже, ждали этого события с нетерпением.

Обычно их свидания носили радостную окраску, но в тот вечер все было иначе. Валера забират их из ресторана;

Они вышли угрюмые и подавленные, вею дорогу ехали молча. Валера сначала, как обычно, довез Анну до дома в Текстильщиках. Они вышли из машины, Маронко проводил ее, и Валера как-то сразу понял, что они попрощались навсегда.

Когда они ехали в Беляево, Валера силился придумать, как бы поддержать Маронко, но ничего путного в голову не приходило, поэтому он молчал. Тот заговорил сам, бросив будто в пустоту: «Как жестоки иногда бывают дети...» И, погодя, добавил: «Дочь запретила ей выходить замуж. Поставила мать перед выбором: или дочь, или муж. И ведь не маленькая, пятнадцать лет уже исполнилось. И, конечно, мать выбрала дочь». Он с явной горечью рассмеялся. А Валера чуть не заплакал, гак обидно ему было за Маронко. Из-за какой-то пятнадцатилетней эгоистки разбита жизнь двоих людей, а эта вертихвостка через три-четыре года выскочит замуж и мать забудет...

Откуда об этом узнали Матвеев и Соколов, для Валеры осталось загадкой, но на следующий день он повез их в Текстильщики. Дочь Анны видел только Мишка, он и узнает среди толпы подростков, возвращающихся домой из школы. Сашка выскочил из машины почти на ходу, растолкал всех, ухватил девчонку за локоть: «Пойдем-ка поговорим». К удивлению Валеры, дочь такой красивой женщины была страшненькой, хотя сходство с матерью было потрясающим; Сашку она не испугалась. Валере не был слышен разговор, но он прекрасно видел, как она строила презрительные гримаски в ответ на его слова. К ним подошел Мишка — эффект от его уговоров был тот же. Сашка начал злиться, и Валере показалось, что еще немного - и девчонка пожалеет, что на свет родилась. Все бы ничего, но ведь она была крестной дочерью Ученого, и за применение силы к ней он наказал бы любого, в том числе и своих сыновей, и она то ли знала, то ли догадывалась об этом.

В конце концов Сашка махнул рукой и пошел к машине. Дочь Анны продефилировала мимо, гордо задрав нос, он окликнул ее: «Свет, пойди-ка сюда». — «Не наговорился?» — ехидно осведомилась она. Сашка многообещающе усмехнулся. Не так, как он скалился на разборках, но ничего хорошего его улыбка не предвещала. Трезвомыслящий Мишка встал позади него, готовый в любой момент

Удержать вспыльчивого брата от опрометчивых действий. «Девочка, сейчас ты хорошо поешь. Но я бы посоветовал тебе запомнить получше и сегодняшний день, и то, что я тебе скажу. Тебе это даром не пройдет, не надейся, и через три года я заставлю тебя на коленях просить прощения у своей матери и моего отца». — «Может, еще и у тебя?» — «Это посмотрим». — «А почему через три года? А не прямо сейчас? Смотри, я ведь могу уехать куда-нибудь, покуда ты духу наберешься. Давай прямо сейчас, зачем откладывать?» — «А прямо сейчас ты настолько страшна, что с тобой даже разговаривать неохота. Говорят, что иногда девочки с возрастом хорошеют, так я подожду, чтобы меня не воротило от твоей физиономии». Девчонка вспыхнула и неожиданно ловко влепила ему пощечину. Он дернулся, но Мишка, державшийся начеку, втолкнул его в машину, пока тот не наделал дел. Сашка пыхтел и фыркал от возмущения, но вслух сказал всего одно слово: «Овца...»

Зато с Серегой, к которому намертво приклеилось прозвище Лекарь, история случилась позанятнее. Лара Далматова строила планы на его счет, и Валера с замиранием сердца ждал, когда же произойдет небольшой такой скандал, потому что Серега если и собирался жениться, то никак не на валютной путане. Размолвки начались с того, что Галька, ее сестра, насмерть разругалась с родителями из-за трехмесячного щенка колли. Хлопнув дверью для убедительности и засунув щенка за пазуху, Галя ушла из дома.

Отчаявшись помирить сестру и мать, не выносившую домашних животных, Лара позвонила Сереге, к тому времени снявшему однокомнатную квартиру неподалеку от Валеры, тоже в Ясеневе. Серега сделал благородный жест: «Всегда пожалуйста», Галька отправилась ночевать к нему, а Лара провела бессонную ночь в сомнениях: действительно ли он спит на кухне, как обещал, а не с Галькой?

Когда Галька и через неделю не вернулась домой, мама была согласна на стаю бродячих псов, не то что на одного маленького щеночка Колю. Лара извелась — она звонила Сереге по десять раз на дню, постоянно заходила. Серега уверял ее, что все в полном порядке, но Лара продолжала терзаться сомнениями. Через две недели Галина соизволила явиться домой. Однако, когда в конце января Валера зашел к Сереге, воспользовавшись своими ключами, то

Едва не наступил в темном коридоре на сильно подросшего колли. Сам Серега сидел в комнате на диване и шепотом утешал плакавшую навзрыд Галину. Валера догадался, что он тут лишний, и ушел к Сашке играть в карты.

Там-то его и настигла развязка в лице разгневанной Лары. Было похоже, что она поднималась бегом по лестнице — запыхалась, бедная. Чуть ли не с порога она объявила, что такого скота, как Серега, она в жизни не видала и что он ничем не лучше Майора. Нагло воспользовавшись тем, что Гальке после ссоры с родителями некуда податься, он заставил ее спать с ним.

Женщин Сашка за людей не считал, но он не позволял своим ребятам даже подумать, что им разрешено применять силу к женщинам. Ситуация требовала немедленного прояснения, и вчетвером — Саша, Михаил, Валера и Лара — они поехали к Сереге.

Дверь открыла уже успокоившаяся Галина. Сереги дома не было — пошел гулять с собакой. Галя извинилась за страшный беспорядок, царивший в квартире: она затеяла перестановку. Оглядевшись, Лара довольно-таки ехидно заметила: "Надо полагать, ты намерена остаться?», и эта фраза многое сказала непрошеным гостям. Сашка потребовал, чтобы сестры рассказали, что же произошло на самом деле, поскольку ни о каком насилии, видимо, речи не было. Услышав эти слова, Галя расхохоталась: «Дура ты, Ларка. Это тебя можно принудить, но не меня. Ишь ты — насилие... Что, ты не нашла другого способа отомстить Сереге, который тебя бросил, кроме как Сашке наябедничать? Надеялась, что он вломит Сереге как следует, не разбираясь, да?» Лара расплакалась, выскочила на кухню. Валере пришло в голову, что Серега в своих симпатиях был прав: общаться с Галей было значительно интереснее. И если уж на то пошло, то на роль жены рэкетира истеричная Лара никак не годилась. То ли дело ее сестра, не теряющая головы в трудную минуту, обладавшая суровым характером и неженской выдержкой? Что произойдет, если Серегу посадят, ведь никто из них не застрахован от подобных неприятностей? Галька спокойно будет ждать и пятнадцать лет, а Лара забудет о заключенном через два месяца.

Потом пришел Серега, побеседовал с Ларой на сильно повышенных тонах, она ушла в слезах. И выяснилось, что

Истинная причина скандала совсем другая. Галя ждала ребенка — Серегиного, — ее сестра и родители настаивали на аборте, она отказалась наотрез. Она считала, что успеет за-кончить училище до родов — основным аргументом родителей было незаконченное образование. Серега, когда Лара гневно высказала ему претензии, послал прежнюю подругу к чертовой матери и заявил, что Галя будет жить с ним, что он способен обеспечить семью и давно лелеет мечту стать отцом. Регистрировать брак им не имело смысла, ребенка он бы воспитывал, это однозначно, но у него до окончания института было слишком шаткое положение, чтобы связывать девушку штампом в паспорте. И если они решили жить гражданским браком, то это их личное дело.

Шли дни, последствия гигантских потрясений личного характера улеглись, сгладились, слегка подзабылись. Наступил относительно спокойный период. Многие ветераны Организации говорили, что вторая половина февраля и первая половина марта во все годы существования группировки были передышкой, в это время разборки случались редко, и даже менты дергали их лениво. Валера не имел никаких «темных» заданий, поэтому каждое утро уезжал на работу в контору кооператива, разросшегося до размеров небольшого заводика, и каждый вечер приходил домой. Ни

Дать ни взять — честный налогоплательщик...

* * *

Пасмурным февральским вечером Валера торчал дома и ломал голову: чем бы время убить? Свою очередную подружку ему видеть совсем не хотелось, от видака 1 лаза болели, тренировок в этот день недели не было. Напиться и нельзя, и не с кем. Судьба решила сама найти ему занятие. Раздался звонок в дверь.

Прихватив «кольт» и на всякий случай держа его за спиной (мало ли, если соседка увидит пистолет — неприятностей не оберешься), он открыл дверь. И оцепенел. На лестничной клетке стоял ухмыляющийся ВДВ, а за его спиной маячили еще четыре рыл;.

Сам по себе этот факт был не столь уж и удивителен. ВДВ знал новый адрес Яковлева, и Валера был бы оскорблен до глубины души, если бы ВДВ не навестил его, случайно залетев в Москву. Но всего неделю назад от него при

Шло письмо, и в нем не было ни намека на намерение покинуть пределы родного города.

— Вы так и будете на лестнице стоять? — осведомился он наконец.

«Афганская пятерка» протопала в квартиру; заперев дверь, Валера сунул «кольт» на палочку шкафа в прихожей — от ребят можно было и не прятаться. У ВДВ округлились глаза, он присвистнул:

— Лихо? И много у тебя таких игрушек?

— Парочка. Вторая побольше — как раз такая, с какими мы в Афгане в песочке играли. И не ори в коридоре об этом: стены тонкие, соседка услышит.

— Разрешения, естественно, даже липового у тебя нет, — сделал должный вывод Толик Чикарев.

— Откуда в ж...пе шоколад... Мужики, вы давно приехали?

— Только с поезда. Барахло в камеру хранения кинули — и сразу к тебе, — ответил Славка.

— Стало быть, жрать хотите.

— Как последние сволочи, — подтвердил ВДВ.

Все вместе набились в маленькую кухню; Валера предложил им порыться в холодильнике и сыграть в саранчу — интересная игра, когда гости в рекордно короткое время хоронят все съестные припасы хозяина в своих желудках. Гости деловито поставили на стол все, чем можно было поскорей убить голод, перекусили, решив, что ужин лучше перенести на более позднее время. Еду на столе сменили кофейные чашечки, привезенный ВДВ отличный коньяк и сигареты.

— Каким ветром в Москву?

— У-у, Валер, ржать будешь, — весело предупредил ВДВ. — В трех словах: ты был прав. Мало того, что мы прогорели — докатились до процесса заготовки впрок сухарей. В бега ударились.

— По поводу?

— На нас начали давить менты. Отобрали лицензию, лишили всех прав, нагнали толпу ребят из ОБХСС. Нам бабки нужны были — на откуп, сидеть-то за просто так не хочется. Мы и подрядились к нашим местным рэкетирам. Помогли им кое в чем — бабки их в Волгоград перевезли, все честь по чести, ни копейки не потеряли. Парудолжни-

Вожатая — любимая игрушка Майора. Господи, как же ее зовут? А, Вика! Виктория. Девушка с характером, весьма неглупая, и ей совсем неинтересно служить забавой для ту-пого Майора. Тем более, что он на «субботники» выдергивал ее чаще остальных. Внимание проявлял.

Часть пути они проехали молча. Саша безмятежно спат, и, глядя на него, Ватера искренне удивлялся — неужели это тот самый человек, который буквально два часа назад организовал образцово-показательную бойню

— И часто бывают такие разборки?

— Относительно редко. Я могу совершенно точно сказать, что в ближайшее время повторение нам не грозит.

— Почему?

— Мы захватили очень большую зону. Выгнать марьинских мато, территорию надо освоить, наладить бизнес. Этим будут заниматься уже другие люди, мы свое дело сделали. А вообще, разборки — вещь труднопрогнозирусмая. Приедет команда черт знает откуда и сразу лезет вверх. Таких нахалов не терпит никто, в Москве как минимум двенадцать сильных команд — их так и называют «черная дюжина», — и увеличение числа конкурентов не нужно никому. Приезжих «охотников» обычно просто вырезают, это устоявшаяся практика, и возражений ни у кого из москвичей не возникает. Другое дело, если команду кто-то пригласил — но тогда это можно рассматривать как увеличение состава за счет «лимиты». Или если «туристы» ведут себя цивилизованно и культурно — на таких тоже особенно внимания не обращают. Кстати, нас, если мы попытаемся закрепиться в другом городе, тоже попробуют перебить. Как в Киеве — год назад мы туда ездили с ребятами Слона. Собственно говоря, мы ничего особенного не хотели — туда сбежали наши бабки, то есть мы за своими капиталами посхати. И задели местную мафию. Так для того, чтобы поймать должника, нам пришлось полтора месяца воевать с местными!

— Не дешевле ли было оставить должника в покое?

— С какой стати? Мы же попутные бабки не упускали, да и контрибуция вышла неплохая. Плюс к этому сейчас мы в Киеве сходим за своих, в одной упряжке с местными успели поработать. А объединение двух даже враждующих группировок против третьей случается сплошь и рядом.

Мы, к примеру, не дружим с измайловскими, но, когда в Москву явились кавказские бандиты, мы помирились на время военных действий. Потом, когда причину перемирия ликвидировали, опять посрались. Правда, обошлось без трупов. А Сашку на разборки и так посылают крайне редко. Это сейчас, когда Хромой и Слон на юга уехали, вся черная работа плюс присмотр за их зонами на нас легла.

— А почему его на разборки не посылают? Не доверяют?

— Не в этом дело, — поморщился Мишка. — Он способен справиться с заданием любой сложности. Но он — секретное оружие Организации, он же изображает беспредельщика. Если он появится на «официальной» разборке, многие поймут, что сказки о его непричастности к делам Ученого шиты белыми нитками.

— А если все-таки приходится?

— Тогда он выезжает в маске и предстаатяется именем капитана «гвардии». Кроме того, он не способен вовремя остановиться, удержаться в рамках конкретного задания. При малейшей возможности он делает в два раза больше того, что ему поручено.

— Так разве ж это плохо?

— Это создает дополнительные сложности. Ему дают точно рассчитанное с учетом всех возможных последствий задание. А он своими действиями может вызвать нежелательный эффект. До сих пор удавалось держать ситуацию под контролем, но кто его знает, как оно повернется дальше? Взять сегодняшнюю операцию. У нас были четко оговоренные полномочия: только выбить марьинских из гостиницы. Эти его «уточнения деталей» — отсебятина. Фактически он отбил еще таксопарк. А двадцатый парк, между прочим, «пасется» в Шереметьеве. Чуешь, на что он замахнулся? Нас там хотят видеть меньше всего. Локальная операция при малейшей ошибке грозит перерасти в серьезную войну сразу с несколькими командами. Сашка отбил громадную зону, не подумав, кто ее будет держать. Расхлебывать эту кашу придется Лешке Аспиранту, и не один год. Можно, конечно, сделать вид, что нам достался один «Космос», но ведь кусочек-то Сашка отхватил лакомый. Естественно, этой зоной будут заниматься — раз уж отвоевано, надо деньги делать. Но возни предстоит много.

— Что еще я хотел спросить? Ах да! Он в баре Майору

Ков тряхнули — благо пушки у нас отобрать не успели. А они нас кинули. Мы, естественно, похватались за стволы, постреляли чуть-чуть, забрали свои бабки и пошли по домам. Ночью ко всем гости явились — менты с обыском на предмет хранения огнестрельного оружия и наркотиков. Ничего не нашли — мы пушки попрятали на всякий случай, так что им пришлось ограничиться подпиской о невыезде и отпечатками пальцев. Подержали три дня в КПЗ и отпустили. Ну, я после этого матери сказал, что мы впятером поехали пьянствовать на природу, шмотки необходимые взяли и рванули в Москву. Так ведь я перед самым отъездом еще и мента покалечил! Он, гад, в штатском был, я только потом, когда его вырубил, на документы глянул и офигел.

— В общем, вас надо спрятать? — уточнил Валера. — Андрюха, я, конечно, могу это сделать, вас ни одна ищейка не найдет, мало того — я это сделаю. Но это же не выход! Не можешь же ты всю жизнь прятаться, а под следствием да в розыске будешь хоть сто лет ходить.

— У нас другой план был, — сказал Антон. — Мы думали в Москве устроить привал, попривыкнуть после провинции к столице, а потом рвануть к Славке на родину, в Питер. У него там есть какие-то крутые приятели, мы хотели к ним присоединиться. Бабки заработаем, и тогда откупимся от мс нто в" ил и «липу» себе купим.

— А дальше? — прищурившись, спросил Валера.

— То есть? — не понял ВДВ.

— Ну, присоединитесь вы к этой бригаде, и дальше? Вместе с этой компанией хотите за решетку загреметь и пойти под расстрел? Букет-то у вас будет просто замечательный: и подделка документов, и оружие, и вымогательство, и убийства, да плюс к этому ваши собственные проблемы в Саратове. Я уже молчу о том, что питерские приятели при случае подставят вас, чтобы не платить за работу, — это излюбленный метод небольших команд. Вы это уже проходили в Саратове. Либо из вас вместе с ними сделает мокрое место группировка посильнее. Не надо фыркать, Слава, действительно сильные команды можно по пальцам пересчитать, и в Питере таких только две. Из какой команды твои приятели?

— Люди Мазуро.

— Тогда можете не тратиться на билеты, потому что в число крупных они не входят.

— Ты-то откуда знаешь? — нахмурился Славка.

— А я таксистом работал, слухи собирал, — ушел Валера от ответа на вопрос. — Иногда полезно знать больше других.

— Значит, бабки зашибем и уйдем от них, вот и вся недолга, — пожал плечами ВДВ.

— Не обольщайся. Запомни первое правило начинающего бандита: если группировка сильная, ты уйдешь из нее только в могилу; если слабая — вообще не связывайся. Вам лучше впятером бомбить.

— Думали уже. Первым делом, — хмуро кивнул ВДВ. — Но тут, понимаешь, одна тонкость: ни одно дело нельзя начинать без стартового капитала. Тем более — крутой криминал. Моментально у любого более-менее сообразительного человека возникнет вопрос: откуда у прогоревшего кооператора, каким являюсь я, завелись деньжата? Я уж молчу о том, что голыми руками много не сделаешь, а пушки мы оставили в Саратове. Нужно хоть что-то для начала. Оружие, тачка, убежище. Много чего нужно. А если этого нет, надо идти к кому-то под начало.

— Хорошо. Пусть даже так. Но почему именно рэкет? Существуют шабашки, халтуры, кооперативы.

— Яковлев, когда у тебя будут такие головные боли, как у нас, ты тоже начнешь думать о рэкете. Они единственные не сдадут нас в случае, если саратовские менты нас разыщут, — мы ведь потянем и их. Да у них это и не принято. Кроме того, у нас всех большое желание насолить ментам, и покруче. Знаешь, до армии я милицию уважал, думал даже — приду с Афгана, пойду покой мирных граждан охранять — ВДВ желчно засмеялся. — Хорошо, что я этого не сделал. Когда первый раз увидел мента, собиравшего взятки с рыночных спекулянтов, глазам своим не поверил. Подхожу, говорю: что ж ты делаешь? Ты зачем форму надел? Чтобы дань удобнее брать было? Рэкетир с погонами, ей - Богу. А у него глазки от жира заплыли, морду в три дня не обдрищешь. Валера, он меня чуть с землей не сровнял! Оскорбился, видите ли. Я согласен, мы парни грубые, резкие, мы жесткие, но ведь надо помнить, где мы были и что видели! Черт подери, мы ж воевали! И когда такой вот «страж»

Порядка начинает меня жизни учить... Е-мое, он всю жизнь прожил в оранжерее, он смерть если и видел, то по телевизору! Он ведь не из тех, кто по вызовам мотается, те взятки редко берут. И еще будет указывать мне, как себя вести?! Он будет меня с грязью мешать?! — ВДВ помолчал. — Не-ет, мы твердо решили: рэкет. А что? У нас готовая банда, мы можем небо с землей местами поменять и не вспотеть. Хочешь, тебя прихватим?

Валера засмеялся.

— Ну Тебя, честное слово. А тюрьмы не боишься?

— Если все по уму делать, то не попадешься, — веско возразил ВДВ.

— Ты хоть соображаешь, что тебя могут заставить делать все, что угодно?

— Блин, Яковлев, с каких пор ты стал трусом? — возмутился Жорка. — Или нас за дураков держишь? Мы что, крови не видели? А бабки вышибать за это время научились, не беспокойся.

Валера даже покраснел от негодования и чуть было не ляпнул, что получше их знает, что такое рэкет, но вовремя прикусил язык: он мог доверить им все, что угодно, но о роде своих занятий говорить не имел права, это была уже не его тайна. Вместо этого он хлопнул ладонью по столу и сказал:

— Ладно, хотите в мафию — ваше дело. Одно пожелание: потерпите недельку. Поживете у меня, в тесноте, да не в обиде. В Питер вам соваться ни к чему, я поговорю в таксопарке, может, кто-то знает в Москве ребят понадежнее. Но учтите: это на всю жизнь. Обратного хода не будет.

— Ага, — кивнул Антон и хитро осклабился: — Ма-аленькая просьба: поговори именно с тем, у кого «кольт» брал. Только не ври, что ты его у грузин на рынке из-под прилавка купил — у них таких вещей не бывает. Уж больно хороша пушечка. — И Ан тон мечтательно посмотрел в потолок.

— Слушай, а в самом деле, где ты ствол взял? — задал совершенно естественный вопрос Андрей. — И на кой он тебе?

Все замолчали, мгновенно сделав нужные выводы. Яковлев и сам понимал, что врать бессмысленно, — не дураки же они, в конце концов.

— Мужики, давайте договоримся: распространяться на эту тему я не буду. По крайней мере сейчас. Я не имею права сказать вам хоть что-то определенное. Это не моя тайна. Так что давайте ужинать, располагаться на ночь. Наберитесь терпения до того момента, пока я не найду людей, которые были бы заинтересованы в вас не менее, чем вы в них.

В принципе Валера мог бы этим же вечером созвониться с Цезарем, но он не стал торопиться. Теперь он мог признаться себе в том, что у него давно теплилась надежда привести в отряд Цезаря «афганскую пятерку». Они были проверенными и обстрелянными бойцами, с такими парнями любой почувствовал бы себя увереннее — эти нигде не растеряются и не струсят, эти не подведут, эти знают, как обращаться с оружием. Они не знакомы с «мирным» аспектом рэкета, но ведь об этом никто ничего не знает, пока не столкнется. Зато военное дело знают блестяще, да и в бизнесе не профаны.

Но этим вечером, после дороги, парни были взбудоражены и обозлены, они производили не самое лучшее впечатление, а Валера хотел, чтобы Цезарю хватило одного взгляда и пяти минут «собеседования», чтобы принять решение в их пользу. Все-таки не каждый день встречается «готовая банда», как сказал ВДВ.

Наутро Ватера, как обычно, поехат на работу, оставив десантников отсыпаться. Он выехат пораньше — с утра в контору часто заглядывал Сашка, и он хотел перехватить его, чтобы решить вопрос поскорее. Но получилось иначе. Когда Валера заглянул в кабинет Маронко — Сашку можно было поймать только там, — Сергей Иванович был один.

— Здравствуй, Валера, — кивнул он в ответ на приветствие.

— Сергей Иванович, Сашка сегодня будет?

— Нет, у него контрольная в институте. Позвони ему домой.

— А-а.

Валера собрался уходить, но Маронко остановил его:

— Подожди. Это хорошо, что ты зашел, потому что Дубов что-то опаздывает. Сейчас подойдет человек, отвези его в Шереметьево, а потом привезешь обратно.

Валера кивнул. «Человеком» оказалась довольно-таки интересная женщина бальзаковского возраста в дорогой шубе, подошедшая буквально через минуту.

— Вот, Надя, твой водитель, зовут его Валера.

— Надежда. — Она по-мужски прямо посмотрела ему в глаза, протянула руку для рукопожатия, потом повернулась к Маронко: — Сергей, мне обязательно возвращаться к тебе из аэропорта? Мне бы хотелось освободиться пораньше, у меня дочь заболела, я внука к себе забрала.

— Я думаю, проблем не будет. Ватера даже может довезти тебя до дома, а портрет и документы оставишь ему. Он надежен.

Надежда оказалась неразговорчивой, и за всю дорогу они обменялись едва ли десятком фраз. В аэропорту он поставил машину на стоянку, вместе с Надеждой прошел в здание; в одном из залов ожидания навстречу ей поднялся парень чуть постарше Валеры, совершенно открыто передал сумку с чем-то угловатым. Значит, посьшка не крими-нального плана, если они так спокойны, сделал вывод Валера.

— А документы? — требовательно спросила Надежда.

— Все там. Брось, Надя, все честь по чести. Я же знаю, что ты не для себя покупала, ты не увлекаешься живописью. Небось опять для Маронко, а его обманывать мне что-то не хочется. Себе дороже выйдет. Кстати, я знаю человека, у. которого есть еще один портрет этой дамочки, но художник неизвестен, да и качество похуже. Зато стоит в три раза дешевле этого, — парень показал на сумку. — Если его интересует не определенный художник, а дама, можно навести справки, но думать надо побыстрее, потому что клиент намерен картину продать.

Надежда задумалась.

— Я позвоню тебе... в понедельник. Пойдет?

— Нормально. Ты ничего не забыла?

Надежда, предварительно заглянув в сумку с посылкой, извлекла из сумочки конверт. Парень, не проверяя и не пересчитывая купюры, сунул конверт за пазуху.

—До понедельника? — спросил он. - Да.

Когда они выехали на шоссе, Надежда спросила:

— Валера, вам не трудно будет отвезти меня в Тушино?

— Нет проблем.

— Только я вас очень попрошу: поосторожнее с картиной. Это подлинник, она стоит больших денег даже по меркам знатоков, но для Сергея она имеет личную ценность.

— Не волнуйтесь.

Надежда покинула его на Туристской улице, и в контору Валера вернулся один. Поставил машину в гараж, принес сумку в кабинет Маронко, хотел уйти.

— Валера, — негромко окликнул его Маронко. — Не хочешь взглянуть на то, что ты привез?

Он остался. Сергей Иванович осторожно распаковал небольшую картину, положил на стол; Валера подошел ближе. С полотна на него смотрела молодая, лет двадцати пяти, женщина в темном платье.

— Моя прапрабабушка, — пояснил Маронко. — Лопухина.

— Не родственница той, которая в Третьяковской галерее висит?

— Совершенно верно. Моя мать была дворянкой, и именно поэтому всю жизнь отец, имея неплохие способности, оставался простым рабочим — на что в те времена мог рассчитывать человек, женившийся на дворянке? Его даже в партию не приняли. Хорошо хоть, что под репрессии не попал.

— Интересно, может ли еще какая-нибудь группировка похвастаться тем, что ее лидер — дворянин? — усмехнулся Валера.

— Это не такая уж редкость, как могло бы показаться на первый взгляд. Среди наших доморощенных мафиози попадаются дворяне. Но вот принц есть только у нас.

— Принц?! Настоящий?

— Да. Перспективы стать королем у него нет, поскольку он незаконнорожденный, да и семейные традиции... Но в его жилах течет королевская кровь.

— Интересно, кто бы это мог быть... Я не слышал об этом.

Сергей Иванович засмеялся.

— Как ни странно, этого человека ты очень хорошо знаешь. Это твой непосредственный начальник.

— Сашка?!

— Именно так. Видишь ли, считается, что его отец пропал без вести много лет тому назад. В Сашином свидетельстве о рождении в графе «отец» стоят данные постороннего человека, отчество он поменял на образованное от моего имени, а фамилия материна. Но если говорят, что человек пропал без вести, то это лишь означает, что его плохо ищут, потому что совсем бесследно человек исчезнуть не может. Это противоречит законам физики. И мне без особых трудов удалось разыскать его. Загадочная личность его отец. — Сергей Иванович откинулся на спинку кресла, усмехнулся. — Даже слишком. Один из самых опасных бандитов Турции. По официальным данным, был казнен шестнадцать лет назад, а на самом деле он является одним из китов южноамериканского наркобизнеса.

Ватера присвистнул.

— Так что если память поколений действительно дает о себе знать, то Саша стал преступником не случайно, а по генетической программе. В его семье все мужчины до еди-ного были либо пиратами, либо бандитами, все женщины — принцессами. Сашина бабушка, например, пакистанская принцесса, отличавшаяся необыкновенной красотой, прабабушка — любимая дочь арабского султана. Обычай похищать принцессу был нарушен лишь Сашиным отцом, хотя и не до конца — на Сашиной матери он так и не же-нился. А родоначальником клана был один из сыновей турецкого султана, женатый из политических соображений на венгерской принцессе. Может быть, ничего бы и не слу-чилось, но папа вдруг воспылал страстью к невестке. А дама попалась с норовом, возьми да и пырни ножичком любвеобильного свекра. Не насмерть, но крови много было. Сын, испугавшись, что гнев родителя падет прежде всего на его голову, той же ночью прихватил молодую жену, годовалого ребенка и подался в пираты. Вот так. Я специально рассказал тебе об этом, потому что сейчас Саша отнесся безразлично к известию, что его родной отец жив, но через пару лет может опомниться. Ты быстрее разыщешь его отца, если воспользуешься моими данными, а не будешь начинать с нуля.

Валера тщетно искал в лице Сергея Ивановича следы недовольства или огорчения тем, что у одного из его приемных сыновей обнаружился родной папаша. Тот был абсолютно спокоен. Может, он привык к этой мысли? Ведь об этом не два дня назад узнал. Но Сашка... Как все сошлось: королевская кровь, замашки диктатора, прозвище императора, высокое положение в мафии и генетическая тяга к криминалу. Бывает же такое...

Вечером, не заезжая домой после работы, он отправился к Цезарю, кратко поведал о злоключениях ВДВ. Тот слушал, опустив глаза, с безмятежной физиономией, на которой не мелькнуло и тени заинтересованности.

— «Пальчики» у них сняли? — уточнил он, когда Валера высказался.

—Да.

— Фигово. — Он закурил, задумался. — Вообще-то, кто его знает, это не Москва. Ладно, попробую замять их дело. И кто будет платить за твоих приятелей, если я договорюсь изъять дело?

— Я. Мне бы не хотелось, чтобы они связывали себя долговыми обязательствами с кем-то еще, а между собой мы всегда договоримся.

— Не сомневаюсь. И что они собой представляют как люди?

Вопрос, характерный для Цезаря — остальные спросили бы, что умеют делать. Валера с жаром принялся расписывать ребят. Андрей Воронин по прозвищу ВДВ был старше остальных на полгода. Свое прозвище получил в Афгане за то, что непомерно гордился принадлежностью к этому роду войск. Слушая рассказы солдат о каких-то неполадках в других войсках, фразу строил примерно так: «Вот мы, б...ь, ВДВ, такой х...и не допустили бы». В конце концов кто-то не выдержал: «Кто это — мы? Мы, Николай Второй? С каких это пор ты себя во множественном числе именовать начал? Говорил бы уж: вот я, ВДВ...» Все заржали, и Андрея с тех пор и в лицо, и за глаза называли ВДВ. Ему самому это льстило.

В Афгане он был старожилом. Пользовался непререкаемым авторитетом среди рядовых, основанным на стремлении к дисциплине и справедливости, на дембель ушел старшим сержантом. Мог влепить по уху что «телу», что «деду», если было за что. Очень любил воспитывать новичков, приучая с первых часов на чужой земле к мысли: «Дурень, здесь война, а не кино снимают». Валера первое время с ним сильно не ладил, уверенный, что тот выслуживается. Как-то раз ВДВ кинул в него «маленький» камешек и снисходительно-издевательски напомнил, что зевать дома надо, в теплой постельке, а в Афгане лучше не ртом хлопать, а глазами. Валера вспылил, наговорил гадостей, ВДВ основательно приложился ему по челюсти. А ровно через три дня, в рейде, Валеру ударил по плечу сорвавшийся со скалы камешек. Случайное совпадение, но он собрался, подтянулся, насторожился. И первым обнаружил засаду. Тогда он понял, что ВДВ вовсе не сторонник дедовщины, и больше не удивлялся, что тот с гордостью носил лычки — они были получены за действительные заслуги. Уж что-что, а воевать ВДВ умел, и о людях, находившихся рядом, не забывал никогда.

Славка Шведов, уроженец Ленинграда, был самым спокойным и самым пессимистичным из пятерки. Хладнокровный и рассудочно-смелый, он был любитель тщательно взвесить все шансы, поколебаться — если имелось время на раздумья. Раз приняв решение, не менял его, твердо придерживаясь выбранного пути.

Антон Левчук и Жорка Эльштейн, два неразлучных приятеля. На первый взгляд немыслимая дружба — хохол и еврей. Наперекор всем национальным предрассудкам эти двое явно не могли обходиться друг без друга, каждый готов умереть за другого и доверить ему самое дорогое. Прекрасно дополняли друг друга до идеального целого.

Толик Чикарев — самый низкорослый из пятерки. Калмык из Элисты, маленький, подвижный, постоянно над чем-то посмеивающийся. Настоящий кладезь анекдотов и шуток, что не мешало ему быть самым метким стрел кбм и лучшим снайпером части. Часами мог лежать без движения — камнем прикидываться.

— Неплохие ребятки, — равнодушно обронил Саша.

— Саш, им криминал нравится. И они ужасно нетерпеливы.

— Ну и что? Криминал многим нравится.

— Я бы поручился за них.

— Во-первых, ты сам в команде без году неделя, хотя и не имеешь ни одного прокола. Во-вторых, повторишь ли ты свою рекомендацию, помня про Артура?

Валера невольно содрогнулся при упоминании о муж

Чине с бесстрастным, застывшим лицом, киллере-интеллек-туале. Конечно, если парни не выдержат испытания или предадут, вместе с ними погибнет и Яковлев — как реко-мендовавший их. Да только сомнительно, чтобы ВДВ мог подвести, не говоря о предательстве.

Поэтому Ватера отбросил всякие сомнения.

— Я согласен хоть день и ночь под прицелом ходить.

Саша помолчат.

— Значит, ты за них ручаешься головой. И ждать им неохота. Судя по твоим словам, эту банду надо куда-то пристроить. Но куда? Можно, конечно, к Хромому или к Аспиранту, им твоего слова будет достаточно. Но что-то мне мешает сделать это, не могу я с легким сердцем предложить Хромому хороших ребят. Не те у нас с ним отношения. А у Аспиранта им покажется неинтересно, а значит, полной отдачи от них не будет. Можно к Слону, но он без проверки берет только после моей рекомендации, а я ничего не могу сказать о людях, которых даже не видел. Проверяет он долго.

— А к нам? Пусть со всеми проверками. Я берусь уговорить их ждать сколько нужно.

Саша усмехнулся.

— Ты забыл про «пальчики». Я таких не беру вообще.

— О, ч-черт, — простонал Валера.

Идиот, надо было поговорить с ВДВ, когда он приезжал к нему в Саратов. Хотя у него тогда дела шли блестяще, он бы не стал слушать... А теперь поздно.

— Валер, тебе не приходило в голову, что у них желание заниматься криминалом может сохраняться лишь до тех пор, пока не уладятся их дела с ментами?

Валера промолчал, поскольку у него были такие же подозрения.

— Давай-ка мы сделаем так: замну я каким-нибудь образом их дело, и тогда будем смотреть.

Да, наверное, это было самым разумным решением проблемы.

— Не говори им пока ничего. Посоветуй немного пожить в Москве, отдохнуть, развлечься. От себя далеко не отпускай. К кому они в Питер собирались?

— К Мазуро.

— Не имеет смысла, — категорично сказал Саша.

— Ему жизни на полгода осталось. Его Солдат теснит. Арсений неделю назад звонил, сказал, что Мазуро забросил всю работу и сорвал ему заказ. Ругался очень сильно — я впервые слышал, чтобы Арсений крыл кого-нибудь трехэтажным матом, как заправский сапожник. Так что пусть остаются в Москве, они могут потребоваться в любой момент.

Момента, однако, пришлось ждать целую вечность. «Афганская пятерка» недоумевала — по какой причине Яковлев тянет время, они бы уж давно устроились в Питере. Валера вынужден был отделываться недомолвками. В конце концов, когда ВДВ всерьез намылился уезжать (надоело сидеть на шее приятеля), Валере пришлось сознаться, что кое с кем он поговорил, но этот товарищ никогда не дает ответ сразу. И про Мазуро добавил. ВДВ приуныл — прежние планы оказались нежизненными, а что скажут в Москве, одному Богу известно.

ВДВ с парнями болтался в Москве почти три недели, когда наконец позвонил Александр и предложил Валере приехать к нему, прихватив пятьдесят тысяч долларов. По-няв, что он сдержал слово и замял дело, Ватера сорвался и поехал в Коньково.

Настроение у Матвеева было замечательное. Посмеиваясь над формулировками, он увлеченно перелистывал подшитые в толстую папку с надписью «Дело» бумаги — развлекался. Валера отдал деньги, тот захлопнул папку.

- Забирай. Это уже макулатура. Твои приятели тоже свободны. Если хотят, могут вернуться в Саратов и даже начать свое дело — никаких воспоминаний о каком-то Во-ронине и иже с ним в правоохранительных органах не осталось.

— А отпечатки пальцев? — осторожно спросил Валера.

— Все здесь. Здесь собран вообще весь компромат на них со всех инстанций. Поэтому так дорого.

Валера вздохнул с нескрываемым облегчением.

— А если они не захотят возвращаться в Саратов?

— Это их личное дело.

— А если они все-таки решат заниматься криминалом?

Саша помолчал.

— Если решат... Значит, решат. Ни к измайловцам, ни к чеченцам я их попросту не пущу — мне не хотелось бы

Наткнуться на команду с таким уровнем подготовки в самый неподходящий момент.

— Значит, к нам?

— Яковлев, не задавай дурацких вопросов и не уточняй двадцать раз элементарные вещи. Естественно, к нам. Лучше упустить деньги, чем стоящих людей.

— К Слону?

— Возможно. А возможно, и нет. Я намеренно собирал весь компромат, а не просто добивался закрытия дела. Не хотелось связывать себя в момент принятия решения такой ерундой, как их испорченная репутация. Поэтому я и подчистил им биографию. Посмотрю на них в деле, так-то, на улице, я их видел, хотелось бы посмотреть, каковы в работе... Там видно будет.

— И что мне им сказать?

— Ну, если они упрутся на криминале, то пусть готовятся к проверке. Я разговаривал с отцом, испытание они будут проходить в «гвардии». Я часто прихватываю «гвардию», может, подвернется возможность поработать вместе до того момента, как я решу, куда их пристроить. В этом случае им надо приехать в контору к десяти утра. Василий подъедет, заберет их. Если им захочется чего-то поспокойнее, то отец готов взять их в охрану — их бывшие клиенты дали им отличную рекомендацию. Тогда раньше полудня им приезжать не стоит, с утра никто их не станет оформлять на работу.

На прощание Валера задал вопрос, давно мешавший ему спать спокойно, — что Саша думает о наличии у него родного отца. Тот пожал плечами:

— А ничего. Валера, человек, который шлялся где-то столько лет и не подавал вестей о себе, — не отец. Отец — тот, кто воспитывал. Нет, мне, конечно, льстит, что я потомок королей и султанов, но и только. Никаких сыновних чувств по отношению к Алияру — это что-то вроде прозвища моего родителя — у меня не предвидится. Я не знаю, существует ли что - то, за что я мог бы его уважать. Отцом я считаю Сергея Ивановича. Даже если Алияр соизволит показаться в Союзе, в чем я сильно сомневаюсь, я при нем буду обращаться к отцу так же, как и без него. Все права на меня как на сына Алияр потерял.

— Почему? Может, он хотел приехать, а обстоятельства...

— Да какие, к чертовой матери, обстоятельства?! Алияр бежал с виселицы, власти, чтобы не позориться, объявили его казненным. Я понимаю, пару лет, которые он провел в Пакистане у своей матери, ему действительно не стоило никуда высовываться. Но потом он выехал в Штаты, он американский гражданин, свободно разъезжает по миру! Побывал даже в Турции, в том самом городе, где его «казнили», а детей навестить не посчитал нужным! Это не все: отец полгода — полгода! — назад послал запрос. Алияр получил его, ему письмо отца передали из рук в руки, и не отреагировал никак. Вот это уже свинство. Я сказал отцу, что при любом раскладе он может рассчитывать на меня как на сына.

Домой Валера летел, как на крыльях. Дело он отдал ребятам, которые пришли в состояние вполне понятного восторга. Вопросов, почему так долго тянули время, ни у кого больше не возникало. Как и желания возвращаться в Саратов. «Пройденный этап», — коротко сказал Славка. Все гораздо больше интересовались людьми, проделавшими такой трюк. Валера вздохнул:

— Люди как люди... Бслясвская группировка. Пол-Мос - квы держат, несколько сотен людей в составе. Сильнейшая команда Москвы, да и в Союзе она вторая или третья. Эго действительно серьезный народ, не то что ваш Мазуро. Занимаются они всем, что приносит прибыль, в том числе и легальным бизнесом. Готовы взять вас к себе. Хотите — в легальную охрану, хотите — в качестве боевиков. Бабки в любом случае приличные.

ВДВ поскреб в затылке.

— М-да, заманчиво. Ватер, мы тут не один раз прикидывали, что почем. И думаем, что рэкет был бы предпочтительнее. Как-никак, это военизированная структура, это нам привычнее. Осточертела штатская разболтанность, суетливость, безответственность. Яковлев, думай сюда: бросай ты свой кооператив и айда с нами! Будешь разведчиком, как мечтал. Мы им там всем покажем, как нато работать.

Вот тут Ватера не выдержат, расхохотался.

— ВДВ, это не я с вами пойду, а вы за мной! Это только так называется, что я в кооперативе работаю.

— И в каком же качестве? — недоверчиво спросил Антон.

— Тем самым разведчиком. Между прочим, нечто вроде офицерского чина имею. А «кольт», который вам так понравился, я в качестве «диплома» после «учебки» получил. Вам, если решитесь, тоже придется месяц или два на положении испытуемых ходить. «Учебка» обязательна для всех.

— Ни фига себе дело поставлено, — покачал головой Толик. — Почти армия — разведка, чины, учебка. ВДВ, кажется, твоя «мечта идиота» сбылась. А как насчет медалей за доблесть?

— В денежном эквиваленте. Но это ерунда — у нас свой полигон в Подмосковье есть. Андрюха, каково? А в том отряде, где я, еще и «сухой закон». Как тебе уровень требований кдисциплине?

— Рассказывай, — потребовал ВДВ. — Считай, что присягу на верность вместе с подпиской о неразглашении военной тайны мы дали.

— А что рассказывать? Сами все увидите. Тем более, что я не знаю, в какой отряд вы попадете. Тот отряд, где я, пока только набирается, но уже самый престижный. У нас самые высокие требования к людям.

— Не ссы, прорвемся, — сказал ВДВ. — Что у вас особенного?

— Да все, начиная с внешнего вида и кончая тем, что у нас спецназ. Даже форма есть, это наше изобретение, нигде больше вы такого не увидите.

— Покажи! — раздался единодушный возглас.

С некоторой гордостью Валера достал из шкафа униформу: куртку, штаны, маску, закрывавшую все лицо.

— А не проще вместо маски чулок носить? — удивился Толик.

— Нет. Она жесткая и от ножа защищает.

— Неплохо, — одобрил Жорка. — Вид, как у гангстера из западного боевика. Еще бы бронежилет...

— Он в прихожей лежит. Ну, какие у нас еще отличия... Оружие не только у нас хорошее — у всей группировки. Стволы — какие хочешь, у нас монополия на торговлю оружием. Вот еще что: у нас единственный отряд, где нет ни одного судимого или ходившего под следствием человека. «Загнутые» пальцы и блатной жаргон не приветствуют

Ся, на вас будуг смотреть, как на идиотов, если начнете под уголовников косить. Работаем только в перчатках, так что ни одна собака не знает, какие у нас отпечатки пальцев. Почему Сашка и колебался так долго — из-за того, что у вас снимали «пальчики». Сашка — это командир нашего отряда, — пояснил Валера.

— Сколько ему лет? — деловито спросил Жорка.

— На два года моложе нас. Фыркать не надо — мозги у него будь здоров, позавидовать не стьщно. Это же он отмазывал вас от ментов. Он младший сын босса, а его старший брат, Мишка, при Сашке в качестве советника. Босс, кстати, с них дерет похлеще, чем со всех остальных. Самые сложные задания дает, и попробуй не справиться.

— Он только ценные указания раздает или сам куда-то выезжает? — спросил Славка. Видимо, ребят смутил возраст Александра.

— Это нормальный полевой командир. Зря я вам сказал, сколько ему лет. Поработаешь с ним месяц — и не поверишь, что ему. не сорок. Он не прячется за спинами. Мало того, сам не дурак подраться. Как бы его вам описать... Детина под два метра ростом, вечно лохматый, хитрый как черт, в быстроте реакции с компьютером поспорит, наглый, как журналист скандальной хроники... В Москве его панически боятся. В общем, у него прозвище Цезарь, и он его оправдывает.

Валере было ужасно обидно, что ребята засомневались в способностях Александра. Он с таким жаром убеждал, что его командир — лучший из всех, что если работать, то только с ним, а ребята не верили... Валера махнул рукой — поварятся пару недель в этой среде, сами все поймут.

Утром они вышли из дома все вместе. ВДВ с парнями пошли прогуляться по городу — до назначенного им времени оставался час... Вечером они забрали от Валеры свое барахло, сообщив, что им определено другое место для проживания. У Организации было несколько квартир, по которым или прятати кого-нибудь, или расселяли гостей из других городов. Скорее всего, «афганскую пятерку» раскидали по этим адресам.

Время от времени они по одному или по двое заскакивали к Валере, скупо делились впечатлениями; никто не жаловался, все вроде было в порядке. С Цезарем они не ветре-

Чались, но ВДВ через пару недель уже изумлялся: что это за чудовище? Ведь молодой, а рассказывали о нем... Пряча довольную улыбку, Валера пояснил, что слухи — это детские сказки по сравнению с тем, чем он занимается на самом деле.

Столкнулись в работе они в апреле; как и было обещано, десантники проходили испытательный срок в «личной гвардии» — бойцами, согласно выбранной специальности, — очень часто используемой Цезарем для поддержки. Март, а значит — отпуск, закончился, вновь начались вылазки. Саша выезжал мало — страсти в Москве благодаря чеченцам были накалены, и его появление могло спровоцировать небольшую войну.

Вопреки ожиданиям, первым в разборку ввязался Слон. Самый уравновешенный из всех бригадиров, он никуда не лез; сидя в ресторане в центре, болтал с приятелем. Охрана, разумеется, у него была — четыре человека. Проводив приятеля, решил позвонить из ресторана жене, и тем же аппаратом приспичило воспользоваться какому-то чеченцу. В результате небольшого спора чеченец сказал что-то вроде: «Ну, ты, рыжая обезьяна, уноси свою жирную задницу, пока я ее не продырявил». Слон, очень удивившись такому бахвальству, опустил ему на макушку кулачок размером с двухпудовую гирю и сломал шею. После чего, прикинув, что уйти безнаказанно не успеет, вызвал подкрепление и забаррикадировался во внутренних помещениях ресторана. Только он успел запереться, как набежало человек соок чеченцев, вооруженных до зубов и злых, будто Слон у каждого в младенчестве соску-пустышку спер.

Поздно вечером Валера был выдернут из дома по тревоге. Минимальное время на сборы — переодеться, схватить разобранный автомат и два запасных рожка, — и через десять минут он уже летел на такси в Коньково. Там пересел за руль «девятки». Димка, видимо, торчал у Саши, потому что ждать его не пришлось, а Серега подсел к Валере в такси еще по дороге в Коньково. На перекрестке Профсоюзной и Нахимовского проспекта они дождались Мишкиной «шестерки», через две минуты подошел Глеб, и вшес тером на двух машинах они рванули в центр. На подступах к кабаку состыковались с Василием, капитаном «гвардии»; среди его людей Валера углядел «афганцев», но даже поздороваться времени не было. Пока он собирал автомат,

Саша распределил людей на три группы: одну возглавил сам, другую отдал Василию, а третьей командовал ВДВ. Валера угодил в группу Цезаря и заметил, что он сделал знак Чикареву и Шведову. Понятно. Можно готовиться к тому, что на их плечи ляжет самая тяжелая часть операции. Так и оказалось — они прошли через центральный вход.

Прорыв оказался молниеносным. Горцам нельзя было отказать в смелости, но они не ожидали ни спланированной атаки, ни той ярости, с которой дрался Цезарь. Валере показалось, что тот ни разу не выстрелил после того, как дал очередь над головами, зато проломил чей-то череп прикладом автомата.

Освобожденный Слон невозмутимо сказал: «Надо же, я и не ждал вас так скоро»; Цезаря гораздо больше интересовало, имеется ли в этом заведении водопроводный кран. Оказалось, он во время ужина наелся мяса с таким количеством перца, что от жажды охрип. Всю дорогу мечтал о том, что выкинет чеченцев и попьет водички вволю. Изумленный ВДВ шепотом спросил у Валеры: «Он всегда такой?» Так же шепотом Валера ответил: «Мы уже привыкли». Это было правдой: Цезарь, со всей серьезностью относясь к разборке, в то же время мог думать о совершенно посторонних вещах — о футболе по телевизору, о несданном зачете, о том, что его бабы достали. Как ни странно, на ходе операции такие мысли не сказывались никак.

А через несколько дней после стычки — Валера точно знал, что в этот период Цезарь много общался с «афганцами», знакомясь, — на квартире у Саши происходила «тор-жественная церемония». На этот раз «табельные» «кольты» были вручены пятерым десантникам. ВДВ было объявлено, что он является старшим, что-то вроде офицера. Так маленький отряд Цезаря за один день увеличился вдвое. Теперь их было одиннадцать человек, привычных к войне и к ее законам.

КОГДА ДЕД МОРОЗ ПРИХОДИТ ЗА ПОДАРКОМ

Уборка — дело нудное, но жизненно необходимое. Особенно после переезда. Подбодрив себя таким образом, Саша принялся наводить порядок в третьей комнате. Новая

Квартира ему ужасно нравилась, он долго искал подобный вариант. Целых полтора года выжидал, как ни тяжело ему было мириться с теснотой его однокомнатной квартирки в Конькове.

Квартиру нашел Толик Васин, его однокурсник, который с первых дней заделался кем-то вроде управляющего делами Матвеева, — связи у него были потрясающие, мог звезду с неба достать, причем за умеренную цену. И когда Толик позвонил ему, Саша своим ушам не поверил: три комнаты — все изолированные, лоджия, телефон, четвертый подъезд и седьмой этаж шестиподъездного двенадцатиэтажного дома... Помня о том, как Яковлев забрался в квартиру Пеликана, Саша перестраховывался. Квартира должна располагаться в среднем подъезде, на среднем этаже, дом в центре жилого массива — чтобы попасть в квартиру можно было только через дверь.

Толик, естественно, сразу после звонка Матвееву отправился уточнять детали и согласовывать взаимные требования и пожелания. Семья из трех человек, родители-пен-сионеры и взрослая дочь, хотели или две однокомнатные квартиры, или квартиру и дом в ближнем Подмосковье. Саша не пожалел времени, лично съездил к ним; используя все мыслимые средства убеждения, заверил их, что лучшего партнера для обмена им не найти. Ведь у него имелась прекрасная квартира в трех минутах пешего хода от «Коньково», а если бы они согласились подождать месяц или полтора, то был бы еще дом в любом выбранном ими населенном пункте. Пенсионеры поудивлялись, но желаемое место жительства назвали. Толик сбивался с ног, проклиная Матвеева, а Матвеев проклинал советскую систему, не разрешавшую просто взять и купить понравившуюся квартиру... Хорошо хоть с домом таких проблем не возникло, его можно было купить как дачу. В конце концов дом нашелся; купчую, как и формальности обмена, оформили в кратчайшие сроки. Сколько Саше денег пришлось выложить — страшно вспомнить... Но квартира стоила этих усилий.

Ключи он получил в июле, но переселился только в ноябре, несколько месяцев пришлось торчать у Мишки. За это время квартира подверглась полной переделке, что Саша с юмором назвал «небольшим косметическим ремонтом». У Толика глаза на лоб полезли, когда Саша предоставил ему длиннющий список строительных, отделочных и прочих материалов, необходимых для ремонта. Он менял все, начиная со входной двери и заканчивая оконными стеклами; Толик растерянно бормотал: «Ну где я тебе достану бронированное стекло такого размера...» А Саша не хотел, чтобы до него добрались, обстреляв окна квартиры с близлежащих крыш, поэтому решил заменить внешнее оконное стекло на бронированное. Лоджию он — памятуя о том же Пеликане — застеклил, причем рамы на лоджии, как и на остальных окнах, были только декорированы деревом. Тонкие планки скрывали металл. Все замки на рамах окон и балконной двери укреплены, все двери внутри квартиры цельнодеревянные - никакой фанеры! — и все снабжены замками. Исключение составляла лишь дверь в гостиной, она была с витражом. Входную дверь он менял без малейших сомнений, остановив свой выбор на оригинальной и надежной конструкции: на усиленной коробке были повешены две двери, разделенные раздвижной решеткой, причем внешняя дверь — стальная. По всей Москве такие двери можно было по пальцам пересчитать.

Два месяца в квартире возились рабочие, взбудоражив население всех окрестных домов — что за шишка прописалась в Ясеневе? Когда квартира стала похожа на сейф — чтобы попасть в нее без ключей, пришлось бы проламывать бетонные перекрытия, — началась внутренняя отделка. Перестилали паркет, белили потолки, переклеивали обои, меняли электропроводку и сантехнику. Телефон Саша провел в кухню и во все комнаты — чтобы, заслышав звонок, не нужно было тащиться через всю квартиру. Потом привезли мебель, ковры, люстры и прочее. И в середине ноября Саша справил новоселье.

Нельзя сказать, чтобы народу было маю — его бригада, правда, в неполном составе, Слон с женой, Артур и, конечно, отец. Сашу всегда поражало, как тот в свои пятьдесят семь лет ухитряется не выглядеть чуждым элементом в молодежной компании. Но и ребята тоже держались молодцами: невзирая на отступление от «сухого закона», они не позволили себе ни малейшей фамильярности. Впрочем, за этих парней Саша абсолютно не волновался: это были его ветераны, никло из ребят, пришедших после ВДВ, на ново

Селье не попал. Тогда же за Сашиным отрядом закрепили официальное название — ясеневское крыло...

А потом он занялся исключительно обживаннем новой квартиры. Он переставил мебель в гостиной: приглядевшись, решил, что первоначальный вариант был не самым удачным. Позвонил Диане в Австрию; договорились разводиться в феврале. Под конец разговора Саша попросил жену привезти какой-нибудь красивый комбинезон на мальчика семи-восьми месяцев. Диана слегка опешила: «Ты теперь папа?» Саше пришлось объяснять, что это крестник.

Крестник у него был замечательный — сын Сереги Лекаря и Гали Далматовой. Звали его Максимом, был он огненно-рыжий и очень крепкий. Саша улыбался, вспоминая все перипетии этого события года.

Поскольку ни у кого в отряде детей еще не появилось, всем было жутко интересно, и все завидовали Сереге. А эта семейка — хотя они не были расписаны, но оба носили об-ручальные кольца и жили как обычная семья — без видимого волнения готовилась к появлению Максима. Галька успела защитить диплом в медучилище, Сергей Иванович помог получить ей однокомнатную квартиру, правда, без телефона, но — свою и тоже в Ясеневе. Точно в срок Серега отвез ее в роддом, а дальше...

Как только дверь за Галькой закрылась, все спокойствие Сереги улетучилось. За три дня до этого Саша предоставил ему отпуск на месяц, так Серега явился к нему и чуть ли не со слезами умолял немедленно отправить его куда-нибудь, чтобы у него голова была занята и он не терзал себя мыслями, что Галька может умереть. В конце концов Саша накачал его снотворным и уложил спать; Мишка, у которого Саша жил в то время, не возмущался. Однако, как только Серега уснул, его беспокойство передалось Саше и Мишке. Они полночи звонили в роддом, ничего не выяснили, вскочили ни свет ни заря — и опять за телефон. В одиннадцать часов им сообщили, что Далматова в пять утра без осложнений родила здорового мальчика. Они тут же растолкали Серегу.

А через два дня они поехали в роддом. Конечно, к Гальке их не пустили, тогда Серега пошел на хитрость. Он, оказывается, взял с собой халат, маску и шапочку; в кустах пере - оделся, они обошли здание кругом и нашли открытое окно

На втором этаже. По плечам Серега забрался внутрь, как кошка; отсутствовал он более часа и выходил уже внаглую через главный вход. Физиономия у него была счастливой и слегка изумленной: «Мужики, у меня парень — рыжий».

Крестили Максима в младенчестве, в крестные отцы Серега позвал Сашу, а крестной матерью стала Ирина, Мишкина подруга. Народу на крестинах было огромное количество, новоявленного папашу поздравил даже Артур-ава-р и ищик.

Достаточно большое количество праздников и веселых событий вовсе не означало, что дела оказались заброшены. С мая и до середины лета был наплыв действительно стоящих ребят, и Саша, недолго думая, одного за другим набрал еще десять человек. Однако в конце июля на новичков начат жаловаться ВДВ — мол, все прекрасно, но, хоть они и после армии, в военном деле ни черта не понимают. Стрелять умеют, некоторые — как Димка Чех — еще и довольно метко, в хорошей физической форме, головы умные, но «школы» явно не хватает. Саша шутя предложил ему самому заняться их обучением: «ВДВ, хватит ныть. Сам не знаешь, как с этим бороться? Спроси у Яковлева, где наш «полигон» находится, бери всех, кого считаешь нужным, и езжай. Учи их сам». С чувством юмора у ВДВ дела обстояли плохо, потому что шутку он принял всерьез, собрал десятку новобранцев, позвал «афганцев», кроме Яковлева, и уехал на неделю. Саша не стал говорить, что пошутил — было интересно, что из этого выйдет.

Чикарев потом рассказыват, что поначату новички посмеивались над ВДВ; он слушал, слушал, потом ему надоело, он рявкнул, и все как-то разом осознали, что чины в Организации даются не ради смеха. Кое-кого пришлось учить при помощи зуботычин; гонял их ВДВ основательно, и фантазия у него была бурная. А порядок поддерживали суровые «афганцы». ВДВ говорил: «Если вы думаете, что рэкетиру достаточно иметь много наглости и ствол, знать несколько приемов рукопашного боя, носить кожаную куртку и ездить на «Мерседесе», то вы сядете через пару месяцев или вас перебьют чеченцы. Рэкетир должен уметь все: спать вполглаза, работать в полную силу в любых условиях, постоянно быть начеку, если он хочет жить долго, счастливо и на свободе». Вернулись они страшно измотан

Ные и обозленные; но через четыре дня поздно ночью ВДВ опять отдал приказ в двадцать минут собраться и ехать на полигон... Делать нечего — новички ругались, но подчинились.

Жаловаться на ВДВ, как ни странно, не ходил никто — все себя мужиками считали, что ли? Тем не менее до Саши доходили слухи, что ВДВ — настоящий садист, не дает ни спать, ни жрать и по ночам занят тем, что придумывает лишние мытарства своим людям. Слухи с каждым разом становились все страшнее, и Саше в конце концов стало интересно, чему же на самом деле учит ВДВ.

А учил он весьма занятным вещам: захват и освобождение заложников, побег из плена и охрана пленных, методика боя, методика нападения и отступления, расстановка засады и избежание оной, захват и удержание строений — на территории полигона стояли какие-то полуразрушенные бараки, где они и тренировались, — освобождение зданий от противника, действия в одиночку, в группе и в нескольких группах и еще очень многому. И все это — с голыми руками. ВДВ уверял, что безоружный человек может и должен быть гораздо опаснее вооруженного, что в условиях города преимущество имеет тот, кто умеет обходиться без стрельбы, что победить с оружием в руках гораздо проще, если умеешь побеждать без него. Что главное не то, как ты вооружен, а то, как сильно ты хочешь победить.

Потом он принялся учить их в городе на стройках — приучал бесшумно занимать многоэтажные здания, опознавать друг друга в темноте по силуэтам. Таскал их каждую ночь; парни выглядели совершенно измочаленными, но Саша молчал: ВДВ воевал и знает, что делает. Нал Сашей смеялась вся Организация — мол, Цезарь думает, что рэкетир обязательно должен быть солдатом, тренирует команду суперменов, а им это никогда и не потребуется. Они же НС будут вести полномасштабную войну, а отстреляться от тех же чеченцев не гак уж и сложно. У них нет настолько серьезных противников, чтобы им понадобились боевики с таким уровнем подготовки. Саша ничего не говорил, думая, что через три года его маленькая бригада будет стоить отрядов Хромого и Слона, вместе взятых.

В начале сентября к нему явился неожиданный гость — Артур-аварийщик. Саша, как и все остальные, его сторонился: наемные убийцы остаются чужаками даже среди своих. Но, в отличие от многих, не испугался, зная одну особенность поведения киллера: если тот намеревался убить, то жертва его не видела. Если же он позволял увидеть себя, то ничего дурного от его визита ожидать не стоило. Поэтому Саша удивился, но не обеспокоился; может быть, Арлур изнывал от одиночества и ему захотелось пообщаться с живыми людьми — с кем не бывает?

Оказалось, Артур заинтересовался нововведениями Цезаря. Он почитал себя дальновидным человеком и понимал, что наличие такой немногочисленной, но мобильной и мощной бригады в Организации необходимо. И совсем хорошо то, что они встали на этот путь сами, без особого распоряжения Ученого. Саша ломал голову: Аргур неспроста хвалит его, что же ему нужно? Выяснилось это очень не скоро: Артур был любитель испытывать терпение собеседника. Саша невозмутимо вел великосветскую беседу, не проявляя излишнего любопытства, потом пришел Мишка, они втроем немного поспорили на отвлеченные темы, и лишь после этого Артур соизволил изложить цель своего визита.

Он предлагал свои услуги в качестве наставника. Он долго приглядывался и к самому Цезарю, и к его бригаде и загорелся идеей: принять участие в создании самой неор-динарной и неуловимой бригады «совка». Когда-то давно Артур работал учителем, считался талантливым и хотел бы вновь вернуться на это поприще, но в ином качестве. Он имел колоссальный и разносторонний опыт, хотел бы передать его именно Цезарю, но с одним условием: обучение не всей команды, а десяти-одиннадцати человек по выбору Саши. Артур полагал, что обучение в больших группах не дает должного эффекта, а его ученики могли бы сами в процессе общения передавать знания остальным.

Саша пожал плечами: да, конечно, это очень интересно и надо попробовать, но в глубине души он сомневался, что его парням нужен опыт аварийщика. Тем не менее он собрал свою десятку ветеранов.

Артуру не пришлось выслушивать насмешки и рявкать, чтобы добиться нужной дисциплины. И никакого отношения к «заказным» убийствам эти уроки не имели. Если хо-тите, это была чистейшей воды теория рэкета, да и не толь

Ко его. Три с лишним часа ребята слушали его раскрыв рты.

Господи, чего он только не знал! Психология жертв и преступников, умение правильно рассчитать психическую атаку, актерское мастерство — способность перевоплощаться, носить маску, лгать. «Если вы хотите, чтобы в вашу ложь поверили, вы обязаны свято и искренне верить в нее сами». Умение по-настоящему держать язык за зубами, которое достигается не ужесточением наказаний за болтовню, а отсутствием желания откровенничать, самообладание, искусство общения, поиск предателей и идеологическое переубеждение, дача взяток и вербовка убежденных сторонников, умение привлечь внимание и остаться незамеченным — последнее особенно было нужно Яковлеву, — правильная оценка сил как противника, так и своих. Психология различных слоев общества, умение быть своим в любой среде. Плюс к этому Артур знал историю почти всех раскрытых крупных преступлений, мог показать, где именно совершил роковую ошибку тот или иной преступник, почему его поймали.

Перед следующим занятием Саша заменил одного из слушателей. Его телохранителю было не слишком интересно, а вот Чех производил впечатление способного парня. Хоть и новичок. Пожалуй, для него занятия с Артуром были полезнее, чем для Дмитрия.

Каждый раз после урока Артур задерживался. Втроем — Артур, Саша и Мишка — они могли разговаривать хоть всю ночь. Память у Саши была великолепная, а того, что ему рас-сказывал Артур, он еще ни от кого не слышал. Артур учил его командовать. «Саша, через несколько лет под твоим командованием будет самая оригинальная команда, какую только можно придумать. Это очень большая сила, поскольку каждый человек в ней, являясь частью общего — неотъемлемой частью! — останется личностью. Так запомни: очень важно иметь такую силу, но еще важнее, чтобы твой противник знал о ней. Его надо заставить бояться применения этой силы, но пускать ее в ход необязательно. Достаточно запугать противника, и ты. достигнешь большего эффекта, чем если бы ты обрушил этот бронированный кулак».

Именно под впечатлением от уроков Артура Мишка

Начал разрабатывать новую философскую систему — философию преступления. Как только он не называл свою работу! И «Идеологическая платформа мафии», и «Настольная книга профессионального рэкетира», хотя организованным формам преступности он уделял не так уж и много внимания.

Саша был наблюдательным человеком и не мог не заметить, насколько изменились его люди. Во-первых, во всех вылазках они держались иначе. ВДВ мог обозвать своих боевиков обормотами, но уже не жаловался, что тратит больше времени на объяснения, чем на сам налет. И штатскими их не называл. Одно удовольствие было с ними работать — действовали слаженно, четко, гладко, как хорошо отрегулированная машина. Во-вторых, после «учений» отряд стал гораздо сплоченнее, уже не наблюдалось четкого разделения на ветеранов и новичков. И в-третьих, люди научились молчать. Наметившееся отчуждение между ясенсвским крылом и основным составом Организации усилилось, стало глубже после того, как разнесся слух об их частых встречах с Артуром. Пожалуй, это был последний слух, исходивший из Ясенсва.

Создавая разделительную полосу, Саша преследовал вполне определенную цель. Он не хотел быть расстрелянным по приговору суда, а добиться этого можно только в том случае, если никто даже не догадается, чем именно занят Цезарь. Кстати, теперь его все чаще в лицо называли Кровавым; все были уверены, что Артур должен передать ему свои полномочия аварийщика, для этого же Цезарь переучивает своих людей. Его боялись заранее.

Конечно, новых аварийщиков из них никто делать не собирался, но ведь отряд создавался как спецназ, а Саша до этих пор занимался только рэкетом и перебранками с остальными группировками. И, наконец, в октябре они вспомнили, что они универсалы. Наглые, среди бела дня, кражи со взломами, грабеж, разбой, угоны, мошенничество... За короткое время «послужной список» людей Цезаря разнообразился, засиял всеми цветами радуги. Зато ни одного убийства не было. Ухитрялись обходиться без жертв, оставаясь невидимками.

Отец и Артур восторгались — надо же, какой сильный отряд у Цезаря получился, а никто не задумывался над тем,

Какая воля и сколько сил понадобилось, чтобы удержать этот отряд в подчинении... Это ведь не бессловесная сила, это живые, сообразительные и своенравные люди. И очень гордые. Всех их надо объединить, всем и каждому доказать, что командует Цезарь не по праву сына босса, а по праву самого способного. Последнее время он следил не за своими людьми, а за тем, как бы не ошибиться самому. Свои же ошибки, как известно, замечать куда сложнее чужих...

Зазвенел телефон. Саша направился в гостиную, где у него стоял АОН, глянул на табло. О боги, опять Вика... Как же она его задолбала! Танька хоть глупее, зато в крутые не рвется и не пытается разобраться во всех тонкостях его двойной жизни. Поколебавшись, он поднял трубку. - Да?

— Привет, Сашуля, — раздался приторный голос. Почему Вика считала, что ему нравится этот тон?

— Привет.

— Я надеюсь, что оторвала тебя не от важных дел.

Он засмеялся.

— Ты оторвала меня от одного из самых важных в жизни каждого человека дел.

— Никак ты не один?

— Один, как перст. Я занят уборкой своего жилища. У меня неделю руки не доходили, так что я воспользовался первым свободным вечером.

— А-а... — Она не то на самом деле была разочарована, не то под разочарованием прятала радость, что «ее» обожаемый Цезарь не дал ей повода для ревности. Второе вернее. — А я мечтала, что мы сходим куда-нибудь вечером...

— Ничего не выйдет, Вика. У меня нет прислуги, я сам себя обслуживаю, и если я пойду развлекаться, то никто за меня не уберется. А у меня еще стирка.

— Послушай. — Она оживилась. — Давай я помогу тебе? Я все-таки женщина и с домашними делами справиться могу.

Да уж, валютная путана — в роли бесплатной уборщицы; Саша еле удержался, чтобы не фыркнуть. Надо быть Цезарем, чтобы позволить себе такую роскошь. Но вслух, разумеется, сказал другое:

— Вот именно потому, что ты женщина, я и не могу позволить тебе делать за меня грязную работу.

— Работа не бывает грязной, грязными бывают люди, сам говорил, — не отставала Вика. — Что ты каждый раз упираешься, в самом деле?

— Вика, сегодня я Намерен заниматься домашними делами, а потом по-человечески выспаться, — резко ответил он. Последнее время она позволяла себе слишком много. — В твоих услугах на эту ночь я не нуждаюсь.

Как он сейчас жалел, что год назад подпустил ее слишком близко... Хотя, надо отдать ей должное, в постели она просто великолепна. Может, пусть приедет? Хоть ужин при-готовит, пока он с уборкой и стиркой покончит. Ага, а потом он на лекциях спать будет?

— Вика, ты готовить умеешь?

— Н-ну, как... Я, конечно, не шеф-повар...

— Ты можешь что-нибудь сообразить на ужин, чтобы мне на кухне не возиться?

— Могу.

— Тогда приезжай.

Наверное, Вика была счастлива. Все мужики — от отца до его парней — удивлялись: как он может так обращаться с женщинами? А Саша удивлялся — как женщины это терпят? Сам он не стал бы даже разговаривать, услышав такой тон. А они — ничего. Пожалуй, это был один из немногих случаев, когда Саша был согласен с Хромым: если люди позволяют себя унижать, значит, им это нравится.

Нет, конечно, в мире существовали женщины, достойные уважения, Саша знал нескольких таких, но ни с одной из них ничего не имел. Из девушек, близких ему по возрас-ту, это, во-первых, была Галя Дал матова, во-вторых, Ира Сормова, Мишкина любовь. А в-третьих, Снежана, секретарша начальника гаража в отцовском кооперативе, которую Валерка зазывал на роль шпионки. У нее, кстати, неплохо получаюсь. Снежана была лесбиянкой, что не мешало ей принимать приглашения в ресторан чуть ли не от всех мужчин, работавших в кооперативе. К некоторым она теряла интерес сразу же, после первой попытки поцеловать ее, а с некоторыми — как с Сашей - - у нее завязались дру-жеские отношения. Саше нравилось болтать с ней, нравилось перебрасываться колкостями и остротами, нравилось

То, что она не воспринимала его как объект сексуального влечения...

Трель дверного звонка. Ага, это Вика явилась. Саша открыл тяжелые двери; золотистые волосы Вики были припорошены снегом.

— На улице опять метет?

— Да. Мокро, грязно — фу. И снег сыплется... Боже, на кого ты похож?

— А что такое? — искренне удивился Саша.

Он непонимающе разглядывал свое отражение в большом зеркале, висевшем в коридоре. Вид как вид: футболка, старые драные шорты, шлепанцы. Ноги волосатые, это да, но ведь он мужчина, и было бы странно, если бы у него шерсть не росла решительно повсюду. Волосы, достигавшие уже середины спины, повязаны банданой — чтобы не пачкать их лишний раз, в руке — пыльная тряпка. Самый рабочий вид. Но Вике было смешно. Сама она приехала в таком платье, будто они в американское посольство на ужин собрались. Это она на кухне возиться в вечернем туалете станет.

— Что за пиратский платок у тебя на голове?

— Бандана. Валеркины панки подарили ее мне летом вместе с курткой.

— У тебя курток мало, что ты принимаешь такие подарки?

— Вика, — проникновенно сказал он. — Я до такой куртки даже додуматься не мог, а в продаже их точно не бывает. Это не куртка, это шедевр. Ты видела, в какой Витька летом щеголял? А у меня еще круче.

Валерка приспособил наиболее шустрых и сметливых панков, в том числе и своего старого приятеля Виктора, в качестве осведомителей. Панки мотались по всей Москве, собирали слухи, сообщали Валерке. При Организации они состояли «внештатными сотрудниками», о группировке не знали ничего, зато вся группировка знала о них, и все по-ражались: как Яковлев ухитряется выжимать из них кучу полезной информации? А-а, говорил Яковлев, подход надо знать.

Вика панков недолюбливала. Она тоже непосредственно подчинялась Яковлеву, работая на сборе информации, и не понимала, какая может быть польза от «сброда недоносков». А Саша прекрасно знал, что в богемную среду слухи просачиваются очень быстро и оттуда еще быстрее разлетаются по Москве. Кроме того, панки абсолютно ни у кого не вызывали подозрений, зато сами высматривали решительно все. Бывали, конечно, и у них свои проблемы; Саша как-то снизошел до помощи им, вспомнив, что ему не так уж и много лет и он в своих симпатиях отдает предпочтение далеко не попсе. Тогда была большая запланированная драка металлистов и панков с гопниками у «Горбухи»; ради прикола панки сообразили Саше, Мишке, Яковлеву, Антону и Жорке соответствующий прикид. Помахались от вольного, гопоту, как обычно, разогнали, и панки на радостях оставили им живописные тряпки.

Вика морщилась; что бы она понимала в колбасных обрезках... «С панками, между прочим, оттянуться можно, как доктор прописал, а вот что с тобой делать?» — подумал Саша и отправил ее на кухню, а сам вернулся к уборке.

Когда он через полчаса зашел на кухню, она деловито суетилась у плиты. Нашла передничек, разобралась с продуктами; наверно, ее прикалывало хозяйничать в его квар-тире — создавалась иллюзия, будто жена готовит еду мужу. Саша хорошо знал ее мечты, но держал на своих обычных «трех условиях» — любовь без сплетен, надежд, последствий. Первое условие соблюдаюсь только Таней, остальные обожали делиться впечатлениями от Кровавого Цезаря — как и чем они с ним занимались. Его фантастическое равнодушие никого не удивляло: к нему привыкли и в него не верили. Вика, к примеру, считала, что он стесняется признаться ей в любви, а то бы они давно поженились. Да уж, такая любовь пылает в его робком сердце, что дальше ехать некуда. И без Вики он обойтись не может, как собака без бокового кармана.

За ужином она «прозрачно» намекала, что Саша — как любой другой мужчина — жить не сможет без женского присмотра. «Вот и найди себе любого другого, а меня оставь в покое», — кивал Саша, будто соглашаясь. Они перешли к чаю, и он попросил Вику достать с полки блюдо с маленькими пирожками.

И кто же их пек? — ревниво спросила она.

— А я. Мне утром нечего было делать, вот я и подумал:

«Дай-ка сам себя побалую». Серьезно, я пироги люблю. Только не с картошкой.

— Ты хочешь сказать, что умеешь печь пироги? — изумилась Вика.

— И не только. Вика, .мы, мужчины, конечно, жить без женщин не можем, но только не в плане быта. Мужики все делают лучше женщин, и если не делают, то исключительно из-за собственной лени. А уж я-то, как и мои парни, сам себя обиходить могу запросто, мне иногда просто жаль время терять.

Вика предпочла перевести разговор на нейтральную тему, отложив выяснение животрепещущего вопроса — какой пол лучше? — на более удобный момент. Ей не тер-пелось побыстрее залезть в постель, а Саше не терпелось побыстрее отделаться от нее.

Он, мягко говоря, лукавил, утверждая, что ему не нужны женщины. Как нормальный здоровый мужчина, Саша очень даже хорошо относился к сексу. Но тщательно скрывал свое слабое место — если бы та же Вика знала, сколько ему на самом деле нужно, чтобы насытиться, она бы принялась играть на его инстинктах, не вылезая из постели. Саша вовсе не стремился давать женщинам оружие против себя — он же не пропускал ни одной юбки, — поэтому притворялся, будто в ночных забавах заинтересована одна Вика, а он вроде как жалеет ее. Впрочем, его сильно выручала неспособность привязаться к какой-то одной девушке — если она начинала показывать норов, про нее можно было забыть. Других желающих хватало, и звать не надо — сами напрашивались.

Институт он едва не проспал. Вика с утра передвигалась, как сонная муха, Саша извелся, подгоняя ее. Она не против была бы остаться, но он не позволил: ее потом не выгонишь вообще. Едва ли не силой вытащил ее из дома, довез до стоянки такси — времени завозить по месту жительства у него уже не оставалось. Но, несмотря на спешку, на первую пару он все-таки опоздал.

Опоздания у него случались гораздо реже, чем прогулы, и Таня Кудрявцева, его бессменная соседка, шепотом удивилась, что это с ним случилось.

— Да у меня хватило ума поехать на машине, — также

Шепотом ответил он. — Знал бы, что на улицах такое безобразие творится, поехал бы на метро.

Таня быстренько пересказала ему утренние институтские сплетни; Саша одним ухом слушал ее, другим — преподавательницу. Скандал местного значения — первокурсница влюбилась в физрука вдвое старше ее, соблазнила его и забеременела — можно считать завершенным. Решился - таки он жениться на ней, а ее не отчислили, как поначалу хотели. Зря, подумал Саша, и ее надо было выгнать, и его уволить. Мерзкий мужик; девчонки рассказывали, какие гадости от него можно услышать. Да и та красотка хороша, нахальная до предела. Она поступала дважды, первый раз ее отчислили за неуспеваемость после зимней сессии, в этот раз она придумала способ удержаться. Надеется, что ей как жене преподавателя будут послабления. Ладно, черт с ними, они два сапога пара, пусть лучше друг друга грызут, чем окружающих.

Сзади его хлопнул по плечу Лешка Акимов, он оглянулся, растерянно обвел глазами аудиторию. Толик Васин делал непонятные знаки, показывая номер «Московского комсомольца». В конце концов Саша догадался, что Толик интересуется, читал ли он свежий номер. Саша отрицательно помотал головой — из-за недавнего переезда прессу по подписке он не получал. Привстав и сильно наклонившись вперед, Голик передал ему газету.

Саша развернул ее и обомлел. На первой же полосе, внизу, в рубрике «Срочно в номер»: «Разгромлена беляевская группировка». У него потемнело в глазах, строчки прыгали. Черт подери, почему ему не сообщили?! «Вчера днем на территории малого предприятия «Миф»... В результате тщательно спланированной операции... 19 членов беляевской группировки...» 19 человек?! Откуда столько... «Изъято 15 единиц боевого огнестрельного оружия...» Идиоты, у них что, трех минут не нашлось, чтобы избавиться от оружия? «Главарь — 34-летний москвич, нигде не работающий Леонид Кизимов...» А кто это? Вроде бы он ни разу не слышал этого имени... Саша обалдело хлопал глазами, пока не вспомнил, у кого была «липа» на это имя, и едва не подпрыгнул на стуле. Лешка Аспирант! Лешка?! Да быть того не может, он же осторожный, дьявол... И как получилось, что девятнадцать человек накрыли одновременно? Вместе

С Лешкой?! Какого х... он сам делал в этом сраном «малом предприятии»?! У него же большой отряд, это не Цезарь, который катается сам, потому что его людей можно по пальцам пересчитать. И какого черта они днем в таком количестве куда-то поперлись? Днем, да еще в МП — там пятерых за глаза хватит, это же не разборка...

Толик, выполнявший зачастую подозрительные — типа бронированных стекол — заказы Матвеева, конечно, знал о его подпольном бизнесе. Одними глазами он спрашивал, что тот по этому поводу думает; Саша выразительно развел руками, показывая, что впервые слышит, вернее, читает о таком провале. Газетой заинтересовалась Таня; Саша мо-ментально сложил ее, передал обратно Толику, покосившись на свою соседку. Толик понимающе кивнул — если она начнет его расспрашивать, отчего Матвеев так изменился в лице, он что-нибудь соврет.

Едва дождавшись конца пары, Саша сорвался с места, бегом рванул в раздевалку; в «аляске» нараспашку добежал до машины. Забыв о том, что дороги покрьггы снежной кашей и вместо отцовского кооператива можно приехать в морг, он гнал как сумасшедший. Его заносило на поворотах, один раз задел-таки столб — на правом крыле «девятки» осталась вмятина, — но его это не задержало даже на минуту.

Подлетев ко входу, он бросил машину незапертой — здесь все знали, чья это тачка, и обходили ее стороной, — проскочил через проходную и рванул к кабинету отца. И остановился — в приемной уже было человек десять. Хромой, Слон, «гвардеец» Василий, их звеньевые, Яковлев и ВДВ. Не успел Саша отдышаться, как влетел Мишка, также сорвавшийся из унивсра.

— Слушайте, на самом деле Аспиранта взяли или он кому-то лишнюю корочку одолжил? — спросил Саша.

Хромой кивнул и выругался не хуже заправского грузчик;!, потом сказал:

— Что за проклятый отряд? Как сглазили... Сперва Лысый подставил всех, теперь Аспирант пол-отрада посадил и сам сел.

Вопрос, как он оказался в «Мифе», волновал всех. И никто не знал достоверных подробностей. Хромой помнил, что туда неделю назад ездили три боевика Аспиранта со

Звеньевым. Но что они в таком количестве делали там вчера, не знал никто.

— А почему не сообщили сразу? — возмущался Саша. — Почему я, да и не только я, почему мы все должны узнавать через сутки и из газет?

— Никому не сообщили. Не только твоей команде, — хмуро откликнулся Слон. — Мало того, я вчера ушел от Ученого почти в полночь, он тоже ничего не знал. Все утром в «МК» прочитали. Спасибо прессе, хоть они просветили.

— А не могло быть такого, чтобы Аспирант поехал по собственной инициативе? Поехал и напортачил? — спросил Мишка.

— Вполне возможно, — сказал Хромой. — За себя могу сказать, что я о таком задании не слышал. На последнем совете этого не было. Если только ему Ученый тет-а-тет не поручил, как Цезарю, — ехидно добавил он.

— Не говори ерунды, — поморщился Слон. Ему всегда действовали на нервы наскоки Хромого и Цезаря друг на друга. — Это самоволка. Ясно же написано было, что менты готовились к захвату. Сомневаюсь, чтобы Ученый с его интуицией послал их в западню. Кто-то подставил их, по - моему.

— А чего мы ждем? — спросил Мишка.

Яковлев, сидевший на тумбочке, кивнул в сторону двери.

— Там Артур. Они уже два с половиной часа беседуют.

При упоминании этого зловещего имени на мгновение

Повисла тишина, все переглянулись. Слон крякнул с досады:

— Эх, черт побери, когда у нас стукачи переведутся... Ну точно, кто-то продает, сейчас решают, кто именно. Б...дь, уже до самого верха добрались. Мужики, я не понимаю, ну почему братва на своих же стучит? Что, хреново живется?

— Шкуру, наверное, спасают, — высказался Анатолий Белый, заместитель Хромого, пожал плечами. — Придурки, неужели не понятно, что стукача все равно вычислят? И тогда верняком прибьют.

В этот момент распахнулась дверь кабинета. На пороге стоял непривычно бледный Артур.

— А, все уже собрались, никого вызывать не надо, — обвел тяжелым взглядом всех присутствующих. — Борис, Шура и Саша, вас просят.

Похоже на экстренный совет; Саша зашел последним, запер дверь, устроился на своем любимом месте — в углу, возле окна. В помещении витал запах сигар Артура, на столе стояли два коньячных бокала. Нет, вряд ли речь шла о задании, если отец ради беседы с Артуром пренебрег своим здоровьем — спиртное ему было категорически запрещено. Тут все гораздо серьезнее. И Артур не ушел, сидел здесь же. Может, он занял место Аспиранта?

— С обстановкой все знакомы? — спросил Маронко.

— Когда стало известно об аресте? — поинтересовался Хромой.

— Мне об этом сообщил Артур, поскольку я не выписываю «Московский комсомолец». На данный момент кое-что изменилось и прояснилось. Арестованы только те, кто не успел избавиться от оружия, то есть одиннадцать человек во главе с Алексеем. Восемь человек отпущено под подписку о невыезде.

— Каким образом на них вышли? — недоумевал Слон. — Опять нас продали?

— Нет, — покачал головой Маронко. — На этот раз предателей нет. Эта операция от и до спланирована на Петровке. Алексей совершил несколько крупных ошибок подряд, и теперь нам не открутиться так просто. Неделю назад началась работа с директором «Мифа», все переговоры велись на удивление сдержанно, никаких угроз и прочей чепухи не было. Тем не менее директор настолько перепугался, что обратился в милицию. Подробности захвата и, в частности, причина появления там Алексея мне неизвестны. Первая его ошибка — занялся самодеятельностью. То ссть о его выезде я не знал. Мало того, я посоветовал ему повременить, на месяц отложить работу в «Мифе», но он все же поехал. Вторая его ошибка — неправильно спланированная и проведенная операция. Если уж решил устроить погром, так надо было делать это с умом. Как выяснилось, Алексей неплохой делец, но отвратительный военный. И третья ошибка — сопротивление при задержании. — Маронко начал злиться: — Сколько можно повторять, что это недопустимая глупость? От милиции можно откупаться, можно скрываться, им можно лгать, но ни один нормальный человек даже грубить им не станет! Их больше, за ними государство. — Он вздохнул. — В результате под суд пойдут все

Девятнадцать человек, минимум половина получит срок свыше восьми лет, и минимум трое — расстрел.

— Почему? — спросил Хромой.

Ответил ему Артур:

— При задержании они начали отстреливаться. Результат: у Алексея двое погибших и семь раненых. С другой стороны — девять раненых, причем трое из них сейчас в реанимации в тяжелом состоянии, и четверо убитых. Из них — трос ментов, двое в Склифе, один убит наповал. Думайте сами, какие могут быть последствия.

Идиот Аспирант, думал Саша. Ну, правильно — стрелявшие по ментам будут расстреляны, их спасти не удастся. На них менты все зло выместят. Так ведь еще террор начнется — стрелять начнут по малейшему поводу, и не в воздух, а на поражение. Сам Аспирант скорее всего к стенке пойдет. А не дай Бог до кого-нибудь допрет, что не всю группировку взяли... На Ученого выйти — проще пареной репы. Улик против него нет, но это в любом случае будет крахом.

— А самое неприятное — на Петровке хорошо известно, что Алексей не крайняя инстанция, — продолжал Маронко. — И что численность группировки превышает число задержанных. Естественно, достигнутый успех их не удовлетворяет.

Все молчали, напряженно выискивая выход из ловушки. Первым заговорил Хромой. Медленно, ни на кого не глядя, он сказал:

— За такие ошибки люди платят жизнью или расплачиваются всю жизнь. Аспирант должен взять все на себя. Он должен убедить следователя, что он лидер.

— Щура? — Маронко повернулся к Слону, тот кивнул в знак согласия. — Саша?

— Если известно, что он не главный, то этот номер не покатит. Следователь сделает вид, что верит, мы успокоимся, а Петровка будет действовать. Нет. Всю ответственность должен взять на себя тог, кто убил мента. Якобы он всамделишный лидер, именно с его примера началась перестрелка. Ему все равно терять нечего. Но ему придется пойти на суицид, чтобы следствие ограничилось его «чистосердечным». Возможно, тогда удастся вытащить больше людей и избежать «вышек».

— Это был бы почти идеальный вариант, если бы они сами знали, кто конкретно в кого попал, - флегматично заметил Артур. — Утром я успел поговорить с одним из тех, кто вчера был в «Мифе», он говорит, что никто никуда не целился. Люди гибли в суматохе. У меня другое предложение. Требуется человек десять добровольцев, которые сыграли бы роль улизнувшей части группировки. Серьезных улик против них быть не может, так что им ничего особенного не грозит. И я сдаюсь под видом лидера. Могу даже часть дел на себя взять, в том числе и кое-какие убийства. Лично на себя. Мало того, я дойду до суда, и я сыграю свою роль так, что сомнений не возникнет ни у кого.

Саша глядел на Артура широко открытыми глазами. Так вот о чем они столько времени беседовали при закрытых дверях! И вот почему отец пил — из уважения к решению Артура... Слон смотрел на него с суеверным ужасом — тот сознательно шел на смерть. В Японии таких людей называют камикадзе и специально воспитывают. Какую цель преследовал Артур, ценой своей жизни спасая Организацию от разгрома? Это ведь не один шаг, ему придется год или два играть роль, зная, что в конце пути его все равно ждет стенка и пуля в затылок...

— Артур, зачем тебе это? — еле выговорил Хромой.

— Видишь ли, Борис, я веду такой образ жизни, имею такие убеждения, что для меня этот поступок естественен. Сам по себе я не значу ничего, я воспринимаю себя только как часть Организации, и для меня ее интересы выше моих личных. Собственно говоря, они совпадают. Согласись, что при ином отношении к жизни я не смог бы стать аварийщиком. Я не маньяк, но я фанатик. И, как все фанатики, готов с гордо поднятой головой взойти на костер за идею. Это самая большая честь для меня. Если хочешь, я давно искал случай доказать, что подвиги совершаются не только Героями Советского Союза и святыми мучениками. Организация — это моя страна, страна, созданная и мной тоже, и ее судьба значит для меня больше, чем моя жизнь. Тебе кажется, что я выражаюсь слишком высокопарно? Зато от души. И мне льстит сознание того, что эту роль никто не сыграет лучше меня. У меня одного стопроцентно хватит решимости дойти до конца.

Артур достал сигару, остальные восприняли этот жест

Как разрешение курить. Забравшись на подоконник, Саша курил, молча ожидая дальнейших действий. Маронко спокойно сказал:

— Я согласен с Артуром в том, что такое решение очень выгодно для Организации. Мы будем считаться разгромленными. Это даст нам возможность списать со счетов многие дела, развяжет руки и позволит выиграть время, необходимое для реорганизации. Мы сможем уйти в тень, сохранив наши ресурсы. Мы введем в заблуждение не только правоохранительные органы, но и всех наших конкурентов, поставив их на видное место и прикрывшись ими. У нас будет очень много возможностей. Но цена этому — жизнь очень способного человека, не виновного в ошибке Алексея. Я не имею никакого права даже советовать Артуру поступить так. И моего желания или нежелания мало для принятия решения. И желания Артура также мало. Саша?

На этот раз голосование начали с младшего.

— Против.

— Шура?

— Согласен с Цезарем. Я лучше сам поеду к Генпрокурору и положу ему на стол мешок денег всего лишь за отсутствие «вышек» по ходу процесса и прекращение розыска лидера.

— Борис?

Саша замер. От решения Хромого зависело все, поскольку голос Артура засчитывался за два — доброволец. Хромой покачал головой:

— Против. У меня контрпредложение: дождаться результатов баллистической экспертизы и продвинуть вариант Цезаря. Или найти добровольца из числа задержанных. Фанатики есть везде, а его семья до третьего колена в золоте купалась бы, я сам об этом позаботился бы. А Артура поставить на место Аспиранта. Я не думаю, что обмен Артура на Аспиранта будет равноценным, тем более что Аспирант в лучшем случае пятнадцать лет получит — у него РЦЦ пойдет.

— Вы, по-моему, не поняли одного, — страдальчески скривился Артур. — Ситуация гораздо хуже. Речь идет не об Алексее, он свое получит в любом случае. За упущенные нами сутки Петровка ударно поработала. Речь идет о том,

Кому сдаваться — мне или Сергею? Или кому-то из вас? Люди рангом ниже попросту не сумеют убедительно сыграть роль лидера. И дело не в том, что мне жизнь надоела. Дело в том, что я лучше остальных отвечаю всем требованиям. Вы сами подумайте: теоретически выкрутиться может только тот, у кого нет судимости, если вы уж так против смертей. И тогда из нас пятерых сразу отпадают кандидатуры Сергея с его двенадцатью годами за убийство — это верный расстрел — и Шура с его сроком за бандитизм. Остаются Борис, Саша и я. Борису с его угоном РЦД не грозит, но он нужен здесь. В лидерство Саши никто не поверит, он слишком молод. Я. Я по рангу ниже вас всех, особого влияния на деятельность Организации не оказываю, с моими обязанностями легко справится мой заместитель. А Сергею мы не можем позволить светиться хотя бы потому, что он настоящий лидер.

На его монолог не ответил никто. Повинуясь знаку Ма - ронко, Слон достал из шкафчика еще три бокала; сидя на подоконнике, Саша думал, что Артур в чем-то прав. И, не будь такой поворот событий связан с его гибелью, Саша проголосовал бы «за». Мало того, он ловил себя на мысли, что на месте Артура поступил бы аналогично.

Он понимал его, да и все понимали. Они все были мужиками, смерти не боялся никто, и «кодекс чести», в котором говорится, что лидера сдавать нельзя ни при каких условиях, существовал для всех. А смерть... Ее видели все, и все имели достаточно мужества, чтобы сохранять достоинство перед ее лицом. В конце концов, они все почти такие же фанатики, они постоянно рискуют в той же мере. Какая разница, быть расстрелянным по приговору суда или погибнуть в перестрелке с чеченцами? Между своими в случае добровольной жертвы, как у Артура, почета даже больше будет, а это тоже кое-что значит.

Из-за чего они ежедневно подставляются? Из-за денег? Чушь. Из-за денег рискуют боевики, а у любого бригадира второго ранга, не говоря о первом, денег на всю жизнь с лихвой хватит. Власть? Да, безусловно. Но там, где власть, обязательно есть и государство. Государство — это ведь не страна. Страна — это территория, а государство — это люди, подчиняющиеся определенным законам. И нет особой разницы, на чем основаны эти законы — на римском праве

Или блатных «понятиях». Артур прав, они сами не заметили, как создали государственную машину, пусть и альтернативную законной, но основанную на тех же принципах управления людьми. Все законы основаны на какой-то идее, а где идея, там и ее фанатики. Только в законном государстве они называются патриотами, а у них... Какая разница, как они будут называться у них? Суть от этого не меняется. И нет такого государства, которое сумело бы запретить своим фанатикам приносить себя в жертву ради него, мало того — это считается честью...

Это с одной стороны. А с другой, какой бы прекрасной ни была идея, но они все-таки живые люди. И Саше вовсе не хотелось навсегда прощаться с Артуром. Конечно, виноваты в этом личные пристрастия, но Саше больше нравилось предложение Хромого. Кто угодно, только не Аргур...

— Стоп, — сказал он больше самому себе. — А если использовать другой вариант? Предположим, Артур сдается. Я не сомневаюсь, что ему поверят — он умеет убеждать. Но мы не станем списывать на него не только убийства — вообще ничего. Против него лично не будет никаких улик, кроме сфабрикованных нами же. должны же его за что-то арестовать. Сначала мы убедим следствие, что Артур невиновен в том, за что его взяли, а после начнем всячески мешать следствию относительно других наших. И получится, что Артур действительно наш лидер, но улик против него нет, так что его не то что расстрелять — сажать не за что. Нет, посадят обязательно, но не так надолго.

— Мой план немного отличается, — сказал Маронко. — Пусть он идет под следствие. Тот из отряда Алексея, кому терять нечего, берет на себя основную тяжесть последней перестрелки — остальные дела доказать намного сложнее, и мы не позволим, чтобы удалось расследовать хоть одно из наших старых дел. Пока идет следствие, мы находим подход к ближайшему окружению Генпрокурора и предлагаем компромисс: они судят Артура и всю компанию со всем подобающим такому событию шумом, выносят им такой приговор, какой им заблагорассудится, после чего все осужденные пишут кассационные жалобы, и им тихо, при закрытых дверях, смягчают приговор. Но это большой риск: бюрократы в аппарате Генпрокурора могут заупрямиться, а без них не отменишь «вышки».

— Смотря сколько им заплатить, — заметил Слон.

— Да сколько ни плати, — встрял Хромой. — Шура, если их не та муха укусит, они от миллиарда откажутся. Я с этим столкнулся, когда моих людей Лысый подставил. Вспомни Муравича. — (Имя этого судьи не только в Организации, но и во всей криминальной Москве стало символом необъяснимого упрямства). — А кстати, его кто-то из наших ликвидировал или сторонние?

— Борис, слишком много знать — вредно для здоровья, — назидательно сказал Артур. — Нет его — и спи себе спокойно. Вернемся ко мне. Я считаю, что мне необходимо сдаться хотя бы потому, что это развяжет вам руки. А далее — я играю свою игру, вы — свою. Удастся ваш план — значит, я из тюрьмы выйду на пенсию либо займусь обучением молодежи. Нет — значит, судьба у меня такая. Смотрите на вещи проще, в конце концов. Я не незаменимый. И уж лучше пойду под расстрел, чем погибну так, как Пеликан. — Он презрительно фыркнул. — Быть зарезанным скальпелем, да еще и неопытным грабителем... Если и умирать, то так, чтобы на том свете со стыда не сгореть и чтобы никто зубы не скалил над твоим трупом.

Саша отвернулся, скрывая невольную улыбку. Хорошее выражение, можно понимать его по-всякому. Особенно если вспомнить его собственную привычку именно скалиться, только не над трупом, а за секунду до того, как человек погибает.

— Итак, к чему же мы пришли? Подытожив все, что вы предложили, мы получили примерно такой сценарий. Артур сдается практически невиновным, кто-то берет на себя основную тяжесть, мы мешаем следствию, находим всем лучших адвокатов, добиваемся смягчения возможно большего числа приговоров. Какие возражения?

— Оставим как рабочий, — сказал Хромой. — Артуру не завтра идти, ему еще легенду надо приготовить, всех, кто за решеткой, оповестить не помешает, чтоб в показаниях разногласий не было. Это месяц или два.

— Еще один вопрос. Добровольцы, — сказал Слон. — Артуру команду собрать надо, и по Москве подобающий сплетняк пустить не лишним будет, чтобы все честь по чести выглядело. А то мы скажем, что разбиты, а осведомители скажут — ничего подобного.

- Добровольцы, - задумчиво протянул Маронко. — Н-да... Узнайте, кто не слишком рвется всю жизнь быть связанным с нами. Это законный повод уйти на «пенсию». От добровольцев требуется играть роли личной охраны, «шестерок», посредников, то есть серьезных наказаний не предвидится. Смотрите внимательно, чтобы никто из них не находился в розыске. И не берите молодежь. Во-первых, они ошибок наделают, во-вторых, они нам здесь понадобятся. Где-то от тридцати до сорока лет. За семьи и будущее они могут не волноваться.

— Э, а у меня одна молодежь, — возмутился Саша.

— Про тебя речи нет. К тебе это не относится, — сказал Маронко.

— Опять Цезарю исключение делают, — съязвил Хромой.

— Хромой, ты молчал бы, — оборвал его Слон. — У него людей в пять раз меньше твоего, он и так их поодиночке собирает. Столько сил угрохать на обучение — чтобы их посадить? Да если у него хотя бы двое сядут, это все равно что ты полтора десятка потеряешь.

— Не только, — сказал Маронко. — Дело в том, что о его отряде пока никто ничего не знает. По Москве уверены, что у него разовые наемники. И к группировке его не причисляют. Для посторонних он — избалованный сын Ученого, который беспредельничает сам по себе. Его отряд — наше секретное оружие. Если хоть кто-нибудь из них попадет в общую камеру, слухи появятся очень быстро. Это первое. А второе — это действительно прекрасно обученные парни, терять которых было бы большой глупостью. К-тому же, насколько мне известно, никто из них не мечтает вновь вернуться к честному труду.

— Никто, — подтвердил Саша. — Даже на ВДВ не жалуются, когда он их дрессировать начинает.

— Вот именно. А добровольцы, как и те девятнадцать человек, как и Артур, в Организацию не вернутся. Это'связано с моими планами, об этом чуть позже. Других добавлений и возражений нет? — Маронко немного подождал. Все молчали. — Хорошо. Этот вопрос решен.

Артур поднялся, невозмутимо произнес:

— В таком случае разрешите удалиться. Больше мне

Слушать не стоит — чего не знаешь, не вспомнишь даже под пытками.

Он попрощался со всеми, возможно, навсегда. Никто из присутствующих больше не имел права встречаться с ним — чтобы не навлечь на себя подозрений, ведь у встреч могли объявиться свидетели. И когда за ним закрылась дверь, началась вторая часть совета.

Маронко планировал провести полную реорганизацию громоздкой махины, переставшей соответствовать требованиям времени. Организация притворялась разгромленной, сворачивала свою деятельность, уходила на дно. Они оставляли за собой только «родовые поместья» — Беляево, Ясенево, Ленинский проспект, таксопарки, аэропорты. Маронко хотел уверить всех в потере дееспособности Организации. Пусть более молодые и агрессивные группировки дерутся между собой, заявляют о себе в полный голос, вырывают власть друг у друга. Пусть они выясняют отношения с заезжими бандитами, пусть менты, обрадованные успехом, громят тех и других.

Организация могла найти более верные и мощные источники дохода, чем те, которые имелись в Москве. Россия большая, и способов разбогатеть в ней гораздо больше, чем денег. Маронко, имевший звание лидера номер один в Москве, не нуждался во власти «политической», она обходилась слишком дорого и была слишком эфемерна — как все, основанное на словах и физической силе. Выгоднее и удобнее добиться власти теневой — экономической, основанной на деньгах и уме. Допустим, захватив монополию на любую статью криминального дохода и не позволив кому-либо монополизировать остальные. В этом случае все группировки оказались бы в большей или меньшей степени зависимы от Организации. Маронко более всего привлекало оружие. Во-первых, у них имелась надежная база, фактически им до полной монополии не хватало совсем немного. Этой цели проще достигнуть, чем другой. Во-вторых, ни одна группировка не может обойтись без оружия, и тот, кто станет диктовать цены на оружие, будет контролировать и весь черный рынок.

Второе изменение касалось территории. Проанализировав обстановку, Маронко решил, что прежние методы работы изживают себя. Пора думать о влиянии не на административные районы, а на отрасли хозяйства. Территориальный рэкет, безусловно, не стоит отвергать совсем, но и выводить на первое место его не нужно. И, решив, что имеет смысл перейти к более интеллектуальным способам зарабатывания денег, чем простое выжимание их из кооператоров, надо было решить и как правильно распорядиться огромной зоной влияния в городе. По предложению Маронко Москва становилась тылом, базой, а основную работу он планировал проводить в других регионах страны. Правда, там свои хозяева имеются, но ведь их можно и потеснить... Л зачем им четыре военных отряда? Именно для этого их и набирали. Кого-то из провинциалов, безусловно, удастся соблазнить предложениями о сотрудничестве, но с большинством сотрудничать неинтересно, с ними придется воевать. И с предстоящей войной было связано третье изменение.

«Личная гвардия» почти целиком переходила к Цезарю. Маронко оставлял себе только охрану. Все четыре военных отряда приводились к единому стандарту, за основу которого бралась структура ясеневского крыла. Время показало, что его методы работы являются наиболее приемлемыми. Язык цифр; аресты были, у всех, кроме Цезаря, и у него же наблюдался самый низкий показатель провалов — три за два года... Выезжать на полигон, обучая солдат методами ВДВ, теперь вменялось в обязанность всем бригадирам. Болтовня каралась как самое тяжкое преступление после предательства. Детали предлагалось уточнить у Цезаря. На переобучение, подготовку базы для разворота в стране и предварительную разведку отводилось полгода.

В довершение всего в течение этого же срока необходимо занять прочное положение в легальном бизнесе. Скорее всего разбросанные по всей Москве кооперативы будут объединены под эгидой одной фирмы с офисом где-нибудь на Ленинском проспекте. Чем займется эта новая фирма, покажет время, но Маронко ориентировался на электронную промышленность. Возможно, будет иметь смысл привлечение иностранного капитала.

Выслушав Маронко, Хромой сказал:

— Как я понял, мы меняем статус. Что делать с «внештатниками»?

— Каждый из вас оставляет не более двух посредников.

Больше не понадобится, потому что от имеющихся зон мы будем избавляться без боя, просто продавать их, а новых территорий занимать не станем. Что до остальных «вне-штатников», то от чьих-то услуг придется отказаться, а тех, кто еще нужен, включить в штат и, как говорит наша молодежь, подвести под «присягу на верность». Услугами случайных людей пользоваться запрещается, обходитесь своими силами. Исключение, как всегда в таких случаях...

— Цезарь, — сказал Саша.

Все расхохотались. Сдерживая улыбку, Маронко продолжал:

— Не лезь раньше времени. Я имел в виду не тебя, а разведку. Им, хочешь не хочешь, приходится работать в других условиях.

— То есть исключительный у нас опять Цезарь, — вздохнул Хромой, — поскольку вся разведка будет сосредоточена в его крыле. Что Яковлев, что Корсар из «гвардии» — оба будут под его началом. А они наши основные разведчики.

— Хромой, а кто тебе мешает свою разведку завести? — взорвался Саша. — У тебя же есть ребята, которые ведут поиск, они в каждом отряде есть. Возьми и доучи их! Тебе все равно придется это делать, если отряды будут перестроены по моей схеме.

— Нет. Два разведчика, оба достаточно высокого профессионального уровня, для одного отряда — жирно будет, — решил Маронко. — Костя не войдет ни в чей отряд, он будет подчинен мне. Общая разведка, тдк сказать. Ищите способных людей среди своих, присмотритесь, кто на что годен. Возможны перетасовки составов между отрядами. Стремитесь к однородности, чтобы отряды оказались приблизительно одной силы, и чтобы внутри отряда не было перекоса в сторону какой-то одной специализации — допустим, у Бориса одни воры, а у Шуры только бандиты. Вопросы есть?

— А как же, — отозвался Слон. — Кроме внутренних проблем, существуют еще и внешние. Наши конкуренты, я думаю, поглядят, как мы территорию сдаем, и захотят за-цапать все. В этих условиях остаться в тени невозможно.

— Почему? — возразил ему Хромой. — Шура, нам никто не мешает использовать тактику гверильи. Пусть они

Делают все, что хотят, я не поддамся на провокацию, даже если мне в глаза плюнут. Я уйду. Даже если меня начнут теснить из базового района — уйду. Но через пару дней, когда они не будут ждать ничего дурного, приедут человек десять и рассчитаются на партизанский манер — не пред- стаатяясь, втихаря, со спины.

— Или можно клиентуру настроить должным образом, — подсказал Саша. — Тогда получится, что и мы разгромлены, и территорию не займешь. В таксопарки, к примеру, ни один посторонний не сунется.

— Не совсем так, но ваши предложения я учту. У меня был другой план, и о нем я не хотел бы говорить сейчас. На данный момент что-нибудь не ясно? — Выждав паузу, Ма-ронко сказал: — Тогда закончим на этом. Саша, задержись.

Слон и Хромой ушли. В кабинет кто-то заглянул, Маронко сказал, что занят, но происшествие требовало его присутствия. Он пошел разбираться, а Саша приоткрыл фор-точку и закурил.

Фактически грядущие перемены никак не задевали его интересы. Территории, которые он держал, считались базовыми районами, перестраиваться ему не придется, да и в легальном бизнесе он пока принимал небольшое участие. Мало того, появилась возможность немного подзаработать безо всякого риска. Переучивать людей станут по его схеме, а кто этим будет заниматься? Конечно, позаимствуют ВДВ в качестве хорошо оплачиваемого инструктора. Только платить, естественно, будут Цезарю. А вот уж дудки, ВДВ они не получат, он ему самому понадобится.

Недели за полторы до этого к Саше по поводу работы обратился человек, которого он для себя отверг по двум причинам: во-первых, судимый, во-вторых, старик — ему уже исполнилось тридцать четыре года. Но что-то помешало тогда сразу ему отказать, и Саша похвалил себя за дальновидность. Сейчас этот человек будет нужен позарез. Дело в том, что тот был офицером и служил до суда в чине капитана в дивизии имени Дзержинского. После суда его, разумеется, уволили из армии, и, отбыв срок, парень остался не у дел. Инструктор-то из него вышел бы классный, еще и ВДВ есть чему у него поучиться. А судимость не играет никакой роли, если он займется только обучением и не будет выезжать ни на какие дела. И Геннадию — этому

Капитану — проще будет, он на обучении новобранцев собаку съел. Самое главное, что работа для него найдется всегда — новые ребята приходить же будут.

И насчет болтовни — замечательное решение. На взгляд Саши, вопрос о длинных языках давно надо было поднять. Верить можно только близким людям, и то — с большой оглядкой. А большинство московских рэкетиров — иногородних Саша плохо знал — запросто могли перед первым встречным-поперечным похвастаться своей крутизной, не говоря уже о том, что все их подружки осведомлены об их бизнесе и треплются об этом на всех углах. А разглагольствовать по пьяни о своих подвигах — такое случалось сплошь и рядом. Иногда они выбалтывали столько, что приходилось убирать чересчур осведомленных людей. И такую кровь Саша считал глупой.

Все люди имеют глаза и уши, и все в известной мере любопытны. Не хочешь, чтобы твои тайны были известны всей Москве, — не выставляй напоказ. Избегая опасности, надо начинать с себя, надо прежде всего научиться молчать самому, тогда и не будет слишком много знающих людей. Конечно, всякие случайности бывают, но это уже отдельный разговор.

В кабинет вернулся отец, удивился:

— Ты чего торчишь на подоконнике? Да еще с ногами?

— Удобно.

Маронко пожал плечами — причуд у Саши хватало.

— Смотри, там сквозняк. Без почек останешься.

— Ерунда. Ничего мне не будет.

Маронко уселся за свой стол, некоторое время молчал, потом спросил:

— Что ты думаешь о реконструкции?

— Давно пора. Надо мной все смеются, у меня нет опыта, у меня один молодняк в отряде, а порядок такой, какого в КГБ нет.

— Да-а, твои орлята через три-четыре года станут золотой бригадой. Для того чтобы привлечь тебя к участию в каком-либо проекте, люди будут в очередь записываться. Я вот о чем думаю: придется перераспределять базовые районы, и Внуково тебе одному я не оставлю. — Он хитро прищурился: — Хочешь выбор? В первом случае ты делишь

2<ЙГ

Аэропорт с заместителем Алексея, во втором у тебя остается только Ясенево, но ты получаешь автономию.

— То есть? — не понял Саша.

— Видишь ли, когда зашла речь о защите базовых районов, я сказал, что у меня другой план. В двух словах: их будем прикрывать не мы, а союзная нам группировка, о которой никто ничего сказать не сможет, кроме того, что она вполне боеспособна и лояльна мне. Ты можешь возразить, что мы ни с кем не заключали союзов и в данной ситуации это рискованно — я согласен. Мы и не будем вести таких переговоров. Я не случайно упомянул, что в Москве неизвестно, какое ты имеешь отношение к Организации. Мы попросту объявим тебя лидером союзной нам ясеневской группировки, и на то время, пока будем вынуждены уйти на дно, вперед выйдешь ты. При необходимости вести какие-то военные действия ты по-прежнему можешь пользоваться всеми силами Организации, хотя я думаю, что тебе хватит твоих ребят и «гвардии». И все переговоры будешь вести тоже ты — на правах моего союзника.

— Понятно. Я должен сыграть роль...

— Нет. Ты ничего не должен играть. Что такое автономия, знаешь?

— Самоуправление в составе союза.

— Ты не сыграешь, ты действительно станешь моим союзником, лидером вполне самостоятельной ясснсвской группировки. Обсудим условия нашего союзного договора, и ты волен без моего ведома принимать любые решения, если они не требуют согласования со мной по договору.

Саша не поверил своим ушам.

— Ты хочешь сказать, что я буду не твоим бригадиром, а твоим партнером? И что, если мне захочется, к примеру, ограбить банк, то я могу даже не ставить тебя в известность?

— Да. Ты можешь делать все, что не вредит моим интересам. Но и отвечать за свои выходки тоже будешь сам. Что скажешь?

— Туг даже думать нечего. Конечно, автономия. - Помолчав, Саша добавил мечтательным тоном: — Хромой дерьмом изойдет, когда узнает.

Маронко расхохотался.

— По-моему, я слишком поторопился с таким предложением. Ты гораздо больше мальчишка, чем хочешь показаться, у тебя одна мечта — утереть нос Хромому.

Саша сорвался с подоконника, прошелся по кабинету на руках, с грохотом упал, потом сказал:

— А мне двадцать два только в мае будет. Я еще могу позволить себе подурачиться, и мои развлечения еще ни о чем не говорят. Нет, это серьезно — насчет автономии? У меня в голове не укладывается.

— Абсолютно. И Борис, когда узнает, действительно будет рвать и метать, но узнает он об этом не сейчас, а тогда, когда я посчитаю нужным. Постарайся, чтобы это не произошло раньше.

— Почему?

— Видишь ли, предоставление тебе самостоятельности может выглядеть как попытка раскола Организации и, как следствие, ослабления ее в кризисный момент. Как любой лидер, я гораздо более бесправен, чем рядовой боевик. Я связан многими обязательствами, и такой мой жест, как превращение цельной группировки в союзную структуру, не может быть расценен однозначно. Шура, например, может подумать, что мой поступок был продиктован желанием уберечь тебя от возможного ареста — чтобы тебя не загребли вместе с остальными лидерами Организации, если дела пойдут совсем худо. А вот Борис совершенно точно решит, что последние годы Организация была нужна мне исключительно как лестница для тебя и теперь, когда ты вырос, я пытаюсь расколоть группировку. Распавшаяся группировка станет легкой добычей для конкурентов, а их, ос-лабленных после войны с нами, добьешь ты. Таким образом, получится, что я положу Организацию, чтобы расчистить тебе дорогу. Не сомневаюсь, что Борис напомнит мне о «законе», который он сам основательно подзабыл, найдет сторонников своей версии и устроит кучу неприятностей. В то же время, если правильно угадать момент, такое решение будет воспринято как достаточно остроумный политический прием.

— А какие причины на самом деле?

— Как тебе сказать... Я далеко не молод, я болен, я могу умереть в любой момент, и я просто обязан думать, на кого я оставлю Организацию. Первоначально я планировал своим преемником сделать Бориса — при всех его недостатках он умный человек, сильный лидер и хороший делец, и он лучше остальных подходил для этой роли. Наверное, так бы все и произошло, если бы мои планы не спутали двое мальчишек. Не надо смущенно улыбаться и скромно опускать глазки. Вы с Мишей вдвоем отнимаете у меня столько же сил и нервов, сколько все остальные, вместе взятые.

— Разве?

— А ты как думал? Так вот, я подумал, что Борис будет не самой лучшей моей сменой. В конце концов, он тоже немолод и через десять лет состарится, ему все труднее и труднее приспосабливаться к веяниям времени. И автономия, предоставляемая тебе, дается с троякой целью. Во - первых, ты действительно сыграешь роль ширмы, нужной нам для восстановления сил. Во-вторых, сразу станет видно, насколько ты способен к лидерству, насколько разумны твои самостоятельные шаги. Я хочу посмотреть, справишься ли ты с Организацией. И, в-третьих, ты очень молод, фактически ты еще мальчишка, но это обстоятельство не играет особой роли. Главное — авторитет. Не имея веса в криминальном мире, ты не сможешь ничего сделать, будь ты хоть трижды гением — тебя никто не признает. Автономия поможет тебе заработать авторитет, свой — не сына Ученого. И дальше все будет зависеть только от тебя. Если я умру раньше, чем ты успеешь набрать силу, — ты будешь свободным, и тебе не придется подчиняться Хромому, чего ты в глубине души боишься. Ты можешь вообще прекратить всякие отношения с ним. Кстати, будет лучше, если ты хоть изредка станешь советоваться со мной, принимая самостоятельные решения, — я подскажу тебе, каких ошибок стоит избегать. Сам я узнал это по собственному немалому опыту.

— Все ясно, — кивнул Саша. — Я должен прикрыть тебя от конкурентов, создать собственную группировку и вывести ее в число сильных команд. И все это — как можно быстрее.

— Именно так. На какие принципы ты будешь опираться, строя группировку?

— На государственные. У меня будет прежде всего государство со всеми его признаками. Государственный строй — военная диктатура. Столица — Ясенево. Будет армия, отдел

«иностранных» дел, разведка, отдел промышленности, банковская служба, отдел образования и так далее. Меня интересует весь спектр» экономики, я намерен делать деньги всеми известными и доступными мне способами. Ну и, конечно, будет что-то типа свода законов. Несколько простых заповедей, не более.

— Мафия — это не самое простейшее государственное образование. Простые законы свойственны примитивным структурам.

— Не всегда. Я предпочитаю диктатуру, и основной ее закон звучит примерно так: как скажу, так и будет.

— Неограниченная власть? — весело спросил Маронко.

— Ага. Это моя жизненная цель.

— Ты не думал, что с такой властью связана неограниченная ответственность?

— Естественно. Ничего, выдержу. Нет, я, конечно, шучу насчет законов. Мишке скажу, он разработает правовую систему, он же юрист, в конце концов.

— А ты не хочешь взять за основу криминальный «закон»?

— Нет. Он неудобен и ставит слишком много ограничений. И, по-хорошему, он устарел. Если следовать ему, то я не имею права даже учиться в институте, а ты — отмывать деньги, потому что это влечет за собой сотрудничество с государственными службами. Я уж не говорю о том, что нам строжайше запрещено всякое общение с милицией, а мы с ментами сплошь и рядом договариваемся. Половина, если не больше, всех дел в Москве с точки зрения этого «закона» является чистой воды беспределом. Тот закон, который был силой еще десять лет назад, сейчас даже в зоне зачастую толкуют прямо противоположным образом. Он не может являться основой ни для чего — жизнь стала другой. К тому же он изначально не предусматривал существования именно такой структуры, какая нужна мне. Мафия в современном понимании — это же экономический институт, а не криминальный. От обычной фирмы мафия отличается только нелюбовью к власти государственной да способами зарабатывания денег. То есть я живу по правилам «цель оправдывает средства» и «деньги не пахнут». И при необходимости я просто перешагиваю через законы, мораль и прочую чепуху.

Если уж быть честным до конца, то у Саши, конечно, существовали свои рамки понятий «хорошо» и «плохо», правда, "сильно отличавшиеся от общепринятых. Но его понятия о справедливости могли служить предметом философского спора с тем же Мишкой, но никак не делового разговора.

— Максималист ты, но это с возрастом пройдет, — кивнул Маронко. — Что ж, возможно, у тебя получится сделать то, что ты хочешь. Но могу сразу предупредить: не обольщайся. Создание такой структуры в России практически невозможно. У меня вышло подобие мафии, весьма далекое от идеала. — Он вздохнул и уже другим тоном спросил: — Попутешествовать не тянет?

— Смотря за чем.

— За деньгами.

— Тянет, — засмеялся Саша. — За этим меня всегда тянет.

— Тогда слушай. Сегодня у нас двадцать девятое ноября, а пятого декабря из Симферополя выходит автокараван. Две машины, шесть человек сопровождения, из них четверо вооружены огнестрельным оружием. Груз государственный — партия медикаментов, в том числе и наркотики. Едут только днем, стоянки в крупных городах, ночевки в гостиницах, машины остаются под охраной. Везут лекарства на тульские склады. Этот груз надо перехватить и доставить в Воронеж, причем так, чтобы тревога была подня-та не сразу.

Саша задумался.

— Шесть человек... Раз груз государственный, то свидетелей оставлять нельзя. Это минимум шесть трупов, и не дай Бог еще кто-нибудь на дороге в этот момент мелькнет... Перегружать контейнеры из одного транспортного средства в другое не имеет смысла, поэтому нельзя стрелять самим и нельзя позволять открыть стрельбу сопровождению, чтобы не повредить машины... Какие ограничения?

— Никаких. Ты должен доставить груз точно в указанный тобой срок.

— А ты с Воронежем напрямую связан?

— Зачем это тебе?

— Затем, что точный срок доставки я могу сообщить не ранее чем за сутки, а из Москвы выйду с запасом времени,

Чтобы с ориентироваться на месте. Нужен какой-то простой способ связи, чтобы заказчик знал, когда меня встречать.

— Я дам тебе все координаты заказчика вместе с характеристикой автокаравана. Но будет лучше, если ты все-таки свяжешься с ним не лично, а через моего курского пред-ставителя. Видишь ли, я не стал представляться — дело серьезное, и будет лучше, если в случае провала заказчик не сможет назвать исполнителя, а мой представитель ведь может и переехать... Я и тебе не советую называть свое имя или прозвище.

— Хорошо. Технически этот заказ выполним.

— С необходимым реквизитом я помогу, но список ты должен предоставить мне не позже завтрашнего утра. Еще один нюанс — для тебя это дополнительный стимул. Расчет будет производиться по другой схеме. Ты получишь тридцать процентов вместо обычных пятнадцати. В пересчете на деньги это около миллиона.

Саша длинно и изумленно присвистнул. Миллион — это звучит весьма заманчиво, тем более, что за обычную вылазку он получал во много раз меньше. Но обычных вылазок и случалось полтора десятка за месяц... Надо же, ему раньше и в голову не приходило, что лекарства могут быть такими дорогими.

— Мне все понятно. Я пошел?

— Да. Вечером позвонишь.

Саша вышел на улицу. Снаружи ветер швырял в лицо горстями мокрого снега, и он натянул капюшон. Около его машины стояла вишневая «шестерка» Соколова, рядом — сам Мишка, Яковлев, ВДВ и Серега. Вот и чудесно: весь штаб будущей ясеневской группировки в сборе, никого не надо вызывать. А налет на автопоезд лучше провести с од-ними ветеранами — к ним он притерся до конца.

* * *

Прищурившись на серое декабрьское солнце, Алексей неожиданно подумал, что летом здесь должно быть необыкновенно красиво. Наверное, даже красивее, чем в Запорожье, хотя город располагался всего в десятке километров к югу. Поля зеленые, придорожные посадки серебристо-

Изумрудные, и по обе стороны — разноцветные украинские села... А какие женщины в этих селах!

По иронии судьбы он ни разу не проезжал Симферопольскую трассу летом. Двадцать лет бегает «дальним боем» — и ни разу летом. Зато зимой — обязательно. И в этом мотеле его давно запомнили. С каким бы экипажем он ни ехал — администратор всегда узнает. И поселяет в один и тот же номер. Вроде как второй дом у него появился.

На крыльцо вышел Юрка, недовольно посмотрел вокруг. Юрка всегда всем недоволен, он был законченным пессимистом, и даже тогда, когда все шло просто замечательно, настороженно ждал неприятностей. Но вместе с тем лучшего партнера по каравану Алексей не знал. Во - первых, Юрка был старым и опытным водилой. А во-вторых, из его хронического пессимизма как-то очень логично вытекала осторожность. Юрка всегда был готов к худшему и всегда старался от этого худшего подстраховаться. Надежным он был человеком, вот что.

— Пора? — спросил Алексей, глядя на небо.

— Да-а, нечего тянуть. А то до Харькова засветло не добежим.

Не торопясь, они дошли до стоянки; их машины, точнее «Шкода» Алексея, заметно выделялись новизной и ухоженностью среди фруктовозов-частников. Алексей прогрел двигатель, вывел тягач на трассу; Юркин «МАЗ» примостился позади — ага, не понравилось ему вчера идти «впередсмотрящим».

Кряхтя, в кабину забрался тучный Володька-экспедитор, за ним легко поднялся охранник Ремир. Алексей протянул уже было руку к рычагу КПП, когда сообразил, что лучше справить кое-какую нужду сейчас, чем останавливаться через двадцать километров, когда будет невтерпеж.

— Сейчас приду, — кивнул он Володьке.

Спустился вниз, вразвалку зашагал к мотелю. По дороге ему пришло в голову, что неудобно просить молоденькую секретаршу в мотеле, чтобы она пустила его в номер или в служебный туалет. Поэтому, дойдя до здания, свернул за угол. Облегчившись, решил сократить путь и пройти через стоянку.

Его ленивые размышления были прерваны резкими криками хотя и на русском языке, но с характерными гортанными интонациями. Интересно, с кем на этот раз сцепились «черные»? Между собой по-русски лаяться не стали бы. Надо глянуть.

Все понятно. Два низкорослых азербайджанца, из тех, кого сами кавказцы называют «зверьками», теснили к кабине ближайшего тягача щуплую девочку, яростно дергая ее за одежду и размахивая руками у нее перед носом. Девочка явно была плечевой, стоило взглянуть хотя бы на ее растрепанные волосы, опухшее от бессонной ночи лицо и потертую, явно не по сезону одежку. На кавказцев она смотрела затравленно, на ресницах дрожали слезы, она пятилась, прижимая к груди маленькую старую спортивную сумку.

Алексей тяжело вздохнул. Господи, ну куда смотрят родители таких девчонок?! Мало, что ли, их по весне в придорожных канавах находят после таких «забав»... И эта тоже хороша — будто не знала, что происходит с плечевыми на стоянках кавказцев. Сначала трахают всем аулом — надо же, чтобы веем «братьям» поровну досталось, а то вдруг кто-нибудь обидится, — потом выбрасывают. Как правило, мертвую. И на что надеялась?

Нет, нельзя ее оставить. Пусть она сама виновата, но все ж живое существо. Алексей подошел к ним.

— Об чем спор? — лениво поинтересовался он.

Ближайший к нему азербайджанец обернулся. Обычный «зверек» — одежда безумно грязная и старая (все экономят, будто денег на нормальные шмотки не хватает), коротко и клоками острижен, до бровей зарос черной шерстью, а откуда-то из глубины черепа сверкают глазенки-угольки. Почему-то хотелось назвать его Ахметом.

— А ты чего? — Он шагнул-скакнул в сторону Алексея, угрожающе дернул рукой. — Тэбе чего надо? — повысил голос, переходя почти на крик.

Алексей даже не шевельнулся. Не впервые видел такого, прекрасно знал, что с мужчинами «зверьки» лезут в драку только тогда, когда их соберется не меньше аула. А до тех пор стараются взять соперника криком.

— Ты что к ребенку пристал? — сурово спросил Алексей, нависая над ним, подавляя своей значительностью: он был минимум на голову выше и в два раза толще тощего кавказца.

— Она нэ рэбенок, — сказал второй, забавно задирая

Верхнюю губу и скаля гнилые передние зубы. Этот был похож на хорька. — Она шлюха, я купыл ее у брата, она дэнги украла.

— У кого украла? — равнодушно спросил Алексей. — У тебя или у брата?

— Нэ-эт, у брата. У моего брата. У его брата. Она нэ рэбенок, она воровка, шлюха.

— Она сука, бляд, — подскочил от нетерпения «Ах- мет». — Мой брат накормил, напоил, а она дэнги трэбует. Какие дэнги? Сука, шлюха!

— Так украла или потребовала?

- Украла!

— Нет! — неожиданно вскрикнула девочка. — Они сами сказали, что заплатят...

— Заткнис! — прорычал «хорек» и повернулся к Алексею. — Нэ слушай, она шлюха...

— Так сколько всего братьев было? Твоих и твоих?

— Тры, — удивился «Ахмет». — Тры моих и одын — его. Они накормили, напоили...

— Хватит, — оборвал его Алексей, которому уже надоели все эти «накормил, напоил». Кивнул девчонке: — Пой - дем-ка отсюда.

Она метнулась к нежданному спасителю, но «Ахмет» резким движением швырнул ее обратно, да так, что она ударилась головой о корпус фуры и упала... А дальше все про-изошло очень быстро. Алексей ринулся к девочке, «хорек» протянул к нему руку — чтобы удержать, — из-за угла вынырнули Ремир и Юрка. Ремир, увидев лежащую девочку и «зверька», вытянувшего руку в направлении Алексея, решил, что ему все ясно, и с ходу залепил несчастному так, что тот отлетел на едва прикрытый снегом асфальт бесформенной кучей старого тряпья.

Извиняться перед «зверьками» после того, как они убедились в твоей силе, нельзя — не поймут и решат, что ты их боишься. Это правило Алексей уяснил давно. Поэтому он, не дожидаясь, пока «хорек» очухается, надвинулся на оставшегося без поддержки «Ахмега».

— Твой товарищ хотел меня ударить. Ни за что. А ты ему не мешал. Ты говорил, у тебя три брата? А вот мои братья. Давай, зови свой аул, будем разбираться, кто кому сколько должен. Что молчишь? Не хочешь звать аул? Тогда

Засунь свой поганый язык в задницу и быстренько убирай отсюда свою вонючую шкуру. Ясно?

«Ахмет» отошел на несколько шагов, обернулся, выплюнул какое-то свое ругательство. Алексей поднял дрожащую и всхлипывающую девчонку, повел к выходу со стоянки. В спину ему донеслось: «Она шлюха, я купыл ее у брата»...

— Вот неугомонный какой. Может, ему тоже врезать? — деловито спросил Ремир.

— Да не надо, — отмахнулся Алексей.

Девчонка начала приходить в себя. Утерла нос рукавом куцей курточки, взглянула на Алексея расширенными глазами.

— Куда вы меня ведете? В милицию? Но я ничего не крала, честное слово!

Алексей поморщился от брезгливой жалости.

— Вы мне не верите?

Он молчал, чувствуя, как глухое раздражение перерастает в ярость. И когда опять зазвучал плаксивый голосок, он взорвался. Отпустив пару смачных ругательств, он за-кончил тираду несколько более спокойным тоном:

— Кретинка ты безмозглая, ты чем, мать твою, думала, когда к «зверям» в кабину садилась?! Ты что, первый день на свете живешь, да? Не знаешь, чем это кончается? И не смей хныкать — сама виновата!

Девочка торопливо всхлипнула, нос у нее покраснел, на ресницах опять повисли слезинки. На Алексея она смотрела с ужасом.

— Ну? Молчишь? Даже не можешь объяснить, зачем к ним в машину села?

— Мне... мне домой ехать далеко. Я в Ленинграде живу, — дрожащим голоском сказала она наконец. — Денег нет, я еду автостопом... Ночевать негде, в мотель меня даже в прихожей до утра посидеть не пустили, я попросилась к одной женщине, тут, в селе. Она без денег пускать не хочет, сказала, что я могу на стоянке заработать. Ну, что на стоянке за это хорошо платят. Я и решила попробовать. Пошла на стоянку, там ко мне подошел один...

— «Зверек»?

— Да. Сказал, что их двое и что они заплатят мне двадцать рублей за ночь. Я подумала и согласилась. А они...

— Понятно. А сюда-то ты как попала?

— У меня бабушка старенькая, денег мало, я хотела на работу устроиться, а в Ленинграде без паспорта не берут. Мне подруга сказала, что на юге можно в совхоз пойти, там с четырнадцати работают. Я хотела в совхозе работать, а часть денег бабушке по почте пересылала бы.

— И что не стала работать? Не понравилось?

— А меня не взяли. Они только местных берут. Вот я и решила возвращаться, а денег нет...

— Ладно. Поедешь с нами до Тулы. Оттуда и до Ленинграда ближе, и народ на дороге поприличнее. Звать-то тебя как?

— Аня.

Когда они подошли к машине и Юрка ушел к себе, Ремир подтолкнул обрадованную девчонку вперед, а сам подошел к Алексею.

— Ты что, всерьез намерен везти ее до Тулы?

— Не бросать же ее здесь. «Зверьки» разорвут ее на части, стоит нам на километр отъехать.

— Не боишься, что она в самом деле что-нибудь стырит?

— Что? Контейнер из фуры? А все остальные ценности мы при себе носим. Да ну, Рем, нас трое здоровых мужиков, не считая Юркиного экипажа. Неужели она может представлять для нас какую-то угрозу?

— Что-то мне не верится во всю эту историю с бедной бабушкой и совхозом.

— Может, и наврала, — покладисто кивнул Алексей. — Да какая разница? От этого, по сути, ничего не меняется. Бабушка у нее старая или родители-алкоголики, которые лупят ее, если на бутылку не принесет, — это все едино.

— А куда ты это создание ночью денешь? Ее ж в гостиницу не пустят.

— В машине спать будет. И не смотри на меня так — я с ней останусь.

Ремир гадко прищурился.

— Все ясно, и с этого надо было начинать. Я-то уж думал, что ты благотворительностью решил заняться.

Алексей рассердился.

— Да что я, пацан, что ли, на эту соплю лезть?! За кого ты меня принимаешь? Мне уж полтинник скоро стукнет,

Она мне чуть ли не во внучки годится! — Он вздохнул. — Просто мне ее жалко.

Нет, этого Ремиру было не понять.

— Ну, как знаешь. — Он казался разочарованным. — Дело твое. Только говорят, что благими намерениями дорога в ад вымощена. Не зря, наверное?

— Иди, — Алексей легонько толкнул его в плечо. — Станешь постарше, поймешь меня. Иди, ехать пора.

В кабине было жарко, настроения поболтать не возникало ни у кого. Алексей уже проклинал себя за то, что, как мальчишка, решил поиграть в благородного рыцаря и взял Аню с собой. Надо было высадить ее под Харьковом, если уж у мотеля ее оставлять нельзя. В конце концов, до встречи с ними Аня не померла — выкрутилась бы и без них. У «зверьков» ее отобрали — и хватит.

Спать хотелось все сильнее с каждой минутой. Все - таки сорок семь лет — это не двадцать, и ночевки в кабине переносятся куда тяжелее, чем в молодости. К тому же Аня оказалась болтушкой, и две ночи подряд под вой ветра снаружи рассказывала ему забавные и не очень истории из своей бродячей жизни.

Трасса гипнотизировала своим однообразием. Поземка забрасывала белые пушистые хвосты на асфальт, скрытый плотным слоем утрамбованного снега, перебегала дорогу, цепляясь за выбоины и оставляя клочки на кромках трещин, завивалась в маленькие смерчи. Кругом — ни одной живой души. Иногда даже казалось, что все живое давно вымерло, и сквозь эту мерзлую пустыню мчатся только две машины их каравана...

Сзади, за задернутыми занавесками, тихо посапывала Аня. Правильно — всю ночь трещала, теперь отсыпается. Ремир глазел в окно на безликие до тошноты пейзажи зимней России, Володька, по-турецки усевшись на кожухе, отрешенно смотрел прямо перед собой, улетев мыслями в одному ему ведомые дали.

Видимость была так себе, но темное пятно, расползшееся поперек дороги, он заметил издали. Машинально притормозил — мало ли, авария, а по гололеду тормозной путь длинный, можно и не успеть вовремя остановиться...

Подъезжая ближе, разглядел, что пятно состояло из трех частей: черной «Волги», глубоко зарывшейся носом в

Кювет, «уазика» цвета хаки с надписью «Скорая медицинская помощь» на боку и белой «семерки» с гаишной раскраской. Метрах в ста от них топтал обочину здоровый толстый гаишник. Завидев два тягача, тут же махнул жезлом.

Гололед действительно был жуткий, остановиться удалось метрах в двадцати от места аварии. Гаишник неспешно подошел к кабине, козырнул, лихо сбросив жезл на запястье:

— Лейтенант Усачев. Помогите, пожалуйста, машину до поста отбуксировать.

Фамилия гаишнику подходила как нельзя лучше — таких роскошных усов Алексей не видел давно. Отказываться от выполнения его просьбы было нельзя, тем более что попросил он вежливо, поэтому Алексей заглушил двигатель и натянул куртку, собираясь выйти посмотреть на место, прикинуть, как сподручнее действовать.

Снаружи дул такой ветрина, что Алексей зло выругался — угораздило же хозяина «Волги» скатиться в канаву по такой погоде. Пусть бы дома сидел, если ездить не умеет... Свалился он капитально — задние колеса еле-еле цеплялись за обочину, а капот почти до лобового стекла скрылся в сугробе. Рядом с машиной в позе задумавшегося лермон-товского Мцыри стоял рослый парень лет двадцати пяти, небритый, с зализанными назад со лба черными волосами. Подошедших к машине лейтенанта и Алексея он не удостоил даже движением бровей. И вообще, единственным намеком на то, что он понимает, где находится, был поднятый воротник его куртки из натуральной кожи на меху, хоть как-то защищавший от пронизывающего ветра.

Алексей обошел «Волгу», опершись на багажник, качнул ее, проверяя, насколько крепко она застряла. Машина тут же осела еще на несколько сантиметров.

— Она совсем не на ходу? — поинтересовался он у лейтенанта. — Повреждений вроде не видно.

— Радиатор пробит — со «Скорой» «поцеловались». Хорошо еще зима — снег смягчил удар, когда машина в кювет ушла.

— Я смотрю, хозяин даже без синяков.

— Какое там! Это пассажир невредим, а водителю сейчас башку в «Скорой» ремонтируют. Вот ведь как: сначала

Врачам под зад наподдали, а теперь помощь от них принимают.

Подошел Юрка, ему тоже стало интересно, что за авария. Глазом знатока глянул на тормозной путь «Волги», покачал головой:

— Пить меньше надо.

Из «Скорой» выбрался еще один гаишник, зажав в одной руке планшет, а другой придерживая автомат, ремень которого был перекинут через правое плечо. Этого Алексей для себя сразу окрестил Фрицем: его невозмутимая, скульптурно правильная физиономия, сжатые в линию губы и довольно-таки тяжелый подбородок великолепно смотрелись бы под козырьком высокой черной эсэсовской фуражки, а белесые брови и ресницы, характер-ные для блондинов, наводили на мысль об «арийском происхождении».

Фриц подошел к Усачеву, пристегнул планшет на ремень.

— Показания я снял, сейчас его доктора в порядок приведут, и можно ехать.

Усачев кивнул. Юрка спросил у Алексея:

— Обе машины на буксир надо брать?

— Я так понял, что одну. «Скорая» вроде как пострадавшая и на ходу...

Отвлекшись за разговором и повернувшись спиной к машинам — и к ветру, — оба водителя совершенно не обратили внимания на то, что из придорожных сугробов бесшумно вынырнули четыре фигуры в белых десантных маскхалатах, скользнули вдоль машин. Практически одновременно приоткрылись дверцы обеих кабин, и в образовавшиеся щели вместе с морозным воздухом ворвались струи едкого газа, а затем дверцы были плотно прикрыты.

Все это произошло так быстро, что экипажи обеих кабин не успели даже подать какой-либо знак водителям. Володька. повернувшийся на звук открываемой дверцы, только почувствовал, как из глаз ручьем хлынули слезы, легкие обожгло ядовитой смесью, а горло свело судорожным спазмом...

— Ладно, я не спеша вперед поеду, — сказал Юрка. — Догонишь.

Юрка зашагал к машине; он дошел почти до своего

«МАЗа», когда Алексей вспомнил, что надо бы взять у него рабочие перчатки — его собственные порвались и для работы не годились. Он обернулся и... замер.

Вынырнувшая из-за его «Шкоды» фигура в белом, похожая на ожившего снеговика, схватила Юрку за шею и утянула за машину. Юрка даже заорать не успел, только судорожно дернулся. И исчез.

Еще не веря своим подозрениям, Алексей бросил взгляд на обе кабины. Ни в «Шкоде», ни в «МАЗе» не видно было силуэтов экипажей, зато на «торпеде» «Шкоды» безвольно лежала рука упавшего на пол человека. Пухлая кисть, с перстнем-печаткой на среднем пальце. Володькина рука. Алексей вопросительно посмотрел на гаишников, но одного внимательного взгляда на бездушное лицо Усачева и холодные глаза Фрица оказалось достаточно — они попали в капкан. Он остался один, и выход тоже был один — бежать. Бежать в слабой надежде на встречную машину.

Слепая ярость, припадков которой так боялась его жена, мгновенно затуманила мозг. Не дожидаясь, пока к нему подойдут и прикончат, Алексей развернулся и что было силы толкнул в грудь Фрица, загородившего путь для бегства. Тот нападения не ожидал: упал навзничь, с грохотом уронил автомат, и Алексей тут же изменил первоначальный план.

Он рванулся к оружию одновременно с Усачевым, но лейтенант в толстом бушлате был значительно менее подвижен, чем Алексей. Упав на колени, он дотянулся до приклада... Пальцы обжег ледяной металл затвора, но Алексей не почувствовал боли. Ничего не соображая, дернул спусковой крючок, направив дуло на гаишников...

Лишь через секунду или две он понял, что выстрелы так и не прозвучали — автомат стоял на предохранителе. Слишком долго он не брал в руки оружия, совсем потерял навыки обращения с ним. Негнущимися, непослушными пальцами он нащупал нужный рычажок...

Страшной силы удар обрушился на его затылок, боль плеснула в глаза огненным шаром, и он сразу же провалился во тьму...

Потирая ребро левой ладони, Саша стоял над трупом водителя. Да-а, это им повезло, что тот забыл про «пассажира», стоявшего за его спиной. ВДВ, разглаживая усы,

Неуверенно хмыкнул — тоже опозорился, не смог предвидеть такого демарша жертвы.

Соколов, сидя на асфальте, неожиданно расхохотался:

— Блин, никогда не думал, что придется заглянуть в дуло собственного автомата!

Подошел Яковлев, скинул капюшон маскхалата.

— Что стряслось-то?

— Да ничего, — буркнул Саша. — Мишке в русскую рулетку приспичило поиграть. Выиграл и ржет теперь. Ладно, давайте шевелиться. Времени в обрез.

Пока Антон сдирал наклейки «милиция» и «ГАИ» с белого «жигуля», остальные извлекли из кабин бесчувственные тела экипажей. Бестрепетные десантники тут же доби-вали потерявших сознание людей, ребром ладони ломая им шейные позвонки. Глеб и Дмитрий упаковывали трупы в белые полотняные мешки и под присмотром Сереги, уже натянувшего белый халат, таскали их в «уазик».

«Волгу» совместными усилиями вытолкнули на асфальт. Десантники, на ходу стаскивая с себя маскхалаты, разбредались по машинам — ВДВ с Чикаревым должны были вести «МАЗ», Валера и Славка Шведов перегоняли «Шкоду». В голову каравана пристроилась черная «Волга», оккупированная начальством, а замыкали кортеж Антон и Жорка на «семерке».

Отсчитав свои пять трупов, Серега вместе с Глебом и Дмитрием уехал на «уазике» в сторону Курска. Одно тело — водителя «МАЗа» — осталось в кабине, ему еще предстояло сыграть свою роль.

По замыслу Цезаря исчезновение груза должно выглядеть так: экипажи, сговорившись между собой, крали груз — сделать это им было необыкновенно легко. Груз сбыли с рук, а машины решили отогнать подальше и свалить в залитые водой карьеры где-нибудь в Елецкой области. Одну машину свалили, до следующего карьера поехали на второй. И там произошла ссора при дележе добычи, в результате один из угонщиков был убит, а тело утоплено вместе с машиной. Так как весьма сомнительно, чтобы преступники тащили с собой труп почти триста километров, разделяющие Симферопольское шоссе и карьеры, и рисковали засветиться на любом посту ГАИ, то следствию первым делом придет в голову именно такая версия. Им

Еще придется помучиться с поисками машин - они же не в одном карьере будут. Но когда машины найдут — это не пылинка, и бесследно они исчезнуть не могут, — то милиция потратит немало времени на поиски еще пятерых членов сопровождения, пока Цезарь будет заметать следы. К тому же район поисков довольно обширный, несколько областей, что, учитывая сложность структуры правоохранительных органов, делает задачу милиции крайне трудно - выполнимой, а преступников — практически неуловимыми. Опять же груз секретный, считается, что о нем никто не знает, и это обстоятельство теоретически исключает непосредственное вмешательство московских криминальных деятелей. А Цезарь не боялся расстояний.

На машинах меняли госномера — на всех, включая «Волгу», затем небольшой кортеж с новым пакетом документов должен был, не доезжая Черни, свернуть на боковую трассу до Ефремова и там выйти на Каширскую магистраль. И оттуда — прямиком на Воронеж.

...Аня потеряла сознание практически сразу, и поэтому была избавлена от необходимости лицезреть жуткую сцену — как шесть человек были убиты. Без единого выстрела, без шума, голыми руками... Она не видела, как умирали люди, сжалившиеся над ней, защитившие, согревшие и накормившие.

Она чихнула, села, раздвинула шторки. И опешила, увидев незнакомцев. Сначала ей показалось, что во время сна ее перенесли в другую машину из этого же каравана, но нет — кабина выглядела привычно. А вот люди были чужими. Ей стало страшно, очень страшно, и еще больше она испугалась, встретившись с пронизывающим холодным взглядом человека, занявшего место Ремира.

— Так, — сказал он. —У нас безбилетница. Как мы ее проглядели?

— Черт ее знает, — ответил водитель. — Я чуть не двинулся, когда услышал шум за спиной.

Почти плача, Аня начала объяснять, каким образом она попала в машину. На кожухе между сиденьями лежали белые маскхалаты и теплые куртки, а вся одежда прежнего экипажа куда-то подевалась. Осталось только то, что висело на вешалке над спальником.

И, что самое плохое, ехали они не в Тулу. Или в Тулу,

Но по другой дороге. Симферопольскую трассу Аня знала хорошо и была уверена, что они едут не по ней. Что же все - таки произошло? Она вопросительно посмотрела на новый экипаж, будто надеясь прочитать отгадку на их лицах.

Парни ей не понравились. Водителя она не видела — сидела за его спиной, — но пассажира разгладела хорошо. Моложе, чем Ремир, темноволосый и давно не стриженный — волосы закрывали уши и завивались на шее. Загорелое широкоскулое лицо было бы красивым, если бы не глаза. Большие, миндалевидные, очень светлые, почти светящиеся. Страшные глаза, нечеловеческие. Или ей так только показалось с перепугу?

Он переменил положение, и Аня обратила внимание на ширину его плеч. Он должен быть очень сильным. Крупные кисти с широкими, грубыми запястьями и узловатыми пальцами. Тяжелая мужская сила в сочетании с холодным, безжалостным взглядом. На весь ее рассказ он, казалось, не обратил внимания.

— Ты скажи, где ты живешь?

— В Ленинграде, — охотно сообщила Аня. — У меня там бабушка живет. Она старенькая, пенсия маленькая, денег не хватает, вот я и решила подзаработать.

— Ну и как, заработала?

— Нет, на юге и обещают мало, и обманывают часто. Я к бабушке вернусь, в совхозе около города работать буду.

— Сколько тебе лет, работница?

— Пятнадцать весной исполнится.

— Сколько классов в школе окончила?

Он задавал вопрос за вопросом, отвернувшись от нее, равнодушно, как следователь на допросе.

— Шесть, я с середины седьмого на заработки уехала.

— Родители где?

— Отец сначала в тюрьме сидел, потом спился. Сейчас в ЛТП. Мать к любовнику ушла вместе с братом, ему семь лет. А я у бабушки осталась. Я звонила ей с юга, она уже договорилась в совхозе, чтобы меня на работу взяли. И в школу я вернусь, восьмилетку закончу точно.

Она все еще думала, что имеет дело с органами власти, и всеми силами старалась убедить пассажира, что не надо се задерживать за бродяжничество, что она сама не хочет больше заниматься проституцией, что она исправилась.

— Тормози, — негромко сказал пассажир водителю. — И посигналь Сашке, пусть разбирается.

— Зачем?

— Ребенок все-таки. Может, как-нибудь по-другому поступим.

— Не думаю, — ответил водитель, но приказание выполнил.

И только тут Аня заметила впереди черную «Волгу» с частными номерами! От ужасного подозрения,.она задохнулась, комок подкатился к горлу, слезы полились рекой, губы задрожали от плача.

От легковой машины к «Шкоде» быстрой походкой подошел человек. Легко, как обезьяна на пальму, он забрался в кабину, без слов оценил ситуацию. Секунд десять внима-тельно изучал опухшие от слез Анины глаза и нос, а она уставилась на него, думая, что людей с таким окостеневшим, недобрым лицом еще не встречала. Он вызывал ужас одним своим видом, но Аня на всякий случай решила рассказать ему свою историю — ту, которую всем рассказывала. Он выслушал ее не перебивая, только усмешка его становилась все более презрительной.

— Значит, родилась в Ленинграде? И всю жизнь прожила там, говоришь? А откуда ж у тебя рязанский акцент? — Он зло прищурился. — Просто тебе кто-то сказал, что в Ленинграде девочки спят с иностранцами, а не со «зверьками», вот ты и решила податься поближе к Европе. Только там таких — больше, чем матросов в порту. И все мечтают грести марки лопатой. — Он повернулся к пассажиру. — Ну и что ты меня звал? Сам не знаешь, что делать?

— Послушай, разве нет другого выхода? Ей же четырнадцать лет! — возмутился пассажир.

— Нет, — отрезал черноволосый командир. Спрыгнул вниз и оттуда добавил: — Ее возраст не имеет значения. Оставь ее потом в машине. Лекаря мы сейчас искать не будем.

И ушел. Аня затихла, съежилась, ожидая решения своей участи. Мотор ровно гудел, машины мчались по трассе.

— Чего ты выжидаешь? — спросил водитель.

— Пока выйдем на более-менее ровный участок дороги. Я не хочу, чтобы меня мотало по всей кабине в самый неподходящий момент.

Голос у него стал глухим, безжизненным.

— Если тебе тяжело...

— Слав, веди машину. Это мой недосмотр, мне и исправлять.

Аня никак не хотела верить в то, что они собираются просто убить ее, что ей осталось жить всего несколько минут. Она не хотела умирать вот так, как случайно попавшаяся под руку, как свидетельница жестокой расправы. Именно сейчас, когда у нее появились какие-то планы на жизнь, какие-то надежды, когда она осмелилась немного помечтать о будущем. Маленькая удача, поманившая ее сквозь бесконечную череду несчастий, на поверку обернулась смертью. Караван, на два дня ставший ее домом, шел к гибели.

Когда пассажир выдернул из брюк узкий кожаный ремень, Аня завизжала так, что у нее заложило уши. Она плакала, умоляла не убивать се, обещала молчать всю жизнь, просила высадить ее в любом, самом безлюдном месте, пусть до ближайшего жилья будет хоть сто километров... Палач был непреклонен.

Он прижал ее к задней стенке кабины, навалившись всем телом. Аня отбивалась с утроенной силой, брыкалась, царапалась и кусалась, но он не замечал этого, как и ее криков. Ременная петля змеей обвила тонкую шею, один рывок, хруст косточек...

...Не было ни предсмертных хрипов, ни мучительной агонии. Ватера дождался, пока на изможденное личико набежала восковая тень смерти, пухлые детские губы побелели, и лишь тогда снял ремень со сломанной шейки. Закрыл остекленевшие закатившиеся глаза, на ресницах которых еще висели слезы — последние слезы в се короткой и бестолковой жизни. Положил ее руки вдоль тела, выпрямил ноги, с головой накрыл одеялом, под которым она, наверно, спала этой ночью. И сны видела. Интересно, какие?

Он перебрался на пассажирское сиденье, пустыми главами уставился прямо перед собой. Славка что-то сказал, Валера не ответил. Он не мог посмотреть в глаза даже ему. Детоубийца...

Он не боялся крови. Сначала Афган, где и в него стреляли, и он не проповедовал пацифистских постулатов. Это была война, где люди, выступавшие за любую из сражав-шихся сторон, гибли ни за что ни про что. Там Валера здо

Рово ожесточился. Потом таксопарк, страшные бесконечные драки... Попытка ограбления, когда он спасся чудом. Все было. К тому моменту, когда он пришел к Цезарю, он считал себя окончательно очерствевшим.

Валера не испытывал угрызений совести, стоя в квартире Пеликана над двумя трупами. Убийство это было совершено не по приказу, а по собственному хотению. Но Пеликан был взрослым мужчиной, способным оказать сопротивление. И ни разу после этого Валера ни на секунду не заколебался. Убивать так убивать. Игра была честная — или он, или его. Тогда же он придумал оправдание своему кровавому бизнесу: лучше рисковать жизнью ради денег для себя, чем из-за чьих-то непомерных амбиций, да еще и бесплатно. За что он воевал в Афгане? Какие такие принципы защищал? Мир устанавливал? Они бы еще ядерную бомбу туда сбросили, совсем хорошо бы было. Зато сразу воцарились бы мир и спокойствие, потому что воевать стало бы некому... А какая, спрашивается, ему самому была выгода вмешиваться в афганские дела? Что он, как и его сверстники, забыл в Афганистане? Его призвали выполнить интернациональный долг... Перед кем? Не сме-шите... Русским почему-то никто не спешит на помощь, а они — рады стараться.

У Цезаря претензий не меньше, чем у Гитлера, с этим согласны все, в том числе и сам Александр. Зато все ясно и понятно. Ясно, за что рискуешь, понятно, чем. Если уж го-сударство заботиться о нем не считает нужным, он сам о себе подумает — не на пользу государству. В принципе он продолжал заниматься тем же самым, чем и на государст-венной службе, с одной лишь разницей — за хорошие деньги. С пользой для самого себя, и с большой пользой.

Он знал, на что идет. Знал, что станет настоящим подонком, законченным бандитом— людская кровь не водица. Знал, что будет вечно отверженным, что навсегда обречен на моральное одиночество, что примет уклад «двойной» жизни до гроб* Он был готов к этому, его это устраивало. Одного не предвидел: что придется убивать детей...

До этих пор Валера не чувствовал себя выродком. Драка за жизнь, выживает сильнейший — он так это себе представлял. Но сейчас он презирал себя и ненавидел своего босса Он проклинал ту минуту, когда ему в голову

Пришла мысль предложить Цезарю свои услуги. Шут с ним, с таксопарком, совсем худо пришлось — уволился бы, вот и все. Что он, без работы остался бы? Ничего, жил бы, как все. Так нет — Яковлев захотел жить на широкую ноту. А вот она — истинная цена деньгам. Кровь ребенка...

...«Газик» цвета хаки с красным крестом на боку уверенно продвигался к югу по Симферопольскому шоссе, все глубже внедряясь в Курскую область. Причин для волнения не было: номера курские, на переднем сиденье рядом с водителем трясется на ухабах человек в белом халате. В области, где порой до больницы приходится добираться целый день, а до ближайшего телефона иногда бывает и десять километров по бездорожью, ни у одного гаишника рука не поднимется совершить кощунство — остановить, задержать «Скорую». А вдруг они летят по вызову к умирающему? Но на тот случай, если такое все-таки произойдет, у них имелись документы, в которых черным по белому было написано, что они везут в морг трупы погибших в результате автомобильной аварии.

Никто из троих — ни Сергей, ни Глеб, ни Дмитрий — не задумывался над тем, какой страшный груз лежит за их спинами. Они вели себя так, словно там по-прежнему на-ходились шестеро грубоватых веселых десантников во главе с ВДВ и Яковлевым.

Свернув с основной магистрали, «уазик» принялся плутать проселками. Леса, глушь, в редких деревнях три четверти домов заколочены, а в оставшихся покосившихся избушках доживают свой век полуслепые и полуглухие деды и бабки. Молодежи здесь нет — она подалась в города, в крупные села, туда, где интереснее жить, где есть перспектива.

Добрались до цели — заранее облюбованной брошенной деревеньки, где уцелело пять домов, да и те готовы в любой момент рухнуть. Около одного строения «уазик» ос-тановился; парни осторожно внесли пять мертвых тел в дом, сложили возле прогнившего люка в подпол. Они осторожничали исключительно потому, что был риск при неверном шаге провалиться в погреб и отделаться как минимум сломанной конечностью, если посчастливится не свернуть шею.

Сергей снял халат, аккуратно свернул его, достал респираторы, фартуки, перчатки. Им предстояло выполнить самую отвратительную часть плана Цезаря — обезобразить трупы, сделать их непригодными для визуального опознания. Дима и Глеб, выполнявшие роль ассистентов Сереги, принесли «инструментарий» — ножи, два топорика, заготовки для факелов.

— Респираторы надевайте, — посоветовал Серега. — Вонища будет будь здоров.

Он быстро, умело и вполне равнодушно — сказалась работа в морге — разоблачал окоченевшие трупы. Его ассистентам вряд ли было по вкусу это занятие, но они молчали. Надо, значит, надо. Серега зажег факел, пошел вдоль разложенных тел. Палил волосы на теле, голове, прижимал чадящий факел к мертвой коже в местах «особых примет» и просто где придется, чтобы не возникало подозрений, будто убийца намеренно уничтожал шрамы и татуировки у жертв. Обжигание было мерой предосторожности на тог случай, если останки обнаружат в течение ближайших дней. Но, вообще-то, они надеялись, что в подвале этого дома крысы со всей округи устроят пиршество, и через неделю от пяти человек останется только груда костей.

От копоти резало глаза, даже в респираторе стало трудно дышать. Глеба скрутило приступом рвоты, он пулей вылетел на воздух. Впрочем, его примеру быстренько после-довали остальные. Единственное, чего реально опасался Серега, — что от пламени факела может вспыхнуть деревянный дом и пожар привлечет внимание посторонних.

Сменяя друг друга, они завершили опаливание уже в сумерках. Факел пришлось оставить в качестве осветительного прибора; до глубокой ночи они рубили на куски пять тел, сбрасывали останки в подвал, где уже громко пищали крысы — их союзники. Всем пятерым размозжили черепа, куски тел перемешали так, чтобы из осколков костей собрать целый скелет было проблематично.

Одежду жертв свернули в тючок. Туда же пошла большая часть содержимого карманов погибших — кроме денег. Добавили еще кое-что, подлежащее уничтожению, и сожгли в ближайшем леске. Серега недовольно морщился: ночью в голом зимнем лесу огонь виден издалека. Но по - другому никак сделать нельзя было.

Дождавшись, пока вещи догорят, они забросали пепелище снегом, сучьями, разным хламом. Все, они свое дело сделали. Теперь в Москву...

...Не доезжая Воронежа, караван разделился. «Волга» рванула вперед, готовить базу для ускоренной разгрузки. Заказчиком был директор какого-то склада, так что условия для приема и хранения крупногабаритного груза наличествовали. А тягачи въехали в город позже.

Погода была на редкость скверной — на руку Цезарю. Ему совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь стоял на трассс и глазел на проезжающие машины: в «совке» не так много «Шкод», эту машину могли заметить и запомнить. В накладных значилось: «скоропортящиеся продукты», и все надеялись, что машины — даже если остановят — не будут слишком придирчиво досматривать.

Им невероятно повезло. Ни один человек не решился в пургу покинуть теплый и уютный «аквариум» поста ГАИ, когда машины пролетели мимо, въехав в город. Кратчай-шими путями они добрались до склада; ворота были открыты, им не пришлось даже останавливаться. Черной «Волги» видно не было; Матвеев и Соколов уехали в гости-' ницу, где заказчик забронировал три двухместных номера на вымышленные фамилии. На базе осталась только дежурная двойка — Антон и Жорка. В их служебные обязанности входило наблюдение за разгрузкой, осмотр кабин на предмет чего-либо ценного и охрана машин от вороватых складских деятелей. Мало ли, залезет воришка, обнаружит два трупа — и хана прогрессу.

На негнущихся от усталости ногах Валера добрался до гостиницы. Утром ему предстояло гнать «Шкоду» до карьера и сбрасывать ее в воду, в семь часов он уже должен быть за рулем. Тем не менее, вместо того, чтобы лечь спать, он пошел к мужикам на автостоянку. Таксист быстро находит общий язык с кем угодно, и Валера без проблем получил желаемое — литр дрянной водки местного розлива в зеленых пивных бутылках.

Славка вытаращил глаза, когда Яковлев поставил одну бутылку на стол, другую на подоконник — на холод.

— Что это с тобой?

— Да как тебе сказать, — криво усмехнулся Валера. — Семь душ сегодня загубили. Давай хоть помянем — кроме нас, это очень долго сделать будет некому.

— И как ты потом поедешь? Тебе машину сбрасывать.

— Ничего. Я профессионал, а мастерство не пропьешь. Да и протрезветь успею к тому моменту. Ты на вторую не поглядывай — я ее на «пожарный» случай взял.

Они уселись друг против друга за убогий стол в обшарпанном гостиничном номере. Не чокаясь, выпили, зажевали черным хлебом с салом (еще в Москве бутербродами запаслись, чтобы не голодать в ночном Воронеже). Не поднимая глаз на товарища, Валера плеснул по стаканам следующую порцию.

— Ч-черт, не выходит эта девчонка у меня из головы...

Не дожидаясь Славку, одним глотком отправил в желудок мерзкое пойло.

— Валер, пойми, не было у нас другого выхода. На месте Сашки я поступил бы точно так же. И ты тоже.

— Нет! Не может быть, что это единственно верное решение! Можно же было заплатить ей за молчание, запугать, привезти в Москву и сдать кому-нибудь из сутенеров, наконец! Но убивать-то зачем?!

— Все эти варианты никуда не годятся. Помнишь условие, которое особо оговаривалось перед отъездом? Ни одного живого свидетеля захвата. Живой человек проболтается, едва ему покажется, что давление на него ослабло. А если бы она сбежала по дороге? А на нас шесть свеженьких трупов. Ты представляешь, во что вылилась бы твоя жалость?

— Слава, все деньги мира не стоят одной детской жизни.

— А кто знал, что гак получится?! Кто знал, что они посадят в машину плечевую? — взорвался Славка. — Кто знал, что она там? И, ты уж извини, трахаться со всеми подряд на стоянках она не ребенок, а так — дитя. Нет уж, если жила взрослой жизнью...

— Заткнись! — неожиданно рявкнул захмелевший Валера. — Ты был в ее шкуре? Ты знаешь, что толкнуло ее стать плечевой? Тебе легко рассуждать, а легко ли ей было умирать, не прожив и пятнадцати лет?

Бутылку он допивал в одиночестве и в гробовом молчании: Славка обиделся и лег спать. Валере казалось, что уже все, даже его товарищи и поделыцики, смотрят на него с. презрением. Он убил ребенка... Он, и никто другой.

Спал он беспокойно. В два часа ночи проснулся в холодном поту — ему приснилась Аня, она сидела на краю

Его кровати, вокруг сломанной шейки обмотан его ремень. Девочка плакала и тоскливо спрашивала: «За что ты меня убил? Что я тебе сделала? Я хотела жить, я так мало прожи-ла...» Помотав гудевшей головой, он убедился, что кошмарное видение было сном, а то ему поначалу померещилось, будто ее душа наяву преследует своего убийцу.

Не успел он вновь смежить веки, как услышал детский плач... Он вскочил, как ошпаренный. В темноте, на ощупь, нашел стакан, бутылку; ногтями сковырнул пробку, налил стакан до краев, торопливо выпил. Никакого эффекта — как вода. На всякий случай понюхал — пахнет водкой. Плеснул на стол, поднес к лужице зажженную спичку — загорелась. Значит, водка. Значит, мало выпил, если не берет.

Второй стакан. Даже трясли не перестало. И только когда он добрался до донышка, то понял, что пьян. Настолько пьян, что до кровати рискует ползти на четвереньках. Старательно обдумав этот вопрос, решил так и поступить — если бы он упал, было бы много шума, а это — са-авсем ни к чему...

Никаких снов ему больше не снилось. По крайней мерс, он их не помнил. Проснулся с такой головной болью, что страшно было глаза открыть, не то что встать. Все же, собравшись с духом, он приподнял веки и обнаружил, что в номере светло не от лампы — за окном был белый день. Странно, ведь в декабре поздно светает... На кровати напротив сидел мрачный Славка и просматривал местную газету.

— Сколько времени? прохрипел Валера.

— Без четверти девять.

— Сколько?! А почему никто не будил?

— Ты просыпался, как же... Сашка заходил в шесть часов, сказал, что отъезд переносится на одиннадцать утра. 1а базе с разгрузкой проваландались — раз, и солярку только к половине одиннадцатого завезут — два. Сволочи, хуже предупреждали... Трудно заранее завезти? Нельзя было один раз, хоть для себя поработать на совесть, а не нустя рукава? Весь график нам сорвали. И Антон с Жорой всю ночь отношения со складскими мужиками, кое-кому морду основательно разбили. Скоты, лезли

В машины, как к себе домой! И, главное, удивлялись, почему мы не даем им нас пограбить?

Славка углубился в чтение газетенки. Честно говоря, Валере были глубоко безразличны эти неувязки. Самое главное, он не смог подняться, и одна только мысль, Что ему целый день придется трястись в машине, вызывала тошноту.

Потянувшись, Славка отложил газету.

— Сашка тебе спирт оставил.

— Зачем?

— Дурацкий вопрос. Чтобы похмелитом не страдал, я полагаю.

Ага, значит, Цезарь уже в курсе, что Яковлев ночью налакался до бесчувствия. Жди неустойки за грубое нарушение правил — пьянка на деле. А-а, черт с ними, и с правилами, и с неустойками, и с самим Цезарем... Интересно, он догадывается, из-за чего Яковлев сорвался с резьбы?

— Он что-нибудь спрашивал?

— Не-а. По-моему, он сам все понял. Попробовал тебя разбудить, потом посмотрел, сколько пустых бутылок, принес спирт и сказал, чтобы ты перед отъездом зашел пожрать в местную столовку. И газировки с собой возьми, а то тебя сушняк по дороге задолбит. Ехать-то будем без остановок.

Сначала Валера не понял — что, совсем без остановок? А если отлить приспичит? Потом сообразил, что имеются в виду населенные пункты.

— Да, спирт чистый, медицинский, — добавил Славка. — Развести не забудь, а то глотку себе сожжешь.

Все-таки Валера поднялся на ноги. Стоять было очень трудно, стены номера покачивались, перед глазами плыли разноцветные круги и колени предательски дрожали. Флакон со спиртом стоял на подоконнике; Валера усмехнулся — жидкости в пузырьке было ровно столько, сколько нужно на опохмелку. Ни граммом больше. Откуда непью-щему Цезарю ведомы такие тонкости? И как он не боится, что Яковлев, добавив на старые дрожжи, свалит машину не в карьер, а в первую попавшуюся канаву? Впрочем, это личное дело Цезаря.

Опохмелившись, почувствовал себя лучше, но был совершенно пьян — он не проспался за ночь. А одного воспоминания о преследовавшем его кошмаре хватило, чтобы

Принять неожиданное и последнее решение... Ведь, сбрасывая машину, он мог неправильно рассчитать время и уйти под воду вместе со «Шкодой». На посторонний взгляд — нелепая случайность, промах пьяного человека, а он сам с собой расплатится за все...

На базу Яковлев и Шведов явились самыми последними. «МАЗа» и «Волги» на территории склада не наблюдалось, а возле «Шкоды» суетились два парня, в которых Ва-лера с трудом признал ВДВ и Цезаря. Оба были в каких-то сверхуродливых пальто, под которыми угадывалась «униформа», и в кепках. Сашка водрузил на нос невообразимые очки с оправой толщиной в палец. Собранные в толстый «хвост» волосы он упрятал под воротник пальто. Вдвоем с ВДВ они поснимали с кабины «Шкоды» все фирменные заводские знаки, наклеили разноцветных полос, звездочек, налепили множество таких вещей, которых там отродясь не было. Правильно, белым днем машину увидят точно, и они старались сделать так, чтобы свидетели увидели все, что угодно, только не ту машину, которая была угнана на Симферопольском шоссе.

Валера направился было к кабине «Шкоды», но Цезарь жестом остановил его. В тягач забрались ВДВ и Шведов, а Валере Сашка указал на пассажирское сиденье неприметного «жигуленка», стоявшего у «Шкоды». Все ясно, доверие он потерял — тягач ведет ВДВа сам он всю дорогу будет под неусыпным наблюдением Цезаря. Даже за руль легковушки его не пустили — еще бы, пьян в стельку.

За несколько часов пути они не обменялись ни единым словом. Цезарь ничего не выпытывал у Яковлева, вообще делал вид, что в машине один. Валера был рад его равноду-шию; разговаривать не хотелось, тем более — с человеком, толкнувшим его на детоубийство.

Остановились около выбранного карьера, где просматривались четкие следы протекторов развернувшегося ранее «МАЗа». Надо было вновь установить старые номера, по - сдирать наклейки — вернуть машине прежний облик. Кроме того, пора меняться местами: из всей бригады Цезаря с каскадерской частью плана способны были справиться только Яковлев и Чикарев. Толик уехал на «МАЗе», а из присутствующих в данный момент у карьера никто больше

Не мог сбросить машину, поэтому Яковлев был уверен, что помех не возникнет.

Момент, когда все будет зависеть только от него, приближался, и он прилагал все усилия, чтобы Цезарь не распознал его истинные намерения. Валера спокойно снял верхнюю одежду, оставшись в униформе; ВДВ и Шведов покинули «Шкоду». Он уже поставил ногу на ступеньку, готовясь к последнему этапу, когда на его плечо тяжело легла рука Цезаря. Зачем-то он тоже разделся до униформы, снял очки и кепку.

— Не спеши. Ты уверен, что точно знаешь, что должен сделать?

— Уверен.

Валере хотелось злорадно усмехнуться — настолько двусмысленным был этот коротким диалог. Но Цезарь не мог знать, какой смысл вкладывал в слова Валера, поэтому от усмешки пришлось воздержаться — он бы заподозрил неладное.

- И ты уверен, что это правильно?

Валера застыл. Неужели он раскусил его? Кто-то говорил, что Цезарь без особого труда читает мысли. Да нет, это абсурд, он просто проверяет, насколько трезв Валера, и ждет, чтобы тот передоверил свою роль кому-то трезвому.

— Да. Уверен.

Цезарь пристальнфсмотрел в глаза Валере, и очень трудно было сохранять невозмутимый вид под этим взглядом. Валера уже решит, что с честью выдержал испытание, когда Цезарь, не отводя глаз, тихо позвал:

— Андрей!

ВДВ, видимо, стоял где-то поблизости, потому что Валера через долю секунды увидел его за своим правым плечом. И понял, что проиграл. Цезарь вычислил его сразу, поэтому и вез в своей машине, он с самого начала подозревал, что Яковлев может выкинуть номер. И приготовился.

— Подержите этого ненормального, чтобы он под колеса не сиганул.

Валера рванулся в сторону, но ВДВ отреагировал быстрее, сбив его с ног. Ему заломили руки за спину, застегнули браслеты наручников. Вот и все. Оставалось только плеваться от бессильной злости.

Над самым ухом мерно зарокотал мощный двигатель.

ВДВ со Славкой отволокли Яковлева подальше, а в кабине «Шкоды» хмурый и сосредоточенный Цезарь переключил рычаг коробки скоростей. Медленно огромная махина проследовала мимо, набирая скорость. Валера от всей души желал Цезарю неудачи, чтобы он не успел выпрыгнуть из кабины или переломал бы себе при падении все кости. Но небо было глухо к его мольбам: в нужную секунду Матвеев вылетел из кабины, а разогнавшаяся махина рухнула с обрыва, выбросив столб воды. Отряхнувшись, целый и не-вредимый, Матвеев топал к «Жигулям». И даже не прихрамывал.

Лицом к лицу они стояли возле машины. Посреди открытого пространства, не защищенные от колючего ветра. Яковлев, со скованными руками и под надежной охраной бывших друзей. И Цезарь, бесстрастный и хладнокровный. Впервые Валера увидел его суть под человеческой маской так отчетливо. Его не волновали ни кровь, ни горе других людей, он не испытывал никаких чувств, продвигаясь к своей цели по трупам. У него не было души. Совсем, хотя в это трудно поверить. Ни души, ни морали, ни общечелове-ческих законов для него не существовало. Только один холодный, трезвый, жестокий расчет. Робот с чудовищными претензиями. Маньяк, одержимый жаждой власти.

— Когда я узнал, — голос Цезаря звучал мягко и спокойно, даже доброжелательно, — что ты намерен топить свою совесть в водке — а мне об этом сказали на автостоянке, я попросил мужиков сообщить мне, будет ли кто-нибудь из иногородних брать водку, — я не стал принимать никаких мер. Я думал, ты напьешься до беспамятства и хандра пройдет. Ан нет, не прошла. Мало того — ты решил сорвать дело, оставив свой труп в этой машине и дав тем самым прямое указание на меня и всех, кто принимал в этом участие.

— В таком случае ты вправе покарать меня за предательство. Я в курсе, что за это полагается. Руки у меня связаны, бежать я не собираюсь, ствол у тебя есть. Стреляй! Или ты придумал другой способ?

— Не надо ерничать. У меня нет необходимости тратить на тебя силы. Достаточно отпустить тебя, и ты сам все сделаешь в лучшем виде. Ты готов утопиться, лишь бы не

Терзаться угрызениями совести из-за какой-то малолетней шлюшки. Ты мечтаешь сам себя наказать.

Валера задыхался от бессильной ярости. Цезарь просто издевался над ним, издевался продуманно.

— Ты хочешь сказать, что тебе без разницы, что погиб ребенок?

— Абсолютно. Меня не посещает ни ее душа, ни души всех тех, кого мы отправили на тот свет. И о которых ты почему-то забываешь. Скажи, почему тебя не грызет совесть за то, что ты обрек чью-то семью на нищету, что чьи - то дети по твоей вине будут расти без отца? Почему тебя беспокоит смерть только этого никчемного создания? Она все равно не сейчас, так через год подохла бы, успев пол - Союза сифилисом наградить.

— Ты... ты настоящий зверь. — Самым сложным оказалось подобрать слова для этого выродка. — Это не ее, это тебя, дерьмо собачье, "надо было придушить! И не сейчас, а в младенчестве, чтобы ты ничьей крови не успел попить!

— Ну, все! Пошли громкие слова.

Он уселся боком на переднее сиденье «Жигулей», достал из «бардачка» аптечку. Валера с замиранием сердца следил за его действиями. Цезарь вьггащил картонную упаковку безо всяких надписей, распечатал ее, извлек две двухкубовые ампулы, остальное убрал. Собрал одноразовый шприц, набрал жидкость из ампул, пустое стекло бросил в пепельницу.

— Задерите-ка ему рукав повыше и подержите. А то он дернется, иглу сломает, доставай ее потом...

Держали его на совесть — развернули лицом к машине, прижали грудью к крыше, навалились всем весом и даже ногами дергать не дали. Валера не боялся уколов, но эта инъекция была невероятно болезненной. Игла вошла глубоко в мышцы практически нечувствительно, но затем показалось, будто ему в мясо втирают битое стекло.

— Вот так. — Матвеев выдернул иглу и удовлетворенно сказал: — Теперь ты до самой Москвы не причинишь никому никаких хлопот. Мне бы не хотелось, чтобы твой труп был найден где-нибудь поблизости, поэтому до дома поедешь под конвоем. А там — ради Бога, делай все, что хочешь: травись, стреляйся, вешайся, топись. Меня это заботить не будет.

Что он ему вкатил? Наверное, наркоту какую-нибудь. Валера перестал вырываться, осознав всю бесплодность попыток доказать что бы то ни было этому чудовищу, но от мстительного предсказания не удержался:

— Да-а, ты хитер. Все предвидел. Но когда-нибудь придет твой день и тебя пришибут твои же люди — как и настоящего Цезаря. Придет время, ты еще вспомнишь мои слова. И ты заслуживаешь пули в спину — именно от своего.

Цезарь оставил его прорицание без ответа, даже внимания не обратил. Валера почувствовал, что начинает терять силы, ноги стали ватными, неудержимо захотелось спать. Ему расковали руки, но только для того, чтобы сковать их спереди, а не за спиной, запихнули на заднее сиденье машины, рядом уселся ВДВ... Валера уснул.

Славка вырулил на трассу; Саша устроился поудобнее, постарался вытянуть ноги, откинул голову на подголовник, блаженно прикрыл глаза.

— Все, дело сделано.

Андрей, недоумевающе покосившись на крепко спящего Яковлева, спросил:

— Чем ты его накачал? Наркотой?

— Обалдела твоя голова... Яковлев мне еще понадобится, я не могу позволить себе травить его наркотиками. Нет, это аминазин — старый добрый нейролептик с сильным снотворным эффектом. Психиатры его обожают. Он до Москвы не проснется, это точно. Вам только придется его пару раз расталкивать, выводить, чтобы отлил.

— Что, даже так? Сам не проснется? — удивился Славка.

— Нет, эта дрянь все отшибает, человек не просыпается, как бы ему в туалет ни хотелось. До сознания ничего не доходит.

Славка покачал головой:

— Странно, что на него это так подействовало. Хотя у меня тоже волосы на голове шевелятся, когда я вспоминаю, как она визжала... Ты не боишься, что он действительно повесится?

— Не-а. Он слишком много думает для суицида. Люди с такими мозговыми данными нередко доходят до попыток, но до донца дело не доводят — начинают думать и приходят к выводу, что это не выход из положения. Потом, Валерка слишком эмоционален для такого шага. На глазах

У всех он еще будет позировать, но наедине с собой — нет. Он любит жизнь. Нет, конечно, попытаться он попытается, для него это будет делом чести, и если выберет вид мгновенной смерти — а в наших условиях это только пистолет, потому что высота его третьего этажа не смертельна, — то умрет. Поэтому, Андрей, когда будете отводить его домой, разрядите ему пушку и заберите все патроны. Все остальные способы — не мгновенные, он успеет сам повернуть назад. Ту же веревку, к примеру, он просто оборвет. — Помолчав, он добавил: — Но это первый и последний раз, когда я сквозь пальцы смотрю на подобные выверты. В дальнейшем все истерические выступления типа запоев будут караться. Причем я придумал способ, который удержит вас от этих шагов. Неустойка, как я понял, уже никого не пугает — у всех денег до хрена. Я буду делать хуже. Три месяиа психбольницы под охраной своих же. Мозги на место встанут раз и навсегда. Плюс к тому, что за эти три месяца никаких заработков, естественно, не будет. Так что если захочется забыться, настоятельно рекомендую подумать о последствиях.

ВДВ выругался, вздохнул.

— Дон-Кихот хренов... Вот хороший парень, во всем могу положиться на него, доверяю, как себе. Но как у него переклинит — так хоть стой, хоть падай. Был человек, стал миссионер.

— А что, уже было нечто подобное? — спросил Саша.

— Ну да. А за что его Дон-Кихотом прозвали? Вот именно за это. Зато, что с ветряными мельницами воюет. Был случай один, еще в Афгане, в самом начале. Тогда на чальство отдало приказ, - между нами говоря, действительно не всякому под силу его было выполнить, тоже не слишком моральный приказ, — и Яковлев взбунтовался. Правда, кончать с собой не пытался, просто отказался выполнять. На «губе» посидел... В разведку-то его из - за этого случая не взяли, а вовсе не из-за рожи его заметной, как ему сказали. Сентиментальный слишком.

Саша пожал плечами.

— Ничего страшного, отойдет.

— Ты думаешь, что он после этого будет работать по - прежнему?

— Уверен. Пару недель посидит дома, подумает о жизни,

Потом я его к Мишке отправлю, Мишка ему быстро мозги на место поставит...

...Путь до Москвы Валера помнил сквозь мутную пелену тяжелого медикаментозного сна безо всяких видений. Его дважды или трижды будили, и он никак не мог понять, почему ВДВ так заинтересован в том, чтобы Яковлев пописал в придорожных кустиках? Ему что, самому от этого легчало? Яковлев ничего не хотел, никаких кустиков, он спал на ходу и постоянно норовил справить нужду против ветра. Заботливый ВДВ успевал повернуть его в другую сторону, Валера сонно бормотал: «Спасибо», и в следующий раз все повторялось.

Потом были огни ночной Москвы, собственный подъезд, дверь квартиры. С него сняли наручники, но замок открывал все тот же ВДВ — Валера не мог удержать ключи в непослушных пальцах. Он даже на ногах не стоял — повис на Славке. Его посадили на кровать, парни ходили по квартире, что-то искали. Славка спросил:

— Валер, ты разденешься сам или тебе помочь?

Яковлев кивнул, расстегнул штаны, встал, чтобы снять их. Голова закружилась, в глазах потемнело, он рухнул плашмя на пол и лежал так, не изъявляя желания подняться. Но ребята не отставали — вот упрямцы, что им от него нужно? Раздели его, засунули под одеяло, и Валера даже не слышал, как они ушли.

Окончательно проснулся он только на следующие сутки к вечеру, в общей сложности проспав более сорока часов. Злость его здорово поуменьшилась, как и решимость немедленно свести счеты с жизнью, но настроение оставалось предельно подавленным. Противно было вспоминать, как Цезарь перехитрил его; к самому себе он ничего, кроме презрения и отвращения, не испытывал.

На телевизоре лежала пачка «четвертных». Откуда они там взялись? Ах, ну да, ВДВ говорил, что они нашли в машинах приличную сумму й, естественно, тут же разделили ее на всех — в договоре не шла речь ни о каких ценностях помимо груза, поэтому все, что они нашли сверх заказа, принадлежало им самим. И деньги, лежавшие на телевизоре, — его, Яковлева, доля. Пересчитал — много, дальнобойщики собирались капитально закупиться. Собирались... В ушах звоном отдались крики девочки; Валера застонал,

Схватившись за голову. Нет, этот голос будет преследовать его до смерти.

Не раздумывая, он метнулся к тайнику, где держал «кольт». Та-ак, теперь ясно, что искал ВДВ в его квартире: ни одного патрона не было. Позаботились, черт бы их побрал... Автомат, конечно, тоже разряжен; замысловато выругавшись, Валера оделся, глянул на часы. Время позднее, водку сейчас только у таксистов на перекрестке можно взять. В Ясеневе не работали водители таксопарков, опекаемых Беляевомппп, поэтому Валера приготовился к дикой переплате. Взял самую большую спортивную сумку, какая у него имелась, сунул в карман всю пачку денег с телевизора — чтобы основательно затариться.

Конечно, нормальной водки у них не было — только польская. Валера хотел пройтись еще в одно местечко, но передумал: у этой польской дряни есть уникальное свойство в определенный момент полностью отшибать мозги. Это было именно то, в чем он остро нуждался.

С той ночи он заперся дома. Пил в глухом одиночестве, пил, не закусывая. Пил, чтобы забыть про все, чтобы не вспоминать собственных дел. Пил, чтобы ничего не соображать. Напивался, засыпал, а с пробуждением начинал заново. Он старался не думать о том моменте, когда закончатся деньги и водка, надеясь успеть спиться до этого. Больше всего ему хотелось допиться до зеленых чертей и сдохнуть от белой горячки; никакой более достойной участи для себя он придумать не мог.

Он перестал убираться в квартире; грязная посуда в раковине на кухне скопилась горкой, мусорное ведро, давно требовавшее опорожнения, источало мерзкие ароматы, в нем бурно плодились тараканы. Он не застилал постель; на столикс возле кровати валялись огрызки неопределимой этимологии, «бычки» вываливались из переполненной пе-пельницы. Пустые бутылки он составлял здесь же, в изголовье кровати. За собой он не следил; проходя мимо пыльного зеркала в коридоре, неприязненно косился на посерев-шую, опухшую небритую морду, плевался и думал, что окончательно опустился. Стал жить, как свинья, и квартиру в хлев превратил. Но даже палец о палец не ударял, чтобы вернуть себе человеческий облик. Зачем? Он не считал себя человеком.

Самого главного — забытья и опустошения — он так и не добился. Он старательно превращал себя в животное, но не тупел. И голоса совести заглушить не мог. Он по-волчьи выл, он уже не мог заснуть, даже напиваясь до мертвецкого состояния. Тень девочки, которой он сломал шею, неотвязно преследовала его уже наяву. И через две недели его нервы не выдержали, наступил предел.

Обычным кухонным ножом он обрезал бельевую веревку на балконе, по длине она вроде бы подходила, подергал — крепкая, должна выдержать его вес. Намылил ее — на совесть; в комнате снял люстру с крюка на потолке, пододвинул стол. Закрепил веревку надежным узлом, завязал петлю. 1

Закрыв глаза и сосчитав до десяти, он сунул голову в петлю. Поглубже вздохнул, поднял ногу, готовясь шагнуть со стола... и поставил се назад. Он был слишком трезв для самоубийства, у него не хватало решимости. Презирая себя за трусость, снял веревку с шеи, слез со стола, потянулся за водкой. Даже в стакан наливать не стал, прихлебывал из горлышка, поглядывая на заждавшуюся его петлю. Подумав, отодвинул стол, подставил табуретку — ее легче отшвырнуть ногой, чем сигать со стола с поджатыми коленками.

Когда Валера настроился на нужный лад и подкрепил свою решимость достаточным количеством алкоголя, он взгромоздился на табуретку. Следующая неприятность: в тусклом свете ночника он никак не мог разглядеть, какая же из трех петель, мирно покачивавшихся перед его носом, реальная, а какая ему только мерещится. Пригляделся со всех сторон — одинаковые. Попытался ухватить рукой — промахнулся, зато табуретка под ним угрожающе зашаталась. Развел руки в стороны, балансируя на ненадежной подставке.

Комната поплыла перед глазами, грозя вот-вот перевернуться вверх тормашками. Валера сообразил, что чертова водка слишком рано долбанула по мозгам и что через секунду он рухнет на пол. Чудовищным усилием устоял на табуретке, поверхность которой вдруг стала мизерной, хотя Валера точно помнил, что тремя минутами раньше его ступни прекрасно умещались на ней. Похоже было на то, что у него катастрофическими темпами развивается «ас

Фальтовая болезнь» третьей степени — пол в комнате поднимался, загибался вверх и собирался стукнуть его по макушке.

Треклятая тройная петля по-прежнему равнодушно болталась перед глазами. Самое ужасное, Валеру осенило, что петля собралась размножаться. И ладно бы почкованием, так ведь делением! От краев каждой из трех частей петли разъехалось в стороны еще по парочке. Это уже было слишком. Вытаращив глаза, Валера силился понять: что бы это могло означать? То ли он допился-таки до белой горячки, но вместо зеленых чертей увлеченно считает чересчур плодовитые петли, то ли он давно спит. Сосредоточивались, пришел к выводу, что по этому поводу необходимо сделать хороший глоток водки, и приложился к горлышку бутылки, которую, как выяснилось, держал в руке. С коор-динацией движений сразу стало совсем плохо,, зато в голове слегка прояснилось. Надо было вот что сделать: настоящая петля, по идее, висит прямо перед носом, и ее не нужно ловить руками. Надо просто взять и сунуть в нее голову. Благо он все равно падает.

Валера сделал какое-то хитрое ныряющее движение, целясь носом в петлю, веревка скользнула по уху; с жутким грохотом он сверзился на пол. Столик, стоявший у кровати, Валера в полете задел рукой, надеясь задержать падение, и глубоко раскаялся в этом легкомысленном желании. Столик взбрыкнул всеми четырьмя ножками, сбросил на Валеру все, что находилось на его поверхности, и отскочил в сторону. Валера наподдал ему вдогонку, чтоб впредь неповадно было возмущаться, столик убрался в угол и там затих.

Конечно, на табуретку ему вскарабкаться больше не удастся; как бы ни был Валера пьян, вот это он понимал превосходно. Может быть, имеет смысл снова пододвинуть кухонный стол? Нет, не пойдет — после первой же попытки подняться Валера убедился, что стоять способен только на четвереньках. Точнее, на трех конечностях — в четвертой он упрямо сжимал горлышко чудом не раскоканной бугылки. Удивительно — и как это она не разбилась при падении? Сидя на полу в немом изумлении, он тихо допил остатки водки, затем разозлился и швырнул бутылку в

Угол. Не разбилась, сволочь! Ну ничего ему в жизни не удается! Даже бутылку о стену разбить — и то не способен.

Так мечтал разведчиком стать — а в разведшколу не взяли. Внешность у него, видите ли, чересчур запоминающаяся. К тому же — некурящий и трезвенник. Вот после этого облома он и запил, и закурил, причем не только табак — «травой» тоже не брезговал. В Афгане анаша за милую душу шла. Вернулся, считай с войны, живой — и неискалеченный, — решил честным трудом деньги зарабатывать. Пришел в таксопарк. Работал, как все, и переплату божескую брал, не рвал шкуру — просто копейки на счетчике до рубля округлял. Опять облом — не дали ему поработать. Ах так, решил Яковлев, государству я на х... не нужен — раз не защищает — так я в мафию подамся. Подался. Все прекрасно шло, и тут — на тебе! Кишка тонка головорезом быть, нервишки слабые, как у барышни из института благородных девиц. Он так извелся из-за девчонки, а каково Сереге было трупы рубить?!

Да черт бы с ней, с мафией... Туда ему пути больше нет, как и желания. Он не выдержал, сломатся, он слабак для этого бизнеса. Все его друзья там, а он... Н-да, после этого они точно первыми в него плюнут. Взялся — выполняй, и нечего нюни распускать. Его обо всем предупреждали загодя. Винить в этом обломе некого, кроме себя. Да если так подумать, то и вообще во всех своих злоключениях он виновен сам. Значит, не очень-то и хотел чего-то добиться, если не получилось. Не проявил должной напористости, изворотливости, не верил в себя и подсознательно заранее был настроен на неудачу. Ведь облом с разведшколой — не первый в его жизни, у него и до армии не выходило ничего толкового из его планов. Может быть, в этом и есть причина его несчастий?

Хорошо еще, что Цезарь вовремя его вычислил. А то Яковлев всех бы подставил. И что ему приспичило утопиться именно там? Устроил сцену напоказ, порисовался вволю, как будто не мог тихо-мирно удавиться дома, без лишнего шума и оповещения всего белого света. Дураку понятно, что из-за его истерики как минимум четверо дошли бы к стенке, а остальных ждали бы гостеприимные урановые рудники. Цезарь — черт с ним, у него все равно ничего человеческого нет, кроме организма, ему самому до

Фонаря собственная судьба. А остальные? У Жорки мать старенькая, только помощью сына и живет...

Его сжигал стыд. Ладно, он себя считал подонком, но остальные ребята детей не убивали. За что он их за собой на тот свет потянуть хотел? Вот вам еще один повод пове-ситься — и очередной облом. Даже копыта отбросить самостоятельно не сумел. Вот если б кто-нибудь пришел и вздернул его... А Цезарь настоящий садист, ведь наверняка предвидел подобную ситуацию и еще издевался: «Зачем мне силы тратить?» Сказал бы сразу — пули жалко.

Валера с тоской посмотрел на петлю, свисавшую с потолка. Дожил — даже не смог заставить себя умереть. Интересно, он хоть к чему-нибудь в этой жизни приспособлен? Меланхолично стряхнул с себя мусор, ссыпавшийся на него со столика. Сдохнуть не получилось — надо ложиться спать. Он залез под одеяло.

Первое, что увидел Валера, продрав глаза, — петля, закрепленная на крюке для люстры. Вспоминать события предыдущей ночи не хотелось. Идиот... А если бы не промахнулся? Болтался б сейчас, как сосиска, выпучив глаза и вывалив язык. Дурак. Он вновь закрыл глаза, и тут до него дошло, что в квартире ночью, если не с утра, побывал кто - то посторонний. Комнату вместе с царившим в ней немыслимым срачем заливал дневной свет, а Валера хорошо помнил, что не раздергивал шторы как минимум неделю. Кроме того, тянуло свежим ветерком — открыта форточка. Кто бы это мог быть? Ключей он вроде бы никому не давал. Если только ребята заходили проведать его, им ключи на фиг не нужны, у всех отмычки есть...

— С добрым утром! — раздался ехидный голос откуда- то из-за спинки кровати.

Валера подскочил как ужаленный, уселся, оглянулся. В кресле, скинув с него весь хлам, сидел Матвеев. Дикое сочетание — засранная до предела комната, и среди куч дерьма — холеный Цезарь в дорогом костюме, с вечным учебником на коленях и импортной сигаретой в длинных пальцах. Щелкнув золотой, украшенной вензелем зажигалкой, незваный гость закурил и добавил:

— Я уже два часа жду, когда ты проспишься.

— Как ты попал сюда?

— Через дверь, разумеется.

Ну да, Валера задал самый дурацкий вопрос, какой только мог придумать.

— Ты бы хоть изредка убирался. Живешь, как в свинарнике. Самому не противно?

— Я сам себе опротивел, — вяло ответил Валера.

— Заметно, — Цезарь глазами показал на петлю.

В принципе, Валере было начхать, что о нем подумает Цезарь, — он еще не протрезвел со вчерашнего, и, соответственно, все моря и океаны плескались где-то на уровне его колен.

— И долго ты пить собираешься?

— Пока все не выпью.

— И дальше?

Валера ничего не ответил. Разговор явно был бессмысленным.

— Так вот. Водки я тебе оставил, только чтобы опохмелиться. Хватит. В восемь вечера зайдешь ко мне. Трезвый и в человеческом виде.

— Я могу узнать, чем вызван проблеск интереса к моей персоне?

— Можешь. Поедешь с нами на пару недель.

Яковлев покачал головой, кисло усмехнулся:

— Лучше сразу застрели, пока я еще одно дело не провалил.

— Как хочешь. — Он остался совершенно бесстрастным. — В таком случае с завтрашнего утра будешь выходить на работу в гараж. Оттуда тебя тоже не увольняли.

Он поднялся, перешагивая через мусор на полу, вышел в прихожую. Валера слышал, как тот возился, одеваясь, затем хлопнула входная дверь.

Впервые за все время после возвращения из Воронежа Валера занялся уборкой. Выгреб весь сор, почистил ковер, вымыл пол и разогнал тараканов. Вернулся в комнату — надо было повесить люстру на место — и остановился, глядя на веревку, свисавшую с потолка. Вчера это зрелище казалось ему уместным и наиболее естественным. Но сегодня... Странно, но после визита Цезаря принятое решение уже не казалось ему единственно правильным.

А зачем он вообще в петлю полез? Между прочим, Шведов был абсолютно прав. Во-первых, та девчонка — создание никчемное, без цели и желаний, даже самых простень-

Ких, во-вторых, она ребенок только по возрасту. Никчемная потому, что для того, чтобы стать плечевой, особого ума не требуется, вернее, требуется полное его отсутствие. Это же не женщина, это просто дырка, открытая для всех желающих за гроши, а иногда и даром. И добро бы ей действительно нравилось заниматься сексом — так ведь она не сумела придумать другого способа заработать на кусок хлеба без масла... И если уж она сама сознательно выбрала такой путь... Да и о ее детском возрасте тоже можно поспорить. В пятнадцать лет женщины в Афганистане детей растят. '|сму научила бы она своих детей? Шляться по стране, трахаться на стоянках, чуть ли не на виду у всех, служить подстилкой, об которую при желании можно ноги вытереть? Тьфу. И отпускать се нельзя было ни в коем случае: она пересела бы в любую встречную машину и на радостях, что спаслась, тут же выболтала бы все. Что такое профессиональная солидарность и как водители относятся к нападениям на своих коллег, Валера знал по собственному опыту — сам был таксистом. Их взяли бы на подходах к Воронежу, и все дальнобойщики с ближней стоянки помогали бы ментам, поставив кордоны на дороге. А там — взяли с поличным... Следствие было бы очень коротким, и от смертного приговора Господь Бог не спас бы. Стоила ли одна пустая голова десятка других?

Кое-кто в ее возрасте и за оружие берется. Эту картину Яковлев запомнил на всю жизнь. Раскаленное белое солнце, раскаченная белая пыль висит в раскаленном белом воздухе. Безмолвный и безлюдный, будто вымерший, белый кишлак, ручеек алой крови бежит по каменистой почве... Их было всего двое москвичей в части — Яковлев и Лешка Куликов по прозвищу Бонзай. Лешка был лучшим другом Яковлева... Бонзая застрелили наповал первым же выстрелом, и душману мало было одной жизни.

Думали, там нормальный «дух», а стрельбу вел сопливый мальчишка лет тринадцати. Уже раненный, отстреливался до последнего патрона. Злобный, как шакал, зубами бы русских на куски драл, дай ему волю. Только когда у него патроны кончились, взяли его живьем. И были в шоке — с его головы свалилась чалма, а из-под нее — косы до коленок. Девчонка. «Сука», — сказат тогда ВДВ. И за

Стрелил ее... Никто ему слова не сказал — пожалей ее, сделай ей скидку на возраст, она продолжала бы убивать...

И Цезарь прав. Когда Валера с Серегой грохнули Пеликана, никаких сомнений в правильности своих действий у них не возникло. А ведь ситуация была сходная — Пеликан застукал их на месте преступления, только в случае неудачи сдал бы их не ментам, а своим бандитам. Но результат оказался бы таким же, даже еще хуже. И Цезарь в той си-туации на дороге вряд ли помнил о том, что перед ним ребенок. Для него девчонка была существом без пола и возраста с табличкой «свидетель». То есть именно тот человек, который мог всерьез навредить ему и его людям. И думал Цезарь лишь о том, что ему необходимо уберечь своих людей от угрозы провала, а вовсе не о том, что он бесчеловеч-ный маньяк. С точки зрения дела он был однозначно прав. А с точки зрения гуманности... Какая, к... матери, может идти речь о гуманности, если он бандит?! Если он убийство и грабеж сделал своей профессией?

Валера разложил все по местам, приготовил поесть и только тогда полез в холодильник за водкой. Действительно, водки в бутылке осталось ровно стакан, ни капли сверх этой нормы в квартире больше не было. Вот загадка: Цезарь на глаз объем определяет или мензурку с собой носит?

А может, все-таки вернуться? Конечно, истерику ему не простят, и ребята коситься будут, и на прежнее доверие нечего и рассчитывать. Но все-таки — может, попробовать? Ведь здорово же было поначалу. Другой мир, другая мораль, другие законы... И вроде бы на своем месте находился. Может, получится начать заново? Цезарь не зря приходил, если бы он полагал, что от Яковлева толку уже не будет, он бы в лучшем случае забыл про него. А пришел. Значит, надобность в нем еще не отпала, значит, еще можно попробовать исправить положение...

Точность — вежливость королей. Ровно без пяти восемь Валера подходил к Сашкиному подъезду, совершенно протрезвевший и готовый к любым неожиданностям. Тот еще не появился, но напротив подъезда стояла его «девятка», рядом — машина Соколова, а около них прямо на снегу кучкой были сложены вместительные сумки. Тут же слонялись две фигуры. В той, что повыше, Валера издалека признал ВДВ.

И остановился, не зная, как вести себя: ВДВ видел, как он распсиховался, и смотреть ему в глаза было, мягко говоря, стыдно. Вторая фигура оказалась смешливым Толиком Чикаревым.

Они прекратили топтаться, заслышав скрип снега. Толик неуверенно сказал:

— Никак Валерка. По-моему, даже трезвый. Ну вот, а ты не верил, что он поедет.

ВДВ нехорошо обрадовался:

— А-а, Яковлев! Иди-ка сюда, иди, иди. — Он воровато оглянулся, сказал: — Толик, свистнешь, как начальство появится. — И поманил пальцем Валеру: — Иди, дружок, побеседуем.

Они отошли к соседнему подъезду, ВДВ еще раз оглянулся и неожиданно засветил Валере по уху с такой силой, что тот отлетел к стене дома и упал.

— ВДВ, ты рехнулся? Соображай, с какой силой лупишь!

— Ничего, — ласково сказал ВДВ. — Тебе полезно. У тебя уши в детстве не болели? Знаешь, да, что это за кайф? Так вот, пока ты пил, с такой же силой трещали черепа у всех нас, начиная с Сашки и меня и заканчивая Серегой. — Он выругался. — Первый раз в жизни вижу, чтобы взрослый парень, бывший десантник, закатил истерику. Ничего, милейший Дон-Кихот, теперь у тебя башка поболит — запомнишь на будущее. Ты чего расселся там? — ВДВ протянул руку Валере, помогая подняться.

Толик негромко свистнул, предупреждая, что соизволило явиться начальство, которое, естественно, вломит обоим за разборки перед делом. Валера мгновенно оказался на ногах, отряхнулся от снега. Беседуя с ВДВ на самые левые темы и имея совершенно невинные физиономии, они подошли к подъезду, из которого уже вышли Александр с Михаилом. Саша критически оглядел подошедших, затем сказал:

— Миш, держу пари, что они в один голос будут утверждать, будто ходили к соседнему подъезду малую нужду справлять. Дома у них времени не хватило.

— Не совсем, — с готовностью отозвался ВДВ. — Ви

Дите ли, господа, мы тут с Валерой не сошлись во мнениях по поводу одного чисто богословского вопроса и решили пройтись, поскольку на ходу дискутировать легче.

— Ага, причем дискутировали с таким жаром, что у Яковлева одно ухо — почему-то только одно — стало малинового цвета, — ехидно заметил Соколов. — Или ты его ему снегом натер, чтобы он лучше тебя слышал? Андрей, никак нельзя было отложить выяснение отношений до возвращения в Москву?

— Никак. На деле мы должны быть уверены друг в друге. А какая уверенность может быть, если мы не знаем, чего ожидать друг от друга? Мы изложили друг другу наши точки зрения по поводу маленького происшествия двухнедельной давности, пришли к консенсусу и на данный момент готовы отправляться в путь!

Саша фыркнул.

— И где ж ты научился так витиевато излагать свои измышления? Мужики, кто-нибудь догадался шампанское взять? Новый год-то мы на выезде справлять будем.

— И не только шампанское, но и кое-что к нему, — плутовато ухмыльнулся Толик. — Отличное средство для поднятия настроения. Привозное — из Афгана.

Валера слегка обалдел: до этого еще надо было додуматься — взять с собой «траву» и ляпнуть об этом Цезарю. Вообще-то «афганцы» продолжали ею баловаться время от времени, собирались вшестером и покуривали, но — втихаря. А тут...

— Анашу, что ли? — спросил Михаил. — Там без нее весело будет.

— Значит, еще больше повеселимся. Новый год — законный выходной, так? — настаивал Толик. — Имеем право оттянуться, как хотим. И вас совратим еще.

— Думаешь? — Саша усмехнулся. — Толик, это я тебя совратить могу, а не ты меня. Миш, скажи им, ты анашу курил когда-нибудь?

— Я курил все, — флегматично ответил Михаил. — Даже на «косяке» сидел. Где Глеба носит? Я ж ему звонил перед выходом. Опять, наверное, тачку поймать не может. Послушайте, никто квартиру на примете не имеет? Под обмен, не внаем. Что ж такое, все живут в Ясеневе, один Глеб, как дурак, торчит в Бескудникове. А-а, ну наконец-то!

Подошел убийственно спокойный Глеб, заявил, что опоздание на десять минут находится в пределах норм вежливости. Саша бросил Валере ключи от «девятки» — это означало, что первую часть пути машину будет гнать Яковлев и весь путь проделает с Цезарем.

Надо сказать, что на дороге никто не смотрел, кто босс, а кто подчиненный."Ездили обычно безостановочно, машины гнали и днем, и ночью, без стоянок, и за рулем меняли друг друга все, имевшие права. Это делалось, во-первых, для того, чтобы не слишком уставали водители, а во -вторых, чтобы быстрее добраться до цели. В «девятку» на заднее сиденье закинули все сумки — в машине ехали только Саша и Валера, остальные четверо разместились в «шестерке» Михаила. Валера не понял такой схемы распре деления людей, тогда Саша объяснил, что багажники обеих машин забиты до отказа с собой брали бензин в канистрах, чтобы не зависеть от АЗС, — поэтому в одной машине ехали сумки, в другой люди. Так было удобнее.

Валера завел машину выехал со двора, спросил.

— Так куда мы едем'?

— В Воронеж.

— Опять?!

— Ну да. — Саша сладко потянулся, с усмешкой пояснил: — Нас кинули.

— ?..

— Вот-вот. Мне сначала даже смешно стало. Я бы и посмеялся, если бы сумма была поменьше. — Он достал сигареты, закурил, бросил пачку на «торпеду». — Заказчик се-годня должен был привезти деньги, а он позвонил вчера посреднику и заявил что-то типа: «Ша, упрись, мелюзга». Отец вышел на него, хотел по-хорошему с ним договориться — мало ли, человека самого кинули, вот он и начал с перепугу пальцы гнуть. Мы бы вытрясли эти деньги сами, мало того, еще ему посреднические проценты выплатили бы — конечно, меньше того, что он накрутил бы себе, но на нулях он не остался бы. Так заказчик пригрозил основательно подставить нас. Мол, скажите спасибо, что я вас ментам не с дат, а о деньгах забудьте, они не про вашу честь. Отец выслушал его бред и спокойно спросил: «Ты случаем с Кровавым Цезарем не знаком?» Тот решил, что отец выясняет, кто его прикрывает — Цезарь или кто дру

Гой — и ответил, что у него есть вариант похлеще. Отец сказал: «В ближайшие дни познакомишься». И положил трубку. Вот мы и едем.

— О нем что-нибудь известно? Какие-нибудь стартовые данные?

— Да не только стартовые... Дурак он, ей-Богу. Мы знаем о нем все — имя, адрес, телефон, место работы, даже внешние приметы. Мало того, сам ушел в подполье, а семью оставил на прежнем месте! Выловить его, пожалуй, будет намного проще, чем перехватить груз.

Валера согласно кивнул. Дело действительно выеденного яйца не стоит. Можно даже не ломать голову по дороге, готовясь к операции, — все станет ясно на месте.

— Об Аспиранте что-нибудь новенькое слышно?

— А как же! Во всех газетах пишут — впервые удалось полностью разгромить крупную группировку. На самом деле погром был серьезный, но вовсе не смертельный. И за решеткой не так много народу, как ментам хотелось. Всего-то двадцать человек.

— Было ж одиннадцать! Еще аресты прошли?

— Ага. Но остальные сдались почти сами. В том числе и Артур.

Валера только прикусил язык в немом изумлении.

— Ладно, слушай. Мне одно удовольствие об этом рассказывать, я иногда даже жалею, что нельзя об этом говорить всем подряд, — это самая грандиозная махинация, в которой я принимал участие. И первый крупный проект, разработанный совместно лидерами беляевской и ясеневской группировок. Надеюсь, не последний. Кстати, теперь в Москве не один блок нескольких крупных команд, а два. Раньше только Гончар мог похвастаться статусом союзного лидера, а теперь и отец.

Неторопливо, будто смакуя каждое слово, Саша с видимым удовольствием рассказывал о происшедших переменах.

С момента ареста Аспиранта прошел почти месяц. Валера вместе с ВДВ был занят подготовкой к захвату груза, практически не появляясь в Москве, поэтому ничего не шал о событиях, связанных с погромом. Сказывалось еще и то, что до последнего момента все подробности держались в тайне. Надо сказать, что сценарий «разгрома» был продуман и отрепетирован в считанные часы.

Желающих «завязать» нашлось достаточно, им подчистили биографию и подготовили; никто не осуждал их за добровольный уход — они не предавали, а своим уходом даже приносили немалую пользу Организации. Можно сказать, что их с почетом проводили на пенсию.

Маронко обставил «захват главаря» с такой пышностью и артистичностью, что у всех вытянулись лица — никто не подозревал за ним дара драматурга. Из Артура сделали именно такого главаря банды, каким его рисует себе большинство обывателей — этакий царек, окруженный сонмом прихлебал. Вот, наверное, Артур потешался, одновременно наслаждаясь своей ролью... Спектакль обещал быть настолько великолепным, что офицеры Организации не устояли перед искушением и пошли на риск, установив следящую аппаратуру. И во время ареста все сидели перед экраном в одной из квартир соседнего дома, открыв рты и обмениваясь восторженными замечаниями.

Квартиру Артура превратили в некое подобие музея антикварных редкостей, обставив ее со свойственным Маронко вкусом и тягой к красивым вещам. Сам Артур предварительно узнал историю каждой безделушки — чтобы затем убить следователя своими познаниями по части культуры. Он должен был произвести на ментов двойст-венное впечатление: с одной стороны — отвратительный, жестокий властолюбец, развлекавшийся развращением малолеток, не имевший ничего святого в душе, нагло попи-равший все законы, сделавший из своих «быков» рабов, совершивший в своей жизни все мыслимые преступления и гордившийся этим. Зверь, подонок и выродок с параноидальной манией величия. А с другой стороны — очень умный человек, настоящий интеллектуал с невообразимым кругозором, внушающий невольное почтение бесстрашием, железной силой воли, уверенностью в себе и чувством собственного достоинства. Жутковатая смесь.

Все прошло по плану. Наблюдавшим казалось, что они смотрят прекрасно снятый детектив из жизни западных гангстеров. Артур с его непередаваемым взглядом киллера сидел в роскошном кресле и вершил суд. Около него вертелись две молоденькие — малолетние — горничные в облачении булгаковской ведьмы Геллы, «придворные» лизоблюды подхватывали каждое его междометие. На коленях посреди комнаты стоял молодой связанный парень, якобы мечтавший свести счеты с Артуром за то, что тот лично лишил девственности его сестру, после чего «подарил» ее своим подхалимам. Девушка попыталась отравиться, не в силах пережить такое унижение, а ее брат заложил Артура ментам.

На самом деле имела место история с точностью до наоборот. Девочка эта была влюблена в Артура — у женщин иногда бывают странные причуды — и попыталась покон-чить с собой вовсе не после изнасилования, а после известия о предстоящем аресте любимого. Тогда он передал ей, что не берет с нее никаких обещаний, но если он не будет расстрелян и она дождется его, то он женится на ней. На основе этого происшествия и был составлен весь сценарий ареста. Брату этой Раисы, Володе, заплатили за эпизодическую роль, «загрузили» его необходимой информацией и придали аресту яркую романтическую окраску — это ведь так красиво! Володя, знавший, что нормальные мафиози дома ничем от обычных людей не отличаются, что все их золотые дворцы и хрустальные дачи — выдумка досужих авторов модных детективов, пришел в детский восторг и попросился «под крылышко». Хромой, который лелеял мечту подобрать молодежь не хуже ясеневской, предложил ему считать участие в спектакле своим первым заданием.

В самый разгар живописной сцены суда и явились менты. Артур не испугался, не заметался в отчаянии — даже не удивился. Он был пьян в дым, курил свои любимые сигары и не оставил этого занятия, даже когда зазвенели наручники. «Горничные» подняли запланированный визг, лизоблюды рванули в разные стороны в очевидном ужасе перед ответственностью — но их повязали на лестничной клетке, — «быки» тупо хлопали глазами, «спасенный» парень плакал от признательности спасителям — все было как в сказке с хеппи-эндом. Один Артур не пошевелился, и знавшие его достаточно хорошо отчетливо видели: будь он ребенком, он бы расхохотался и запрыгал на одной ножке, показывая пальцем на людей в форме: «Обманули дурачка на четыре кулачка, ля-ля-ля, ха-ха-ха!» Но Артур был взрослым человеком, поэтому он с издевательской

Вежливостью и царственным высокомерием допрашивал ментов: кто они такие, чтобы задерживать его? Какой чин у их офицера и почему не прислали человека рангом повыше? То есть вел себя, как заправский зажравшийся и считающий себя безнаказанным бандит. Предложил им сумасшедшую взятку — так, чтобы об этом слышали свидетели и понятые. Менты, естественно, вынуждены были отказаться, получив таким образом возможность лишний раз продемонстрировать верность закону.

Артур не произнес ни единого классического оскорбления, даже «мусора», «легавые» и «менты» в его лексиконе отсутствовали, не гнул пальцы — играл роль главаря в со-ответствии с духом времени. Весь его тон, каждая фраза были пропитаны таким презрением, издевательства оказались настолько тонкими, что менты их хорошо чувствова-ли, а придраться не могли. Артур показывал им, что считает себя аристократом, а их — плебеями. Они ярились, не находя в себе умения хотя бы казаться достойными про тивниками, будучи бессильными поставить его на его истинное место — уголовник, бандит, отщепенец, отбросы общества. И еще больше их злила роскошная обстановка квартиры, недоступная им. Интересно, сколько из них в глубине души хотело бы побывать на месте Артура в пике его карьеры? Сколько хотело бы располагать такой же не показной, а действительной властью? Вертеть людьми, как марионетками, быть способными купить весь мир, наслаждаться лестью и преклонением тех, кто никогда не сможет взлететь высоко, идти по распростертым телам, по склоненным в угодливом поклоне спинам, как по ковру... Быть тираном, необузданным диктатором... Ведь не так много людей приходят работать в милицию, чтобы поддерживать закон и порядок, большинство — чтобы их уважали или хотя бы считались с ними. Они идут за видимостью власти, которую дают форма и оружие, за уверенностью в себе, которой многие лишены от рождения... Артур, сидевший в кресле с коньячным бокалом в одной руке и с сигарой в другой, был окружен царской роскошью, он сам добился власти и во время задержания даже подавлял волю пришедших за ним. Лишенный всего, он оставался правителем. Сколько ментов задумалось о том, правильный ли они сделали выбор, если криминал дает осуществление

Всем честолюбивым помыслам, — а ведь каждый считал себя не менее сильным, чем Артур, забывая о том, что такая сила воли дана единицам и что в криминале есть «быки» и «шестерки»... Сколько из них, жгуче завидуя преступнику, вымещали на нем ярость за собственное ничтожество? Кто-то нашел в себе силы подавить зависть, постараться стать выше своих слабостей, но таких оказалось мало, и никому из них до конца жизни не было дано забыть Артура...

А он видел их насквозь. Он демонстрировал, что убийца может стать выше их: Артур начисто был лишен зависти, этого ядовитого и разъедающего душу чувства. И они приходили в бешенство уже потому, что бандит разоблачил их сокровенные желания, тс, которые они прятали даже от себя, и смеялся над ними.

Артура препроводили в Бутырскую тюрьму, мгновенно загудевшую, как пчелиный улей. Там почва была подготовлена основательно, Артура Джордано — как на прощание окрестил его Маронко — уже ждапи и в подлоге уличать не стали. Все стукачи исправно докладывали, что взяли именно лидера бслясвской группировки, а не подставное лицо, к Артуру относились с должным уважением. Те, кто знал истинное положение дел, язык за зубами держали крепко.

А Организация вернулась к прежней жизни. Все крутые личности Москвы знали, что беляевских разгромили, но не до конца. Чтобы проверить их боеспособность, на их тер-ритории было совершено несколько налетов; все выпады были без особого труда отбиты командой, чей лидер представлялся союзником Ученого. Кто он, узнать не удалось — он всегда был в маске. Несмотря на явную способность союзника удержать ситуацию под контролем, Ученый и его «офицеры» решились на достаточно неожиданный и беспрецедентный шаг. Они объявили аукцион для лидеров «черной дюжины» — крупнейших группировок Москвы, в число которых входила и беляевская.

Лидеры «черной дюжины» были оповещены, что Ученый, дабы сохранить силы и средства, намерен разом... распродать львиную часть своих зон. Идея понравилась — в самом деле, зачем драться? В конечном счете разборки обходятся дороже торгов. Дипломатия и мафии не чужда; и

Бандиты не станут стрелять, пока есть шанс добиться своего путей мирных переговоров. Истинная цена крови очень высока. Это и оружие, и взятки, и риск «засветиться», и похороны, причем часто хоронят не тех, кого следовало бы... К тому же на аукционе, поскольку соберутся все лидеры, можно будет обсудить и другие наболевшие вопросы.

Но не только лидерам «черной дюжины» готовил сюрприз Ученый. Сначала он шокировал собственных «офицеров». Сухо, размеренным тоном он сообщил, что при сложившейся после провала Аспиранта обстановке был вынужден пойти на крайние меры — предоставление автономии ясеневскому крылу. В наступившей тишине Хромой севшим голосом спросил: «Цезарь, ты совсем ох...ел — откалываться в такую минуту?» Маронко, пропустив матерщину мимо ушей, объяснил: «Борис, оставь его. Это мое решение, а не его желание. Не хватает базовых районов. По элементарному расчету, я должен либо расформировать отряд Алексея окончательно, либо дать Саше возможность искать необходимые ему средства самостоятельно. Второе решение таит в себе много выгод, поскольку он, не откалываясь, снимает с нас часть проблем. Не забывайте, что ему еще надо добирать людей». Кричали, спорили до хрипоты — Маронко, как всегда, не вмешивался, — Хромой налетал на всех, требуя ответа на вопрос: если уж встал запрос об автономии одного из отрядов, то почему свободу получил Цезарь? Слон гулким басом доказывал, что это экономически выгоднее: крупный район Цезарь на данный момент удержать не может — людей мало. То есть ему, чтобы срочно доукомплектовать бригаду, придется залезать в «черную кассу» Организации, а она нужна для арестованных. А в том случае, если он начнет бомбить на стороне, он сам себе заработает, не обременяя Организацию. Цезарь вмешался, утверждая, что способен удержать любой базовый район, но дело во внешней политике... Когда все вволю наорались и наговорили гадостей друг другу, Маронко сказал: «Существуют и экономические, и политические причины. Каждый из вас по-своему прав. Дело в том, что я намеренно дал автономию самому малочисленному отряду, чтобы не произошло ослабления Организации. Если Саша взбунтуется, решив отколоться полнос-тью, мы легко заставим его подчиниться. Но не так будет с

Тем же Борисом. Я, без всякого сомнения, разобью его в войне, но это будет связано с большими потерями. А Саша, прекрасно сознавая малочисленность своих сил, поос-тережется много выступать. Мало того, он гораздо сильнее зависит от нас, чем это может показаться на первый взгляд. Фактически он просто будет где-то чем-то заниматься в свободное время, и обеднеют от этого только наши конкуренты. Это первая причина, почему я остановил свой выбор именно на его кандидатуре. Вторая причина заключена в его репутации. Мне, честно говоря, надоело выслушивать претензии по поводу его выходок. Сейчас количество недовольных и требующих возмездия возрастет — начнут вякать все те, кто раньше нас боялся и кто решит, что мы сильно ослаблены. А так я снимаю с себя всякую ответственность за его беспредел. Если он где-то с кем-то обойдется не по правилам, я не буду иметь к этому отношения — как я могу отвечать за лидера самостоятельной группировки, пусть даже и союзной мне? Конечно, я могу сделать ему выговор, как отец сыну, могу даже привязать к скамье в ближайшую субботу, спустить с него штаны и выпороть, но не более. Отвечать за его дела я не стану. А вся соль в том, что мы не обязаны никому докладывать, что он делает самовольно, а что — по моему приказу. Далее, никто не знает, сколько точно у него сил и где проходит граница между мной и ним. Организация уйдет в тень, вперед выйдет неизвестная ясеневская группировка, и никто ни-чего толком не поймет. А отсутствие точной информации как о нас, так и о Саше сыграет нам на руку».

Хромому пришлось смириться — голосование дало результат три к одному, он остался в одиночестве. На том же совете утвердили кандидатуру смены Аспиранта: командовал его отрядом Анатолий Белый, правая рука Хромого. Способный мужик, никаких возражений по его адресу ни у кого не появилось. И разработали союзный договор, четко определивший пределы своеволия Цезаря, и схему его отношений как лидера союзной группировки с Ученым.

На аукционе все потеряли дар речи. По предварительным условиям, каждый лидер брал с собой только одного человека — своего советника. И Гончар, помимо своей Из-майловской являвшийся лидером мощного военного блока четырех группировок — собственной, мытищинской, за горской и фрязинской, — удивился: «Ученый, ну что за дела? Был уговор — один человек. А с тобой трое». (На аукцион с ним ездили Хромой, Цезарь и Финист.) Маронко отпарировал: «В таком случае тебя сопровождают семеро — твои союзники». У Гончара вытянулось лицо, когда он сообразил, чем пахнет такой поворот событий, зато Хромой, увидев растерянность конкурента, разом повеселел. Вот тут все смогли хорошенько разглядеть таинственного союзника Ученого, не снимавшего маски на разборках, — Цезаря. Впрочем, его и так все хорошо знали.

Чеченцы, признав лихую парочку, неоднократно водившую их за нос, взвыли, требуя выдать им обидчика. Маронко пришлось специально для них пояснять, что мальчишка-хулиган на самом деле не какой-то наемник, а самостоятельный лидер, и они имеют возможность свести с ним счеты обычным образом — на разборке.

И не миновать бы Цезарю вызова на «дуэль», не заговори в Гончаре национальная неприязнь. Чеченцев он любил еще менее беляевских. Наклонившись к уху одного из че-ченцев, он сказал — негромко, но так, что его услышали все: «Он не только вам насолил. Кровавый Цезарь всей Москве известен своими сказочными шутками. Он беспределыцик». Чеченец не знал, что такое беспределыцик, тогда Гончар объяснил: «Ты можешь, к примеру, убить человека прямо здесь и сию минуту? Нарушить перемирие без всякою повода?» Естественно, чеченец ответил отрицательно. «Вот, — с гадкой усмешкой продолжал Гончар. — И я не могу. Я дал слово, что приду без оружия и не попытаюсь убить кош-то во время аукциона. А он может. Если ему захочется, он подойдет и убьет тебя». — «И вы не вмешаетесь?» — «Нет, — с той же усмешкой ответил Гончар. — Мы все помним «закон». Если мы тронем его хоть пальцем, то, значит, применим силу, а мы дали слово не делать этого. Мы не беспределыцики, как он». Чеченец прикусил язык, наконец-то поняв, что дело вовсе не в беспределе, дело было в том, что чеченец был недоволен поведением русского, и с точки зрения русских чеченец был крайне не прав.

Всем стало ясно одно: что разделение Организации на две группировки было чистейшей воды камуфляжем и что наезжать на Ученого теперь более опасно, чем до погро-ма, — Цезарь имел дурную славу и мог устроить резню из - за ерунды. А за отца он заступился бы железно, как и отец за него. В принципе все изменения заключались в том, что беляевская группировка, преследуя непонятные цели, решила притвориться разгромленной. Считалось, что за районами Ученого, пока он будет восстанавливать силы, присмотрит его нахал сынок, имевший самую наглую физиономию среди всех лидеров. Однако многие понимали, что сынок не своими руками будет защищаться, что за ним стоит все та же пресловутая Организация. И никто не мог понять, зачем, собственно говоря, Ученому потребовался этот каверзный маневр. Если только сына «в люди» выводил... Вахо, лидер грузинской группировки, покачал головой и укоризненно сказал: «Сэргей хытрый, Сэргей опять всэх обманул... Сэргей все знает, Сэргей очэн хытрый чэ- ловэк».

Веем своим поведением на аукционе Цезарь ясно давал понять: он будет делать все, что ему нравится, и притянуть его к ответу не сможет уже никто — он стал равным любому лидеру, над ним нет никого, кто мог бы его прижать. Конечно, будь Цезарь один, его бы прижали — объединились бы против него, прекратив всякие торговые отношения, поставив его в положение вечной войны со всеми. Но рядом с ним сидел Ученый, и он был в союзе с Цезарем, причем этот союз представлялся значительно более крепким, чем измайловский блок, — как-никак, семейный клан. А беляевская группировка, даже потрепанная арестами, оставалась достаточно грошой силой, чтобы воевать с ней. И «черная дюжина» была вынуждена признать Цезаря за своего — чтобы не иметь неприятностей с Ученым. А кое-кто испытал, как болезненно сжимается сердце при мысли, что среди них подрастает звереныш, и одному Богу известно, что он натворит в будущем...

В один вечер Ученый сдал большую часть своих зон, из крупных точек оставив только аэропорты — Внуково и Домодедово — и оба таксопарка. Гончар зарился на девятый парк — этот парк пользовался легендарной славой, — но успеха не добился. Стефан, лидер фрязинских, отхватил себе «Космос» и был страшно доволен этим. Филин из Загорска воцарился на «Трех вокзалах». Было оговорено множество ограничений, в частности, относительно жилых зон и зон отдыха. В жилых зонах каждой группировки члены других структур пользовались только правом транзитного проезда. К зонам отдыха был отнесен весь центр, все парки отдыха и лесопарки, ВВЦ в пределах ограды, зоопарк, ипподром, театры и концертные залы. Работать там можно было, но и остальные могли появляться — бандиты тоже люди, отдыхать и им надо, в том числе и с семьями. Под точки переговоров было отведено несколько мест, так называемых нейтральных зон. Зоны размещения легаль-ных предприятий — а у всех группировок были свои кооперативы — вызвали много споров. Ученый не волновался — его кооперативы находились на его земле, — а вот фирма Гончара оказалась в зоне Вахо. В конце концов решили, что в таких случаях хозяин кооператива будет платить хозяину зоны пять процентов — не дань, а арендная плата за землю и помещения. Ну, разумеется, и за ненападение.

Хотя не все прошло гладко, почин Ученого понравился всем. Это здорово — собрались, как главы государств и правительств, обсудили все вопросы цивилизованными методами... Конечно, будут еще драки за рабочие районы, но уже без прежнего беспредела, когда группировку во время вытеснения могли вырезать прямо по квартирам. Правда, для случаев объявленной войны все средства хороши, но такие войны случались гораздо реже, чем споры за районы. После аукциона перешли к обсуждению личных споров, в которых центральное место занимал Цезарь. Ох он разорялся! «Я беспредельщик?! Ничего подобного! Я просто работаю более жесткими, военными методами. Но у меня никогда не страдает «мирное население»! За мной нет смертей заложников — ни одной! Спросите у тех, кто ко мне попадал, — каково им было? Ударил их кто-нибудь? Нет! Мы держим их под замком, и все. И убивать будем только в случае невнесения выкупа. На счету моих людей нет ни одного изнасилования — мы не трогаем женщин. Мы не трогаем детей. В чем вы увидели беспредел? В том, что я воюю с мужиками?! Между прочим, у меня всегда есть объяснение моим действиям, хоть пустячный, но повод». Замечание относительно заложников и женщин было направлено в сторону мытищинских и чеченцев — эти сла-вились своим зверским обхождением со слабыми. И заме

Чание оказалось болезненным — каждый опасался за свои семьи, которые в любой момент могли оказаться на положении заложников. Естественно, выкуп вносили всегда, но мытищинские зачастую выдавали только трупы, а живых избивали до полусмерти; чеченцы же не пропускали ни одной женщины. Побывавшие у чеченцев девушки прохо-дили через руки всех — от лидеров до последних «быков». И на фоне таких воспоминаний вопрос о беспределе Цезаря был замят.

Когда все расходились, Вахо подошел к Ученому и как бы между прочим спросил о здоровье Слона. Оказалось, что жена Слона была родственницей Вахо и он когда-то бомбил со Слоном. Маронко показал на Александра и Михаила: «Видишь этих шутников-сказочников? Первым их учителем был Слон, и он считает их своими лучшими учениками». Конечно, как Вахо мог упустить такой повод для дружеского застолья?

Вахо очень хотел дружить не только со Слоном, но и с Ученым, и с Цезарем. В Москве он жил недавно, положеньице у него было шаткое, и крепкая дружба с сильной группировкой ему совсем бы не помешала. На аукционе он мало говорил и много слушал, пытаясь оценить истинный баланс сил. Он смотрел на Ученого, на Гончара, на лидеров несоюзных команд и в конце концов сделал вывод: старик и мальчик сдают территорию — явный признак слабости. Но все явно опасались им хамить. И даже безобразнику Цезарю только выговаривали за его нехорошее поведение, но никто не рискнул назначить время и место «стрелки». Если они настолько сильны в период упадка, то что же будет, когда они восстановят силы? Значит, это хороший старик и хороший мальчик. После недолгих колебаний Ученый со своей свитой и Вахо со своим советником отправились домой к Слону. Туда же вызвали Белого — мало ли, может, пойдет речь о заключении союзного договора, как же без Белого — Вахо щелкнул пальцами своему телохранителю...

— И что? — не удержался Валера.

— И началось самое интересное. Сначала просто поговорили, Слон с Вахо молодость бандитскую вспомнили, поздравили друг дружку с тем, что выбились в число крупнейших московских авторитетов. Потом приехали Белый и

Трое офицеров Вахо. Подумали, прикинули так и эдак, решили, что имеет смысл сотрудничать. Заключили союзный договор — второй за три дня, — все честь по чести. А потом раздался звонок в дверь, явилась толпа грузин, и все, кроме отца, Вахо и жены Слона, заработали жесточайшую головную боль.

Издав неопределенное восклицание, Валера скосил глаза на Сашу. Тот сидел со странно-страдальческой миной.

— То есть... Наехали на вас, что ли?

Не выдержав, Саша расхохотался:

— Да нет, не ту головную боль — настоящую! От которой цитрамон помогает или стакан водки, а не автомат Калашникова! Они с собой приволокли литров пятьдесят на-стоящего грузинского вина. Представляешь?!

Нуда, это Валера хорошо себе представлял. Как-то еще до армии он был на грузинской свадьбе и знал, что такое застолье по-кавказски. Русскому человеку, особенно непьющему, такое выдержать трудно. Давясь от смеха, Саша рассказывал:

— Я смотрю, у Мишки глаза круглыми становятся, он с такой надеждой у меня спрашивает: «Саш, мы ведь непьющие, да? У нас «сухой закон», правда?» Хромой побледнел и шепотом говорит: «Нам столько не выпить...» У отца лицо вытянулось — наверное, он представил себе, что будет, если мы перепьемся. Слон ржет: «На меня завтра соседи участковому жаловаться будут — за гулянку и шум до утра». Мишка тут же отправил телохранителя Белого к себе домой за гитарой. Надеялся, глупенький, что это будет повод сачковать. Лсрочка моментально сообразила закуску — стол аж ломился, и откуда что взялось! И поехали. Вахо отца уговорил выпить — за мужскую дружбу, как лидер с лидером, сюда же меня за уши притянули — а как же, я ведь тоже в лидеры записался. Отец один фужер выпил — и все. Я тоже решил, что больше пить не буду, и сду-ру ляпнул, что трезвенник! Ну и достукался, что со мной хотели выпить вообще все присутствовавшие грузины. Им во мне нравилось решительно все — и то, что я похож на кавказца, и то, что я дурил чеченцев — у них вражда, оказывается. По-моему, даже моя репутация приводила их в восхищение. Потом отец жару поддал, сообщив о моих

Царственных предках. Ну кто ж откажется выпить с принцем? После пятого фужера я понял, что терять мне уже нечего. Мишка схватился за гитару, а грузины — народ музы-кальный, и они пришли в такой восторг, что, едва он отпелся, его быстренько довели до моей кондиции. А Хро - .мой! — воскликнул Саша. — Слушай, я его всегда терпеть не мог за его зоновские замашки, но за последние дни я увидел в нем человека. На той пьянке не было авторитетов, вернее, ими были все, поэтому Хромой забыл о своей солидности.

— Подожди, а куда Слон своих мальчишек дел?

— К бабушке. Он же свою мать недавно из Новгорода выписал. Мы и спать у Слона завалились. Штабелями. Не знаю, как остальные, а я все норовил в коридоре углы по-считать, об паркет спотыкался и при падении самостоятельно подняться не мог. Никакой был. Вот, Валер, веришь первый раз в жизни так напился! А с утра меня Вахо а успокаивает»: «Ничего, приедешь летом ко мне на Кавказ, поедем в горы, я из тебя настоящего мужчину сделаю». Я только глаза закатил — мне столько не выпить, это точно, — смеялся Саша.

— И поедешь?

— Пачиму нет, дарагой? — Саша сымитировал акцент. - Мы теперь будем по-другому работать, территории занимать не станем вообще, и я постараюсь сделать так, чтобы летом нас ничего в Москве не держало. А летом всей бригадой поедем. Как почетные гости и лучшие друзья Вахо. Мужиками станем, о-ох... — Он потянулся. — Отдохнем, побомбим с местными. Пол-Кавказа потом друзей будет, а у них дружба значит больше, чем у нас родство. Пригодится...

Валера слушал его и тихо радовался. Ему казалось, будто он проснулся или очнулся после тяжелой болезни и потихоньку возвращается к жизни. Он и не думал, что всего за полтора года так привык к этой среде, стал ее частью, слит. т с ней. Все-таки в прежнем существовании он :/ыл немного чужаком, а здесь - стал самим собой. И весело было, что ему по-прежнему близки события мира мафии, что он по-прежнему все понимает и принимает. Этот мир не отверг его, как мир обывателей, он не завис в неопределенности, у него есть пристанище, убежище. Мафия...

— Саш, ответь мне на один вопрос. Я все понял, кроме одного — почему же ты меня не убил?

— А ты что, недоволен? — Саша удивленно покосился на него. — Если честно, то в этом просто не было необходимости. По идее, тебя надо было выдрать, как Сидорову козу, за твои высказывания, но и этого я не сделаю — зачем? Ты и так поймешь, что был не прав. Законы — штука достаточно гибкая для того, кто их устанавливает, и я сам могу решить, когда наказание необходимо, а когда нет. Авторитет? Я вовсе не стремлюсь запугивать своих людей. Наоборот, ребята поняли, что если я могу такое простить, то я настолько силен, что не обращаю на это внимания. А убить... Да зачем? Дело ты мне не сорвал, хоть и хотел. Если бы ты эту девчонку отпустил, я бы убил не только тебя, но и Шведова — всех, кого она разглядела и могла бы опознать. А поскольку такая угроза отпала, то вместе с ней отпала необходимость и в дополнительных смертях. Вопреки твоим утверждениям, я убиваю только тогда, когда без этого просто не обойтись.

— А Майор? Он тебе не мешал.

— Ну-у, Яковлев, ты даешь! Я устроил разборку якобы из-за вражды с Майором, и я же после победы оставлю его в живых?! Василь бы в лучшем случае решил, что я сума-сшедший. А поскольку он мужик неглупый, то он понял бы, насколько все было наигранно. Я не мог этого допустить ни в коем случае. — Он помолчал. — А вообще, если бы я тогда понял, что он стоит жизни, я бы придумал что-нибудь другое. И с этой девчонкой — то же самое.

— Хочешь сказать, что ты не всякую девчонку на ее месте убил бы?

— Далеко не всякую. Дочь Анны помнишь? Ее бы я не тронул. Всю дорогу вез бы под конвоем, свободы бы она у меня еще лет двадцать не увидела, но была бы жива. Даже если бы не была дочерью Анны, из-за ее личных качеств. Сам посуди — девчонка, которая в пятнадцать лет трясется от страха, но настаивает на своем — а перепугал я ее здорово, мне-то это было хорошо видно, — заслуживает того, чтобы с ней считались. А эта... Валер, поверь, она не человек. У нее в четырнадцать лет уже все человеческое атрофировалось, она — насекомое. В двадцать лет она бы спилась и только время у врачей отнимала, а в двадцать пять

Уже сгнила бы на какой-нибудь свалке. Такие не меняются с возрастом. И на будущее — если у тебя еще когда-нибудь возникнут проблемы с совестью, сходи к Мишке, выпей с ним бутылку коньяка — в таких случаях я разрешаю пить — и побеседуй за жизнь. Пойми, что либо придется отказаться от этого бизнеса, либо постараться найти общий язык с совестью. Если уж ты убил кого-то и тебя совесть грызет, не стоит хоронить себя вместе с жертвой. Это смешно.

— И как он отнесется к этому после моего запоя? — с сомнением спросил Валера. — Я взбунтовался, после чего прихожу к нему спрашивать, что такое хорошо и что такое плохо?

— Не волнуйся. Проблема преступности — одна из наших излюбленных тем для бесед. Ты, кстати, не слышал о разработанной им идеологической платформе мафии?

— Краем уха.

— Много потерял. Я читал. И черновики, и законченную работу. Знаешь, специально искал ошибки — не нашел ни одной. Мало того, этот труд прошел через руки всех членов совета. И все в детском восторге — у Мишки целая философская система получилась. Отец, правда, нашел недочеты, но еще не говорил какие. Представляешь — у нас теперь есть своя идеология! Нигде в мире такого нет, чтобы все было четко и понятно изложено на бумаге, а у нас есть. Все — законы, убеждения, взгляды, подходы, обоснование наших действий. Отец сказал, что эту вещь надо доработать, отредактировать, а затем растиражировать и использовать в качестве учебной литературы для подготовки рэкетиров по убеждениям. Да там не только для рэкета — Мишка оправдывает почти все категории преступников, кроме сумасшедших, матереубийц, детоубийц и еще кого-то.

— Полностью?

— Ну, разумеется, не с точки зрения государственного закона. С точки зрения психологйи, психиатрии, биологии, истории и так далее. Я тебе говорю, я был потрясен. Он додумался до самого главного, он словами выразил то, что у нас шло как безусловный рефлекс — без осмысления. Он догадался, как самому, с какой стороны смотреть на свои действия. К примеру, тому же Хромому это понимание не нужно — он прирожденный уголовник. Но таких у нас — единицы. Большинство — как ты — продолжает

Оценивать себя критериями «честных людей». И, естественно, жутко страдает от этого, совесть их мучает. А это заблуждение — ни мы, ни мотивы наших действий не имеют никакого отношения к тому миру. Мы, считай, находимся в другом измерении, пересекающемся с «честным». Ты попытался жить в одном мире по законам другого, причем все перепутал — и едва не очутился на том свете. Попробуй взглянуть на свои действия с точки зрения того мира, который сам для себя выбрал, забудь про другой.

— Да понял я это — когда протрезвел. Я только другими словами обозват ту же суть.

— Это хорошо, только долго очень ты до этого додумывался. В следующий раз не дожидайся, пока в петлю полезть захочется, сразу иди к Мишке. И не стесняйся — у него, по-моему, уже все побывали.

— Что, и ВДВ?!

— А что, он не человек? Серега, по-моему, не был, но он как-то иначе приспособился бороться с совестью.

— А ты?

— С этими проблемами? Валер — ни разу. Честно. Я вообще не нуждаюсь в том, чтобы облегчать душу, мне не тяжело. Я принадлежу к еще более редкому типу людей, чем Хромой. Я завоеватель. В древности я был бы Александром Македонским. Или Цезарем. — Он усмехнулся. — Ты только представь себе — Цезарь после победоносного похода при-ходит к приятелю и говорит, что совесть ему покоя не дает, что нехорошо он поступил, убив столько народу. Ни в чем не повинного, самое главное. Сначала убивал и грабил и других на это подбивал, а потом кается. Это же абсурд, согласен? Вот так и я. С моей точки зрения, что бы я ни делал, я прав. Я не рассматриваю каждый эпизод в отдельности, типа: сегодня ограбил того, кого давно пора грабить и он это заслужил, а вот вчера надо было пожалеть беднягу. Для меня моя жизнь — это просто длинный, непрерывный путь к цели. Где-то я ступаю мимо дороги, оказываюсь по колено в грязи, но это ерунда. Главное — не потерять направления движения.

— И за всю жизнь тебя совесть ни разу не грызла?! Ничего, ни единого случая не было, когда бы ты сказал, что это неисправимая ошибка и совершена она по твоей вине?! Не верю.

И раньше, чем договорил последнее слово, Валера успел понять, что затронул запретную тему.

Саша не ответил. Мало того, с его лица исчезли всякие признаки оживленности. О его жизни до «вступления» в мафию в'Организации никто ничего толком не знал, а те, кто поумнее, советовали не теребить его с воспоминаниями детства. Это было табу. Даже пакостник Хромой обходил стороной эту тему. Где-то там, не в «безоблачном» детстве, а ближе к взрослым годам скрывалась рана, касаться которой было больно и которую Валера непреднамеренно растравил.

Возникла неловкость. Валера не знал, куда ему провалиться, и мысленно крыл свое безудержное любопытство многоэтажным матом. Чтобы как-то сгладить оплошность, он завел разговор на постороннюю тему, но этот разговор превратился в классический монолог. Саша не игнорировал его — просто не слышал, целиком погрузившись в не-веселые воспоминания.

Шедшая впереди «шестерка» Соколова приткнулась к обочине. Глеб, который вел машину на первом участке, поменялся местами с ВДВ; в «девятке» все осталось по - прежнему — Валере предстояло уступить руль Цезарю через два часа.

— Четыре года назад, — тихо, с неестественным спокойствием сказан Саша, — я совершил подряд две ошибки. Погибли два самых дорогих мне человека. — Он вздохнул. — Одно время я успокаивал себя тем, что так сложилась судьба, что от меня ничего не зависело. Но, черт подери, я же знаю, что это не так! От меня зависело все! Четыре года я проклинаю себя, я ненавижу себя за то, что заболтался с приятелем, хотя сестра упорно тянула меня домой, и пришел на полчаса позже... Но и это меня ничему не научило! Я был хуже, чем лох, я был луп, как пробка, и радовался... Нет бы мне проявить элементарную осмотрительность, лак понадеялся на «авось»... За мою беспечность сестра ответила жизнью.

Он засмеялся — горько, зло, так, как может смеяться только доведенный до отчаяния человек. И неожиданно рассказал...

Валере казалось, что он это видит: видит стену, забрызганную кровью, видит изуродованное зверскими побоями

Тельце еще живой матери Сашки, видит двух перепуганных подростков рядом. Когда приехала «Скорая», из квартиры напротив вышел сосед покурить на лестничной клетке. Глядя на носилки, он равнодушно бросил: «Что, уже до больницы дошло? — И лениво пояснил: — Они постоянно дерутся. Толька то ее лупит, то ее сына». Этот сосед слышал крики, но даже не почесался вызвать милицию: мол, дела семейные, сами разберутся. Вот они и разобрались...

У него каменели скулы от гнева, когда Александр рассказывал о своей сестре. Девчонка, которой не было шестнадцати лет, — и семеро озверевших от похоти скотов... Беззащитная, беспомощная; ей удалось вырваться, но ни одна из ее подружек не пустила Наташу к себе даже на пару дней — чтобы она дождалась старшего брата. Они разминулись всего на четыре дня, и больше не встретятся — через полгода Наташа умерла.

Где-то она познакомилась с такой же бездомной девчонкой, только чуть постарше се, вместе скитались. Приехали в Мордовию, забрались в какую-то глухую деревню; председатель местного колхоза сжалился над ними, взял работать свинарками, хотя не имел права брать из-за возраста, выделил комнату в полуразрушенном общежитии, но девчонкам и это ветхое пристанище казалось раем. До фермы они ходили «ближней» дорогой — переходили речку по льду. И однажды Наталья провалилась под лед. Ее вытащили, она отделалась испугом и жестокой простудой. Болела, задыхалась от кашля, но продолжала ходить на ферму — боялась потерять работу. Простуда заглохла сама собой, чтобы возобновиться через два месяца в гораздо более страшной форме. Первые три дня она еще старалась не обращать внимания на сильную боль в груди, но на четвертую ночь ее подруга, проснувшись, услышала клокочущие звуки, сопровождавшие дыхание Натальи. Она была без сознания...

Посреди ночи ее повезли в районную больницу; но оказалось слишком поздно. Вскрытие подтвердило диагноз сельского врача — двусторонняя пневмония. Причина смерти: отек легких. Медицина оказалась бессильна помочь шестнадцатилетней девушке, слишком поздно ее доставили к врачу.

Наташу Матвееву искали четыре месяца по заданию Маронко, наводя справки буквально по всей стране. И всего лишь на две недели опоздали парни из разведблока Кос-ти Корсара. Они привезли лишь свидетельство о смерти...

Саша узнал об этом спустя несколько месяцев — Маронко опасался, что психика парня может не выдержать столько тяжелых потрясений в короткий промежуток времени, поэтому очередную страшную весть сообщил ему, дав оклематься от прежних ударов. А досталось ему по полной программе: голодовка, вокзал, полная безысходность, потом Организация, где мало кому не хотелось унизить или поддеть шефского «щенка». Саша не умел по-настоящему ябедничать, и слухи о насмешках до Маронко не доходили. Михаила не то чтобы уважали, но считались с ним больше: все-таки вор, хоть и бывший, «понятия» мало - мальски знал. А Сашу травили, он огрызался, дважды доходило до драк с парнями из отряда Хромого. Сам Хромой издевался достаточно тонко, а вот Лысый-один раз сказал: «Слышь, щенок, почисти мне туфли»... Саша бросил: «Я не лакей» — и ушел. Сказано это было в квартире Маронко и так громко, что услышал хозяин. Только через год Саша узнал, как тогда влетело Лысому, причем не столько от Маронко, сколько от Хромого — меру-то надо знать, в конце концов!

А эта женщина, Евгения... Саша был почти влюблен в нее, но после первой же ночи, когда наутро он узнал правду, увлечение сменилось ненавистью. Пожалуй, именно она во многом определила его отношение к женщинам — он перестал видеть людей в созданиях противоположного пола, постоянно ожидая от них подлости. И это мнение еще более укрепилось, когда Евгения на одной из вечеринок, сильно перебрав спиртного, при всех высказала свое мнение о мужских достоинствах Маронко, едва не плюнув ему в глаза. Саша тогда ударил женщину. Он влепил ей звонкую пощечину, жестко сказав: «Заткнись, дрянь». Она скандалила, порывалась выцарапать глаза мальчишке, «проданному с потрохами за символическую цену», ее увели спать... Через две недели она приползла сама — просить прощения. И, хотя Саша сделал вид, что простил, Евгения была обречена.

О криминале в то время Саша еще только подумывал. И решился он, уже держа в руках свидетельство о смерти

Своей младшей сестры. Ему больше не о ком было беспокоиться, он остался один, никто бы не страдал, если бы он рано погиб, а в криминале такое случается сплошь и рядом, никто бы не бедствовал, окажись он в тюрьме... Ему больше нечего было терять.

Его путь в криминале тоже не был гладким и легким. Младший приемыш Маронко казался всем таким уверенным в себе, таким непобедимым, и только он сам да Мишка Соколов знали, что стояло за этой видимостью. Он всегда появлялся на людях с гордо поднятой головой. Его решения были мгновенны и безошибочны, он поражал своим талантом, обещая стать в буквальном смысле слова гениальным преступником. Его узнала вся Москва, в Организации давно забыли, что когда-то он был шефским помойным «щенком»...

За полтора года, которые Валера проработал под его началом, Саша не изменился ни на йоту, Казалось, что он родился Кровавым Цезарем. И тем сильнее был у Валеры шок от его откровений.

* * *

...В Воронеж бригада Цезаря прибыла ранним утром. Остановились они не в гостинице — Маронко через посредника заказал им квартиру на несколько дней. Конечно, в малогабаритной трехкомнатной квартирке шестерым здоровым мужикам было тесновато, но теснота — это не смертельно.

Ситуация сложилась следующая. Заказчиком груза был заведующий той самой базы, куда Цезарь доставил угнанные машины. В деле у него имелся напарник — его замес-титель, — который и отличался дурной привычкой хамить по телефону незнакомым людям. Он слинял из Воронежа в неизвестном направлении за двенадцать часов до прибытия Цезаря, тогда как сам заказчик уехал еще раньше — как только получил деньги.

Звали заказчика Андрей Егорович Журавельников, было ему неполных сорок два года, внешность имел самую обыкновенную: среднего роста, не худой и не толстый, темные волосы аккуратно стриг, лысеть еще не начал. Носил очки, но лишь для солидности — зрение у него было превосходное, вместо линз в оправу вставлены обычные

Стекла. Ни усов, ни тем паче бороды не отпускал, всегда гладко выбрит, опрятен и подтянут. Отличался большой сдержанностью — никто не помнил, чтобы он повышал голос. Строг, даже чересчур; немного зануден. Честен — секретарша уверяла, что более честного заведующего торгово-складским предприятием и представить себе нельзя. Недостач за ним не числилось, любовницу не имел и нетерпим был ко всем случаям адюльтера. Моралист. Одним словом, образцовый начальник эпохи строительства ком-мунизма. Если забыть о том, что он прирабатывал перепродажей краденого.

Жена его, Алевтина Станиславовна, была почти вдвое моложе мужа. Дочь первого секретаря горкома партии Воронежа, замуж вышла за лучшего друга отца, едва ей ис-полнилось восемнадцать лет. Андрей Егорович в молодой жене души не чаял, как и в четырехлетней дочери Альбине. Алевтина считалась настоящей красавицей, идеальной женщиной и ангелом во плоти. Она не работала, занималась ведением домашнего хозяйства и воспитанием ребенка.

Соседи их недолюбливали. Оно и понятно — пошлая житейская зависть. Уж больно хорошо — по меркам пусть и крупного, но провинциального города — жили Жура - вельниковы. Трехкомнатная квартира в многоэтажном доме, похожем на московские безликие коробки, все удобства, включая телефон и раздельный санузел. Машина, гараж, дача, две сберегательные книжки. К тому же Журавельникова никогда не видели пьяным — мог пропустить стопочку, но только за домашним столом и по большим праздникам. И с женой никогда не ссорился. Прямо-таки живой укор, бревно в глазу у соседей. Его положительный пример поведения в быту явно мешал им жить — ну что это такое, весь из себя положительный и идеальный, совсем без недостатков, а соседи по сравнению с ним просто порочные создания.

Поэтому все безоговорочно поверили в историю, которой Алевтина объяснила любопытным соседкам внезапное исчезновение мужа и появление в ее трехкомнатной квартире молодого мускулистого незнакомца. Обнаружился - таки порок в сверхпорядочном Журавельникове.

Соседки вовсю судачили, Алевтина плакала, осторожно — чтобы не попортить макияж — промокая кукольные

Глазки кружевным платочком. По версии расстроенной женщины, ее муж во время командировки в Москву познакомился с какой-то нахалкой, не постеснявшейся совратить женатого человека. Оставил он жене трогательное письмо: «Прости, Аленька, люблю другую. Жить без нее не могу». Письмецо это Алевтина весьма охотно демонстрировала всем желающим покопаться в чужом грязном белье и не забывала пожаловаться: «Старый хрыч, я ему молодость и невинность отдала, а он, кобель чертов, к московской девке удрал». Назло ему Алевтина привела любовника.

Конечно, будь Валера местной бабулькой-сплетницей, он бы поверил в эти россказни. Но он относился к категории людей, которых трудно провести такими детскими уловками. Ни в какую Москву неверный супруг не сбегал, и Алевтина, безусловно, знала его местонахождение — иначе бы не отнеслась к «измене» мужа так безмятежно. Что до любовника... Не исключено, что Алевтина на самом деле спала с ним — чего ради она теряться станет? — но в первую очередь это был телохранитель. Вероятно, Журавельников сумел сообразить, что разгневанные кидняком москвичи постараются его найти, и на всякий случай принял меры для обеспечения безопасности семьи. Решил, что одного охранника будет достаточно.

Проверить это предположение оказалось очень просто. Уложив Альбину спать, Алевтина каждый вечер выходила прогуляться, благо девочка по ночам не просыпалась. Вычислив маршрут ее прогулок, ВДВ и Глеб, выпив — для запаха, дури им своей хватало, — подкатили к ней. ВДВ с его неистребимым саратовским выговором запросто сошел за пьяного деревенского мужлана, да и Глеб постарался соответствовать тому же образу. Услышав массу непристойных предложений в сочетании с не меньшим количеством угроз по адресу своего кавалера, Алевтина не подняла крик, как положено нормальной провинциалке, — просто отошла в сторонку, пока ее спутник вполне профессионально рассовывал нахальных мужиков по сугробам. После чего парочка величественно удалилась.

На следующий день Валера отправился в местную службу междугородных телефонных переговоров. Конечно, все необходимые ему данные разглашению не подлежали — до тех пор, пока Валера не предъявил мастерски

Нарисованное Соколовым удостоверение с аббревиатурой ОБХСС. Очень даже симпатичная барышня сменила грозный тон на милую улыбку и охотно помогла Валере найти искомое.

За истекшую неделю абонент Журавельникова пользовалась автоматической междугородной связью шесть раз. Причем звонила Алевтина вовсе не в Москву, гораздо дальше — в Якутск. Средняя длительность переговоров равнялась десяти минутам; дважды ей звонили из Якутска, причем в один день. Но Журавельникова была вовсе не единственной, кто в эту неделю набирал якутский номер. Делами в далеком сибирском городе интересовался еще заместитель Журавельникова, причем принимал их настолько близко к сердцу, что звонил прямо с рабочего телефона, тратя бесценное рабочее время и служебные деньги на личные переговоры. Переговоры Журавельниковой с Якутском не прекратились даже после прибытия москвичей — это говорило о том, что их приезд оставался тайной. Последний раз Алевтина разговаривала с Якутском утром того дня, когда Валера явился на телефонный узел. С заместителем переговоров не было. Возможно, он скрылся в таком месте, откуда нельзя позвонить.

Что ж, можно считать, что Андрея Егоровича они отыскали. Оставалось уточнить кое-какие детали, в частности, истинный размер его капиталов. Необходимо это было для того, чтобы не промахнуться с неустойкой: не запросить слишком мало — тогда наука впрок не пойдет, и не потребовать слишком много — тогда должник не сможет распла-титься и с перепугу рванет просить защиты у милиции.

Вновь Яковлев появился на базе, но уже не в роли угонщика. Его появление, а еще более — его удостоверение — произвело жуткий переполох, объясняющийся прежде всего отсутствием начальства и неподготовленностью не только к проверкам, но и к годовому отчету. Зареванная бухгалтерша, естественно, решившая, что за неимением Журавельникова Валера обязательно посадит ее, выложила все, что ей было известно о заведующем, буквально на одном дыхании.

За день до своего исчезновения Журавельников вел переговоры при закрытых дверях и в присутствии своего заместителя с двумя весьма солидными людьми. Этих

Людей никто не знал; ночью на территории базы грузились четыре машины. Конечно, никаких достоверных данных ни о водителях, ни о грузе не было. Выяснить удалось только точное местонахождение заместителя Журавельникова — он «по состоянию здоровья» удалился в пригородный кардиологический санаторий. А сам Журавельников взял отпуск за свой счет на месяц, чтобы навестить родных. Наверное, именно к якутской родне он и воспылал внезапной любовью, такой сильной, что не пожалел ни времени, ни денег на поездку. И даже сложившаяся в конце года ситуация — несхождение баланса, вероятность набега различных комиссий (бухгалтерша имела стопроцентную уверенность, что заведующий знал о предстоящем визите работника ОБХСС, потому и уехал столь внезапно) — его не остановила.

В тот же вечер Соколов и ВДВ отправились навестить бедного больного в санатории. Заместитель, увидев двух здоровенных агрессивно настроенных молодчиков, перепугался так, что с ним едва не случился всамделишный сердечный приступ. Координаты литовских партнеров выдал без промедления, а вот насчет суммы, вырученной за груз, явно соврал. По его словам выходило, что они с Журавельниковым за товар стоимостью свыше трех миллионов «деревянных» собирались положить себе в карман по пять тысяч — копейки. Маловероятно.

Ночью Матвеев созвонился с Маронко и попросил его выяснить у литовцев, сколько им пришлось выложить за свой заказ, — связываться с ними напрямую он не стал, резонно решив, что вряд ли они будут откровенны с человеком, о котором никогда не слышали. Зато уж Ученого они наверняка знают. Ответ пришел утром; оказалось, что Журавельников увеличил стоимость лекарств почти на сто процентов. Неплохо накрутил, ничего не скажешь. Валера больше не удивлялся внезапному вероломству сверхчестното Журавельникова: надо быть невероятно стойким человеком, чтобы удержаться от искушения завладеть такой суммой целиком. Мало того, Валера был уверен, что в этой игре помощник Журавельникова при любом раскладе остался бы с носом.

Теперь необходимо придумать способ нежно и без шума вытрясти эти деньги из Журавельникова. И такой способ придумал Глеб, притащив вечером тридцатого декабря наряд Деда Мороза. Оказалось, что он совершенно случайно выяснил интересную деталь: Алевтина заказала праздник для дочки в местной службе быта. Визит самого что ни на есть настоящего Деда Мороза должен был состояться первого января в полдень. Глеб представился дальним родственником Алевтины, сказал, что мечтает преподнести ей сюрприз в виде своего внезапного появления в облике Деда Мороза, а чтобы ему поверили, сделал кому следует новогодний подарок в виде крупных денежных купюр. Разумеется, он получил напрокат маскарадный костюм вместе с заверениями, что к Журавельниковым никто не сунется. И что они обойдутся без уведомления Алевтины о замене актера.

Так и получилось, что с самого утра тридцать первого декабря буйной бригаде Цезаря было абсолютно нечего делать. Тогда они занялись репетицией. Всплыла любопытная деталь: костюм Деда Мороза рослым Александру или Михаилу был короток, а плечистым Валере или ВДВ вдобавок и тесен. Поэтому за честь первым войти в крепость врага боролись Глеб с Чикарсвым. Саша после недолгого раздумья предпочтение неунывающему оптимисту Чикарсву. Во-первых, Толик был очень веселым человеком, что являлось несомненным плюсом при общении с маленьким ребенком, а во-вторых, Алевтина могла признать в Глебе-Морозе алкаша, пристававшего к ней двумя днями раньше, и поднять переполох прежде времени.

Весь день они провели самым увлекательным образом. Толик напялил бороду — чтоб всем стало понятно, кто он такой, — остальные были четырехлетними детьми. Трудно сказать, насколько верно изобретенное женщинами утверждение, будто мужчины — это большие дети, но в одном Валера был уверен: только мужчины могут с таким знанием дела и так увлеченно, а самое главное — так естественно играть в маленьких детей. Они приставали к Толику, задавали ему дурацкие вопросы, требовали сказочку, подарок и хоровод вокруг елки; они помирали со смеху, Толик тоже ржал, а Саша с серьезной физиономией призывал всех к порядку, и потеха продолжалась до тех пор, пока у Толика мозги раком не встали — то есть до вечера...

...Шли последние минуты 1990 года. За круглым сто

Лом, вытащенным на середину большой комнаты, восседало шестеро молодых мужчин. Стол был накрыт так, как положено для встречи Нового года, в одном углу работал ста-ренький черно-белый телевизор, на который никто не обращал внимания, в другом на стуле сложено одеяние Деда Мороза — ярко-красный тулуп, шапка, ватная борода, валенки стояли рядом. Мешок с «подарками» они засунули под стул. Маленький маскарад — прекрасный старт в Новом году.

Но вот часы пробили двенадцать раз. Захлопали пробки от бутылок с шампанским, искристый напиток засверкал в фужерах. С экрана телевизора Михаил Сергеевич торжественно поздравил весь советский народ с наступлением нового, 1991 года, первого в последнем десятилетии двадцатого века. А в тесной воронежской квартирке примерно такую же речь, только с заметным ироническим оттенком, произнес Соколов, по иронии судьбы тоже Михаил Сергеевич. Матвеев, хотя и был лидером, уступил привилегию поздравить свой «народ» Соколову — речи у него выходили эффектнее.

Вот уже у всех заблестели глаза, смех почти не смолкал, застольная беседа становилась все более оживленной. Толик воскликнул:

— Тихо! Мы про та-а-кую вещь забыли. — И хитро скосил глаза в сторону Саши. — Мне один человек еще до отъезда сказал, что может совратить меня — меня! — в тонком искусстве курения анаши.

— Ты что, на «слабо» меня ловишь? — лениво отозвался Саша.

— Не, — Толик помотал головой. — Я хотел узнать, что ты думаешь по этому поводу.

— Давай ее сюда. Вы ж не отстанете... О-ох, в квартире завтра на целый день придется окна открывать. — Саша обвел всех глазами: — Кто будет? Десантников я не спрашиваю, у них все на физиономиях написано... Глеб?

— Я что — хуже всех? — возмутился Глеб. — Или особенный?

— Понятно. — Глаза Саши сверкнули, он с довольным видом потер ладони. — Миш, покажем им класс? Ручаюсь, они про «Молитву наркомана» даже не слыхали.

— Я тоже ее не помню... Э, мужики, уговор — на меня не смотреть! — забеспокоился Соколов.

Саша прыснул. Валеру больше интересовало, что это за «Молитва наркомана», но спросить он не успел: вернулся Толик, ходивший в соседнюю комнату за «травой». Стол сразу же отодвинули в сторону, все сгрудились вокруг Саши, наблюдая, как он справится с весьма непростой задачей — правильно забить «косяк». Надо сказать, начал он профессионально.

— Как вы думаете, чему еще два года назад новичка в Организации учили первым делом? — Саша явно прикалывался. — Стрелять? Пальцы гнуть? «Закону»? Черта с два — анашу курить! Кстати, более-менее знающие люди могут по одному этому признаку — кто каким способом «траву» курит — определить, из какой команды и даже из какого отряда человек. Вот, к примеру, что у Хромого, что у Аспиранта — пардон, уже у Белого — народ запивает тягу холодной водой. Без воды им анаша не в кайф.

— А «Молитва наркомана»? — спросил ВДВ.

Похоже, этот вопрос волновал не только Яковлева.

— А-а, это классная вещь. Это отличительный признак отряда Слона. Нечто похожее водится у измайловцев. Если хотите, «Молитва» — это способ подсесть на «ха-ха». Бес-конечный стишок, и после каждой тяги все, кто курит, должны по очереди читать по куплету. Кто-нибудь обязательно собьется, остальные ржать начинают. Потом, уже по обкурке, начинаешь прикалываться с самого содержания. Я ни разу на измену не подсел после «Молитвы», а это важно, потому что если у меня покатит измена и я начну прятаться, потом сам себя месяц искать буду.

Он рассказывал отличительные черты курения в других группировках, потом они с Соколовым принялись вспоминать «Молитву наркомана», но не вспомнили и десяти чет-веростиший. Саша разложил приготовленные папиросы, вздохнул:

— Вот чего я терпеть не могу, так это раскуривать.

ВДВ потянулся, выбрал «косяк», достал спички. По

Комнате поплыл дымок с характерным сладковатым запахом. Андрей глубоко затянулся, сказал:

— Ничего идет. Очень даже ничего.

Передал «косяк» Глебу. Когда все шестеро «причастились», Глеб законно возмутился:

— Все это прекрасно, но у всех есть своя манера, а у нас нет. Ну что за елки зеленые — опять мы исключительные!

«Трава» и в самом деле была замечательная. По крайней мере, Валеру зацепило круто. Толик прищурился так хитро, что стал похож не на калмыка, а на китайца, и громким заговорщицким шепотом сообщил:

— Глеб, ты в корне не прав, у нас есть своя манера. — Он покосился на Сашу, с полузакрытыми глазами ожидавшего, пока «косяк» доедет до него в третий раз. — Мы курим особенно, потому что — тайком от шефа. Если он нас за этим поймает — у-у! — отдерет так, что уши с треском отлетят.

— Да ну? — изумился ВДВ. Приставил раскрытые ладони к ушам, зачем-то помахал ими, потом изобразил, как они должны отлетать, с нескрываемым удивлением посмотрел на руки. — И правда.

Все грохнули. Валера смеялся до колик, глядя на растерянного ВДВ. Потом поглядел на Сашу, сидевшего рядом, не поверил своим глазам, зажмурился, посмотрел снова. Когда тот хохотал, у него были видны решительно все зубы, и чем больше Валера смотрел, тем меньше понимал: то ли он спятил, то ли у Цезаря зубов — вдвое больше нормы.

— Цезарь, скажи честно: сколько у тебя зубов?

Тот непонимающе уставился на Яковлева.

— Тридцать два.

— Так много?! Не может быть. — Валера был уверен, что это аномалия.

Саша разволновался, принялся на ощупь, кончиком языка, пересчитывать. Сбился, расстроился, махнул рукой.

— Ну тебя. Паровозиком будешь?

— А ты умеешь? — не поверил Валера.

— Дурак ты. Я все умею.

Паровозик — штука хорошая. Внезапно Валера вспомнил, что Соколов почему-то просил не смотреть на него. Интересно, почему? Валера повернул голову и поперхнулся дымом. Издав неопределенный звук, он зажал себе рот ладонью, свободной рукой показывая на Мишку. Все замерли — такого еще не видел никто.

Брови тот сложил домиком, губы стянул в кружок раз

Мером с пятак, белая грива волос была взъерошена, будто его головой кто-то недавно пол помыл, но это еше не все — глаза! Два голубых шарика сидели прямо на переносице и смотрели друг на друга! Хихикнув, Соколов приложил палец к губам и громко, раздельно произнес:

— Тс-с! Цезарь — здесь. Он — не спит. У него — много зубов.

От хохота качалась люстра, звенели стекла и готов был обрушиться потолок. Андрей корчил гримасы, пытаясь построить такую же физиономию, но у него глаза не вылезали на нос. По крайней мере, оба сразу. И друг на друга смотреть не хотели. Соколов сорвался с места, схватил куртку и с грохотом убежал. Остальные переглянулись, Толик ужасно огорчился:

— Ну что он, в самом деле... Он мне так нравился...

— Тихо. — Саша длинными руками сгреб за плечи сидевших рядом Глеба и Валеру, сделал знак остальным, чтобы наклонились поближе, голова к голове: — Поймаем? Поймаем — ив сугроб его!

Толкаясь, они высыпали на лестничную клетку, скатились вниз с таким топотом и гоготом, на которые способны только пять обкурившихся амбалов, вылетели на улицу.

— Вижу цель! — крикнул Глеб и пальцем показал на фигуру у последнего подъезда.

Га-а... Все бросились вдогонку за Мишкой так, будто от результата зависела их жизнь. Мишка нападения не ждал и долго не мог понять, куда его несут, ухватив за руки и за ноги. Его несли, а он задавал дурацкие вопросы. Его положили на снежную поверхность, он разозлился — холодно ему, видите ли, показалось. Тут Валера обнаружил, что все уже забыли про Мишку и смотрят на Матвеева. ВДВ кровожадно щелкнул зубами.

— Э, ребят, вы че? — На всякий случай Цезарь попятился, присматривая путь для спешного отступления. — Нет, в самом деле — вы что задумали? А?

Молча они окружали его, к ним присоединился не ус певший отряхнуться Соколов. Цезарь, перехватив хищные взгляды Толика и Глеба, не стал дожидаться, пока кольцо сомкнётся, — развернулся и кинулся наутек.

Бегал он, как молодой лось. Они с дикими воплями гоняли его по всему двору минут пятнадцать, пока он не смешалея с толпой местного молодняка, задержавшего его стремительный бег. Тут-то охотники и налетели, похватали Цезаря за конечности, потащили в сугроб засовывать. Он отчаянно вырывался, ругался по-русски, по-английски и по-немецки, они возились в снегу всей кучей, стараясь засунуть в снег все выступающие части тела, не задумываясь — а чьему, собственно говоря, телу эти части принадлежат." Ватере пришла в голову изумительная идея:

— Давайте ему уши снегом натрем!

Идея быта одобрена и реализована немедленно. Всеми. Кроме Валеры. Потому что уши принялись натирать ему, а ВДВ, гад, старался еще и натолкать снегу за шиворот. Валера шумно возмущался, пока до них не дошло, что они поймали не Цезаря.

Он стоял в пяти метрах от них, хохотал, держась за живот, и даже ногами топал от восторга — как он их провел! Вот хитрющий, подлец такой... Обескураженный ВДВ искал в сугробе потерявшийся в суматохе сапог, а Толик громко и вроде бы в никуда произнес:

— По-моему, у меня сапоги грязные. — И назидательно добавил: — Стыдно в таких ходить.

ВДВ нашел свой сапог, вытряхнул из него все, что туда насыпалось, хмурясь, натянул его на ногу. Толик придвинулся поближе к нему; рослому и здоровенному, как буйвол, Андрею Чикарев едва до подбородка доставал. Толик пихнул его в бок локтем, недовольно сказал:

— Сапоги у меня грязные.

Андрей не отреагировал, Чикарев удивился, требовательно повторил:

— У меня грязная обувь. — И взорвался: — Твою мать, ты че, оглох? Тебе говорю: тело, почисти мне обувь!

— Что-о?! — взревел ВДВ.

Смертельно довольный Толик улепетывал от взбешенного Воронина, петляя, как заяц. Проводив их взглядами, вся компания бросилась вслед и вскоре увидела такую картину: Воронин стоял под деревом и виртуозно ругался матом. На дереве, на безопасной высоте, по-птичьи поджав ноги, сидел Толик. Ехидно осклабившись, он дразнил Андрея:

— Тело-тело-тело-тело-тело...

— А что у меня е-есть, — протяжно сказал Глеб... и вы

Тащил из кармана совершенно неповрежденный — что было в высшей степени удивительно — «косяк».

Раскурили его здесь же, под деревом. Ради такого дела Толик спустился с небес на землю, но держался подальше от гневно — для острастки — сверкавшего глазами Воро-нина. Дальнейшее Валера помнил урывками... Помнил, как они устроили мафиозную разборку снежками с командой местной молодежи на предмет: кто лучше — комиссар итальянской полиции Катгани или чикагские гангстеры? Команда Цезаря считала, что Катгани, и поэтому плотно обстреляла местный молодняк. Били прицельно, и через пятнадцать минут территория была очищена от приверженцев чикагских гангстеров. Зато на горизонте появился наряд милиции. Валера протер глаза — какая может быть милиция в новогоднюю ночь?! — затем вытаращил их. Таких пьяных ментов он никогда в жизни не видел. Загадочным был даже способ, которым они удерживали равновесие, передвигаясь на двух конечностях, — теоретически они могли идти только на четвереньках. Воистину, возможности советской милиции безграничны...

— С властями переговоры веду я, — заявил Цезарь. Стараясь идти твердо, он направился к ментам: — Господа менты, вам кем хотелось бы стать: комиссаром Катгани или чикагским гангстером?

— Гангстером, — ответил один.

— Почему?!

— Стреляют по ним одинаково, но в Чикаго платят больше, — резонно заметил мент.

— А как же закон? — поражался Саша.

Менту, чувствовалось, за словом в карман лазить не приходилось.

— Я защищаю советский закон. А ты предлагаешь мне место за бугром. На их буржуйские законы я могу и плюнуть, они мне не матери родные.

Потом они с ментами выпили шампанского, запили водкой — нет, кажется, все было наоборот, — и все из горлышка, ВДВ сказал:

— Ну, че, приезжайте ко мне в Чикаго, я вас в качестве своих правых рук возьму.

— А ты иносранец, что ли? — изумился мент.

— А як же? Черкай адресок: штат Саратов, деревня Чи

Каго, Бродвейский тупик, Белый дом. Там общага, спросишь у вахтера советника Босса по делам чикагских гангстеров, тебя ко мне сразу проведут. Только не спугай! Я советник Босса, а не Шефа. Шеф живет в переулке Енисейских Полей и занимается итальянскими комиссарами Каттани и английскими сыщиками Шерлоками Холмсами.

Потом они еще выпили, менты ушли, команда Цезаря — тоже. Они к кому-то привязались, потом к ним кто - то полез... Как Валера добрался до постели, он не помнил совсем.

...Толик, донельзя потешный и выглядевший натуральным Дедом Морозом, вошел в подъезд без десяти минут полдень. Потоптался перед дверью, смахнул снег с валенок (это только так кажется, что валенки неуклюжие и громоздкие. На деле — удобнейшая обувь, теплая и мозоли не натирает. Да и тулупчик тоже... Старики русские далеко не дураками были), позвонил.

«Глазка» в двери не было, поэтому Голик ничуть не удивился, услышав настороженный мужской голос, поинтересовавшийся личностью гостя. «Так я тебе и сказал», — подумал он и отбарабанил заученную фразу. Мужской голос сменился звонким и восторженным детским голоском: «Дедуска Молое!» Надо же, четыре года, а правильно говорить еще не научилась, мелькнула какая-то левая мыслишка.

Щелчки бесчисленных замков, дверь распахнулась, и девочка выскочила на лестничную площадку. Свежеумытое личико, сияющие искренней радостью глаза и огром-ные розовые банты в тоненьких косичках — непосредственный ребенок вызывал куда большую симпатию, чем мамаша. Чопорная и надменная, Алевтина стояла в дверях, и улыбка казалась приклеенной на ее красивом, но безжизненном лице. А за спиной Журавельниковой в полутьме коридора маячила внушительная фигура телохранителя.

Толик торжественно прошествовал прямо в валенках в гостиную, оставив на ковре следы тающего снега. Увешанная игрушками елка — лесную красавицу нарядили так, что хвои видно не было. — вручение подарков, традиционное рассказывание сказочки... Мысленно он поблагодарил предусмотрительного Цезаря за целый день репетиций — ребенок задавал такое количество неожиданных вопросов, что порой выкрутиться было сложновато.

Дамочка с благостным лицом, сложив руки на животе, столбом торчала рядом, пока девочка прыгала у Толика на коленях. Охранник с вымученной улыбкой на физиономии подпирал плечом дверной косяк. Судя по всему, ему осточертело сторожить двух Аль неизвестно от кого. «Не устерег», — злорадно, с оттенком собственного превосходства думал Толик. Тем не менее от скуки охранника могло не остаться и следа, если бы он запоздало почуял опасность. От него необходимо было избавиться. Сделав вид, что не врубился в обстановку и перепугал «любовника» с мужем, Толик принялся уговаривать «папу» сыграть роль этакой веселой коняшки. Альбина моментально сообщила Деду Морозу, что это не папа, папы нет, а это дядя Гриша, но она охотно покатается на его шее. Дядя Гриша с таким ужасом глянул на. Алевтину, что та сжалилась, разрешив ему отлучиться покурить на лестничную клетку.

Едва за ним захлопнулась входная дверь, Толик незаметно покрепче прижал к себе Альбину и со вздохом сказал:

— Алевтина Станиславовна, вы не могли б присесть куда-нибудь? Я имею кое-что передать вам, а так разговаривать неудобно.

Она подобралась, но не насторожилась. Присела на диван, с надеждой спросила:

— Вы от Андрюши?

Толик кивнул. Покопался в бездонном кармане тулупа, извлек оттуда леденец на палочке в красочной обертке, вручил его Альбине.

— Как он там? — Алевтина растеряла всю свою чопорность.

— Нормально, холодно там, конечно...

— Это не главное, — перебила Алевтина. — Он вырос в

Якутске, у него вся родня там. Ему не привыкать.

Вот она сама все и выболтала, кичоо уточнять не требуете я.

- Вы в курсе, зачем он туда поехал"' — спросил Толик, будто в сомнениях ~ стоит ей доверять дли нет.

— Да, конечно, — с гордостью ответила Алевтина. — Мой муж ничего от меня не утаивает.

Ну и напрасно, подумал Толик. Бабе с куриными мозгами и длинным языком нельзя ничего сообщать.

— Видите ли, обстоятельства изменились, причем в худшую сторону.

Алевтина охнула, схватилась за сердце. Толик от души потешатся над ее экзальтированностью. В цирк ходить не надо. Помогать мужу воровать она не боялась, а тут — того и гляди в обморок хлопнется.

— Те люди, с которыми он был связан, они... Как бы вам так объяснить... Они несколько опаснее, чем он предполагат. Когда Андрей Егорович дат им понять, что не намерен расплачиваться, они приняли меры, чтобы в результате этого спора не угодить в места не столь отдатенные. Подкопаться под них сейчас не удастся никому — они под - страховатись везде и всюду. Вплоть до того, что непосредственных исполнителей они в глаза не видели, а те — их. Андрей Егорович звонил доверенному человеку, и тот сообщил, что тс люди намерены прислать в Воронеж группу карателей.

— Когда?! Они уже здесь?

— Нет. Они приедут третьего или четвертого января. Сейчас все Новый год празднуют, а вы же знаете, как бандиты привыкли гулять — на широкую ногу.

— Да, да, — торопливо согласилась Алевтина.

— Это дает нам некоторое преимущество перед ними. Андрей Егорович решил, что для вас и вашей дочери временно уехать будет лучше всего.

— Я ему сразу говорила! Я не хотела оставаться здесь!

— Все уже приготовлено, скоро приедет машина. У меня к вам единственная просьба — Григорию об этом скажите сами. Мне он может не поверить — и со своей точки зрения поступит правильно. Он же должен защищать вас, а доверять имеет право только вашему мужу и вам.

— Конечно, конечно, — засуетилась Алевтина. — Я скажу ему, чтобы он проводил нас до машины и был свободен.

— Не надо, — мягко возразил Толик. — Лучше отпустите его прямо сейчас, потому что его бандиты будут допрашивать первым делом. Если вы расстанетесь с ним до того, как приедет машина, он ничего не сможет им сказать. А о вашей охране Андрей Егорович позаботился: вас буду сопровождать я и два сменных водителя — очень приятные и культурные молодые люди. Так что поедете со всеми удобствами и почестями. — Толик улыбнулся так привет

Ливо, как только позволяла ватная борода. — Но у вас очень мало времени на сборы, потому что машина прибудет минут через пятнадцать.

— Да вы не волнуйтесь, вещи у меня собраны. Я думала — если случится что-нибудь, я быстренько Альбину одену и мы сами доберемся до Якутска.

Вернулся Григорий. Алевтина сбивчиво сказала, что он свободен, так как она через десять минут уезжает к мужу. Интересно, с чего она взяла, что едет к мужу? Толик ни слова об этом не говорил. Григорий недоверчиво покосился на подозрительного Деда Мороза, нянькавшегося с ребенком, но промолчал, тем более что Алевтина не выглядела удрученной или испуганной — она была рада уехать подальше от опасности.

Охранник оделся, ушел. Алевтина вытащила в коридор огромный чемодан, торопливо одевалась. Толик умерил ее пыл, сказав, что она успеет одеть верхнюю одежду, когда приедет машина — водитель зайдет за ними. Дело было в том, что машина должна была приехать только через час — мера предосторожности на тот случай, если бы охранник почувствовал неладное и вызвал ментов. У самого Толика не было при себе абсолютно ничего противозаконного, и свой визит он мог объяснить чем угодно, хоть непобедимой страстью к Алевтине. А вот если бы в квартире застукали еще парочку москвичей, выкрутиться было бы сложнее...

...Валера кинул взгляд на часы. Охранник вышел из подъезда час с лишним назад. Ничего подозрительного.

— Сколько натикало? — поинтересовался Саша.

— Полвторого.

— Пойдем, что ли.' А то Толик там с ума сойдет — один с двумя женщинами. И, судя по тому, что телохранитель свалил восвояси, младшая поумнее старшей.

Журавельников просто идиот, думал Валера, поднимаясь по лестнице на третий этаж. Сам в страхе, что ему на голову свалится бравая команда лихих разбойничков, смылся аж в Якутск, оставив семью фактически без прикрытия. Зпрочем, и его бегство было формальным — если бы он ждал серьезных неприятностей, он бы прятался понадеж - нее. Ему, наверное, доложили, что груз пригнали сопливые мальчишки — его самого в ту ночь на базе не было, — к тому же культурного вида. Работники торговли обычно с

Легким презрением относятся к интеллигентам. Ну и напрасно — тот же киднеппинг придумали не неотесанные чурбаны. Мог бы и сам догадаться, что мальчишки, сложившие в рядок шесть взрослых мужчин, способны на многое. А раз не додумался — будет платить за науку. Сашка собрался назвать такие проценты в виде неустойки за просроченные платежи, что Журавельников оставался нищим.

Дверь им открыли без промедления. Алевтина с облегчением всплеснула руками:

— Ну, наконец-то! Мы уже переволновались — куда это вы запропастились? Проходите, пожалуйста.

— Дороги плохие, — с готовностью отозвался Ватера.

— Можно одеваться? — Алевтина уставилась на Сашу. — У нас, наверное, мало времени?

— Нет, не волнуйтесь. — Матвеев улыбнулся самым обаятельным образом. — Мы целиком в вашем распоряжении, все зависит только от вас. Вы позволите мне восполь-зоваться вашим телефоном?

Алевтина заулыбалась, повела его на кухню, искоса поглядывая на него. Валера мысленно посмеивался — Сашка всегда производил убийственное впечатление на женщин, особенно когда собирался сделать какую-нибудь гадость. Не спрашивая разрешения, Валера прошел за ними.

Саша с обескураженным видом искат что-то в карманах «аляски».

— Куда же я записную книжку дел... Господи, вот память дырявая. Неужели я ее забыл? И номер не помню, главное...

— А это так важно - позвонить? — подлизывалась Алевтина.

Он кивнул.

— Да я вашему мужу хотел доложить, что все в порядке — чтобы он не волновался. И ведь вылетал из Якутска, думал — не забыть бы записную книжку. По-моему, там-то я ее и оставил. — Он вздохнул, рукой в перчатке взялся за трубку телефона. — Попробую подобрать, я в принципе только две цифры не помню.

- Давайте я скажу, — предложила Алевтина.

— Разве вы знаете? — Он подарил ей долгий жаркий взгляд.

— Конечно! — засмеялась смущенная Алевтина.

Ох, дурак Журавельников, что женился на молоденькой.

— Может быть, вы сами номер наберете? А то мне не везет, вечно не туда попадаю.

— С удовольствием вам помогу. Вы не подумали, что вам его не позовут? — Алевтина постаралась сказать это так певуче, как только была способна.

— Ах да, как же мне это в голову не пришло, — спохватился Сашка. — До этого он сам мне звонил.

Надо же, каким милым, рассеянным мальчиком он выглядел! Прямо-таки идеальный покровитель. Алевтина принялась накручивать диск телефона; сообразительный Толик одел Альбину, пока мамаша кидала призывные взгляды в сторону Матвеева, переоделся сам, вызвав у ребенка недоумение, — зимнюю куртку и сапоги он принес с собой в мешке для подарков. Старательно завязав шарфик девочке, он взял се на руки и ушел, оставив реквизит Деда Мороза в квартире — Журавельников вернется, сам его сдаст.

Алевтина дозвонилась; Саша дождался, пока она потреплется с родней, потом позовет мужа, и отобрал трубку. В ответ на ее удивленный взгляд он шепотом сказал: «Идите одевайтесь, я передам вам трубку чуть попозже». Стараясь двигаться грациозно, она выскользнула в коридор; Саша плотно притворил за ней дверь, обернулся к Валере:

— Слышимость обалденная... Да! — Голос его стал усталым, будто он только что проделал тяжелую работу. Он пододвинул стул, вальяжно расселся на нем, вытянув длин-ные ноги чуть ли не на середину кухни. — Ну, что, здравствуй, Андрей Егорович. Ты не спеши там трубочку бросать — я в твоей квартире нахожусь. Сечешь?... Молодец. Ну и как жить дальше будем?... Я-то кто? А это не важно. Лучше спроси, кто меня попросил твою семью с Новым годом поздравить... Именно так. С московской братвой, знаешь ли, шутки плохи. Ты случайно не мечтаешь мне новогодний подарок сделать? А то мой кореш ради твоей дочки в Деды Морозы подался, а кто будет делать подарок Деду Морозу?... Ошибаешься. Вот ты и будешь. А чтобы у тебя не пропало желание сделать мне приятное, твою семейку я заберу с собой... Ну, давай добазаримся. Я рад, что у тебя такое рассудительное настроение. Итак, за свой

Визит, а также за визит твоей жены и твоей дочери в стольный град Москов я хотел бы получить шесть... Чего? Миллионов, конечно. Естественно, можно в эквиваленте. Мои услуги дорого стоят... Ой, ну не ври! Есть у тебя столько... Слушай, я, в натуре, не понял, ты зачем женился? Чисто чтобы семью мне подарить? Ради Бога, ты рискуешь больше ее не увидеть. Только ты вспомни про папашу твоей супруги. Кореша-то вы с ним кореша, но вряд ли он будет думать о том, сколько водки вы вместе выжрали, если узнает про твои делишки, особенно если из-за этого пострадают его дочь и внучка. Думай сам, стоят ли их две жизни каких-то денег... — Он весело рассмеялся: — На моих чувствах играешь? Да брось ты, у меня их не было от рождения. Мне без разницы, сколько лет твоей дочурке, я де-нежки хочу получить... Нет, если мы добазаримся, ты свою семью получишь назад в том же виде, в каком я ее забрал. Я даже трахать твою шалаву не стану, если она сама ко мне не полезет... Какие гарантии? Мое слово, разумеется... Ненадежно? А что, у тебя есть выбор — верить мне или нет?.. Ну думай.

Валера представлял, что в этот момент переживал Журавельников. Но не сочувствовал ему. Сам виноват. И деньги ему в любом случае сохранить не удастся — если понадобится, летучая бригада Цезаря и Якутск прочешет в поисках своих капиталов. Не первый это был случай, когда должники в другой город удирали, — находили их всегда. И долги из них выбивали.

Журавельников, видимо, сдался. Договорились они на одиннадцатое января — утром деньги, вечером семья. Причем Журавельникову для этого надо было ехать в Москву. Мало того, Матвеев потребовал, чтобы тот сам сообщил жене, что эти десять дней она будет находиться в Москве.

— И смотри, будешь трещать с ней — без фокусов. Если мне что-то не по кайфу пойдет, я буду держать их под замком в разных местах — и никуда твоя баба без дочери не сунется. Не трепи им нервы, пожалей психику ребенка — им незачем знать, что они заложники.

Алевтина не особенно расстроилась оттого, что едет не к мужу. Положив на рычаги трубку телефона, она игриво посмотрела на Матвеева:

— И под чьей же крышей я найду приют? Не под вашей случайно?

— Можно сказать, что так. Сам я не москвич, квартиру снимаю, но появляюсь там редко. И тем более мне надо быть осторожным, что те люди, от которых вас надо спрятать, меня очень хорошо знают — это же я предупредил о том, что положение изменилось.

— О, так я вам вдвойне обязана? Как бы мне вас отблагодарить?

— Не стоит об этом.

— А не опасно в Москву ехать?

— Не опаснее, чем оставаться здесь, — отозвался Валера. — Здесь вас будут искать. Могут узнать, что ваш муж в Якутске, но никому и в голову не придет ловить вас в Москве.

Валера с трудом поднял чемодан, будто железом набитый; они вышли на лестницу, Алевтина заперла квартиру, бесцеремонно взяла Матвеева под руку, с гордо задранным носом проследовала к машине, где их уже заждался Толик с Альбиной на коленях. Вот бабульки у подъезда, наверное, диву давались — сколько же у Алевтины любовников? И все как на подбор — молодые, красивые.

Валера забрался за руль «девятки», Саша расположился рядом с ним, Алевтину поместили назад, к Толику. Немного побуксовав в рыхлом снегу, Валера выехал со двора...

* * *

...Подниматься без лифта на седьмой этаж — удовольствие ниже среднего, но что ж поделаешь, если в Сашки - ном подъезде сломался лифт?

Прибыл он самым последним. В квартире Матвеева уже торчали ВДВ и Дима Чех; Валера удивился:

— А что нас так много?

— Столько денег, — лаконично пояснил Сашка. — Рубли, да еще не самые крупные купюры. Надо будет заехать к Банкиру, он половину обещал поменять на баксы.

— Ты счастлив от этой клуши избавиться, сознайся?

Яковлев имел в виду Журавельникову. Сашка раз в два

Дня заходил их проведать — их держали в наемной квартире под присмотром Вики и меняющихся через день двух ребят из числа новичков — и каждый раз подвергался

Самому настоящему преследованию. Алевтина домогалась его с непостижимым упрямством, а он ее на дух не переносил.

— Ох, не говори! Она меня вчера вечером, когда я уходить собрался, к двери прижала и в штаны залезла. В жизни такую нахальную бабу не встречал, — жаловался Матвеев. — А я, главное, растерялся, пока она на мне джинсы расстегивала. Потом, конечно, когда она меня за яйца ухватила, поздняк метаться стало. Она думала, что мне приятно, а я дернуться боялся — а ну как без наследства оставила бы?

Валера давился от смеха.

— И как ты выкрутился? — спросил Чех.

— Обыкновенно. Я сказал, что предпочитаю раздеваться самостоятельно, и, как только она руки убрала, отпихнул ее и пулей за дверь. Штаны в лифте застегивал.

Обмениваясь шутками, они спустились по лестнице. Вот и все, закончилась новогодняя история, деньги получены. Мишка говорил, что за Журавельниковым можно было и не следить. Он быстренько собрал нужную сумму, созвонился с Маронко, тот ему сказал, что с его семьей все в порядке, с дочкой Цезарь даже на елку ходил в Кремль — пришла ему в голову такая блажь, — и накануне ночый тот пригнал полную машину денег.

Они приехали в Беляево — Журавельников, естественно, деньги привез посреднику, и от него уже утром деньги перевезли к Маронко в квартиру - - на входе привычными жестами сдачи оружие, прошли в комнату. Маронко сидел на своем любимом диване один.

— Здравствуйте, — он усмехнулся. — Деды Морозы, которые сами за подарками ходят.

— А что бы и не сходить за таким подарком? — Саша показал на четыре объемистые сумки, скромно стоявшие в углу у телевизора. — Наше?

Ваше, - кив;л Маронко. — Кстати, раз уж ты здесь: вопрос с практикой от институт можешь считать решенным. Я созвонился с твоим деканом — очень милая женщина, надо сказать. Так что в феврале тебя ждет мой старший экономист. Может быть, даже реформу застанешь.

— А, с Калифорнией общий язык нашли?

Речь шла о реконструкции легальных предприятий Маронко и основании СП с калифорнийским бизнесменом Биллом Питерсом. Разговоры об этом ходили уже давно, и вот теперь идея приобрела четкие формы.

— Да, и даже приблизительная программа действий выработана.

— В добрый час. Так, разбираем поклажу, — скомандовал Саша.

Сумочки, хотя Валера точно знал, что в них лежит бумага, были увесистыми. ВДВ подхватил одну, критически осмотрел ремень и неожиданно спросил:

— Как вы думаете, сколько миллионов нужно, чтобы убить человека?

— Смотря в каких купюрах деньги, — отозвался Чех. - Но такой сумочки вполне хватит, особенно если сбросить ее клиенту на голову этажа с третьего. Представляете заголовок в газете: «Убит миллионом рублей»?

В этих четырех сумках находилось два с половиной миллиона. Валера знал, почему им в этот раз выдали так много — тридцать процентов с основной суммы и больше половины неустойки. Эти деньги предназначались для создания собственной технической базы и «черной кассы» ясеневской группировки. Это был фундамент их независимости. И об этом не стоило распространяться даже с ветеранами бригады Цезаря. Маронко впервые предоставил им льготы.

Из Беляева они поехали в Текстильщики к подпольному миллионеру по прозвищу Банкир. Он был известен всей Москве тем, что имел надежный канал бесперебойного по-ступления валюты. Его никто не трогал — к нему ездили менять деньги люди из всех группировок, и если бы его грабанули, недовольные представители других команд не замедлили бы посчитаться за общего кассира. Да и воры - одиночки старались держаться от него подальше.

После визита к Банкиру две больших сумки сменились одной средней с зеленоватыми бумажками. Вторую половину он обещал поменять через пару недель — сумма-то не маленькая. Деньги привезли в цезаревскую квартиру-крепость, и затем Валера уже вдвоем с Александром поехал за заложниками. Чех и ВДВ разошлись по домам.

Алевтина приставала к Сашке в открытую, не стесняясь ни Валеры, ни стоявшей рядом Вики, она готова была в

Буквальном смысле слова изнасиловать бедного Матвеева. Смотреть на ее ужимки было противно.

— Давай, Алевтина, собирайся, — сухо приказал Матвеев.

— Куда?

— Домой, к мужу.

— Что, так быстро? — едко спросила она. — Неужели он замял дело?

— Он вернул деньги.

— Как? — Алевтина опешила.

— Так. Его нашли.

Алевтина разахалась, Валера мигнул Вике — мол, не мешало б ускорить процесс сборов. Журавельникова надоела решительно веем, и не успели они покурить, как чемодан уже стоял у дверей, Вика натягивала на Альбину рейтузы, а Алевтина с видом оскорбленного достоинства пыхтела у зеркала, застегивая шубу.

В лифте она опять бесцеремонно прижалась к Сашке, тот неожиданно улыбнулся и наклонился к ее уху. Не надо было прислушиваться, не надо было видеть вытянувшееся лицо женщины, чтобы понять, какую длинную и виртуозную фразу Матвеев сказал после слов «Шла бы ты...» — он всегда говорил мерзости с обворожительной улыбкой. Она хотела отвесить ему пощечину, он перехватил ее руку и посоветовал оставить тумаки для мужа.

Трогательная встреча супругов протекала весьма бурно. Первым делом Алевтина сорвала на муже злость от оскорбления, нанесенного Цезарем, влепив ему одну за другой три затрещины, и высказала все, что она о нем думает — громко, не стесняясь в выражениях.

Всего за десять дней Журавельников постарел лет на двадцать. Посерел, поседел, осунулся — чего никак нельзя было сказать о его цветущей жене. Он смотрел побитой со-бакой и больше всего хотел оказаться дома, даже упреки и вопли жены были ему безразличны. Лишь бы оказаться скорее подальше от жестокой московской банды, распи-санной ему кем-то во всей красе, подальше от кошмарного Цезаря, красивого мальчишки с мертвой душой и кровавой славой...

Глава 3

БУМЕРАНГ.

КОСТЕР АРТУРА ДЖОРДАНО

13 сентября 1991 года, 11.45

Россия, Москва, тюрьма Бутырки

Фанатики — народ своеобразный. Как и Россию, умом понять их невозможно. Временами Артур сам не понимал, зачем он совершает тот или иной поступок; идея, завладевшая его существом, была гораздо сильнее доводов рассудка. Она глушила даже инстинкт самосохранения.

Взять, к примеру, хотя бы его самопожертвование. Ну зачем, спрашивается, он добровольно отправился за решетку? Ведь то, что это верная смерть, и дураку ясно. Ни один нормальный человек не пошел бы на такое. Из чего Артур со свойственным ему чувством юмора, не изменившим ему и в тюрьме, сделал вывод: значит, он ненормальный. А раз так, незачем ломать голову, пытаясь отыскать мотивы своих действий. Все равно ничего не получится, а если и получится, то ничего от этого не изменится. Как он был фанатиком, так им и останется. Ни к чему усложнять себе жизнь, перегружать мозги неразрешимыми задачами. Лучше направить нервную энергию на что-нибудь другое. Если уж ему доставляет удовольствие обмусоливать идею взойти на костер за мафию, то надо держаться именно этой линии. «Смотрите на вещи проще», — советовал он сам когда-то. В принципе что изменится от его смерти? Да ничего. Самое главное, Солнце не взорвется и Земля вращаться не перестанет. А сам он относился к смерти с поразительным безразличием.

Возможно, это происходило оттого, что жизнь Артура, как и любого фанатика, была пустой. Он оказался не в состоянии решить проблемы, поставленные перед ним жизнью, поэтому сбежал от них в иллюзорный, продуманный им самим мир. Как бы ни был плох человек, у него есть душа, и время от времени в душе каждого возникают пустоты — уходит любовь, рушатся идеалы, теряются цели и разбиваются мечты. Человек стремится заполнить эту пустоту первым, что попадается под руку, потому что не

Может жить без цели, без привязанностей, без мечтаний. У него появляется новое увлечение, заставляющее забыть о потере, и со временем боль затихает. Но иногда эти пустоты бывают слишком большими, бездонными и сосущими, как вакуум. «Черная дыра» в душе поглощает все, она ненасытна. И если человек не находит новой страсти, способной заглушить голод внутреннего вампира, тогда в статистических сводках в графе «Самоубийства» появляется новая фамилия. А если находит... Что ж, тогда на свете ста-новится одним фанатиком больше.

Тот день он помнил прекрасно. 68-й год, ему исполнилось всего — или уже? — тринадцать лет. Его отцом был танкист; он называл единственного сына Арчи... Белозу-бый, он вечно над чем-то смеялся, вечно шутил, никогда не сидел без дела. Он редко бывал дома, и в такие праздники мать кружила вокруг него, из рук у нее все валилось, она не знала, как угодить мужу. Отец служил за границей, а Артур с мамой жили в Москве. Мать работала на «почтовом ящике» — военном заводе, — и за границу вместе с мужем ей выехать не разрешили. Отец служил в Чехословакии...

Подходило время, когда он должен был приехать в отпуск. Его ждали, мать потихоньку отмечала на календаре дни, оставшиеся до его приезда. И он приехал. На неделю раньше срока — в цинковом гробу. В Чехословакии в том году были «волнения»...

Только тогда Артур понял, как же сильно он любил своего отца. Потом, годы спустя, он удивлялся своей сдержанности в те дни. Он не проронил ни слезинки, у него даже хватало сил утешать мать. Но именно с тех пор он стал нелюдимым. Друзей у чего и до этого было мало — он отличатся серьезностью, не слишком естественной для ребенка, — а после похорон окончательно замкнулся в себе. Теперь он мог часами сидеть неподвижно, глядя в окно пустыми глазам,!, и мечтать. Вот только мечты его были окрашены не в розозый цвет, а в багрово-красный.

Он представлял себя взрослым, в его руках был большой, тяжелый пистолет. Он стрелял, люди падали, сраженные пулями... Его не интересовало, кто эти люди, каковы их прегрешения и есть ли таковые вообще. Он ненавидел всех, весь мир — в далекой Чехословакии погиб его отец.

Ему уже никогда не услышать: «Арчи»... Артур смотрел за окно — там люди смеялись, тащили хозяйственные сумки с продуктами, ходили в кино и целовались. И все они счи-тали обычным - делом, что где-то за границей убили его отца. Им было наплевать на это!

Шли годы. Артур со временем все реже возвращался к своим фантазиям. Вторично вышла замуж мать, отчим Артура был хорошим человеком и с приемным сыном обращался как со взрослым и заслуживающим уважения мужчиной. У Артура появилась крохотная сестренка Анжелика. Жизнь продолжалась... Окончив школу, он легко поступил в педагогический институт — выбрал профессию учителя физики.

Конечно, он не был нормальным парнем. Его не привлекали дружеские вечеринки, у него не ладились отношения с девушками, хотя у прекрасного пола он вызывал живейший интерес. Но они не догадывались, что происходило в его душе, считали его чудаком. И уходили. Выходили замуж за других парней, рожали им детей, а про Артура забывали. Зато во время практики в школах у него всегда складывались чудесные отношения и с учениками, и с учителями. Дети очень любят необычных учителей, а у него одно имя чего стоило — Артур Рэмович. Кроме того, у него был талант в доли секунды концентрировать на себе внимание аудитории. А что до коллектива школы... В школах работают в основном женщины, и молодой воспитанный мужчина никогда не будет изгнанником в их среде.

Институт он закончил с «красным» дипломом, от аспирантуры отказался, пошел работать в обычную среднюю школу. На дорогу тратил почти полтора часа в один конец, потому что жил на «Первомайской», а распределили его аж в Беляево. И пошло день за днем — учебники, методички, тетради, транспорт... Вспоминать о себе было некогда. Сначала он зверски выматывался, потом привык и, когда подвернулся шанс перевестись поближе к дому, отказался — успел привязаться кбеляевской школе...

Артур был вовсе не так глуп, чтобы надеяться выйти из тюрьмы живым. Главарей крупных группировок на волю не выпускают. Душу грело только сознание, что люди, прикрытые им, не забывают его, не складывают рук. За девять месяцев они проделали грандиознейшую работу, запутав следствие так, что бедный следователь уже не понимал, что явь, а что ему только приснилось. Жаль, что все их усилия пошли коту под хвост.

Нельзя сказать, чтобы Артуру совсем не хотелось жить. Тем не менее он не сопротивлялся тому, что органы пытались с ним сделать: это было не только бесполезно, но и опасно — для оставшихся на воле. А там гуляло несколько личностей, которых Артуру совсем не хотелось приветствовать как своих соседей по Бутырке.

Во-первых, это был Сергей Маронко. Артур никогда не считал себя впечатлительным, но этот человек поразил его. Был бы Артур помоложе лет на десять, он бы боготворил его, как это делал весь молодняк Организации. Вполне возможно, что на самом деле он испытывал именно такие чувства, но упорно не сознавался себе в этом — как-то неудобно в тридцать пять лет иметь кумиров.

В Организации от Артура шарахались — «аварийщик» все-таки. Считалось, что его визит к Ученому яаляется предвестником либо очередной резни, либо ликвидации преда-телей. А Артур часто заходил к нему просто так, когда одиночество, обусловленное уже профессией киллера, особенно сильно давило его. Он давно жил отдельно от родителей, в той самой квартире в Беляеве, в которой его и арестовали. Только тогда она была значительно скромнее обставлена и в нее не заглядывали ни «быки», ни «горничные». Он жил один.

Надо сказать, что Маронко, как бы он ни был занят, всегда находил для него несколько минут, впрочем, как и для любого другого. В отличие от иных лидеров Маронко никогда не показывал своего недовольства, если его беспокоили по вопросам, не имеющим отношения к делу, — он прекрасно понимал, что в минуту дурного настроения человек работает хуже, и если он пришел облегчить душу именно к нему, то, значит, верит своему лидеру. Одного Артур не понимал — как Маронко ухитряется находить время решительно для всех?

На первый взгляд ничего загадочного в Маронко не было. Но при всей своей доброжелательности и приветливости он удерживат людей на расстоянии. Он мог ответить на любой вопрос, но как трудно было спросить его о чем - либо, не имевшем прямого отношения к делу! И он обладал таким умом, такой интуицией, о каких Наполеону можно было только мечтать.

А вот в том, что Артур за несколько лет ни разу не попался на глаза милиции, как раз не было ничего удивительного. С его наблюдательностью он быстро нашел способ оставаться незамеченным. Всем известно, что собаки не обращают внимания на тех, кто их не боится, но в любой толпе на большом расстоянии безошибочно определяют трусов. У собак, конечно, чутье хорошее, но вполне возможно, что имеют значение и какие-то внешние признаки. Артур распространил это наблюдение на людей и через пару недель убедился в правильности своего вывода: среди толпы люди, чувствующие неуверенность, напряженность, просто бросаются в глаза. Вольно или невольно они приглядываются к окружающим, ищут что-то, стараются обратить на себя внимание или. наоборот, прячутся, пытаются остаться незамеченными. А остальные ведут себя спокойно, уверенно, не обращая пристального внимания на обстановку вокруг. Тс же менты, чьей работой является поиск, натренированным чутьем определяют ненадежных людей по малейшим признакам неуверенности.

Что получается? По улице идет человек, совершивший преступление или имеющий сложные отношения с законом. Естественно, ему не хочется лишний раз попадаться на глаза милиции, он волнуется, выбирает безлюдные места и темное время суток, и уже поэтому привлекает внимание именно тех, кого боится. На ловца и зверь бежит — поговорка известная, верная как в прямом, так и в обратном прочтении. И никому даже и в голову не приходит посмотреть на абсолютно спокойных, углубленных в свои раздумья людей, чье поведение не отличается от поведения окружающих и не дает ни малейшего намека на неблагонадежность.

Первое убийство Артур совершил белым днем, голыми руками и чуть ли не на улице. Он мог использовать другой способ — снайперскую винтовку, к примеру, — но ему по-казалось, что лучше не применять оружие. Он думал о лом, что не мешало бы зайти в хозяйственный магазин посмотреть сантехнику, еще о какой-то ерунде, но вовсе не о том, зачем на самом деле приехал в тот район. Он зашел в подъезд. Вместе с жертвой, встал рядом, ожидая лифта. Клиент

Посвистывал, поглядывая на часы. На третьем этаже Артур вышел, а кабина лифта поехала выше, увозя мертвое тело со сломанной шеей. Убийца невозмутимо направился к автобусной остановке. Тело обнаружили очень быстро, Артур сше не успел уехать. Впрочем, он не торопился — из семи указанных на табличке номеров автобусов ему подхо-дил только один, и он был намерен дождаться именно его.

«Бобик» подъехал к автобусной остановке, начался поиск возможных свидетелей, а Артур в это время вспоминал свою институтскую подружку и с трудом очнулся от раздумий, когда подошла его очередь отвечать на вопросы. Тогда же он понял еще одну вещь: чтобы заставить других поверить в ложь, надо самому принять се за непреложную истину.

Артуру такая манера работы давалась ценой глубокой сосредоточенности и самовнушения, но в Организации был человек, от природы одаренный такой способностью. Впервые он увидел его в тот день, когда тот проходил «экзамен». Ученый вызвал Артура к себе и сказал: «Подстрахуй парня. По первому разу идет. Только смотри, чтобы он об этом не узнал — очень уж он самолюбивый товарищ». В том дачном поселке все прошло гладко, помощь если и требовалась, то не страхуемому, а его напарнику — тому пришлось сжечь труп, а потом закопать пепел. Парню было настолько плохо, что он сутки отлеживался и трое сую к даже на воду смотреть не мог — его кровью рвало.

Цезарь и Финист... В детской песенке поется: «Один серый, другой белый, два веселых гуся». Один черный, другой белый — два веселых рэкетира. Одному Богу ведомо, чего на самом деле стоила эта парочка тогда еще совсем мальчишек. Артуру ужасно нравились эти ребята, прекрасно дополнявшие друг друга до идеала: один яркий, импульсивный, порывистый, второй — устойчивый и рассудительный.

До чего додумались — написать идеологическую платформу! Идеология, верно подобранные слова, доходчивое объяснение — оружие страшной силы, потому что спокой-ные слова, особенно изложенные на бумаге, оказывают на сознание человека большее влияние, чем вид дула, направленного в лоб. Именно это оружие используют политики со времен античности, и именно тогда, когда это оружие

Появлялось у мафии, она получала возможность захватить государственную власть. Чем обычно пользовалась, только называлась она тогда уже не мафия, а партия... Артур помнил, как эти мальчики сидели у журнального столика — плечо к плечу, голова к голове, — на столе были разбросаны листы бумаги, на которых они ставили торопливые пометки... Пожалуй, от своих предшественников на этом пути они отличались тем, что постарались избавить свой труд от политической окраски и программы действий на будущее. Артур тогда внезапно понял, что если эта пара не погибнет в ближайшие пять лет, то через десять Цезарь поставит ногу на шею миру, а Финист доходчиво объяснит, почему это произошло.

Над ними смеялись — открыто, с издевкой, — когда они начали подготовку своей команды по усложненной программе. А Маронко восхищался: «Артур, это замечательные ребята! Я могу сейчас все бросить, махнуть с ними в Штаты, и ручаюсь — через два месяца нам принадлежал бы материк. Я уверен в них больше, чем в себе». И предложил Артуру довершить их образование — устроить нечто вроде высшей офицерской школы для части команды Цезаря.

Лучших учеников у Артура не было никогда. Они с явным удовольствием слушали его, но кто знает, какое удовольствие получал от этих уроков сам Артур?! Он быстро попал в число своих, стал желанным гостем. Стоило ему показаться в поле зрения буйной бригады Цезаря — если они чувствовали, что он в данный момент не занят, — как его облепляли грубоватые бывшие десантники, требовали немедленного ответа на бесчисленное множество вопросов, тащили его с собой в гости иди на рыбалку, в спортзал или в ресторан — смотря по тому, куда собирались сами. Они делади большие успехи, и Артур по праву гордился ими.

И третьей сильной привязанностью Артура была девушка. Раиса. Точнее, совсем еще девочка, восемнадцати лет не исполнилось. Он познакомился с ней, когда она еще училась в школе. У него тогда какой-то шутник угнал машину, и Артур ездил на автобусе. Возвращаясь поздно вечером домой, стал свидетелем не самой привлекательной

Сцены: в ломину пьяный молодой парень приставал к девушке. В салоне автобуса их было трое — считая Артура.

Вообще-то он никогда не вмешивался в публичные выяснения отношений: милые бранятся — только тешатся. Однако, прислушавшись, он понял, что ни о каких милых не может быть и речи: они незнакомы. Тогда он подошел к водителю, попросил остановить автобус и открыть двери, а затем ухватил парня за шиворот и просто вышвырнул его. А девушку потом пошел провожать до дома, благо жили они по соседству. По юроге выяснил, что она берет уроки французского языка, поэтому поздно возвращается. Невольно Артур вспомнил, что сам знал этот язык едва ли не лучше французов...

Сначала он учил ее и се старшего брата языку, потом они начали встречаться и просто так. Рая нравилась ему до головокружения, но он никогда даже речи об этом не заводил — уж больно молода она была. Да и имел ли право киллер связывать чью-то жизнь со своей? И с ее братом, который готов был любому голову за сестру оторвать, у него сложились прекрасные отношения. Володя, кстати, догадывался, что Артур занимается далеко не честным промыслом, но ему не было до этого дела.

До бесконечности так продолжаться не могло. Рая часто бывала у него дома и уходила всегда с неохотой. А в один прекрасный вечер она залпом высказала все: и то, что любит его, и то, что ей безразличен его бизнес — она любит его, а не его профессию, и то, что никуда не уйдет... Поздно ночью, обняв доверчиво пциникшую к нему спящую девушку, Артур думал: а почему бы ему не жениться? Ведь никому в Организации бизнес не мешал иметь семью; тот же Маронко не женился лишь потому, что пары себе не нашел. Это было за месяц до ареста Аспиранта...

Он сам сказал ей, что в их распоряжении осталось всего несколько дней. И, возможно, они никогда больше не встретятся. Раиса разрыдалась, но упреками не изводила — знала, что дело он ставит превыше всего остального. Он так и не предложил ей зарегистрировать брак: и поздно было, и теперь ей мог повредить этот штамп. Она попыталась отравиться снотворным, но ее успели доставить в реанимацию. Больше всего Артур жалел, что не имеет права съездить к ней в больницу — по «сценарию» он был равнодушен к

Ней. Туда поехали ее брат Володя и Сашка Цезарь; тогда же она предложила свою посильную помощь.

Артур хохотал до слез, услышав «сценарий», составленный Маронко при активном участии Сашки. Лучше ничего придумать было нельзя. И вот — тюрьма. День за днем он играл свою роль, а там, на воле, которую он никогда не увидит, люди делали все, чтобы вытащить его.

По идее, самым разумным было бы забыть про его, Артура, существование. Тем более, его в Организации боялись и ненавидели. Так нет — рискуя быть раскрытыми, они рьяно принялись спасать его — это уже согласившись на его жертву. Слово «аварийщик» было забыто, в тюрьму он приехал под прозвищем Джордано. Он превратился в героя, и каждый стремился внести свою лепту в дело запутывания следствия.

Следователь за голову хватался: один за другим свидетели отказывались от своих показаний, зато появлялись совсем другие, которые говорили не то, что хотелось услышать следователю. Вскоре тот внезапно перестал нервничать и суетиться, вопросы задавал формальные — Артур догадался, что кто-то длиннорукий нашел' к нему подход. Подобрали отличного адвоката, который заодно держал его в курсе последних новостей, передавая коротенькие подбадривающие записки.

Среди беляевцев, отделенных от мира решетками, одного человека уже недосчитывались: покончил с собой парень, застреливший мента; перед смертью он написал чистосердечное признание, в котором брат на себя основную тяжесть разборки в «Мифе». Шли переговоры об освобождении до суда под залог еще четырех человек.

Настала очередь и Раисы внести свой вклад; номер, который она выкинула, для следователя оказался неожиданным. Она заявила, что вся история с изнасилованием — сплошное вранье. Не было никаких развлекающихся «быков», а Артура она любила. Даже скрывала от него свой возраст, чтобы он не прогнат ее из-за того, что она несо-вершеннолетняя. Справки — поддельные, и вообще — во всем виноваты ее родители. Поссорившись с родными, она месяц жила у Артура, он обещал жениться на ней. Но полагал, что для соблюдения принятых в обществе приличий им до свадьбы лучше пожить раздельно, и убедил ее искать примирения с родителями. Раиса вернулась домой, а там се встретили скандалом: где шлялась столько времени? Перепутавшись, под нажимом не только матери и ото а, но и старшего брата она наговорила всякой ерунды. Брат поклялся сквитаться с насильником, а Раиса, испугавшись еще больше, что Артура могут посадить за изнасилование, отравилась. Немного оправившись, она из больницы позвонила Артуру и предупредила его о происках своего брата. Он посмеялся, заверив ее, что не причинит вреда Володе. Собственно говоря, когда Володю привели к Артуру, последний просто не успел устранить последствия недоразумения. Ни о каком «приговоре» речи быть не могло. Артур собирался отпустить парня, когда в квартиру ворвалась милиция.

И чем старательнее следствие распутываю этот клубок, тем охотнее он запутывался. Ясно было одно: нот он, лидер знаменитой беляевской группировки, можно пальцем его потрогать, а укусить не получается... Уходил, уходил из рук, уплывал безнаказанным. И в конце концов случилось именно то, чего Артур, как всякий уважающий себя пессимист, ждал. Поменялся следователь, круто изменивший тактику. Но это было бы полбеды — улик против Артура по-прежнему не собиралось. По крайней мере, таких, чтобы «пришить» расстрельную статью.

Чтобы выбить из него чистосердечное признание — иначе его и на суд не с чем было бы выводить, — к нему применили крайнюю меру: бросили в беспредельную «хату». Однако ничего из этого не вышло — даже беспредельщики сначала смотрят, кого к ним привели. И один из них оказался более-менее осведомленным. Услышав прозвище Джордано, он потихоньку сделал знак остальным: «Не трожьте его. Себе дороже. Нас перебьют прямо в тюрьме, и следов никто не найдет». На Артура не обращали внимания — и правильно, жить веем хочется. На несколько дней Артур получил передышку. Знать бы, что эти дни - пос-ледние в сто жизни... Под предлогом карантина по чесотке его перевели в новую камеру. Он только успел нацарапать три строки — маляву на волю, — сунул клочок бумаги тому самому, осведомленному, сокамернику: «Переправишь». Он прощался со всеми, кто был ему дорог. Карантинная камера была помостом для костра Джордано...

Он был двенадцатым жильцом тесной сырой каморки. Один против одиннадцати — десять человек и пидор. Наверное, последнее обстоятельство было самым гнусным ~ к его смерти будет иметь отношение опущенный, существо, лишенное человеческого достоинства.

Нет, поначалу он надеялся на лучшее, он еще предполагал, что следователь лелеет мечту получить его «чистосердечное». Вот отделают его в этой камере, как бог черепаху, а затем явится кто-нибудь и намекнет, что лупить его буду г, пока он не сознается. Это не страшно, это можно вытерпеть. Но действительность выглядела куда более неприглядно.

На «карантин» его неревели утром, и день прошел относительно спокойно. Мало того, если бы Артур не прислушивался к отрывочным фразам, которыми его соседи лениво обменивались между собой, он бы решил, что интуиция обманула его и ему ничего не грозит.

Все они, включая пидора, были осужденными, всем оставалось по одному-два года до освобождения. Им обещали свободу через два дня — за убийство лидера беляевской группировки. Они были куплены, наняты... Впервые Артур оказался в своей «рабочей» обстановке, вывернутой наизнанку, он имел возможность лицезреть своих киллеров.

Пожалуй, именно ожидание было хуже всего. Артуру невольно приходило в голову, что сам он с этой точки зрения был милосерднее: его визит всегда был внезапным и кратковременным. Человек не успевал ни испугаться, ни даже сообразить, что пришел к конечной точке своего пути. Он шел по жизни и в какой-то момент просто делал шаг за край бытия. Артур не истязал своих жертв осознани ем происходящего.

Не так было с ним самим. Он не боялся смерти в любом ее виде, но он, как любой нормальный человек, вовсе не считал, что жизнь хуже смерти. День, последний день стал мучительно тягучим и вязким; ощущения Артура были сродни переживаниям тонущего в трясине человека. Ожидание смерти было таким же безболезненным физически, но с каждой секундой, с каждым вздохом могильная тьма приближалась. А палачи были так же холодны и неторопливы, как и мертвое гнилое болото. А куда им торопиться? Удрать от них Артур не мог, и следующее утро ничем не отличалось бы для них от предыдущего.

Да, он убивал сам, на его совести немало смертей. Это была его работа. Он не получал удовольствия от вида трупа, он был удовлетворен тем, что выполнил задание — и только. Он не издевайся над своими клиентами — зачем? Это работа, а не развлечение. Его задачей было тихо, не привлекая ничьего внимания, быстро — быстро! — не давая опомниться, оборвать чью-то жизнь. Не растягивая агонию до бесконечности.

Его тюремщики не собирались упускать возможность скрасить однообразное течение будней таким развлечением. Они собирались еще поиграть с ним, как играет кошка с пойманной мышью перед тем, как съесть ее. Перед неизбежной смертью Артуру предстояло вынести все результаты того унижения, которому подверглись его палачи, — ведь они, как и все осужденные, считали лишение свободы наказанием справедливым для кого угодно, только не для себя.

Вот он, его путь на костер. Когда он умрет, его палачам будет рукоплескать толпа — как же, убит убийца. В средние века толпа, собравшаяся на аутодафе, рассматривала это событие как праздник. Палачам, убивавшим несчастных еретиков самыми мучительными способами на потеху толпе, подносили вино... И никто не задумывался, что они — такие же убийцы...

Ничего не изменилось. Взошел на костер Джордано Бруно, ученый, еретик и вероотступник, чьи вольнодумные высказывания мешали жить церковным — а тогда это означало, что государственным — деятелям. Артур, конечно, не был ни великим ученым, ни философом, он был обыкновенным наемником, но при этом — убежденным мафиози. Будь он просто убийцей, его тихо, без издевательств, расстреляли бы — убили бы так, как убивал он сам. Но он осмелился не только убивать, но и всей своей жизнью противоречить государственным устоям. Он был одним из тех немногих, кто восстал, причем осознанно, кто посчитал существующее государственное устройство неприемлемым для себя, кто пошел против закона, создав мафию. Такой же еретик, только отступил он от другой веры — от веры в правоту и непогрешимость государственной машины. И эта машина собиралась поучительно — для других — растоптать его.

Человек, посягнувший на жизнь равного себе, — подонок. Но где проходит эта грань между убийцей и палачом? Почему киллер — мерзавец, а палач — едва ли не герой? И тот и другой убивают по приказу. И чем, собственно говоря, различаются командиры? Один — государственный деятель, заботится о благе своего государства (предполагается, что собственные амбиции здесь ни при чем). Второй — главарь мафии. Но ведь что такое мафия? Государство. Государство для людей, преступивших законы другого, чуждого для них, общества, которое отвергло их, посчитало непригодными, отбросами задолго до того, как человек стад преступником. Общество когда-то не дало выхода энергии человека, не обратило внимания, забыло про него и вспомнило только тогда, когда человек пришел в мафию и взялся за оружие. И что получается? Там — государство, и здесь — государство. Два правителя, которые в одинаковой степени заботятся о процветании своих народов. Раз-ница в законах. И наверное, только история рассудит, кто из них на самом деле прав. Возможно, что никто. Возможно, существует какой-то иной закон, с точки зрения которого они оба — преступники. Робин Гуд, английский разбойник, был преступником с точки зрения тогдашнего правительства — а история оправдала его, сделала героем. Вор, убийца, а какие легенды сложены о нем... Так где же эта грань между добром и злом?!

В принципе Артур был далек от того, чтобы требовать оправдания своих действий. На это хватило бы наглости только у Мишки Соколова. Нет. Точка зрения Артура была несколько иной. Он вредил государству, действуя как разведчик или диверсант в чужой стране, его поймали, осудили, естественно, — по их понятиям, он был не прав. Все это понятно, глупо ожидать, что его поблагодарят за то, что он делал. Попался — отвечай. Эта заповедь, одна из немногих, действенна для всех видов государств. Но одною Артур не понимал: почему к иностранному шпиону, совершившему несколько терактов, относятся с уважением, берегут его человеческое достоинство, а его, Артура, отдали на расправу подонкам? Вот тут-то где разница? Или кое - кто уверен, что с мафией не стоит считаться, что на нее

Можно плюнуть? Погодите, то ли еше будет... Еще не подрос молодняк во главе с Цезарем, а через десять лет они перевернут все устои и понятия. Погодите, раскроют они крылья, настанет для многих черный день... Настанет день, когда в любой тюрьме никто не посмеет оскорбить члена мафии, когда к ним будут относиться так же, как к заезжему шпиону, а то и в двадцать раз лучше. Эти мальчики всех заставят понять и запомнить, что у преступников тоже есть «права человека», что призвать человека к ответу вовсе не значит унизить его самосудом. Растоптать так, как Артура, их не посмеет никто. Их будут ненавидеть, но их станут уважать. Эти мальчики вырастут людьми, чье достоинство поостережется задеть даже государство. С ними будут бороться, воевать, но плюнуть в них с презрительной усмешкой не осмелятся.

Артур лежал на своей шконке, безуспешно пытаясь заставить себя думать о чем-либо, кроме надвигающейся смерти. Измученный мозг зациклился на этой мысли, метался по кругу, как мышь в мышеловке. Внешнее самообладание с каждой минутой давалось ему ценой все больших усилий. Будь он менее горд, он бы, возможно, умолял своих палачей не тянуть время, сделать свое дело побыстрее. Но такая просьба только позабавила бы их, стала бы еще одним поводом для издевательств. Умирать надо с достоинством, даже если жил свиньей, - без криков, без жалоб, не давая возможности посмеяться над собой.

Будь он менее смел, он бы поддался трусливой надежде найти защиту, получить у ментов отсрочку казни. Попросился бы в другую камеру, написал бы «чистосердечное» признание. Но Артур ни на минуту не забывал о том, какую роль он играет, — он не имел права быть слабым, ведь он лидер беляевской группировки. Он не мог сдаться, отказаться от этой маски — там, на воле, он хорошо понимал, что идет на смерть. Он только не ожидал, что в преддверии перехода в мир иной его будут терзать такие сомнения и колебания. Да и бесполезно искать защиты — он приговорен. Ему сделали исключение из правил, осудив без суда. И никто не придет ему на помощь, как никто не кинулся спасать горящего в пламени Джордано Бруно.

И так некстати ему припомнилось последнее полученное с воли послание. Писал его Цезарь после того, как

Прошел слух, что Артура могут освободить из-под стражи за неимением улик. «Джордано, мы тебя вчера делили. Поступило даже предложение разорвать тебя на четыре кусочка — чтобы никому обидно не было. Все пылают желанием платить тебе пенсию. Я разорялся до последнего, чуть не передрался со всеми. Что это такое — у всех есть пенсионеры, а у меня нету? Добился своего. Мы тебе дачку присмотрели — какой же пенсионер без дачи? Взяли под покровительство юную особу, которой не терпится принять от тебя обручальное кольцо — к свадьбе все готово. Медик обещал тебе щенка подарить — потомка его Коли. Юной особе и щенок, и дача понравились. Она клянется завести корову и каждый день поить тебя молоком — чтобы ты стал толстым. Так что выйдешь, займешься разведением потомства — своего, овощей, телят, щенят и написанием мумуаров. А мы будем с должным благоговением внимать твоим мудрым изречениям». Записка была испещрена мелкими схематическими рисунками — Сашка баловался. За почти год от него не поступило ни одного письма в серьезном тоне — все с шуточками, с нарочитыми грамматическими ошибками, все иллюстрированные... Человечки (очень забавные), животные, домик, окруженный детскими колясками и репками величиной с дом — Артуру всегда ста-новилось теплее при воспоминании об этих каракулях. Они ждали его, они показывали ему, что и в тюрьме он не одинок. Как они ему были дороги...

Последний раз захлопнулась за вертухаем входная дверь... Никто даже не подойдет к камере до утра. Это Артур понял, когда перехватил взгляд уходившего вертухая. Он смотрел хитро, с торжеством, мол, отбегался наконец. От звука запираемого замка у Артура все зазвенело внутри. Ты умрешь, а я останусь — это ясно было написано на лицах его соседей... Он прикрыл воспаленные глаза, облизнул давно пересохшие губы. Виски были мокрыми от холодного пота. Но ни единым движением он не выдал своего волнения, дрожь так и не прорвалась наружу. Вот что это, значит, такое — быть казнимым...

Палачи ходили по камере, почесывались, бросая в сто рону обреченного все более откровенные взгляды. «Когда?» — спросил один. Другой, которому, видимо, было отдано старшинство, решил отложить экзекуцию до ночи —

Ему сначала захотелось отодрать пидора. Что ж, из этого явствовало, что пидор в камере находится не для дополнительного унижения Артура, а для увеселения все тех же палачей. «Ну, нет, так просто вы меня не получите».

Пидор постанывал под размеренное кряхтение мужика; к нему подошел второй — мол, побыстрее, не один. Кто-то подкинул совет — мол, чего вы все к одному пристали? На шконке еще клиент валяется. Если он не пидор — что ж, недолго его таким сделать, ему все равно терять нечего. «Вот именно, - подумал Артур. — Поэтому минимум трое из вас сдохнут еще до утра».

Неторопливые шаркающие шаги у шконки; из-под полуприкрытых век Артур видел подошедшего только до середины груди, но этого было достаточно. В человеческом теле много точек, удар в которые является смертью с отсрочкой. Артур не шевелился. Мужик, посмеиваясь, стянул с себя брюки, приводя рукой в готовность свое орудие, сказал: «Ну, что, снимай штаны — знакомиться будем». И в тот же момент Артур сделал молниеносное движение левой рукой, напряженные прямые пальцы глубоко погрузились в мягкий волосатый живот — пониже пупка... Тот сдавленно охнул, сел на соседнюю шконку, а Артур вскочил на ноги, как на пружины...

Девять здоровых морд против одного, на их физиономиях было написано искреннее непонимание причин внезапной атаки Артура. А он пользовался короткими секундами передышки, чтобы «прицелиться», определить места нанесения единственных, но смертельных ударов. Только по одному — на повторные у него не будет времени. Плевать, что за убийство десятерых — на пидора время тратить не стоило — ему точно «вышку» дадут. Расстрел лучше, чем смерть в камере. Хотя, возможно, и до расстрела не дойдет — это не более чем самооборона. Артур успокоился, собрался в тугой комок. Он на работе, он должен убрать этих девятерых; условия тяжелые, но он должен справиться, он всегда справлялся с заданием. И вновь он тяжелым взглядом прощупывал каждую клеточку тел соперников.

— Ты чего взбесился? — выговорил наконец старший. — Ты чего человека ударил? Думаешь, если мафией заправлял, так все можно?

Артур молчал, не тратя ни джоуля драгоценной энергии

На слова. Они удивлялись, они еще не поняли, что он намерен драться насмерть, что он не смирится со своей участью. Из угла выглянул пидор — ровесник Артура или даже постарше, — съежился под холодным взглядом бывшего киллера, уполз обратно. Они переглянулись, к Артуру шагнули трое.

Три коротких удара с интервалом в полсекунды — один отвалился с разбитым кадыком, второму Артур нанес удар в область печени — тоже смертник, — третьему повезло больше: удар в висок оглушил его, временно вырубил. Этот, возможно, и выживет.

Больше они не переглядыватись. Они навалились все вшестером, стремясь подмять его под себя. За счет небольшого роста и гибкости Артуру удаватось вырываться из захватов, но бить с прежней результативностью он уже не мог — его противники оказались вовсе не так неуклюжи, как показалось сначала. Тем не менее через две минуты нападавших осталось трое, но у старшего в руке появилась «заточка», а еще один выразительно помахивал сделанной из простыни удавкой.

Артур не думал сдаваться. Прислонившись к стене, он находился в относительно выгодном положении — напасть сзади не мог никто. Старшин сплюнул кровь из разбитого рта:

— Не, это ему не пройдет. Братва, до смерти не бить — мы его затрахаем. Только глушить.

Но подойти к нему не решались. Старший метнул «заточку», Артур уклонился, отделавшись царапиной; воспользовавшись тем, что Артур на мгновение отвлекся, они набросились вновь. Он остервенело, как берсерк, дрался, в крови были все, в том числе и он сам. И в какой-то момент он вырзался на середину камеры, чтобы перевести дух. Тень, метнувшуюся по полу, он не заметил; холодные липкие пальцы сомкнулись вокруг щиколотки, резко рванули. Падая, Артур успел сообразить, что напрасно не следил за пидором. Бетонный пол стремительно летел на него...

...Окровавленный человек лежат неподвижно. Некоторое время в камере слышались лишь стоны побитых да чриплое дыхание тех, кто устоял на ногах.

— Ну, здоров, — сказал старший. — И не подумаешь —

Таким хилым казался. — Он обернулся к пидору. — Эй, ты, как тебя там? Толик'? Ты ничего, почти как мужик.

Они недружно засмеялись. Второй предложил:

— Слушайте, а что, если ему пидор «целку» сломает? Эва, Толик, хочешь главаря мафии в задницу отодрать? Не боись, он без сознания, не дернется.

Идея понравилась. Они перетащили неподвижного человека, бросили поперек шконки лицом вниз, содрали штаны. Егозя и нервничая, пидор пристроился сзади. Третий из оставшихся на ногах закурил, подошел ближе — он не принимал участия в обсуждении этой идеи, — постоял и внезапно спросил:

— Тебе больно было первый раз задницу подставлять?

— Очень, — согласился пидор.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился старший.

— От боли он пришел бы в себя. Смотри. — Он прикоснулся зажженной сигаретой к руке Артура. По камере поплыл неприятный запах, но Артур даже не вздрогнул. Куривший поискал пальцами пульс, махнул рукой пидору: — Все, отваливай, если ты не некрофил. — Помолчал. — Умер он мужиком.

— Ты уверен, что он готов? — переспросил старший.

— Не дышит, и пульса нет. Да на рожу его посмотри — глаза остекленели, он остынет через полчаса.

Через два часа в камере стало одним трупом больше, и состояние еще двоих оставляло желать лучшего. А к утру вся тюрьма гудела: по ментовскому приказу насмерть забит Артур Джордано. Вскрытие показало смерть от обширного кровоизлияния в мозг, происшедшего в результате сильного удара головой о твердый предмет. По версии работников тюрьмы, он погиб, упав во сне с верхней шконки на пол... Во всех камерах имена убийц знали наизусть.

К вечеру следующего дня умер еще один из одиннадцати — врачи оказались бессильны против разрыва печени.

Замедленная смерть настигала тех, кто убил Джордано...

* * *

Телохранитель Маронко провел Сашу в гостиную, где обычно собирался совет, а в другую комнату. Странно; это был второй необычный фактор после оговоренного Ма-

Ронко расширенного состава — вместе с Сашей приехали Соколов, Яковлев и Сере га Лекарь,

В комнате, помимо хозяина квартиры, находились еще Слон с Севой Ватсоном, Белый, Костя Корсар и Вахо со своим «офицером», настоящего имени которого Саша не знал, называя Мишей вроде бы откликался. Представители трех группировок, весь союз в сборе; своеобразная Антанта под эгидой Ученого. Возможно, речь пойдет о какой-то крупной акции.

Единственное, что настораживало, — присутствие почти всех разведчиков Организации. Костя Корсар — профессионал экстра-класса, уникальный хотя бы потому, что учился в Высшей школе КГБ и три года работал за кордоном. Потом чем-то не потрафил начальству и в результате уже восемь лет был предметом жгучей зависти всех главарей прочих группировок. Яковлев (многие были уверены, что Яковлев — это прозвище, но никак не фамилия, тем более настоящая), прославившийся тем, что нашел «черную кассу», пока Корсар три месяца прохлаждался в Бутырке под следствием. Яковлев считался наиболее перспективным мафиозным разведчиком Москвы, и даже его знаменитые ледяные глаза не являлись помехой — когда было нужно, он становился в буквальном смысле слова невидимым. Сева Ватсон — разведчик Слона, его Яковлев учил кое-каким приемам и хитростям. Правда, в отличие от «универсала» учителя, «фирменным блюдом» Севы была только слежка за клиентом, остальное давалось хуже. И Миша-грузин — насколько Саше было известно, в команде Вахо поиск вел именно он. И, надо отметить, качественно вел.

Не успели они рассесться, как приехал Хромой со своим разведчиком Михаилом и Колей Утюгом из отряда Белого. Саша открыл рот — все разведчики в сборе. Никак, тотальная облава или всесоюзная «охота» намечается. Маронко обвел всех глазами, собираясь что-то сказать, но в этот момент зазвонил телефон. Он поднял трубку, потом сказал: «Сейчас» — и начат листать записную книжку. Воспользовавшись паузой, Саша наклонился к сидевшему рядом Белому:

— Что за экстренность?

— Джордано погиб, — тихо ответил Белый. — Сам сегодня с его матерью за телом ездил. Избит до неузнаваемости.

Саша оцепенел. Как же так... Господи, ведь вся тюрьма знала, что у него статус неприкосновенного лица... Как-то это не укладывалось в голове, тем более что он буквально неделю назад получил ответ на свою последнюю записку. Всего две недели назад состоялся совет, на котором четыре «офицера», как мальчишки, оспаривали друг у друга право дальнейшей опеки над Артуром. Это был редчайший случай, когда «пенсионер» оказался настолько ценен, что обеспечивать ему до смерти достойное существование считал для себя честью любой член совета. Саша с пеной у рта доказывал свой приоритет перед остальными, рассмешив всех до слез своей горячностью. Умом он, конечно, понимал, что для смерти хватит нескольких секунд, не то что недели, но никак не мог поверить в это — как это, был жив, и вдруг — умер... В сознании вертелся дурацкий вопрос: «Что, совсем умер? И больше не придет? Не может быть».

Маронко диктовал по телефону какие-то цифры — Саша догадался, что он заказывает гроб. Потом Маронко сделал еще одну пометку в свою записную книжку и положил трубку. Все шепотом обсуждали трагическую новость. Заметив, что шеф закончил переговоры, Хромой громко возмутился:

— Да что за чушь?! Я неделю назад по своим каналам узнавал — все в порядке! Да, его перевели в беспредельную хату, но там его и пальцем не тронули! Белый, ты не мог его с кем-нибудь спутать?

Удивительно — в голосе Хромого прозвучала отчаянная надежда. Это ужасная боль, когда уходит человек, ставший своим, близким, неотделимой частью твоей жизни. А в течение последнего гола все как-то вдруг заметили множество достоинств Артура, незаметных ранее под маской «аварийщика». И Хромой, выходит, переживал то же самое, что и Саша. И он не хотел верить.

— Спутать? — мрачно спросил Маронко. — Не веришь, можешь сам сходить, посмотреть — он в гостиной.

Все опешили. Осипшим голосом Хромой переспросил:

— Он здесь?.. Его... Его привезли сюда?

Никогда раньше Саша не видел Маронко в гневе. Он медленно поднял голову, и темные глаза сверкнули так,

Что всем стало здорово не по себе. Этот взгляд был страшнее оскала Цезаря.

— Да. А куда я должен был его привезти? — Начав спокойно, он сорвался в крик, лицо его исказилось. — Куда, черт бы тебя подрал, я должен был его везти? Куда я должен везти человека, который встал на мое место?! Который ответил за меня?! Человека, который за сутки знал, какая смерть его ждет, и доигран до конца? Я должен был оставить его в морге, так?! Пусть бы и дальше эти собаки делали с ним все, что хотели? Пойди, посмотри, как он изуродован! Его мать не узнала, ты понимаешь, что это значит?! Твари, я всего ждал, но не этого... Ведь уже в Серпухове договорился — при худшем обороте его признали бы не-вменяемым, но жив он остался бы. — Он помо. лчал. — Саша, у тебя сигареты далеко?

Саша молча достал «Кент», щелчком отправил пачку вдоль поверхности длинного журнального столика. Вообще-то считалось, что Маронко бросил курить, когда узнал, что болен раком, но время от времени он хватался за прежнюю игрушку,

В принципе все понимали, что неосторожный вопрос Хромого продиктован не страхом привлечь внимание милиции таким шагом. Это просто было слишком неожиданно; в то же время сразу стало ясно, насколько болезненно воспринимал случившееся Маронко. Арест Артура был ошибкой, это стало ясно давно, и Маронко проклинал себя за то, что позволил Артуру утоворить совет на эту жертву. Она была лишней, даже вредной — можно было обойтись без спектакля с подставным лидером. Маронко считал это одной из своих крупнейших ошибок, делал все для того, чтобы повернуть время вспять, вернуться к исходной точке, избежать потерь. А теперь, когда Артур погиб. Маронко не мог простить себе этой нелепой смерти. Когда к нему вернулось привычное хладнокровие, он вновь заговорил:

— Вчера вечером я получил его прощальную записку. Он написал ее неделю назад. Из беспредельной хаты, где его, кстати, уважали, его перевели на лак называемый карантин. Маляву передали сначала Аспиранту, который к тому моменту уже знал все подробности, и он переслал ее мне. В той камере находилось десять человек и опущенный, которым была обещана свобода, и семеро, включая

Опущенного, ее получили. Четверо мертвы — троих, как я понял, Артур уложил, одного на ночь перед освобожден и ем поселили в общую камеру. Утром из камеры вынесли куски. В Бутырках они объявлены вне закона.

— Мы, наверное, тоже так сделаем? — спросил Белый.

— Мог бы не задавать дурацких вопросов. Эти шестеро — опущенный не в счет — вне закона по всей России. Мало того, самыми первыми, даже вперед меня, об этом узнали в Измайловском союзе, и ночью Гончар сообщил мне, что одного они поймали. Остальные пятеро в бетах. Но дело не только в них. — Он сделал паузу. — Мы не трогаем людей, работающих в правоохранительных органах. Никто из наших не связывается с ними. Перестрелка, устроенная Аспирантом, и судья Муравич — исключение. До сих пор мы во всех многочисленных столкновениях с ними вели себя значительно корректнее тех же измайловских. Вплоть до того, что в некоторых случаях мы шли на сотрудничество; как при инциденте в Ясеневе, когда Саша «брал» банду наркоманов.

Все с недоумением посмотрели на него, ему пришлось пояснить:

— На фиг мне нужна куча спятивших убийц под боком? Они аптеки по всему району кровью залили, а местные опера по этому поводу мое алиби проверяют — они давно на меня косятся, с тех пор, как я осмелился прописаться один в трехкомнатной квартире, А мне их излишнее внимание нужно, как рыбке торпедоносец, — у меня дома оружия на небольшой гарнизон хватит. Когда эти придурки открыли стрельбу в моем подъезде, да ехце и во время драки со мной же, что мне оставалось делать? Соседи вызвали наряд, и, если бы наркоманы смылись, за жабры взяли бы меня. Я выбрал меньшее из двух зол и предпочел работать в связке с операми возможности круто погореть.

На самом деле все это произошло из-за Таньки Кудрявцевой. Они вчетвером — Саша, Мишка, Яковлев и ВДВ — играли в преферанс, когда позвонила Танька и напросилась в гости. Времени было уже что-то около одиннадцати вечера, и он пошел се встречать, а заодно и ребят проводить. Обычно Танька приезжала на такси, он дожидался ее у подъезда, расплачивался за машину, и все проходило нормально. А в тот вечер ее почему-то потянуло на

Метро. И где-то по дороге к ней — девчонка красивая все- таки — привязалась эта банда совершенно одуревших «красавцев». Танька успела добежать почти до его дома — он увидел ее. Конечно, они вчетвером рванули ее выручать.

До тех пор ему не приходилось драться с обколотыми наркоманами. Их было человек пятнадцать — против четверых. Они абсолютно ничего не соображали, не чувствовали боли — их сбивали с ног ударами, от которых лошадь померла бы, а они поднимались, как куклы-неваляшки. Как назло, ни у кого из ясеневцев не было при себе стволов, только ножи у Яковлева и Соколова. Их четверых загнали в подъезд, окружили — часть наркоманов поднялась на лифте, — взяли в клещи.

И у них-то пушки были. Лупили они из них наобум, куда придется. Саше тогда крупно повезло, что ни его, ни кого-то из ребят всерьез не задело шальной пулей — наркоманы были не в том состоянии, чтобы бить прицельно. Хорошо еще, что жители догадались вызвать милицию.

Наряд милиции прибыл как раз вовремя: если у Саши с Соколовым, оборонявшимся от наступления снизу, положение было еще более-менее сносное, то Валерке и Андрею на верхнем этаже пришлось совсем худо. В других условиях Саше нравилось наблюдать, как Соколов и Яковлев — два фаната холодной стали — отрабатывали приемы боя на ножах, но тогда он остро пожалел, что только наблюдал за ними. Сталь сверкала молниями, но было бы лучше, если бы этих молний было четыре, а не две. Крови на ступеньках натекло бы побольше, а нападавших стало бы поменьше... Надо отметить, что приехавшие менты спокойно закрыли глаза на наличие множественных ножевых ранений у наркоманов — какое им было дело до холодного оружия, когда они обезвредили семь стволов?!

— Ладно, это личное дело каждого — устанавливать порядки в своем доме, — отмахнулся Маронко. Он эту историю знал во всех деталях, в том числе и то, что Саша давал свидетельские показания. Ему совсем не нравилось, что Саша не брезгует пользоваться помощью ментов для своих целей. Закон есть закон. — Дело не в этом. Речь о том, что в гибели Артура повинны не только те, кто был в камере, но и те, кто отдал этот приказ. Против него не было улик, расстрелять его не могли, тогда они избавились от него

Иначе. И если мы сейчас не ответим на это достаточно громко, эта практика войдет у них в обычай.

— Теракт? — спросил Хромой таким тоном, словно он изо дня в день только этим и занимался. Между тем это был первый на Сашиной памяти случай, когда на совете обсуждался террористический акт.

Маронко кивнул.

— Именно. И вот почему. Я не знаю, задумывался ли кто-нибудь из вас, кто мы на самом деле, куда мы идем, зачем и к чему мы можем прийти. Считается, что люди к нам приходят исключительно из-за денег. И в то же время существует такое понятие, как подвиг. То, что сделал Артур, — именно подвиг. А подвиги, дорогие мои, из-за денег не совершаются — из-за любви, из-за идеи, но не из-за денег. Артур отличался от нас, мы придумывали разные объяснения, но не нашли главного. Он не был ни бандитом, ни киллером. Хотя в России до сих пор нет классической мафии, он стал первым настоящим мафиози. Мафия — это не структура, не методы работы, не способ отмывания денег. Это люди. Мафиози отличается от бандита прежде всего тем, что у него есть кодекс чести, есть идея. Деньги для него второстепенны. Банда может иметь любую, пусть хоть самую сложную структуру, ворочать огромными деньгами, проникнуть в правительство и даже править страной — она все равно останется бандой до тех пор, пока в ней не появятся люди, подобные Артуру. Он погиб из-за идеи, которая пока не нашла своего воплощения и которая рано или поздно станет общей для всех нас. Ему надо было родиться на Сицилии в средние века — там он оказался бы на своем месте. Но раз он родился здесь, раз он был одним из нас, мы не имеем права забыть или не придать должного значения этому факту. Это нужно не для Артура — ему уже все равно. Это нужно прежде всего для нас, для того, чтобы мы сами осознали — мы не банда. Мы должны показать всем, а еще в большей степени себе, что мы ничего и никого ни забываем. Мы не сброд, мы уже сделали первые шаги к тому, чтобы стать мафией, и мы достаточно сильны, чтобы ответить на удар. А Артур будет похоронен так, как он этого заслужил. Никакой тайны, никаких ночных захоронений.

— Государственных героев хоронят со всеми почсстями, — негромко заметил Корсар. — И оружейный залп над могилой...

— А кто нам мешает сделать то же самое? — перебил его Саша. — Риск? Это ерунда. За несколько часов до начала выстроить цепь из наших людей вдоль всего пути и вокруг кладбища. Кого не надо, они не пропустят, а внутри оцепления можно делать все, хоть испытания ядерного оружия проводить. И игру Артура мы не сломаем. Ведь лидер беляевской группировки — это такой человек, хоронить которого будут все авторитеты Москвы. И на лбу ни у кого не написано, кто он и каков его статус.

— Нуда, — согласился Слон. — Толпа большая, и попробуй разбери — беляевская это группировка или какая другая. Да нет, похороны — это святое дело. Артура надо проводить по достоинству, с этим никто не спорит. Мы живем не только сегодняшним днем, но и вчерашним, и завтрашним. И своих мы не забываем. А что с козлами делать?

Все вновь посмотрели на Маронко. Тот задумчиво сказал:

— Когда Артура забрали, я предупредил бутырскую братву, что причинение любых неприятностей человеку по прозвищу Джордано окажется на руку нашим врагам, так сказать, по убеждениям. А посему такие действия будут расценены мной как добровольная помощь Петровке. Руки у меня длинные, я таких недоумков везде достану, хоть в Кремле, хоть в «Белом доме». И ждать могу хоть десять лет. Сам не доживу — ради Бога, у меня наследников злопамятных хватает. Я предупредил, что человек, нарушивший мое условие, будет опущен, и это еще не все. Этого мало. Если он выживет после того, как пройдет через всех желающих — а их и сорок человек сразу может найтись, — он все равно будет убит. Таким способом, какой фантазия подскажет мастерам из отряда Бориса. Ограничений им ставить не стану. Эти ребятки славятся по всей России, и я не думаю, что им в руки мечтает попасть даже закоренелый мазохист. А после того, как они побалуются, все оставшееся от дурачка будет распределено следующим образом: мясо продано на рынке под видом телятины, остальное выкинуто на помойку — бродячим собакам тоже что-то есть надо.

Саша сидел, опустив глаза. Вот это да... Вот это при

Каз... Кто бы мот подумать, что Маронко на такое способен?! Пожалуй, Саша только теперь понял, почему Ученого очень многие боялись. Даже Хромой его здорово опасался. Вовсе не из-за той военной силы, которой он располагал, а из-за того, что он мог отдать фанатично преданным ему боевикам любой, самый дикий, приказ.

В обычное время он сурово сдерживал все звериные инстинкты своих подчиненных. Его политика была жесткой, но без крайностей — ничего особо пугающего, мытищинская группировка славилась куда более зверскими выходками. А выходит, один Саша не знал, что он далеко не всегда против жестокости и садизма. Видимо, остальные знали, что Ученый способен в любую минуту снять все ограничения, «спустить с цепи», и тогда его фанатики слепо и без рассуждений разорвут в клочья любого указанного им человека. И все боялись, что могут стать коронным блюдом на этом пире крови...

За себя Саша переживал мало, он смог бы выполнить любой приказ. А его люди? Он скосил глаза. Мишка сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и что-то писал в блокноте с отсутствующим видом. Мишку после экзамена на кровь таким приказом не проймешь. Саша вспомнил, что Мишка рассказывал... Поскольку на его совести уже одна жизнь была, Мишка на убийство шел гораздо спокойнее Саши.' А все пошло не по плану... Мужичок, убираемый одновременно с судьей Муравичсм, просек дурной поворот Событий и, когда Мишка привел его к заранее выкопанной яме, начал сопротивляться. У Мишки был «макар», но машинально он схватился за более привычное оружие — за нож. Своей жертве он нанес только один удар — выпустил кишки. Мужик успел отползти на два десятка метров и затих. Мишка за ноги дотащил его до ямы, скинул, не проверяя, жив он или мертв, облил бензином и поджег... Он был жив; услышав его жуткий вопль, Мишка едва не спя-тил. И после злого напрочь потерял всякую чувствительность, до его сознания акты садизма просто не доходили.

На подлокотнике кресла рядом с Соколовым примостился Серега, лак и оставшийся маленьким и худеньким. Серега, между прочим, был очень жестоким. Трупы, их части и кровь в любом количестве после морга и анатомички его не смущали абсолютно. Вот за Яковлева Саша беспокоился больше всего. Он был отчаянно смел, самолюбив, азартен, в драке доходил до аффекта, но садизм противоречил всей его натуре. Для себя Саша решил, что любой ценой удержит Яковлева подальше от этого приказа.

Он обвел комнату глазами и, к своему удивлению, увидел, что почти все стараются подавить отвращение. Н-да, смерть Артура будет уроком для всех - - и для врагов, и для членов Организации. И нет никаких сомнений, что такой приказ будет отдан — еще никто не слышат, чтобы Ученый не сдержал своего обещания. Предупредил — значит, так оно и будет.

— Думаете, слишком жестоко? — тихо, с угрозой спросил Маронко. Его взгляд был полон ледяного презрения. - Пойдите, взгляните на то, что осталось от Артура. Они взяли опущенного в камеру — для утехи, — но этого им показалось мало, поэтому они поиздевались над трупом.

За одно мгновение атмосфера в комнате накалилась до предела, хотя никто не издал ни звука. Казалось, еще одно слово Маронко — и помещение вспыхнет десятком молний. Саша заметил, как грозно сдвинул густые брови Вахо, как затрепетали ноздри едва справлявшегося с яростью Хромого, как побелели костяшки кулаков Слона. Белого Саше не было видно, но он имел все основания полагать, что Белый не остался равнодушен.

Артур... Они все знали его, кто боялся, а кто и любил — как ясеневский молодняк, например. Мало того, что эти козлы забили его до смерти, так еще поизгалялись над тру-пом... Падлы, опустить его живым у них, десятерых, мочи не хватило, а хотелось так, что даже смерть не остановила.

Яковлев поднял голову, его глаза недобро блеснули. Нет ром ко окликнул Хромого:

— Борис, я хочу поделиться одним секретом. Классная пьпка. В задницу вставляется трубка на глубину сантиметров двадцать, только осторожно, чтоб кишки не порвать. И через трубку внутрь загонягся какое-нибудь крупное кусачее насекомое. Скажем, жук, а лучше — два или три, чтобы они дрались между собой. В Афгане бандиты для этих целей саранчу держали и запускали десятками. А трубку потом вытаскивали, чтобы вся эт а живность наружу выползти не могла. — Он помолчал, его лицо на мгновение исказила судорога. — На моих глазах человек сам себе внутренности

Вырвал — боль безумная. А вам, наверное, перед таким опытом будет лучше связать клиенту руки.

У Хромого вытянулось лицо — никак он не ожидал подобной ремарки именно от Яковлева. А Саша уже ничему не удивлялся.

— И много ты таких фокусов знаешь? — поинтересовался Белый.

— Толя, инквизиторы столько не знали, сколько я всего за две недели плена увидел. У меня самого на спине живого места нет — меня колючей проволокой секли.

— Ну, ради такого случая и я своими секретами поделюсь, — вставил Корсар. — Я тоже знаю не одну феньку из ассортимента китайских палачей.

— Послушайте, зачем нам мастера Хромого? — с мрачным восторгом спросил Слон. — У нас разведчики любого умника из гестапо за пояс заткнут, тем более что гитлеровцы не отличались изобретательностью.

— А затем, что я сам не собираюсь этим заниматься, — ответил Валерка. — У меня зла столько, что я убью слишком быстро. Пусть этим занимается тот, у кого темперамент похолоднее моего.

— Делайте с ними все, что хотите, — неестественно мягко сказал Маронко. — Они ваши. Шесть человек объявлены вне закона. Я также снимаю все ограничения в отношении тех, кто попытается их спрятать — в отношении мужчин старше пятнадцати лет, разумеется, если они осведомлены об истинном положении вещей. Женщин не убивать и не калечить, но любым другим способом поучить можете. До того момента, как они все — считая того, которого поймали люди Гончара, — будут в сборе, ничего серьезного с ними не делайте. Поиграйте, но оставьте и другим. Держать их будем в квартире на «Академической» — Толя, позаботишься об охране. А вот, — он наклонился, вытащил из ящичка стола шесть папок, раздал всем разведчикам, — досье на наших беглецов. Заранее ищите двух человек, которые продавали бы мясо на рынке.

— А разделывать их надо живьем, — медленно и громко сказал Серега, заглядывая Мишке через плечо в его блокнот. Все затихли, тогда он пояснил: — Иначе мясо будет отравлено трупным ядом, и мы перетравим кучу невинного народа. Кровь-то нашим подопечным никто сливать не

Будет, поэтому разделывать надо живьем, чтобы она сама стекла.

— Э, а у меня рацпредложение, — не удержался от ремарки Саша. — Зачем кости и кишки на помойку выкидывать? Привезти и вывалить на мостовую перед Петровкой, 38. А что? Пусть все видят, каково с нами связываться.

— Цезарь, ты охамел, — оторопел Хромой. — Это же центр города, сколько народу... Облава будет. Зачем так нагло?

— Послушай, — загорелся Саша, — мы что собираемся устроить — массовую резню или теракт? Теракт всегда делается напоказ. Ничего, пусть скажут спасибо, что не на Красную площадь все это дерьмо вывалим. Облава? Ерунда. Это могут взять на себя мои ребята, они уйдут без проблем, как вода в песок. Мы можем даже специально собак наловить для этой цели — самых драных и злых.

Маронко невольно улыбнулся.

— Так мы и сделаем. Именно на Петровку останки и привезем. Пусть даже в прессу попадет отчет о наших безобразиях — чем больше шума, тем лучше, тем большее ко-личество людей крепко призадумается: так ли мы слабы, как им того хотелось бы? Я уже не говорю, что за такой бардак в центре Москвы полрозыска разгонят, что опять же нам на руку. Расклад получается такой: разведка ищет, отловом и конвоированием будет заниматься Шура, Белый охраняет, а далее — Борис со своими мастерами. Продавцов найдете. Саша возьмет на себя вывоз останков и, — он еле сдержал смех, — отлов бродячих собак. С этим все ясно. Осталась без внимания наша многоуважаемая милиция. Так вот, друзья мои, в число жертв пролонгированного теракта попадают еще работники тюрьмы, без ведома и пособничества которых нельзя было убить Артура, а также следователь и человек — или несколько человек, — отдавшие этот прихаз. Вот тут нужна очень большая осторожность й осмотрительность, потому что под следствием более двадцати человек наших. Костя, информационная база по милиции — целиком под твою ответственность. Работники тюрьмы... Вахо, что ты думаешь по этому поводу?

— Что? Это очэн просто. Их же нэ надо убивать напоказ? Мои люди подождут, пока они будут нэ в форме, и прытворятся грабытэлями.

Да, наверное, это будет идеальный вариант. Действительно, не стоит ментов убирать наглядно, лучше тихо и незаметно, под видом попытки ограбления. Кому надо — поймет, что это была месть, но доказать ничего не сможет. И лучше, если за это возьмется Вахо, — никто не припишет деяния «лиц кавказской национальности» разгромленной белясвской группировке. Лишний довод в пользу той мысли, что за смерть одного лидера мстит весь московский криминалитет.

— Со следователями будет заниматься Саша, — сказал Маронко. — Понятно почему?

— Мне, собственно говоря, без разницы. Приказ есть приказ, — ответил Саша, хотя прекрасно все понял: из-за банды наркоманов. Он должен делом доказать, что у него нет близких друзей среди ментов. Чертова Танька, понесло ж ее тогда общественным транспортом добираться. — И сколько у .меня времени?

— Достаточно. До Нового года, даже желательно где-то в декабре.

— Ничего, если вместо явного убийства они «покончат с собой» или умрут от белой горячки?

— Без разницы. Важен результат.

Саша кивнул. Маронко устало потер глаза пальцами, вздохнул:

— На данный час у меня все. И на ближайшую неделю забудьте о всех ссорах и спорах. Семь дней — траур. К нам никто не полезет — у всех совесть есть, в дни траура нас не потревожат, не лезьте только сами. Похороны послезавтра, отсюда выезжаем в восемь утра, в девять — отпевание, из церкви — на Хованку. Естественно, никто никого не приглашает, придут те, кто считает необходимым отдать последний долг. Сережа, — он повернулся к Лекарю. — Ты, когда в морге работал...

— Умею, — перебил его Серега. — И обмывать, и одевать, и грим накладывать, чтобы повреждения на лице скрыть. Мне сейчас остаться или потом приехать?

Мишка толкнул Сашу под локоть, передав блокнот. Вот, оказывается, чем он все это время был занят — четыре исчерканных листочка, и на пятом написано звучное чет-веростишие. Надпись на надгробье... Саша отогнул нужный лист, протянул блокнот Маронко. Тот кивнул:

— Да, это значительно лучше нашего первоначального варианта.

Вее расходились. Саша прошел в гостиную, где на разложенном столе находилось накрытое простыней тело. Только сейчас Саша заметил, что Артур был невысоким, как Маронко, и почти таким же худым. С таким чувством, будто вторгается в запретную область, он осторожно откинул простыню с головы.

Спутанные, влажные волосы, кожа восковая, будто это кукла, а не человек, мертвые глаза видны из-под полуприкрытых век, везде — бледно-голубые размывы кровоподтеков. Шов до самых ключиц — след вскрытия. Приглядевшись, Саша заметил, что вскрыта была и черепная коробка.

Странно, он смотрел на труп и никак не мог поверить, что видит мертвого Артура. Как же так? Он совсем другим был... И холодная ярость копилась внутри.

Он протянул руку, опустил веки до конца, поймав себя на ощущении, что не испытывает ни отвращения, ни суеверного страха, прикасаясь к остывшему телу. Он знал Артура, но на столе лежал не он — его здесь не было.

Чуть позади стояли Соколов и Яковлев, молчали. А что тут можно сказать? В коридоре послышались шаги, в комнату вошли Маронко и Серега. Маронко подошел к столу с другой от Саши стороны, помолчат, патом задумчиво сказал:

— Вот так в результате ошибки уходят люди, замену которым уже не найдешь. Можно найти хорошего работника, но нельзя найти Артура. Не второго, не копию, а этого. — Он надолго замолчал, отошел к окну и заговорил вновь только через несколько минут: — Семь лет назад, летом, ко мне пришел школьный учитель физики Артур Рэмович Свиридов. Я был очень удивлен его визитом и еще более — его предложением. Он полагал, что из него выйдет прекрасный наемный убийца — тогда еще не было в ходу слово «киллер». Фанатик, обладал ни й редким для людей такого типа качеством —"острым умом. Я не могу сказать, что понимал его до конца, и даже не предполагал, что он в своем служении идее заходит т ак далеко. Такие люди долго не живут, и, может быть, в этом их счастье — слишком много самопожертвования, слишком много сил требует такое служение. И когда наступает разочарование — неизбежный спутник чересчур сильной любви, фанатизма, —

Они обнаруживают, что в старой жизни у них ничего не осталось, а для новой нет сил. Преданность отнимает у человека все, и для Артура даже в какой-то мере лучше, что он умер раньше. А разочаровался бы он обязательно — он жил идеей мафии и мафией называл структуру, которая от банды ушла всего на один шаг. Он был редким человеком. А мы? Мы только теперь, когда его нет, поняли, кого потеряли. Но почему мы разглядели его лишь тогда, когда он пошел в тюрьму? Ведь он не изменился от этого, но почему-то раньше мы его не замечали. Что имеем — не храним...

— Сергей Иванович, — негромко окликнул Лекарь. — Я извиняюсь, что перебиваю вас, но у меня дельный совет.

— Да? — Маронко будто очнулся.

— Его нельзя здесь оставлять.

— Почему? Думаешь, запах появится?

— Не в запахе дело, хотя и это тоже. Он пролежат неделю в морге, его держали в «морозилке». Еще немного, он оттает и... Здесь уже мокро, а будет еще хуже. Мало того, здесь тепло, и гниение после разморозки пойдет очень быстро. Он до похорон в нормальном виде не долежит. Если хотите, я сейчас позвоню в морг, где я работал, и договорюсь с ребятами, чтобы они его на два дня в «морозилку» положили. Там же я его обработаю, он будет похож не на труп, а на спящего. По крайней мере, мы его сохраним.

Маронко думал несколько секунд, досадливо приподняв брови, затем показал на телефон:

— Ты в этом вопросе больший специалист, чем я. Если считаешь перевозку необходимой, то созванивайся. Машину я дам, все документы в порядке.

Серега уселся за телефон; не отрытая взгляда от лица Артура, Саша спросил:

— Отец, на кладбище стрелять будем?

После секундной заминки Маронко ответил:

- Когда я разговариват с ним в последний раз, он говорил, что хотел бы умереть с почетом. Умер он в камере, но хоронить его надо как нашего героя. Пусть раньше такого не было — теперь будет. Он станет первым героем русской мафии. Так что залп необходим, и скорее всего я отдам эту привилегию тебе — он же учил твою команду. Вы ему многим обязаны, вам его и почтить.

— А у нас еще и униформа есть. Не хуже почетного караула.

— Из чего стрелять будешь?

— Это без вопросов. Классическое оружие мафии — обрез.

— Добро.

Серега договорился, но ничего сказать не успел — только он положил трубку, как телефон зазвонил вновь. Маронко подошел, и по первым же словам Саша понял, что звонит «спец»-посредник. Таких в Москве было всего семь человек, они обеспечивали «правительственную» связь. Если обычный посредник связывал лидера с внешним миром, то «спец» устраивал переговоры между лидерами. Телефоны всех «спецов» «черной дюжины» знал каждый из двенадцати наиболее авторитетных лидеров. «Спец» знал телефон только представляемого им лидера; наседать на чьего-либо представителя с требованием дать координаты его лидера считалось едва ли не худшим беспределом и не допускалось даже в дни войны. Вытрясти из «спецов» информацию даже силой было практически невыполнимой задачей.

Два «спеца» находились на особом положении. Первый мог связать с любой из группировок Измайловского союза, второй выполнял аналогичные функции в беляевском союзе. Кроме того, он имел выход на трех крупных немафиозных авторитетов, проще говоря, воров в законе, в том числе и на Ювелира — давнего приятеля Ученого. А Ювелир, в свою очередь, — единственный вор в Москве, который постоянно выступал в роли арбитра в спорах между крупными командами в тех случаях, когда они не хотели или у них не было возможности решить спор при помощи оружия. Ювелира бандиты почему-то сильно уважали, хотя с другими ворами считались мало. Слово его было последним, его приговору спорщики подчинялись беспрекословно. И, учитывая огромное количество стычсК, учитывая постоянную грызню за класть между группировками, без дела он не скучал.

Саша знал, что Маронко утром, пока Белый ездил за телом Артура, обзвонил всех «спецов» и связался с Ювелиром — предупредил, что ни одна команда не должна давать «крышу» шестерым, объявленным в Бутырке вне закона.

Никто не имеет права защищать их, справедливость притязаний Маронко подтвердят все, в том числе и Ювелир.

Маронко записал семь цифр, названных посредником, сделал знак собиравшемуся уходить Саше:

— Не спеши. Возможно, сейчас поедешь к Гончару. Сдастся мне. он меня разыскивает для того, чтобы кто-то забрал у него нашего клиента. Сам уже наигрался.

— Интересно, сильно они его покалечили?

— Не думаю. Они не будут нам удовольствие портить. Опустили, конечно, так я уверен, что всех на месте — где поймают — лишать «невинности» будут. Может, сше как - нибудь зло сорвут —- у Слона ребята особой добротой не отличаются. Артема-то помнишь?

Еще бы, подумал Саша. Артем лишь немногим уступал размерами Слону, и его громилы соответствовали начальнику. Девять только что сбежавших из джунглей горилл под командованием десятой. Именно туда и были распределены «салаги» Матвеев и Соколов. Саша помнил, как ему пришлось доказывать свое мужество на третий день пребы-вания в отряде Слона. Один из амбалов Артема принялся задирать Сашу. Вмешался Мишка. Кончилось это дракой, в которой «щенки» оказались вдвоем против семерых громил. Из них в буквальном смысле слот сделали отбивные, но они дрались до последнего. В конце концов зачинщик прекратил забаву, объявив, что проверку они выдержали. Оказалось, их испытывали на душевную крепость — не заноют ли при угрозе здоровью, не предпочтут ли положение вечных «шестерок» вполне серьезным побоям. С этого момента щенками их звать перестали. Саша потом, уже по собственной инициативе, еще раз выяснял отношения с задирой — один на один. Ему здорово досталось, но и противнику было не до шуточек. И только после этого у них установились дружеские отношения. В спокойном состоянии Артем и его мужики были неплохими собеседниками, только в карты с ними играть нельзя было — жульничали сильно.

— Боюсь, что после Артема мастерам Хромого делать будет нечего, — скептически заметил Саша.

— Ошибаешься. Я знаю Артема чуть подольше, чем ты, и могу утверждать — он не сторонник скорой расправы. Конечно, они не смогут удержаться, чтобы совсем не тро

Гать их, бесполезно было бы запрещать, поэтому единственное ограничение, которое я поставил, — чтобы крупные кости были целы, чтобы ниоткуда ничего не оторвали, и все в таком духе.

Саша вгляделся в номер телефона, недоверчиво спросил:

— Это домашний телефон Гончара?

— Господь с тобой... У кого-то на квартире прохлаждается, — отозвался Маронко, набирая номер. За свой телефон он не переживал: в аппарат вмонтирован анти-АОН, с которым можно звонить в КГБ без риска быть вычисленным. — Да? Михаил? Здравствуй еще раз, это Сергей... Я так и подумал. Диктуй адрес. — Придерживая трубку плечом, он быстро царапал на листочке бумаги район, улицу. — Все. Спасибо еще раз... Кого пришлю? А Цезаря!.. Что? Чем он тебе не нравится? — Маронко сдержанно рассмеялся. — Прекрати, Миша, ты так от него отмахиваешься, будто он исчадие ада, а он на самом деле такой же, как ты, только сплетничают о нем больше... Брось ты, ему сейчас не до сведения старых счетов... Нет, эту неделю я никакими делами ни с кем заниматься не буду. У нас траур, эти семь дней мы отдаем памяти погибших. Это святое, их надо вспомнить, они это заслужили... Ради Бога, это внутренние дела твоего союза, можешь присоединиться ко мне. В газетах о нас не пишут, оно и к лучшему, сами со всем справимся. Да, только позвони Ювелиру и скажи, что поддерживаешь идею перемирия на дни траура, чтобы никому - не пришло в голову полезть с тыла...

Конца разговора Саша не слышал — он обувался в ко ридоре. Ему пришлось подождать еще несколько минут, пока Маронко вышел и вручил ему листочек с адресом.

— Езжай. Белого я предупрежу, чтобы ждал клиента. И без глупостей!

— Я не маленький, — буркнул Саша. — И на полное отсутствие мозгов не жалуюсь. Так, значит, чтобы крупные кости были целы. А мелкие?

— Иди! — слегка подтолкнул его Маронко.

Не торопясь, Саша спустился вниз. Серега остался — заниматься телом Артура, — Соколов с Яковлевым стояли у Сашиной «девятки», курили. Саша протянул листок Ва-лерке. Сезон охоты можно считать открытым.

* * *

За окнами похоронного автобуса все было совершенно серым. Сентябрьский дождь хлестал без передышки вторые сутки подряд, холодный порывистый ветер был настолько сильным, что приходилось наклоняться вперед при ходьбе против ветра.

Автобус был полон, ни одного свободного места. Води теля взяли своего — того, который пригнал машину, отправили прогуляться, доверительно сообщив, что «меньше видел — дольше проживешь», и пообещав вернуть автобус точно в назначенное время.

По-разному, но в одинаково траурную одежду одетые, автобус заполняли молчаливые люди разного возраста. Женщин только две — мать и невеста погибшего, пожилая и молоденькая, обе с одинаково заплаканными лицами. На общем сером фоне как-то слишком ярко выделялись три фигуры — молодые парни с окаменевшими лицами. Черные кожаные куртки, черные кожаные штаны, черные водолазки под куртками — ни единого светлого пятна.

Между сиденьями на помосте стоял гроб, обитый кроваво-красной тканью. Крышка была забита в церкви священником после отпевания, но лицо человека в этом гробу, лицо с закрытыми глазами было навеки запечатлено в памяти провожавших. Когда его положили в гроб, он ничем не напоминал то тело, что двумя днями раньше лежало на столе в квартире Маронко. Человек в гробу был именно тем Артуром, которого они знали, даже его снисходительная усмешка, как прежде, слегка изгибала бескровные губы. И эта идентичность больно резала глаза. В его смерть не хотелось верить, и, возможно, это была единственная причина, заставлявшая многих отворачиваться от гроба, стараться не смотреть в ту сторону. Не хотелось лишний раз напоминать себе, что Артура-«аварийщика», Артура Джордано, давно ставшего такой же неотъемлемой частью их жизни, как Ученый, как Хромой или Цезарь, — что Артура больше нет. И они провожают его в последний путь.

Площадка перед входом на кладбище была заполнена до отказа. Машины, люди; не стоило искать в этой толпе праздно любопытствующих или осведомителей — растянутая с предыдущего вечера цепочка охраны служила надежным фильтром. Но сказать, что толпа однородна, тоже было нельзя — люди собирались в кучки вокруг своих центров. Здесь были представители восемнадцати группировок Москвы и Подмосковья — перемирие, предложенное Ученым и Гончаром, стало всеобщим. Пусть большинство из них никогда не видело, даже не слышало об Артуре при его жизни — это никого не смущало. Они провожали человека, сознательно пошедшего на гибель ради идеи зарождавшейся мафии, заслонившего подлинного лидера от серьезной угрозы. Они пришли отдать долг не личной памяти — человеку, убитому в Бутырской тюрьме без суда. Имя Артура Джордано грозило стать нарицательным обозначением их криминального героизма, фанатической преданности своему выбору. Пусть все видят, что и у них есть свои герои, которыми они гордятся, которым они оказывают почести и ради которых могут забыть о своих междуусобицах.

Собравшиеся люди ждали появления похоронного автобуса, не обращая внимания на дождь и ветер. Когда мрачный кортеж показался на дороге, люди зашевелились, подались в стороны, освобождая место в центре площадки; ближе подошли представители беляевской и ясснсвской группировок.

Автобус остановился; к распахнутым задним дверцам подошли трое мужчин, через несколько секунд к ним присоединились трое в черной коже, приехавшие на автобусе. Толпа прихлынула вплотную, кто-то сдержанно приветствовал выходивших наружу людей.

Гробу не дали коснуться земли, его тяжесть приняли на свои плечи шесть рослых мужчин. Люди расступились, давая им проход; медленно они двинулись к воротам кладби-ща. Сразу за гробом шли две женщины с покрытыми черными кружевными шарфами головами и седой невысокий мужчина, в котором многие легко узнавали Ученого.

Чинная процессия шла в полном молчании. Редкие женщины, чье присутствие в многолюдном хвосте провожающих казалось немного странным, сдерживали свои эмоции так же, как и мужчины. Даже те две, что шли сразу за гробом, не плакали. Может быть, они стеснялись показывать свое горе, хотя оно было неподдельным, а может, слез уже не осталось. В руках многие держали живые цветы, но

Нигде не было видно венков, ставших привычным атрибутом похорон.

Сырая земля обрамляла глубокую могилу; этого участка не коснулись руки наемных рабочих — беляевские все готовили сами. Гроб бережно опустили на широкие полосы прочной ткани; шесть человек, донесших тело Артура до его последнего пристанища, отошли в стороны. В длинную тесную выемку в земле гроб опускали уже не они.

Не было никаких речей. Да и зачем они здесь нужны? Нужны ли были здесь вообще какие-то слова? Все и так знали истинную цену поступку человека, которого навеки отделила от мира крышка гроба. Но они не спешили бросать горсти земли, и через несколько минут вперед вышли десять молодых ребят в черной униформе, держа в руках обрезы.

Стоя по обе стороны могилы, лицом к изголовью, они подняли стволы вверх. Без команды, но удивительно слот - но раскатился грохот десяти одновременных выстрелов, накрыл кладбище, заставил содрогнуться землю. И те, кто мог видеть лица стрелявших — их сжатые губы, играющие желваки на скулах, жутковатый отблеск мрачного торжества во взглядах, устремленных в никуда, — понимали: эти ни перед чем не остановятся, эти пойдут до самого конца, эти будут идти по следу до тех пор, пока не отомстят или не умрут сами. Они синхронно перезаряжали оружие, вновь и вновь десять стволов целились в низкое свинцовое небо, будто угрожали местью и ему, вновь и вновь от грохота залпа вздрагивали ветви деревьев на кладбище. Семь раз гремели десять слитных выстрелов — столько раз, сколько лет своей короткой жизни отдал Артур мафии.

Затихло вдали эхо от последнего залпа, но десять человек не двигались с места, стояли неподвижно, опустив головы. Окружающие с некоторым страхом вглядывались в лица этих совсем еще молодых парней. Они из ясеневской группировки, из той, возникновение и деятельность которой были окружены покровом таинственности и о которой по Москве уже поползли слухи один страшнее другого. Вот они, десять молодых ребят, чьи лица еще не застыли в привычной маске жестокости — следствии кровавого бизнеса; десять непонятных людей во главе с Цезарем, в свои двадцать два года ставшим живым воплощением слова «кош

Мар». Они провожали своего учителя, провожали с тем уважением, с которым относились к нему при его жизни.

Губы Цезаря шевельнулись, но никто не разобрал его слов. Повинуясь внезапному импульсу, он бросил обрез в могилу и отошел так быстро, как будто хотел скрыть слезы, выступившие на глазах. И остальные последовали его примеру.

Они смешались с толпой, а вперед выступил Ученый. Ни на кого не глядя, он наклонился, взял горсть земли... Глухо стукнули камешки по доскам гроба, один резко звяк-нул, ударившись о ствол обреза. Ученый постоял, склонив голову в прощальном поклоне, потом тихо отошел.

Один за другим подходили люди к краю могилы, бросали горсти пропитанной холодной дождевой влагой земли. И никто не проронил ни слова. Зачем? Слова нужны живым, они для них и придуманы. Здесь не было нужды в .показухе, люди собрались не для того, чтобы что-то доказать другому. Они почтили память человека способом, который сочли наилучшим. Л слова... они не вернут мертвого и не утешат живого. Артура больше не было, оставалась только память о нем.

* * *

Зябко свернувшаяся в глубоком кресле Раиса казалась еще более маленькой и хрупкой. За неделю, прошедшую со дня, когда стала известна участь Артура, она потеряла много сил, и последнее время по большей части сидела неподвижно, будто находясь в полудреме. Хотя в квартире было тепло, она постоянно мерзла; Саша пододвинул электрокамин поближе к ее креслу и пошел варить кофе.

Раиса приходила к нему каждое утро и сидела до вечера. И Саша не усматривав в поведении девушки повышенного внимания к своей особе. Ей в принципе было все равно, кто находится рядом, — ей просто страшно остаться в одиночестве. Поэтому он не давал ей ни малейшего повода считать себя лишней. Даже когда ему требовалось уйти, он вызывал кого-нибудь из ребят посидеть с ней. Нельзя же бросать девчонку в таком состоянии.

Он вспомнил, как приехал к ней, чтобы сообщить убийственную новость. Как он, Кровавый Цезарь, жестокий человек, в течение часа не мог сказать ей этого. Как ему при

Шлось уставиться в окно, чтобы не видеть ее глаз. Когда он через полминуты повернулся, она сидела, закрыв лицо ладонями. Она не всхлипывала, не билась в истерике, но слезы лились безостановочно. И Саша поймал себя на невольном ощущении вины. Он остался жив, а Артур умер. Умер, чтобы спасти и его в числе прочих. Тогда он сам себе и пообещал, что не оставит девушку по крайней мере на тот период, который потребуется ей для возвращения к нормальной жизни.

О ее безопасности и материальном благополучии ему думать не стоило. Ее брат Володя уже занял положение звеньевого в бригаде Хромого; девушек, чьи братья или близкие числились в Организации, никто не осмеливался трогать. А деньги... Проблему с деньгами, оставшимися на «счету» Артура, Маронко решил просто: он разделил их между его матерью и Раисой. Раиса отказывалась, но это ничего не меняло. А Саша пытался оказать ей моральную поддержку — в ней на данный момент девушка нуждалась наиболее остро.

Она входила в число тех немногих людей, с которыми Саша постоянно был начеку. Он следил не только за тем, что он говорит, но и как — каким тоном. Он старался не ранить ее каким-нибудь неуместным жестом, стремился не дать ей почувствовать себя забытой и брошенной. За все время общения с ней он не отпустил в ее присутствии ни единой черной шутки из разряда тех, которые так часто от него слышали в других условиях. Мало того, Раиса во многом изменила его отношение к женщинам. Пустоголовые создания встречаются и среди мужчин, все недостатки рода человеческого свойственны в равной степени обоим полам. Как и достоинства. Пожалуй, Раиса избавила его от предубеждения, появлением которого он был обязан Евгении. Исключение из общего правила он делал для единиц, будучи уверенным, что достойные уважения женщины встречаются в среднем одна или две на миллион. И всех таких в Москве он уже знает и может по пальцам пересчи-тать. Теперь же он смотрел на это по-другому. А может, дело было не в Раисе — просто сам он стал старше.

Она вовсе не была такой красавицей, как Вика или Таня Кудрявцева. Обычная девушка, каких на улице — тысячи. Наверно, ее бы очень красила улыбка, но Саша ни

Разу не видел, как она улыбается. Он познакомился с ней, когда она лежала в больнице, и с того момента она была или грустной, или серьезной. Когда он услышал: «Я буду ждать его хоть пятнадцать лет», он подумал: девчонка позирует, играет на публику. Где это видано — ей семнадцать лет тогда было, и чтобы она сумела провести лучшие годы своей жизни в одиночестве? Однако через два месяца он уже ничуть не сомневался, что Раиса дождется Артура. И вот... Не пятнадцать лет — меньше года, и она рассталась с надеждой.

Тогда, после поминок, мать Артура увезла Раису к себе, решив, что первую, самую тяжелую ночь им лучше провести под одной крышей. А на следующее утро девушка по-просила у Саши разрешения приехать к нему.

Она мало говорила, молчала целыми часами, и в ее поведении Саша узнавал сдержанность Артура. Ей было невыносимо тяжело, но она пережигала боль в себе, не пытаясь разделить ее с окружающими. Саша жалел девушку, как беспомощного больного ребенка. Впрочем, она им и была — восемнадцать ей должно исполниться только в ноябре. В том возрасте, когда другие девчонки расцветают, только начиная познавать радости жизни, Раиса лишилась всего — опоры, надежды, цели и смысла существования.

Сварив кофе, он поставил чашечки на поднос, принес в комнату. Раиса сидела, глядя невидящими глазами в окно. Два раза пискнули часы, сигнализируя, что уже пять. Саша пододвинул поднос, чтобы ей не пришлось тянуться за чашкой через весь стол.

Какие у нее бьши пальцы — тонкие, кожа бледная, полупрозрачная... Саша посмотрел ей в лицо. Да, изменилась она очень сильно — осунулась, под глазами залегли черные тени, уголки губ скорбно опущены. Увядший бутон. Призрачную, синеватую ее бледность еще более подчеркивала траурная одежда.

Звякнул телефон. Подходить или нет? Саша бросил косой взгляд в сторону табло АОНа — Валерка. Придется ответить. - Да?

— Привет.

— Здорово.

— Саш, мои панки одного нашли.

Ну вот, теперь Белому будет заботы охранять не одну, а две игрушки. Глядишь, через недельку всех шестерых соберут.

— Где?

— В Люберцах. Спрятался у бывшего сокамерника, алкаша. Там же ошивается парень, который ударился в бега после изнасилования. Девчонка на него заяву кинула, вот он и сховался.

— Замечательно. Целый зоопарк. Они в курсе, что приютили поставленного вне закона?

— В курсе. Они уже обращались к местным крутым, какая-то мелкая команда, те не стали рисковать — так самим вне закона можно оказаться. Не угомонились. Алкаш связался еще с одной командой, те ему популярно объяснили, что помощи им не окажет никто, и рассказали, что его ждет, если он не сдаст своего «подопечного». Прошло три дня — он не чухается.

Саша задумался. По идее, надо было позвонить Слону и сообщить адрес, но делать этого не хотелось. В конце концов, его команда обозлена не менее остальных, и если не «спустить пары», то эта злоба может выплеснуться в иное, менее желательное, русло. Если иметь повод вольничать, то Слону можно было бы и не сообщать ничего. А таким поводом можно посчитать спешку.

— А есть риск, что они могут сломиться оттуда?

Яковлев молчал. Скорее всего он обдумывал совсем не

То, что Саша спросил. Искусством чтения между слов владели почти в равной степени все ребята его команды, и Валерка наверняка пытался понят ь, что на самом деле стоит за заданным ему вопросом.

— Знаешь, могут. Они же предупреждены. Нам, впрочем, выловить их будет проще пареной репы — там Витька дежурит, — а Слону будет труднее. Ему ведь придется по-стоянно координировать свои действия с нами, поскольку слежка наша, а люди — его. Неудобно.

— Ладно. ВДВ дома?

— Ага. Дрыхнет без задних ног.

— Придется обломать ему этот кайф. Ты никуда не уходи, поедешь вместе с ним. Ватер, и привезете их — всех троих — не к Белому, а на ту хату, где мы зимой воронеж

Скую семейку держали. Ничего страшного, если Белый их завтра или послезавтра получит.

— Саш, а что мы с ними будем делать? Если уж на то пошло, мы их даже опустить не сможем. Я вообще не знаю, как к такому делу подойти. По-моему, ни у кого из наших просто не встанет.

— Яковлев, тебе не стыдно? А фантазия тебе на что дана? Ус11, объясняю популярно, как это делается. — Он на мгновение прикрыл микрофон трубки ладонью, повернулся к девушке. — Рая, заткни уши, а то они высохнут от моих советов.

— Не волнуйся, мне Володя уже расписал во всех подробностях, что вы намерены делать. По-братски секретом поделился, — обронила она невыразительным голосом.

— Вот оно — тлетворное влияние Хромого. Три четверти наших планов для женских ушей явно не предназначены. Мог бы и опустить детали... Яковлев, ты меня слушаешь?

— Все внимание.

— Снимаете с клиента штаны — или пусть сам снимет, если вам лень. Ставите его раком и держите, чтоб не дергался. А затем берется обычная швабра и ручкой засовывается в задний проход на глубину двадцати сантиметров.

— До этого я и сам додуматься мог.

— Тогда какого черта задаешь дурацкие вопросы? Что делать, что делать... Тоже мне, Чернышевский. Короче, вата задача — с дать их в более-менее приличном состоянии, чтобы основные функции организма сохранились, а воля была бы сломлена. Делайте, что хотите, но к Белому вы должны привезти не людей, а покорных животных.

— Ясненько. — Яковлев оживился. — То есть сутки или двое мы можем повеселиться. Ты с нами поедешь?

— Нет... — Саша поморщился. — Я на первого насмотрелся, когда забирал его у Гончара. У меня другое занятие есть.

— А-а... — Яковлев был немного разочарован. — Тогда я жду ВДВ.

Он отключился, а Саша быстро набрал номер Воронина. Один длинный гудок, второй, третий... Может, он уже слинял куда-то? Может, когда Яковлев ему звонил, он и

Спал, а потом проснулся и сразу ушел... Наконец щелчок, и сонный хриплый голос:

— Да, слушаю.

— Хватит спать, - сказал Саша. — Подъем.

— Я уже встал.

— Тогда одевайся. В Люберцах троица клиентов, их надо привезти к нам. С тобой поедет Яковлев, подробности тебе расскажет.

ВДВ уже нормальным голосом сообщил, что через двадцать минут будет у Яковлева и все сделает в лучшем виде.

Саша вернулся к девушке. Нет, все-таки она была сонная, и даже кофе ее не взбодрил. Она явно из последних сил старалась держаться.

— Рая, может, лебе лечь поспать?

Она вздрогнула, как от звонка будильника.

— Ты прав, я сейчас поеду.

— Ты не поняла меня. Ты можешь устроиться у меня в маленькой комнате. Никаких шумных сборищ у меня сегодня не намечается, так что ты прекрасно выспишься. Что ты будешь изматывать себя транспортом?

Она отнекивалась, говорила, что не хочет его стеснять, но как-то слишком неуверенно. Саша почуял, что дело совсем не в скромности.

— Рая, давай начистоту: ты спала эту ночь?

Она отрицательно покачала головой.

— У тебя дома что-то не в порядке?

— Все нормально.

— Ты лжешь. Что случилось?

Она замялась, потом подняла глаза, взгляд ее был умоляющим.

— Саш, только Володьке ничего не говори, ладно?

— Ладно, — пожал он плечами.

— Я вчера с матерью поругалась. И с отцом. Я же ничего им про Аргура не говорила, совсем ничего. С самого начала врала. Сказала только, что встречаюсь, а чем он занимается, не говорила. И Володя тоже. А когда после похорон об этом в газетах написали, я все эти статьи попрятала. Матери кто-то на работе рассказал, что вот, были похороны на Хованке, она нашла газеты, а я в черном хожу, она и догадалась, в газетах имя-то названо было, и она поняла, что

Это и есть мой Артур. Она такая правильная и никак не могла понять, что я любила Артура, хоть он и бандит. Я ее спросила, почему она за отца замуж вышла: потому, что он в Генштабе работал, или потому, что она его любила. Она раскричалась, влепила мне пощечину, сказала, что, если я не выкину дурь из головы, она на меня заяву накатает. В том смысле, что если мне дорог уголовник, то мне самое место в тюрьме. Потом с работы пришел отец, заявил, что ту, которая связалась с бандитами, он не желает называть своей дочерью, и мне не место в его доме. Я и ушла. До утра на лестнице посидела, а утром — к тебе.

Знакомая ситуация. До боли. Саша никому не пожелал бы оказаться в таком положении.

— Надо было сразу ко мне ехать, хоть ночью. И куда ты в таком случае сейчас собралась?

— Не знаю. Может, у кого-нибудь из подруг переночую.

— Отменяется. Подруг, которые живут с родителями, ты стеснить не боишься, а я живу один в трехкомнатной квартире, и ты мне помешаешь?

— Но, Саша, я и так у тебя столько времени отнимаю...

— Замяли этот вопрос. Считай, что я заставил тебя остаться. Силой. Я не выпущу тебя из квартиры, а если будешь возмущаться, то запру в комнате. А почему ты просила не говорить Володьке?

— Он так ожесточился за последние полгода... Я боюсь говорить ему о неприятностях, потому что он сразу лезет разбираться. Будь это посторонние люди, мне было бы все равно, но ведь это родители.

— Исключено. С родителями он разбираться не будет, это табу. С отцом — еще туда-сюда, но мать он не посмеет не то что ударить — даже словом обидеть. Это святое. Если он подерется с отцом, это ерунда. Отец — мужик, и сын — мужик, так что ничего страшного, хотя факт неуважения многим не понравится. Но если он поднимет руку на мать, Хромой лично выдерет его, как Сидорову козу. Что ты! Мать может со своим сыном делать все, что ей нравится, — если она с ним плохо обращается, значит, он того заслужил, значит, он дурной сын. Но сын не имеет права ничем задевать ее достоинство. А сказать надо.

— Саша, я же просила!

— Рая, а как ты намерена мириться с родителями? Я бы поговорил с ними, но не могу вмешиваться в ваши семейные дела! Не волнуйся, я правильно поговорю с Володей, все в порядке будет. А сейчас ты пойдешь спать.

Почти силой он отвел ее в маленькую комнату. На его взгляд, там было вполне удобно и уютно. Помог ей разложить диванчик, кинул одеяло, подушки, постельное белье. И ушел на кухню.

Когда он через полчаса тихонько приоткрыл дверь, она спала. Повернулась спиной к двери, свернулась клубочком, до ушей закуталась в одеяло. И почему-то Саше показалось, что не одну ночь она проведет в его квартире, хотя он не имел ни малейшего представления о том, как сложатся их отношения в дальнейшем.

* * *

В десять часов угра центральные улицы Москвы обычно уже запружены народом. Все спешат, никому нет дела до окружающих. Улица Петровка не отличается безлюдьем, но здесь прохожие позволяют себе проявить любопытство. Они с интересом поглядывали на окна знаменитого здания с табличкой «38», будто пытаясь угадать, раскрытием каких чудовищных преступлений заняты люди, работающие в этом здании.

Солнце, такое редкое в конце октября, радовало своим блеском, но уже не давало тепла. И ничто не предвещало очередной зверской выходки бандитов...

Две машины — «рафик» маршрутного такси и «ПАЗ» с областными номерами — двигались от ЦУМа параллельно друг другу. Подъезжая к известному всей стране зданию, они внезапно начали оглушительно сигналить, а затем блокировали движение на своей полосе проезжей части, встав поперек дороги в тридцати метрах друг от друга. Это про-изошло буквально напротив проходной, на глазах дежурных...

Двое людей в масках в течение долей секунды вытряхнули на мостовую содержимое трех пластиковых мешков, привезенных в микроавтобусе. Кровь, кости, и, самое страшное, — во все стороны раскатились человеческие головы... Из открытых дверей «ПАЗа» с визгом и лаем вылетела целая стая тощих бродячих псов. И никто не обратил

Внимания на бросившихся наутек трех людей в масках — шокированные очевидцы не могли оторвать взглядов от ободранных собак, остервенело рвущих на части человеческие останки. А может быть, объятые паническим ужасом люди шарахнулись от зверей в человеческом облике, невольно освобождая им путь для бегства.

Воздух оглашался визгом, лаем и рычанием собак, дерущихся на куче кровавых ошметков. Летели клочья шерсти, собаки торопливо заглатывали еще теплые внутренности недавно убитых людей. Многих очевидцев одолели приступы неудержимой рвоты; толпа собралась мгновенно. Только через десять минут милиционеры сумели взять ситуацию под контроль. Место трагедии было оцеплено, людей и транспорт заворачивали за сто метров. Кое-кого из прохожих и водителей пришлось доставить в больницу — сильнейшее потрясение требовало помощи психиатра.

Всех собак милиционеры были вынуждены застрелить. Осатаневшие псы, попробовавшие человечины, в дальнейшем могли стать убийцами. К полудню движение транспорта и пешеходов было восстановлено.

Москва содрогнулась. Такого вандализма столица не видела, наверное, со дня основания. Газеты кричали о беспримерной наглости бандитов, осмелившихся привезти обезображенные трупы четырнадцати человек прямо к зданию ГУВД. Простые обыватели боялись после наступления темноты выходить на улицу — на милицию надежды больше не было. Бандитам потребовалось всего несколько минут, чтобы до основания разрушить веру граждан в защитников-милиционеров. Если подонки позволяют себе такое в центре Москвы белым днем, то чего же ждать на городских окраинах ночами?!

А что, в самом деле, милиция? Личности четырнадцати человек, чьи останки послужили кормом для собак, были установлены очень быстро, и детали преступления также удалось легко выяснить. Среди погибших было шестеро, за полтора месяца до этого одновременно освобожденных из мест лишения свободы, а остальные восемь человек по-страдали за то, что предоставили им кров вопреки пожеланиям воровских авторитетов. Любопытно, что среди убитых не было ни женщин, ни детей — только мужчины. Пре-ступление это стояло в непосредственной связи с событием, произошедшим в середине сентября. В следственном изоляторе Бутырки при невыясненных обстоятельствах погиб находившийся под следствием главарь так называемой беляевской группировки. Криминальный мир Москвы устроил ему пышные похороны со стрельбой и помпезными клятвами отомстить.

Осведомители были на редкость единогласны в своих показаниях. Они докладывали, что на кладбище в тот день собрались представители всех крупных группировок Москвы, в том числе и состоящих из «гостей столицы», и все более-менее известные воры в законе. Но, как только разговор касался подробностей, решительно у всех осведомителей пропадало желание откровенничать. На мостовую перед зданием ГУВД не хотелось никому.

После похорон один за другим начали пропадать люди, чьи останки обнаружились солнечным субботним утром... Свидетели похищений существовали, но их как бы и не было, потому что они наотрез отказывались давать показания — «сажайте, но ничего не скажу». Боялись. Искать убийц было бесполезно — это могла сделать любая группировка. За одного лидера мстили всем «миром», а бандиты, забыв о принципиальных разногласиях, объединились ради мести с ворами.

Случившееся заставило под другим углом зрения взглянуть на два убийства, совершенных в конце сентября. В разных местах, в разное время, при разных обстоятельствах погибли двое работников Бутырской тюрьмы. Одного ограбили, второй заступился за свою жену, которой в его присутствии угрожали изнасилованием четверо грузин. Убийцы и в первом, и во втором случае с места преступления скрылись бесследно. А общим с жертвами теракта у них было то, что они имели несчастье дежурить у карантинных камер в ночь, когда умер беляевский главарь. И шестеро убитых в ту ночь находились в той же камере... Не могло ли это быть одним растянутым во времени и холодно рассчитанным актом мести? Если так, то кто станет следующей жертвой бандитского произвола? Странно одно: в камере в ту ночь было двенадцать человек, одиннадцать из них погибли. Один остался без внимания, хотя и не пытался скрыться.

У экспертов, исследовавших останки, временами волосы дыбом вставали, когда они устанавливали, каким пыткам и истязаниям подверглись четырнадцать жертв при жизни. Судмедэксперты — люди бестрепетные, повидавшие на своем веку много такого, чего рядовой гражданин и в фильме ужасов не увидит, но и они с таким изуверством столкнулись впервые.

Поздно ночью в опустевшем здании на Петровке, в кабинете, за одним столом друг против друга сидели два человека, в свое время давшие негласное указание физически уничтожить скользкого подследственного Артура Свиридова. Они не сомневались в том, кто станет следующей жертвой. Опасность подползла слишком близко, плескалась у колен, тянулась к горлу смертоносными щупальцами.

Они не смотрели друг на друга. В возникновении цепной реакции убийств, потрясших город, была и их вина. Думая убить пчелу, они сунули палку в улей, казавшийся брошенным, — а оттуда вылетел рой. Мало того, все говорило за то, что они своим опрометчивым указанием спровоцировали представлявшееся до той поры невозможным объединение разобщенного криминалитета. Нашлась-таки рука, связавшая всех в одну упряжку... Налицо был беспрецедентный факт слияния русских группировок с кавказ-скими: на почве мести забылись даже межнациональные раздоры. В терроре они участвовали совместно и с равной охотой.

Это была страшная осень. В прессе многие обозреватели удивлялись: откуда в России появился настолько хорошо развитый рэкет? Ведь совсем недавно к нашим доморощенным рэкетирам относились с легким презрением; милиция, казалось, держала ситуацию под жестким контролем. Еще год назад достаточно набрать спасительное «02», и хамы-налетчики спешили скрыться. Невиданной силы взрыв криминальной активности заставил отказаться от привычных стереотипов. В большинстве случаев милиция оказывалась бессильна укротить взбесившихся бандитов.

Криминальный мир мутировал с такой же скоростью, как и вирус гриппа. Чернобыль, что ли, на них так повлиял? Криминалитет менял методы «работы», будто сбрасывал старую змеиную кожу. Буквально на глазах возникали

И расцветали новые группировки, их громили, но проку от этой суматошной ловли блох не было. Слезала с основы, уходила в небытие шелуха, и с каждым новым содранным слоем все отчетливее проступал костяк. Вслед за волной мелкой шушеры, будто со дна моря, поднимались мощные, прекрасно организованные структуры, выбирались из коконов черно-кровавые бабочки, раскрывали зловещие крылья...

И вот эти-то стальные структуры, до сих пор привлекавшие внимание чье угодно, только не правоохранительных органов, в короткие сроки убедительно доказали: забавы итальянской мафии — детские игры по сравнению с тем, чем занимается мафия русская. Подняли головы, вышли из тени самые страшные и прославленные авторитеты Москвы. Долго они ждали своего часа, часа своей власти. И при свете дня как-то разом обнажился истинный размах их деятельности: они опутали своей паутиной все, до чего дотянулись, они проникли в высшие эшелоны власти, сгноив все здание. Тонкие, но крепкие ниточки сетью накрыли страну, уверенно протягивались за границу. Мафия — именно мафия! — на поверку оказалась значительно более грозной силой, чем можно было рассчитывать. И оставалось только растерянно вопрошать: когда? Ну когда успела сформироваться и настолько окрепнугь эта зараза?

Никогда еще рэкет так не свирепствовал, как в ту осень. Москва задыхалась от наплыва преступников, оружия в ней было столько, что никто уже не удивлялся количеству пациентов с огнестрельными ранениями в московских больницах. Налеты, погромы... Горели склады кооперативов и ряды коммерческих палаток, падали люди, сраженные киллерами, гремели выстрелы на кровавых «разборках», проводившихся уже открыто, прилюдно, безо всякого стеснения.

Сколько угроз выслушали в ту осень следователи, работники отделений милиции и РУВД! Сколько покушений произошло... Рэкетиры держались все более и более вызы-вающе, по улицам ходили хозяевами; подследственные откровенно издевались, уверяя, что все равно найдут способ избежать наказания. Но так вела себя мелочь, а крупная рыба просто разрывала сети и уходила меж пальцев, как

Вода сквозь сетку решета. Это был кошмар, повторявшийся изо дня в день.

В начале декабря с диагнозом «алкогольный делирий» (в простонародье — белая горячка) в больницу угодил один из тех двоих, кто отдал приказ вершить самосуд... Врачи не сумели спасти ему жизнь. И через неделю после этого в своей квартире, в ванной комнате, был найден мертвым второй участник того «заговора». Он вскрыл себе сонную артерию.

Перед смертью он написал письмо, где указывал истинную причину гибели Артура Свиридова, принимая всю ответственность за это злостное злоупотребление служебными правами на себя, и просил одного — ничего не объяснять его семье. Жена самоубийцы сообщила, что последние две недели ее муж вел себя крайне странно, маялся бессонницей и обращался к психиатру. Однако тяжелого расстройства психики врач не обнаружил. И вот — результат...

Странно, но после этих двух смертей криминальные костры стали затухать. Может', наступившая зима охладила ныл бандитов, а может, их жажда мести была'удовлетворена. Как бы то ни было, всплеск преступности пошел на спад. Рэкетиры вновь закопались в шелуху, ушли в тень лидеры, «разборки» приняли привычный вид. И только одно осталось неразгаданным: стихийным был этот всплеск или чей-то холодный злой гений программировал поведение сотен людей, будто написал сценарий для театра марионеток?...

КОМУ БЫЛ ВРЕДЕН КОМПРОМАТ

Валера лениво поднимался по лестнице. Вот везет же этому подъезду — как зима, так лифт ломается. В эту зиму стабильно два раза в неделю ломался, в ту... Правда, Валера точно не знал, с какой частотой лифт выходил из строя в прошлую зиму, потому что тогда жил в другом месте. Зато в лом году — пардон, в прошлом, потому что наступил январь — подвернулась уникальная возможность купить квартиру. Законом теперь это было дозволено, денег хватило бы и на несколько квартир, но уникальность заключалась в другом: свое жилье решили продать Сашкины соседи.

По идее, жилплощадь позарез была нужна Соколову, по сей день прописанному в общаге, но Мишка хотел трехкомнатную, а в этой комнат было две, причем одна — совсем крошечная. Поэтому ближайшим соседом Матвеева стал Валера, который оказался поскромнее в запросах.

Сашка немедленно извлек выгоду из такого соседства. Они установили еще одну дверь, общую, отгородив свои квартиры от лестничной площадки и выделив себе маленький тамбур. А выгода заключалась в том, что на звонки к тамбурной двери подходил только Валера. Матвеев заполучил дополнительную охрану (основная в лице Дмитрия снимала квартиру этажом ниже).

Всем нравилось Валере его новое жилище, кроме одного—уж больно часто ломался лифт. А этаж, как-никак, седьмой...

На лестнице сидела скрюченная фигура. Острые коленки торчат выше ушей, между ступней — ополовиненная бутылка пива. Заслышав шаги, человек поднял голову, и Валера встретился с невыразимо грустным взглядом панка Виктора.

— Ты чего здесь сидишь?

— Тебя жду, — хмуро отозвался Витька.

— Мог бы к Мишке зайти, мы там всей толпой с утра обитаем.

— Да ну... Может, у вас свои дела.

— Не, в карты играли. А потом Мишку на разговоры прорвало, он опять загрузил всех идеологией под завязку. Я и ушел-то потому, что мозги раком встали.

Валера открыл дверь, кивнул Витьке — мол, заходи. Разделись, протопали на кухню. Витька за время общения с командой Цезаря здорово изменился, его оригинальность стала менее вызывающей, зато ума явно прибавилось. Летом он постригся — попрощался с панковской молодостью, — к зиме отрастил не гребень, а просто гриву. На данный момент Яковлев считал его лучшим работником разведблока и самой большой надеждой.

— Сашка тоже сейчас у Мишки? — зачем-то спросил Витька.

— А что?

— Да я с водкой пришел, а он вроде запрет на это дело наложил.

— Не совсем. Если ты ужрешься и пойдешь куролесить, то он применит какие-то санкции. Если «залетишь» по пьяни, то штраф, если не «залетишь», но попадешься ему, то по морде даст. Если не попадешься, то ничего не будет.

— Если, если... С понтом, ты пить не будешь?

— Кто тебе сказал? Но я не ужрусь.

— А есть риск, что Сашка зайдет?

— Определенная вероятность есть. Но вообще-то мы его до утра не ждем — он к Раисе поехал.

— Слушай, я тут сплетню поймал. Правда, что ли, он женится? — Выражение лица у Витьки почему-то было испуганным.

— Трудно сказать. Собирается, думает, но точно еще неизвестно. По крайней мере, от него я об этом не слышат. Тебя-то это почему волнует?

— Да ну, такой хороший парень. Зачем ему жениться?

Валера расхохотался:

— Вить, мы все этим переболели. Типа того, что курица не птица, женщина не человек. Чушь это, потом сам поймешь. И то, что жена не нужна, когда вокруг баб полно, тоже ерунда. Не знаю, как насчет жены, но постоянная девчонка, причем одна, необходима. Уверенней себя чувствуешь.

— Но ты-то жениться не собираешься вообще, так?

— Официально, — уточнил Ватера. — И исключительно из-за суеверия. Что до остального, то я один из немногих, кто охотно работает с женщинами. Им, пожатуй, только руководство не стоит доверять — они либо слишком мягкие, либо наоборот. В крайности ударяются. Да и не все мужики с ними считаются, это тоже надо во внимание принимать. Но я тебе скажу одну вещь: нет равных женщине по части хитрости. Когда надо сделать кому-то гадость, спроси женского совета. Мужики до таких тонкостей не додумаются никогда.

— Это да! — неожиданно мрачно согласился Витька.

Решив, что пора переходить от слов к делу, он извлек

Из бездонных карманов своей куртки две бутылки водки, одну поставил на стол, вторую сунул в холодильник. Вдвоем они быстро сообразили закуску, уселись за стол. Валера присмотрелся к бутылке, принюхался: похоже, Витька на

Учился отличать спирт от скипидара, и в этот раз принес водку, а не отраву.

— Ну, жалуйся.

Витька тяжело вздохнул, взгляд его опять наполнился такой скорбью, на какую способны только истинные панки.

— Вот ты говорил, что охотно работаешь с женщинами. А ты хоть представляешь себе, на какие пакости они способны?

— Представляю. Противоядие существует только одно — не общаться с ними вообще. А поскольку свинью может подложить и мужик, то, если хочешь спокойной жизни, уходи в горы или в тайгу и живи отшельником.

— А если вредит собственная мать?

Вопрос повис в воздухе. Витька еще раз вздохнул, брезгливо скривившись, опрокинул в рот вторую рюмку водки.

— Мечту жизни мне зарубила...

— Это что-то новенькое — я не слышал, чтобы у тебя была мечта жизни.

— Ты много чего не слышат. Кстати, напомни мне потом — я та-акую вещь узнал. И тоже — баба пакость готовит.

— Кому?

— Сашке. Но это позже, сегодня, но позже. Это пока не горит, у меня даже не все данные собраны.

— Уговорил. И что учудила твоя мать?

— Убила меня. Наповал. Прикинь, я хотел быть программистом.

— Ты?! Вить, ты на каком курсе техникум бросил?

— На втором. А какая разница — он все равно пищевой. Какой из меня повар? Я пошел-то туда, чтоб мать отстала, мне эта специшгьность на фиг не уперлась. Я сам книжки читал, языки программирования учил... Знаешь, сколько у меня книжек дома? К парню знакомому ходил, у него компутср есть...

— И мать тебе запретила? И книжки отобрала?

— Хуже. Я же компутср хотел купить. Свой, понимаешь? Чтоб стоял на столе в моей комнате, чтоб я на нем извращался столько, сколько хочу. Э, что тебе объяснять? Ты не программер, тебе не понять... Для меня компутср значит столько же, сколько Джульетта для Ромео.

— Вот только не говори, что ты Шекспира читал. Все равно не поверю.

— Не читал. И пока не собираюсь. Я понаслышке знаю. Да что ты прицепился ко мне с этим Шекспиром? Я не на уроке литературы, я про компутер рассказываю. В общем, я как начал с тобой работать, начал потихоньку бабки откладывать. Не все, понятно, часть тратил — с ребятами пивка попить, на баб, по мелочам. Но там много было, в одинаре столько не пропьешь, а поить весь район мне в падло. За два года накопилось, осенью я еще мотоцикл продал... Короче, предложили мне «трешку», я так подумал — она подержанная, да и зачем мне «трешка»? Да ну, думаю, пару месяцев поработаю — новую «четверку» возьму. Отказался. Перед Новым годом показали мне еще две машины. Нулевые, на одну мне хватало, но вторая — лучше и именно то, что мне надо. Я спросил у парня: «Две недели ждешь?» Я так прикинул — через две недели я как раз дотягивал до второй. Идиот, надо было сразу первую брать или в рассрочку добазариться... Ладно, Новый год я с ребятами встречаг, потом за этой дурой следил — я потом про нее расскажу, — в обшем, полторы недели меня дома не было. Прихожу — и никак не въеду, в чем дело: батя на диване в стельку пьяный валяется, на стене в большой комнате ковер какой-то задрипанный висит, стенку купили — тоже дерьмо. Квартира стала похожа на склад дешевого барахла. Захожу к себе — кровать какая-то стоит. Что такое, думаю? Отец вроде не так много зашибает, чтобы такие покупки сразу делать, тем более что мать золото в ломбард закладывала, а расплачиваться еще в конце декабря нечем было. А оказалось — мать нашла мою заначку! Она же как думает: все деньги в доме должны отдаваться ей, чтобы она давала отцу на бутылку, а остатки тратила своему усмотрению. Нет, я понял бы, если бы она взяла столько, чтобы побрякушки выкупить, на праздник там, а остальное оставила бы. Я и так собирался дать ей, я же понимаю, что родителям надо часть отдавать, я только сначала хотел комп взять, а остальное отдал бы ей, не считая... Знаешь, Лсрыч, что меня потрясло больше всего? Она ждала, что я буду хлопать в ладоши и радоваться, как дурак, что она забрала мои бабки! «Я же и тебе кое-что купила»... На кой ляд мне, спрашивается, кровать? В технарь съезди

Ла, взятку директору дала, чтобы меня восстановили. Ну зачем это надо было?! Я ее об этом просил? Так нет, она же мать, она же лучше знает, что мне надо! Она, видите ли, нашла деньги и испугалась, что я их пропью. Ну да — два года копить только для этого... В конце концов, это мои деньги, я сам их заработал, так какого хрена она ими распоряжается? Какая разница — я бы их пропил или батя?

Кто-то другой посмеялся бы над злоключениями Витьки, но Валера его прекрасно понимал. В один день лишиться всех своих сбережений — и именно тогда, когда они нужны позарез. Самое обидное, и не сделаешь ничего — мать родная, не посторонний человек. Домашний рэкет, ей-Богу.

— Вот так, — сказал Витька. — Я хлопнул дверью и ушел. И больше туда не пойду, потому что это не жизнь. Взял водки и пошел к тебе горе заливать. А к кому еще? Больше ни к кому не хочется... Ты мало говоришь и много слушаешь, тебе можно выговориться. Вот сейчас напьюсь, все скажу и пойду спать к кому-нибудь из ребят...

Первая бутылка опустела, а Витька еще не излил все свое зло на окружающий мир. Ему все надоело, надоело даже быть панком, потому что все к ним привыкли и не считают их сумасшедшими. Обидно было, что не удается жить свободно, что ему приклеена куча тягостных обязанностей. Он только начал выбираться из болота, а обуза тянет его назад...

Звонок в дверь оборвал рассуждения Виктора на самом интересном месте. «Начинается», — немного раздраженно подумал Валера. Наверняка кого-то — а если точнее, то Цезаря — жареный петух в одно место клюнул, придется все бросить и ехать к черту на кулички, как обычно. Сделав Витьке знак на всякий случай спрятать рюмки, Валера открыл дверь.

Привалившись плечом к косяку внутренней двери, стоял Цезарь. И выражение его лица было точно таким же, как у Витьки. «Тяжелый день, — подумал Валера. — Ему тоже на жизнь пожаловаться приспичило». Судя по тому, что он был в тапочках и без куртки, он уже заходил домой, а Валера, заговорившись с панком, проморгал момент его возвращения.

Сашка подозрительно покосился на Валеру — тот притворился, что ничего не было, они и не пили, — постоял, приглядываясь к Витьке. Панк был настолько пьян, что притворился чересчур трезвым. Саша фыркнул, плюхнулся на Балерину табуретку, оперся затылком о стену.

— О Господи, ну что это за жизнь... Как мне все это надоело! Витька опять нажрался, а побить его жалко... Вить, по какому поводу нажрался-то?

— Я не на... наж-рал-ся.

— Нажрался. Ты слова по слогам произносишь и все буквы выговариваешь. Думаешь, так никто не заметит, что у тебя язык заплетается? Ладно, повод хоть серьезный?

— Ага. Мать за-нач-ку наш-ла.

— Понятно. И много?

— Он компьютер собрался покупать, — объяснил Валера. — Говорит, мечта жизни.

— А что, он умеет с ним обращаться?

— Понятия не имею, не проверял. Говорит, умеет.

— А какого черта ты ему ходу не дал? Привет, через два года в России хорошие программисты на вес золота будут. А нам он необходим — тот же промышленный шпионаж, вирусы, антивирусы... Свози его завтра к отцу в офис. Там есть программисты, пусть посмотрят, на что он годен. Если скажут, что из него выйдет толк, я сам ему компьютер подарю. Какой он захочет.

Воспрянув духом, Витька убежал в ванную — его разобрала икота, и он решил, что в таком состоянии неудобно находиться в обществе более трезвых людей. Валера поставил чайник — пора переходить на чай и кофе, пока сам не окосел.

— Водка еще есть? — спросил Сашка.

— В холодильнике.

— Наливай. Что ты на меня уставился? Думаешь, вам можно расслабиться, а мне нельзя? Меня жизнь бьет похлеще, чем вас всех, вместе взятых.

Валера не спорил. Молча достал бутылку, поставил на стол третью рюмку. Налил ему и себе, так же молча выпили.

— Валер, хочешь совет? Никогда не сходись с девчонкой, если она до тебя что-то имела с твоим другом. С кем угодно, только не с твоим другом. Какая бы она хорошая ни была, не сходись.

Понятно. Он опять поругался с Раисой. Как они сошлись, не заметил никто; она довольно долго жила у Сашки, он дал ей ключи от квартиры. Хозяйничала по дому, он перезнакомил ее со всеми своими друзьями, потом они ни с того ни с сего расплевались, Раиса вернулась домой. Сашка вроде бы скучал без нее, злился на весь белый свет. Помирились быстро, но больше она к нему не переезжала. Ночевали друг у друга, по большей части он у нее, но вместе нежили.

— Ты с Раисой поссорился, что ли?

Саша кивнул.

— Надоело. У меня терпение не бесконечное. Вот всем она хороша, кроме одного — постоянно сравнивает меня с Артуром. Нет, при жизни я его уважал, я со всем почтением отношусь к его памяти, но дальше так невозможно! Ежедневно, по поводу и без повода — Артур. А я-то кто? Я ей зачем? Я ненавижу, когда из меня пытаются кого-то сделать. Вот выбрала себе эталон и примеривается, будто оценивает меня. Да, я далеко не идеал, и что с того? Я же не могу и не хочу стать Артуром только потому, что ей этого захотелось! Я — это я, я сам по себе. Почему она в упор не видит именно меня? И первый раз мы поругались из-за этого, и потом... Ну ладно, в конце концов мне вроде бы удалось втолковать ей, что не стоит этого делать, что мне это дико неприятно. Но что она сегодня отколола! Я, как белый человек, приезжаю к ней с цветами, выбираю подходящий момент, говорю, мол, не пора ли нам оформить наши отношения в официальном порядке. И что ты думаешь? Она отвечает без задержки: «Хорошо, я согласна при одном условии — ты забудешь про криминал». — Сашка сделал выразительную паузу. — Я выпал в осадок. Ее, конечно, можно понять: потеряв Артура, она боится и за меня. Поэтому я как можно спокойнее объясняю, что не могу этого сделать по многим причинам. Во-первых, не хочу. Во-вторых, от меня зависит судьба многих и дел, и людей, я не могу просто так взять и все бросить в угоду ей. В-тре-тьих, если я все же это сделаю и меня не убьют свои же — а закон есть закон, — то точно не смогу жениться. Я не буду в состоянии обеспечить семью материально. Я еще не закончил институт, работы у меня нет, жене я работать не позволю, а на мою стипендию вдвоем не проживешь. Дохлый номер — она уперлась на своем. Припомнила мне все

Мои старые грехи, опять Артура приплела... Моего самообладания хватило только на то, чтобы сказать «до свидания» и уйти. И что дальше?

— Честно говоря, я ничего тебе посоветовать не могу.

— Я знаю. Я не прошу совета, я сам себя вслух спрашиваю. И ведь знаю, что через неделю она позвонит, опять помиримся. Зачем? А черт его знает... Она мне все нервы истрепала, я жениться собирался только для того, чтобы иметь определенность в этом отношении. Теперь-то, конечно, меня в загс трактором не затащишь — на фига мне сдались такие головные боли. Она же меня до смерти пилить будет... И знаю, что все равно прощу ее. Влюбился я, что ли? Что-то не так я себе это рисовал.

- Все может быть. У всех ведь по-разному.

Из ванной вылез Витька с мокрой головой. Валера позвал его:

— Э, Вить, ты в каком состоянии?

— Я срочно трезвел. По-моему, получилось, а то у меня уже соображалка барахлить начала. Знаешь, у тебя дома вода вроде мокрее, чем у меня.

Сашка отвернулся, сдерживая смех. С мокрой головой Витька выглядел гораздо потешнее, чем с «ирокезом»; его, однако, это не смутило, он деловито протопал на кухню и, ежась, протянул руки к горящим конфоркам газовой плиты.

— Чаю себе налей, — посоветовал Валера, - сразу согреешься. И выкладывай, что ты разнюхал.

— Я для этого и трезвел. Сами понимаете, заплетающимся языком много не скажешь, как бы ни хотелось.

— Ох, Витька, какой же ты многословный, — поморщился Саша. — Может, как разведчику и программисту тебе и нет цены, но слушать тебя невозможно: трижды спятить успеешь, пока ты до сути доберешься.

— Я коротко, — пообещал Витька. — Только с начала, потому что это важно. В общем, Раису я не знаю, но все остальные твои бабы — дряни.

— Выкопал новость, — не удержался от ехидного замечания Валера.

— Нет, это новость, — упорствовал Витька.

— Ну и что? — равнодушно спросил Сашка. — Это кого-нибудь касается? С кем хочу, с тем и сплю.

— И спи на здоровье. Что вы меня сбиваете? Дело сказать хочу, — возмушался Витька.

Сашка развеселился. То ли водка положительно сказалась, то ли Витька невольно сыграл роль шута. И, судя по всему, именно делами ему в его законный выходной зани-маться не хотелось. А так всегда — Валера не помнил случая, чтобы выходной прошел спокойно. Как назло, именно в часы отдыха происходило что-то экстренное, все ругались четырехэтажным матом, но — ничего не поделаешь.

— Короче, началось все летом. Нет, началось гораздо раньше, но я влез в игру летом, точнее, в конце весны, — начал рассказывать Витька, демонстративно отвернувшись от насмешливо прищурившегося Саши. — Это еще до того было, как вы на Кавказ слиняли. Ездил и вы как-то на Ленинский проспект, и я уже не помню, что я там делал, но случайно оказался на положении постороннего зрителя. И засек знакомую фигуру, которой там не должно было быть. Ба, думаю, где-то я эту телку уже видел, и не один раз. Ну, ладно, по идее, видеть ничего не могла и запросто могла случайно мимо проходить. Я не обратил на это особого внимания. Потом вы вернулись с Кавказа, и в октябре я опять вижу ее! Странно, думаю, нехорошее совпадение. Но когда я ее увидел в третий раз — и с фотоаппаратом, — я понял все. Следит, сука.

— Ясно. — От игривости Матвеева не осталось и следа, он весь подобрался. — И кто же эта бесстрашная охотница за нашими головами?

— За твоей, — поправил Витька. — Мы ей не нужны. Ей нужен сэр Кровавый Цезарь, она бредит им. А он не ждет от нее ничего дурного и пребывает в наивной уверенности. что она о нем ничего не знает. Это Таня Кудрявцева.

— Танька?! — Саша подался вперед. — Вот уж действительно в последнюю очередь на нес подумал бы... Ну, овца — додумалась! И что конкретно ей от меня нужно?

— По порядку. Значит, засек я ее, но надо же поподробнее все узнать! Я раздобыл ее адресок, прикинул, где она бывает, и познакомился. Это не сложно — если очень захотеть, и королеву можно раком поставить. Меня она до этого не видела, поэтому приняла за лоха с горы. Добился я, чтобы она меня на хату привела, напоил ее до глюков, и

Вот что узнал. Она с первого курса встречалась с одним дико крутым парнем, была от него без ума, а он ее трахал, но не женился. Потом он замочил папашу ее подружки, и она его за этим делом видела. Причем он-то ее не заметил. Кстати, я только от нее и узнал, кто же грохнул Муравича. Ментам и подружке она этого парня не сдала, а сама начала следить за ним. У нее мечта — выйти замуж за бандита, это ее собственные слова. Накопила кучу фотографий, видела столько, что ее милому пять «вышек» дали бы, пойди она на Петровку, в лицо знает практически весь верх Организации и половину команды своего любимого. И только ждет момента, чтобы предъявить ему ультиматум: или женись, дорогой, или пойдешь к стенке.

Трудно сказать, что чувствовал Сашка, но Валера при мысли о таком свидетеле почему-то сразу протрезвел.

— От черт... Знал, что она дура, знал, что тупа как пробка, но чтобы до такой степени... Фотографии сами по себе уликой служить не могут, — рассуждал Саша. — Другое дело — негативы. И показания свидетеля, то бишь Татьяны. Это уже слишком серьезно. И ведь не понимает, что собирать компромат на меня — это все равно что носить в кармане бомбу с испорченным часовым механизмом. И что это за дикая блажь — замуж за меня? Я понимаю, если б деньги или карьера...

— Датсе, — продолжат Витька. — Фотографии и негативы я видел собственными глазами. Я не знаю одного: где она держит снимки. Неделю назад они были у нее дома, но она их перепрятала, и я не успел их перехватить.

— Наверняка отвезла на дачу к себе или к Ленке Муравич, — задумчиво сказал Саша. — Больше некуда. Надо ведь учитывать, что ей не нужны любопытные глаза — если что, она рискует сесть вместе со мной. Значит, она хранит их где-то, где никто не живет. То есть на даче, где есть гарантия, что их никто не тронет по крайней мере до весны. — Он оживился. — Значит, делаем так. Валера, найдешь фотографии — и не трогай их, только смотри, чтобы никуда не ушли. За Танькой следите в оба. Не хочется мне убивать ее — слишком подозрительно...

Он задумался, глядя перед собой, как в пустоту...

...Просыпаться не хотелось. Зачем это надо, ведь они уснули совсем недавно? Какой, к такой-то матери, может быть институт, если они всю ночь занимались любовью? Таня не открывала глаз, несмотря на все уговоры.

— Таня, вставай. Опоздаем.

Нежный шепот звучал над самым ухом. Теплые губы коснулись виска, закрытых глаз, добрались до ее рта. Спать ей расхотелось, но еще менее ее тянуло в институт. Что бы им не остаться в постели? Это так приятно...

Она старательно притворялась спящей. Сашка неожиданно откинулся на спину, потянул Таню на себя. Якобы недовольно она сказала:

— Сашка, я не в состоянии. Лучше поедем в институт.

— «Не в состоянии» бывает мужик. А женщина может быть не в настроении. Если не хочешь, так и скажи.

Говорить что-либо было поздно — Тане совсем немного надо было, чтобы разгореться, и, конечно, она не устояла.

Впрочем, эти игры были скоротечны, что неудивительно после такой ночи. Сашка ушел в ванную, а Таня лениво раскинулась на постели. Хорошая у него была тахта — низкая, широкая, занимала весь центр комнаты, изголовьем примыкая к стене и оставляя узкий проход у противоположной стены. С одной стороны стоял музыкальный центр, подставки для кассет и компакт-дисков, и там же, среди кассет, маленькая коробочка, в которой Сашка держал презервативы; с другой стороны — платяной шкаф. Толстый ковер на полу глушил все звуки, будто впитывая их; тяжелые портьеры на окнах почти всегда задернуты — Сашка любил полумрак. А Тане в его спальне больше всего нравились светильники. Два высоких бронзовых канделябра по обе стороны изголовья, по три «свечи» в каждом, причем лампы были красного витого стекла. Свет они давали слабый, окрашивая полумрак в багровый цвет. Занятия любовью при гаком освещении приобретали мистический опенок.

— Ты все лежишь? — Сашка вернулся из ванной. — Можешь не торопиться — на первую пару мы уже опоздали.

— Ты расстроился?

— Не особо. По-моему, никто не удивится, что мы вдвоем проспали. Нам даже объяснять ничего не придется.

Таня из-под полуприкрытых век наблюдала за ним. Он не спешил одеваться, стоял перед зеркалом, расчесывая волосы.

— Саш, у меня давно язык чешется спросить тебя кое о чем.

— Держу пари, тебя заинтриговала внезапная вспышка моего интереса к тебе. — Он обернулся, плутовато улыбнулся. — Да?

— Почти. Видишь ли, я хорошо помню, что ты сказал мне на первом курсе. А сейчас сам нарушаешь рамки, обрисованные тобой же.

— Тебе не нравится?

— Этого я не говорила. Мне просто интересно.

Он вздохнул.

— Тань, а что еще я мог сказать на первом курсе? Суди сама: мне было восемнадцать лет, материальное положение крайне шаткое, даже своим жильем не располагал. Имел ли я право связывать тебя какими бы то ни было обещаниями? Потом, я прекрасно знал о своих наклонностях плейбоя. Я не думаю, что моей жене пришлись бы по вкусу мои гулянки. Я же сбился со счету, сколько женщин побывало в моей постели. А сейчас я нагулялся, материальное положение у меня твердое, семью я обеспечить смогу независимо от того, как сложится моя судьба. Я стал постарше, пора остепениться, подумать о будущем. Я посмотрел — ты вроде бы относишься ко мне как прежде, я и... — Он сделал неопределенный жест рукой.

— Что, уже и жениться не прочь? — немного иронично спросила Таня.

Он молчал, и сердце Тани замерло. Внезапно ей стало страшно, что он может отшутиться или посмеяться. К тому моменту, как он заговорил, она уже проклинала себя за то, что начала этот разговор.

— Если ты не против самой идеи, то мы отложим это событие до августа. — Он сделал паузу, затем пояснил: — Я в сентябре уезжаю на стажировку в Германию, и мы могли бы совместить эту поездку со свадебным путешествием. Скажем, поехать на пару недель в Швейцарию, а оттуда — в Мюнхен. Если хочешь, можно будет и для тебя

Интересную работу подыскать, а немецкий ты за это время выучить успеешь. И, я думаю, это будет твое первое и последнее место работы, потому что я не хочу, чтобы моя жена интересовалась карьерой больше, чем мной. Впрочем, за несколько месяцев ты наработаешься вволю. Скучать дома тебе не придется — я человек общительный, мы постоянно будем на виду. К тому же я надеюсь, что ты примешь посильное участие в моих делах, а их у меня будет много. Дело в том, что после Германии — это уже точно извест-но—я войду в совет директоров концерна. Так что можешь себе представить, какое положение тебя ожидает.

Таня слушала его, закрыв глаза. О Господи, вот это поворот... Ей было все равно, кем он станет, хотя и эти его планы радовали. Все-таки он сделал ей предложение, все - таки не напрасно она терпела все годы. А она еще, дурочка, следила за ним, хотела вынудить его на такой шаг... Таня мысленно возблагодарила судьбу за то, что не было подходящего случая заговорить на эту тему. Зната бы раньше, не тратила бы силы и нервы на сбор компромата.

Они поженятся, поедут за границу, потом она будет женой одного из тех, кто управляет О'МР. Это была новая фирма, существовала всего около года, но уже прославилась. 1ЛУ1Р занималась производством бытовой техники, промышленной электроники и еще многих вещей; Таня по отзывам знала, что технику они гонят качественную и недорогую. Вот, собственно, и все, что она знала об этой компании. И ее сейчас меньше всего волновала эта сторона вопроса.

Сашка ушел на кухню, поставил чайник. Потом вернулся, присел у кровати на корточки, глядя на Таню.

— Ты так и будешь голышом ходить? — улыбнулась она.

— Тебя это шокирует? Я считаю, что у меня красивое тело, поэтому не стесняюсь его. Хотя вообще-то по квартире я хожу хоть наполовину, но одетый.

— Наполовину — это как? Тапочки и кепка?

— Точно. Еще солнцезащитные очки и презерватив. — Он усмехнулся. — Нет, я имел в виду шорты. Да ну, Тань, одежда нужна, когда холодно, а у меня дома вечно Ташкент. Ты вставать думаешь или нет? Или так и будешь лежать? Тоже голышом, между прочим.

Таня пропустила вопрос мимо ушей. Она разглядывала

Его так, будто видела впервые. Этот человек станет ее мужем... Крепкая шея, широкие прямые плечи, на груди пробиваются черные курчавые волосы, тонкая талия... На том, что находилось ниже талии, она невольно задержала взгляд. В напряженном состоянии его «приспособление» было более чем внушительным, и ее счастье, что он умело с ним обращался. Иначе занятия сексом превратились бы в пытку — 24 сантиметра мужской плоти могут нанести серьезнейшие травмы. Таня не удержалась от шутки:

— Знаешь, на что похоже твое «хозяйство»?

Он немного удивленно посмотрел себе между Ног:

— По-моему, на половой член. У тебя есть другие версии?

— Ага. Это похоже на отвратительную харю, заросшую черной бородой. И эта харя с толстыми губами высунула длинный розовый язык.

Его глаза заискрились смехом.

— Ах вот как ты обо мне думаешь? Хорошо, пусть это будет харя с высунутым языком. А если взять два презерватива, надуть их, покрасить кончики в коричневый цвет, то получатся точь-в-точь твои груди.

Таня швырнула в него подушкой, он увернулся, спрятался за шкафом, смеясь:

— Тань, шутка за шутку! Я ведь не кидался в тебя ничем... Тань, прекрати буянить — мне одеться надо!

— Вот только вылези оттуда! — грозно сказала Таня.

— И что будет?

— Увидишь!

Но через минуту она сдалась. Да и вставать пора было. Нехотя она поднялась, заправила постель, пошла умываться. Сашка на кухне с кем-то разговаривал по телефону, и Таня не успела разобрать суть беседы — когда она вошла, он положил трубку.

— Танюш, у меня к тебе будет просьба, — сказал он за завтраком. — Я сегодня вечером уеду, запишешь мне лекции под копирку?

— Уедешь? — У нее упало сердце. — Надолго?

— Дня на три. Запишешь?

— О чем ты говоришь... — Она замялась, потом решилась: — Саш, ведь ты сейчас официально не работаешь, а командировки продолжаются.

— Ты ревнуешь? — удивился он. — Не ревнуй, это деловая поездка, не гулянка.

— Да нет, не в этом дело...

Он откинулся на спинку стула, пристально глядя ей в глаза. Взгляд его был серьезным, но не злым.

— Ладно. Таня, давай начистоту, если уж зашла речь об этом. Я вовсе не слепой, й я не один раз видел тебя в местах, где чье-либо присутствие было нежелательно. Понимаю, тебе интересно, чем я занимаюсь, но не думаю, что стоит продолжать эту практику. Есть вещи, которые нельзя знать даже тебе. Я видел тебя в лесу около Ленкиной дачи и обязан был застрелить тебя. Я не сделал этого — рука не поднялась, хотя рисковал очень сильно. Если бы ты сказала ментам хоть слово, я должен был бы пойти на суицид, чтобы оборвать цепочку следствия. Я связан со многими людьми, и если провалюсь, то пострадает огромное количество людей. Я не моху убить тебя, я не зверь, но если ты попадешься на глаза кому-то из моих людей, то ты погибнешь. Они сначала убьют, а потом будут разбираться, кого же они убили. Если будут разбираться. И я не смогу их наказать за это — есть правила работы, они выполняют их. Это я знаю, что ты умеешь держать язык за зубами, а они - то нет! Поверь, мне совсем не хочется присутствовать на твоих похоронах, поэтому давай мы с тобой договоримся, что больше ты рисковать не будешь. И если кто-то когда - то спросит, чем занимается твой муж, ты назовешь только легальный бизнес. Это распространяется и на те случаи, если я «завяжу» или умру.

— Умрешь? — испугалась Таня.

— С моей профессией это не исключено. И я забочусь не о себе — мне при таком раскладе будет все равно, — а о тебе. Я не хочу, чтобы ты умерла раньше времени, поэтому советую: никогда, никому, ни при каких обстоятельствах не говори, что твой муж занимается или занимался криминалом. Если я погибну и ты через десять лет после моей смерти проболтаешься, тебя все равно убьют. Ч к 'Г. м ты невольно не выдала других. А кто, сама подумай, будет растить наших детей, если мы оба погибнем? А? А будет их у нас, м-м... Для начала остановимся на трех. Что ты скажешь?

Таня смущенно засмеялась:

— Не рано ли ты заводишь подобные разговоры?

— В самый раз, А будешь возмущаться, — с шутливой угрозой пообещал он, — так я в первую же после возвращения ночь сделаю тебе такой подарок. Как раз к октябрю одно дите у нас уже будет. А? Кстати, Тань, когда я вернусь, ты переедешь ко мне. А то что такое? Мне надоело звонить тебе, я хочу видеть тебя каждый день.

Слыша такие слова, Тане хотелось плакать от радости. Надо же, и в ее изломанной жизни появился просвет..

На вторую пару они едва не опоздали, влетев в аудиторию в последний момент. Таня заметила, как отвернулся Васин, скрывая усмешку, как переглянулись остальные ребята, как опустили глаза девчонки, пряча зависть. Конечно, ведь в группе не было ни одной, которая не мечтала бы заарканить Матвеева. А он делал вид, что ничего не замечает, что перешептывания за его спиной не имеют к нему отношения, сидел с наивной физиономией прилежного «ботаника».

Это было настоящей сказкой. Таня не видела и не слышала, что происходило вокруг. Склонив голову над тетрадью, она смотрела не на бумагу, а на Сашку, искоса следила за каждым его движением, забыв обо всем остальном. Вот он быстро-быстро покрывает тетрадную страницу каракулями, которые выдает за буквы. Таня никак не могла привыкнуть к тому, что он левша. Вот он на мгновение оторвался от писанины, исподлобья глянул на преподавателя, загнутые вверх ресницы коснулись низких бровей. И как он может думать об учебе после того, как утром произнес эти слова...

Она не провожала его, после института они поехали в кафе — отметить помолвку. Он был еще предупредительнее и нежнее, чем даже несколько дней назад, он смотрел в ее глаза не отрываясь. Таня не могла вспомнить, о чем они говорили, она не только мыслями — всем своим существом была в уже совсем близком августе. А вечером он уехал, обещав звонить ей каждый вечер, и Тане разом все опостылело. Все стало таким пошлым, обыденным. Когда Сашка присутствовал на занятиях, Таня была убеждена, что институт — лучшее место на земле. Теперь удивлялась, что она могла находить интересного в нудных лекциях, что ей могло нравиться в общении с однокурсниками. Какими плоскими, скучными, пресными они были — и девчонки, и парни. Даже Толик Васин, ближайший институтский приятель Матвеева, ничем не выделялся из общей массы. Они все до единого не годились Сашке в подметки, он отличался от них так же, как алмаз от щебенки. Таня пыталась понять, как они могут жить такими примитивными интересами — каждодневной заботой о куске хлеба, стремлением побыстрее получить диплом и избавиться от необ-ходимости ходить на лекции. Они все говорили об одном и том же, они ничем не отличались друг от друга.

Как им не тошно от самих себя? Они были выхолощенными, они боялись одиночества, они сбивалась в кучки. Таня припомнила, что Сашка всегда был занят какими-то важными делами, и ему не становилось скучно одному — он легко находил пищу для ума и занятие для рук. Не то что ее бывшие друзья.

Он не позвонил ей ни в первый, ни во второй вечер. Таня успокаивала себя мыслью, что он может быть загружен делами, и никто не знает, как там у него сложились обстоятельства. Может быть, у него нет возможности позвонить. Криминал — это не турпоездка в соседний город, все может произойти, никто ни от чего не застрахован.

На четвертый день его отсутствия Таня летела в институт, как на крыльях. Ей казалось, что он обязательно приедет, он ведь сам сказал, что намерен отсутствовать всего два-три дня. Но... прошла первая пара, вторая, а его не было. Чуть не плача, Таня подошла к Васину:

— Толик, ты не в курсе, где Матвеев?

Толик воззрился на нее с нескрываемым удивлением:

— А ты что, не знаешь?

— Нет. — У Тани задрожали колени: ей показалось, что Толик скажет ей нечто страшное.

Толик пожал плечами:

— Он в больнице. Четвертые сутки в реанимации.

— Что?! Что с ним? — Она судорожно вцепилась в его рукав.

— Да не ори ты так, — он досадливо поморщился. — Жить будет. Перетравились они всей бригадой. Поехали в кабак, в эту, как ее, «Синюю розу» на Каховке, и отравились. Они еще вовремя спохватились, да и то потому, что Сашка со своей язвой быстро отреагировал. У него кровь горлом

Пошла, его в больницу повезли, а по дороге еще восемь человек свалилось. Сашку сразу в реанимацию — он без сознания был, — остальным кишки промыли и по обычным отделениям рассовали. Пятнадцать человек госпитализировали. «Синюю розу» закрыли менты — помимо наших, еще двадцать три человека в больницу попали. Говорят, отраву какую-то в водке нашли — то ли ртутную соль, то ли еще что...

— Откуда ты это знаешь?

— Мне Мишка, брат его, звонил. Вчера. Говорит, через неделю всех выпишут. Ну, Сашка-то задержится — ему весь желудок разъело.

Нельзя сказать, чтобы Таня успокоилась. Вот как бывает — не успели расстаться, и он едва не погиб. И тут же Таня насторожилась: как он мог оказаться в кабаке, если собирался в другой город? Он и в обычной ситуации почти не пил, тем более — водку. Он ее терпеть не мог. А перед выездами вообще не пил никогда и своим людям запрещал. Это их правило Таня знала хорошо, она не раз об этом слышала.

Видимо, Толик по каким-то причинам врал. Чтобы проверить это предположение, Таня после третьей пары спросила у него, в какой больнице лежит Сашка. Без малейшего смущения Толик ответил, что не имеет понятия, — а зачем ему это знать, если в реанимацию посетителей не пускают?

Неугомонная Таня, вернувшись домой, взяла телефонный справочник и принялась обзванивать больницы. Занятие это оказалось гораздо более длительным, чем она рассчи-тывала, и к одиннадцати часам она обзвонила вс. его двадцать московских больниц. На всякий случай позвонила Соколову, но его не было дома — об этом крайне сухо и неприязненно сообщила девушка Соколова. Таня стала объяснять, что она разыскивает не столько Михаила, сколько Сашку. В трубке некоторое время слышалось только гуканье ребенка, которого Ирина держала на руках (они не были женаты, но прошлым летом у них родился сын Славка, и они жили вместе), а затем она зло ответила: «Я не справочное бюро». И положила трубку. Таня больше ей не звонила.

На следующий день она не поехала в институт, с самого утра методично обзванивая больницы. Как она и подозревала, ни в одной из них такого пациента не оказалось. Были однофамильцы, были люди с похожими фамилиями, но Сашки Матвеева среди них не нашлось. «Ну, Васин...» Таня еле сдерживала гнев. Зачем, спрашивается, он врал, да еще и так нахально? Однако стало ясно, что с Сашкой произошло что-то неладное. Таня заметалась, придумывая способ срочно узнать правду. Попробовать выследить кого-нибудь из Сашкиной команды? Не годится. Во-первых, она обещала не делать этого, во-вторых, могло оказаться и так, что Сашка сам — из соображений «производственной необхо-димости» — ввел Васина в заблуждение, и Таня, начав слишком рьяные поиски, рискует нарушить его планы.

Ее раздумья прервал телефонный звонок. Она мгновенно, схватила трубку, с отчаянной надеждой спросила:

— Да?

Нет, ее надеждам не было суждено оправдаться.

— Привет, Тань. Это Толик Васин. Ты чего сегодня прогуляла?

Его радостный тон вызывал у Тани настоящее отвращение.

— Не прогуляла, а всего лишь плохо себя чувствую.

— Понятно. К понедельнику оклемаешься?

— Не знаю. А что?

— Меня попросили кое-что передать тебе.

— Что? — Танины надежды возродились.

— Мне вчера вечером Соколов звонил. Я специально для тебя спросил, где они валяются. В 7-й градской.

— Не может быть! Я звонила туда, там нет Матвеева!

— Все правильно. В приемном покое документы перепутали, и он под другой фамилией лежит. Но он там, и Соколов там же, я разговаривал с ним. Сашка пришел в себя, но слаб, как котенок, даже голову от подушки оторвать не может — много крови потерял. Говорить тоже не может — ему зондом все горло ободрали. Только глазами хлопает. Его через неделю уже в обычное отделение из реанимации переведут. А Соколова выписывают в понедельник. Он тебе записку написал, просил передать.

Таня тихо плакала, сидя у телефона. Угораздило же ее влюбиться в рэкетира, и был бы он просто рэкетиром, так ведь Сашка, которого она помнила еще курносым мальчишкой, Сашка, чьи глаза всегда были наивно-честными, оказался лидером ясеневской группировки.

Лежит себе в больнице, а она что только не передумала за эти несколько дней! То ей казалось, что его арестовали, то — что убили. И так будет продолжаться до конца жизни: он будет уезжать, а она — сходить с ума от беспокойства. Странно, до откровенного объяснения между ними она так не нервничала. Может быть, потому, что раньше не пред-ставляла себе отчетливо всех опасностей, которыми была наполнена его жизнь. А с другой стороны, ей даже немного нравилось это волнение — ей есть за кого переживать. А какое наслаждение приносят встречи после всех тревог и страхов!

В субботу с самого утра она занялась уборкой. Наверное, еще ни разу она не выполняла эти нехитрые обязанности с таким рвением. Она стремилась ни на секунду не оставаться без дела, ветром носилась по квартире, не позволяя себе даже передышки. Мать, понаблюдав за ней, подошла, когда Таня стирала белье, как бы между прочим заметила:

— Что-то Саша перестал звонить. То телефон обрывал, то пропал.

— Он в больнице, — откликнулась Таня.

— Как же это его угораздило? — недоверчиво спросила мать. — А почему ты его не навещаешь?

— А к нему не пускают. Вот когда его переведут из реанимации в обычное отделение, тогда поеду.

— Он в реанимации?

— Ага. Отравился чем-то, а у него язва желудка - одну операцию уже перенес. Четверо суток без сознания был, только вчера в себя пришел. Еле откачали.

— Интересные вещи ты говоришь. Он не похож на язвенника. По-моему, уж чем-чем, а здоровьем его Бог не обидел. Скажешь тоже — язва. — Мать насмешливо фыркнула. — Была бы незалеченная язва, он бы на строжайшей диете сидел, и никаких занятий спортом. И в больнице бы минимум раз в год по два месяца валялся. А он ест все подряд — и на боли, заметь, не жалуется — в том числе и острую пищу, от которой любой язвенник загнулся бы. И со спортом в большой дружбе. Чем он занимается? Карате, кажется? И разряд имеет?

— Рукопашным боем, — раздраженно ответила Таня.

Сашка не нравился ее матери, и Таня бесилась, когда

Мать начинала копаться в его недостатках и придираться к словам, выискивая ложь.

— Рукопашным боем, — задумчиво повторила мать. — Стало быть, уличную драку возвели в статус вида спорта. Танечка, ты хоть раз задумывалась, куда наносят удары в драке? Многие удары нацелены в живот. С язвой желудка один удар средней силы сделал бы его безнадежным инвалидом.

— Послушай, мам, ну какая тебе разница, чем он болен и в чем это выражается?

— Жалко мне тебя. Девка красивая, не тупица, а отравила себе всю жизнь, связавшись с этим красавчиком. Открой глаза, сними ты свои розовые очки. Сколько лет ты за ним бегаешь? Пять лет. И все это время он то к тебе, то от тебя. Поиграл — ушел к другой, та его пошлет к чертовой матери — он опять к тебе. И так будет до бесконечности. Не любит он тебя и никогда не любил. И не нужна ты ему по-настоящему. Чего ты ждешь? Того, что через пару лет он женится, а тебя про запас оставит? Так и будешь всю жизнь его любовницей на черный день.

Таня выпрямилась, решительно завернула водопроводные краны и с нескрываемым торжеством ответила:

— К твоему сведению, мама, жениться он намерен на мне. И не через пару лет, а в августе этого года. Он сделал мне предложение неделю назад. В августе мы поженимся, а в сентябре уезжаем за границу.

— Ах, даже так...

Усевшись на край ванны, Таня принялась рассказывать. И то, что он не женился раньше только потому, что считал себя неспособным обеспечить семью, и то, что они восемь месяцев будут жить в Германии, пока он будет стажироваться. И то, что перед этим они поедут в Швейцарию — в свадебное путешествие. А под конец добавила, что он войдет в совет директоров ЦМР, а потом, возможно, и президентом компании станет (вот это уже были не его слова, а Танины мечты). Но мама недоверчиво рассмеялась:

— Ох, ну и мастер же он сказки рассказывать! А ты, как Маня-колхозница, уши развесила и веришь ему. Значит, полгода назад он был нищим — по его собственному при-

Знанию, — а теперь у него нашлись деньги и на жену, и на свадьбу, и даже на Швейцарию. Ты не подумала, что восемь месяцев стажировки за границей стоят очень недешево? За него, возможно, какая-то фирма будет платить, а за тебя? Он раскошелится? Красиво как получается — прям как в кино. То нищий, то на него с неба миллионы сваливаются. И насчет ТЛМР я сомневаюсь. Это российско-американское СП, и почему он будет стажироваться в Германии, а не в США, непонятно. На директорское кресло замахнулся, ждут его, видите ли, там. Танечка, да в эту компанию уборщицей невозможно устроиться! Ты газеты не читаешь, а напрасно: про эту компанию и до ее официального открытия, и сейчас ой как много пишут! Это предприятие для элиты. Специалисты там получают огромные деньги, но эти специалисты — из числа тех, кто свое дело знает от корки до корки, кто имеет богатейшую практику, кто зарекомендовал себя прекрасной работой в других местах. Понимаешь? Попасть туда труднее, чем в Кремль. А по твоим словам получается, что человек, только что окончивший институт, пусть и с красным дипломом, сразу попадает в число не просто рабочих, а руководителей.

Таня повернулась спиной к ней, покусывая с досады губы. Матери ничего не докажешь, и спорить не рекомендуется: она недавно выписалась из больницы, ее нельзя было нервировать. Таня многое могла бы сказать, многое накипело в душе, но в этом доме никто никогда не позволял себе говорить откровенно. Мать была психически больна, периоды ремиссии становились все короче, лекарства она принимала горстями, и, хочешь не хочешь, Таня с отцом вынуждены были учитывать это.

Она молила Бога, чтобы Сашка побыстрее выписался из больницы, чтобы уйти к нему навсегда. Там была настоящая, кипучая жизнь, там можно говорить то, что думаешь, там не было настороженности, как в палате психиатрической больницы. Она старалась не думать об этом, мать все-таки не виновата в своей болезни, но она устала. Конечно, это плохо, что она тяготилась матерью, но Тане было всего-то двадцать два года, и ее душила беспросветность собственной жизни.

Перед матерью она испытывала чувство вины. Та болела уже больше десяти лет, отец, жался ее и дочь, не разводился, но они давно стали чужими друг другу и даже спали в разных комнатах. Отец и мать почти не разговаривали между собой, отец мало находился дома — у него было две работы, вечерами и по выходным он торчал в каком-то ко-оперативе. Он был готов работать и в трех местах, лишь бы не проводить тягучие и нудные вечера наедине с больной женой. Женщина понимала, что давно стала обузой для не такого уж и старого мужа, она была благодарна ему за видимость семейных отношений, за то, что он навещает ее в больнице и с присущей ему тактичностью избегает «больничных» тем в разговорах. Она жила иллюзиями, давно смирилась с непрочностью своего мирка и старалась не заглядывать в будущее — ничего, кроме унылой больничной койки,„там не было.

Фактически семья давно развалилась. Каждый из троих жил обособленной жизнью, не доверяясь другому. Таня еще как-то пыталась сохранить теплоту отношений, скрасить одиночество матери, потому что отец возвращался на ночь домой, похоже, только из вежливости. Тане казалось, что мать ревнует ее к Сашке — он ведь мог забрать дочь, последнюю радость и утешение бедной женщины. Но не могла же Таня всю жизнь провести сиделкой у постели матери! Ее тянуло к молодым, она любила и была любима, она хотела иметь свою семью и растить своих детей. Она вовсе не собиралась жить прошлым, быть до конца привязанной к несчастной и фактически никому не нужной женщине. Сашка, который всего на полгода старше ее и казался чуть ли не взрослее ее отца, обещал ей красивое будущее. Можно ли осуждать ее за то, что она не отказалась от выполнения своей мечты ради исполнения долга перед матерью?

Таня стирала; мать не уходила, стояла и молча смотрела на нее. Таня не выдержала:

— Мам, почему тебе Сашка так не нравится? Что ты вечно ищешь изъяны в нем?

— Он не пара тебе.

— Да? Он что, хуже других? Или я хуже, я ему не подхожу?

— Таня, поверь, я редко ошибаюсь в людях. Он очень нехороший человек.

— Почему это?

— Он эгоист, но это не так страшно по сравнению с остальным. Он двуличен, считается только со своими прихотями, он способен на любую ложь и подлость, лишь бы добиться своего. Ему хочется быть центром вселенной, но он презирает эту вселенную. Он не задумывается, причиняют ли его действия боль окружающим и насколько сильна эта боль. Если он дорвется до власти, он будет ломать и калечить судьбы окружающих. В нем нет ни жалости, ни чуткости, ни душевности, он недобрый человек. Ты будешь очень и очень несчастна с ним.

— Брось ты, мам. Ты не знаешь его так, как я.

— Таких людей видно сразу, и степень знакомства не играет роли. Мне со стороны заметно многое такое, чего ты не видишь. Он лицемер, он говорит с тобой, уверяя, что любит тебя, а смотрит с одинаковым выражением лица что на тебя, что на стену. В его внутреннем мире ты ничего не значишь, ты даже не имеешь статуса личности. Ты для него не человек, а какое-нибудь насекомое или вещь. И взгляд у него...

— Какой же? — с вызовом спросила Таня.

— Знаешь, бывают люди, которые посмотрят на тебя — и на душе теплее станет. Взгляд у них светлый, доброжелательный. Большинство людей равнодушный к себе, и к

(другим, и взгляд у них пустой. А у Саши взгляд тяжелый, темный. Он вроде бы такой общительный, открытый, а глаза у него будто темными очками спрятаны. Не хочет он, чтобы кто-то догадался о его мыслях, боится, что кто-то в душу ему может заглянуть. Он лжет с таким видом, будто абсолютно искренен, и смеется, когда видит, что ему поверили. Он издевается над всеми, он топчет людей. Все святое в людях достойно лишь его едкой насмешки.

— Нет, мам, вот тут ты не права. Ты терпеть не можешь врачей, а у Сашки есть общая с ними черта — он циничен. Циники не издеваются, они говорят неприкрашенную правду. Совершенно верно, все циники в какой-то мере безжалостны и бездушны — они не думают, насколько другим неприятно слышать правду о себе. И Сашку ты не любишь именно потому, что он в твоем представлении ассоциируется с психиатрами. А что? Они тоже не говорят правды своим пациентам, не посвящают их в свои планы, не доверяют им. Иногда и лгут. Что, не так?

Мать резко повернулась и ушла, а Таня, остыв, сообразила, как больно она ударила по чувствам матери в запале. Ей стало ужасно стыдно, но сказанного не воротишь, и Таня еще не успокоилась настолько, чтобы просить прощения.

Была одна вещь, которую Таня не могла простить матери. Ругала себя, но не могла. Когда Сашка на втором курсе женился и Таня увидела обручальное кольцо на его руке, она пыталась отравиться. Ее откачали в обычной больнице, и все закончилось бы семью днями пребывания в обществе медиков, если бы не мама... Она пришла к заведующему отделением, сообщила, что больна сама и переживает за психическое здоровье дочери. Кончилась беседа тем, что Таню отправили на полуторамесячное «обследование» в психиатрическую больницу. Каким образом ее обследовали, она так и не поняла, потому что все встречи с врачами ограничивались трехминутными беседами с лечащим врачом во время обхода и оброненными мимоходом приветствиями заведующего. Все остальное время ее пичкали огромным количеством таблеток, даже названия которых медсестры отказывались ей сообщить. Неусыпный контроль санитаров — они днем и ночью следили за каждым вздохом шестидесяти пациенток отделения. Все по расписанию — подъем, уборка, завтрак, «общественно-полезный труд» (конверты для сухих супов вручную клеили), прогулки, на которые Таню не выпускали — боялись, что удерет. Затем обед, послеобеденный сон, полдник, просмотр телевизионных программ (в специальной комнате и по особому разрешению врача), ужин, сон. В своей одежде ходить запрещалось, ей выдали убогий безразмерный халат, хлопчатобумажные чулки без пояса и резинок и кирзовые шлепанцы. Посещения больных неродными людьми не разрешались, звонить домой можно было только с позволения врача и не чаще раза в неделю, внеплановые разго-воры с врачом допускались только с санкции медсестры... Сигареты — и те по счету выдавали (при себе нельзя было держать ни сигареты, ни спички). Таня долго не могла привыкнуть к этому заключению, мало чем разнившемуся с тюремным — вплоть до того, что в палатах всю ночь горели красные контрольные лампы, — к тому, что она внезапно лишилась всех человеческих прав, но в конце концов

Смирилась. И из больницы она вышла с тем же диагнозом, который был у ее матери, хотя у Тани никогда не было ни галлюцинаций, ни даже беспричинной депрессии.

Только к вечеру она заговорила с матерью, но та отвечала сухо и неохотно. Потом пришел с работы отец, мать почти сразу же легла спать. А Тане в ту ночь было не до сна. Странное предчувствие угнетало ее; она вертелась с боку на бок, считала до тысячи, но сон не шел к ней.

В коридоре тихо звякнул телефон. Таня вскинулась — кому не спится без четверти два ночи? — сдернула трубку. Кто-то хулиганил, потому что ответом Таниному «алле» была гробовая тишина. Пожав плечами, она вновь забралась под одеяло и тут сообразила, что же ей показалось неестественным в словах Васина.

Язва. Язва желудка. Мать тысячу раз права, говоря, что Сашка не похож на язвенника. Он и не был им — та его «операция» на втором курсе на деле являлась сквозным ог-нестрельным ранением. Таня знала это, но так привыкла врать, что уже сама себя убедила во лжи. Но язвы-то не было! Каким образом тогда он очутился в реанимации, ведь он не мог отравиться сильнее остальных... Что-то здесь неувязочка получается. Впрочем, что переживать? Все выяснится в понедельник, когда из больницы выйдет Соколов.

А в воскресенье выяснилось, что ей нечем заняться. Все домашние дела она переделала накануне, и безделье в ожидании понедельника портило ей настроение. День тянулся мучительно медленно, минуты текли, как вязкий сироп, — лениво, нехотя. Поэтому незваный гость, явившийся вечером, оказался кстати.

Таня познакомилась с ним не так давно, звали его Витей, он был ужасно забавным, и с ним было весело. С ним можно было болтать на любые темы без всякого стеснения, как с лучшей подружкой. Буквально с первой встречи у Тани установились такие отношения с ним, как будто они были знакомы много лет. Единственное, что слегка напрягало Таню, — она как-то по глухой пьяни сболтнула лишнее о Сашке и опасалась за последствия своей разговорчивости. Но Витька выглядел обычным лохом, и она надеялась, что пьяные откровения сойдут ей с рук.

Витька поудобнее устроился в кресле (поудобнее у него называлось сесть по-турецки, чтобы острые тощие колен

Ки торчали выше ушей), дождался, пока она плотно притворит дверь в комнату, и заметил:

— Ты здорово похорошела за те полтора месяца, что я тебя не видел.

— Хотелось бы верить, — вздохнула Таня. До красоты ли ей было, если Сашка лежал в больнице?

— Рада, наверное, — сделал совершенно необъяснимый вывод Витька.

— Чему?

— То есть? — не понял Витька.

— Чему мне радоваться? Одни проблемы.

— Да ладно! От такой угрозы тебя судьба избавила, а ты кислую морду строишь.

— От какой угрозы? Вить, я тебя что-то не понимаю.

— Ну, ты боялась этого, как его... — Витька прищелкнул пальцами. — А, Цезаря! Все вспоминал, что он за император — Цезарь или Наполеон?

— Я не боялась его.

— Ну, ты врать здорова! А кто бумажки на него собирал?

— Это для другого дела. Вовсе не для того, чтобы защититься.

— Ладно, твое дело. А где, кстати, ты их держишь? Все еще дома?

— Много будешь знать — не своей смертью помрешь, — отрезала Таня. — И забудь про них. Ты их не видел, и мало ли чего я могла спьяну наболтать?

— Ну да, — ухмыльнулся Витька. — А я тоже пьян был и ничего не помню. Может, мне это все приснилось. Это мы в первом классе проходили, урок такой у нас был — «ничего не видел, ничего не слышал» называется. И от природы я вообще глухонемой. У меня местечко есть на примете, надежнее не придумаешь, поэтому я и спросил.

— Спасибо за заботу, но этих фотографий больше нет, я их сожгла. И отвяжись от меня.

— А я и не привязывался, это вообще не мое собачье дело. Чего ты ко мне пристала? Кстати, ты с ними рисковала влететь очень и очень круто. Если бы он пронюхал про такие дела, тебе пришлось бы гроб заказывать. Для себя.

— Ему на это наплевать.

— Сейчас — конечно. Сейчас ему на все наплевать.

Тане эта реплика показалась странной.

— Да, ему не позавидуешь. Четверо суток в реанимации, и неизвестно, сколько придется еще пролежать.

— В какой больнице?! — Витька даже глаза вытаращил. — Он в больнице?

— Ну да.

Витька погрузился в размышления. Выражение лица у него было такое, какое могло быть у компьютера, которому загадали детскую загадку «А и Б сидели на трубе». Казалось, еще немного, и у него из ушей пар повалит. В конце концов он выдал:

— А кого тогда похоронили на этой неделе?

— Понятия не имею.

— Черт возьми, ведь шум был на всю Москву. Может, мы с тобой о разных Цезарях говорим? Но все твердят, что грохнули именно Кровавого Цезаря, главаря ясеневских...

Таня тихо осела. Нет, только не это...

— Самое интересное, я видел его могилу, — разглагольствовал Витька. — На Щербинке. На могиле цветов больше, чем на рынке перед Восьмым марта. И надгробие уже поставили, надпись из чистого золота, не латунь там какая - то. Я и имя запомнил — Матвеев Александр Сергеевич, родился 11 мая 1969 года, умер...

Тане показалось, что она закричала, но крик прозвучал только в ее голове. Горло не слушалось ее, и наружу вырвался лишь хриплый шепот: «Нет...» Из закрытых глаз полились слезы, на какое-то время она перестала воспринимать окружающий мир. Сбылись-таки ее самые черные предчувствия... Как глупо, как неожиданно, ведь все складывалось так чудесно. Значит, та ночь была последней, самой последней. Больше этого не повторится — он умер. Он навсегда ушел, его не вернешь, как трудно это принять, какое это ужасное слово — «навсегда»...

Витька покинул свое кресло, сидел рядом, гладил ее по руке и обеспокоенно спрашивал: «Тань, ты че?» Знал бы он, ЧТО сказал, понимал бы он, КЕМ был Сашка для Тани.,. Витька выскочил, через некоторое время вернулся с флакончиком валерьянки и стаканом воды, накапал.

— Танюш, на, выпей.

— Не надо, — отказывалась она. Зачем ей успокаиваться, если случилось худшее?

— Танечка, я тебя очень прошу, выпей! — Витька сам чуть не плакал, суетился вокруг нее, уговаривал.

Устав от его просьб, она сдалась. Витька сидел расстроенный и старался не смотреть ей в глаза.

— Тань, прости, я не думал... Блин, я не знал, что ты так к нему относишься... Я-то думал...

— Прекрати. Ты здесь ни при чем. Не ты же его убил. — Она помолчала, потом тихо спросила: — Как?

— Точно никто не знает. Мне мент знакомый в общих чертах рассказал. Там большая игра была. Его расстреляли у собственной входной двери, восемь пуль всадили, и пистолет бросили рядом. Заказное убийство. При нем самом менты пушку нашли и кучу всего такого, от чего весь уголовный розыск на уши встал. В квартире обыск был, а там... В общем, предполагают, что он собирался обложить данью 11МР, влез в политические дрязги, успел отравить жизнь авторитетам повыше себя, запугал пол-Москвы... И в конце концов его убрали, потому что он всем надоел и к тому же подкопался под кого-то такого, к кому подступать еще ни у кого наглости не ХЕатало. Менты считают, что его убрали из-за наездов на 11МР, потому что только там люди располагают такими политическими связями. 11МР отпирается, говорит, что ничего подобного, даже награду за данные об убийце пообещала. Ясеневские, которых менты хотят основательно потрепать — благо все данные о команде теперь на Петровке есть, — снялись с хат, попрятались и пообещали: если хоть кто-то ляпнет ментам о бизнесе Цезаря — резня будет похлеще прошлогодней. Короче, всем, кто что - то знал, после этого заявления резко отшибло память. И тоже бешеные бабки за имя киллера предлагают, как и ТГМР. Никто толком не знает, с какой стороны «заказ» пришел — то ли его люди с 1ШР устранили, а плата за данные об убийстве — обычный блеф, то ли кто-то из воров в законе распорядился избавиться от беспределыцика, то ли ни те, ни другие, а кто-то третий. Одна путаница.

Боже, как все это жутко... И как похоже на Сашку — он вечно был замешан во всех мыслимых интригах. Он был слишком молод для того, чтобы с ним считались, и его признавали только тогда, когда он наносил неожиданный удар. Ему приходилось нагло плевать на все законы и понятия, на всякую субординацию (если этот термин приме

Ним к криминалу) — хотя бы для того, чтобы его заметили. И вот — не только заметили, но и на мушку взяли... И выстрелили... Невольно Таня представила его себе — окро-вавленный, он упал на ступеньки, а убийца все стрелял и стрелял... Она содрогнулась, в горле встал плотный комок. И, чтобы как-то отвлечь свое воображение от страшной картины, она выдавила из себя:

— Ты-то как?

— Да я-то нормально. Вот, на работу устроился... Программистом...

Он отвечал машинально, совершенно удрученный Та - ниной реакцией. Он не собирался причинить ей боль и теперь чувствовал себя едва ли не виновником гибели Саш-ки. Сникнув окончательно, он скомканно и торопливо распрощался и ушел.

Таня впала в прострацию. Что-то вокруг происходило, она это видела, как-то участвовала в этом, но ничего не понимала. После Витькиного ухода в комнату заглянула мать, села рядом, обняла, начала говорить что-то ласковое. Таня, кажется, даже отвечала — невпопад и какую-то ерунду. Мать пыталась вытянуть из нее, что произошло, и этот вопрос был единственным, четко дошедшим до сознания девушки. Неестественно ровно она сказала: «Сашка умер». Потом вспомнила, какие наставления он ей давал — правду о нем нельзя выдавать даже после его смерти, — и на всякий случай добавила: «В больнице». Мать заплакала, но она жалела не его, а свою дочь. Она просила прощения, почему-то считала себя виноватой за сцену накануне. Таня кивала, говорила ничего не значащие слова. Ей хотелось, чтобы ее оставили одну, в покое, чтобы никто не лез к ней, не пытался разделить ее горе.

Что значила ее ссора с матерью по сравнению со смертью Сашки? Все бывает, говорила и думала Таня. Поссорились из-за пустяка, это ерунда. Все бывает. Только мертвые не воскресают. Это всегда так — утром видишь человека, смотришь в его глаза, потом говоришь: «До встречи». А через несколько часов его нет. Как это — нет? Ведь только что был, только что смеялся, только что ты целовалась с ним, и сразу — пустота. Будто и не было его вовсе. Утром сидел на лекциях, забавно царапал что-то левой рукой в тетрадке, поддразнивая, показывал язык Васину, а вечером

Уже лежал на лестничной площадке. Утром строил грандиозные планы на жизнь, которая оборвалась этим же вечером. Как нелепо...

Таня вспоминала, как он смеялся... Он вечно все делал на ходу, вечно был страшно занят, вечно разрывался на части между своими проблемами. Сколько раз бывало, что она уговорит его сходить куда-нибудь вечером, а когда они спускаются из аудитории в раздевалку, то там их уже ждет Сашкин приятель Валера, глядит на него невинно-вопро - шающим взглядом. «Извини, Танюша, сегодня ничего не получится», — говорит Матвеев... Дело превыше всего — это было основное правило его жизни.

Он ничего не боялся; Таня много раз видела, как он и Васин устраивали турниры в спортзале, это было очень красиво и совсем не похоже на бой — диковинный танец, и только. А потом к ней недалеко от его дома прицепилась компания придурков, хотели куда-то затащить, и Таня увидела его другим — таким, каким он был в деле. Он, и с ним еще трое его ребят, заметили ее издали, подбежали, и на их; лицах ясно было написано желание не разогнать, а убить тех подонков. И танец стал поединком; Таня помнила, как она удивилась, — Сашка выбросил руку вперед, кулак едва коснулся груди парня, державшего ее за волосы, и парень рухнул на колени. Кто-то выстрелил, а у Валеры в руке блеснула финка. Таня впервые увидела, как человек получает удар ножом. Валера сделал движение плечом, парень шагнул к нему... Блеск ледяных прищуренных глаз, неприятный хлюпающий звук, будто хлопнули ладонью по поверхности вязкой жидкости, и нож по рукоятку ушел под ребра... Валера с усилием выдернул лезвие, кровь была не красная, как у раненых в фильмах, а черная, густая, как сироп. Парень упал, а Сашка сквозь зубы процедил: «8еЬг §иЬ... Таня только потом узнала что приставшие к ней идиоты были бандитами и наркоманами. Настолько страшными, что брали их менты вместе с мафией.

Мафия. Красивое слово. И Сашка тоже был очень красивым. Красивым до жути, жестоким и ласковым, фанатично преданным делу и нежным... Как такие немыслимые противоположности уживались в кем, непонятно. Будто не один это был человек, а два. Два в одном, он совмещал в себе все достоинства и все пороки людские. «Они еще на

Хлебаются горя с ним, — сказал о нем один человек. — Они еще наплачутся. Когда-то они измывались над ним, он еще поломает им хребты». Кто были эти «они», Таня так никогда и не узнала. Может быть, это те, кто подослал к нему убийц. Может, «они» — это был весь мир. Сказать точно мог только Сашка.

Она старалась представить его таким, каким он бывал в лучшие моменты жизни, но помимо воли перед глазами вставала другая картина, которой она не видела, но которая прочно завладела ее воображением. Вот приезжает лифт, Сашка выходит, звеня ключами. А по лестнице медленно поднимается убийца — бесшумно, пистолет на изготовку, палец на спусковом крючке... Сашка открывает замок на внешней двери, и в этот момент — грохот, боль, кровь. Он сползает по стене вниз, судорожно вцепившись длинными пальцами в косяк двери, будто пытаясь устоять, и уже понимает — это смерть... Распростертое тело, черные волосы, слипшиеся от крови, и уходит по капле жизнь. Равнодушные руки переворачивают мертвое тело, чей-то голос говорит: «Готов», а скрывшийся бесследно киллер шепчет «Ше11 допе» и мысленно прикидывает, как он рас-порядится деньгами, полученными за убийство. Чьи-то руки выворачивают наизнанку карманы убитого в поисках документов...

Телефонный звонок. Сначала Таня подумала — показалось. Оторвала голову от подушки, прислушалась. Второй звонок в тишине спящей квартиры прозвучал требовательно и нахально. Таня подскочила к аппарату, сняла трубку: - Да?

Молчание.

— Я слушаю вас.

Тишина. Слова тонут, как в тумане.

— Я внимательно вас слушаю, — зло повторила Таня.

Ноль внимания. Будто там ее не слышали.

— Не надо хулиганить по ночам, — сказала Таня и повесила трубку.

Наверное, ничего более глупого сказать было нельзя, мимоходом подумала она. На всякий случай постояла у телефона — может, шутники не угомонились, еще разок по-звонят? Звонков не было; поежившись — в коридоре сквозило, — Таня отправилась в постель. Посмотрела на часы — без десяти два ночи. И замерла — «немой» звонок в то же время, что и прошлой ночью. Ей стало немного не по себе, в голову почему-то полезли нехорошие мысли. А что, если убийцы считают ее опасной свидетельницей и начали охоту за ней?

Уснула она только под утро. И проснулась от мутного кошмара: ей снилось, что они в тот момент были вместе, Сашка упал, а она обернулась. Там стоял Витька и, хохоча, целился в нее из большого пластмассового пугача. Тане стало жутко, она метнулась в сторону, но мертвый Сашка крепко схватил ее за ноги, закричал: «Мы умрем вместе —, ты же хотела быть со мной». Она вырывалась, Витька приближался, а она никак не могла проснуться... В ужасе, в ледяном поту, со слезами на глазах она села на кровати, отчаянно мотая головой — чтобы быстрее сбросить с себя остатки липкого сна. Все понятно — одеяло намоталось на ноги, поэтому она и не могла вырваться из Сашкиных рук во сне.

Спать ей больше не хотелось. Она поднялась, с неохотой начала собираться в институт. Может, не ходить? Как это, наверное, тяжело — молчать и делать вид, что все нормально. Лгун Васин с идиотским весельем опять начнет убеждать ее, что Сашка в больнице, и ей будет очень хотеться ему верить, но через правду не перешагнешь... Нет, надо ехать - он должен передать записку Соколова. Да, хорошо бы с ними встретиться — с Мишкой, с Валерой. От них не надо таиться, с ними не надо притворяться, они испытывают те же чувства, что и Таня, — ведь они потеряли самого близкого друга.

На первой паре Васина не было. Таня решила, что если он не появится и на второй, то с третьей она сбежит. Но вот и вторая пара прошла, а Толика не было. Несмотря на нестерпимое желание побыстрее отделаться от шумных однокурсников и уединиться в маленькой комнатке у себя дома, Таня ждала. И ожидание оказалось не напрасным — Толик соизволил явиться. С красными от предвесеннего сырого ветра щеками, улыбка — до ушей... Как же было омерзительно его оживление. Он протолкался к Тане, взял под локоть, отвел в сторону. Таня хотела отойти еще дальше, чтобы никто не слышат их разговора, но Толик упорно

Не понимал ее намеков. Он стоял, копался в карманах и растерянно приговаривал:

— Куда же я ее дел? Точно помню, что не оставил дома... Или оставил?

— Толик, в какой больнице они лежат? — тихо спросила Таня.

— В седьмой, я же тебе уже говорил.

— Ага. И Сашка в реанимации. С язвой желудка, которой — тебе это известно не хуже меня — у него никогда не было.

Толик удивленно воззрился на нее.

— Я тебе сказал то, что услышал от Соколова. Ему, наверное, лучше известно, чем болеет Матвеев.

Он говорил громко, не стесняясь, и Таня одернула его:

— Потише, не ори так. И ты Матвеева не видел, да?

— Нет, к нему же не пускают. Мишку видел, а Матвеева — нет.

— Но он же умер!

Толик вытаращил глаза.

— Кто тебе это сказал?!

— Да слухом земля полнится. Вся Москва неделю только об этом и говорит. — Стремясь уличить Васина во лжи, Таня для убедительности приврала сама.

— Не знаю. — Толик смутился, отвел глаза, чем еще больше укрепил Танины подозрения. — Я ничего такого не слышал. Да ну, Тань, этого не может быть. Кто он такой, чтобы о нем вся Москва трепалась? Добро бы политик был, или журналист, или спортсмен, а то — студент. Потом, не станет же Соколов врать!

К ним подошла Лика Колесникова, которой Толик последнее время усиленно строил глазки, взяла его под руку, осведомилась:

— О чем это вы секретничаете?

Не успела Таня и рта раскрыть, как Васин ляпнул:

— Какие секреты... Матвеев в больницу загремел, а Та - нюха почему-то решила, что он умер. Да еще говорит, что об этом вся Москва знает.

— Я не знаю, — елейным голоском пропела Лика. — Уже не вся.

— Ты понимаешь, о чем я говорю, — сказала Таня.

— Да ничего я не понимаю! — взорвался Толик.

На шум подошли еще две девчонки — Светка Никитина и Кира Левина. Таня ненавидела их с первого курса — что Лика, что Светка с Кирой были самыми большими сплетницами в институте.

— Давайте по порядку, — распорядилась Лика. — Матвеев все-таки в нашей группе учится, так что это не одной Кудрявцевой касается. — Она метнула в Танину сторону насмешливый взгляд из-под отягощенных французской тушью ресниц. — Итак, Матвеев в больнице. Или умер.

— Как — умер? — ахнула Кира.

События принимали нежелательный оборот. Таня хотела уйти, но Светка властно удержала ее. Лика продолжала:

— Это Кудрявцева так говорит. А с чего вы вообще все это взяли? Может, он прогуливает? Или опять в командировку поехал?

— Он сейчас не работает, — сказала Таня.

— Работает, дорогуша, — вставила Светка. — Это даже я знаю. По трудовому соглашению, уже год. Девчонки, между прочим, не кем-то, а старшим менеджером, и знаете где? Я почему знаю — мой парень в деловом плане очень Сашку интересовал. Я их знакомила.

— Это не важно, — перебила Лика. — Вернемся к основному вопросу. Начнем вот с чего: кто-нибудь за последнюю неделю видел Матвеева? — Она обернулась к группе и повторила вопрос.

Теперь стало еще хуже, потому что их обступила вся группа. Все толкались и переспрашивали, что произошло. Матвеева, естественно, никто не видел.

— Тихо, — сказал Толик. — Мне в прошлый вторник звонил брат Матвеева, и он сказал, что Сашка в больнице. Я думаю, после новогодней дискотеки его брата запомнили все.

Да уж, пара была еще та. И номера они откалывали такие, что внимание на них обратили все. А как они танцевали рок-н-ролл с девчонкой со второго курса! Та была профессиональной танцовщицей, но на их фоне смотрелась куда слабее...

— Вот поэтому я и уверен, что Матвеев в больнице. А Таня говорит, что он умер. Откуда у нее такие данные, не имею ни малейшего понятия.

— Да слушайте вы ее больше! — неожиданно встрял

Лешка Акимов. — Она на втором курсе нас всех на свадьбу уже приглашала, и что? Матвеев-то женился, да только его жену вовсе не Таней звали. Зато Таня два месяца в психушке «отдыхала». И в этом году опять то же самое будет, вот увидите. Опять Таня за него замуж собралась, только на этот раз у нее крыша в другую сторону съехала!

— Заткнись! — крикнула Таня. — Это тебя не касается! Не твое дело, где я «отдыхала»! Я в твою жизнь не лезу и не сообщаю всем, сколько раз ты от гонореи лечился!

Скандал... Гнусный, мерзкий, с самыми низменными высказываниями, когда двое говорят друг другу гадости, а остальные с упоением слушают их.

— Знаешь, что я тебе скажу? — Акимов, всегда отличавшийся хамским поведением, вылез вперед. — Матвеев просто дурак, что не посылает тебя открытым текстом куда подальше. Мы-то знаем, что там у вас за свадьбы. Я в двух шагах от него живу и его подружку знаю прекрасно. А ты просто свихнулась на этой почве, вбила себе в голову, что он без ума от тебя. Ты достала его так, что он сейчас лежит в больнице и радуется, что хоть пару недель от тебя отдохнет! Ты сама ненормальная, а теперь пытаешься сделать нас такими. Прихожу я как-то в деканат, — с гадкой усмешкой начал рассказывать он, - сидит там ее мать и просит декана помягче относиться к ее дочери, потому что она больна... не гонореей, всего-навсего шизофренией. А потом ее мама долго расспрашивала меня, что за такое чудовище Матвеев, который не хочет жениться на ее больной дочери...

Дальше Таня слушать уже не могла. Схватив сумку и не обращая внимания на льющиеся слезы, она продралась наружу и побежала к лестнице. Ее трясло от гнева, от бессильной злости, мысли путались, она только всхлипывала. Внизу, в раздевалке, ее догнал Васин. Пряча глаза и неуверенно переминаясь с ноги на ногу, он протянул Тане сложенный вчетверо листок бумаги.

— Держи, я еле нашел ее.

— Что это? — ощетинилась Таня.

— Записка Соколова. — Он помолчал, потом нерешительно добавил: — Извини, Тань, такая безобразная сцена вышла... Акимов, конечно, сволочь, с этим никто не спорит...

— Да чего уж там, — пренебрежительно ответила она. — Я ж Шизофреничка, я больная, об этом можно и нужно орать на весь институт. А все, что я говорю, это бред. Толь-ко Акимов, да и не только он, почему-то не вспоминает об этом на экзаменах, когда «шпору» просит. И когда я ему с курсовым помогала, он тоже обращался со мной вежливо и не помнил, что я сумасшедшая.

— Это все так, Тань, но... Сашка действительно в больнице. Не будет Соколов врать в таких делах. Да и когда он успел умереть? Нормально все, откачали его...

— Дурак ты, Васин. Не было его в больнице. Не было! — Танины глаза сверкали негодованием, тон был презрительным. — Не волнуйся, я знаю, что за дела да коман-дировки у него были. И какую роль в этом играл ты, для меня тоже не секрет. Так что не прикидывайся невинным. Убили его, и именно в тот вечер, когда он, по твоим словам, отравился. И не отравили его, а застрелили. И приятели его вовсе не в больнице, а в бегах. Я не думаю, что тебе имеет смысл лгать и дальше. Мне Сашка доверял.

Вид у Толика был такой, будто он минуту назад с Луны свалился.

— Тань, ты что? Что ты говоришь? Кому он нужен — убивать его? — Он растерялся окончательно.

— Васин, не морочь мне голову. Не надо из меня дуру делать!

— Знаешь, Кудрявцева, — вспылил Толик, вовсе не отличавшийся долготерпением. — Акимов, по-моему, был недалек от истины, и тебе стоило бы обратиться к психиатру...

Таня влепила ему пощечину и выскочила из раздевалки, краем глаза заметив стоявших в сторонке и ехидно усмехавшихся Лику и Киру. В спину ей донеслась реплика Толика:

— Дура! Такая же сумасшедшая, как и твоя мать!

Она шла по улице и плакала. Вот и все. Как она ненавидела свою группу! Проучившись пять лет, она ни с кем никогда не сближалась. Сначала девчонки недолюбливали ее, потому что за ней бегали все мальчишки, потом появился Сашка, и она увела его у всех, и та же Лика ей жгуче завидовала. А Кира до пятого курса бросала в его сторону призывные взгляды, да и теперь, похоже, мечтает переспать с ним. А потом у Тани появились свои заботы, которыми ни с кем нельзя делиться, да и неинтересно ей стало

С однокурсниками. Хотя Сашка находил в них нечто примечательное.

И вот все это вылилось наружу, и ревность, и женская зависть. Таня была чужой в группе, ее недолюбливали, а она платила им высокомерием и презрением. В конце концов, это только учеба, она никого потом не встретит, думала она. Ее тянуло только к Матвееву. Но Сашки больше нет, а ее ославили сумасшедшей. Знали бы они, как он относился к ней... Был бы равнодушен, считал бы ее больной — никогда бы предложения не сделал.

Ясно было как белый день, что в институт ей пути нет. Даже если выяснится, что Сашка мертв, если в холле повесят его фотографию в траурной рамке, никто не забудет ядовитых высказываний Акимова. Годы учебы пропали зря — Таня поняла, что в институт не поедет даже за документами.

Она села в метро, поехала куда-то, не думая. Вот так все сразу и рушится. В один день, в один час ломается жизнь. Опошлено, опоганено все лучшее, разбиты мечты, и остается только брести, не разбирая дороги... Таня машинально развернула записку Соколова: «Таня, позвони мне домой около шести вечера, Михаил». Что ж, интересно, сколько ведер лжи выльет на ее многострадальные уши Мишка. Таня уже не хотела верить никому.

Она не стала заезжать домой. Набирая номер на диске таксофона, заранее страдальчески морщилась, представляя, что придется разговаривать с Ириной. Щелчок соединения, и сразу — мягкий голос Михаила:

-Да?

— Здравствуй. Это Таня, мне Васин передал твою записку.

— А-а, понятно. — Он молчал, будто пытался припомнить, кому же он писал.

— Ты просил меня позвонить, — подсказала она.

— Я помню. Я думаю, как нам лучше состыковаться. Ты сегодня вечером свободна?

— Как фанера над Парижем, — мрачно пошутила Таня.

— Где ты сейчас находишься?

— На Таганке.

— Давай сделаем так: ты возьмешь такси и приедешь в

Ясенево. Встречаемся через сорок минут у Сашкиного подъезда. За машину я заплачу.

Он положил трубку, не дожидаясь Таниного ответа. Пожав плечами, она последовала его указаниям. И всю дорогу в такси терзалась, кидаясь от светлых надежд к сообщению Витьки.

Соколов ждал ее. И одного взгляда на его лицо Тане хватило, чтобы понять: никаким надеждам места нет. Слишком мрачным он был. Молча они вошли в лифт, он нажал кнопку седьмого этажа. Лестничная клетка. Таня поискала глазами следы недавней трагедии; кровь, конечно, уборщица давно смыла, но на стенах должны были остаться выбоины от пуль. Странно — их не было. Соколов деловито открыл внешнюю дверь; Таня знала, что у него есть ключи от квартиры Матвеева, поэтому не удивлялась. Видимо, он счел неудобным приглашать Таню к себе — там были Ирина и маленький Славка.

На соседней двери, там, где жил Валера, были приклеены бумажки с печатями. Таня вздрогнула: Сашкина дверь опечатана точно такими же полосками бумаги. Соколов недрогнувшей рукой сорвал их, отпер замки, пропустил ее внутрь.

Тепло. Еще не выветрился запах парфюмерии, которой обычно пользовался Сашка. Так все привычно, только бумажки на двери... Таня сглотнула слезы. Надо же, был обыск, а совсем незаметно — слегка запылившиеся вещи лежат на своих местах. Мишка провел ее в гостиную.

— Таня, я очень прошу: постарайся выслушать меня спокойно. — Он не смотрел на нее. — Я знаю, это будет тяжело. Меня коробит при мысли, что я должен это говорить, но это необходимо. Я знаю, что у тебя с Сашкой были очень близкие отношения, но... Он погиб. Неделю назад.

— Я знаю. — Таня отвернулась, пряча слезы.

— Откуда?!

Таня удивленно посмотрела на нею.

— Видишь ли, мы держим это в тайне, пока не найден убийца. Вплоть до того, что еще не все его друзья извещены. Я буду называть вещи своими именами, Саша говорил, что ты в общих чертах осведомлена о состоянии вещей. Так вот, еще наша, то бишь ясеневская, группировка не знает о его гибели.

— Но как же... Такие слухи были... Говорили, что на его похоронах пол-Москвы присутствовало.

— Странно, в высшей степени странно... Похорон-то ведь не было.

— Как — не было?

— Так. Я потом расскажу. Кто тебе сказал об этом?

— Парень знакомый.

— Что он тебе сказал? — не унимался Соколов. — Таня, это очень важно.

— Ну, сказал, что погиб Кровавый Цезарь, что он сам видел его могилу, имя, фамилию назвал — все точно.

Соколов молчал, и Таня быстро пересказала ему Витькин рассказ, разумеется, умолчав, что впервые Витька услышал о Цезаре от нее. Соколов хмурился все сильнее.

— Чушь какая-то, — выговорил он наконец.

— Разве не так все было?

— Абсолютно по-другому. Говорю точно, потому что я это видел собственными глазами и до конца жизни не забуду. У тебя есть координаты этою человека?

— Телефон. Но записную книжку я дома оставила, а так не вспомню. Миш, что произошло на самом деле?

— За ним кто-то следил. Давно, по меньшей мере два года. У нас были подозрения, но нам не удавалось даже разглядеть этого человека, и сдается мне, это как-то связано—и слежка, и его гибель, и этот твой знакомый. Мы сейчас ищем не только убийцу, но и того, кто следил. Наше положение сильно осложнено тем, что мы потеряли разведчика, поэтому цепляемся за малейшую ниточку. Может быть, это действительно связано с 11МР, только не так, как предположил твой знакомый. С 11МР Сашка не враждовал никогда, просто потому, что это наша фирма, и Сашка, как и я, входил в число учредителей. Ты не знала этого? — Он помолчал. — Он брал домой расчеты для IIМР, вел переговоры на перспективу и по этому поводу кое-кому мешал. Но мешал он многим, это могли сделать совсем другие люди. Пока мы ничего толком сказать не можем.

— А почему не было похорон? Из-за следствия?

— Какое следствие? Бог с тобой, такие вещи недопустимы. Это зафиксировали как несчастный случай. А похороны... Нечего хоронить было. Просто нечего. От него ни

Чего не осталось. И от трех человек, которые были с ним в машине. В том числе и от Валерки.

— Он тоже погиб? Хотя что я спрашиваю - квартира опечатана...

— Это был результат глупой беспечности... Сашка оставил машину на два часа за домом, а Валерка перед отъездом не проверил се. Мы выехали на двух машинах, в его тачке было четверо, и в моей — пятеро. Ехали по МКАД, они шли метрах в трехстах передо мной. И только они проехали Симферопольскую трассу, как машина рванула. — Соколов запнулся. — Я не знаю, сколько туда положили взрывчатки, но в машине был полный бак, и в багажнике еще канистры с бензином — мы всегда берем с собой, чтобы в дороге не зависеть от АЗС. Рвануло с такой силой, что взрывной волной с дороги сбросило два встречных «КамАЗа». — Он замолчал, потом продолжал через силу: — Мы стояли, сняв шапки, и ничего не могли сделать. Полыхало так, что ближе пятидесяти метров подойти было невозможно. Мы просто смотрели. Четыре человека... И костер. Сгорели. Если кто-то и выжил после взрыва, то в огне все равно погиб. Когда приехали пожарные, там уже нече-го тушить было. Один пепел. Знаешь, Тань, это самое ужасное — видеть, как гибнет человек, и не иметь возможности помочь ему.

Таня плаката. Мишка сидел, подперев щеку кулаком, с задумчиво-потрясенным видом.

— Я до сих пор не могу к этому привыкнуть. Иногда кажется, что все это только приснилось — та ночь и пламя на дороге. Красное, а дым густой, черный. И я стою, мне хо-чется плюнуть на все, на бессмысленность этой затеи, но влезть в горящую машину и вытащить хоть кого-то — хоть живого, хоть мертвого. Или бежать оттуда, чтобы ничего не видеть, не слышать немого крика в голове... Мы перед самым взрывом разговаривали по рации, и я даже не запомнил его последние слова. Только, как в замедленном кино, — сноп искр, его голос оборвался, куски металла во все стороны, и пламя — багровое такое, кровавое. Помню, я заорал, как ненормальный... И мы стояли... Мне каждую ночь это снится, я уже боюсь глаза закрывать. Мы, кто это видел, спим только со снотворным, чтобы кошмары не снились — силы нужны, а уснул трудно. Таблетки пачка

Ми глушим, и не помогает. Такое не забудешь. Я смотрю на свидетельство о смерти и не верю. Он же хитрый был, как черт, недаром ведь наполовину турок, да еще и царских кровей — помнишь «12 стульев»? Сын турецкоподданного... Вот и Сашка — сын турка. Он и черноволосый из-за этого... Всегда всех дурил, всю Москву за нос провести мог, изворотливый был, везло ему постоянно... И вот — на моих глазах сгорел. — Мишка потряс головой, будто отгоняя видение, зачем-то достал из кармана бумажник, вытащил из него плотный листок голубой бумаги.

Свидетельство о смерти... Слезы покатились крупными горошинами. Таня быстро вернула документ, пошла в ванную — умываться холодной водой.

С Соколова слетела вся его суровость, даже четкие черты лица стали мягче, и теперь он чем-то напоминал обиженного ребенка.

— Миша, а почему ты Васину сказал, что Сашка в больнице?

— Ох, Таня, не надо про Васина! Это такое трепло, каких свет не видывал! Я даже думаю, не он ли стал вольным или невольным осведомителем, потому что адрес Сашки и номер его машины проще всего было узнать в институте. Я специально навешал ему лапши на уши и не имею представления, как дальше буду выкручиваться. — Он сделал паузу. — Таня, я тебя очень прошу: вернешься домой, попробуй вспомнить, не видела ли ты кого-нибудь подозрительного, когда с Сашкой встречалась. И телефон этого твоего осведомленного знакомого найди, ладно? А еще лучше — устрой встречу, вернее, договорись встретиться с ним где-нибудь в укромном местечке, а мы уж там разберемся. Найти бы человека, который следил за Сашкой... Мы бы из него все вплоть до костей вытрясли, — мечтательно сказал Мишка. — Но мы все равно найдем, я весь мир наизнанку выверну, но найду. Танюш, по-человечески прошу — помоги. Ведь он мне братом был. Я не останусь в долгу.

— Миш, не надо об этом. Я его любила не меньше, чем ты. Конечно, я помогу.

Соколов улыбнулся робко и застенчиво, отчего стал еще больше похож на ребенка.

— Хорошо, и звони мне сюда — я некоторое время буду

Жить здесь. Мне придется занять его место, это очень много шума и суеты, а у меня дома... Ну, когда дома маленький ребенок, особо не пошумишь и не посуетишься. И звони, что бы ни случилось. Любые затруднения, проблемы — сразу сообщай мне. Может, начнут прощупывать Сашкиных знакомых, и провокации возможны самые что ни на есть бытовые. Надо быть готовыми ко всему. Ладно?

— Да, конечно, — поспешно кивнула Таня. — Я позвоню сегодня или завтра вечером, скажу, как договорилась с этим парнем.

Она попрощалась и ушла поспешнее, чем следовало. И дело было не в жутком рассказе Соколова. Слежка. Значит, не только Сашка ее видел, и если ее вычислят, им уже не объяснишь, что она не имеет отношения к убийству. А на что способны русские бандиты, разъяренные гибелью вожака, Таня себе представляла отчетливо. Попасть к ним в руки ей совсем не хотелось. Тем более что Соколов подозревал: информация утекла из института. С фотографиями срочно надо было что-то делать.

Хорошенечко подумав, Таня пришла к выводу, что уничтожать компромат нецелесообразно. Витьку они поймают, она сама будет вынуждена помогать им, а он непре-менно ляпнет лишнее. Ей не поверят, что никаких фотографий больше не существует. Она вспомнила, как Сашка высказался по поводу детективного фильма, где гангстеры на протяжении полутора часов действия охотились за уликами против них и ничего не добились: «Факты уничтожать глупо. Это самое бесполезное занятие, какое только можно придумать. Факты надо обращать на пользу себе». Судя по тому, что за четыре года он ни разу не попал в поле зрения милиции, он-то хорошо умел любые факты обращать на пользу себе.

Итак, пусть факты остаются фактами. Соколову известно, что слежка была, наверняка он догадывается, что осталось что-то вещественное, и он станет искать до посинения, пока не найдет. А в ходе поисков может найти то, что совсем не нужно Тане. Нет уж, пусть найдет фотографии — по крайней мере, это то, к чему Таня готова. И он не будет после этого копать глубже, чем надо. Далее, он знает, что существует целый набор сомнительных личностей. Кто-то следил, кто-то информировал киллера, кто-то

Подозрительно много знает. Имена ему неизвестны, и он склонен предполагать, что предать мог любой человек, знавший Сашку. А самое главное — ему остается только фантазировать на тему, кто из сомнительных личностей что делал.

Витька откуда-то знал о Сашкиной смерти, он назвал истинную дату. Откуда ему, в самом деле, могло быть это известно? Это такой же факт, как и фотографии, от этого никуда не денешься. Так почему бы не совместить два факта и из двух подозреваемых людей не сделать одного предателя? В принципе, реальность от этого не сильно исказится, потому что Таня не имела никакого отношения к убийству. Просто на совести Витьки будет одним грехом больше, а Таня заработает хорошую репутацию у Соколова. И волки сыты, и овцы целы.

Конечно, Витька будет отпираться, утверждать, что фотографии принадлежат не ему, что это Таня проболталась по пьяни. Но кто ему поверит, если компромат найдут у него? Ведь с таким же успехом Таня могла бы услышать историю похождений Цезаря от Витьки, и никто не докажет, что было наоборот — свидетелей-то не существует.

Приняв такое решение, Таня вечером созвонилась с Витькой, созналась, что вовсе не сожгла фотографии, и попросила срочно перепрятать их. Витька не имел ничего против, тайником, о котором он ей говорил, он по-прежнему мог воспользоваться в любой момент. Они договорились встретиться неподалеку от станции метро «Южная», в достаточно темном и безлюдном месте. И после этого она сразу же набрала другой номер — такой знакомый, только находился по нему другой человек... Соколов был счастлив получить координаты места встречи, а время Таня намеренно назвала более позднее — чтобы успеть всучить Витьке пакет с фотографиями.

Она была так взбудоражена событиями дня, что весь вечер носилась по квартире как угорелая. Ей совсем не приходило в голову, что ее оживление выглядит подозрительным. Мать посматривала на нее искоса и с явным сомнением, временами переглядывалась с отцом, но Таня не обращала внимания на это. Ее беззаботное заявление о намерении бросить институт на последнем курсе потрясло мать, но Таню почему-то не удивило, что мать не рассердилась и не попыталась переубедить ее. Мать соглашалась со всеми высказываниями дочери, какими бы противоречивыми они ей ни казались, и Таню совсем не настораживала эта необычная робость родителей.

Спать она легла во втором часу ночи. В принципе ей не было нужды стараться уснуть пораньше — в институт не вставать. В планах на день грядущий у нее значилось: днем забрать фотографии и вечером избавиться от них. а заодно и от Витьки, свидетеля ее болтовни. Никаких сложностей не предвиделось; снимки Таня хранила у своей дальней родственницы, женщины немолодой, нелюдимой и на редкость нелюбопытной. Таня сказала ей, что в пакете лежат письма ее подруги своему парню. Якобы им родители запретили встречаться, поэтому подруга попросила Таню сохранить драгоценные для нее листочки. Под подрутой подразумевалась Лена Муравич; по Таниным планам, в случае ее внезапного исчезновения мать искала бы среди ее записей какое-либо указание на местопребывание дочери, и она заранее заготовила записку для Ленки. Ленка забрала бы фотографии у тетки, передала бы их куда следует, и каша заварилась бы — будь здоров. По мнению Тани, другие меры предосторожности принимать не обязательно. А сейчас и в этом не было необходимости — Сашки нет...

Кстати, эту записку надо бы уничтожить. Если родители случайно обнаружат ее, будут неприятности. Таня быстро разыскала маленькую писульку, разорвала ее на крохотные клочки и выбросила в унитаз. Вот так-то лучше будет, подумала она и с сознанием выполненного долга улеглась обратно в постель.

Ни с того ни с сего ей подумалось, что Ленка Муравич последнее время совершенно невыносима. Конечно, пережить смерть отца трудно, но с нею стало невозможно общаться. Когда они учились в школе, Ленка всегда была самой заводной, душой компании; хотя она не отличалась красотой, да и фигура не ахти — ноги худые, узкие бедра, плоская грудь, черты лица мелкие, «лисьи», но на отсутствие кавалеров она не жаловалась никогда. Вон, даже Мишка Соколов, уж на что красавец, «запал» на нее. Они часто встречались, куда-нибудь ездили вчетвером — Таня, Ленка, Сашка с братом. Даже после смерти Ленкиного отца такие пикники не были редкостью. Правда, потом отноше

Ния стали ухудшаться — Ленка принялась открыто строить глазки Матвееву, Тане приходилось одергивать ее. А на четвертом курсе компания развалилась сама собой. Соколов почти не появлялся, и Матвеев спокойно пояснил, что причиной такого забвения является гражданская жена Михаила. Она ждала ребенка, Мишке это очень нравилось, и свободное время он проводил с Ириной, а не с Ленкой. Таню тогда немного удивила Ленкина реакция: она не расстроилась, не плакала, а фыркнула и по-старушечьи поджала губы.

Ее интересы и интересы Тани разошлись. Из универа Ленка перевелась в Высшую милицейскую школу — решила стать следователем. Что ж, о вкусах не спорят, но после перевода Ленка превратилась в ужаснуло ханжу. Она боготворила Закон, педантично следила за своими поступками — чтобы не замарать репутацию, — она без умолку трещала, какие замечательные люди их преподаватели, какие они честные, умные, благородные и так далее. Настоящие ангелы, и вообще — в милиции работают лучшие люди на земле, потому что они защищают общество от всяких ублюдков и подонков. Ленка стала правильной, и сомнения относительно чистоты намерений любого работника милиции воспринимала как личное оскорбление. Милиционер не может поступать низко, потому что он — на страже Его Величества Закона. Таня не спорила, среди милиционеров много героев, кто-то действительно идет под пули, кто-то берет озверевших бандитов чуть ли не голыми руками, но ведь кто-то и от взятки не отказывается! Ленка не верила в это.

Но хуже всего на их отношениях отразился случай с пресловутой бандой наркоманов в Ясеневе. Таня рассказала ей, подсознательно предлагая по восхищаться смелостью Матвеева, и сдуру ляпнула, что у Валеры и Мишки были ножи. Так Ленка заявила, что их должны были задержать, а потом и судить за ношение и применение холодного оружия, равно как и за использование приемов рукопашного боя, что равнозначно применению холодного оружия. А про то, что наркоманы открыли по ним огонь из пистолетов, Ленка даже не заикнулась. После этого Таня долгое время разговаривала с ней крайне сухо. Ленка, похоже, этого не заметила — она была всецело поглощена своей будущей

Работой. Вот интересно, что она сказала бы, узнав, что ее репутация основательно подпорчена близким общением с Кровавым Цезарем и Финистом...

Телефон. Таня уже привычным жестом потянулась за часами. Опять без четверти два. Кто-то над ней просто издевается. Может, не подходить? Все равно молчать будет. Попросить бы у Соколова АОН на одну ночь, вычислить номер загадочного абонента... Третий звонок; ишь ты, упорный какой. Нет, подходить придется, а то мать проснется, а это ни к чему. Таня прошлепала в коридор, якобы сонным голосом произнесла «алле». И затаила дыхание — тишина в трубке была не абсолютной. Кто-то осторожно царапал микрофон с той стороны.

— Я слушаю?

Таня плотнее прижата трубку к уху, оглянулась: в коридоре появилась светлая фигура в ночной рубашке — мать проснулась.

— Кто там? — спросила мать.

— Не знаю, не слышно ничего. Я слушаю вас! — повторила Таня громче.

Шуршание, треск заполнили линию, и ей по казалось, что в шуме помех она расслышала свое имя.

— Да? Я слушаю!

Что за ерунда? Может, кто-то безуспешно пытается дозвониться, а АТС упорно не дает связи, и вдруг... Танины глаза полезли на лоб. помехи ушли, будто их и не было, и в наступившей тишине прошелестело: «Привет, Танюша»... Не узнать этот голос, эти интонации было невозможно... Таня отчаянно завизжала, швырнула трубку и даже выдернула штекер из розетки: Дрожа и тяжело дыша, она прислонилась к стене; на крик из своей комнаты выскочил отец:

— Что? Что случилось?

Он включил свет, и Таня увидела свое отражение в зеркале — мертвенно-бледная, с расширенными от ужаса глазами. Да нет, этого не может быть, он же мертв, он умер неделю назад, сгорел дотла, даже костей не осталось... Слова словами, но ведь она своими глазами видела бумажки с печатями на дверях и свидетельство о смерти. Он не может говорить, он же умер, он не может звонить... Нет, это не он, это кто-то хулиганит, издевается, треплет ей нервы...

Она рыдала, не чувствуя, как мать обняла ее, как отец обеспокоенно и нервно гладит ее волосы.

Родители привели ее в комнату, усадили на кровать, мать побежала за валерьянкой. Когда рыдания перешли во всхлипывания, отец ласково спросил:

— Танечка, что случилось?

— Да ничего... Вы только не подумайте... Я знаю, мне только показалось... Там такие помехи были, и мне послышался Сашин голос.

Горло сдавило спазмой, и только тут Таня заметила, какое озабоченное лицо у матери. Она смотрела на нее с явной тревогой. Таня поспешила успокоить ее:

— Да ничего страшного, мам, я же знаю, что этого не может быть, что это вовсе не он звонил. Мне показалось. Ты же знаешь, как иногда трудно узнать голос по телефону. Я просто перепутала, обозналась, все ведь бывали в таком положении?

— Конечно, конечно, — кивала мать. — Ничего удивительного. Это такое потрясение, ничего удивительного, — повторяла она. — Это пройдет, это естественно, ничего страшного... А я завтра схожу в милицию, попрошу проверить нашу линию, чтобы никто не звонил по ночам. Пусть они прослушают, узнают, кому по ночам спать не хочется.

— Нет! — истерически вскрикнула Таня, вспомнив, что о Сашкиной смерти никому нельзя говорить. — Не надо! Я не хочу, чтобы кто-то подслушивал мои разговоры! И не шутники это, я знаю, кто звонит, там всегда плохо слышно. Я утром позвоню туда и скажу, чтобы больше не звонили по ночам. Там люди не знают, что я бываю дома днем, поэтому звонят ночью. Они всегда с трудом дозваниваются...

Таня сбивалась, она несла какую-то чушь, стараясь только убедить родителей не ходить в милицию, стремясь доказать, что это вовсе не телефонное хулиганство. Трудно сказать, поверили ли ей родители. Мать сидела возле нее еще целый час, перебирая короткие пышные волосы дочери, что - то монотонно говоря, пока Таня не провалилась в сон.

Проснулась он$1 опять, как и в прошлую ночь, в холодном поту. На этот раз она не запомнила, что ей снилось, но это было что-то тягучее, вязкое и жуткое. Постукивая зуба-ми, как в ознобе, она выбралась из-под одеяла, взяла сигареты и пошла на кухню. Вздрагивая от холодка, открыла форточку и торопливо чиркнула спичкой. И тут же за спи-ной раздались шаги — на кухню вышла мать, сонно щурясь на яркий свет лампы.

— Ты чего не спишь?

— Да проснулась что-то, вышла покурить.

— Вредно курить по ночам. Вообще, давно пора бросить. Посмотри, в Америке молодежь почти не курит, здоровье бережет.

— Я брошу, — пообещала Таня. Ей совсем не хотелось спорить по поводу того, каких взглядов придерживается молодежь в Америке.

— И спать ложись. Отцу через час на работу вставать, а ты всю ночь по квартире топаешь, как молодая лошадка. — Мать вымученно улыбнулась и ушла.

Таня выбросила окурок за окно. Надо же, времени — пять утра, а сна ни в одном глазу. Она улеглась, повертелась, но спать не хотелось. Тогда она включила настольную лампу, взяла первый попавшийся под руку учебник и принялась усердно его читать. Более надежного снотворного она не знала.

Бесполезно. И не читалось, и не спалось. Кому это надо — звонить ей? И ведь, гад такой, пунктуальный хулиган попался: третью ночь подряд звонит ровно без четверти два. Соколову бы сказать об этом, а не милиции, Соколов вычислит шутника так же быстро, как и менты, а накажет куда более впечатляющим образом. Интересно, а Уголовный кодекс предусматривает наказание за телефонное хулиганство? Штраф, наверное, рублей десять. Надо у Ленки спросить ради прикола.

А Соколов тоже плохо спит, он же говорил, что снотворное пачками глушит, думала Таня. Теперь и она спать перестала. Но ей хуже — Соколов хоть делами может заняться, когда его бессонница мучает, а ей придется притворяться спящей, чтобы не волновать родителей.

Она не выходила из комнаты до тех пор, пока не осталась в квартире одна. Отец ушел в семь утра, мать со своей третьей группой инвалидности работала в регистратуре их районной поликлиники. Только когда в половине восьмого за матерью захлопнулась входная дверь, Таня вскочила с постели. Энергия, жажда деятельности переполняли ее, хотя последнее время она мало спала и почти ничего не ела.

Есть ей хотелось еще меньше, чем спать, поэтому она пренебрегла материной запиской, где подробно расписывалось, что ей оставили на завтрак и обед. Наскоро выпив чашку кофе, Таня поехала к тетке. Дело — прежде всего, так жил Сашка, и так теперь будет жить она. Почему бы ей не присоединиться к мафии? У Сашки работали девушки, а у Тани немалый опыт слежки. Правда, об этом нельзя говорить, но можно продемонстрировать свои способности, выдав их за природный дар. А начать можно прямо сейчас. Они потеряли разведчика... А кто у них был разведчиком? Вот этого Таня не знала. Чего она не знала, так это кто занимался сбором информации. Ну ладно, она может предложить Соколову свои услуги, они будут ему весьма кстати, тем более что ее ничему учить не надо. И они ее знают, уверены в ней, если доверяют больше, чем скотине Васину. Надо сегодня же поговорить с Соколовым на эту тему, решила Таня.

Тетка была слегка ошеломлена ранним визитом. Таня быстренько забрала фотографии и поехала домой, чтобы разобрать их без помех.

Часы показывали полдень. До девяти вечера — времени, назначенного Витьке, — можно успеть многое. Она распечатала пакет, разложила его содержимое по поверхности незастеленной кровати. Две пленки, третья отснята только наполовину, пачка фотографий. Нет, все она не отдаст, кое-что оставит на память. Все равно никто не заметит недостачи — Витька, единственный, кто видел злосчастные фотокарточки, конечно, не станет говорить, что они наличествуют не полностью. Ведь из него же вместе с жилами будут вытягивать недостающие данные. Так что можно не опасаться.

Эти картинки она могла перебирать до бесконечности. Многие с нерезким изображением, не самого высокого качества, но Сашка на них был живым. Очень трудно оказалось остановить выбор на конкретных снимках — он везде был разным, и она хотела запомнить его всяким. Потом она придумала компромисс: это покажется подозрительным, если часть кадров будет переведена на бумагу, а часть — нет. Обычно если печатают пленку, то всю. Поэтому она решительно сложила все фотографии в пакет, а негативы завернула в бумагу. Пакет спрятала под матрас, негативы сунула в карман полушубка. Так-то лучше будет.

Когда она вышла на улицу, с неба валил густой мокрый снег. Скорей бы весна наступала — надоел холод и тяжелая верхняя одежда. Ждать недолго осталось — сейчас февраль, не за горами март, апрель... Выйдя наружу на «Южной», Таня долго искала остановку нужного автобуса. Маршрут №674, до конца; если верить смутным воспоми-наниям, место там подходящее: безлюдное, пустынное и лес в двух шагах. А через лес, если не заблудиться, можно за пятнадцать минут пешком прийти в Ясенево. Очень удобно.

Таня немного опоздала; долговязая Витькина фигура виднелась издалека. Притулившись под крышей автобусной остановки, он старательно дымил сигаретой. Таня подбежала, огляделась — Соколова нигде не видно, значит, никто не заметит, кто кому передает негативы.

— Привет, Витька.

— Привет, — буркнул он.

— Держи, — она быстро сунула пленки ему в руку.

— Это что?

— Негативы. Спрячь их.

— А фотографии?

— Их нет. Я же уничтожила их, оставила только пленки.

— Ну правильно. Прятать легче, а отпечатать всегда можно.

Пленки исчезли во внутреннем кармане безразмерной Витькиной куртки. Таня вздохнула с плохо скрытым облегчением, оглянулась еще раз — где же Соколов? Самое время ему появиться.

— Ты чего вертишься? — спросил Витька.

— Неспокойно как-то. Угостил бы сигаретой, что ли.

— Что, стремно пленочки со всякими мафиози хранить? — осклабился Витька. — Слушай, может, зайдем ко мне? Я в двух шагах отсюда живу.

— В другой раз, — нетерпеливо отмахнулась Таня. — Ты-то, кстати, сам не боишься «залететь»?

— У меня «крыша» хорошая.

«Крыша»? Это что-то новенькое. Таня напряглась в предчувствии: Витька может стать настоящим кладом по части информации. Похоже, что в ее сети заплыла совсем не мелкая рыбешка. Но выведать что бы то ни было она не успела.

Скрип тормозов, две машины резко остановились по обе стороны от Тани и Витьки. Тот, увидев такие дела, сориентировался мгновенно — бросился между ними и через проезжую часть припустил к лесу. Но и приехавшие ушами не хлопали: вторая машина лихо развернулась, пересекая дорогу, устремилась в погоню. Из первой неторопливо вылез Соколов, подошел к Тане.

— Он не уйдет? — забеспокоилась Таня.

— Нет. Снег глубокий, он может бежать только по дороге, а по дороге и машина пройдет. Даже если свернет — гам ребята тоже не дураки побегать. Они его в крайнем случае в лес загонят, где нам все тропинки знакомы. Дурак, — фыркнул Михаил. — Нашел куда от нас бежать — в Ясенево.

— Миш, по-моему, он неспроста так рванул.

Соколов кивнул.

— Мы еще на подъездах его узнали. Дрянь еще та. Мы давно за ним охотимся, и на этот раз он не уйдет.

— Он говорил, что у него «крыша» есть.

— Есть. Он на мытищинских работает. Но от этого ничего не меняется — он находится в нашем районе, и мы здесь в своем праве. Никто даже вякнуть не посмеет. Но тебе лихо удалось заманить его — он хитрый, сволочь, дважды у нас из рук уходил. Тебя подвезти до дома?

— Миш, я хотела бы поговорить с тобой.

— Поехали. Ничего, если опять в Сашкиной квартире посидим? Это единственное известное мне место, полностью защищенное от прослушивания.

Таня не возражала. По дороге ее воображение разыгралось с неудержимой силой, она уже видела себя в новом качестве. Вот она — не кто-то, а она! — ловит скрывающегося убийцу Матвеева, вот она пользуется авторитетом даже большим, чем многие ребята в бригаде. А дальше — чем черт не шутит? — она занимает Сашкино место. Думаете, женщина не может справиться с мафией? Ошибаетесь, спорила Таня с неким безликим оппонентом, еще как может, любого мужика за пояс заткнет.

В квартире на первый взгляд все было по-прежнему, только пыль стерта. Но что-то неуловимо изменилось, сразу чувствовалось, что здесь живет не хозяин. Тоска болезненно полоснула по сердцу, но Таня, усилием воли заставила себя не думать об этом. Это личное, это потом, а сначала — дело. Зазвонил телефон, Соколов показал Тане на кресло в гостиной, а сам ушел разговаривать на кухню. И как Таня ни прислушивалась, ей не удалось ничего понять из его отрывочных фраз. Эзопов язык, сленг, жаргон — между собой они, похоже, разговаривать по-русски давно разучились.

Соколов вернулся страшно недовольный, плюхнулся на диван, закурил, кинул сигареты Тане. Прощупывая обстановку, она спросила:

— Витька ушел, что ли?

— Да нет, — поморщился он. — Взяли его. Но все выглядит несколько хуже, чем я предполагал. Мне в голову не приходило, что в нашей среде столько неосторожных людей. Ладно, это мелочи. У тебя что-нибудь новенькое есть?

Вначале Таня хотела выпалить о своем желании поработать с ними, но потом решила начать не с этого:

— Миш, непонятная история: какой-то осел звонит каждую ночь без четверти два и молчит. А вчера, то есть сегодня, назвал меня по имени. И, знаешь, голос у него очень поож на Сашкин.

— Да? Интересно... Очень даже интересно. Это не вписывается в мою схему, — пробормотал Соколов. — Совсем не вписывается. — Откинувшись на спинку дивана, он задумался, потом неожиданно спросил: — А что по этому поводу думают твои предки?

— По-моему, они считают, что я слегка двинулась.

— А звонков они не слышат, что ли?

— Слышат, но... Там еще есть свои затруднения.

— Ясненько... А твои родители не могут положить тебя в больницу? Я имею в виду, в психиатрическую.

— Могут. Один раз мама клала меня туда.

— Об этом кто-нибудь может знать? Что твои родители способны на это?

— Н-ну, в институте... Я вот боюсь, что мама узнает о том, что было в институте, тогда она действительно потащит меня к врачу.

— А что там произошло?

— Я с Васиным поругалась, и меня теперь вся группа сумасшедшей считает. Он долго распалялся, что V мен л

Шизофрения, что у меня бред, поэтому ни одному моему слову верить нельзя...

— Стоп, Таня, кажется, я все понял. — Соколов оживился. — Ну-ка, какие первые признаки острого периода шизофрении?

Таня задумалась, вспоминая, как вела себя мать в обострении.

— Ну, это возбужденное состояние, резкие перемены настроения, плохой сон и аппетит, затем начинаются галлюцинации... — Она замолчала, оборвав себя на полуфразе.

— Тань, все признаки налицо, так? — весело предположил Соколов и тут же развил свою идею: — Смотри сама: ты угнетена, плачешь — вполне естественная реакция на смерть любимого человека. Далее ты помогаешь искать его

убийцу и в связи с этим развиваешь довольно бурную деятельность. Ты плохо спишь, потому что тебе снятся кошмары, что опять же вполне объяснимо — мне они тоже снятся. И на фоне всего этого тебе просто не до еды — этот вывод я делаю, глядя на твое лицо. Ты здорово осунулась и побледнела. Но ты не можешь сказать правду, почему так происходит, поэтому твоим родителям смены твоего настроения кажутся странными, твои высказывания звучат противоречиво. И в довершение некто начинает звонить по ночам и ты слышишь голос Сашки. Представь себе реакцию твоей мамы, если ты ей заявишь, что разговаривала с мертвым человеком! Что она подумает? Естественно — галлюцинация!

— Ты хочешь сказать, что кто-то пытается сделать из меня дуру?

— Не совсем. Кто-то пытается убедить в этом окружающих. Кому-то надо, чтобы с твоим мнением не считались.

— Но зачем?

— Для кого-то ты представляешь серьезную угрозу. Я не исключаю, что от тебя таким способом попросту хотят избавиться. Убивать подозрительно, поэтому тебя решили упрятать в психушку. Возможно, ты знаешь убийцу, способна вычислить его быстрее нас. Возможно даже, что без тебя мы вообще его не найдем. — Он внезапно замолчал, опять потянулся за сигаретами, прищурился. — А ведь, Тань, получается так, что ты действительно его знаешь. И очень хорошо, если судить по тому, что тебя он знает превосходно.

— С чего ты взял, что он меня хорошо знает? — испугалась Таня.

— Это же элементарно! Дело в том, что нормальному рядовому человеку, не имеющему контактов с душевнобольными, в голову не придет интересоваться первыми признаками шизофрении. Он заметит, что что-то не в порядке, только когда начнется явный бред. А этот тип строит свои расчеты именно на первых признаках, отлично понимая, что до настоящего бреда тебя довести не удастся. Этот человек знает, что ты лежала в больнице, и рассчитывает, что необычное поведение с твоей стороны будет расценено окружающими как болезнь. Он уверен, что нехитрой инсценировки будет достаточно, потому что твои родители, опасаясь, что ты будешь болеть, как и мама, спохватятся раньше и положат тебя на лечение.

Таню осенило:

— Слушай, у нас в группе есть такой — Лешка Акимов. Так именно он без всякого повода начал орать на весь институт, что я спятила! Всем сообщил, что у меня больна мама и у меня тот же диагноз. Живет он где-то здесь, в Ясеневе, в двух шагах отсюда.

Соколов нахмурился:

— Опять институт? Это мне уже совсем не нравится. Третье указание. Васин последнее время держался как-то очень странно, потом Сашка вел переговоры с женихом одной из твоих однокурсниц, и его пытались использовать втемную в грязной истории, теперь — Акимов. Но все — разные люди.

— Да уж, разные! Одна компания. Васин влюблен в Лику Колесникову, ее ближайшая подруга как раз и есть невеста того бизнесмена, и Акимов в прекрасных отношениях с Васиным. Слу-ушай, что я вспомнила! Кира, еще одна подруга Лики, вообще живет в Мытищах! Ты говорил, что Витька работает на мытищинских.

Соколов смотрел на нее с явным одобрением:

— Ну, ты даешь! Вот поэтому они тебя и боялись. У вас талант, девушка, вы знаете об этом?

Таня скромно потупила глазки.

— Хорошо. Пусть даже так. А что дальше?

— Это смотря по тому, поможешь ли ты нам доиграть игру.

— Мог бы и не спрашивать, я не из тех, кто сворачивает на полпути.

— Но это далеко не безопасная игра.

— Ох, Миша, будто я не знаю, в какие игры вы играете!

— Прекрасно. Тогда слушай. Один из способов победить — это притвориться побежденным. Мы временно примем их правила игры, уже зная схему. Фактически мы заставим их раскрыться. Ничего не произошло, ты по - прежнему выглядишь сумасшедшей, твои родители планируют положить тебя в больницу, и ты своими действиями укрепляешь их в этом намерении. Не волнуйся, весь этот цирк только на одну ночь. Я не сомневаюсь, что тебе опять позвонят, и вполне вероятно, что услышанный тобой голос будет принадлежать именно Сашке. Ничего сверхъестественного в этом нет, наверняка они используют магнитофонную запись. Обрати внимание: если ты начнешь разговаривать, его ответы будут бессвязными, будто он не слышит тебя. Если это так, то ты имеешь дело с записью. Если нет — то с человеком, обладающим похожим голосом.

— Так. Это на ночь. А утром?

— У тебя есть место, где ты могла бы спрятаться на несколько дней? Чтобы об этом вообще никто не знал и не увидел тебя.

— Если только на дачу уехать. Дачный поселок маленький, и сейчас там никто не живет — зима все-таки.

— А сторож?

— Там нет сторожа. Деревня в трех километрах.

— А как с удобствами? Электричество, водопровод, телефон есть?

— Ну-у, и личный вертолет на крыше в придачу, да? Телефон только в деревне на почте, вода в колодце, но он не замерзает на зиму, так что ничего страшного. Электричество есть. С отоплением, правда, так же, как и с телефоном, но это мелочи — я из дома старенький камин возьму. Никто и не заметит — мы им не пользуемся, потому что он с открытой спиралью, может загореться. Отец другой купил, чтобы мать в бреду не спалила дом. Ну а мне все равно, лишь бы тепло было. Да ничего, несколько дней выдержу, — уверяла Таня.

— А теперь смотри, что я хочу сделать. Ты будешь приманкой. Это хорошо, что там сторожа нет — я на соседних

Дачах своих ребят размещу. Ты их видеть не будешь, но, если, к примеру, начнешь кричать, они услышат. Я хочу заманить эту теплую компанию и взять «их без лишнего шума. Для этого ты сейчас, прямо отсюда, позвонишь Васину и скажешь, что Сашку убили, а ты знаешь имя убийцы и скажешь его мне, как только я вернусь из командировки. Утром оставишь родителям какую-нибудь идиотскую записку' типа того, что пошла на прием в Центр психического здоровья или в Институт психиатрии. Что ты слышать ничего не желаешь об обычной больнице и намерена лечиться у настоящих врачей. После чего уезжаешь на дачу.

— Я должна сбить их со следа, — уточнила Таня.

— Нет. Ты должна инсценировать попытку сбить со следа. Узнать, что ты не пошла к врачу, очень просто, и тебя быстро разыщут. А мы их встретим. Причем искать тебя будут тем более рьяно, что ты попытаешься скрыться, а значит — располагаешь опасными данными. Тань, одно «но»: они могут сообщить твоим родителям, что ты не в больнице. Причем выглядеть это будет совершенно невинно — однокурсники беспокоятся. Поэтому проследи, чтобы дома не осталось ничего подозрительного, что указывало бы на твою связь с нами. Будет лучше, если ты даже записную книжку возьмешь с собой. Твои родители могут подать в розыск, и если хоть одна сомнительная бумажка попадет в руки ментам, то заварится совсем не та каша. Поскольку Сашкина смерть официально считается несчастным случаем, мы крайне уязвимы. Вмешательство милиции свяжет руки только нам и увеличит их свободу действий. Мы попросту не сможем ничего сделать, даже зная имя убийцы. Понимаешь?

— Вроде бы у меня дома нет ничего подозрительного, — сказала Таня и осеклась, вспомнив про фотографии. Слава Богу, что в квартире поддерживался любимый Сашкой полумрак, поэтому Соколов не заметил, как Таня изменилась в лице. — Давай я Васину позвоню, — поспешно сказала она.

План Соколова начал осуществляться. Разговаривая с Васиным, она откровенно злорадствовала — попались, голубчики. От ясеневских не уйдешь, их не обманешь безна-казанно.

Вернувшись домой, она первым делом заперлась в

Своей комнате и перерыла все свои вещи. Чтобы ничего подозрительного, сказал Соколов. Правильно, когда идет такая рискованная игра, нужна максимальная осторожность, «ужно предугадать все последствия, предвосхитить все шаги противника — иначе малейшая непредвиденная случайность может привести к краху. Она быстро отобрала вещи, которые намеревалась взять на дачу, сунула в сумку пакет со снимками.

Ночной телефонный звонок уже не вызвал дрожи. Таня больше не кричала, не пугалась. Да, Соколов трижды прав — это запись, причем отвратительного качества. Из комнаты опять вышла встревоженная мать; Таня расплакалась от обиды — какой-то подлец бьет по самому больному месту. На этот раз мама не просто успокаивала ее — она осторожно завела разговор, что не мешало бы проконсультироваться у врача. В больницу ложиться вовсе необязательно, можно и дома лекарства пить. Но какие-то меры принимать необходимо, а то как бы хуже не вышло... Таня соврала, что записалась на прием в Институт психиатрии, там врачи знающие, и если положат в клинику, то это будет настоящее обследование, а не изоляция от общества, будто шизофрения — заразная болезнь. А можел, и нет се вовсе, этой шизофрении, в чем Таня была уверена. Мать оставила ее в покос.

Таня еле дотерпела до утра. Мать смотрела на нее со слезами жалости и, уходя на работу, напомнила, что Тане надо идти на прием к врачу. Таня кивнула; закрыв дверь за родителями, наспех перекусила, нашла камин, в последний раз оглядела комнату — вроде бы все в порядке.

Дачный поселок имел пустынный и заброшенный вид. Густой снегопад превратился в метель, и Таня, пока добежала от станции до дачи, стала похожа на снежную бабу. Закоченевшие пальцы с трудом удерживали ключи, когда она снимала висячие замки с калитки и входной двери. С наслаждением прямо у порога скинула на пол покрытый толстым слоем тающего снега полушубок и поежилась: в доме было ненамного теплее, чем на улице. Таня даже засомневалась: а не преувеличила ли она свою стойкость и сможет ли выдержать несколько дней в этом холодильнике?

Но делать нечего, если взялась — надо выполнять. Тяжело вздохнув, Таня принялась приводить дачу в пригод

Ный для жизни вид. Она не стала убираться везде, ограничившись одной комнатой и кухней. В комнате поставила камин, перетащила туда же старенький черно-белый теле-визор, застелила скрипучую кровать чистым бельем, привезенным из дома, накидала сверху одеял — чтобы во сне в ледышку не превратиться. Сбегала к колодцу за водой, с любопытством оглядела окрестные дачи — где же Соколов своих людей разместил? Не видно. Но, по идее, они должны были быть где-то поблизости, потому что разыгравшаяся метель сильно ограничивала пределы видимости.

Хорошо, что она догадалась купить продукты в городе; ближайший магазин находился в деревне, и тащиться три километра гуда и три обратно через метель ей совсем не хотелось. Вскипятив чайник и поев, Таня решила прилечь с книжкой — все равно больше нечем было заняться. Однако, прочитав две или три страницы, она почувствовала неодолимую сонливость. Наверное, сказались бессонные ночи. Что ж, спать так спать; она задернула шторы, чтобы дневной свет не мешал ей, разделась и нырнула под груду одеял. И мгновенно уснула.

Проснулась она так же внезапно, как и уснула. Видимо, уже наступила ночь, потому что непроглядная тьма рассеивалась только красноватым светом раскаленной спирали электрокамина. Сначала Таня хотела перевернуться поудобнее и продолжать спать дальше, но очень быстро поняла, что что-то не так.

В доме она была не одна. Кто-то, стараясь передвигаться бесшумно, ходил в соседней комнате. Вот едва слышно скрипнула рассохшаяся половица... От страха у Тани заше-велились волосы на затылке, она рывком села на кровати, громко спросила:

— Кто здесь?!

Тишина. Шумы разом прекратились. Таня инстинктивно прикрыла грудь одеялом, затаила дыхание, прислушиваясь. Может быть, померещилось? Мало ли, в старых деревянных постройках все время что-то скрипит и потрескивает, вовсе необязательно это должен быть человек.

Не может быть, чтобы ее нашли так быстро, успокаивала себя Таня. Страх заполз в каждую клеточку, голова кружилась, руки и ноги мгновенно стали ледяными. Может быть, это ребята Соколова? Может, они решили для надежности забраться именно на ее дачу? С них станется... И пришли ночью, чтобы никто не засек. Таня понимала, что не успокоится, пока своими глазами не убедится: либо она одна на даче, либо это ребята Соколова. Надо было подняться, зажечь везде свет, пройти по комнатам, но она боялась...

Шли минуты, она не шевелилась, подозрительных скрипов тоже больше не было. Показалось, решила она. Все - таки показалось. Нервы никуда не годятся, расшатаны до предела. Конечно, ничего странного в этом нет — потрясения следуют одно за другим. Смерть Сашки, охота за убийцей, роль приманки... Да и находиться в полном одиночестве в трех километрах от ближайшего населенного пункта страшновато. Таня медленно опустила голову на подушку.

То, что заснуть ей не удастся, было яснее белого дня. Тишина ничем не нарушалась, страх потихоньку проходил, а на смену ему росло любопытство. Ей захотелось все-таки пройтись по даче, проверить замки на входной двери... Как бы это сделать? Да элементарно, Ватсон, как сказал бы Шерлок Холмс. Соколов же обещал разместить своих людей с таким расчетом, чтобы они могли услышать ее крик. Стоит ей закричать, и они будут рядом через несколько секунд.

Включив свет в своей комнате, она решительно распахнула дверь в коридор, потянулась к выключателю. Пальцы коснулись чего-то мокрого и на ощупь похожего на кожаную куртку. Откуда здесь кожаная куртка, да еще мокрая... Сообразив, что это и есть ее ночной гость, Таня взвизгнула не своим голосом, но на ее лицо легла рука в перчатке, плотно зажав рот, неизвестный всем телом прижал ее к стене и негромко, но зло сказал:

— Дура, не ори — свои...

У бедной Тани потемнело в глазах, ноги подкосились... Пожалуй, если бы он не держал ее так крепко, она бы рухнула на пол. Голос... Она была потрясена настолько, что не сопротивлялась, когда он втолкнул ее назад в комнату, закрыл дверь...

— Я тебя отпущу только в том случае, если не станешь визжать. Будешь голосить?

Она слабо покачала головой и, когда он выпустил ее, едва не упала.

— О Господи, то орет как резаная, то в обмороки падает...

Подняв ее на руки, положил на кровать.

— Ты... живой?

— Как видишь.

— И мне не мерещится?

— О-о, Боже мой... Да живой я, живой! Если ты думаешь, что от меня так легко избавиться, то глубоко заблуждаешься. — Он нервничал, почему-то злился.

— А зачем...

— Затем, что надо так. Тихо. — Он повернул голову в сторону двери, прислушался. — Нет, все в порядке. Поори ты еще пару секунд, и мне пришлось бы объяснять своим же людям, какого черта я делаю здесь, хотя должен быть совсем в другом месте.

- Саша...

— Нет, сначала скажу я. Ты сумасшедшая, ей-Богу, у меня волосы дыбом встали, когда я узнал, что ты натворила. Из-за твоей глупости мне пришлось шестнадцать часов без остановки гнать машину, чтобы успеть до того, как до тебя доберутся мои же ребята. Я плюнул на все, на то, что мне в полдень надо кровь из носу, но быть в Воронеже...

— Да что я такого сделала? — не выдержала Таня.

— Фотографии. То, что ты сообразила подсунуть их Витьке, — блестящее решение, я готов был аплодировать тебе. Но когда Мишка сказал, что там оказались только негативы, у меня все опустилось. Я же тебя хорошо знаю, я понимаю, что если ты отсняла пленку, значит, обязательно распечатаешь. И сжсчь фотографии ты тоже не могла — обязательно оставила что-то на память. — Он улыбнулся. — Понимаешь, ведь о том, что могли существовать еще и отпечатанные снимки, никто, кроме меня, не подозревает, и если узнает, то я окажусь в крайне двусмысленном положении. Я не смогу объяснить, почему я знал, что ты следишь за мной, и не убил тебя.

— Ты действительно хорошо меня знаешь. И ты только из-за этого сорвался сюда?

— А ты как думала? Если бы я этого не сделал, ты через два часа погибла бы.

— Почему?

Он нетерпеливо вздохнул.

— Ладно. Видишь ли, я задумал одно дело и в это время

Узнаю, что кое-кто из моих врагов намерен навсегда избавить мир от моего присутствия. Для того, чтобы выжить и осуществить задуманную авантюру, мне надо было каким - то образом отвлечь внимание от моей персоны. Поэтому я инсценировал собственную смерть — это один из моих любимых розыгрышей. Дальнейший план был таков: от части нежелательных лиц Мишка избавился бы здесь, использовав тебя как приманку, и на этом этапе ты из игры выбывала. Оставлять тебя в поле зрения этих скотов и дальше означало слишком сильно рисковать твоей жизнью. Поэтому Мишка инсценироват бы и твою смерть, и утром ты уже была бы со мной в Воронеже. А через пару недель мы вновь вернулись бы в Москву. Но ты едва не сорвата все. Соль в том, что тебя должны были вывезти даже без верхней одежды, не говоря о вещах. Все твои вещи останутся здесь. Я прекрасно понимаю, что фотографии ты держишь при себе, полагая это наиболее надежным местом, и когда мои ребята будут наводить здесь «порядок» для инсценировки, они неминуемо найдут снимки. Взять их с собой не получится — кто-нибудь обязательно заинтересуется, что ты такое держишь под одеждой. И как только Соколок увидит, что ты прячешь, твоя смерть перестанет быть иллюзией. Понимаешь?

Таня кивнула. До нее только начало доходить, что он не умер, что жизнь не кончена, что мечты не разрушены, что все еще будет очень хорошо... А все, что произошло за последние дни, — всего лишь кошмарный сон, который уже закончился.

— Сашка... — Она всхлипнула, на глаза навернулись слезы. — Ты последний негодяй. Неужели не мог предупредить?

— Мог. Намеренно не предупредил. Иначе ты не смогла бы так достоверно сыграть свою роль, — улыбнулся он.

— Боже мой, ты жив... Я даже боюсь верить.

Он усмехнулся, подошел, сел рядом с ней на кровать, стянул перчатки. Таня закрыла глаза, прижалась щекой к его ладони — теплой, твердой, знакомой до каждой черточки.

— По твоей милости меня все знакомые и родные ненормальной считают.

— Тебя это расстраивает? А я-то всегда думал, что тебя волнует только мое мнение.

— Это, конечно, так...

Как же он умел целоваться! Таня затаила дыхание, на миг забыв о том, что они находятся на даче, что вот-вот начнется разборка...

— Таня, мне пора ехать. Я должен уйти до того, как здесь кто-нибудь появится. И фотографии я заберу с собой.

— И что ты с ними сделаешь?

— Сожгу, естественно. А зачем тебе снимки, если есть оригинал?

Потянувшись, Таня вытащила из-под кровати сумку, достала пакет со снимками, отдала ему. Кинув быстрый взгляд в сторону окна и убедившись, что плотные шторы надежно защищают их от наблюдателей снаружи, Сашка сунул пакет за пазуху.

— Обещай, что больше ты таких глупостей делать не станешь.

— Хорошо, я буду послушной девочкой, — смеясь, ответила Таня.

Он опять склонился к ее лицу, целуя. Его пальцы ласково гладили ее плечи, шею... Вот он коснулся мочки правого уха, потом — левого, осторожно ущипнул. Прикосновения стали более сильными, будто он хотел нащупать кончиками пальцев что-то под кожей. Слегка удивленная Таня открыла глаза... и в ту же секунду все поняла. Она дернулась, но поздно... Сильные пальцы нашли то, что искали — пульсирующую под тонкой кожей сонную артерию, — сомкнулись на горле стальной хваткой...

...Минута, полторы, две... Хватит, наверное. Мозг умирает, если в течение пятнадцати секунд доступ кислорода прекращен. Положил ей руку под левую грудь — сердце перестало стучать. Будем надеяться, что она не придет в себя во время пожара, подумал Саша.

Натянул перчатки, огляделся — ничего не оставил? Впрочем, если какие-то следы и есть, то они самоликвидируются в огне. Поставил камин поближе к кровати, скинул на него ватное одеяло, мгновенно вспыхнувшее. Обошел разгоравшийся на полу костер, вышел на улицу.

В ста метрах от дачи стояла его машина. Метель покрыла ее приличным слоем снега, и со стороны в кабине даже

Не было видно задремавшего в ожидании босса Яковлева. Саша постучал ему по стеклу; вдвоем они быстро счистили снег с поверхности машины.

— Все нормально? — спросил Яковлев, когда они выехали на трассу.

— Да. Валер, сначала меня до больницы довезешь, а то мое алиби лопнет. Если не успеешь до рассвета машину на место поставить, брось ее в любом переулке и забудь про нее.

— Как скажешь.

Машина была угнана, правда, угнана почти понарошку — они позаимствовали ее на ночь и даже собирались поставить на место. Но хлопоты с машиной оказались мелочью по сравнению с беспокойством, которое ему доставила Татьяна всего за пару месяцев. Вот где он убедился, что нет врага хуже дурака. Именно из-за этого он был бессилен предсказать ее дальнейшие шаги; она опрокидывала его планы один за другим. Ему пришлось спешно начать ухаживать за ней, чтобы она не пустила в ход собранный на него компромат, а это сближение было не менее опасным, чем продолжение прежней «политики» по отношению к ней. Ведь за сближением имела возможность наблюдать вся группа, и далеко не все верили, что Матвеев искренне привязан к красивой, но глупой Кудрявцевой. Любой сле-дователь способен заподозрить Матвеева в том, что по каким-то причинам он желал избавиться от подружки, причем все причины буквально лежат на поверхности. Во - первых, очень многие знали, что у него есть Раиса. Во-вторых, от диагноза «шизофрения» никуда не денешься, и Саша менее всего хотел идти на самопожертвование и связывать себя на всю жизнь с больной женщиной. И, в-третьих, он просто не любил ее.

Но из двух зол пришлось выбирать меньшее. Он целый месяц терпел, изнемогая от ее глупости и необходимости прикидываться влюбленным, — все для того, чтобы у Валерки была возможность найти фотографии и подготовить ситуацию для устранения весьма опасной свидетельницы. Как показало время, это был напрасный труд — компромат они так и не нашли, а планы пришлось менять в последний момент.

Он надеялся, что, услышав об открытой Соколовым охоте на следившего за Цезарем человека, она сознается,

Поплачется Мишке и отдаст ему снимки. Таня этого не сделала. Потом он думал, что она подсунет весь компромат Витьке, но она отдала только половину. И, в конце концов, развила такую бурную деятельность, что ее пришлось выманить из города, сочинив нелепейшую сказку, чтобы избавиться от нее.

Это был единственный случай в его жизни, когда он практически все делал на авось. Он положился на непроверенных людей, и было неизвестно, чего ждать от них. Толик Васин — еще куда ни шло, он хоть представляет, что может крыться за вполне безобидной шуточкой Матвеева. А Лешка Акимов? Интересно, как он отреагирует на известие о смерти Кудрявцевой... А то ведь начнет болтать всем и каждому, что Матвеев подбивал его травить однокурсницу. Правда, доказать что бы то ни было в этой истории непросто, но совсем не хотелось, чтобы дело дошло до доказательств, обвинений и так далее. Алиби у него есть на все время отсутствия в институте — он лег на обследование именно в 7-ю больницу, предварительно договорившись с врачом, что сведения о нем в справочную передаваться не будут.

В принципе насчет разговора с Акимовым можно не беспокоиться: речь шла всего лишь о том, чтобы «поставить на место» высокомерную Кудрявцеву, хорошенько проучить се. Васин будет молчать по двум причинам: во - первых, испугается, что его притянут к ответу вместе с Матвеевым и может открыться их давнее сотрудничество, во-вторых, знает, сколько Матвеев может заплатить за помощь. По ночам Тане прокручивали магнитофонную запись, и занимался этим Валерка, так что хоть об этом можно не думать. Из того, что Таня встречалась с Мишкой — может, об этом кто-то и знает, — тоже ничего дельного выудить не удастся, потому что они знакомы не первый день.

Нет, с Акимовым проблемы все-таки возникнут. Он парень хамоватый, но по своей натуре далекий от криминала и связанной с ним жестокости. Когда он поймет, что своими действиями ускорил чью-то смерть, может сломаться. Придется отправить его к Мишке на «философскую беседу».

Самого Сашу муки совести обходили стороной. Он

Очерствел настолько, что, убивая человека, не испытывал никаких чувств. Наверное, поэтому его так и боялись. Странно, в юности он не предполагал, что дойдет до такого безразличия. Теперь же, читая в газетах об очередном убийстве, он только удивлялся: ну и по какому поводу вопли? В «горячих точках» люди гибнут сотнями, и паники никто не поднимает. А тут — «заказное» убийство, и огромный город в ужасе. Как будто раньше в Москве убийств не случалось... «Убийца хладнокровно застрелил»... А как еще он должен был это сделать? С трясущимися руками и угрожающими речами?

Все кричат: куда милиция смотрит? А туда же, куда и вы. Хочешь жить — соблюдай элементарные правила безопасности. Если знаешь, что воры не стали частью давно забытой истории, ну позаботься сам о себе! Милиция не вездесуща, сам хоть на рожон не лезь. Не пей с кем попало, о своих капиталах, не разгуливай по ночам с «лимоном» в кармане, не суй нос, куда не просят. Или не жалуйся, что тебя ограбили. Или убили (хотя Саша не себе, как можно жаловаться в последнем случае).

То же самое и с мафией. Риск поймать «заказную» пулю существует во всех странах, не только в России и не только в бизнесе. Эта опасность реальна для всех, кто имеет большие деньги и большое влияние. Ну найми себе дельную охрану и не ищи лишних приключений на свою задницу! Мафия, между прочим, окажется бессильна, если человек соблюдает правила личной безопасности в полном объеме. Мафия пользуется промахами, не делай их — и будешь жить долго-долго.

Вот Татьяна. Задумала грандиозную авантюру, а о тылах не позаботилась. И ждала, главное, что с ней все будут честны и откровенны — а ведь речь шла даже не о деньгах, а фактически о жизни. Ну и получила удар с тыла, куда позволила зайти противнику. Какая глупость...

Неприметная бежевая «шестерка» подъезжала к Кольцевой автодороге. А где-то позади, посреди ночной метели, в заброшенном дачном поселке разгорался пожар. И яркие языки пламени отражались в мертвых глазах очень красивой девушки, понадеявшейся на честность и милосердие бандита, которого она любила...

ВОЗВРАЩЕНИЕ БУМЕРАНГА

Отец неторопливо переставил коня на другое поле.

— Твой ход.

Саша любил играть черными фигурами. Отцу шахматные фигурки резали на заказ, а красил и лакировал их он сам, и черные получились лучше — глубокий цвет, блестящие, гладкие. А может, просто из суеверия — ему везло на черный цвет. Он давно стал опытным шахматистом, победа давалась отцу с каждым разом все труднее. Мало того, за Сашей числился десяток «ничьих» — своеобразный рекорд среди постоянных партнеров Маронко. Но выиграть до сих пор не удавалось.

— Как у тебя в институте? — спросил отец.

— В пределах нормы. Васин запугал Акимова, я намекнул, что мог бы обоим помочь с трудоустройством — читай, начать свое дело. Акимов сказал, что не хочет случайно умереть, а мечтает годам к тридцати тихо-мирно сколотить капитал и уехать за границу. Васин просится под «присягу», уверяя, что лучшего коммерческого директора группи-ровки мне не найти. Это при том, что я сказал — несчастный случай.

— Шах.

— Уже?!

— Зевать поменьше надо.

— А если так?

— Все равно проиграешь.

— А вдруг?

— Кто достоверно знает о том, что произошло на даче?

— Только Яковлев. О том, что имел место шантаж — Мишка и Витька Панк, тот, которого ты взял в качестве ученика программиста.

— Да, способный мальчик, не ожидал от него такой прыти. Хакер еще тот.

— Эти двое сомневаются в достоверности версии о несчастном случае, но свои сомнения держат при себе. Остальные сочли версию убедительной. Васин и Акимов тря-сутся по другой причине: считают, что с моей помощью спровоцировали у Тани обострение шизофрении, и она в бреду наложила на себя руки. В принципе, их волнует, не скажется ли это происшествие на отношении к ним преподавателей — защита диплома не за горами. И именно поэтому они отрицают предварительный сговор со мной. В про-куратуре без изменений?

— Пока да. Ты только сам к следователю не лезь. Все их подозрения строятся на ненависти к тебе ее матери да на фотографии. Но по фото они ничего не выяснят — и каче-ство съемки неважное, и в маске ты там. Ну, есть у тебя такая куртка, что с того? Я сказал следователю, что добрая треть работающей в моем концерне молодежи щеголяет точно в таких же. Так что доказать, что снят именно ты, невозможно.

История с Таней Кудрявцевой, как Саша и опасался, получила малоприятное продолжение. Дача сгорела дотла, пожарники так и не приехали, от нее занялись соседние домики. Ущерб был огромен, но это еще не все: на одном пепелище обнаружились человеческие останки. Началось следствие; Танина мать нашла в комнате дочери странный снимок... Один из кадров компрометирующей пленки был отпечатан дважды, и дубликат снимка завалился за кровать. На фотографии просматривался силуэт мужчины в черной одежде, в маске и с автоматом в руках. Определили, что снимок был сделан в районе Павелецкого вокзала приблизительно год назад, когда имела место довольно шумная разборка, участники которой остались неизвестны правоохранительным органам. Мать погибшей уверяла, что точно такую же куртку видела на приятеле ее дочери Александре Матвееве... Ну, и началось.

Ему прислали повестку с приказом явиться в РУВД по месту жительства Татьяны. Он, естественно, приехал — с трехдневной щетиной, немытыми волосами, в мятых брюках. Мало того, он успел перед выходом из дома хватануть стакан водки, так что являл собой вид нормального совершенно убитого горем молодого человека.

Следователю он длинно и путано — складно врать нельзя было, никто не поверит, что человек в таком состоянии способен связно мыслить, — рассказал историю их взаимоотношений с Татьяной, сообщил, что она ему с самого начала страшно нравилась, было в ней что-то оригинальное, но решимости сделать предложение набрался только к пятому курсу, когда понял, что если не женится, то она попросту бросит его, решив, что с нее хватит терпеть

Его измены. А он, хотя и гулял от нее, все же прекрасно понимал, что для него она будет идеальной женой.

Потом он добавил, что лег в больницу на ежегодное обследование по поводу язвы желудка, а выписавшись, узнал от однокурсников, что его любимой не стало. Ну, и запил с горя, и черт с ней, с язвой...

Ясеневская команда мгновенно перешла на аварийное положение — не путать с военным! — их места на контролируемых территориях временно заняли отряды Белого и Слона, оружие было убрано в надежные тайники, все занялись мирным трудом на пользу обществу, любые стычки были запрещены. Переход был обусловлен непосредственной угрозой ареста лидера. И уже полтора месяца команда находилась в законсервированном положении.

— Как настроение у людей? Разброда еще нет?

— Что ты! Дисциплина — выше, чем обычно. Ходят, подбадривают, будто меня вот-вот к стенке поставят.

— А положение серьезное. Менты узнали, что в той разборке с одной стороны принимали участие вологодские ребятки, с другой — ясеневская команда. Плохо уже то, что стато известно о существовании твоей группировки.

— Если ты думаешь, что моих людей поймать легче, чем твоих, то...

— Саша, всегда легче поймать того человека, о котором знаешь. До сих пор менты видели творения рук ваших, но не знали, кому эти творения приписать. Теперь им извест-но, что в Ясеневе есть группировка. И, я думаю, ты хорошо сделал, что с самого начала запретил работу с дельцами твоего района. Уж в Ясеневе тебя искать без толку.

— А что изменится от того, что менты узнали про мою команду? Ничего. Про беляевскую группировку знают, по - моему, все, в любом московском дворе у десятилетнего пацана спроси — он тебе расскажет пару легенд. Хромой в прошлом году из Отрадного армян выгонял, так весь район об этом до сих пор судачит. А Гончара менты вообще в лицо и по имени знают. И что? Все на своих местах.

— Дорогой мой, не надо сравнивать себя и Гончара. Ты тянешь такой же воз работы, если не больше, а людей у тебя вчетверо меньше. Соответственно, в пересчете на головы твои люди при разгроме пострадают значительно сильнее. Не забывай о том, что ты, если будет раскрыта хотя бы

Десятая часть твоих проделок, пойдешь к стенке, и тебя Господь Бог не спасет. То, что ты сделал со своей однокурсницей, — ерунда, тут даже самоубийство трудно доказать, не говоря об убийстве. Алиби у тебя надежное, но я не советовал бы тебе сейчас рвать на себе рубаху и лезть на баррикады. У тебя еще будет время походить по головам. Лучше сейчас какой-то период побыть в тени, чем потом — пятнадцать лет за решеткой.

Пальцы Маронко потянулись за шахматной фигурой, и Саша затаил дыхание. «Ну же, сходи именно так, сходи, пожалуйста!» — мысленно молил он. И, чтобы скрыть на-пряжение, притворился подавленным.

— Сколько же, по-твоему, я должен бездействовать?

— Год, как минимум.

Саша фыркнул:

— Я не волшебник. Через год то, что останется от моей разбежавшейся команды, гроша ломаного стоить не будет.

— Если просто прекратить всякую деятельность — да. А если сильно уменьшить размах работы, то год можно прожить с пользой.

Вот. Вот она. Единственная и неповторимая. Она — крупная шахматная ошибка Маронко. Другой такой нет и никогда не будет.

Отец выжидательно и с любопытством смотрел на Сашу, а тот — на него. Ему пришлось закусить нижнюю губу,- чтобы рот не разъехался до ушей в плутоватой ухмылке.

— Что-то у тебя, дружок, глазки нехорошо заблестели. А? Или мне это кажется?

Осторожным, вороватым движением Саша передвинул ферзя на соседнее поле и вновь оторвал взгляд от шахматной доски. Отец больше не удивлялся — ловушка захлопнулась. Задумчиво потирая подбородок, он просчитывал возможные комбинации, но ни одна из них не вела к победе. Это был верный проигрыш. Если, конечно, Саша не наделает глупостей, но, к сожалению Маронко, тот стал далеко не слабым шахматистом.

— Ай-ай-ай, как же это я проглядел... Хм, но это еще не победа. — Отец сделал вид, будто и теперь ему не составляло труда выиграть. — До победы тебе далеко, как до Луны. Это всего лишь ход, хотя и на редкость удачный. Но, из жалости к твоим внешним проблемам, я могу пойти тебе

Навстречу и предложить ничью, чтобы ты не перенапрягал голову.

— Не-ет, только полная капитуляция, — ехидно пропел Саша и вкрадчиво осведомился: — Так что мы будем делать с моими людьми?

— А если я так пойду?

— Пожалуйста, — Саша, не задумываясь, переставил свою фигуру. Ох, как долго он мечтал о такой игре, где правила диктовал бы он... — Ничего страшного. Говорят, даже компьютер проигрывает. Про чемпионов мира я молчу — они всего лишь люди.

— Ты меня не успокаивай, я не сильно расстроился. А люди... Что люди будут делать... Я бы предложил такую схему. Часть людей будет работать на 17МР по своим легальным специальностям, и это прежде всего Николаев и Маркин. Часть людей позаботится о своем образовании, как ты и Миша. В этом отношении я бы рекомендовал тебе особое внимание уделить Валере, потому что использовать его талант разведчика в твое отсутствие я не буду, и он со скуки может начать маяться дурью Отправь его в любую бизнес-школу в Америке, ему это не помешает. А оставшуюся часть я распределю по отрядам Белого и Шуры Слона. Когда же ты осчастливишь нас своим возвращением, то шум уляжется, и твою команду можно будет расконсервировать без опасений.

— Я вот думаю, имеет ли смысл так глубоко уходить на дно. Измайловский союз наверняка заметит перемены, сделает правильные выводы — нас громят, поэтому мы не высовываемся — и немедленно воспользуется нашим временным бездействием.

— Во-первых, руки связаны у тебя, но не у меня. Во - вторых, Гончар сейчас сам никуда не лезет. Их громят похлеще, чем нас два года назад. По моим данным, арестован Стефан, под колпаком и остальные лидеры.

Саша присвистнул:

— Лихо! Интересно, что будет Стефану?

— А ничего. Их за вымогательство взяли, откупится. Но этот же год, что будешь бездействовать ты, никуда не рыпнется и Гончар. Так что используй передышку с макси-мальной пользой. Кого ты оставишь вместо себя?

— ВДВ. Он, с одной стороны, сумеет сохранить дис

Циплину, с другой — сам привык беспрекословно выполнять приказы вышестоящего начальства. У тебя не будет проблем с ним.

— Но ему надо забыть об автономии.

— Разумеется. Это не я и не Мишка. Да он сам никуда не полезет.

Количество фигур на доске сильно поуменьшилось, остался только один ход. Сашин ход.

— Кто-то предлагал мне ничью, — начал Саша.

— Как ты вовремя об этом вспомнил, — язвительно отозвался отец.

— Кто-то жалел мои бедные перетруженные мозги, сомневался в моих способностях, — упрямо гнул свое Саша. — Кто-то полагал, что я совсем потерял голову, что мне не помешает отдохнуть, что единственное, чего я достоин, это жалости.

— Ух ты, гляди-ка — оскорбился! — весело сказал отец.

Отточенным, красивым жестом Саша переставил ферзя.

Финал.

— Мат.

— И что ты на меня так смотришь? Как говорит Миша, мат — он и в Африке мат.

Отец собрал листки с записями ходов, просмотрел их, задумчиво сказал:

— Н-да, так я даже не одну ошибку совершил, а две. Не надо было ставить тебе шах в начале игры... Не удержался от соблазна. Ну, зато теперь знаю, что вырастил еще одного хорошего игрока.

— А первый кто?

— Ювелир. Слышал про такого?

— Кто ж его не знает? — усмехнулся Саша. — Отец, а я слышал, что ты настолько хорошо его знаешь, что...

— Что использую его авторитет в своих целях, да? Это не совсем гак. До сих пор он пользовался дружбой со мной. Я пока еще достаточно силен, чтобы обходиться без помощи. Но когда-нибудь настанет и для меня черный день, тогда он будет первым, к кому я обращусь. Я действительно хорошо его знаю. — Отец помолчал. — Пять лет на соседних шконках жили... Побратались, помню, — как ты с Мишей. Фактически юром его сделал я. Он первое время по пятам за мной ходил и в рот заглядывал. — Отец

Смеялся. — Вдруг я выдам какой-нибудь перл, а он не услышит? Для Владека это стало бы трагедией. Он молодой тогда был, совсем еще птенец неоперившийся... Но пока сидел, крылышки-то выросли.

Саше очень хотелось послушать о похождениях знаменитого вора, получившего свое прозвище за филигранную работу, но у отца пропало желание делиться воспоминаниями.

— Ты развлечься не хочешь?

Саша, мягко говоря, удивился:

— Кто-то пятнадцать минут назад настоятельно рекомендовал мне временно забыть про криминал.

— А это не совсем криминал. Можно сказать, это совсем не криминал.

— Интересно. И о каком «не криминале» пойдет речь?

— Видишь ли, во мне на старости лет заговорила фамильная кровь. Я имею в виду семью Лопухиных.

— Отлично.

— В России я единственный необнищавший потомок этой фамилии.

— Так. И ты хочешь восстановить дворянство. Получить графский титул, выкупить родовое поместье, и так далее.

— Зачем?

— Ну, чтоб было.

— Нет, во-первых, мне это не нужно, а во-вторых, я потомок боковой ветви, и доказать даже мое дворянское происхождение будет проблематично. Нет, речь о другом. Существуют фамильные драгоценности, принадлежавшие одной из самых красивых представительниц этой семьи.

— Понятно. Драгоценности, имеющие к тому же историческую ценность, стоимостью в пару миллионов баксов, которые лежат где-нибудь в Эрмитаже за семью замками. Ну да, забрать их оттуда — совсем не криминал.

— Ты не дослушал. Хранятся они в шкатулке розового дерева, снабженной секретным замочком. На внутренней стороне крышки эмалью выполнен портрет той самой Ло-пухиной. В набор входят серьги, браслет, брошь, кулон и два перстня. Золото, бриллианты и мастерская ювелирная работа. В моих руках находятся браслет, один из перстней, ключик от замочка и — и! — документы на весь набор

Вместе со шкатулкой. Подлинные документы. Я вполне официально купил их неделю назад. Хозяйка этой шкатулки приехала в Москву из Ленинграда, перстень и браслет надела, а все остальное оставила дома.

— Непростительная небрежность, — пробормотал Саша, поняв, что имела место банальная кража. — Оставлять такие вещи в гостинице или наемной квартире...

— Я сказал ей то же самое. Она остановилась у знакомого, и, когда вернулась, ее приятель был убит, а в квартире остались только стены. Дурацкое совпадение, что квартира была ограблена именно в тот день. Шкатулка пропала, документы на нее остались в Ленинграде, а их хозяйка оказалась под подозрением.

— Вот повезло, как утопленнику.

— Ей срочно понадобились деньги, и я предложил следующее: я покупаю у нее оставшиеся украшения и избавляю ее от следствия с тем, чтобы она передала мне доку-менты на весь набор без указания пропажи. И вчера я узнал, где находится вторая часть.

— Моя задача — просто выкрасть ее.

— Совершенно верно. Это не криминат, потому что я возвращаю принадлежащую мне вещь. Пусть не совсем законными методами, но это не кража. Только, Саша, постарайся взять их без крови.

— Это элементарно.

— Тогда слушай. Шкатулка была продана приезжему с Кавказа и у него в ту же ночь украдена проституткой...

Саша не удержался от смешка.

— ...но и у нее задержалась всего на две ночи. Приятель-альфонс быстренько реквизировал красивую игрушку и подарил как гарантию своей щедрости другой подружке. У той хватило ума рассматривать подарок в метро, где она попалась на глаза двум подросткам. Те выдернули сумку у нее из рук и дали деру. На Павелецком вокзале они быстренько сбыли добычу с рук некоему предпринимателю из Каширы. Тот решил сделать подарок к 8 Марта жене. И добром отдавать шкатулку он не желает. Его адрес есть, ты получишь фотографии украшений и доверенность. Могут возникнуть сложности — или тебя поймают с этой шкатулкой, или выкрасть без крови не получится, придется забирать с милицией.

— Хорошо, — кивнул Саша. — Я сегодня съезжу.

* * *

...Валера топтался у входа в магазинчик, как последний дурак. Проходившие мимо девушки строили ему глазки, он подмигивал им. Жаль, что они этого не видели: его глаза были спрятаны за солнцезащитными очками. Ватера плевался: в очках он выглядел как заправский шпион. В другое время он не расстраивался бы по этому поводу, но сейчас был занят именно слежкой, и меньше всего хотел походить на «хвоста». И без очков нельзя: его глаза настолько запоминающиеся, что лучше быть похожим на частного детектива, чем на киборга. Тем более что дама, за которой он ходил третий день подряд, оказалась на редкость глазастой.

Никогда еще его так не преследовато невезение. Да и не только его. Второй месяц подряд они гонялись за этими побрякушками, и без каких бы то ни было результатов. Ка-залось бы, куда проще — приезжай и возьми их по указанному адресу. Не тут-то было!

В Каширу поехали вчетвером: Сашка, Валера, Димка Чех и Вадик Пересмешник из десятки ВДВ. Никакого плана не было и в помине, хотели просто вломиться к клиенту в квартиру, показать документы и забрать шкатулку, пользуясь численным перевесом. В Кашире долго искали Садовую улицу; даже имея ориентир — клиент обитал где - то около местного торгового центра, — найти нужный адрес в этом городе оказалось непросто. С грехом пополам отыскали дом. В тот вечер у клиента была большая попойка, собралось человек десять гостей, и Сашка, поразмыслив, решил не соваться. Вернулись в Москву; ни свет ни заря в том же составе сорвались в Каширу. И приехали, что называется, к шапочному разбору: вокруг дома скопилась вся каширская милиция. Тройное убийство — хозяин, его жена и пятнадцатилетний сын.

Дублируя действия милиции, они искали убийц, стараясь опередить следователей и желающих завладеть шкатулкой. Их преследовал самый настоящий рок: Валера нашел несчастного покупателя шкатулки, горестно оплакивавшего потерю. Было что-то сверхъестественное в скорости, с которой драгоценности меняли хозяев. Они не задерживались в одних руках больше чем на три дня и редко уходили

Мирным путем. Потом совсем исчезли из виду, и Ватера вновь взял след случайно. Впрочем, в этом ничего особенного не было — как правило, Валера находил искомое именно случайно, зачастую — спрааляя малую нужду в неположенном месте. Его прямо-таки тянуло пописать именно там, где скрывался разыскиваемый им предмет или че-ловек. Вот и тут: заскочил за ряды коммерческих палаток, и туда же пришел мужчина лет сорока, но с иной целью. Он принялся стучать в двери ларьков и предлагать продавцам купить шкатулку... К сожалению, пустую. Шкатулку Валера без зазрения совести отобрал, продолжив таким образом список ограблений на счету красивой вещицы.

Оставались сами драгоценности. Валера, по выражению Чеха, потерял сон, аппетит и потенцию в погоне за побрякушками. Но вычислил даму, с гордо поднятой головой ласкавшую их. Вернее, как вычислил — видел, хотя ни разу не удавалось проследить ее до дома. Не знал даже ее имени. Каждый день она встречалась Валере на станции «Филевский парк», но откуда прибывает, ему засечь не удалось.

Метро — неудобное место для слежки. В первый день он промотался за ней с утра до вечера, а под конец его вынесло из вагона толпой выходивших пассажиров. Войти обратно он не успел. На следующий день ему удалось проследить ее до автобусной остановки, но на этом этапе он застрял: к остановке одновременно подошли автобусы грех маршрутов, и, в который она села, он не увидел.

Привыкнув к личной «Вольво-850», он совершенно позабыл все ужасы общественного транспорта в часы пик. И на третье утро, направляясь к «Филевскому парку», Валера думал, что дальше так продолжаться не может, и обреченно просчитывал следующий вариант: подойти и познакомиться. Прикинуться ловеласом. Она была в два раза старше Валеры, совсем ему не нравилась, но дело есть дело. Он только боялся, что она окажется добропорядочной матроной и устроит скандал прямо на улице.

Валера посмотрел на часы. Интересно, что ей потребовалось в овощном магазине неподалеку от Киевского вокзала? Как будто не могла купить картошку около дома. И чем можно сорок минут заниматься в задрипанном магазине,

Где всего-то два посетителя? Поколебавшись, Валера зашел внутрь.

Один-единственный покупатель хмуро глазел на мытые яблоки, казавшиеся муляжами, и ждал продавца. Но в этом отделе продавец отсутствовал. Зато у соседнего прилавка со всякими импортными «Сникерсами» в витрине скучала девушка с выражением бесконечного одиночества на накрашенном личике. Дамы в магазине не было. А где же она?

Валера растерянно оглянулся. Девушка за прилавком уже бросила в его сторону пару кокетливых взглядов. Он прошелся по магазину, делая вид, что целиком поглощен изучением содержимого витрин, и искоса поглядывая на девушку. Она явно относилась к тому типу, что живут в постоянном ожидании сказочного принца, поскольку ничего, кроме этого, толком делать не умеют. Такие девушки всегда становились легкой добычей разведчика и идеальными информаторами; Валера часто пользовался этим методом, хотя и заранее морщился при мысли о море слез и упреков при расставании. Он терпеть не мог таких мечтательниц.

Но делать нечего. Он на работе, его личные симпатии и антипатии здесь значения не имели. Собирался же он подкатить к даме, надевшей фамильные драгоценности. По крайней мере, продавщица молода. Он снял очки, спрятал их в карман — такие девицы обожают нестандартных, и чем больше демонического во внешности, тем выше шансы им понравиться. А дальше — надо лишь показать, что они товарищи по несчастью, что он тяготится непониманием и одиночеством, что он чувствует себя чужаком в мире людей... Внешность демона и сердце ангела — вот чего ждала продавщица. И не подозревала, насколько легко любому мужчине дается эта роль. Валера расправил плечи, демонстрируя, что, помимо жутких глаз и большого сердца — наличие которого предполагалось, — имеются отличная фигура и физическая сила, затем подошел к девушке.

Она мигом отложила газетку, встала. Вежливая, приветливая улыбка далась ей безо всякого труда, тем более что Валера весь лучился желанием познакомиться.

— А... — начал он. — Вы не знаете, скоро ли подойдет продавец из того отдела?

— Не знаю, к сожалению.

Сожаления на ее лице не читалось. Она улыбнулась еще приветливее:

- Если вы торопитесь, я могу обслужить вас.

Валера в этом не сомневался. Но его целью была вовсе не покупка пары лежалых апельсинов.

— Ну что вы. Как я могу просить вас выполнять чужую работу? Вы и так устаете. Разве вы виноваты, что другой продавец где-то прохлаждается? Я только хотел бы знать, скоро ли он вернется, я бы подождал.

Понимание тяжкой женской доли, нежелание усложнять ей жизнь, вежливость и терпимость — для продавщицы, привыкшей выслушивать гневные выкрики покупателей, последнее было особенно важно.

— Да нет, это не очень долго. Мою напарницу на «ковер» вызвали.

— Недостача? — понимающе спросил Валера. — Или обвес?

— Ни то, ни другое. Личные счеты. — Девушка воровато посмотрела на плотно прикрытую дверь служебного входа, быстро проговорила: — Жена директора ревнует мужа к моей напарнице.

— А-а, вечная история. Он — затюканный любитель заложить за воротничок, предпочитает лучше пропадать все дни на работе, чем торчать под боком супруги, усматри-вающей в рвении мужа пошлую интригу. —Тут Валера сделал смелое предположение: — Представляю, как она выглядит. Этакая высокая дородная дама лет сорока с хвостиком, напыщенно таскающая свои телеса. Дорого, но мещански одетая, волосы обязательно свернуты в «ракушку» и покрашены хной — чтобы седина не проблескивала Вишневая помада на губах, пальцы в перстнях, а лак на ногтях — не в тон помаде. Тяжелые серьги с бриллиантами, на пышной груди — брошь под старину. Это чтоб достаток всем прохожим в глаза бросался. Лет сто назад она была бы купчихой первой гильдии. А ваша подруга — обольстительная красавица. Этакая высокая гибкая брюнетка с восточными глазами, гордостью испанки и смуглой кожей.

Девушка хихикнула:

— Вы удивительно точно описали директора и его жену, а вот с подругой промахнулись. Она блондинка, совсем не смуглая и очень кроткая. Правда, высокая и с восточными

Глазами. Директриса ее ненавидит, придирается к мелочам, а директор ее жалеет. А откуда вы знаете, как выглядит директриса? Вы, наверное, ввдели ее.

Валера смущенно засмеялся:

— Честно говоря, я по профессии фоторепортер. И мой взгляд привлекают ярко выраженные типажи. Я видел похожую даму возле этого магазина и подумал: «Вот она — современная купчиха». Я хотел попросить ее попозировать перед камерой, а зашел в магазин — ее уж и след простыл. Наверное, я не заметил, когда она вышла.

— Точно, это директриса. Она здесь, в кабинете директора. Но она не будет позировать. Что вы! Это такая ханжа. Ничего, кроме оскорблений, вы от нее не услышите. А знаете, я сразу поняла, что вы необычный покупатель. У вас в лице есть что-то такое... — Девушка покрутила рукой.

— А как вас зовут? Или я спрашиваю лишнее?

— Ну что вы! Вероника, можно просто Ника. И можно на «ты».

— Валера.

— Мне так нравится это имя! Честное слово. — Она засмеялась. — Когда я училась в школе, у нас был отличник Валера, и он всегда давал мне списывать. Хороший парень. На моей соседке по парте женился.

— Ника, я вот о чем думаю. Пойми меня правильно, я с большим удовольствием поболтал бы с тобой, но в любую минуту здесь может появиться ваша директриса...

— И отвернуть нам головы. Тебя она примет за грабителя — ты похож на него.

— Вот спасибо.

— Да, но для меня это не страшно. Она решит, что ты ищешь сообщников среди рабочих, и обвинит меня в пособничестве, — весело сказала Ника. — У нас был такой случай, ходил парень к одной нашей девушке, директриса на всякий случай уволила ее. А потом выяснилось, что это ее брат был.

— Всякое бывает. Так вот, Ника, чтобы такого не произошло с тобой, может, мы перенесем наш разговор на вечер? Встретимся, сходим куда-нибудь...

— Ты приглашаешь? — За смущением она прятала удовольствие.

— А что, среди твоих знакомых так не принято?

— Да я мало с кем общаюсь. Устаю на работе, не до гулянок. Но ты — другое дело.

— Тогда, скажем, сегодня в девять вечера. Подойдет?

— А где?

— Где? Где... — Валера задумался. — А где ты живешь?

— На Беговой.

— Фью-у... Далековато. А что у вас есть в качестве ориентира?

— А почему бы не в метро? В центре платформы.

Валера страдальчески поморщился.

— Нет, только не общественный транспорт. У меня аллергия на него. У меня машина, так что метро не подойдет точно.

— Машина? Тогда давай около АЗС на Беговой. Ее легко найти.

— Я знаю, где это. Хорошо, давай в девять у заправки.

— Валер, а у тебя друга нет? — спросила она извиняющимся тоном. — А я бы Ленку взяла. Это напарница моя.

— Ради Бога! Я хотел спросить тебя об этом, но ты меня опередила. У меня есть давний друг, с которым мы почти неразлучны.

Дверь служебного входа приоткрылась. В образовавшуюся щелочку Валера углядел контуры дородной дамы. Пора сматывать удочки, пока она его не засекла. Кивнув Нике, он выскочил на улицу.

Что ж, зацепка есть. Дама — жена директора, адрес директора можно вычислить по названию магазина. Для этого надо заехать к Косте Корсару, который раз в месяц получал всю информацию из Регистрационной начаты, и покопаться в его компьютере. Если это не сработает — после полутора месяцев невезения Ватера не был склонен верить в легкую удачу, — оставались еще продавщицы. Причем не столько Ника, сколько ее напарница. Ее директриса грызет постоянно, и, какой бы кроткой Лена ни была, она не станет защищать интересы жены директора.

Вот еще проблема — кого взять в качестве приятеля? ВДВ? Он недавно обзавелся подружкой Лидой и все вечера проводил с ней. Вообще, «афганцы» мало подходили для этой деликатной миссии. Серега Лекарь? Нет, его циничные шутки могут шокировать кого угодно, и у него тоже семья. Если только... Ну конечно — Чех. Этот идеально

Подходил на все роли, связанные с обольщением женщин. Профессиональный донжуан. Невысокий, где-то 175, с длинными волнистыми волосами и длинным же тонким лицом — прямо-таки белокурый и голубоглазый ангел во плоти. Женщины просто пищали в восторге от него. Затмить его мог, пожалуй, только Цезарь, но тот в последнее время не разменивался по мелочам, сконцентрировавшись на Раисе. Ну и Бог с ним, хотя Валера в последнее время все чаще вспоминал высказывание пьяного Панка: «Такой хороший парень! Зачем ему жениться?»

Конечно, Валеру никоим образом не касалась личная Сашкина жизнь, но размышлять по этому поводу ему никто не мешал. Чем больше он присматривался к Раисе, тем меньше она ему нравилась. Дело было даже не в том, что она регулярно трепала Сашке нервы, и не в том, что се старший брат Володя работал у Хромого. Этот факт, кстати, Валере не нравился совсем: не для того они обособлялись, чтобы создать родственные связи между отрадами. Нет, Валера думал о другом.

У каждого человека есть определенный предел развития, «потолок», достигнув которого он становится ограниченным. И, если доверять некоторым внешним признакам, Раиса должна была достигнуть своего предела очень скоро. И тогда она перестанет понимать Сашку, как стоячая вода пруда не может понять воды Гольфстрима. Она станет обузой, будет связывать его по рукам и нотам, наскучит ему. К чему это приведет, Валера представлял четко: упреки, скандалы, месть ветреному возлюбленному... И чья-нибудь смерть, потому что все они привыкли играть с огнем и мало задумывались о ценности человеческой жизни. Что поделаешь — профессия...

В Беляево Валера приехал без четверти пять. Корсара он вытащил из-за стола, потому что тот, увиден Яковлева, первым делом прожевал и проглотил то, что у него было во рту.

— Проходи.

— Я тебя от жратвы оторвал?

— Есть немного. Да ничего, это не страшно. Что-нибудь новенькое? — Он провел Валеру в комнату, служившую ему рабочим кабинетом. — Как с побрякушками?

— Нашел, — кивнул Валера. — Точнее, за хвост поймал. Я по этому поводу хотел твоей картотекой воспользоваться.

— Баш на баш, — быстро сказал Корсар.

— А что тебе нужно?

— Сейчас ничего, но если понадобится, я в твой архив залезу.

— Хоть целиком, с ушами и ногами, — великодушно согласился Валера.

— Да ну, Валер, какие счеты? Это я гак... Слушай, может, поедим сначала? Я сам целый день мотался, жрать хочу, только за ложку — а гут ты пришел.

— Хм. А что твоя жена скажет?

— Тоня? Она еще одну тарелку достанет. Молча.

Они вернулись в кухню. Тоня уже приготовила Валере тарелку и ложку, налила борща и даже сметану положила. Глядя на борщ, Валера немедленно испытал чувство зверского голода и вспомнил, что с утра ничего не сл.

— А где Надька? — спросил Корсар у жены. Надей звали его шестнадцатилетнюю дочь. — Опять намерена в техникуме до десяти вечера торчать?

— Костя, я хотела тебе сказать: у нее появился какой - то приятель, и мне он не нравится. У него отвратительные привычки, он не здоровается, когда звонит к нам... Ты представляешь себе, один раз пришел за Надькой совершенно пьяный. Погулять ему, видите ли, захотелось. Это в шестнадцать-то лет! А что будет в двадцать?

Корсар работал ложкой. Время от времени он издавал мычание с набитым ртом, выражая свое полное согласие с женой. Но на самом деле, как подозревал Валера, Корсар вспоминал, в каком же возрасте случилась первая в его жизни попойка, и молчал потому, что наверняка был акселератом по сравнению с кавалером дочери. Впрочем, это могло быть только Балериной фантазией. Однако Тоне простого поддакивания было мало.

— Костя! Что ты молчишь? Надя встречается с прохвостом, а тебе все равно? Ведь она твоя дочь!

— Разве я когда-нибудь утверждал обратное? — флегматично отозвался Корсар, давно привыкший к наскокам жены.

— Но ведь надо что-то делать, какие-то меры принимать, ну, я не знаю... Или ты намерен ждать, пока что-нибудь случится?

— Ты хочешь, чтобы я принял меры прямо сейчас, не

Сходя с места? Тогда на этом вопрос закроем. Вечером я поговорю с Надькой.

Доев, Корсар потянулся, блаженно зажмурился; просидев так несколько секунд, поднялся, кивнул Валере. Поблагодарив Тоню за вкусный и сытный обед, Валера просле-довал к компьютеру, встал за спиной Корсара, уставившись на монитор.

— Кури, если хочешь, — благодушно сказал Корсар. — Только дверь закрой, чтобы дым в квартиру не шел, а то Тонька не курит. Что тебе нужно?

— Мне нужен адрес директора фирмы «Марианна».

— Тонька почему-то обожает это имя. У тебя лишней сигареты не найдется? А то мне лень на кухню идти.

Они закурили, пока компьютер искал нужного человека в архиве. Им пришлось просмотреть две дискеты, прежде чем искомая «Марианна» выплыла на экран.

— Вот она, — негромко отметил сей факт Корсар. - ТОО «Марианна», четыре учредителя. Воронцова Нина Петровна, Дятлова Ольга Сергеевна, Сарычев Николай Павлович, Сарычева Мария Георгиевна. Директор Сарычев Николай Павлович, бухгалтер... Ах да, тебе он не нужен, тебе адрес нужен. Вот: Вешняковская улица, дом 8... Что с тобой?

У Ватеры вытянулось лицо.

— Это же Перово, если не ошибаюсь.

— Где-то там.

— А должны быть Фили или Филевский парк.

— Подумаешь — могут просто квартиру снимать или жить у родителей.

— Может быть... Не знаю.

— Я на твоем месте не маялся бы дурью с адресами, а с утречка съездил бы к директору в магазин. Можно вместе с Цезарем.

— Не, я к нему ночью наведаюсь. У меня есть еще один якоречек. От тебя позвонить можно?

— Дурацкий вопрос, — сказал Корсар и пододвинул ему телефон.

Чеха он поймал в буквальном смысле слова на пороге. Сказав, что ждет его в восемь вечера, Валера поехал к себе домой. Надо было переодеться, взять машину — не на такси же на свидание ехать.

Торопиться в принципе было некуда. Чех явился без четверти восемь и сначала был разочарован, узнав, что ехать надо по делу, но потом воспрял духом, выяснив, что «дело» заключается в вечере с девушками. Вот от этого Чех не отказывался никогда. На место они приехали загодя, встали в темном проезде, где ультрамариновую «Вольво» видно было плохо.

Появившиеся вскоре девушки повергли Валеру в состояние легкого шока. Нет, одеты они были не слишком вульгарно, и накрашены не как вокзальные шлюхи. Но Лена действительно была высокой, значительно выше подруги. И, как Валера предполагал, заметно выше Чеха. Внешне она была своеобразна: ярко-белые волосы ниже плеч (Валера подозревал, что она «пережгла» волосы «Суп- рой», поэтому они и казались пушистыми), черные миндалевидные глаза. Стройная, с красивыми ногами... Боже, она еще и туфли на высоких каблуках надела.

— И которая моя? — спросил Чех.

— Блондинка. Но я думаю, что нам придется поменяться ролями ——- она выше тебя.

— Еще чего! Я всю жизнь влюблялся в высоких. У высокой женщины победоносный вид, она как богиня... Тем более — блондинка.

— Это все равно на один вечер, — остудил его пыл Валера. — Нам нужен адрес их директора, и ничего больше.

— Фу, как ты прозаичен. А вдруг это моя судьба? Вдруг это на всю жизнь? Ты запретишь нам встречаться, если мы влюбимся друг в друга с первого взгляда?

— Пошел ты, — беззлобно бросил Валера и выехал из тени.

Девушки никак не ожидали, что их кавалеры явятся на иномарке, и этот маленький сюрприз превратил их и без того хорошее настроение в великолепное. Ника сразу же сообщила, что они не очень-то надеялись, что Валера их не обманул, но теперь убедились в его честности.

Недолго думая, Валера повез их в «Золотой дракон», чтобы сразу обезоружить, потрясти и настроить на ожидание всяческих чудес. Самого Валеру немало беспокоила Лена — Фатюшина, как сообщила трещавшая без умолку Ника. Причем не то чтобы его настораживало ее поведение, нет. Она кого-то сильно ему напоминала, и он никак не мог сообразить кого.

Как старались обе девушки скрыть свое удивление! Им хотелось повертеть головами по сторонам и поахать, но приходилось изо всех сил сохранять достойный вид. Очень скоро Валера услышал нечто вроде упрека — мол, почему не предупредил? В ресторан надо вечернее платье надевать, а они оказались не подготовленными к «выходу в люди». Выручая Яковлева, Чех посоветовал им расслабиться и не комплексовать по пустякам.

Разговор не клеился. Вернее, они болтали очень оживленно, но совсем не на желательную для Валеры тему. О работе и прочих неприятностях вспоминать не хотели ни в какую, но Валера и здесь нашел выход. Когда Лена, доставая сигареты, раскрыла сумочку, он краем глаза углядел старую, пухлую, засаленную записную книжку. Такие книжки обычно бывают настоящим кладом и бесценным сокровищем не только для их хозяев; ее надо было незаметно выкрасть и до самого дома не позволять Лене заглядывать в сумочку — чтобы не обнаружила пропажу.

Удобный случай представился ему, лишь когда они уходили из ресторана. Естественно, Валера сумел правильно распорядиться двадцатью секундами, в течение которых на него никто не обращал внимания. Теперь надо было вежливо отделаться от девушек и закончить полуторамесячную нервотрепку. Девчонки отклеиваться не хотели, причем Лена, не воспринимавшая Чеха всерьез, имела самые невинные намерения — ей хотелось побродить по ночной апрельской Москве. А вот Ника, подвыпив, вспомнила, что ее сказочный принц — реальный человек, земной мужчина с земными инстинктами. Тешить свои инстинкты в обществе Ники Валере не хотелось, и он выкрутился из щекотливого положения, шепнув, что порядочный мужчина не потащит девушку в постель в первый день знакомства. А Валера считал себя джентльменом — не в работе, конечно.

Ника пришла в восторг — какое благородство! Ну, точно принц, никаких сомнений. Валера еще довез обеих до дома — они снимали квартиру на двоих, — записал их телефон и договорился о следующей встрече. Отъехал с километр, приткнулся к обочине.

— Адрес мы так и не узнали, — подытожил Чех.

Валера пожал плечами, извлек записную книжку. На

Какую букву может быть записан требуемый телефон? С, наверное. И точно — черной ручкой в красной рамке, ниже торопливой рукой приписан адрес. Валера аж крякнул от удовольствия.

— Узнали, — торжествующе объявил он. — Я у Лены под шумок записнушку позаимствовал. Ну, что? Поедем?

— А Сашка?

— Это лишняя потеря времени. Лучше поедем, пока камешки опять не уплыли.

— Как знаешь. Мне все равно.

Через двадцать минут они были на «Филевском парке». Сарычевы проживали недалеко от известной всему молодняку Москвы «Горбушки», где Валера в свое время был частым гостем. Въехали во двор, поставили машину в скверик.

— Какой план? — спросил Чех.

— Обыкновенный. Обрезаем телефонные провода, ты звонишь в дверь и на все вопросы пидористическим голосом отвечаешь: «Почта. Срочная телеграмма». Все учредители фирмы родом из Ставрополья, наверняка там родня осталась. Сочинишь какой-нибудь текст. А я со стволом посижу на корточках под глазком. Войдем и возьмем.

— Лады. Мне нравится.

В лифте Чех прокашливался, учился пищать невинным голосом. Ножом, с которым Валера не расставался, перерезали телефонный провод; Яковлев с «кольтом» на изготовку присел под глазком, прижавшись к двери. Самым сложным было не рассмеяться, когда Чех строил умоляющие рожи в глазок и размахивал листком бумаги. Сарычев не понимал, какая может быть телеграмма в два часа ночи. Чех плаксиво твердил: «Да срочная она... Я-то при чем? Мне сказали доставить, я и доставил...»

В конце концов Сарычев открыл дверь; Валера вкатился, направив пистолет в лицо хозяину квартиры... Сарычев, похоже, не испугался, только удивился. Он стоял в холле, машинально почесывая грудь, в одних семейных трусах и шлепанцах. Всклокоченный, заспанный, обрюзгший, он явно соображал — это кошмарный сон или всамделишное ограбление? На шум из спальни выскочила его жена, спросонок растерявшая все величие почтенной матроны. Теле

Са, весьма откровенно просвечивавшие сквозь ночную рубашку, на плечи накинут легкомысленный розовый хата - тик, волосы растрепаны, без макияжа ее лицо было блеклым и вялым, опухшие ноги вдеты в тапочки. Разглядев пистолет, направленный в лицо мужу, она взвизгнула дурным голосом; Сарычев вздрогнул, неуверенно оглянулся на жену.

— Не кричи, Маша, не надо, не кричи, — монотонно повторял он. Его голос был таким же бесцветным, как ее лицо.

— Совершенно верно, — сказал Чех, входя в квартиру и запирая за собой дверь. — Кричать не надо. Все можно сказать спокойно.

— Вы кто? — не унималась Сарычсва. — Ты, я узнала тебя! Ты следил за мной! Что тебе нужно?

Валера поморщился, посмотрел на хозяина.

— В квартире сеть кто-нибудь еще?

— Да. Моя племянница. В дальней комнате.

— Давайте договоримся: пока вы выполняете наши требования, мы вас не трогаем. Ведите себя спокойно.

— Мне главное, чтобы женщины не пострадали. Это единственная моя просьба, — сказал Сарычев.

— Скажите вашей жене: пусть она зайдет в комнату вашей племянницы. В окно звать на помощь не стоит — это неблагоразумно.

— Маша, делай так, как он говорит. Не волнуйся, я договорюсь с ними.

Ватера проследил глазами, как она ушла, кивнул Чеху:

— Запри их снаружи.

Чех без долгих размышлений отвинтил ножку у табуретки и вбил ее между ручкой двери и косяком.

— Где будем разговаривать? — спросил Валера.

— Да где хотите... На кухне?

Они уселись в кухне; Валера положил «кольт» на колени, чем успокоил Сарычсва.

— Серьезная штука, — сказал он, глазами показав на «кольт».

— Да, — согласился Валера.

— Что-то давно я не видел таких гуманных рэкетиров.

— Они часто вас навещают'?

— Относительно. Я из-за этого и квартиру снимаю — они мою тещу до инфаркта довели. Они же обычно врываются и сразу бить начинают. Вы отличаетесь.

— А я не рэкетир.

— Одиночка, если можно гак выразиться? — вежливо осведомился Сарычев.

— Да я вообще не грабитель. Я частный детектив.

Удивлению Сарычева не было предела.

— Надо же, как в романе... И чем могу помочь?

— Я нанят для поиска украденных драгоценностей. По моим данным, они у вас.

Валера достал фотографии, рассказал историю каждой безделушки, подчеркнул, что побрякушки фамильные.

— Значит, я выступил в роли скупщика краденого, — подытожил Сарычев.

— Мало того. Из-за этих камней за два месяца погибло четыре человека.

— Даже так? И вы знаете убийц?

— Знаю.

— А почему не арестуете? И меня вместе с ними?

— Зачем? Мне же не вы нужны, а камни. Я не следователь, и за аресты мне денег не платят.

— А если я не верну вам драгоценности? Поймите меня правильно, у вас же нет никаких документов, подтверждающих ваши слова...

Валера расхохотался.

— Николай Павлович, а у грабителей вы тоже документы попросили бы? Взвесьте ваши шансы и поймите: кем бы я в конечном итоге ни оказался, суть для вас не меняется — в любом случае вы лишаетесь драгоценностей, потому что мне не важно, каким способом я верну имущество хозяину. Если вы не отдадите их сами, я отберу их. Разница в том, что в первом случае мне не придется применять, а вам испытывать силовые методы.

— Хорошо, — кивнул удрученный Сарычев. — Хорошо. Вы, конечно, правы. Конечно, я не справлюсь с вами, тем более - вы вооружены... Хорошо. — Он поднялся: — Я сейчас принесу их. Вы со мной пойдете?

— Зачем? Контролировать, чтобы вы не позвонили в милицию? Это ни к чему, ваш телефон не работает.

— А, вы уже позаботились...

Он копался в спальне минуты три, потом вернулся, держа на раскрытой ладони украшения.

— Вот все, что я купил неделю назад.

Валера тщательно сличил украшения с фотографиями, исключая возможность ошибки, отодвинул два перстня.

— Это лишнее и ко мне отношения не имеет.

Одну за другой он осторожно сложил в маленький пакетик найденные драгоценности, спрятал их в глубокий внутренний карман. Убрал «кольт» в кобуру, собрал свои бумаги, поднялся:

— Спокойной ночи, господин Сарычев. Надеюсь, вас никто больше не побеспокоит.

Они вышли на улицу. Можно было вздохнуть с облегчением — все сделано, — но Валере не дышалось полной грудью. Его не оставляло ощущение, что мелькнула какая - то деталь, которая могла бы пролить свет на еще одну запутанную историю, а он не уделил этой детали должного внимания. Задумавшись, он споткнулся и чуть не упал.

— Что с тобой? — удивился Чех.

— Отстань, — огрызнулся Валера. — У тебя права с собой?

— С собой. А ты что, так переволновался, что боишься влететь куда-нибудь?

Валера пропустил шпильку мимо ушей. Молча кинул Чеху ключи ол машины, продолжая думать о своем. Что же это за история, оставшаяся неразгаданной? Какая деталь насторожила его? По методу обратного отсчета Валера принялся раскручивать события минувшего дня. Лишние перстни, Сарычев в семейных трусах, его растерявшая ве-личественность жена, спящая племянница, записная книжка, стоп. Стоп. Лена Фатюшина. Теперь Валера был уверен — она встречалась ему ранее. Причем не фамилия — ее он слышал впервые, — а именно девушка. Это лицо он видел и запомнил очень хорошо. Оставалось вспомнить, при каких обстоятельствах они встречались.

Вот на этом этапе Балерина память взбунтовалась. С одной стороны, интуиция и все внутренние голоса хором твердили ему, что он не может не знать Фатюшину, с другой — память в своих архивах не отыскивала следов пересечения их путей. Яковлев был материалистом до мозга костей, верил только в то, что видел собственными глазами, и не верил в привидения и переселение душ. Таким образом, встреча в предыдущей жизни исключена. А в этой они не встречались. Вывод? Ее видел кто-то, а затем очень

Подробно описал Валере. Настолько подробно, что «фоторобот» в сознании Валеры совпал с оригиналом и создал иллюзию знакомства.

В связи с чем же ее могли так подробно описать Валере? Наверное, в связи именно с той запутанной историей, которую он не может припомнить. Нет, так он зайдет в тупик. Надо с другого конца. Кто мог рассказать Валере о ней? С этим было проще, потому что попросить Валеру о подобной услуге могло ограниченное число людей.

Начнем с верха. Маронко. У него не было запутанных историй с женщинами, у него и женщина-то была одна — Анна, и то они разошлись три года назад. Но у Анны была дочь, которую Валера один раз видел и которой Маронко приходился крестным отцом. Фатюшина ею не была. Дочери Анны три года назад было пятнадцать лет, а Лене, по ее собственному признанию — двадцать четыре. Неувязочка. Да ну, это чушь: хотя Маронко и разошелся с Анной, он не позволил бы своей крестной дочери жить в наемной квартире и работать в грязном магазине.

Хромой. Его Валера исключил сразу. Хотя у него было огромное количество женщин, но среди них не было ни одной продавщицы. Их Хромой игнорировал. Да и не мастак он по части детального описания внешности. Белый. У него была жена, которую Валера прекрасно знал, и двенадцатилетняя дочь. Любовницы не имел никогда — Белый относился к числу однолюбов, зато была сестра. Старшая. По возрасту она явно не подходила. Слон? Нет, это тоже не то. Вахо? Они мало общались, Вахо не откровенничал о своих любовных приключениях и ни разу не просил Валеру ни о чем. Он всегда обращался к Корсару. Сашка? У этого запутанные истории с женщинами случались сплошь и рядом — взять, к примеру, ту же Кудрявцеву, — но всех его пассий Валера знал в лицо и по именам. Стоп...

К немалому удивлению Димки Чеха, сосредоточенный Валера ни с того ни с сего расхохотался. Он-то голову ломал, откуда он может знать это лицо, а ведь она была просто похожа! На очень хорошо знакомого ему человека, только что другого пола. Она напомнила ему Сашку.

— Валер, ты головой на днях не стукался? — осторожно спросил Чех.

— Нет. Я, как мудак, ломал голову над тем, откуда я могу знать Фатюшину, а она всего лишь похожа на Сашку.

— Есть немного. А я не удивляюсь: отец у него турок царских кровей, наверняка имел склонность к гарему. Не исключено, что у Сашки имеются братики и сестрички. Бегают себе по Москве, а мы на них натыкаемся и думаем: ну надо же, как похожи! Прям как брат и сестра. А кстати, женщины с таким типом лица должны быть красивыми.

— Ну, как Лена. И сдается мне, она от природы брюнетка, причем жгучая.

— Волосы у нее крашеные, это я сразу заметил. Но каково сочетание — белые волосы и черные глаза? Причем она не смуглая, как и Сашка. Слушай, а может, они в самом деле брат и сестра?

— Я не его отец и ничего по этому поводу тебе сказать не могу.

Чех помолчал.

— Обалденная девица. Твоя Ника, извини, обычная прищепка, а в этой чувствуется... Не знаю, как это назвать. Что-то загадочное, колдовское. Я не я буду, если упущу ее. Как ты думаешь, я ей понравился?

Валера прыснул:

— Дим, вы рядом отлично смотрелись! У нее и так не меньше метра восьмидесяти, да еще и каблуки, и ты — почти на голову ниже ее.

— А это не имеет значения. Рост — не главное в мужчине. И если все есть, но ростом не вышел, любая разумная женщина с этим примирится. Лена не производит впечатления неразумной.

Валера рассеянно кивнул, перелистывая записную книжку. Все листочки исчерканы, свободного места почти нет; в темноте строчки сливались, и он достал из «бардачка» кар-манный фонарик. Книжке Фатюшиной было лет шесть, не меньше, края листов пожелтели, уголки засалились. Часть телефонов записана аккуратным ученическим почерком, затем ремарки становились все более и более небрежны.

Очень часто встречались пометки «Сашин друг», и Валера был заинтригован: что за Саша? Друг? Первая любовь? Телефоны Саш, Шуриков и Александров встречались, но все с фамилиями, а Валере казалось, что фамилия именно того Саши должна отсутствовать: ученицы пытаются таким

Образом скрыть от родителей, в кого именно они влюблены. Дойдя, он остановился. Это было уже занятно. Вверху странички — телефон, адрес (конец Каширского шоссе, определил Валера), затем два имени: Рамов Анатолий и Рамов Алексей. И вот тут-то он и углядел слово «Саша». Саша был старше Лены, потому что все тем же ученическим почерком был выписан его рабочий телефон, и ниже — торопливые каракули. Пометок не было, но Валера знал эти номера. Справочные Бутырки и «Матросской тишины». Видимо, ее Саша загремел за решетку. Знать бы, за что... Тут Валера понял, что его насторожило: Лена общительный человек, у нее были сотни знакомых по всей стране, но он нигде не видел координат ее родителей. Он нашел ее рабочий телефон, адрес квартиры на Беговой, но ни одного указания на родителей. Не детдомовская же она, в самом деле...

Валера еще раз перелистал страницы. Вот оно! На самой последней странице: «Фатюшина Елена Степановна»... Как она себя официально величает. Какой-то колхоз в Мордовии... За своим Сашей на зону поехала? Там много зон... А это чло такое?! «29.06.68 — 21.06.87». Так обозначают период жизни. Погиб ее Саша, что ли? На зоне такое бывает... Валера заглянул на предыдущую страницу и опешил. На адрес он не обратил внимания, только заметил, что внизу написаны имена двух человек, имеющих общую фамилию, и стояла карандашная пометка: «Родители Ленки». Вот так так... Выходит, период жизни имел отношение не к Саше, а к Лене Фатюшиной. Получается, она умерла?

Чушь какая-то. Все записи в книжке сделаны одним человеком — почерк менялся, но не настолько, чтобы можно было допустить смену хозяев записной книжки, — и последняя запись внесена не позже этой весны. Получается, Лена сохранила способность писать после смерти? И с кем тогда Валера встречался этим вечером? С призраком? Это, конечно, шутка, но ту девушку, которой так восхищался Чех — нельзя сказать, что и Валера остался к ней равнодушен, — звали вовсе не Леной Фатюшиной. А как? И зачем ей потребовалось представляться именем умершей? Самое интересное, она же и в магазине числится под этим именем. Вот вам и продавщица... Валера машинально прощупал обложку. Верхняя «корочка» толще нижней, будто между картоном и дерматином обложки что-то было. Он посветил фонариком: так и есть. Край дерматина подрезан лезвием, затем заново заклеен.

Недолго думая, Валера аккуратно надорвал заклеенный шов и вытащил три фотокарточки. Ох, как любил Валера старые записные книжки и пожелтевшие фотографии! Сколько они могли ему рассказать... На первом снимке он увидел двух девочек, почти девушек — брюнетку и шатенку. Рослая брюнетка имела отдаленное сходство с его сегодняшней знакомой, а шатенка могла быть Леной. На втором снимке женщина лет тридцати с выражением покорности судьбе на красивом добром лице. Хотя она не была похожа на брюнетку, Ватера предположил, что это ее мать. Таким образом — в записной книжке — будут хранить только самые дорогие снимки: родителей, любимых, ушедших друзей...

А ют третья фотография заставила его ахнуть. Не может бьть! Это был один из тех редких случаев, когда Валера усомнился в своем зрении и психическом здоровье одновременно. Трое: брюнетка, которой на этом снимке лет пятнадцать, ее магь и молодой парень. Мама и дети, у всех троих — предельно простодушные лица. Девочка с двумя толстыми косами, женщина, выражение лица которой, несмотря на улыбку, было обреченным. И парень лет семнадцати. Коротко остриженный, с торчащим вихром на затылке; впалые щеки, тонкая шея, курносый и лопоухий. Уши у него замечательные — настоящие локаторы.

Добрая, наивная, немного смущенная улыбка; ничто в этом лице не говорило о будущем этого парня. И кто бы мог подумать, глядя в эти доверчивые глаза, что всего через несколько лет именно он станет «кошмаром российского бизнеса»...

Но как такое могло произойти? Девушка на фотографии, она же сегодняшняя знакомая, никак не могла быть Леной Фатюшиной, и у нее хранились семейные фотографии Сашки. Она была похожа на его сестру, но Наташа Матвеева умерла. Или... Или с самого начала что-то напутал Корсар, разыскивавший ее. Но это пусть уже Сашка разбирается.

Чех отправился домой спать, а Валера поехал датьше. Сначала он собирался отнести Сашке драгоценности с утра, но фотографии изменили его планы. Валеру не прельщало до утра мучиться догадками, поэтому он бросил машину у подъезда и пошел сразу к Сашке, не заходя к себе домой.

Сашка спал, и, к счастью, один — Раиса ночевала у родителей. Открыл дверь; сонно щурясь, уставился на Яковлева, застегивая джинсы.

— Заходи, — сказал он наконец хриплым спросонья голосом. Посмотрел на часы в кухне: — Яковлев, ты что, спятил?! Три часа ночи! Я думал, хоть полночь или час... Три часа до утра никак нельзя было дотерпеть?

— Никак.

Матвеев удивился. Валера положил на стол пакетик с украшениями.

— Это первое.

Сашка вытряхнул на ладонь тонко звякнувшие драгоценности, включил свет поярче, полюбовался сияющими камешками.

— Отлично. Подожди пять секунд, я уберу их.

Валера неторопливо закурил. Погремев дверцей сейфа

В спальне, Сашка вернулся, на ходу заправляя рубашку в джинсы, поставил чайник на газ.

— С этим мы ждали два месяца и три часа могли подождать точно. А что у тебя срочного?

— Саш, тебе что-нибудь говорит имя Елена Фатюшина?

Матвеев вздрогнул, помрачнел, но ответил спокойно:

— Это подруга Натальи. Последняя подруга. С чего это ты ею заинтересовался?

— Она была моей невольной помощницей в поисках, и вот еще... — Валера достал записную книжку. — Саш, кому могла принадлежать эта вещь?

Его лицо окаменело. Он перелистывал страницы с таким видом, будто был в квартире один и ничего более на свете не существовало. Валера никоим образом не осуждал его — в этот момент Сашка держал в руках маленький кусочек прошлой жизни, за крах которой считал себя ответственным. Валера налил чаю себе и ему, пододвинул чашку, но тот ничего не замечал.

— Это Натальина книжка, — сказал он наконец. — Ее почерк, а пара телефонов еще мной записана. Как она к тебе попала?

— Этой книжкой пользовалась Лена Фатюшина. Вот ее рабочий телефон, вот домашний... — Валера показывал ему записи, надеясь, что тот обратит внимание на сходство почерка. Сашка ничего не замечал, тупо кивая, тогда Валера прямо показал на какую-то запись: — Саш, это почерк твоей сестры?

— Ее.

— И это?

Сашка присматривался к закорючкам, кивал, но в смысл написанного явно не вдумывался.

— Значит, книжка полностью заполнена твоей сестрой, за исключением пары записей, сделанных тобой, — сделал вывод Валера.

— Послушай, Яковлев, что-то ты темнишь. На кой ляд мне рабочий телефон Фатюшиной? Чего тебе вообще от меня надо?

— Блин, Цезарь, ты что, отупел со вчерашнего вечера? — взорвался Валера. — Ты хоть понимаешь, что ты говоришь?! Фатюшина работает в этой фирме от силы полгода, а твоя сестра умерла четыре года назад! Как может быть записан рабочий телефон Фатюшиной рукой твоей сестры?! На, смотри! — Он сунул Сашке под нос книжку, раскрытую на последней странице.

Несколько секунд Сашка молча смотрел, потом пробормотал:

— Пусть я тупой, но я ничего не понимаю. Это невозможно...

Он сорвался с места, ушел в комнату и тут же вылетел. Лихорадочно зашнуровал кроссовки, бросил Яковлеву:

— Поехали.

— Куда?

— К Фатюшиной, к черту на кулички, куда угодно, но я должен все выяснить...

В отличие от людей посторонних, Валера мог разобрать, когда Цезарь спокоен, а когда волнуется. Но таким взбудораженным он его еще не видел; его взвинченное состояние было заметно невооруженным взглядом.

До Профсоюзной улицы они ехали молча; неожиданно Сашка взбесился:

— Яковлев, садюга, ты можешь ехать побыстрее?!

— Могу, — невозмутимо ответил Валера и «утопил» педаль газа в пол. — Я все могу.

«Вольво» понеслась, прижимаясь днищем к асфальтовой полосе трассы, стрелка спидометра закачалась у крайней отметки... Хорошо, что ночью машин почти нет. До Беговой они долетели в рекордно короткие сроки — минут за двадцать.

Пятиэтажка в глубине двора. Ни одной живой души на улице — правильно, времени-то четыре утра, — во всем доме светятся только два окна в последнем подъезде. На третий этаж поднялись бегом; Саша отступил подальше, Валера требовательно нажал кнопку дверного звонка. Несколько секунд томительного ожидания — и испуганный голосок Ники за дверью:

— Кто там?

— Это я, Валера.

Она защелкала замками, приоткрыла дверь; Валера заметил, что цепочку она снимать и не подумала, оставила щелочку, чтобы удобнее было говорить, и все.

— Что случилось?

— Вы забыли одну вещь в моей машине...

— Утром бы отдал. Зачем ночью-то...

— Утром мне некогда будет.

— Ну вечером или потом, когда тебе удобнее будет. Мы же не последний раз видимся.

Сашке надоело слушать их препирательства у полуоткрытой двери.

— Ну-ка, Яковлев, отойди.

— А это кто? — ахнула Ника, только тут заметившая, что Валера приехал не один.

Ничего больше она сказать не успела — Сашка вышиб дверь. Звенья дверной цепочки выдержали удар, но болты, которыми она крепилась к косяку, были вырваны с корнем. Створка двери задела Нику, она коротко вскрикнула, но крик был подавлен, что называется, в зародыше — Сашка профессионально зажал ей рот.

— И чего ты топтался у двери, не понимаю, — с улыбкой сказал он Яковлеву. — Как будто не умеешь входить туда, куда тебя не пускают. Это Фатюшина?

— Нет, — ответил Валера.

На шум вышла Лена, зябко кутаясь в халатик.

— Что здесь происходит? Что... — Ее голос сорвался, когда она увидела Матвеева. — Сашка?...

Он бросил Нику, шагнул... Валера отвернулся, чтобы не быть свидетелем душераздирающей сцены. Невозмутимо закрыл дверь, сказал перепуганной Нике:

— Не обращай на него внимания. Он у нас бешеный.

Ника никак не могла прийти в себя, ошалело глядя на

Подругу, разрыдавшуюся на Сашкиной груди.

— Это кто такой? Парень ее?

— Брат.

— Ага, брат... А дверь зачем вышибать? Так нельзя сказать?

— Ника, я же говорю — он бешеный.

Лена, вернее, Наташа ушла в комнату. Ника с нескрываемым ужасом смотрела на Сашку, а тот с издевкой стал извиняться:

— Простите, девушка, ошибочка вышла. Но я не люблю, когда меня маринуют под дверью, а потом еще и крик поднимают.

— А-а, понятно... — Растерянная Ника на всякий случай отошла от него подальше. — Значит, ты — ее брат. Не тот, которого за изнасилование на семь лет посадили?

Сашка удивился.

— Насколько мне известно, я — ее единственный брат. Но никогда не сидел. Тем более — по 117-й.

— Ну, как же... Мы же ездили к вашим родным на «Домодедовскую», к отчиму и дяде... Отчим весь из себя набалатыканный, фу-ты-ну-ты-пальцы-гнуты, весь татуированный, крутой — куда деваться. И он сказал, что работал баландером, так, кажется, и видел тебя в Бутырке. Такие гадости рассказывал!

— И давно это было? — насторожился Сашка.

— Перед Новым годом. Знаешь, мы еле унесли ноги оттуда.

Саша переглянулся с Валерой:

— По моим расчетам, ему еще сидеть и сидеть. С чего бы это его раньше выпустили? Ладно, потом разберемся.

— Так ты не сидел? — не отставала Ника.

— Если только на лекциях в институте.

— А где ж ты был все это время?

— Дома, естественно. Я давным-давно живу в другом месте.

Из комнаты выглянула уже одетая Наташа.

— Саша, ты еще четверть часа подождешь?

— Можешь не особо торопиться. Институт я в крайнем случае прогуляю, а на работу мне только вечером.

— Да, но ей-то на работу с утра! — возмутилась Ника.

— На какую? — удивился Сашка. — Какая может быть работа, если мы друг друга четыре с половиной года не видели?

— Но ее же уволят за прогул...

— Значит, не будет работать, вот и все. И хватит с нее этого безобразия — какая-то работа, наемная квартира... Я своей сестре не позволю вести такой образ жизни.

В предвкушении расставания с подругой Ника заметно погрустнела и наверняка жалела, что у нее нет такого брата. И даже постоянного приятеля нет. Она с надеждой взглянула на Валеру:

— Забираете ее? А меня хоть изредка навещать будете?

— За себя не отвечаю, — пожал плечами Валера. — У меня времени нет.

Ника все поняла и ушла помогать Наташе собираться. Валера скривился — он терпеть не мог, когда женщина натягивает на себя самую жалкую из всех имеющихся в ее распоряжении личин.

Сашка прислонился к стене, закрыл глаза.

— Яковлев, — негромко позвал он. — Я тебе медаль выдам. Золотую. Большую, чтобы ты ее только волоком таскать мог. Я ж Наташку пять лет мертвой считал, даже урну с пеплом в Москву перевез... — он засмеялся. — Господи, я не верю ни своим глазам, ни своим ушам... Валер, я не сплю?

— Не знаю. Я не сплю точно, потому что спать мне очень хочется.

— Да? — Сашка прошелся по коридору. — Нет, но бывает же такое! Пять лет я думал, что ее больше нет, пять лет почти каждую ночь видел ее в кошмарных снах... Все, самое главное — она жива и здорова. Но тебе, Яковлев, я этого не забуду. Я в долгу перед тобой.

— Спасибо. Позволь тебе напомнить: кто-то когда-то поступил вопреки установленным им же законам, послушавшись интуиции и оставив мне жизнь. Будем считать, что я вернул долг за Воронеж.

Сашка смотрел на него с изумлением:

— Ну, Яковлев, ты даешь... Более странных людей я еще не видел.

— Саш! — позвала Наташа из комнаты, и голос ее был растерянным. — Слушай, эти сборы — дело долгое. Тут и зимние вещи, и все такое... У меня просто все валится из рук. Может, я потом их соберу?

— Наташа, я же тебе сказал: бери только то, что тебе дорого. Что тебе нужно как память, просто любимые вещи. Игрушки, безделушки, фотографии — то, что для тебя представляет ценность и с чем ты не хочешь расставаться. Все остальное купим.

- Тогда я готова.

Она на прощание расцеловалась с Никой. Ника подставила Валере заплаканное лицо — чтобы поцеловал на прощание; Валера чмокнул ее в щеку и быстро отвернулся, чтобы не видеть умоляющих глупых глаз... Пожалуй, эта сторона его работы была одной из самых неприятных. Спустившись на первый этаж, он вздохнул с нескрываемым облегчением. А Сашка в эгоизме счастливца ничего не заметил. Одной рукой он обнял сестру за плечи, в другой нес ее сумку; Валере показалось, что тот сегодня не пойдет ни в институт, ни на работу. Наверное, Сашка в эту минуту даже был рад, что его команду законсервировали и нет риска в любую минуту получить срочное задание.

В машине Наташа сказала:

— Нику жалко. Она теперь одна останется.

— А меня тебе не жалко? — возмутился Сашка. — Я пять лет терзаюсь! А я, между прочим, твой единственный родной брат.

— Я помню об этом. Естественно, между подругой и тобой я выберу тебя. Мне просто жаль ее.

— Ты лучше скажи, как могло так получиться? Мы же тебя по всей стране искали! Откуда взялось это свидетельство о смерти?

— Саша, это ужасное недоразумение. Я еще в Москве познакомилась с девчонкой, у нее были очень серьезные неприятности с милицией, а меня... — Она запнулась, бросив взгляд в сторону Валеры, но потом продолжала: — Меня армяне, друзья Рамова, запугали до предела. И мы с Ленкой решили уехать из Москвы куда глаза глядят. Устроились в колхоз по моему свидетельству о рождении, паспорт

Я там получала, все нормально было. Потом Ленка заболела. А там колонии вокруг, и ее врач не хотел в больницу без документов брать. Я в суматохе сунула свой паспорт, чтобы у нее не было неприятностей и милиция на нее не вышла бы. Я не думала, что она умрет... Когда я выбралась в областной центр, в больницу, то уже было поздно. Мне так жалко ее, она такая хорошая девчонка была...

— Не горюй, Наталья, - ободрил ее Сашка. — Зато у тебя неприятностей больше не будет. Восстановим тебе все документы... Редкую проблему я не могу решить.

— Ты у нас волшебником стал? — шутливо спросила она.

— Ага. Сказочником, — с неожиданным сарказмом отозван с я Сашка.

— Саш, а ты тоже журналист?

— Что значит — тоже?

— Ну, Валера фоторепортер, ты говоришь, что сказочник — что-то пишешь...

— Я не в том смысле сказал. А Валерку слушай больше, он наврет с три короба и не поморщится. Он, скажем так, кто-то вроде частного детектива.

— Ты серьезно? — ахнула Наталья. — Здорово как... Знаешь, Сашка, я только сейчас понимаю, насколько ты изменился. И вырос, возмужал, и даже манера говорить у тебя другая.

— Ты тоже мало похожа на себя. Особенно с этим цветом волос. Ничего более ужасного ты с собой сделать не могла, — он засмеялся, ткнулся лбом в ее плечо. — Ладно,

Наташ, вот теперь точно все будет в порядке..

* * *

От густого запаха цветущей сирени кружилась голова. Наверное, зря они устроились в этом цветнике. А с другой стороны, более удобного места для наблюдения, чем заросли сирени, в округе не нашлось. Саша нетерпеливо посмотрел на часы — что-то запаздывает Рамов. Снежана — девушка из Ватеркиного разведблока — тоже начала нервничать. Неужели не придет?

Пять лет назад он поклялся отомстить двум братьям. Старший, Анатолий, был его отчимом и убил его мать. Младший, Алексей, издевался над Наташей. Оба были обречены. Пять лет назад Саша, где, как и когда это произойдет. Знал только, что рано или поздно убьет обоих. И, только увидев Наталью, понял, что час пробил.

Трудно сказать, можно ли назвать счастьем то состояние, в котором он пребывал, встретив почти через пять лет свою сестру. По крайней мере, это было что-то близкое к счастью. Конечно, никуда не денешься от того, что два подряд несчастья произошли по его оплошности, но теперь он мог утешиться сознанием, что последствия одной из его ошибок не такие тяжелые, как ему казалось.

И тем сильнее было его желание отомстить. Теперь, когда он ежедневно видел сестру, то первым делом вспоминал, что где-то живут два мерзавца. Убив его мать, выбросив на улицу двух беспомощных детей, они запустили бумеранг. Они, и никто другой, разбудили дремавший в безобидном парне дух Кровавого Цезаря, «генетического гангстера». И нет такого бумеранга, который не возвращался бы; должен был вернуться и этот, готовясь поразить выпустившую его руку.

Его команда была законсервирована, ему самому запрещено даже думать о криминале. Тем не менее Маронко скрепя сердце дал согласие на «финальный» выход Цезаря на сцену. Да, это было опасно, но он имел право на месть. Сын должен мстить за смерть матери, и брат должен мстить за надругательство над сестрой. Саша никому не уступил бы это право.

Он ни слова не сказал Наташе о своих планах — быстро выяснил, что она унаследовала кроткий характер смиренницы-матери, и не стал путать ее. Он вообще не говорил ей правды о себе, вскользь заметив, что сделал состояние на крупных мошеннических аферах. Это было нормально, никто в Организации не откровенничал со своей семьей. Правду, и то — изредка, знали жены и взрослые сыновья, принимавшие участие в бизнесе отцов. Для своей сестры Саша сделал все, что должен был сделать брат с его положением. Он добился восстановления ее документов. Он представил ее отцу и всем авторитетам беляевского союза; он показал ее Гончару и намекнул, что эту девушку нельзя трогать. Он открыл на ее имя счет в банке. Наконец, он убедил ее изменить прическу и обновить весь гардероб. Вновь став брюнеткой, Наталья подстриглась под «каре» — что выгодно подчеркивало ее стройную шею — и стала похожа

На восточную принцессу. Его ребята без цветов к нему домой не появлялись и наперебой напрашивались к ней в телохранители. И Саша прописал ее по старому адресу, чтобы у нее было персональное жилье.

Но для того, чтобы эта квартира принадлежала его сестре, из нее надо было выселить Рамовых, и выселить законно, чтобы у Натальи в дальнейшем не возникало никаких трений с милицией. План был прост: запугать их до такой степени, чтобы они сами захотели продать свою часть квартиры Наталье и на эти деньги купить хибару в глухой деревне. В этой акции Саше помогали Слон — косвенно — и Хромой. У Слона Саша позаимствовал на денек Артема с его громилами. На что способен Артем, Саша видел — сам начинал под его руководством. А за Хромым числился должок такого рода — года два тому назад Саша дал ему возможность красиво свести счеты двадцатилетней давности. Кроме того, будучи человеком мстительным, Хромой всячески приветствовал обычай вендетты и обожал принимать участие в подобных актах.

Были еще два фактора, заставивших Хромого безоговорочно принять сторону Цезаря вплоть до того, что Хромой сам потребовал от Маронко разрешить Цезарю «повеселиться» и в случае осложнений соглашался взять ответ на себя — Саша все-таки ходил под следствием. Точнее, таких факторов было три. Во-первых, когда-то давно, когда люди Хромого оказались на скамье подсудимых, от «вышки» их спас Цезарь, застрелив судью. В ответе за то, что было выгодно Хромому, оказался бы Цезарь... Долг чести. Правда, откуда Хромому стало это известно, для Саши осталось загадкой. Во-вторых, в кои-то веки Цезарь действовал точно по «понятиям». В-третьих, братья Рамовы были вне закона. Прощупывая обстановку, Саша быстро узнал причину досрочного освобождения отчима: он находился в камере, где погиб Артур. Неудивительно, что Рамова в числе прочих не выбросили на мостовую перед зданием угрозыска: кто же свяжется с пидором? Его проигнорировали, побрезговали трогать, а зря. По глухой пьяни Рамов распалялся перед соседями, что, дескать, все эти группировки — фуфло. Вон, он сам убил лидера беляевских. И в задницу отодрал. И ничего ему за это не было.

Когда у Рамова спрашивали про детей его бывшей

Жены, он отмахивался: «Девка — дешевая шлюха, парня в Бутырках опустили, теперь задницу всем желающим подставляет». О собственном положении Рамов умалчивал, делая загадочные намеки на свои связи. Кое-какие связи у него были, но появились они буквально в последние дни: Хромой подослал ему своего человека. Осталось лишь найти повод, заставивший бы Рамова искать заступничества.

Вот это-то было проще всего. Пользуясь тягой младшего Рамова к брюнеткам, Саша подставил ему девушку, которую родители будто в насмешку назвали Снежаной. Рамов клюнул. Снежана назначила ему свидание. И все они замерли в ожидании...

Ну, наконец-то! Саша поморщился — до чего противный мужик! Ему было около сорока, кругленький, мягонький, услужливый, с маслеными глазками. Под шляпой он прятал намечавшуюся лысину, на плаще — ни единой лишней складочки. Снежана, развязно усевшаяся на спинку парковой скамьи — красавице можно все, — надвинула ему шляпу на нос, он захихикал.

— А где цветы? — капризно спросила Снежана. — Почему ты без цветов?

В скверик вошла старушка с болонкой. Вот незадача, придется тянуть время, пока она не уйдет.

— Цветы дома, моя прелесть. Я побоялся, что они завянут без воды.

— Слышала я эту сказку — «дома». Все вы горазды дворцы и золотые горы обещать, а придешь — голые стены, сосед-алкоголик и матрас на полу.

— Ну, зачем так грубо, — подобострастно хихикнул Рамов. — У меня отдельная квартира, никаких соседей. Пойдем, покажу, если не веришь.

Он попытался обнять ее, старушка с болонкой неодобрительно покосилась на них. Снежана вывернулась из его рук.

— Я хочу в ресторан! Ты поведешь меня в ресторан? Или он тоже у тебя дома?

— Нет, не дома. Мы сходим, обязательно — потом.

— А я хочу сейчас!

— Ну что ты такая меркантильная, — сладко пропел Рамов. — Будет тебе и ресторан, и подарок, не волнуйся. Но я не даю авансов.

— Ты старый прыщ, вот что я тебе скажу. Тебе не двадцать лет, чтобы молоденькие любили тебя просто так. Ты уже должен платить. И не потом, а вперед.

— Я расплатился бы, да бумажник дома забыл.

Старушка повернулась спиной и поплелась домой. Ну,

Снежана, еще немного потяни, чтобы она не видела ничего...

— А, так ты пошел на свидание с девушкой, оставив дома бумажник? Хор-рош кавалер! — Она презрительно засмеялась. — Ну, хоть сигареты-то у тебя есть? Или тебе даже этого дерьма для красивой девушки жалко?

Рамов полез за сигаретами. Снежана, вывернув шею, посмотрела, насколько далеко ушла старушка, затем повернулась к Рамову. Баллончик был спрятан у нее в рукаве; с хищным оскалом удовлетворенной ненависти она направила струю газа ему в лицо. Рамов откинулся на спинку скамейки.

Порядок. Яковлев и ВДВ подхватили обмякшее тело, потащили в машину. Саша подошел к Снежане.

— Улыбка у тебя под занавес была великолепная. — Он положил ей на колени несколько пышных кистей сирени.

— Я уделяю большое внимание мимике, — отозвалась Снежана. — Что хорошего, если мое лицо будет такое же каменное, как твоя физиономия? Хотя, надо признаться, после этого пупсика смотреть на тебя — одно удовольствие. — И без всякого перехода строго спросила: — Сирень сам ломал или кого-то попросил?

— Сам. Для тебя я могу и сам наломать. — Двумя пальцами он приподнял ее лицо за подбородок, поцеловал в губы. — Смотреть на меня тебе приятно, это мы выяснили. А каково целоваться со мной?

— Если ты сейчас скажешь, что ждешь меня вечером у себя дома, я дам тебе пощечину, — весело предупредила она.

— Нет, я сделаю иначе. Я приглашаю тебя в ресторан. Что ты думаешь по этому поводу?

— Что мне обзавидуются все женщины — с таким кавалером по кабакам разгуливаю. Разумеется, завидовать будут только те, которые не спали с тобой.

— А что, остальные не будуг?

— От остальных мне придется отстреливаться.

Он засмеялся.

— Тогда приготовь пару запасных обойм, и в восемь ча

Сов я за тобой заеду. Надо же как-то вознаградить тебя за неприятные переживания, — пояснил он. — Деньги не в счет.

Саша прыгнул в машину, где на заднем сиденье аккуратным тючком лежал Рамов. Поехали они в новостройки в районе «Красногвардейской». Здесь местные жители не рисковали гулять по вечерам без кавказских овчарок, и очень немногие знали, как найти участкового инспектора. Подходящее местечко. Заехав на территорию стройки, бес-церемонно выкинули из машины мешковатое тело.

Черная «Волга» явилась минута в минуту. Из нее на свет божий выбрались пять амбалов; Артем подошел, протянул лапищу для рукопожатия.

— Привет, Цезарь. Этот? — он кивнул в сторону Рамова.

Рамов на свежем воздухе начал приходить в себя. С трудом перевернулся на бок, но сесть, тем более встать у него не получалось. Веселенькая ночка ему предстоит. Потраха-ется вволю — как и рассчитывал. Море поклонников ему обеспечено. По крайней мере, до утра.

—Да.

— Он пьян, что ли?

— Нет, мы его «черемухой» траванули.

— Где вы только ее взяли... Его просто опустить?

— Нет, Артем, ему надо задницу на фашистский знак разодрать, чтобы потом год просраться не мог.

— Нет проблем. Сделаем в лучшем виде. Сам знаешь, работал с нами — мы все делаем на совесть.

Саша знал. Поэтому и остановил свой выбор именно на нем. Эх, Артем... Это он и переименовал заурядного Матвеева в Цезаря. Символично, что и счеты ему помогает свести именно Артем.

— Вот-вот. Жалеть его не стоит. Пусть повизжит от вольного. По полной программе его... Да вообще делайте с ним все, что хотите, только чтобы выжил и не спятил. Зубки ему удалите — а то вдруг укусит?

Они весело рассмеялись. Артем взвесил на руке кастет.

— Не, Артем, лучше не выбить, а выдрать. Пассатижи есть?

— Найдутся.

— Отлично. Да, глаза ему завяжите, чтобы он вас не разглядел. И скажите, что задницу ему дерете за то, что его брат в тюрьме наехал на беляевекого лидера. Пусть передаст брату — тому похлеще достанется. Запугайте его основательно. А утром разденьте догола, оставьте только плащ с оборванными пуговицами и без пояса. Пусть домой босиком и без штанов топает.

— Как скажешь. Можем и совсем голенького выпроводить.

— Ну-у, Артем, это слишком жестоко. По отношению к окружающим. Народ-то зачем пугать?

Саша посмотрел еще, как амбалы Артема без лишней спешки заломили Рамову руки за спину, завязали глаза, и поехал домой. Первая серия спектакля сыграна. Вторая будет через три дня, и главную роль в ней сыграет Хромой.

И только в финале выступит вперед Кровавый Цезарь...

* * *

Побриться хотелось невыносимо. Трехдневная щетина жутко раздражала Сашу, но иначе нельзя. Он надел на шею толстую золотую цепь, помимо золотой печатки натянул массивный перстень, застегнул золотой браслет часов. Он не любил обвешиваться золотом, но сегодня выбрал именно этот имидж — богатого, а поэтому наглого кавказского бандита. Гладко зачесал волосы в хвост, раскрыл коробочку с гримом. Темного грима почти не осталось — весь израсходовал, когда чеченцев дурил, — но на один раз хватит.

Наталья подошла, встала в дверях ванной, скрестив руки и наблюдая за манипуляциями брата.

— Я сначала думала, ты на свидание собираешься.

— Почти, — ответил Саша, втирая грим в кожу. — С Рамовыми повидаться хочу.

— Зачем? — поморщилась Наталья. — Оставил бы ты их в покое.

— Я ничего особенного делать не собираюсь. Припугну их и заставлю за символическую цену продать свою часть квартиры тебе, чтобы квартира была твоей.

— И куда они потом денутся?

— Какое мне до этого дело? Главное, чтобы их в квартире не было. Наташа, их не заботило, как мы будем жить, и я не считаю нужным беспокоиться за их судьбу. В конце концов, они взрослые мужики, выкрутятся как-нибудь.

- Мстишь?

— Скорее олицетворяю собой Возмездие.

— Не связывался бы ты с ними, не искушал бы судьбу. Не дай Бог, еще сядешь из-за этих подонков.

— Не сяду. Я очень хорошо знаю грань, где кончается закон и начинается уголовное дело, и умею ходить по этой грани, как по проспекту. Не переживай, все будет по - моему. Лучше скажи, я похож на «лицо кавказской национальности»?

Грим сделал его лицо смуглым, худым и замаскировал широкие, европейского типа скулы. Наталья пригляделась:

— Присядь на край ванны, я тебе брови подрисую.

— Зачем? Они и так черные.

— Они у тебя не срастаются на переносице, как у кавказцев. Потом, твои брови для кавказца узковаты. Я тебе просто лишние волоски нарисую.

Когда Саша вновь взглянул на себя в зеркало, ему по казалось, что он не имеет права говорить без акцента. Он влез в просторные темно-зеленые, слаксы, затянул ремень с таким расчетом, чтобы штаны висели на бедрах, а расстегнутая на груди цветастая шелковая рубашка выбивалась из них. Набросил на плечи ярко-коричневую кожаную куртку, водрузил на короткий нос круглые зеркальные очки с фирменной нашлепкой.

— Ну как? — спросил он у Натальи.

— Отлично. Самое главное — белые носки и лакированные туфли. Этим ты подчеркиваешь свое незнание правил хорошего тона?

— Наташа, я эти правила знаю. Но Мохаммед, коего я сегодня представляю, считает: если есть деньги, можно обойтись без всяких правил.

— Ты уверен, что имя Мохаммед имеет отношение к Кавказу?

— Нет, но это не имеет значения. Ты думаешь, Рамовы разбираются в этом лучше меня? Я сделаю наглую рожу и буду настолько уверен в себе, что мне поверят.

Наталья усмехнулась.

— Ну ладно. Ты сегодня поздно придешь?

— Не очень. Если Рая позвонит, передай ей, что я утром перезвоню, хорошо?

— Хорошо.

Насвистывая, он спустился вниз. Соседка с первого

Этажа, с которой он мимоходом поздоровался, удивленно посмотрела ему вслед, явно не узнав. Отлично. Он завел свой джип «Чероки» и поехал на место встречи с Хромым, заранее посмеиваясь — пытался представить реакцию Хромого на загримированного Цезаря.

До назначенного времени оставалось еще две минуты, но «Мерседес» Хромого уже стоял у обочины. Саша запер машину, подошел к «мерсу», взялся за ручку задней дверцы. Окошко водительской дверцы опустилось, оттуда по казалась голова Володи Шалаева, родного брата Раисы. Очевидно, Хромой задействовал его на сегодня в качестве шофера. Володя смерил взглядом нахального кавказца и посоветовал идти своей дорогой.

— Не грубил бы ты, Володя.

Шалаев явно опешил, услышав знакомый голос, не вязавшийся с чужой внешностью. Хромой ликовал — его порядком позабавила эта метаморфоза. Ну правильно, не поедет же Цезарь к людям, которые хорошо его знают, в обычном виде.

— Честно говоря, Цезарь, меня всегда поражал твой подход к любой авантюре. Это, знаешь ли, артистизм. Ты обращаешь внимание на каждую мелочь, ты разыгрываешь аферу, как спектакль. Если в твоем плане значится ограбление, то жди ограбления века. Если это мошенничество, розыгрыш, то будет умопомрачительная мистификация со вполне достоверными привидениями и выходцами с того света. Красиво работаешь.

— Мир потерял во мне актера, режиссера и сценариста одновременно. А все почему? Скучно мне рисковать понарошку. Вот я и играю в кино по-настоящему.

— Если так посмотреть, то вся наша жизнь — это съемочная площадка, где люди — актеры, природа — декорации, а режиссер — Судьба. И каждый играет свою роль. Злодей ты или Спаситель — в сущности, это не важно. Ты должен играть качественно, кем бы ты ни был.

Саша изумленно воззрился на Хромого.

— Что это ты в философию ударился?

— Это не моя мысль. Это Ученый высказался.

— А-а.

— Я посмотрел на тебя и вспомнил. Ты загримирован — ну точно перед съемкой.

— Заметно, что это грим?

— Я бы не сказал. Да и кому в голову придет, что тебе потребовалось накладывать грим? Это заметно, если знаешь о твоих планах, а так... Мохаммед и Мохаммед, что с него возьмешь? Ты, кстати, акцент имитировать можешь?

— Естественно. Еще когда чеченцев дурил, научился. Володя, у метро налево поворачивай.

— Знаю, — буркнул Шалаев. — Карта есть.

— Борис, у меня одно уточнение. Я хочу установить в квартире пару микрофонов и не хочу, чтобы меня за этим поймали.

— Я не думаю, что они посмеют обращать внимание на что-то во время беседы с таким авторитетом, как я, — ехидно ощерился Хромой.

Вот и дом, дорогу к которому Саша мог найти с закрытыми глазами даже сейчас, спустя столько лет. Его подъезд; на лавочке сидит его одноклассница, покачивая детскую коляску. С любопытством посмотрела на подъехавший «Мерседес», но недовольно поморщилась, увидев вылезшего наружу кавказца. Саша всласть потянулся, огляделся. Из-за соседнего дома виден школьный двор, он учился там; в конце дома — задняя, глухая стена магазинчика, где работала его мать, а позже и он сам. Как давно он здесь не был...

Дверь квартиры, из которой он ушел пять с лишним лет назад. Точнее, убежал. Слепой щенок, лопоухий щенок, который еще не научился ходить и у которого не выросли зубы, как же он выжил? Уму непостижимо. Это сейчас он нигде не пропадет, а тогда? Но он вырос, он вернулся, и горе тем, когда-то унижал его.

Он смотрел через голову Хромого на открывшего им дверь отчима. Какой же он мелкий, оказывается... Мелкий, старый, сморщенный стручок. Хромой был ниже его рос-том, худее и старше, но смотрелся куда величественнее.

— А это кто? — шепотом спросил Рамов у Хромого.

— Мой чеченский партнер, Мохаммед.

Хромой брезгливо отстранился, когда Рамов протянул ему руку. Тюремная закалка: он избегал соприкосновения с опущенным. Саша стоял, сунув руки в карманы с таким видом, будто в Чечне не принято здороваться.

В большой комнате был накрыт стол. Саша едва не засмеялся, увидев младшего Рамова: тот сидел на табуретке

Бочком, болезненно морщился при каждом движении, нервно жевал губами беззубого рта. Да, чувствуется, Артем хорошо постарался. Засуетившись, Анатолий пригласил дорогих гостей к столу. Саша, так и не сняв очки и надменно выпятив челюсть, заявил:

— Нэт, мы нэ будэм. Дэла.

Хромой кивнул. Если Саша ради поддержания игры еще мог выпить со своим злейшим врагом, то Хромому пришлось сложнее. Он не мог перешагнуть через впитавшееся в кровь правило: пидоры — каста неприкасаемых. У них даже глотка воды нельзя брать, как бы туго ни скрутила жизнь.

Не дожидаясь, пока хозяин предложит им сигареты и опять поставит Хромого в затруднительное положение, Саша достал пачку «Кента», протянул партнеру. Удобно усев-шись в кресле, купленном Рамовыми совсем недавно, Саша обвел глазами стены. Почти все то же самое. Обои клеили они с Натальей после похорон — прежние были в крови. На окнах висели те же шторы, паркет в углу так и остался вздутым. Саша не сомневался, что и в остальных помещениях квартиры изменений мало.

— Что у тебя стряслось? — Хромой без предисловий перешел к предмету встречи. — Только поскорее, у нас вечер занят.

Анатолий вздохнул, покосился на брата.

— Беляевская группировка.

— И что? — холодно спросил Хромой.

— Наезжают. По беспределу.

— На кого?

— На брата... На меня. Управу бы какую на них найти.

Хромой развалился по-царски.

— Беляевские... Как мне надоела эта мелочь! Лезут, как грибы после дождя. Две недели от роду исполнится, трех прохожих ограбят и уже мнят себя великими.

— Но... — робко начал Анатолий, — в том-то и дело, что они не новички. Их лидер в тюрьме...

— Знаю, знаю, — лениво поморщился Хромой. — Слышал я эту историю. Ну и что? Про этого лидера только и узнали, когда его в тюрьме убили. А про меня уже двадцать лет вся страна знает. Мой отец с дедом Мохаммеда побратимом был. Вот это авторитет, это я понимаю. А все эти лидеры-однодневки гроша ломаного на поверку не стоят.

— Мне от этого не легче. — Рамов начал нервничать. — Мне защиту бы найти. Я бы отблагодарил...

— Я никого не защищаю. Я могу дать совет. А уж как ты решишь — твое дело. Можешь послушаться и тогда, возможно, спасешься, можешь не послушаться. Во всяком случае, я не намерен никого охранять, кроме самого себя.

— Шовещ умнофо шеловека мнофо шнашиш, — открыл рот младший Рамов.

— Что? — не понял Хромой.

— Совет умного человека много значит, — перевел старший брат.

— У него что, зубы отсутствуют?

Как будто Хромой не знал!

— Так я и говорю — беляевская группировка.

— Ас какой радости вы им поперек горла встали? — поинтересовался Хромой.

— Я в тюрьме жил в одной хате с их лидером. Однажды ночью началась драка, я спросонья ничего не понял, на меня кто-то бросился, я его оттолкнул, он упал — и головой об пол. Я потом узнал, что это их лидер был.

Не понравилось Саше это нарочитое смирение. Это страх раньше времени. Возможно, конечно, что Рамов боялся не Хромого. Он мог испугаться беляевских и на всякий случай принялся говорить о них в почтительном тоне. Он мог сообразить, что Хромой, зная историю гибели Артура, знает и о том, что его убийцы вне закона. Соответственно, Хромой мог сделать с Рамовым все, что ему заблагорассудится.

— Формально они правы. Мохаммед, дай мне сигарету.

— И что делать?

Хромой пожат плечами. Закурил, глубоко затянулся.

— Я не имею никакого права помогать вам._ Вы вне закона. И никто вам не поможет. Я могу дать совет, остальные не сделают и этого. Бсляевские обещали бабки за ваши головы. Я не нуждаюсь в их деньгах, но остальные продадут вас. — Выждав паузу, он веско добавил: — Вам надо уезжать.

— Но... — начал было Анатолий.

— Я сказал: если хотите жить — уносите ноги.

— Но куда?!

— Только не в город. Куда-нибудь в сельскую местность, подальше от райцентров. Продавайте квартиру —

Кжкяяг

Вам в любом случае сюда вернуться не придется, и этих денег вам хватит, чтобы устроиться на новом месте.

Саша молча поднялся, вышел из комнаты. «Куда он?» — донесся з спину ему голос старшего Рамова. «В сортир», — ответил Хромой. «Показать бы ему...» — «Сам найдет. Не маленький, и с гор не вчера спустился». Пока Хромой будет уламывать Рамовых, Саше как раз хватит времени поставить «жучки». Лучше всего, наверное, ставить на кухне и над входной дверью. Таким образом они постоянно будут в курсе настроений Рамовых, а также знать, какого рода гостей они принимают.

Саша зашел на кухню. Куда бы их прилепить? Ага, можно спрятать за решетку вентиляционной трубы, туда никло никогда не заглядывает. Потянувшись, Саша легко достал до решетки, потом отошел. Даже с его ростом микрофон не заметен. Замечательно. Со входной дверью было еще проще — прицепил к телефонным проводам, идущим по верхнему краю дверной коробки, прикрыл клочком надорванных обоев. А теперь можно и в туалет сходить, дабы не будить лишних подозрений.

Когда он вернулся в комнату, судьба Рамовых была решена. Хромой обстоятельно рассказывал им порядок действий:

— Квартиру продавать не через фирму — так вас не вычислят. Здесь еще кто-нибудь прописан?

Рамовы переглянулись.

— Еще моя падчерица, — сказал Анатолий. — Но я не имею ни малейшего понятия, где она шляется. Пасынок выписался года три тому назад.

— Падчерица... Она замужем?

- Нет. У нее и паспорта-то нет. Двадцать с лишним лет, кобыла выше меня, а все паспорт получить не может.

— Хоть какие-то ее координаты есть?

— Рабочий телефон оставила. На тот случай, если ее братик появится. Тот небось и думать о ней позабыл.

— Прекрасно. Мохаммед, тебе московская прописка нужна?

— Канэчно.

— Тогда найдешь хороший домик в Подмосковье, купишь у них часть квартиры, а девчонку мы потом выдадим за тебя замуж. Заодно женой обзаведешься.

Саша приподнял брови в знак согласия. Хромой повернулся к Рамовым:

— Девчонку я найду. В течение трех дней выписывайтесь, через три дня получите документы на новое жилье. С собой берите только носильные вещи, мебель там будет.

Алексей Рамов тем временем нашел Натальин рабочий телефон. Знал бы он, что она давно не работает там... Хромой переписал семь цифр.

— На сегодня все, — сказал он, поднимаясь. — Я больше не приеду, подъедет мой человек, привезет документы и объяснит, как добираться до вашего дома. Мохаммед, пошли.

Никак не мог удержаться Хромой, чтобы хоть немного не покомандовать Цезарем. Вышли на лестничную клетку, Хромой брезгливо вытер руки носовым платком, скривил губы:

— Надо же, мерзость какая...

Саша был полностью солидарен с ним.

* * *

...С электрички сошло не так уж и много людей. Будний день, все дачники в городе. Это в пятницу наплыв будет, а в среду, да еще и с последней перед обеденным перерывом электричкой, мало кто приезжал. Да и местность не близкая от Москвы.

К двум средних лет мужчинам, в буквальном смысле слова обвешанным тюками и чемоданами, подошел молодой усатый парень в грязных джинсах, расстегнутой до пупа клетчатой рубашке без рукавов и в тапочках на босу ногу. Он встречал москвичей, явно переезжавших. Оказалось, что до дома, определенного им под место жительства, предстояло еще два километра идти через поле. Конечно, проводнику в его легкой одежде и без поклажи эти два километра представлялись пустяком, а вот братьям Рамовым совсем не улыбалось тащиться в такую даль под палящим июньским солнцем.

Проводник подгонял их:

— Давайте побыстрее! К вечеру ливень будет, возможно, с грозой. Вам еще устроиться надо до этого. Мало ли, молнией пробки вышибет, такое у нас часто случается. И будете до рассвета без электричества куковать.

Пройдя половину пути, братья Рамовы взмокли от пота.

— Далеко еще? — спросил Анатолий.

— Не! Вон, видите, впереди перелесок? Дорога идет в обход, а мы срежем через лес. С километр до леса, и километр по лесу, в тенечке. Правда, там комарья полно.

На опушке совершенно выбившиеся из сил братья свалились на землю среди своих тюков. Легконогий проводник, неподвластный усталости, стоял, прислонившись к березе, спокойно курил. Докурив, скомандовал:

— Пошли!

После кратковременного и неполноценного отдыха братья почувствовали себя еще хуже. Лучше бы они не останавливались. Измученные и разбитые, они тащились за проводником, громко проклиная все на свете. Тропинка под ногами временами преграждалась упавшими деревьями, проводник легко перескакивал через препятствия, а обремененным поклажей Рамовым приходилось перелезать.

Хотя они ориентировались с трудом, им показалось, что они уже отшагали расстояние, значительно большее указанного проводником. Старший Рамов охрипшим от жажды голосом окликнул парня:

— Эй, фраер, долго еще?

Тот обернулся. От его приветливой простоты не осталось и следа.

— Еще ровно десять минут.

Анатолий потянулся было за спрятанной под брюками финкой — припугнуть парня, — но передумал: удерет еще, блуждай здесь потом. И вновь они угрюмо топали гуськом по лесной тропинке, перебирались через бурелом и матер- но крыли весь белый свет. Алексей засекал время; в какой-то момент он показал брату на таймер наручных часов: прошло девять минут, а никакой деревни на горизонте не появилось.

Однако через минуту между деревьями забрезжил просвет. Еще несколько шагов — и они вышли на лесную поляну. Только густая трава выше колена. Схватившись за нож, Анатолий метнулся к проводнику, но тот опередил его. Нагнувшись, он вытащил из травы у подножия раздвоенной кривой сосны карабин. Раздался негромкий свист, и на поляну выскочило еще человек семь. Все, как на подбор, — молодые, здоровые, у всех карабины... Проводник усмехнулся:

— С новосельем! А теперь мы сыграем в охоту на козлов.

Пуля вырвала кусок дерна у ног Алексея. Бросив тюки, оба Рамова сломя голову кинулись назад, в лес, по той тро пинке, что привела их сюда...

...Саша сидел на краю настила, курил, лениво болтал ногами. Временами он поглядывал на небо — успеть бы до дождя. Мостки угрожающе шатались, когда он делал резкие движения, и Саша каждый раз замирал: грязь под ногами, покрытая тонким слоем гнилой воды, являлась, наверное, самой страшной топью во всем Подмосковье. Это было огромное болото, и местные власти, отчаявшись осушить его, проложили мостки по самой узкой его части.

Через болото проходила короткая дорога к автобусной остановке на Волоколамском шоссе. Междугородные, да и вообще все рейсовые автобусы не заходили в деревню, рас-положенную в пяти километрах от болота. Существовала объездная дорога — четырнадцать километров до автострады. А через болото получаюсь семь. Вот и пришлось прокладывать мостки, чтобы люди не гибли, оступившись на узкой стежке.

Мостки оказались удачной идеей, и местным жителям понравились настолько, что они сами следили за сохранностью шатких конструкций. Весной и осенью болото напоминало озеро, разбухая от талой и дождевой воды. Окружала это озеро непролазная грязь, и местные жители по собственной инициативе гатили подступы, укрепляли настил и опорные столбы. Но люди все равно гибли. Возвращается, скажем, из города какой-нибудь сильно подвыпивший гражданин, шагнет в сторону — и все. Даже следов не остается, кроме как на досках настила. Говорили, не было случая, чтобы кто-нибудь спасся, упав в это болото.

Вот эту топь Саша и облюбовал в качестве кладбища для своих личных врагов. Он не один вечер ломан голову над способом казни; месть — штука тонкая, убивать из мести быстро и безболезненно нельзя. С другой стороны, мысль о физических мучениях мало привлекала его. Дело не в гуманности — которой Цезарь был лишен, равно как и совести — и не в мысли, что так он ничем не будет отличаться от Хромого. Его не волновало, на кого он будет похож, но физическая боль вызывает шок, отупение, потерю сознания. Что это за казнь, когда одуревший от боли приговоренный уже ничего не чувствует и не понимает?

Месть должна быть бескровная, медленная и мучительная. Он хотел обречь Рамовых на что-то такое, чтобы они, умирая, видели друг друга и палача, чтобы понимали, что спасение не придет, чтобы до последней секунды находились в сознании. Чтобы не чувствовали боли. Сначала он хотел закопать их живьем в землю, но передумал — тогда никто никого бы не видел. Все варианты восточных казней он отверг сразу: китайцы, безусловно, весьма изобретательные палачи, но их казни рассчитаны на длительное время и требуют специальных технических приспособлений. Саша не хотел возиться дольше двадцати минут. Была еще одна причина, которая сильно осложняла его выбор: он не хотел убивать их своими руками, ему было противно даже прикасаться к ним. Вот если бы они сами или почти сами умерли... Как ни странно, он быстро решил казавшуюся неразрешимой задачу.

Болото. Гиблое, топкое болото. Их надо было только загнать туда, а все остальное трясина сделала бы сама. Что особенно прельщало Цезаря — смерть от воды считается безболезненной, но далеко не мгновенной. Человек живет под водой несколько минут, уже выпустив весь воздух, когда в легкие попала вода. А болото — штука хитрая, жертвам даже руки не надо связывать, оно и так не выпустит их. Пусть побарахтаются, попаникуют — от этого ничего не изменится.

Ну, а найти нужную вещь очень легко, если знаешь, что искать. Валерка припомнил, что километрах в пятнадцати отдачи его родителей было какое-то болотце. Волоколамское шоссе, почти на границе Московской области; съездили, посмотрели, признали годным. Соколов в десять секунд придумал название и все необходимые характеристики на-селенному пункту, куда надлежало выселить Рамовых, за ночь нарисовал купчую на дом на главной улице... Хорошо нарисовал, если не знать, что фальшак, то и не отличишь без приборов. Мишка к подделке документов относился, как художник, — что ни работа, то произведение искусства.

ВДВ вызвался быть проводником. Саша не собирался растягивать казнь на целый день, но его ребята возмутились: как это так, они же тоже имеют право помучить Рамовых. Ведь оба брата вне закона, соответственно, принадлежали всей команде. Они хотели поохотиться на людей. Погонять их вволю по лесу, попугать. Убить — право Цеза

Ря, но никто не мог запретить его людям побаловаться. Обложить их со всех сторон, поиметь первым попавшимся под руку сучком, заставить сесть голой задницей на мура-вейник или залезть в осиное гнездо — Саша не прислушивался ко всем их фантазиям. Он прекрасно знал, что они сумеют максимально разнообразить меню своих развлечений, не сломав кайфа лидеру. И, наигравшись, они должны были пригнать Рамовых на мостки над трясиной. Где их с утра ждал Цезарь...

Небо все быстрее затягивалось низкими свинцовыми тучами. Сразу потемнело, похолодало, налетел резкий пронизывающий ветер. На доски упали первые тяжелые капли дождя. Саша выругался сквозь зубы, еще раз оценивающе взглянул на тучи: непохоже, чтобы ливень был кратковременным. Скорее всего до ночи, если не до утра, зарядит. Он поежился, сплюнул; так и знал, что парни до дождя дотянут. Мокни теперь... М-да, неприятно. Но не уходить же из-за этого!

...Дождевые капли мерно стучали по листьям деревьев. Андрей, скривившись, посмотрел на небо, затем толкнул локтем Яковлева:

— Цезарь нас самих утопит. Он же сказал, чтобы мы до дождя успели.

— А мы здесь при чем? Это не мы игрушки затянули, это дождь раньше времени начался. Вообще, что это за ориентир — дождь? Кто его знает, когда он точно начнется? Может, его вообще не будет. — Яковлев помолчал, потом с хищным оскалом вытащил из-за пояса сложенный пастуший бич. — Ладно, погнали их.

Рамовы мало походили на людей. Одежда превратилась в лохмотья, с головы до ног они были покрыты ссадинами, дыхание стало тяжелым, как у загнанной лошади. Они больше не прятались, не дергались, когда в землю у ног впивались пули. Им было все равно — пусть застрелят. Молча стояли они под деревом, глядя на окруживших их преследователей. Ждали смерти, но она не входила в планы охотников.

Они устали бояться. Всему на свете есть предел. Они знали, что их завели в засаду, знали, что не доживут до полуночи, но бесконечное бегство от неутомимых беспощадных палачей притупило даже панический страх смерти. У них не было смелости и сил поднять голову и посмотреть в лицо медленно подходившим молодым жестоким парням. Младший Рамов отвернулся, по-женски закрыв лицо ладонями. Старший не мог терпеливо дожидаться.

— Волки... — еле выговорили его запекшиеся губы. Голос сорвался в яростном вопле: — Ну, кончайте, волки? X... ли ждете?!

Охотники остались равнодушны к бессильной злобе приговоренных самосудом. Один, с пронзительно-ледяными глазами, отвел назад руку, будто замахиваясь, чтобы бросить камень подальше — чуть присев и отклонившись назад, опустив кисть руки почти до земли.

— Получайте, козлы!

Бича они не видели. Казалось, свист — просто звук — разрезал пелену дождя, ядовитая боль обожгла ляжки стоявших у дерева, разорвав остатки брюк и оставив ярко - красные полосы на коже. Боль придала сил обреченным, а вместе с силами вернулся страх. Тоненько взвизгнув, младший кинулся наутек, ведомый лишь безрассудным желанием убежать, спастись. За ним рванул и старший.

Им оставили лишь один путь. Рамовы не знали, куда ведет размокшая тропинка. Они падали, не удерживая равновесия на скользкой глине, но поднимались и бежали вновь. Вперед — позади была боль. Они бежали не от смерти — от боли. Опушка; они продрались сквозь кустарник на луг. Зеленый луг, раскинувшийся на берегу озера; густая зеленая трава подступала к самой воде... Им не дали перевести дух — вновь послышался жуткий свист, и бич прошелся по спинам и ягодицам. Подпрыгнув, они бросились вперед — на хлюпающие под ногами доски, на ненадежные мостки, перекинувшиеся через красивое озеро.

Последовали за ними лишь двое карателей, да и они, пробежав метров пятьдесят в глубь болота, остановились. В этом месте доски настила лежали внахлест; вдвоем они с трудом втащили на свою сторону трехметровый участок настила. Пути к отступлению были отрезаны.

— По-моему, без разбирания мостков вполне можно было обойтись, — недовольно заметил Соколов. — Мы бы с неменьшим успехом сыграли роль заградительного барьера.

— Миш, это не обычный заказ. Это месть. Он хочет расплатиться с ними сам, без посторонней помощи. Это дело чести, он обплевался бы, если бы мы их держали.

— Мне чихать на то, что хочет сделать он. Я убедился,

Что мстители теряют рассудок, и ненависть — это такое же помешательство, как и любовь. Смотри: их двое против одного Сашки. Страх и безвыходное положение увеличивают силы человека. Сашка не напутан. Так он еще поставил себя в невыгодное положение и отказался от страховки. Понимаешь, им необязательно защищаться — от столкновения в болото упадут все трое. Я не знаю, на что Сашка надеется. Или ему до фонаря, что самому утонуть проще простого? Пусть так, но мне не все равно.

— Ты намерен вернуть доски на место?

— Нет, это долго. Если он через минуту не появится, я попробую перепрыгнуть на ту сторону. Обвяжусь веревкой, которую мы для Сашки приготовили, если свалюсь — ты меня вытащишь. А потом и тебя на ту сторону перетащу...

...Мостки зашатались. Вот и все. Саша вскочил на ноги, встал поустойчивее, чтобы ненароком не свалиться. Дождь лил сплошной стеной, резко ухудшая видимость. Э, так они не заметят его и снесут, как стадо быков сносит все препятствия на своем пути.

На востоке полыхнула молния; от громовых раскатов Саша присел. Вот только грозы ему до полного счастья и не хватало. Если гроза пойдет над болотом, лучше на все махнуть рукой и уйти. Это верная смерть — торчать посреди громадной лужи в качестве громоотвода. Черт бы с ними, с Рамовыми, все равно далеко не уйдут. Еще одна вспышка осветила болото, не приблизившись на опасное расстояние; в трех метрах перед собой сквозь мутную завесу ливня Саша разглядел два силуэта.

Они стояли лицом к лицу, стояли без движения. И внезапно Саша понял — они не ждали его увидеть! Да, они надеялись, что их попугали, зашали в болото и отстали! И они не узнали его...

— Эй, ты, — сказал Анатолий. — Посторонись, дай пройти.

Откинув мокрые волосы со лба назад, Саша усмехнулся. Широкая недобрая улыбка, его знаменитый оскал...

— Посторониться? — медленно произнес он, Кивнул на болото; — Тебе мало места? Обходи вброд.

— Фраер шелудивый, это ты сейчас вброд пойдешь! — вскипел Рамов.

Все с той же усмешечкой Саша спросил:

— Рамов, ты меня узнаешь? Помнишь меня? Ты ведь не ждал, что я вернусь, да? — Он зло расхохотался: — Ты всем говорил, что меня опустили в Бутырках, а твоего братца, между прочим, опустили именно по моему приказу. Соображаешь, на кого нарвался? И ты думаешь, ему задницу за Джордано разорвали?

Анатолий попятился, оказавшись за спиной младшего брата.

— Ошибаешься. Джордано отомщен. А вы подохнете здесь по другой причине. Ты — за мою мать, а твой беззубый братец — за мою сестру.

Огненный зигзаг прочертил небо, осветив призрачным голубоватым светом бледные лица Рамовых с вытаращенными глазами. Нет, гроза все-таки проходила стороной.

— Ты?! Так это ты... — Слова старшего Рамова заглушил гром.

— А вы решили, что я уйду, все забуду, прощу вам маму и сестру?! Такое не прощают, Рамов...

Чего не сделаешь, чтобы выжить? Саша предполагал подобный вариант. Старший Рамов что было сил толкнул брата в спину, надеясь, что тот своим весом столкнет мсти-тельного пасынка с мостков. Он думал только о себе, только собственное спасение имело значение для него. Но маневр не принес желаемых результатов: Саша сделал несколько шагов назад, «подправил» падавшего Алексея. Фонтан грязи окатил мостки.

Отступать Анатолию было некуда. За те две или три секунды, пока Саша избавлялся от Алексея, он успел вытащить финку, бросился вперед... Шум ливня был перекрыт ис-тошным криком барахтавшегося в гнилой жиже Алексея:

— А-а-а! Это трясина!! А-а!

Крики перемежались бульканием. Саша не терял времени на лицезрение тонувшего Алексея, а вот старший Рамов засмотрелся на брата. Доля секунды, и Саша оказался на расстоянии вытянутой руки от него... Блеснувшее лезвие финки лишь поцарапало Саше кожу, подсечка сбила Рамова с ног, но он успел вцепиться мертвой хваткой в длинные волосы Матвеева. Они упали вдвоем, сцепились, покатились по жалобно затрещавшим доскам мостков.

Любой ценой надо было отлепиться от Рамова; Саша молотил его голову о доски, но это не помогало. Финка уже несколько раз касалась его кожи, не оставляя ран глубже царапин.

Треск... Громкий треск... Гнилые доски не выдержали, два тела рухнули в болото, но и там не оставили друг друга. Выжить мог только один из них, они это знали. И никому не хотелось быть похороненным на дне болота.

Липкая жижа стесняла движения, заливала уши и ноздри. С содроганием Саша почувствовал, как болото схватило его ноги, медленно повлекло вниз. Он убьет Рамовых; их смерть была неизбежной, но Саше самому отчаянно хотелось жить. Он вдруг понял, что не выберется из трясины... Спазма сдавила легкие, паника закрутила мысли в бешено вращающееся колесо. Его самообладания хватало лишь на то, чтобы не сделать рефлекторный вдох под водой. Нет, только не дышать, только не дать этой слизи проникнуть в дыхательные пути, иначе его Господь Бог не спасет. Нет, он может задерживать дыхание на две с половиной минуты, в критической ситуации еще минуту выдержит — это колоссальный запас времени.

Пальцы Рамова ослабели; ушла в бездонную холодную тьму финка. Сосредоточившись в едином усилии, Саша вырвался, оттолкнулся от Рамова, сумел поднять голову над поверхностью... Пальцы тонувшего Рамова железным кольцом сомкнулись вокруг его щиколоток, дернули вниз. Погружаясь, Саша с ужасом понял — это агония, это судороги, пальцы Рамова не удастся разжать... Нет, нет! Он все равно мертвец, но Саша не собирался умирать здесь! Он успел только вдохнуть побольше влажного воздуха перед тем, как вновь с головой уйти в трясину...

Чудовищным усилием он оторвался от Рамова, но... До поверхности было далеко. Но это еще не смерть. Думай, Шурик, думай, подгонял он себя. Если хочешь жить — вы-живешь, если помрешь — значит, плохо жить хотел. Стоп. Мостки проложены по бывшей тропинке, здесь не очень глубоко. Опорные столбы мостков должны быть во что-то вбиты, настил держится не на плаву. Здесь есть дно, причем на глубине не больше четырех метров. Вязкое, илистое, но дно. А до берега метров пятьдесят... Нет, по дну не дойти, времени не хватит. А зачем идти по дну? Надо добраться до опорного столба и по нему вылезти наверх. Надо вытянуться по горизонтали в полный рост, и тогда от кончиков пальцев ног до кончиков пальцев рук будет около трех с половиной метров — именно на таком рассто-янии вбиты столбы. Самое главное — дотянуться до столба.

Перед зажмуренными глазами плыли разноцветные круги от недостатка кислорода. Он тянулся изо всех сил, но столба не было; в голову огненным шаром ударила мысль: а вдруг он не в том направлении тянется? Вдруг он в стороне от мостков? А погружение ускорялось... В отчаянии он резко дернулся, рука ушла в сторону, и — о чудо! — пальцы коснулись дерева! Вот столб! Совсем близко, рядом с его головой. Он легко подтянулся, обхватил столб руками и ногами.

Подъем давался с невероятным трудом, руки и ноги соскальзывали с подгнившей поверхности гладкого столба. Нащупав ступней маленькое углубление, Саша покрепче зажал столб ногами. Мускулатура у него хорошо развита, ноги выбросят его на поверхность, как пружины, преодолев затягивающую силу болота. Готовясь к прыжку, он невольно приоткрыл рот, наружу вырвался маленький пузырек воздуха, а вместо него в легкие влетели брызги болотной гнили. Судорожно дернувшись, он бессознательно закашлялся, ноги сорвались с опоры... Пытаясь перебороть кашель, он зажмурился, ладонью зажал рот, но в легких осталось слишком мало воздуха... В его распоряжении были секунды; он, ломая ногти и сдирая кожу с ладоней, пытался хоть на сантиметр подняться вверх по столбу. Инстинктивно вдохнул, грудь будто разорвали и засыпали песком. Теряя сознание, он упорно лез вверх, но пальцам не за что было зацепиться. Он неудержимо соскальзывал вниз...

...Прыгнув вперед, Михаил грудью упал на мостки. Больно, конечно, но терпеть можно. Ноги окунулись в болото по колено, мостки заходили ходуном. Главное, чтобы настил совсем не развалился.

Яковлев на другой стороне обвязал веревку вокруг талии, отошел на три шага от края, разбежался и прыгнул «рыбкой», будто в воду. Сотрясение от падения тяжелого тела было настолько сильным, что Михаил едва не слетел вниз. Не развязываясь, они быстро пошли вперед.

Разбитые, расщепленные доски, провал в мостках и пузырящаяся от дождя поверхность болота. И ни одной живой души вокруг... Соколов попятился:

— О Господи, — бормотал он. — Нет, только не это...

— Смотри! — крикнул Яковлев.

Вспышка молнии осветила «обезглавленный» опорный столб и сползающие по нему скрюченные пальцы... Со

Всем немного не хватило руке, тянувшейся из болота, чтобы достать до верхнего среза столба... И только кровавые борозды оставались там, где сползати латыш.

— Держись за мостки! — крикнул Соколов.

— А если это Рамов?

— Потом разберемся!

Он нырнул; болото глухо чавкнуло, приняв еще одно тело. Вслепую, на ощупь Михаил искал виденную им руку, суетливо, судорожно разбивал грязную воду руками и ногами. Вот, что это? Кажется, запястье. Он протянул вторую руку, наткнулся на слабеющие пальцы, все-таки ухватившиеся за него. Ногой дернул за веревку... Готово. Яковлев не жалуется на отсутствие силы, он сумеет их вытащить.

Черного, будто слепленного из болотной грязи Матвеева можно было узнать только по габаритам и длинным волосам. Соколов успел в последний момент — Матвеев еле трепыхался. Они выволокли его на мостки, затем Яковлев помог вылезти Михаилу.

— Жив? — спросил Соколов.

Ответом был приступ судорожного кашля у Матвеева. Сашка корчился на мостках, как в эпилептическом припадке, изо рта потекла черная с кровью слюна, его сотрясала рвота. Они положили его на бок и поддержи ваш, чтобы не свалился еще раз.

— Все это хорошо, — глубокомысленно заметил Яковлев, — но как мы его на берег будем переправлять? Мостки с одной стороны разобраны, с другой — поломаны. Мы, считай, на острове.

— Ерунда. Минут через десять ВДВ насторожится.

— Он в деревню пошел.

— Значит, кончится дождь — сами вернем мостки на место.

Сашка приходил в себя. Рвота утихла, он уселся, стирая окровавленными трясущимися руками грязь с лица, но перемазался еще сильнее. Потом догадался просто подставить лицо струям нестихавшего дождя. Не говоря ни слова, Михаил и Валера уселись по обе стороны от спасенного.

Они ждали, пока кончится дождь.

Content

Морозов Владислав Викторович Цезарь: Крещение кровью

Глава 1 «ЩЕНОК». ПРИЗРАК ГОЛОДНОЙ СМЕРТИ

Глава 2 РОЖДЕНИЕ ЦЕЗАРЯ.

Глава 3 БУМЕРАНГ.