Другие грабли. Том 3

Пролог

Щит, доложу я вам, штука весьма специфическая, с ограниченной областью применения.

Нет, конечно, если ты — Стив Роджерс, и папа Железного Человека подогнал тебе аксессуар из вибраниума, то тебе с ним и море по колено, хочешь, ракеты им отбивай, хочешь, с горки катайся, а хочешь — используй в качестве фрисби, но Стив Роджерс у нас один, а вибраниума в африканских недрах не так уж много, и войско железных солдат ты из него все равно не построишь, так что люди попроще вынуждены использовать более доступные решения.

Мне вообще достался деревянный, а деревянный щит — это полная шляпа. Стрелы в нем застревают, копья пробивают его насквозь, а двое среднестатистических мечников могут порубить его в щепки меньше, чем за минуту. Это мне еще вчера весьма доходчиво объяснили и наглядно продемонстрировали.

Тем не менее, сегодня утром мой непосредственный командир выдал мне новую штуковину. Судя по исходящему от нее запаху дерева, свежесрубленную. И как я ни пытался объяснить, что вполне могу обойтись без нее, он был непреклонен.

Мой непосредственный командир был типичным служакой, которого можно встретить в любой армии мира. Все должно быть сделано по уставу, копать отсюда и до обеда, крокодилы летают, но низенько-низенько, и если солдату положено таскать с собой щит, то он будет его таскать просто потому, что так положено.

Кто-то может сказать, что это, мол, дело привычки, и опытный воин даже какой-нибудь корягой сумеет отбиться, и черт его знает, может быть, так оно и есть, и щит нормально не ложился мне в руку только потому, что я никогда раньше ими не пользовался, однако, с мечом у меня таких проблем не было.

Хотя на мечах я тоже никогда не дрался[1].

Меч был дрянной, дешевый, плохо сбалансированный, выкованный из мягкого металла, поэтому его было практически невозможно нормально наточить, но он все равно почему-то лежал в руке, как родной. Возможно, потому что меч был оружием, а у меня всегда был талант к овладению новыми видами оружия.

Также возможно, мои проблемы со щитом крылись в том факте, что он был объектом, принадлежащим к чуждой мне философии. Ну вот это вот, вы знаете, где надо принимать удары, терпеть, выжидать своего момента… Всю свою предыдущую жизнь я исповедовал другой подход и стремился бить первым.

Впрочем, в своей предыдущей жизни я в таких замесах не участвовал.

В привычной мне войне дело доходило до рукопашной только в том случае, если одна из сторон конфликта сильно облажалась, а здесь, по сути, ничего другого и не было. Никаких авиаударов, никакой артподготовки (не считать же за таковую обстрел из нескольких наспех построенных катапульт, который все равно никаких значимых результатов не давал), несколько залпов из луков, а потом ребята сходятся стенка на стенку, прямо как у нас в Люберцах в старые добрые времена, с той лишь только разницей, что там это были молодецкие забавы, по сути, ни на что, кроме здоровья самих участников, не влияющие, а здесь это называлось геополитикой.

Сегодня наш доблестный отряд оставался в резерве, и это значило, что до поры до времени мы могли просто сидеть в скудной тени отдельно стоящего дерева и наблюдать, как прибой облизывает вытащенные на берег корабли, пытаясь стащить их обратно в море. Ну, и наслаждаться звуками битвы, разумеется. Всеми этими воплями, боевыми или полными боли, дрязгом мечей, свистом стрел и хрустом дерева, когда воины сходились щит в щит.

Надо сказать, что даже меня, человека неплохо подготовленного, много повидавшего и изрядно циничного, все это периодически пробирало до костей. Размах, с которым люди убивали друг друга на ограниченном куске земли, действительно поражал.

Я потянулся и почесал колено. Вот еще один непривычный и раздражающий меня фактор — доселе мне не приходилось драться без штанов. Ну, по крайней мере, в официальных, так сказать, конфликтах.

Но здесь штанов никто не носил, теплый климат диктовал свою моду. Сандалии тоже были достаточно неудобными, и натирали ноги, и были не самой практичной обувью в свалке, где любой может наступить тебе на ногу. Не думал, что я когда-нибудь стану скучать по берцам, а вот поди же ты…

Моим временным собратьям по оружию не нравилось сидеть в резерве, но по разным причинам. Кто-то переживал, что, оставаясь в стороне от основного сражения, может упустить свою долю славы. Кто-то же, напротив, полагал, что нас могут использовать для того, чтобы заткнуть какую-нибудь дыру в обороне, и там мы все и поляжем.

Я был не против вражеского прорыва. В прорыв обычно бросают лучшие силы, и может быть, именно там я найду того, кто мне нужен. Если мне повезет.

Обычно я не люблю уповать на везение, но сейчас другого выхода у меня просто не было. Если я не встречу того, кто мне нужен, на поле битвы, мне придется прибегнуть к плану Б и лезть для его поисков в город, а это, наверное, еще опаснее. Тем более, что тот, кто мне нужен, вряд ли ходит по темным переулкам или прогуливается на пустынных участках стены, с которой его легко можно сбросить.

Зря я, наверное, во все это ввязался, но других вариантов, почитай, что и не было. Если не я, то кто?

Я зевнул. Драться не хотелось. Хотелось снять кожаную броню (она проходила по классу легкой, но все равно неприятно ощущалась на теле и в ней было жарко) и купаться в теплом море. Это если из сиюминутного брать.

А вообще хотелось вернуться домой, к относительно нормальной жизни, и забыть всю эту фигню, как страшный сон. Ирина, наверное, меня уже ненавидит…

— Вставайте! — проревел мой непосредственный командир. — Стройтесь, собаки сутулые! Враг уже близко и рвется к кораблям!

Мы встали и построились. И наши соседи слева встали и построились. И наши соседи справа встали и построились. И соседи наших соседей тоже встали и построились, и наверняка мы стояли и строились красиво и грозно, и, залети в эти края какой-нибудь разведывательный спутник, он наверняка выдал бы своим владельцам весьма впечатляющую картинку.

— Мы — сила! — орал мой непосредственный командир. — Враг не пройдет!

Подбадривая себя, воины принялись стучать копьями о землю и бить мечами о щиты, и это было довольно убедительно, пока на вершине небольшого холма, у подножия которого мы стояли, не появился враг.

Проблема была даже не в том, что их было много, и что против сброда, состоящего из вчерашних крестьян, пастухов и одного путешественника во времени, одетого во что попало и вооруженного всем подряд, выступили представители профессиональной армии. Хуже всего было то, что эти ребята уже побывали в бою и поймали кураж, они прорвали наш фронт, на этом конкретном участке они побеждали, они развивали успех, они мчались сюда, чтобы бить, жечь и крушить, и опрокинуть нас в море, а мы еще толком не отошли после вчерашнего.

Пока они спускались, я поискал глазами их лидера. Это был крепкий мужчина в дорогой броне, с копьем и щитом в руках, и хотя он носил открытый шлем, толком рассмотреть его лицо мне не удалось. Оно было заляпано грязью и кровью, полагаю, что чужой, на этом фоне выделялась только его черная борода, но тут каждый второй носил бороду, так что это был ни разу не показатель.

Для опознания требовалось подобраться поближе, и за этим дело явно не встанет, вон как прытко они сюда бегут.

Спускаясь, они швырнули в нас несколько десятков копий. Мы подняли щиты, но несколько парней все равно упали на землю, истекая кровью. Как я уже говорил, деревянный щит от пущенного умелой рукой копья не спасал ни разу.

А потом их лавина спустилась с холма и врезалась в наши ряды. Началась рубка.

И это была не та драка, в которую можно красиво ворваться. Ну, то есть, те ребята ворвались в нее вполне красиво, а у нас такой роскоши не было. Мы стояли и держали ряды, и продержали их, наверное, минуты полторы или, может быть, две, а потом они прорвали наши боевые порядки, битва распалась на множество индивидуальных поединков, и все смешалось.

В зоне нашей ответственности дела обстояли довольно неплохо, а вот на участке соседей царил полный хаос, и враг уже добрался до кораблей и сумел подпалить первый, и если все так пойдет и дальше…

Додумать эту мысль до конца мне не дал какой-то мордатый парень, попытавшийся меня зарубить. Я принял удар на щит (от него сразу же полетели щепки), махнул в ответ мечом и попал ему в руку. Он возопил, а потом его кто-то толкнул, меня кто-то толкнул, и мы разошлись, как в море корабли, и передо мной уже был новый враг, и он снова рубил мой щит, а я вяло отмахивался от него плохо заточенным мечом и высматривал вражеского предводителя.

Он или не он?

Предводитель рубился весело и бешено, небольшой отряд под его командованием уже практически добрался до воды и вот-вот мог зайти на нас с фланга. Я пнул какого-то вражеского парня в живот, похлопал какого-то дружеского парня по плечу и показал ему туда, но, мне кажется, он так и не понял, что я имею в виду.

Пришлось выбираться из рубки и пробиваться в одиночку.

И нет, это был не он. Даже не похож. Просто какой-то местный военачальник, тысячи их.

Раздосадованный донельзя, я ударил набегающего на меня солдата краем щита в лицо, рубанул второго куда-то в область груди, и принялся крутить головой, высматривая направление для тактического отступления, как на меня насели сразу трое. Я отмахивался от них мечом, а потом споткнулся то ли о торчавшую из земли корягу, то ли чей-то труп, на мгновение потерял равновесие и чей-то увесистый кулак прилетел мне в челюсть.

Это было не столько больно, сколько обидно. Удар был весьма неслабым, рот сразу же заполнился кровью, и я почувствовал, что у меня шатается зуб.

А стоматологов, между прочим, еще не придумали.

В этот момент у меня и упала планка. В общем-то, тут и без этого много всего накопилось, из предыдущего, так сказать, жизненного опыта, плюс отсутствие штанов, плюс тот факт, что я за два дня так и не смог найти того, кто мне нужен, а ведь неизвестно, сколько мне еще тут осталось, и надо что-то делать, но не очень понятно, что, а вдобавок еще и по роже съездили…

И я перестал себя сдерживать, засунув убеждение, что это не моя война, куда-то в глубины мозга, и пошел на них, и начал раздавать им по полной, и оказалось, что они не очень-то готовы это унести.

Щит мне изрубили почти сразу же, и я бросил его и поднял с земли второй меч, и закрутил их, и выдал ребятам несколько новых финтов, к которым они не привыкли, и показал им пару приемов, и… честно говоря, после этого я окончательно вошел в раж и не очень хорошо помню все эти подробности, но в итоге прорыв был остановлен, не тот вражеский военачальник убит, а его люди позорно отступили обратно за холмы, а я и мои братья по оружию, воодушевленные моим примером, гнали их почти до самых неприступных стен и остановились только тогда, когда по нам начали попадать их засевшие на этих самых неприступных стенах лучники.

Похоже, что на сегодня бой был закончен. Наши трубили отступление, вражеские войска поспешно втягивались в город, кое-где кто-то еще кого-то рубил, но мой запал прошел, и, как обычно и бывает со мной после драки, навалилась опустошенность, усталость и желание тщательно обдумать произошедшее.

Я бросил чужой меч на землю, сунул свой плохо заточенный меч за пояс и побрел к побережью, и тут выяснилось, что мои сегодняшние подвиги не остались незамеченными. Кто-то из наших командиров в вычурной золотой броне, скорее всего, какой-нибудь царь (тут этих царей, как корнишонов в банке. Любой обладатель трех пастбищ и двух деревень мог провозгласить себя царем, такое вот у меня ощущение), стоявший в окружении воинов, снаряженных гораздо лучше, чем я, жестом подозвал меня к себе.

— Я — царь Диомед, — сказал он. Надо же, я угадал, мужчина на самом деле оказался царем. — Кто ты, воин?

И хотя ответ на этот вопрос был у меня заготовлен заранее, я все равно чуть не налажал, потому что голова была занята другим.

— Ахиллес, — сказал я. — Сын Пелевина. То есть, Пелея.

Глава 53

Откровенно говоря, ситуация была для меня в новинку.

Потому что до этого обычно я принадлежал к числу тех парней, которые валились из вертолета на головы предварительно подавленного огнем противника, а не был тем самым прижатым к земле противником, у которого и ходов-то нормальных практически не осталось.

По чью бы душу ни прилетели ребята на серебристых вертолетах, при текущем раскладе нам было с ними не совладать, и значит, необходимо было применить тактический маневр передислокации.

А проще говоря, валить отсюда к чертовой матери.

Группа Виталика, точнее, то, что от нее осталось, уже валила, не дожидаясь приказа. Кто-то забежал в уцелевший подъезд дома, то ли для того, чтобы занять там оборону (занятие довольно бесперспективное, на мой взгляд), то ли для того, чтобы выбраться с другой стороны, кто-то пытался убраться из двора.

— Возьми, — сказал Виталик, протягивая мне автомат. — Со своими пукалками вы тут много не навоюете.

Я с благодарностью принял оружие. Это был слегка модернизированный «калаш», не настолько модернизированный, чтобы я не мог разобраться, что с ним делать. Принцип у огнестрельного оружия всегда одинаковый — за один конец держишься, второй направляешь на врага и тянешь за спусковой крючок. С оружием всегда все достаточно просто.

Когда первые штурмовики будущих кураторов вывернули из-за угла, я встретил их короткой очередью, двое упали. Потом упали остальные, правда, уже по собственной воле, а не потому, что так им приказали мои свинцовые друзья, и открыли ответный огонь. По обломкам вокруг нас защелкали пули.

— Прикрой, к хренам!

Я послал в сторону врага еще несколько очередей, на этот раз особо не целясь, и Петруха с Виталиком сумели отползти к остаткам здания, из которого валил дым. У вертолетов поддержки кончился боезапас, и они скрылись за верхушками деревьев и крышами домов. Транспортник повисел немного над соседним двором, а потом неторопливо полетел вдоль улицы, то ли высматривая разбежавшихся парней Виталика, то ли ища себе место для посадки.

Я добрался до относительного укрытия, где меня уже ждали Петруха с Виталиком, и привалился спиной к стене.

— Твои знакомые? — спросил я. — Что это за ребята?

— Придурки из Москвы, — сказал Виталик. — Одержимы идеей построить идеальное общество на обломках, сука, цивилизации.

Еще одни чуваки, считающие, что без большого количества оружия и поддержки с воздуха идеального общества не построить. Если это кураторы в начале их пути, то мы знаем, что в конечном итоге что-то построить у них все-таки получилось. Было ли их общество идеальным? А такие в мировой истории вообще случались?

Думаю, вряд ли.

Разумеется, у меня тут же возник шаблон перебить их всех здесь и сейчас, сбить, так сказать, на взлете, пока они еще не успели набрать полную силу и не начали посылать в прошлое агентов, отравляющих мою и без того не слишком спокойную жизнь. Не факт, конечно, что им на смену не придут еще какие-нибудь людоеды, ведь свято место пусто не бывает, а постапокалиптический мир как раз и создан для того, чтобы в нем появлялись и расцветали придурки всех мастей, но те-то мне еще ничего сделать не успели…

План был хорош, но все карты спутывало одно «но» — у меня не было средств для его претворения в жизнь. Вряд ли мне удастся уговорить Виталика и его людей отправиться со мной в поход на Москву, где, очевидно, засели будущие кураторы, а один я с ними вряд ли совладаю. У них наверняка есть и другие игрушки помимо вертолетов, танки там, например, и хорошо укрепленная база, где все это стоит, и что я могу этому противопоставить, кроме чувства морального превосходства?

Это была явно невыполнимая программа максимум, а мне бы хоть напротив программы минимум галочку поставить, и выяснить, какого черта случилось с миром, прежде чем нас выдернет обратно.

И еще я очень надеялся, что это «обратно» будет не слишком далеко отстоять от той точки, из которой нас забрали. Иначе… ну, все станет еще сложнее.

Небольшая передышка закончилась, и серебристые штурмовики снова полезли в атаку. Виталик достал из кармана плаща рацию, настроился на нужную волну и приказал своим людям отходить поодиночке, назначив точку сбора.

Теперь бы еще нам самим до нее добраться.

Выслушав короткие ответы и щелчки помех, Виталик сунул рацию обратно в карман.

— План такой, — сказал он и махнул рукой в сторону улицы. — Отходим туда, огородами и в лес. Пешкодралом они за нами не сунутся, а пока их вертушки не вернутся, мы успеем среди деревьев затеряться, к хренам. Вы идете первыми, я прикрываю.

— А чего это ты прикрываешь? — возмутился Петруха. — Молодой ты еще, чтобы нас, взрослых дядек, прикрывать.

Если вспомнить, в каком году происходило дело и сколько здесь Виталику должно быть лет, это было весьма сомнительное утверждение, и могучий бородач его проигнорировал. Мы аккуратно перебрались по обломкам здания к стене, ведущей на улицу. Дым резал глаза и заставлял нас кашлять, но сейчас дым был нам на руку, потому что ветер нес его как раз в ту сторону, куда мы собирались отступать, и затруднял противнику обзор.

— Пошли!

Мы с Петрухой выпрыгнули на асфальт и, пригнувшись, бросились к противоположной стороне улицы. Противник появился, когда мы были уже на середине, и прятаться было некуда.

Трое серебристых штурмовиков с автоматами. Я выстрелил первым и снял того, что стоял слева. Петруха тоже выстрелил, но промазал, и я уже был готов падать на асфальт, перекатываться, стрелять и уворачиваться от пуль, когда дуплетом грохнул крысобой Виталика, и парни в серебристой броне… ну, они испарились.

Особая уличная магия, не иначе.

Не останавливаясь, мы пересекли улицу и залегли на противоположной стороне, постреливая в сторону врагов и прикрывая отход Виталика. Он добрался до нас вполне благополучно, и дальше мы двинули уже втроем, полным ходом, постоянно озираясь по сторонам и внимательно слушая, не приближаются ли вражеские вертушки.

Когда они таки приблизились, мы уже миновали огороды и укрылись в лесу, под сенью деревьев.

* * *

Виталик спрыгнул, а точнее, тяжело свалился в овраг и забрался в нишу, образованную естественным изгибом земли и прикрытую сверху корнями нависающего над оврагом древесного исполина, и мы последовали его примеру. Вертолеты пролетели сильно левее, и шум их винтов медленно затихал где-то вдалеке.

— Понимаю, что сейчас неподходящее время, но другого момента может и не представиться, — сказал я. — Виталик, мне нужна информация.

— Ясен пень, сука, — сказал Виталик. — На кой хрен вас сюда вообще занесло?

— Это была ловушка, — сказал я. — Только похоже, что сработала она не так, как задумано, и наши серебристые друзья пытаются это исправить.

— Думаешь, это за вами?

— А раньше они на вас часто налетали?

— С регулярностью, достойной лучшего, сука, применения, — сказал Виталик. — Раз в два месяца или что-то около того. Так что может это их обычный, сука, рейд, и ты себе просто льстишь, к хренам.

— Да это, в принципе, без разницы, — сказал я. — Давай лучше историческую справку оформим. Что было-то?

— Ядерная война, — сказал Виталик.

— Спасибо, кэп. Кто с кем? Кто начал? Как предотвратить?

— Все со всеми. Начали не мы. Хрен его знает, — он тяжело и хрипло дышал, и, наверное, надо было дать ему передышку, но, к сожалению, у меня не было на это времени. — Чапай, ты пойми, это, сука, бесполезно. Только в кино можно настучать по кумполу одному конкретному человеку и этим сразу все исправить, к хренам. В реальной жизни все немного сложнее.

— Так что было-то?

— Сначала было много локальных конфликтов по всему миру, — сказал Виталик. — Европа, Ближний Восток, Африка. Латинская Америка. На Балканах опять полыхнуло, евреи традиционно бомбили арабов, все такое. Люди зверели, красные линии потихоньку сдвигались, менялись сферы влияния, мировую экономику штормило, как мою бывшую после бутылки «мартини», но в целом как-то еще удавалось удерживаться в цивилизованных рамках. Ну, относительно. ООН, сука, выражала озабоченность, отдельные лидеры, как правило те, от которых ничего не зависело, призывали к миру, другие, чьи решения хоть на что-то влияли, лицемерно соглашались на словах, а на деле продолжали гнуть свою линию, но система, худо-бедно работала, а потом Китай полез возвращать себе Тайвань и известная всем субстанция таки попала на вентилятор, после чего нас всех и забрызгало, к хренам.

— С этого момента поподробнее, — попросил Петруха.

— Ну, сначала ребятам тоже удавалось удерживаться в рамках приличия, — сказал Виталик. — Ракетные обстрелы, налеты беспилотников, все такое. Даже от ковровых бомбардировок удерживались. А потом Народная Освободительная Армия отправилась высаживать свой десант, а там, как на грех, мимо совершенно случайно американская авианосная группа проплывала.

— Заблудились, наверное, — сказал Петруха.

— Так оно и было, — заверил его Виталик. — В общем, случился замес, в результате которого много корабликов, в том числе и очень больших, отправились на дно, и рыбы стали сыты и довольны. Дальше эскалация только нарастала и ее было уже не остановить, а тут, как назло, в США случились очередные выборы, на которых победила одноногая негритянская женщина нескрепной, сука, ориентации, что и в самих штатах части народа не сильно-то и понравилось, и в воздухе ощутимо запахло новой гражданской войной. Ну и она не придумала ничего лучше, чем поднять ставки где-нибудь подальше от своих границ, и отправила чуть ли не весь Тихоокеанский флот к берегам Китая, и тем это тоже не сильно-то и понравилось, и случилась еще одна мощная заруба, после которой флота у сторон практически не осталось, и пришлось от морского боя к более захватывающим игрищам переходить. В итоге случился обмен ядерными ударами, Тайвань, сука, утонул на хрен, но ты же понимаешь, что суть вопроса-то на самом деле была уже отнюдь не в Тайване, а часть ракет упали на Дальнем Востоке. На нашем Дальнем Востоке, Чапай.

— И мы в стороне не остались, — сказал Петруха.

— Ну а как мы могли остаться в стороне? — спросил Виталик. — Мы ответили, потом нам ответили, потом, когда стало понятно, что уже можно, все всем ответили, и принялись решать давно наболевшие вопросики силовым порядком, а у кого ядерных бомб не было, те тоже у стенки стоять не захотели и полыхнуло уже по всему, сука, шарику, и вот мы здесь.

Он закашлялся, и пока он был занят, я пытался уложить в голове ту страшную картину, которую он мне открыл, но укладывалась она плохо. Конечно, я всегда знал, что люди идиоты, но никогда не думал, что до такой степени.

— Так что, несмотря на то, что ты хороший парень, Чапай, и я неистово уважаю твое желание все исправить, ничего у тебя, к хренам, не выйдет, — сказал Виталик, справившись с приступом кашля. — Нельзя просто вернуться в девяностые и там это как-то остановить, хоть ты массовые расстрелы устрой, потому что, если глобально, то оно не в девяностые началось, а гораздо раньше. Дело ведь не в каких-то отдельных исторических личностях, дело в самой человеческой природе, Чапай, а ее за десятилетие не изменишь. Если это вообще, сука, возможно. Один вон попытался, и того распяли, а это ведь были еще не самые людоедские наши времена. Ну, если сравнивать с тем, что потом было.

Я мог понять пессимизм человека, живущего в постапокалиптическом мире, сражающегося за консервы и вынужденного отстреливать крысопауков, но разделять этот пессимизм я, разумеется, не собирался. Не бывает абсолютно безнадёжных дел, бывают только люди, которые слишком рано опускают руки. И раз уж я вписался в эту историю, я должен довести ее до конца.

Ну, или сдохнуть, пытаясь, что тоже вариант.

— И что ты посоветуешь? — спросил я. — Как бы ты поступил на моем месте?

Виталик снова закашлялся, прикрыв рот ладонью, и когда кашель прекратился, и он убрал руку, на пальцах была кровь.

И на губах тоже.

— На твоем месте, Чапай, я бы отвалил и дал мне помереть спокойно, — сказал он.

Вот черт.

Во всей этой неразберихе, дыму и попытке укрыться от следующего вертолетного налета я и не заметил прореху на его кожаном плаще. Цвет уж больно удачный, да и темная рубаха, надетая под ним, маскировала дыру, и крови на темной ткани почти не было видно.

А крови было много. Я осторожно расстегнул плащ, отвернул в сторону пропитанную кровью рубаху и увидел несколько пулевых отверстий в очень неприятном даже для профессиональных медиков месте. А профессиональных медиков поблизости не наблюдалось, и вряд ли мы успеем дотащить его до базы, где бы она ни была, а без операционного вмешательства жить Виталику осталось недолго.

— Аптечка есть? — спросил я. Кто его знает, может быть, в бездонных карманах его плаща завалялась хотя бы пачка бинтов и несколько шприцов с обезболом.

— В машине осталась, — сказал Виталик. — Мы, сука, в бой вступать не планировали.

— Что ж ты бронежилет не надел? — поинтересовался я, раздеваясь в намерении использовать свою футболку в качестве перевязочного материала.

— Не люблю я эти штуки, — сказал Виталик. — Дышать в них тяжело.

Я оголил торс и принялся разрывать свою футболку на полосы.

— Не стоит, Чапай, — сказал Виталик. — Это не та жизнь, за которую стоит цепляться.

— У тебя там люди, — напомнил я. — Ты не имеешь права просто вот так взять и умереть.

— Я там не главный, о людях есть, кому позаботиться, так что просто отвали, — сказал он. — Тебе нужна была информация, ты ее получил. А теперь оставь меня в покое.

— Чапай, — позвал Петруха, пытавшийся перевернуть Виталика на бок.

Я посмотрел, куда он показывает, и… в общем, там все было плохо. В спине бородача было еще несколько отверстий, совсем не связанных с теми, что были спереди, и два из них были проделаны довольно внушительным калибром, и как только я их увидел, то сразу понял, что Виталик не жилец. Конечно, может быть, медицина будущего творит чудеса, но где мы и где та медицина? Даже если нам удастся все это перебинтовать, на что моей футболки точно не хватит, Виталик все равно умрет от внутреннего кровотечения, и, скорее всего, сделает это в течение нескольких минут.

Так что я решил уважить его просьбу и отказался от попыток реанимации. Если человек хочет умереть спокойно, это его право, в конце концов.

Вы же понимаете, что если бы существовал хоть малейший шанс его спасти, я бы не остановился. Но таких шансов не было. Я видел много полученных в бою ранений, куда больше, чем мне бы хотелось, и понимал, когда уже нет смысла бороться.

Было даже удивительно, что он все еще жив. Любой другой человек, не обладающий его запасом прочности, умер бы еще по дороге сюда.

— Наверное, настало время для моей последней речи, — сказал Виталик, когда мы аккуратно положили его на место и запахнули плащ. — В которой я должен призвать вас отомстить за меня люто и кроваво, или, напротив, отказаться от этой мести к хренам, потому что, наверное, оно того не стоит, и надо жить своей жизнью, а не множить количество насилия в этой, сука, вселенной. Но я не буду этого делать, потому что знаю, что вы в любом случае поступите так, как посчитаете нужным.

Он откинул голову, нащупал мою руку и сжал ее, и я почувствовал, что силы в его пальцах осталось совсем немного.

— Чапай, забудь о том, что я тебе наговорил, — сказал он. — Ни один бой не проигран, пока жив последний солдат. На самом деле это ни хрена не так, я знаю, но я все равно буду в это верить. И ты, дядь Петь, тоже забудь… Вы мужчины взрослые, сами решите, что делать. Работайте, братья.

Он захрипел и жизнь покинула его некогда могучее тело.

Я посмотрел на Петруху и встретился с его остекленевшим взглядом, и я увидел ярость, которая плещется в его глазах за завесой скорби.

— Они убили Виталика, — сказал он. — Чапай, надо идти в Москву.

Глава 54

Мы похоронили Виталика здесь же, в лесу, выкопав могилу найденными при нем же ножами и выгребая землю руками. Поскольку мы не хотели, чтобы покой могучего бородача был потревожен бродячими собаками или еще какими-нибудь тварями, то старались сделать яму поглубже, так что на все про все у нас ушло несколько часов, и все это время меня не покидало ощущение, что я поступаю правильно.

Ну и желание убивать, конечно, тоже никуда не делось, и когда мы закончили забрасывать могилу ветками, Петруха повторил, что надо идти в Москву.

— Чтобы что? — спросил я.

— Чапай, я только что похоронил сына лучшего друга, — сказал он. — Так что не задавай идиотских вопросов, ладно?

— Мне не меньше твоего хочется все здесь разнести, — сказал я. — Но даже если у нас и получится, это ничего не даст. Потому что это борьба с последствиями, а не с причиной.

— Как по мне, это тоже неплохо, — сказал Петруха. — К тому же, если мы задавим их здесь, это помешает им развернуться в будущем, и одной командой хронопидоров в нашем времени точно станет меньше.

— Появится другая команда, — сказал я. — И даже если эти ребята не будут топить за ядерную войну… Фиг же знает, за что они будут топить. Может быть, за что-то еще похлеще.

— А что может быть хлеще-то?

— Пока даже думать об этом не хочу, — сказал я. — Но вот тебе практический вопрос. Как ты собираешься их здесь задавливать? Ты их ресурсы видел? А где их в Москве искать, ты знаешь? Москва — город большой… Ладно, думаю, что такая активность в любом случае будет заметна, но, если они не идиоты, они нас еще на подходе срисуют, и элемент внезапности будет утерян.

А ведь они явно не идиоты, по крайней мере, некоторые из них. Ведь в конечном итоге у них все получилось. Не знаю, как у построенного ими общества обстояли дела с идеальностью, но стройку-то они завершить сумели.

Правда, это было до того, как я узнал об их существовании и начал желать им плохого…

— И потом, — продолжал я, пытаясь воззвать к его голосу разума. — Даже мы с тобой вдвоем много не навоюем, а собирать на руинах отряд у нас тупо времени нет. Мы же не знаем, в какой момент нас отсюда выдернет. А что, если это как раз во время решающего штурма случится, и получится, что мы призвали всех этих людей — а ты еще попробуй найти здесь этих людей — на войну, с которой сами же и свалили?

— А что ты предлагаешь? — спросил он. — Сидеть здесь ровно и ждать, пока нас не дернет обратно в девяностые? А если вообще не дернет, если эта вселенская дергалка на этот раз не сработает? А если и дернет, что нам делать в этих девяностых? Патроны с тушёнкой скупать и бомбоубежища строить? Ни на что другое времени все равно уже не останется. Или у тебя есть хитрый план, как уехать в Америку, сексуальную контрреволюцию там устроить и ку-клукс-клан в очередной раз возродить, в надежде, что белые гетеросексуальные мужики нам таки третью мировую не устроят? Или ты уже не помнишь, кто первые две устроил? Или ты придумал, как Тайвань Китаю без крови вернуть? А со всеми остальными точками напряжения ты что делать собираешься? Сербов с косоварами мирить, евреев с арабами, нас с… да с кем угодно. Как? Мне даже не интересно, как ты будешь мирить, мне интересно, когда ты все это успеешь.

В чем-то он был прав.

В смысле, он во многом был прав. Виталик выдал довольно правдоподобную версию событий, и если дела обстояли именно так, то война случилась не из-за какого-то одного эксцентричного политика, и даже не из-за группы людей, устранение которых могло бы на что-то повлиять. Война уходила своими корнями куда-то глубоко, и если не в человеческую природу, то в геополитику, и из конца двадцатого века эта задачка никак не решалась, слишком мало времени оставалось до часа Х.

Для кого-то это, конечно, целая жизнь, ну, или половина жизни, но по меркам исторического процесса цивилизации оставалось существовать жалкие мгновения.

Копать надо было глубже, о чем я Петрухе и сообщил.

— Ну, допустим, у тебя есть лопата, — сказал Петруха. — Сам нашел или добрые люди подогнали, не суть важно. Куда ты будешь копать, чтобы еще больше дров не наломать-то? В сороковые отправишься, в начало века, еще раньше? Гитлера в колыбели придушишь? А рука не дрогнет?

— Дрогнет, — согласился я.

— И главное, что это все равно ничего не решит. Не будет Гитлера, будет Биглер, или Штирнер, или еще какая-нибудь арийская сволочь, — сказал Петруха. — Личность в истории ничтожна, личность — это только искра, из которой может разгореться пламя, и если материал сырой, то хоть ты там обыскрись, никакого пожара не случится. А если сухой и взрывоопасный, то этой искрой может стать любой человек. Ну, или почти любой.

— Толстым прямо повеяло, — сказал я.

— Толстой был хоть и граф, и элемент нам социально чуждый и неблизкий, но в таких вещах он понимал, — сказал Петруха. — Наполеон, Гитлер, Чингиз-хан — это ребята вполне заменяемые. Да, какие-то конкретные решения принимали именно они, и другие люди на их месте распорядились бы чуть по-другому, но только чуть. Какие-то битвы были бы проиграны чуть раньше или чуть позже, какие-то походы, быть может, и вовсе бы не состоялись в тех рамках, в которых они состоялись, но общая канва истории осталась бы прежней. И даже если ты уберешь всех известных нам плохих парней, то на их место придут другие плохие парни, доселе нам неведомые, и не факт, что конечный результат всего этого тебе понравится.

— Если только решения на самом деле принимали они, а не кто-то другой, — заметил я.

— А сейчас повеяло заговором мировой закулисы, ротшильдами, рокфеллерами и прочими масонами и рептилоидами, — сказал Петруха. — Только не говори, что ты на самом деле во все это веришь.

— Я уже и не знаю, чему верить, — вздохнул я.

— В этом и проблема, — сказал Петруха. — Мы ничего не знаем. Мы оказались здесь, в этом, не буду отрицать, довольно отталкивающем здесь и сейчас, проделав долгий нелегкий путь и набив множество шишек по дороге, но не факт, что другая дорога была бы лучше, и шишек на ней мы набили бы меньше.

— И что ты предлагаешь? — спросил я. — Самоустраниться? Отойти в сторону, и пусть оно идет, как идет, а мы будем просто возделывать свой сад? В окружении вооруженных до зубов москвичей с боевыми вертолетами и крысопауков делать это весьма затруднительно, знаешь ли.

— Знаю, — согласился он. — Поэтому я и предлагаю давить козлов, но делать это здесь и сейчас, с теми силами, до которых мы можем дотянуться.

— Ответь мне только на один вопрос, — попросил я. — Как ты считаешь, в тебе сейчас говорит здравый смысл или желание отомстить?

— Думаю, поровну и того, и другого, — сказал он. — Чапай, после того, что случилось, я просто не могу сидеть на месте и ничего не делать. Мне нужно… сделать хоть что-то, понимаешь? И если мы вернемся обратно, то я снова погрязну в рутине и этого шанса у меня уже не будет.

— Ты вообще помнишь, что ты контрразведчик, а не спецназовец? — поинтересовался я. — И, уж тем более, не диверсант?

— Зато ты у нас спецназовец и диверсант, насколько мне известно, — сказал он. — А я, поверь мне, очень быстро учусь.

Многие так думали, и теперь их костями усыпана земля в самых разных точках нашей планеты. Люди склонны себя переоценивать и считать, что в экстренной ситуации, к которой они не готовы даже теоретически, они не сплохуют, но когда доходит до дела… В общем, в работе, которую я бросил и к которой надеялся никогда не вернуться, существует множество нюансов, о которых люди непосвященные до поры до времени не задумываются. А когда начинают задумываться, становится уже слишком поздно.

Разумеется, всего этого я Петрухе говорить не стал. Да он бы меня и не послушал.

— Ладно, — сказал я. — Будем исходить из того, что мы застряли здесь навсегда. В таком случае, нам действительно стоит отправиться в Москву…

— Я знал, что ты меня поймешь! — просиял Петруха.

— … в первую очередь для того, чтобы оценить обстановку и понять, насколько велика угроза, — сказал я. — А потом, уже исходя из полученной информации, нам нужно будет составить план и озаботиться поиском союзников, потому что чую я, что вдвоем мы это дело не потянем.

— Ну, хоть так, — сказал Петруха.

* * *

Это была авантюра чистой воды, бессмысленная, беспощадная и очень опасная, но Петруха рвался в бой, а у меня не было моральных сил, чтобы его останавливать. Возможно, потому что сам я подспудно хотел того же. Рвать и метать, добраться до рассекающих на серебристых вертолетиках гадов и сделать им больно. И если они носят свою татуировку на лице, чтобы она напоминала им о страшной угрозе, то для них пришло время сменить знак радиационной опасности и забить на весь лоб мое лицо. Или мой автограф.

Я знал, что это нерационально, что никаких проблем, кроме совсем уж сиюминутных, оно не решит, но Петруха был прав в своем нежелании просто сидеть на месте и ждать отскока в девяностые. Тем более, что механизм, о котором я знал только с чужих слов, мог сломаться, и это значит, что мы застрянем тут навсегда.

Идти к тем людям, что остались от группы Виталика, или искать других выживших было глупо и попахивало эгоизмом. Если это не была случайность, если мы не просто нарвались на регулярный облет территории будущими кураторами, а они целенаправленно пришли за нами с Петрухой… ладно, оставим в покое и Петруху, если они пришли за мной, то они могут это повторить, и все люди, с которыми я буду контактировать, могут оказаться под ударом.

Поэтому лучше уж так.

Да и возделывать свой сад на радиоактивных руинах мне совершенно не хотелось.

Возможно, я сгущал краски, возможно, будущее не казалось бы мне столь безнадежным и беспросветным, если бы совсем недавно я своими собственными руками не помогал бы закапывать в землю одного из своих немногочисленных знакомых, сына хорошего человека, который мог бы стать моим другом, если бы успел. Если бы мы оба успели.

Конечно, если мы не останемся здесь навсегда, и случится отскок, мы снова увидим Виталика, и все можно будет переиграть, и ему удастся избежать безымянной могилы в подмосковном лесу, но в моей памяти этот момент все равно запечатлен навсегда.

Мне приходилось хоронить людей и раньше, тоже гораздо чаще, чем хотелось бы, и я до сих пор помню каждого из них, и все обстоятельства их гибели.

Как бы там ни было, эта версия Виталика (я решил называть его так, чтобы не выносить окончательный вердикт даже мысленно) оставила нам в наследство нехилый арсенал. То есть, в абсолютных числах и в сравнении с теми средствами, которыми обладал наш противник, он был весьма хилым, но, если вспомнить, что все это таскал на себе один человек, начинаешь невольно испытывать к нему еще большее уважение.

Кроме автомата и крысобоя (запасных патронов к нему было не так уж много, всего около десятка), мы разжились тремя пистолетами (я забрал себе два и большую часть запасных магазинов), двумя ножами (мы тщательно очистили их от земли и поделили по-братски), пятью гранатами (которые мы тоже поделили по-братски, но я выступил в роли старшего брата и забрал себе три) и кастетом, который Виталик вообще в непонятно каких целях с собой носил. Не иначе, как с крысопауками в рукопашную драться.

В общем, пару боестолкновений мы могли бы пережить и с этим запасом, а уже потом пришлось бы переходить на трофейное оружие.

Дождавшись вечерних сумерек, мы выбрались из леса обратно к городу.

Пожары уже догорели. Кое-где что-то еще тлело, но открытого пламени видно не было, да и дым по большей части рассеялся. Город выглядел пустым, как при первом нашем появлении, никаких следов ни людей Виталика, ни залетных москвичей нам обнаружить не удалось, и я счел, что это и к лучшему, а вот Петруха выглядел немного разочарованным.

Петрухе хотелось пострелять.

Мне, в общем-то, тоже, но я в своей жизни пострелял куда больше Петрухи, и знал, что удовлетворение, которое приносит вид очередного мертвого врага, быстро проходит, и в голову лезет куча других вопросов, ответы на которые лучше не искать.

Стрельба — это последний аргумент. Если до нее дошло, значит, ты оказался в ситуации, когда у тебя нет другого выбора, и в большинстве случаев ты сам загоняешь себя в такую ситуацию. И даже если у тебя есть приказ на чью-то ликвидацию во имя всего хорошего и против всего плохого, ты должен помнить, что сам вручил каким-то людям право отдавать тебе такие приказы.

В своей прошлой жизни, еще до всей этой чехарды с путешествиями во времени, хроноштормами и вариантами будущего, которые один другого страшнее, я таки сумел остановиться, вырваться из этого замкнутого круга и уйти в отставку.

И что в итоге? Мне снова приходится убивать, едва ли не больше прежнего.

Видимо, судьба просто смеется надо мной и моими попытками зажить мирной жизнью. А ведь мог бы воспользоваться послезнанием и карьеру себе построить или миллионы заработать, чтобы встретить апокалипсис, ни в чем себе не отказывая… Вот как тот тип на даче, к которому меня Сашка возил.

Мы добрались до дороги, ведущей в сторону столицы, и двинули по обочине, готовые в любой момент с нее скатится и побежать куда-то в сторону леса при первых же признаках опасности. О том, что в лесу могли жить какие-нибудь аналоги крысопауков, допустим, зайцеволки с капающей с клыков слюной, выходящие охотится как раз таки по ночам, я предпочитал не задумываться. Проблемы надо решать по мере поступления, и их нам сейчас и без зайцеволков хватало выше крыши.

Минут через сорок мы набрели на дорожный указатель, который сообщал, что до Москвы осталось топать каких-то жалких сорок восемь километров.

— К утру будем там, — сказал Петруха.

— Угу, — невыспавшиеся и вымотанные ночным переходом. Но днем тут могут быть мобильные патрули, группы охотников или поисковиков и еще какая-нибудь хрень, и идти лучше сейчас.

Ночь — время диверсантов.

— Ты слишком грузишься, Чапай, — сказал Петруха. — Нельзя думать обо всем сразу, голова взорвется. Беспокойся о том, на что можешь повлиять.

Но я все равно грузился.

Разумеется, я понятия не имел, с чем мы столкнемся в Москве. Кураторы, с которыми я сталкивался в прошлом, были повелителями, как минимум, этой части суши, у них было выстроено общество, стабильность которого они тщательно оберегали, и они могли путешествовать во времени. Если сейчас мы имеем дело с их предтечами, то они в самом начале пути, еще даже за пределы МКАДа не выбрались, если отдельных налетов не считать, и, возможно, мы сумеем нанести им такой урон, что они за эти пределы и не выберутся.

Наверное, это как-то благотворно повлияет на здешнее настоящее и здешнее будущее, но вряд ли как-то скажется на том прошлом, из которого мы пришли. Я подозревал, что даже без отдела Х, в котором служил отец Виталика майор Савельев, история все равно развивалась бы именно в этом направлении. Возможно, потому что отдел Х, выступавший за неизменность и стремящийся удержать свой мир в главном историческом потоке, не слишком-то на эту историю и влиял. Он выправлял какие-то огрехи, но большей частью противодействовал попыткам людей из других версий потенциального будущего изменить поток в свою пользу, чтобы избежать хроношторма.

Как-то все это немножко сложно для бывшего скромного преподавателя физкультуры в одной из подмосковных школ…

Варианты будущего без ядерной войны существовали, они не могли не существовать, и какие-то ребята приходили к нам именно из них, но, черт побери, я понятия не имел, как можно туда свернуть.

Пока выходило так, что единственной альтернативой гибели всего человечества в хроношторме была гибель большей части человечества в ядерной войне, и, откровенно говоря, это была довольно посредственная альтернатива.

Если нас с Петрухой не поубивают в этом не особо осмысленном походе на Москву, я постараюсь найти получше.

Глава 55

Над городом летали беспилотники, а по МКАДу курсировали патрули.

Каждые пятнадцать минут мимо нас проезжал серебристый пикап с установленной в кузове пулеметной турелью. Похоже, что автоматической, ну или управляемой из кабины. И это был не один и тот же пикап, это были разные пикапы, и они ездили по кругу, словно ребята наткнулись на бесконечные запасы бензина, и октановое число у него ни разу не падало.

Город был частично разрушен, но не настолько, чтобы списать это на падение ядерной бомбы в пределах кольцевой. Скорее всего, здесь велись боевые действия меньшего масштаба, поскольку большинство высоток уцелело, и, может быть, даже Москва-сити где-то там стоит, но нам из-за плотной застройки этого не видно.

Мы с Петрухой залегли в небольшой лесополосе в сотне метров от дороги и уже где-то с час пялились на город, в плотной застройке которого прятались губители Виталика.

— Раньше я и подумать не мог, что мне когда-нибудь придется штурмовать в ту сторону, — признался Петруха.

— Жизнь — штука непредсказуемая, но до штурма в любом случае еще далеко, — сказал я. — Чему вас там в вашем КГБ учили?

— Что для любой операции необходимо найти правильные методы и средства, — сказал он. — И я нашел. Мое правильное средство — это ты.

— И я говорю тебе, что еще рано, — сказал я.

Периодически по МКАДу проезжали грузовики, и не все они были серебристыми. Может быть, доставляли что-то из других регионов и от других анклавов, а, может, на каком-то этапе у ребят просто серебряная краска закончилась. Обычных легковушек на дорогах не наблюдалось, и этому могла быть тысяча объяснений. Начиная с дефицита топлива для простых людей и заканчивая комендантским часом.

Чем больше я думал об этой затее, тем глупее она мне казалась.

Внутри города этих парней были тысячи, десятки тысяч, если не сотни, у них было оружие, беспилотники, транспорт, вертолеты, наверняка что-то еще, по идее, у них должна быть куча подготовленных штурмовиков, и даже если бы вместо Петрухи у меня была группа моих коллег из прошлой жизни (и я сейчас отнюдь не о преподавательском составе люберецкой школы говорю), драться в таких условиях все равно было бы безумием. Рано или поздно превосходящие силы противника все равно зажали бы нас в каком-нибудь углу, обеспечивая все условия для нашей героической гибели.

История показывает, что массы бьют и порядок, и класс.

Наличие масс в столице меня не удивляло.

Удивляло другое.

Судя по виденному нами по пути сюда (хотя кто-то может сказать, что он был не настолько длинный, чтобы на его основании можно было делать какие-то статистические выкладки), страна лежала в руинах, и весь мир, скорее всего, тоже лежал в руинах, и везде должно быть плюс-минус то, что мы видели по дороге сюда. То есть, те же самые руины и копошащаяся на них жизнь, которой со всех сторон угрожает множество опасностей. Та же группа Виталика, например. Не похоже, что они жили, похоже, что они выживали.

Как же эти деятели успели так развернуться за столь короткий срок? Все ездят на ржавых развалинах, в половину которых и Безумный Макс сесть бы не рискнул, и ходят в чем попало, а у этих новенькие пикапы, вертолеты, беспилотники, и одинаковая броня на штурмовиках… А ведь по идее, при ядерном ударе ВПК страны должен был пострадать в числе первых, как же они так быстро его восстановили?

Или им тоже помогают кураторы из будущего? И не словом, как нам в далекие восьмидесятые, а делом. Наладили прямые поставки в прошлое, чтобы в будущем их система стала еще устойчивее?

Другого объяснения у меня просто не было.

Идея драться с ними со всеми в этом времени становилась все более безумной. Жажда мести, конечно же, никуда не делась, но холодный рассудок подсказывал мне, что отомстить можно и другим способом.

Или кураторы так щедро вкладываются в это время, потому что в прошлом они все свои вопросики уже порешали?

— Как успехи? — поинтересовался Петруха. — Уже выбрал направление нашего главного удара?

— Экий ты нетерпеливый, — сказал я. — Лихим кавалерийским наскоком такие задачи не решаются.

Тем более, что у нас и кавалерии никакой нет.

— Кто ты и куда ты подевал того Чапая, которого мы знали?

Я вздохнул.

Ничего удивительного в том, что у меня сложилась определенная репутация, но это была не та репутация, которую я хотел бы поддерживать. Кроме того, наше нападение на этих гадов здесь сыграло бы на руку тем гадам, которые нас сюда отправили, ведь у них появился бы еще один шанс избавиться от нас навсегда.

— Надо найти их уязвимое место и ударить туда, — сказал Петруха.

— Угу, — согласился я. — Мне как раз только что стало известно, что доступ к их главному реактору возможен через вентиляционные шахты, по которым можно хоть на камазе проехать.

— Неплохой вариант. И откуда тебе это стало известно?

— Разведчики сообщили, — сказал я. — Они добыли эту информацию, рискуя своими жизнями, между прочим.

По МКАДу проехал очередной серебристый пикап с пулеметом в кузове. Мне показалось или он действительно слегка притормозил, прежде чем окончательно скрыться из вида?

Наверное, показалось.

— А, так ты издеваешься, — сообразил Петруха.

— Надо уходить, — сказал я. — Вернемся сюда, когда наступит вечер. Лезть в город при свете дня — это чистое самоубийство.

Они нас срисуют, как только мы выберемся из-под защиты деревьев. Если еще не срисовали.

Может быть, сейчас они как раз заходят к нам с тыла.

* * *

С тыла к нам, конечно же, никто не зашел, но я все равно посчитал, что лучше перестраховаться, мы отступили к разрушенному торговому центру и нашли укрытие там, где раньше торговали модной одеждой, свежей электроникой и прочими штуками, которые оказались совершенно невостребованными в мире после ядерной войны.

Петруха, разумеется, был недоволен. Петруха рвался в бой и хотел мстить, но, черт побери, месть — это весьма опасный стимул и выстраивать свою дальнейшую жизнь только вокруг нее явно не стоило. Ни Петрухе, ни вообще никому.

В торговом центре было сыро и пахло плесенью, а в подвале вполне могли водиться какие-нибудь крысопауки или еще какие-нибудь неприятные твари, но я слишком устал, чтобы беспокоиться еще и об этом. Соорудив себе нехитрые лежбища из всего, что попалось под руку, мы устроились на отдых. Петруха вызвался дежурить первым, и, взяв с него клятвенное обещание, что он не натворит каких-нибудь глупостей (я как будто в свои школьные годы вернулся, такой вот уровень взаимодействия), я закрыл глаза и почти моментально заснул.

Проснулся я сам, через несколько часов.

Петруха не спал, но и нельзя сказать, что он нёс караул. Он сидел на полу, привалившись спиной к стене, и смотрел перед собой стеклянным взглядом. Вид у него был вполне себе отсутствующий.

— Тебе надо отдохнуть, — сказал я.

— Не надо.

— Детский сад, игрушечные барабаны, — сказал я. — Разве в КГБ не учат, что на операцию надо идти со свежими силами?

— Я столько лет отдал отделу Х, — сказал он. — И ради чего? Чтобы эти твари построили свой идеальный мир на обломках нашего? Чтобы они захватывали территории и убивали тех, кто к ним не присоединился? Чтобы в конце концов они убили Виталика?

— Ты не знал, — сказал я.

— От этого не легче, — сказал он. — Меня использовали втёмную, и от этого я чувствую себя идиотом.

— Это нормально, — сказал я. — И хотеть их всех убить — тоже нормально. Но правда в том, что даже если ты это сделаешь, легче тебе все равно не станет.

— Но разве я не испытаю чувство глубокого морального удовлетворения? — спросил он.

— Оно быстро выветрится, — сказал я.

Большие финальные драки, в которых ты выигрываешь и этим решаешь все проблемы, бывают только в кино. В жизни твоей большой финальной дракой станет та, в которой ты проиграешь. Ну, окончательно проиграешь, и тебя унесут оттуда вперед ногами.

Сколько бы раз ты ни побеждал, сколько врагов ты бы ни истребил на своем жизненном пути, все равно будет еще один вызов и еще один враг, и так до самого конца. Это не значит, что ты должен отказаться от борьбы. Просто не стоит рассчитывать, что после очередного раунда тебе предоставят передышку.

— Можешь не спать, но хотя бы прими горизонтальное положение, — сказал я Петрухе. — Дай телу расслабиться.

— Да, — сказал он, вытянулся вдоль стены и уже минут через пять захрапел.

Я поднялся, сделал несколько разминочных движений, выглянул из того отдела, в котором мы укрылись. На улице все еще было светло, а полчища крысопауков, живущие в подвале, все ещё не выбрались оттуда, чтобы полакомиться нашими внутренностями. Что ж, пока все идет неплохо.

Прогулявшись по моллу, я наткнулся на мебельный отдел и нашел там офисный стул с высокой спинкой. Он неплохо сохранился, я имею в виду, для офисного стула, пережившего эпоху офисов, смузи, бизнес-ланчей и кофе на вынос, и я прикатил его к нам. Уселся, закинул ноги на стойку с кассами. Механизм качания, или как эта штука называется, дьявольски скрипел, но мой вес стул выдержал. Что ж, из этого можно было бы сделать отличную рекламу в стиле «наша мебель уцелеет даже после ядерной войны», только вряд ли этот ролик найдет свою целевую аудиторию.

* * *

На МКАДе горели фонари.

Все двенадцать полос были залиты светом, опоясывающая столицу дорога была иллюминирована, как в старые недобрые времена, и хотя гражданских машин на ней не прибавилось, патрулирующих пикапов стало вдвое больше. Теперь они двигались не только по внешнему кольцу, как это было днем, но и по внутреннему.

Эти чертовы москвичи вообще в курсе, что произошел апокалипсис и прошлая человеческая цивилизация накрылась медным тазом? Где они ресурсы-то берут?

И если у них тут такое благоденствие, то почему уцелевшие из ближайших городов не валят сюда толпами? Или пулеметы как раз на этот случай припасены, и кураторы пока не готовы к расширению?

В общем, у меня накопилась куча вопросов, ответить на которые с этой стороны МКАДа не представлялось возможным, и если мы хотели что-то выяснить, то надо было искать пути на другую сторону.

— Если они не полные кретины, а, скорее всего, это не так, и возможностей у них хватает, то надземные переходы они разрушили, подземные завалили, а на всех магистральных въездах стоят блок-посты, — пробормотал Петруха, чьи мысли, видимо, текли в схожем направлении. — Будем искать другой способ или попробуем напролом?

— Полагаю, что о всех других способах, о которых мы можем подумать, они уже подумали, — сказал я. У них в любом случае было несколько лет форы. — Никогда бы не поверил, что проникновение в Москву может превратиться в такую проблему.

Похоже, что ребятам удалось таки претворить в жизнь старый лозунг «Москва для москвичей».

Если бы я был один, то я бы, вне всякого сомнения, попер бы напролом, а там уже будь, что будет. Но со мной был Петруха, не обладающий моими навыками и моими способностями к выживанию, и поэтому мой способ не годился.

— Донельзя идиотская ситуация, — констатировал я.

Из города донеслась стрельба. Довольно далекая, отсюда невозможно было точно определить ни расстояние, ни направление. Несколько автоматных очередей, а потом два залпа из чего-то более крупного.

Не иначе, на какую-нибудь ночную живность охотятся. Видать, не всех еще перебили.

— Странно, что на нас еще никакая тварь не напала, — заметил я. — С нашим-то везением.

Петруха проигнорировал эту мою реплику так же, как и предыдущую, и я повернул голову в его сторону, чтобы посмотреть, в чем дело. Только вот Петрухи там, где он должен быть, уже не было.

— Хорошая шутка, — сказал я.

Но внутри я уже понимал, что это ни черта не шутка. Он не отполз куда-то вбок, я бы это услышал, и вряд ли он был сожран каким-нибудь червекротом, это бы я услышал тем более. Скорее всего, он просто отправился домой. Ну, или куда-то в том направлении.

Должно быть, его «резиночка» оказалась чуть короче, чем моя, и сработала раньше. В конце концов, он был гораздо лучше меня вписан в тот мир, ведь он в нем родился.

Надеюсь, он вернётся в то время, в котором его еще не успели окончательно забыть.

С одной стороны, отсутствие Петрухи развязывало мне руки. Теперь я мог действовать без оглядки на него, не опасаясь подставить его под удар.

С другой же, возникал вопрос, а какой смысл в этих дальнейших действиях? Если механизм возвращения работает, меня самого может выдернуть отсюда в любой момент, так не лучше ли дождаться этого момента где-нибудь в безопасном месте, не рискуя понапрасну и сберегая себя для следующих битв? Ведь даже если я пойду до конца и выполню местную программу максимум, разобравшись с кураторами до того, как они вступят в полную силу, другой, более глобальной проблемы, это все равно не решит. Не обожающие серебристый цвет ребята со странными татуировками на лбу устроили нам ядерную войну. Это сделали люди в строгих официальных костюмах, люди с галстуками и дипломатами, и все те, кто допустил этих людей к власти и наделил их правом решать.

Так какой смысл устраивать здесь очередной Бейрут, если решение проблемы находится не только в другом месте, но и в другом времени?

Это была железная и необоримая логика, которой должен был придерживаться любой здравомыслящий человек, но она вдребезги разбивалась об аргумент «Ну а чего они вообще?», поэтому я поднялся на ноги, поправил висевший на плече автомат, в три прыжка добрался до бетонного ограждения МКАДа, легко через него перемахнул, оказавшись на залитом светом фонарей асфальте, и, не останавливаясь, бросился к разделительному барьеру между внешним и внутренним кольцом.

Разумеется, именно в этот момент, опережая сложившийся график на добрых полторы минуты, на внутреннем круге появился патрульный пикап. Прятаться было уже поздно, да и потом, прятаться я уже слишком устал, поэтому я сорвал с плеча автомат и выпустил две короткие очереди, первую — по колесам, а вторую в район лобового стекла.

Не знаю уж точно, попал ли я туда, куда целился, но пикап потерял управление, врезался в отбойник и перевернулся, и пулеметная турель не выдержала испытания суровой реальностью и уткнулась в дорожное покрытие, так и не сделав ни одного выстрела.

Я не стал дожидаться дальнейшего развития событий, пересек оставшиеся полосы, перепрыгнул через последний барьер и через высокую траву бросился к темным громадам домов, высившимся неподалеку.

* * *

Я толком и не успел понять, как это произошло.

Просто в какой-то момент трава, через которую я продирался, стала ниже, воздух — теплее, а громады домов отодвинулись на несколько сотен метров, и в их окнах загорелся свет.

А стайка оказавшихся на пустыре пацанов с удивлением и испугом смотрели на мужика с диким взглядом и автоматом на плече, возникшего из ниоткуда, словно соткавшегося из теплого летнего воздуха.

— Закурить нету, — на всякий случай сказал я.

— У нас так-то и свои есть, — сказал один из пацанов. — Угостить?

— Не курю, — сказал я и поправил автомат на плече. — И вам не советую. От этого дыхалка портится и зубы желтеют.

— Не хочешь, как хочешь, — сказал пацан. — Автомат бутафорский или «сайга»?

— Конечно, — сказал я. — Кстати, не подскажешь, какой сейчас год?

— С утра был девяносто девятый, — сказал он. — А Джон Коннор живет в Америке.

— Вот черт, — сказал я. — А в какую сторону Америка?

— Туда, — он неопределенно махнул рукой.

— Спасибо, — сказал я. — Когда мы придем к власти, тебе этого не забудут.

И я, вернувшийся из постапокалиптического будущего, направился в предапокалиптическое прошлое, в город, где все еще горели уличные фонари и светились окна в домах, и люди жили своими обычными жизнями, не подозревая, что когда-то им придется охотиться на крысопауков и не любить москвичей еще сильнее прежнего.

В Люберцы.

Которые никогда не меняются.

Глава 56

Перед тем, как выйти к людям, мне следовало избавиться от автомата, но я не мог сделать этого на глазах у молодежи.

Конечно, молодежь конца девяностых «калашниковым» не удивишь, даже модернизированным, и со временем он просто растворится в воздухе, отправившись в свое время, но к чему мне плодить нездоровые сенсации?

Я их и так уже достаточно наплодил.

Спиной я буквально чувствовал направленные на меня взгляды, но предпринимать, ясное дело, никто ничего не решился. Чувак, разгуливающий с «калашом» по люберецкому пустырю, скорее всего, псих с напрочь уехавшей крышей, и молодёжь должна понимать, что связываться с таким явно не стоит.

Потому что шансы на то, что чувак, разгуливающий с «калашом» по люберецкому пустырю, окажется обычным (и весьма благоразумным) физруком, путешествующим во времени, крайне невелики. Настолько невелики, что местные пацаны о такой вероятности даже задумываться не должны.

Девяносто девятый, черт побери.

Шесть лет. Какого черта прошло целых шесть лет? Почему эти чертовы возвращения работают именно так? Почему я не вернулся раньше, пусть не в тот же день, когда отбыл, но хотя бы через неделю или около того? За шесть лет тут могло измениться примерно все…

И где, черт побери, Петруха? Его в какой момент выбросило? Он уже здесь или только на подходе? И если здесь, то как давно?

Убедившись, что молодежь осталась где-то далеко позади и уже не видит, чем я занимаюсь, я спрятал автомат в высокой траве (надеюсь, рассосется) и двинул к жилым домам.

Больше всего мне хотелось зайти к Ирине, она и жила тут недалеко, но это, черт побери, было шесть лет назад, шесть очень долгих и трудных лет назад, и теперь, вполне возможно, у нее новая жизнь, семья и все такое, и я для нее существую только в качестве забавного воспоминания…

А идти-то мне было и некуда. Так-то, конечно, дела были, нужно было выяснить, вернулся ли Петруха, связаться с Виталиком, выйти на контакт с профессором Колокольцевым, и выяснить, достроил ли он свою машину времени, но все это лучше было делать утром, чтобы не беспокоить людей в столь поздний час. А пока… квартиры у меня здесь, скорее всего, уже нет, а если и есть, то там меня наверняка ждет очередная засада, а желание пострелять в плохих парней я оставил в не столь отдаленном будущем.

Я на самом деле не особенно люблю стрелять, но плохие парни встречаются на моем пути с завидным постоянством, никак не желая применить его в какой-нибудь другой области, и когда это случается, рука сама тянется к пистолету.

Как, например, она потянулась сейчас, когда рядом со мной остановился черный внедорожник с затонированными окнами.

И то правда, я уже минут двадцать, как в снова в Люберцах, а меня все еще не попытались убить…

Дверь внедорожника открылась (это они зря, надо было стрелять через стекло, хоть какой-то элемент внезапности), я чисто не рефлексах ткнул ей навстречу пистолетом и едва не отстрелил нос выпрыгнувшему из машины Петрухе.

Ну ладно, насчет «чуть не отстрелил» я слегка преувеличиваю, конечно. Я всегда готов к неожиданностям, особенно к неприятным, но все же контролирую ситуацию, и риски пристрелить кого не надо обычно минимальны (хотя и не равны нулю).

Я убрал ладонь с пистолета, и мы обменялись крепким рукопожатием.

— Давно вернулся?

— Уже полгода как, — сказал он. — А вот ты заставил понервничать.

— Само так получилось, — сказал я.

— Покрошил их всех в капусту?

— Не успел.

— Теряешь хватку, Чапай?

— У меня было-то всего полчаса, — сказал я.

— Полчаса там и полгода здесь? — недоверчиво сказал Петруха. — Откуда бы такая разница?

— Само так получилось, — снова сказал я. — Может быть, мой темпоральный страховочный трос слишком растянулся. А может быть, дело в том, что я изначально не местный.

— Ну да, феномен физрука никогда не стоит сбрасывать со счетов, — сказал он. — Садись, поехали к Колокольцеву.

— Как вы меня здесь нашли? — спросил я.

— Место встречи изменить нельзя, — сказал он. — В смысле, точка выброса у тебя не меняется, так что мы с парнями просто сняли квартиру здесь неподалеку, чтобы прикрыть тебя в случае чего. А то после прошлого твоего возвращения, сам помнишь, что было.

— Помню, — подтвердил я.

— А как в этот раз? — поинтересовался Петруха. — Если что, мы можем помочь закапывать. У нас и лопаты с собой.

— Хотя я лично от земляных работ вообще ни разу, сука, не тащусь, — сказал Виталик, который, как оказалось, все это время сидел за рулем внедорожника. — Что, Чапай, получается, что ты за меня так и не отомстил?

— Еще отомщу, — машинально пообещал я.

— Мое сердце исполнено горечью, а душа — печалью, — сообщил Виталик. — И, кстати, мы уже будем куда-нибудь ехать, или вы тут до утра стоять намерены, к хренам? Вы не думали, что какая-нибудь хроногнида вас уже с крыши выцеливает?

Устами Виталика глаголила истина, поэтому мы с Петрухой забрались на заднее сиденье, а Виталик ударил по газам и стартанул с места с пробуксовкой, прямо как я люблю.

— Ну, с местом-то все понятно, — сказал я. — А время вы как подгадали?

— Мы уже три года, как выяснилось, способны отслеживать все подозрительные флуктуации пространственно-временного континуума, — сказал Петруха. — Спасибо профессору Колокольцеву и нашему общему другу Виталику, который занимается программным обеспечением всех процессов и разработал алгоритмы поиска.

— Ого, — сказал я.

— Мой отец всю жизнь потратил на борьбу с хронопидорами, — сказал Виталик. — И я собираюсь довести это дело до логичного, сука, конца.

— В общем, пока нас не было, ребята сильно продвинулись, — сказал Петруха.

— Отслеживание отслеживанием, — сказал я. — Отслеживание, это, конечно, хорошо, но как обстоят дела с практической стороной вопроса?

— Чисто технически проблем нет, — сказал Петруха. — Мы можем зашвырнуть человека… ну, практически куда угодно, исключая времена динозавров, наверное. Энергии этот процесс жрет целую уйму, но проф же на территории оборонного завода сидит, там с подключением никаких проблем отродясь не было. А то, что район пару раз без света оставляли, так это ничего страшного, полчаса можно и в темноте посидеть.

— Или полдня, — сказал Виталик. — Впрочем, это был эксцесс, такого больше повториться не должно. А если и повторится, то тоже ничего страшного, если учесть, какие цели мы, к хренам, преследуем.

— Возможности, в общем, есть, — сказал Петруха, но голос его при этом был совсем не веселый.

— И в чем тогда сложность? — подыграл я.

— Сложность, Чапай, в том, что мы понятия не имеем, куда все это великолепие на хрен применить, — сказал Виталик. — Чтобы не напортачить, и ситуацию спасти, а не усугубить. Бабочек в прошлом много, сам понимаешь, и если раздавить не ту, то хрен его знает, что вообще произойдет.

— Мы в отделе Х, как ты помнишь, прямо противоположным занимались, — сказал Петруха. — Следили, чтобы никаких перемен не было, а это куда проще, потому как направление уже задано и тебе остается только его придерживаться. Теперь же выяснилось, что это в корне неверное направление и надо бы с него свернуть, но мы понятия не имеем, где может быть подходящая развилка.

— Надо тщательно дозировать вмешательство, как я понимаю, — сказал Виталик. — Историческая инерция — страшная сила, и просто так эту махину не подвинешь, значит, толчок должен быть достаточно сильный, чтобы выбить ее из колеи. И в то же время, не настолько мощный, чтобы выбросить ее, сука, в кювет. Смекаешь, физрук?

— Смекаю, — сказал я. — И что вы уже пробовали?

— А ничего мы, сука, не пробовали, — сказал Виталик. — Старшее поколение перестраховываться изволит.

Местному Виталику было лет тридцать. Он был умеренно и весьма аккуратно бородат, пивное пузо еще не давало о себе знать, он сквернословил, как его отец, и, что самое главное, он все еще был жив, и осознавать это было приятно.

— Старшее поколение не хочет накосячить и предпочитает просчитывать последствия, — сказал Петруха.

— Пока вы будете считать, нас всех и накроет, — сказал Виталик. — Чапай, ну хоть ты им объясни. На тебя вся надежда.

Я устало вздохнул. Вот так всегда. И часа не прошло, как я здесь появился, а на меня опять уже вся надежда. И за что мне вот это вот все?

— Ты понимаешь, что обидно, Чапай? — продолжал Виталик. — У них есть машина, сука, времени. Инструмент, при помощи которого можно изменить прошлое и бороздить просторы, сука, будущего, а они дальше прошлой недели ни разу не выбирались.

— Это штатные испытания, тестовые запуски.

— Тестовый запуск, дядь Петь, это когда вы крысу в завтрашний день засунули и убедились, что у нее мозги от этого не спеклись. Все остальное это, сука, профанация и забивание гвоздей ядерной, сука, боеголовкой.

— Как бы там ни было, у нас есть машина времени, — сказал Петруха. — А значит, мы не можем опоздать.

— Это сегодня она у вас есть, — сказал Виталик. — А завтра какие-нибудь хронопидоры точечным ударом по площадям расхреначат ее к… хренам, и что вы тогда будете делать?

— Между прочим, он прав, — сказал я. — То, что сегодня у нас есть машина времени, совершенно не означает, что и завтра у нас будет машина времени.

— Да мы это прекрасно понимаем, — сказал Петруха. — Но…

— Хоть какой-то план у вас есть?

— Про Горбачева мы думали, — сказал Петруха.

— И что вы про него думали?

— Да ничего хорошего они не думали, разумеется, — сказал Виталик. — Хотят похоронить его где-нибудь в кубанских степях, чтобы, значится, перестройку отменить и Союз сохранить. Типа, двухполярный мир, факторы сдерживания, все такое и ядерной войны точно не будет.

Звучало логично, но, судя по тону, Виталик в эту теорию не верил.

— И что не так? — спросил Петруха.

— То есть, вы и правда верите, что все было устойчиво и зашибись, а потом пришел один человек и развалил все к хренам? — уточнил Виталик.

— Разумеется, все сложнее, — сказал Петруха. — Но если устранить ключевую фигуру, а потом точечно воздействовать на историю в ключевых местах…

— Инерция, дядь Петь, инерция, — сказал Виталик. — Убери ты Горбачева, появится какой-нибудь Пугачев или Рогачев, и родимое пятно у него будет не на лбу, а на затылке, но сделает он все равно то же самое. Ты пытаешься остановить лавину, взрывая у нее на пути противопехотную мину. Но шутка в том, что эта чертова масса снега уже летит вниз, и никуда ты от нее не денешься.

— Виталик предлагает копать глубже, — сказал Петруха.

— И в этом есть смысл, — согласился я.

— Вы оба не понимаете очевидных вещей, — сказал Петруха. — Чем дальше в прошлом будет отстоять событие, в которое мы попытаемся вмешаться, тем выше будет волна изменений, тем глобальнее будут последствия и тем сложнее будет их просчитать. Сложность таких расчетов вырастает на порядок с каждым лишним десятилетием.

— А компьютеры вам на что? — поинтересовался Виталик.

— И какова точность твоих предсказаний?

— Пока небольшая, — согласился Виталик. — Потому что мы говорим про сферическую теоретическую модель в вакууме. Но если вообще ничего не делать, то вообще ничего и не изменится. Или у вас была задача построить машину времени, а потом сидеть рядом с ней и ждать, пока оно все само к хренам рассосется?

— Ну а что ты предлагаешь? — спросил Петруха. — Копать глубже, но насколько глубже? Гитлера в колыбели задушить? Топор Колумбу под компас подложить? Трою разрушить, а Козельск защитить? Или спички неандертальцам подбросить, чтобы они сами научились костры разводить, и посмотреть, что из этого в итоге выйдет?

— Все лучше, чем сидеть и вообще ни хрена, сука, не делать. Если надо Козельск оборонять, давайте будем оборонять.

— Да что нам тот Козельск? — вздохнул Петруха. — Козельск с точки зрения мировой истории — это просто тьфу, плюнуть и растереть, вряд ли он на что-то повлияет. Где он вообще, Козельск этот?

— Да хрен его знает, — сказал Виталик.

— В Калужской области, — машинально сказал я. Что-то в их диалоге, судя по всему, ведущемся не в первый и даже не во второй раз, меня зацепило, но я пока никак не мог понять, что.

— А, дальнее замкадье, — сказал Петруха. — Ну и на кой его оборонять, если он и сейчас стоит?

— Из принципа, — сказал Виталик. — Чтоб неповадно было и все такое. А то чо они?

— Кто они-то?

— Татаро-монголы.

— Что ты мне голову морочишь? — спросил Петруха. — Какие, к черту, татаро-монголы? Ну, допустим, разнесем мы татаро-монголов, и что это нам в итоге даст, кроме очередной славной страницы истории?

— Считать надо, — сказал Виталик.

— Ну вот и считал бы, прежде чем ко взрослым людям с такими предложениями лезть, — сказал Петруха. — Если сможешь доказать, что разгром татаро-монголов поможет нам избежать ядерной войны и при этом не выкинет мир из основной ветки времени, мы их, безусловно, разгромим. Правда, я пока не знаю, как.

— Проще два пулеметных взвода на Калку отправить, — сказал я.

— Ты знаешь, сколько энергии такой переброс стоить будет? — поинтересовался Петруха. — У нас тут битва за каждый грамм на самом-то деле, крысу и ту выбирали чтоб не самая упитанная была, а тут пулеметы… А, ты же все это не всерьез…

— Идея стоящая, между прочим, — сказал Виталик. — Если бы им еще тогда накостыляли, они, может быть, больше бы и не сунулись.

— Ну-ка, помолчите оба, — попросил я. — У меня свербит что-то в голове, но я никак сообразить не могу.

— Всем тихо, Чапай думать будет, — сказал Виталик. — И если серьезно, то ты бы к врачу сходил, что ли. Мало ли, что у тебя там свербит. А вдруг заразное?

Но поскольку Петруха таки заткнулся, и спорить Виталику стало не с кем, со временем фонтан его красноречия тоже иссяк, и я получил долгожданную паузу, чтобы пораскинуть мозгом. Что-то в их перепалке меня задело, что-то в ней нарушало мою картину мира, но я не мог сообразить, что.

О чем там Петруха говорил до Козельска, из-за которого они и сцепились? Гитлер, Колумб, Троя…

— А что там с Троей? — спросил я.

— А что с Троей? Символ несгибаемости и мужества защитников города, — сказал Петруха. — Десять лет древние греки осаждали город, но взять так и не смогли, это все знают.

— Э… — сказал я.

— Что не так?

— А что тогда Шлиман искал? — спросил я.

— Кто?

— Генрих Шлиман. Археолог, который прославился тем, что нашел развалины Трои.

— А чего их искать-то? — спросил Петруха. — Она же до сих пор… Ой, ё… Чапай, ты ж не хочешь сказать…

— Хочу, — сказал я. — Десять лет древние греки осаждали Трою, а потом взяли ее, разграбили и сожгли, как говориться, к хренам. Это все знают.

— Опаньки, — сказал Виталик. — А ты точно ничего не путаешь?

— Выражение «троянский конь» вам о чем-нибудь говорит? — спросил я.

— Ну да, это символ военной хитрости, настолько нелепой и очевидной, что даже смешно, — сказал Петруха. — Типа, внезапно прикинуться мертвым и надеяться, что противник в это поверит.

— То есть?

— Ну, греки сделали вид, что ушли, спрятали корабли в бухте и все такое, а на месте лагеря оставили деревянную лошадь, внутри которой сидели лазутчики. План был в том, что троянцы на радостях затащат эту бандуру в город, а как стемнеет, диверсанты вылезут у нее из… брюха и откроют ворота силам Агамемнона. Но троянцы не купились, и Гектор предложил сжечь статую, что и было проделано вместе с теми, кто сидел внутри. А флот греков накрыли в той самой бухте и пожгли корабли, что и стало финальным аккордом в этом, так сказать, противостоянии.

— В нашей истории все было не так, — сказал я. — План с лошадью сработал, троянцы затащили ее в город и Троя пала. А Гектора убили задолго до этого.

— Вообще-то, Гектор — величайший герой той войны, про него даже фильм сняли с этим, как его, австрийцем в главной роли, — сказал Петруха. — Накачанный такой, что аж смотреть страшно. И кто ж его убил, по-твоему?

— Ахиллес, — сказал я. — Величайший герой той войны. Про него даже фильм сняли с этим красавчиком в главной роли.

— С Томом Крузом, что ли? — спросил Виталик.

— Ну, типа того, — сказал я. Спасибо, что не с Безруковым.

— Впервые слышу, — сказал Петруха. — Ахиллес, говоришь? Нет, не припоминаю.

Глава 57

— Ахиллесова пята? — переспросил профессор Колокольцев. — Нет, никогда не слышал. Но вам не стоит ориентироваться на мое мнение, в конце концов, я физик, а не историк.

— Штука в том, что для того, чтобы об этом слышать, не надо быть историком, — сказал я. — Это общеупотребительное выражение.

— Да? И что же оно означает?

— Уязвимое место, — сказал я.

— Какое странное уязвимое место для величайшего героя Эллады, — заметил Петруха. — И как же так получилось?

— Его мать желала сделать его неуязвимым и в младенчестве окунула его в воды Стикса, которые сделали его кожу непробиваемой для любых видов оружия, — объяснил я. — При этом она держала его за пятку.

— Такие себе спа-процедуры, — сказал Петруха.

— Странная, сука, женщина, — сказал Виталик. — Кто она такая вообще?

— Какая-то богиня чего-то там.

— А два раза она его макнуть не додумалась, к хренам? Сначала за одну ногу подержать, потом за другую? Для большей, так сказать, гарантии?

— Это так не работает, — сказал я. — У любого должно быть уязвимое место, пусть и неочевидное. Иначе получается совсем нечестно.

— А так оно, типа, честно? — уточнил Виталик. — Как кто-то вообще должен додуматься в пятку его бить? И что, вообще, уязвимого в пятке? Там у нормального человека никаких жизненно важных органов нет.

— Как его вообще убили? — поинтересовался Петруха.

— Стрелой, — сказал я.

— В пятку?

— Угу.

— Разумеется, отравленной, — сказал Петруха.

— Благородные, сука, герои с отравленными, сука, стрелами. Наверняка, можно было и другие варианты найти, — сказал Виталик. — Скажем, во время купания он наверняка рот закрытым держал, чтобы воды не наглотаться. Мечом его в глотку, и нет вопросов.

— Или в глаз, — сказал Петруха. — Был у нас в отделе Х один снайпер откуда-то с Дальнего Востока, хвастался, что белку в глаз бил, чтобы шкурку не испортить.

— Кулаком, сука, бил?

— Заточкой из отвертки, — сказал Петруха. — Ерунды не неси. Говорю же, снайпер.

— Значит, получается, что этот Ахиллес убил Гектора, а тот оказался единственным троянцем, у которого были мозги, и за его неимением больше никто не додумался, что тащить здоровенного деревянного, сука, коня в город — это охренительно неудачная идея, — подытожил Виталик. — Дебилы, блин. Что те, что эти. А давайте все в лошадь залезем, авось они ее в город затащат, а мы тогда как прыгнем… Отличный план. Надежный, сука, как швейцарские часы.

— Да наверняка дело было не в лошади, — сказал Петруха. — Скорее всего, греки договорились с кем-то из троянцев, чтобы те им ворота открыли, за деньги и прочие гарантии безопасности. Гектор эти договоренности пресек. Соответственно, нет Гектора, нет и возможности пресечь. А про статую это уже для истории придумали, чтобы этих древних греков не просто неудачниками выставить, но еще и полными придурками. Если, конечно, Чапай ничего не путает.

— Я ничего не путаю, — сказал я. — Я в детстве «Мифы и легенды Древней Греции» чуть ли не до дыр зачитал.

— Всегда, кстати, удивляло, откуда у такой небольшой и в целом мирной страны такая могучая мифология. Куда ни плюнь, боги, чудовища и прочие, сука, герои, и все друг друга мочат без остановки. Компенсация, наверное.

Профессор отодвинул в сторону груду наваленных на его столе бумаг и сделал несколько пометок карандашом в своем блокноте. Несмотря на столь поздний час, мы застали его на рабочем месте, и было похоже, что домой он вообще не собирается.

— Если Чапай ничего не путает, и имеющееся расхождение возникло из-за чьего-то вмешательства в историю, то похоже, те, кто это сделал, сумели выбрать оптимальный момент, получив максимум результата при минимальном воздействии, — сказал он. — Устранив Ахиллеса, возможно, еще в детстве, они обрекли армию Агамемнона на поражение.

— Интересно, как они его устранили, к хренам, — сказал Виталик. — В пятку кололи?

— Думаю, что настоящий Ахиллес все-таки был обычным человеком, — сказал профессор. — И его можно было ликвидировать и менее экзотическим способом.

— Из любви к искусству можно было бы все обставить так, как будто его действительно в пятку убили, — сказал Виталик. — Небольшая отсылка для тех, кто понимает.

— А смысл? — спросил я. — Кому ты будешь делать эту отсылку, если он умер безвестным, и поэтам на него плевать? Мало ли в Греции Ахиллесов?

— Тоже логично, — сказал Виталик.

Петруха покачал головой.

— Все равно не бьется, — сказал он.

— Что именно у тебя не бьется?

— Без малого, все, — сказал он. — Минимальное воздействие, максимум результата, вы говорите? А где он, этот результат? Достаточно глобальное историческое событие было изменено черт знает когда, и если все было именно так, то на выходе мы должны были бы получить совсем другую мировую картину. Город, которому суждено было пасть, устоял. Десятки тысяч людей, которым суждено было умереть в один день, продолжили жить. Ладно, на греческую сторону можно наплевать, там все равно из действительно значимых фигур домой вернулись единицы, и особого счастья это им, как мы знаем, не принесло, но Троя-то уцелела. И что в итоге? Изменились два абзаца в школьных учебниках и вместо одного фильма сняли другой? Вам не кажется, что этого как-то мало? Где геополитические изменения, я вас спрашиваю? Для чего вообще все это было затевать? Неужели для того, чтобы фильмографии нескольким голливудским актерам подправить?

— Резонно, — согласился Виталик. — Думай, Чапай, вспоминай. Чего еще изменилось-то?

— Так сразу и не соображу, — сказал я. — Когда оказываешься в другом времени, о геополитике начинаешь думать в последнюю очередь. Вот, навскидку, как у вас тут дела с Италией обстоят?

— Даже не знаю, что тебе и сказать. Челентано, Сан-Ремо, Папа Римский… Нормально у нас тут с Италией. И причем тут Троя вообще?

— Эней-Основатель, — догадался Виталик. — Был изгнан из Трои по политическим, как я полагаю, мотивам, и вместе со своими людьми организовал новое поселение, на месте которого впоследствии был построен Рим. А у вас как было?

— У нас он просто уцелел при падении города и сделал все то же самое с группой троянских беженцев, — сказал я.

— Историческая инерция, — констатировал профессор Колокольцев. — Обстоятельства изменились, но дальнейшие ключевые события остались на месте.

— Тогда на кой хрен вообще все это надо было затевать? — поинтересовался Виталик.

— Возможно, хронопидоры экспериментируют, — сказал Петруха. — Идут путем проб и ошибок. Тут покачали, тут пошатали, глядишь, и найдут слабое место.

— Это очень опасные эксперименты, и они могут закончиться катастрофой, — сказал профессор.

— Так мы же знаем, что это все по любому именно катастрофой и закончится, — сказал Петруха. — Мы с Чапаем уже видели последствия этой самой катастрофы, и у вас тоже есть хорошие шансы на них посмотреть.

— Не гони коней, дядь Петь, — сказал Виталик. — Может быть, это вообще не те хронопидоры, которых мы знаем. Это вполне может быть какая-нибудь конкурирующая организация, которая тоже пытается избежать катастрофы.

— Вытолкнув нас из основной линии времени? — уточнил Петруха. — Если они ищут развилку где-то там, в античности, они явно хотят избавиться в том числе и от нас.

— Ну, в чем-то их и можно понять, — сказал Виталик. — Мы те еще образцы для подражания, к хренам.

— Строго говоря, нам теперешним ничего не угрожает, — сказал я. — Насколько я разбираюсь в концепции, до хроношторма может существовать практически бесконечное количество ответвлений.

— А потом-то нас отсечет, — сказал Петруха. — Или отсечет, или ядерная война. Такой себе выбор.

— Мы рождены, чтоб ужас сделать былью, — сказал Виталик. — А вы не думаете, что эти античные хронопидоры на самом деле умнее, чем мы о них думаем? Что если они не идут методом проб и ошибок, не действуют вслепую, а четко знают, что делают? Может быть, изменения, которые они внесли, на первый взгляд и неочевидны, но критически важны, и именно такого эффекта они и добивались?

— И как они могли все это просчитать? — скептически вопросил Петруха.

— Так на компьютерах же, дядь Петь, — вздохнул Виталик. — Прогресс не стоит на месте. Они-то из будущего, у них там такие вычислительные мощности должны быть, какие нам, сука, и не снились. Они, может, за секунды могут рассчитывать то, на что у нас тут месяцы уходят. Вынужден признать, что по этой части они нас вчистую переигрывают.

— Это только теория, — напомнил Петруха.

— А это все, что мы можем сделать, сидя на месте ровно, — сказал Виталик. — Теории строить.

— Виталик прав, — сказал я. — Есть только один способ выяснить все наверняка.

— И какой же?

— Нужно посмотреть на все это собственными глазами, — сказал я.

— На что именно?

— На это вот все, — сказал я. — Поскольку мы не знаем, в какой именно момент они устранили Ахиллеса, надо глянуть на Гектора и понаблюдать за тем, как Троя устояла. Возможно, оттуда будет видно и зачем.

— И как ты это себе представляешь, Чапай? — спросил Петруха. — Отправить туда агента?

— Ну да. Это возможно чисто технически, проф?

— Примерно тысяча двести лет до нашей эры, — задумчиво сказал профессор. — Да, чисто технически это возможно.

— Только вот там война, — напомнил Петруха. — Где десятки тысяч людей убивают друг друга на протяжении десятка лет, и где любой наш агент, выросший в чуточку более цивилизованные времена, и пары часов не протянет.

— Я протяну, — сказал я.

— Не сомневаюсь, — сказал Петруха. — Ты наверняка протянешь. А как у тебя с древнегреческим?

Я пожал плечами.

— Выучу, делов-то. Не думаю, что он очень сложный, по крайней мере, на разговорном уровне. Мне там поэмы писать без надобности, знаешь ли, и поражать своим красноречием я никого не собираюсь.

— Ты и на грека-то не похож. Слишком бледный.

— Схожу пару раз в солярий, — сказал я.

— Чапай дело говорит, — сказал Виталик. — Я бы вместе с тобой пошел, но они меня не пустят.

— Ты слишком тяжелый, — машинально сказал Петруха. — И вообще, двоим там делать нечего. Если цель миссии — только посмотреть… А с другой стороны, ну вот ты там высадился, Чапай. Ахиллеса нет, Гектор гоняет ахейцев в хвост и гриву, и все идет так, как написано в наших учебниках истории. То есть, по сравнению с тем, что мы знаем сейчас, ничего принципиально нового. И что ты тогда будешь делать?

— Убью Гектора, возьму Трою, — сказал я. — И посмотрю на тех, кто попытается мне помешать.

— Еще один великолепный план, надёжный, как швейцарские часы, — сказал Петруха. — Думаешь, сумеешь спровоцировать тех хронопидоров, которые топят за троянцев?

— Если для них важно, чтобы город уцелел, они наверняка вмешаются, — сказал я. — И я попытаюсь кого-нибудь из них разговорить.

— А если не вмешаются?

— Тогда мы вернемся к тому статусу-кво, который сохранился в моей памяти.

— От всего этого попахивает авантюрой, — сказал Виталик. — Мне нравится, черт побери.

— А вы что скажете, проф?

Колокольцев покачал головой.

— Молодые люди, я отвечаю только за техническую сторону вопроса, — сказал он. — Стратегические решения принимать вам.

— Тебе не нравится этот план, да? — спросил я у Петрухи.

— Все слишком расплывчато и слишком рискованно, — сказал он.

— Согласен, но давай подойдем к этой задаче с другой стороны. Другой план у тебя есть? И если нет, то успеешь ли ты его придумать прежде, чем все мы сгинем в горниле ядерной войны?

— Ну, если ты так ставишь вопрос, то давай пробовать, Чапай, — сказал он. — Но если тебе там какой-нибудь античный герой башку оторвет, не приходи ко мне жаловаться. Я скажу, что так оно и было.

— Договорились, — сказал я.

* * *

Несмотря на поздний час, профессор приступил к работе незамедлительно. Первым делом он велел мне раздеться и взвесил меня на весах, показывающих результат с точностью до сотых долей грамма. Затем измерил мой рост и всяческие объемы, поинтересовался, сколько пломб у меня в зубах, и сообщил, что как только на работу придут его ассистенты, мне нужно будет сделать рентгеновский снимок всего организма. Я терпеливо позволил ему совершить надо мной все эти манипуляции. Должно быть, оно ему действительно нужно.

Виталик попрощался со всеми и отчалил домой, а Петруха — нет. Он дождался конца исследований, а потом проводил меня в жилые помещения, оборудованные при лаборатории. Ничего особенного, конечно, кровати, стол, пара стульев, несколько тумбочек. В принципе, нормально, вещей-то у меня все равно особо не было.

Только то, что на мне.

— Не против пока здесь перекантоваться? Может, у профа к тебе еще какие вопросы возникнут.

— Нормально, — сказал я.

Это даже хорошо, что вопрос с жильем решился так просто. Идти-то мне в этом девяносто девятом все равно было некуда, и все мои знакомые, так или иначе, были здесь.

За одним исключением, но об этом исключении я старался и вовсе не думать. Нет никакого смысла пытаться найти Ирину, учитывая, что мне все равно скоро отбывать, и черт его знает, когда я вернусь в следующий раз.

И вернусь ли вообще.

Древняя Греция для нашего современника была достаточно опасным местом и без самой кровавой войны того периода, на которую я собирался попасть. Ясное дело, что если бы мы отправили туда какого-нибудь ботаника, со знанием древнегреческого и тех реалий, у него, наверное, было бы больше шансов заметить несоответствия, однако сколько бы прожил тот ботаник на поле битвы, где шлемоблещущие и щитобряцающие герои Эллады убивают друг друга в оптовых количествах?

Откровенно говоря, я сам не испытывал и половину той уверенности, которую пытался демонстрировать окружающим. На моей стороне была статистика — до сих пор мне удавалось выживать в любых ситуациях, которые подбрасывала мне злодейка-судьба, но у всего в этом мире есть свойство заканчиваться, и хэппи-энд мне, к сожалению, никто не гарантировал.

Я был неплохим рукопашником, и в нечестном бою (в честных боях я предпочитаю не участвовать, на люберецких улицах и пустырях, где я получал свои первые уроки, весьма прохладно относились к правилам маркиза Куинсберри) мог бы уработать до десятка среднеподготовленных чуваков, но боюсь, что для войн античности этого может оказаться недостаточно.

Древние греки были весьма воинственными ребятами, и кололи друг друга холодной бронзой почем зря. Надо бы раздобыть где-нибудь что-нибудь похожее на ископаемый меч и как-нибудь с ним потренироваться. Ну просто хотя бы для того, чтобы понимать, что там к чему.

— Мне нужен меч, — заявил я Петрухе, заваливаясь на кровать.

— Лимит по весу, — сказал Петруха. — С собой ты его не унесешь.

— Непохоже, чтобы у ребят из будущего был какой-то лимит, — заметил я. — Они с полной снарягой сюда приходят.

— Прогресс, как заметил наш общий юный друг, не стоит на месте, — сказал Петруха. — Возможно, у них там в будущем какие-то другие источники энергии, и каждый темпоральный прыжок не грозит половину Москвы без света оставить.

— Меч мне все равно нужен. Для тренировки. Чтоб хотя бы баланс почувствовать и все такое во избежание неприятных сюрпризов на месте.

— Еще недавно ты грозился сразить Гектора, величайшего героя той войны.

— Уверен, что даже Гектор не обходился без тренировок, — сказал я.

Петруха растянулся на соседней кровати и не было похоже, что он куда-то собирается.

— Ты хоть понимаешь, куда ты лезешь, Чапай?

— Если не я, то кто? — спросил я. — Ты-то как? Как бизнес, как вообще?

— За пять с лишним лет моего отсутствия бизнес накрылся медным тазом, — сообщил Петруха. — Что-то просто загнулось, что-то деловые партнеры себе отжали. Я, конечно, мог бы с них спросить, но что-то настроение для разборок неподходящее.

— Бывает, — посочувствовал я.

— Да и черт бы с ним, все равно у меня к этому душа не лежала.

Глава 58

Семен был невысок и скорее округл, чем коренаст. Он носил синий спортивный костюм и маленькие круглые очки в желтой оправе, а волосы с его макушки аккуратно сползли на подбородок. Он выглядел одним из самых безобидных людей, с которыми я когда-либо встречался, и, по утверждению Петрухи, был специалистом по историческому холодному оружию.

— В прихожей у меня тесновато, — извиняющимся тоном сказал он. — Так что проходите сразу в комнату. Можно не разуваться.

Холостяцкая берлога специалиста по историческому холодному оружию отличалась от обычной холостяцкой берлоги только несколькими десятками единиц этого самого холодного оружия, которые были развешены на стенах.

Ну, мечи и мечи, если вы понимаете, о чем я. Принцип у них всегда одинаковый — за один конец держишься, другим тычешь во врага.

Впрочем, здесь были не только мечи. Кинжалы, палицы, какие-то хреновины с цепями и шипами, пара длинных деревянных палок с заостренными наконечниками…

— Семен, Василий, — представил нас Петруха.

Мы кивнули друг другу и обменялись рукопожатием. Ладонь у Семена оказалась неожиданно крепкой, сильной и мозолистой. Видимо, он не просто любуется на все эти железки, а иногда еще и снимает их со стены.

— Так есть у тебя что-нибудь похожее на то, о чем я спрашивал? — поинтересовался Петруха.

— Разумеется, — сказал Семен и снял со стены полоску довольного тусклого металла около восьмидесяти сантиметров длиной и слегка изогнутую. — Это махайра, и если вы собираетесь пошутить про то, что это название произошло от слова «махать», то у вас есть на это двадцать секунд.

— Новодел, да? — спросил я.

— Разумеется, — сказал Семен. — Я разместил этот заказ у самого плохого кузнеца, которого только смог найти по объявлению, и все равно в античные времена этот меч стоил бы целое состояние. Скажем, за ту же сумму можно было бы купить боевую трирему вместе с гребцами. Все дело в железе, железные мечи стоили очень дорого, и владели ими только богатые и прославленные воины. Простые воины обходились мечами из бронзы, куда более распространённой и дешевой.

— Можно?

— Конечно, — он вручил мне махайру, и я сделал пару пробных взмахов. Никакого ощущения от того, что я держу в руках настоящее оружие, у меня не возникло. Все равно, что куском арматуры… махать.

— Тяжеловат на конце.

— Строго говоря, махайра — это оружие всадника, — сказал Семен. — Пешие воины пользовались ксифосами, которые имеют чуточку другую форму и строение рукояти, или кописами — короткими прямыми мечами, больше похожими на кинжалы. Но их реплик у меня нет, а оригиналы доступны в музеях. Э… Могу я полюбопытствовать, с чем связан ваш интерес к античному холодному оружию?

— Кино хотим снимать, — сказал я.

— Историческое?

— Скорее, любовное, но на историческом фоне, — сказал я, чтобы сразу отбить у него интерес к съемкам. А то еще начнет консультантом напрашиваться. — Я могу взять эту штуку на время, чтобы нашим декораторам показать?

— Конечно, — сказал Семен. — А какой именно исторический период должен стать фоном?

— Древняя Греция, — сказал я. — Античность, вот это вот все.

— Это довольно продолжительный период, и на его протяжении было множество войн, — сказал Семен. — Однако, я хочу вас предупредить, что греки в принципе мечи не очень любили. В битве они предпочитали использовать тяжелые копья, а мечи использовали, когда у них оставались свободные руки, а враг уже был слишком близко. Если же требовалось утихомирить бунтующих рабов, то они и вовсе использовали дубинки. У рабов-то оружия, как правило, вообще не было.

— Ясно, понятно, — сказал я. — Ну, с копьями, я думаю, будет попроще, вряд ли зрители античное копье от какого-нибудь другого копья отличат.

— Тем не менее, такие отличия были, — сказал Семен. — И человек, мало-мальски разбирающийся в теме сразу увидит несоответствие эпохе.

— Люди, мало-мальски разбирающиеся в теме, такие фильмы не смотрят, — сказал я. — Вряд ли их очень много, и они совершенно точно не являются нашей целевой аудиторией.

— Пипл схавает, да? — уточнил Семен. — Какой смысл делать, как надо, если можно сделать как попало, а разницу все равно заметят только несколько человек, мнением которых можно пренебречь? Копья не из той эпохи, пистолеты не из той эпохи, доспехи не из той эпохи, а какая разница, это же все очень давно было, кто помнит, кому во всем этом разбираться нужно?

— У нас бюджет ограниченный, — сказал я.

— Как будто только в вас дело, — сказал Семен. — В Голливуде бюджеты огромные, а лепят они такую же ерунду, прости Господи. Вы пистолеты в «Титанике» хорошо рассмотрели?

— Я, признаться, и самого «Титаника» не видел, — сказал я.

— Я тоже, — сказал Петруха. — В командировке был.

— Как будто Кэмерон не мог позволить себе нормального консультанта по оружию, — продолжал Семен. — Мог, конечно же. И там дело ведь даже не в деньгах, я уверен, что нашлись бы люди, которые и бесплатно ему все рассказали. Просто у него такое же отношение, как и у вас. Пистолет и пистолет, кто будет разбираться, в каком году его выпустили…

— Я «Титаник» не смотрел, — повторил я. — Но фильм ведь не о пистолетах.

— То есть, на декорации можно вообще наплевать? — уточнил Семен. — Условный корабль потонул где-то в море, да? Ценность художественного высказывания вообще не зависит от внимания к историческим деталям? На достоверность можно просто наплевать? Отвалите от нас с вашими копьями и пистолетами, у нас тут история про неземную любовь и холодную воду? Так вы на это смотрите? А ничего, что они на той двери спокойно и вдвоем бы поместились, и Ди Каприо не было никакой нужды так долго и театрально тонуть? Нам так нужна драма, что мы готовы даже из пальца ее высосать?

Распалившись, Семен принялся отчаянно жестикулировать, и я порадовался, что меч был у меня в руках, а не у него. А то бы кто-нибудь непременно пострадал.

Скорее всего, он сам бы и пострадал, потому что у меня же рефлексы, с которыми я не всегда могу совладать.

— Кто у вас там меч таскать-то будет? Главный лирический герой, наверное? Знаете, а лучше дайте ему винтовку. Трехлинейку. Тоже ведь историческое оружие. И связку гранат.

— Это уже постмодернизм какой-то получится, — сказал я.

— Вы так говорите, как будто вас это не устраивает. Свежее прочтение, новый взгляд! Геракл нашпиговывает Лернейскую Гидру свинцом! Геракл хреначит по Немейскому Льву из гранатомета! Геракл очищает Авгиевы конюшни напалмом!

— Да там вообще не про Геракла, — сказал я.

— А какая разница? Геракл же античный герой? Пусть будет Геракл! А на главную роль возьмите непременно Машкова, он даже на грека немного похож, черноволосый такой, хотя это и неважно. А то, что он телосложения отнюдь не атлетического, так это вообще ерунда, у вас же свежее прочтение и новый взгляд! Геракл был хлюпиком и убивал всех из гранатомёта! Вы же такими мелочами головы себе не забиваете, вам история важна! А дальше я вам предлагаю типажи отменить, потому что кому они нужны, эти типажи? Актеров можно брать всех подряд, главное, чтобы талантливые были. Пусть русских князей и польских крестьян негры какие-нибудь играют, а Мартина Лютера Кинга — Аль Пачино! Пусть Цезарь будет японцем, а Клеопатра — татаро-монголкой, и боевые носороги на заднем плане! И взрывающийся вертолет!

— А вертолет-то зачем? — поинтересовался Петруха.

— Для большей зрелищности! Взрывающийся вертолет — это красиво и эффектно, не так ли?

— Наверное. Но мы не про это.

— Ах да, у вас же бюджет ограничен, — сказал Семен. — Носорога тогда взорвите, наверняка это дешевле.

— Да мы вообще не собираемся никого взрывать, — сказал Петруха. — У нас все будет тонко и лирично. С махайрами, но без копий, чтобы не накосячить.

— Я бы даже сказал, грустно и сентиментально, — поддакнул я. — Меч-то забрать можно?

Семен махнул рукой.

— Берите, конечно, — сказал он. — Что-то я разошёлся немного, видимо, накипело. По совокупности. Не принимайте все сказанное на свой счет, это не лично к вам претензии, это вообще.

— Да мы понимаем, — сказал Петруха. — Мы вообще не обижаемся. Мы привыкли.

— Как кино-то будет называться? — спросил Семен. — Хотя бы рабочее название уже придумали?

— «Троя. Любовь в осаде», — сказал Петруха.

— Дурацкое название.

* * *

Петруха припарковал свой «БМВ» напротив проходной бывшего оборонного завода, на территории которого располагалась лаборатория профессора Колокольцева с действующей машиной времени внутри. Мы вылезли из машины, и я потянул с заднего сиденья длинный сверток с мечом.

— Нас с этим туда вообще пустят?

— Почему бы нет? — спросил Петруха. — Даже если на мгновение предположить, что всем не все равно, так это давно уже не оружие, а так, забавный сувенир.

Я представил, как буду таким вот сувениром рубить какого-нибудь троянца, и меня это совершенно не позабавило. Мир, конечно же, надо было спасать, и кроме меня, конечно же, делать это было некому, но идея лезть в чужую войну и принимать участие в активных боевых действиях никогда не казалась мне особенно привлекательной.

Но Троя сама себя не возьмет, и похоже, что без меня древние греки никак не справятся.

Погруженный в эти невеселые думы, я дошел до самой проходной и только занося ногу над первой из одиннадцати ступенек крыльца заметил Ирину. Да и то в самый последний момент, пришлось даже экстренно притормозить, чтобы с ней не столкнуться.

— Ну, привет, Василий, — сказала она.

— Привет, — сказал я.

— Здравствуй, Петр.

— Привет, — буркнул Петруха. — Я вас, пожалуй, оставлю. Приятно было повидаться.

И он трусливо сбежал на условно закрытую от простых смертных территорию, предъявив свой временный пропуск охране.

А ведь он меня, скорее всего, и сдал. Не случайно же она тут оказалась…

— Давно вернулся?

— Пару дней, — сказал я.

— И даже не позвонил?

— Я… э… не хотел мешать.

— Мешать чему?

— Шесть лет прошло, — сказал я.

— Спасибо, я в курсе.

— Я думал, у тебя тут другая жизнь, все такое. Не хотел вмешиваться и все запутывать.

— Очень благородно с твоей стороны, — сказала она. — Ну как, удалось спасти мир?

— Не совсем, — сказал я. — Но мы в процессе. Мы, так сказать, над этим работаем.

— А что в свертке?

— Вот, — я убрал тонкий слой упаковочной бумаги и показал Ирине содержимое.

— И зачем тебе понадобился акинак?

— Это не акинак, — сказал я. — Это махайра. Версия ксифоса для всадников.

— И где же твоя лошадь, Василий?

— За углом припарковал, там трава сочнее.

Она вздохнула.

— Судя по тому, что сказал мне Петр, вы снова собираетесь влезть в очередную авантюру. Точнее, ты.

— А что именно он тебе сказал?

— Что ты здесь, но ненадолго, и готовишься к новому путешествию, и неизвестно, сколько времени оно займет, поэтому мне лучше выкинуть тебя из головы, никогда не видеть и постараться забыть.

— На самом деле, это хороший совет, — сказал я, хотя все мое естество восставало против этих слов. На этот раз путешествие во времени должно было быть контролируемым, и профессор обещал, что сможет вернуть меня в тот же день, и никаких шестилетних пауз больше не планировалось, но… Аппаратура была новой, методика — почти неизученной, и вообще не факт, что в античные времена мне какой-нибудь отравленный дротик в спину не прилетит.

— Наверное, — сказала Ирина. — Проблема в том, что я уже пыталась ему следовать, и у меня не получилось. Первое время я ждала твоего возвращения, чуть ли не в окно все время смотрела, хотя и понимала, что это выглядит нелепо. Потом, когда прошли годы, я попыталась тебя забыть, выкинуть из головы и, как ты любишь говорить, вот это вот все. Но ты все еще там, Василий.

— У меня схожая проблема, — признался я. — И я не знаю, что нам со всем этим делать.

— Когда ты отбываешь?

— Через пару недель, — сказал я. — Надо еще древнегреческий немного подтянуть.

— О, — сказала она. — Какой именно? Классический, архаический, микенский, постмикенский, эллинистический?

— Не знал, что их так много, — сказал я. — Смотрю, ты в этом разбираешься.

— Я иняз заканчивала, — сказала она. — И потом еще греческий дополнительно изучала, просто потому что он мне нравится. Он красивый. А тебе это зачем? Вы же какие-то будущие проблемы пытаетесь исправить, а не прошлые.

— Как выяснилось, некоторые проблемы будущего могут уходить корнями в античность, — сказал я.

— Кому ты собираешься настучать по голове на этот раз?

— Никому. Мне только посмотреть и просто спросить.

— А меч тебе тогда зачем?

— Для страховки, — сказал я. — Ну, и чтобы отвечали более охотно.

— Ты ничуть не изменился, — сказала она.

— Так для меня меньше недели прошло, — сказал я.

Она, можно сказать, тоже почти не изменилась. Волосы стали длиннее и чуточку другого оттенка, в уголках глаз залегли небольшие морщинки, и…

Да пошло оно все.

Я сунул махайру под мышку и взял Ирину за руки. Она не сопротивлялась, даже более чем.

— Поехали ко мне, — сказала она спустя несколько восхитительных минут.

— Поехали, — сказал я. — Где тут автобусная остановка?

— А я думала, ты свистнешь, и к тебе прискачет твоя лошадь. Это было бы романтично…

— Автобусы тоже могут быть романтичными, — сказал я.

— Жаль, что мы этого никогда не узнаем, — сказала она, пальцем стирая свою губную помаду с моего лица. — Вообще-то, я на машине. Если очень попросишь, могу пустить за руль.

— Боюсь, у меня права просрочены, — сказал я.

— Тогда я поведу, — согласилась она. — Поехали со мной, парнишка. Я испеку тебе печенек, покажу свою коллекцию моделей самолетов и научу древнегреческому.

* * *

Древнегреческий давался мне легко.

То ли дело было в моем неожиданно прорезавшемся таланте к изучению языков, то ли в хорошем учителе, но дело двигалось куда быстрее, чем я ожидал.

Конечно, я не смог бы сложить поэму или сочинить оду, но поздороваться, попрощаться и поддержать разговор о погоде был способен уже к вечеру следующего дня.

Ирина сообщила мне, что древнегреческий со временем перерос в среднегреческий, который развился в современный греческий язык, и хотя отличия в них, несомненно, есть, они не настолько огромны, чтобы сегодняшний грек не смог бы худо-бедно понимать язык своих грозных предков.

Разумеется, Ирина спросила, зачем мне все это нужно, и, разумеется, я рассказал ей правду.

— Значит, Троя была разрушена? В твоей реальности?

— Да, — сказал я.

— Это грустно, — сказала она. — А Елена?

— Вернулась к Менелаю.

— Это после всего?

— Ну, вряд ли это принесло им обоим счастье, — сказал я. — Насколько я помню, почти все эти победители своего личного хэппи-энда так и не дождались. Разве что Одиссей, да и тому по возвращении домой пришлось устроить настоящую бойню, прежде чем все наладилось. Избиение женихов или что-то вроде того.

— Это еще более грустно, — сказала она. — Ты собираешься восстановить историческую справедливость? Или историческую несправедливость, потому что наш вариант мне нравится больше.

— Не знаю, — сказал я. — Сначала надо посмотреть, как оно вообще так получилось, а главное — зачем и каким гадам это было выгодно.

— А потом ты разрушишь Трою?

— Как ты это себе представляешь? — поинтересовался я, пытаясь уйти от прямого ответа. — Я ведь всего лишь физрук.

Если у меня все получится, то, скорее всего, Ирина в принципе не вспомнит, что когда-то все было не так. Или вспомнит, потому что я на нее воздействовал и вовлек ее в окружающий меня хаос?

А Петруха с Виталиком и профессором? Если история изменится, смогут ли они вспомнить, зачем вообще меня отправляли в прошлое? И смогут ли они вообще это сделать, если поток времени вернётся в правильное русло?

Слишком много парадоксов для меня одного.

Я чувствовал себя слоном даже не в посудной лавке, а в музее китайского фарфора династии Мин, где каждая чашечка стоила больше, чем обычный советский физрук сможет заработать за десять лет. Одно неаккуратное движение, и…

Мне кажется, я начал понимать, почему Петруха с профессором ничего не предпринимали до моего возвращения, чем неимоверно бесили Виталика.

Но тем, кто боится перемен, вообще нечего делать в темпоральном бизнесе.

Глава 59

Диомед хлопнул меня по плечу. Рука у царя была тяжелая, но оно и неудивительно, ведь местные вожди, в отличие от наших, не чурались замарать руки в крови, и зачастую их можно было встретить на самых опасных участках битвы. Судя по слегка согнутому и изрядно порубленному щиту Диомеда, он как раз недавно побывал на одном из таких.

— Ты славно бился, Ахиллес, — сказал он. Его древнегреческий немного отличался от того древнегреческого, который я изучал, но больше половины слов было понятно, а остальное я добирал из контекста. — Ты, должно быть, великий воин, так почему же раньше я о тебе ничего не слышал?

— Я прибыл издалека, — сказал я.

И моя слава меня не опередила. Этого я не сказал, потому что не настолько хорошо владел древнегреческим.

— Но почему же ты одет так странно?

Ну да, великим воинам положены доспехи от-кутюр. Как можешь называться ты великим, если ты не шлемоблещущий? Но ничего другого мне не выдали, а мысль о том, что можно разжиться трофейными доспехами я почему-то всерьез не рассматривал. Это слишком уж смахивало на мародерство.

— Мой корабль утонул, — объяснил я. — Вся команда погибла, выжил только я один.

Логично же, что мне пришлось скинуть все железки, чтобы не пойти на дно вместе с кораблем? Приплыл издалека, откуда-нибудь из Гипербореи, корабль утонул вместе со всеми людьми, доспехами и оружием, положенными мне по статусу. История с кораблекрушением вообще много что объясняла. Например, тот факт, что меня тут никто не знает.

— Пойдем ко мне в шатер, Ахиллес, — сказал Диомед. — Подберем тебе что-нибудь более подобающее герою войны.

* * *

Пока я учил древнегреческий, наслаждался обществом Ирины и размахивал мечом в большой комнате ее двухкомнатной квартиры, команда профессора Колокольцева работала в поте лица, определяя время и место, куда меня надо было отправить.

Поскольку в этой реальности Троя выстояла, а уцелевшие развалины древней крепости были охраняемым памятником культуры и популярным туристическим местом, с пространственными координатами проблем не возникло.

Но вот временные рамки находились под вопросом. Осада случилась слишком уж давно, историки сходились на том, что произошло это на рубеже двенадцатого-тринадцатого веков до нашей эры, но документов с указанием точных дат, как вы понимаете, не сохранилось. В моем мире официальным годом окончания войны считался одна тысяча сто восемьдесят четвертый (до нашей эры, разумеется), но тут стоило помнить, что в моем мире война закончилась совсем по-другому. Значит, могли отличаться и даты.

Профессор отправил в прошлое несколько разведывательных зондов. Год окончания войны ему установить не удалось, но третья попытка оказалась успешной и показала, что в одна тысяча сто восемьдесят пятом году греческое войско еще (или уже) стояло под стенами Илиона.

Вот куда-то туда я и должен был попасть.

И тогда.

Посылать четвертый разведывательный зонд, чтобы определить, когда закончилась осада, профессор отказался. Слишком дорого, сказал он, слишком много энергии требуется для каждого перехода.

Он вообще бился за каждый грамм, настаивал, что я должен отправиться в прошлое без одежды, и, тем более, без оружия, и даже как-то раз поинтересовался, не могу ли я сесть на диету и скинуть пару килограммов.

— А вот у потомков наших таких проблем нет, — заметил присутствовавший в тот момент в лаборатории Петруха. Впрочем, он постоянно торчал где-то поблизости и ночевал там же. Семьи у него не было, бизнес накрылся медным тазом, и хотя деньги на счетах оставались (по большей части в иностранных банках, потому что отечественным банкам Петруха не особенно доверял), и он мог бы позволить себе любое жилье, но предпочитал жить здесь. Просто потому что идти ему было некуда. — Хронопидоры постоянно валятся к нам с полным комплектом снаряжения и кучей запасных магазинов.

— Они же приходят из будущего, Петр, — сказал ему профессор. — Наверняка в будущем они обладают куда более совершенным оборудованием, чем мы, и, возможно, какими-то альтернативными источниками энергии. Или просто пользуются поддержкой государства. Мы же только делаем первые шаги, процессы не отлажены, и оплачиваем мы все сами, а спонсорские карманы, как ты и сам понимаешь, далеко не бездонны.

— Надо работать с тем, что есть, — согласился я. — Хотя идея отправиться на величайшую войну того времени даже без трусов несколько смущает и меня самого.

— Ахейцы трусов не носили, — заявил Виталик. — И вообще, не вижу в этом большой, сука, проблемы. Терминатор вон тоже в прошлое голым и без оружия отправился, и помешало ему отнюдь не отсутствие трусов. А оружием как-нибудь разживешься. Зайдешь в древнегреческую таверну, найдешь там какого-нибудь гоплита и скажешь, что тебе нужен его гоплон, дори и колесница. Ты же в Люберцах вырос, Чапай, на месте сориентируешься.

— Так что насчет диеты? — поинтересовался профессор.

— Я постараюсь, — пообещал я.

— Можно ногу ему отрубить, — задумчиво сказал Виталик. — Для снижения общей массы, к хренам. Сколько человеческая нога весит?

— А как он там без ноги? — поинтересовался Петруха.

— Да это ж — Чапай, что ему нога. Пусть в кавалеристы запишется, например. А как вернется, мы ему ее обратно пришьем. Он же быстро вернется, профессор?

— Теоретически — где-то через час после того, как отбудет, — сказал профессор.

Ну, слава богу, хотя бы на этот раз я несколько лет не потеряю. Если в процессе ничего не обломается, конечно.

Но все же у меня немного отлегло.

— А сколько времени у меня будет на месте? — спросил я.

— Точный срок я предсказать не берусь, все зависит от множества факторов, — сказал профессор Колокольцев. — Полагаю, что около недели, плюс-минус несколько часов. На удержание вас в прошлом потребуется вся доступная нам энергия, мы тут даже чайник лишний раз включить не сможем, и по истечении названного мной срока ее количество начнет расти по экспоненте.

— Неделя — это нормально, — сказал Виталик. — Я в Чапая верю, он сумеет за неделю Трою взять. А то, что греки и за десять лет не смогли, так это они, сука, просто неудачники.

— Я хотел бы напомнить вам, товарищи, что взятие Трои не является основной задачей этой миссии, — сказал профессор. — Для начала нам стоит хотя бы понять, почему произошла эта развилка…

— И каким хронопидорам это выгодно, — добавил Петруха.

— Если это осторожные хронопидоры, они могут действовать скрытно и Чапаю на глаза просто не попадутся, — заметил Виталик.

— Значит, надо сделать так, чтобы попались, — сказал Петруха. — Спровоцировать их на открытое выступление.

— Как?

— Устранив ключевую фигуру их стратегического замысла, — сказал Петруха. — Ключевая фигура их стратегического замысла — это Гектор. Надо ликвидировать Гектора и посмотреть, как они засуетятся. Знаешь, что бывает, если камень, давно лежащий на одном месте, взять и перевернуть? Из-под него сразу всякие жучки-червячки начинают расползаться. Или если свет на кухне включить, чтобы все тараканы разбежались. Такая вот аналогия.

— А если они и после этого не засуетятся, к хренам?

— Ну, тогда я не знаю, — сказал Петруха. — Тогда только Трою брать.

— Допустим, они и тогда не проявятся.

— Проявятся, — сказал Петруха. — Должны проявиться, иначе зачем им вообще все это было устраивать?

— А если нет?

— Тогда мы просто вернем историю в ее прежнее русло, — сказал Петруха. — Я бы сказал, что хуже от этого точно не станет, но черт его знает же, как оно на самом деле обернется. Поэтому будем надеяться, что хронопидоры все-таки дадут о себе знать, и Чапай сможет разобраться, зачем они все это устроили.

— Мне, в целом, весьма импонирует ваша уверенность, что я сумею организовать падение города за неделю, — заметил я. — Сто тысяч греков с этим делом десять лет справиться не могли.

— Да что нам те греки? — вопросил Петруха. — Наш план строится на главном допущении, что физрук — личность уникальная и любая задача ему по плечу. Если в это не верить, тогда, наверное, и начинать ничего не стоило.

* * *

Шатер у Диомеда оказался поистине царский, по площади больше, чем моя прежняя малогабаритная однушка в Люберцах. Там было обустроено несколько лежанок, стоял стол с наваленными на него фруктами и, что называется, холодными закусками (к этому времени весьма обветренными), несколько амфор с вином и больших кувшинов с водой, а у дальней от входа стены была навалена целая гора доспехов и оружия.

Наверное, трофейные. Снятые с поверженных или плененных врагов. Неважно, царь ты или не царь, о прибыли все равно думать нужно.

Диомед разогнал слуг, поставил у входа в шатер свой тяжелый щит, бросил на землю копье и меч.

— Проходи, располагайся, пользуйся моим гостеприимством, — сказал он.

Я прошел и плюхнулся на походный крафтовый стул. Не могу сказать, что он был очень удобный, но не хуже, чем из «Икеи».

Диомид снял поцарапанный нагрудник и пропитанную потом рубаху, которая была под ним, и оказалось, что сложения он вполне атлетического, хоть сейчас фреску с него пиши. Работа на свежем воздухе, постоянные физические упражнения… Те, кто жил до нашей эры, вполне умудрялись обходиться без фитнеса.

Скинув тяжелые боевые сандалии, Диомед босиком прошлепал к столу, откупорил амфору, разлил по кубкам вино, изрядно разбавив его водой. Один из кубков царь поднес мне, из второго сделал большой глоток, видно, давая мне понять, что вино не отравлено.

— В твоем чудесном спасении при кораблекрушении и появлении здесь я вижу благое знамение, Ахиллес, — сказал он. — Не иначе, как сами олимпийцы послали тебя к нам на помощь. Девять с лишним лет мы стоим под несокрушимыми стенами Илиона и не можем пробиться в город.

Суеверные люди склонны находить знамения в любых мелочах. Туча закрыла Солнце — знамение, птичка нагадила на шлем — знамение, встретил по дороге женщину с пустыми ведрами — знамение, увидел на поле боя незнакомое лицо — тоже знамение.

Станешь тут суеверным, если уже почти десять лет бьешься в врагом на одном и том же месте, а результат от тебя так же далек, как и в день высадки.

— Я всего лишь солдат, — сказал я.

— Все мы здесь всего лишь солдаты, — сказал Диомед. — Цари, пастухи, крестьяне. Все мы были бы рады вернуться к нашим прежним занятиям, к нашим женам и семьям, к нашим пастбищам и домам, но не можем этого сделать, пока Илион стоит.

— Илион должен быть разрушен, — пробормотал я.

— Должен, — подхватил Диомед. — Сейчас уже неважно, из-за чего началась эта война. Мы пробыли здесь слишком долго и потеряли слишком много, чтобы вернуться в Элладу ни с чем. Мы не можем отступить.

Судя по тону, он убеждал в этом отнюдь не меня. Пораженческие настроения не просто проникли в греческий лагерь, они успели в нем укрепиться. Наверняка разговоры о том, что пора уже заканчивать всю эту бодягу, грузиться на корабли и плыть домой, к постаревшим женам и повзрослевшим детям, ходят не только в шатрах вождей. Люди устали.

Война — это довольно утомительное занятие, особенно когда в обозримом будущем не видно конца.

— Порой мне кажется, что боги отвернули от нас свои лики, — сказал Диомед.

Ну да, и дело, конечно, не в бездарном командовании, сложном рельефе, который вы за десять лет так и не научились использовать, затрудненной логистике и усталости личного состава. Дело в том, что боги отвернули от вас свои лики, а против этого не попрешь. Не будешь же штурмовать город, когда твой бог повернулся к тебе затылком.

Всего этого я Диомеду говорить, разумеется, не стал.

— Ты просто так думаешь или действительно видел богов на поле боя? — уточнил я, тщательно подбирая слова. Если верить Гомеру, то здесь отметился практически весь местный пантеон, исключая только нескольких старших богов. Гомеру, конечно, верить не стоит, он ведь больше поэт, чем историк, но чем черт не шутит? Вдруг те, кто стоит за исторической победой троянцев, открыто вмешивались в ход войны, используя какую-нибудь силовую броню, лазерные мечи и прочие прибамбасы из далекого будущего?

Хотя это тоже не самый разумный ход, наверное. Проще было бы газом всех ахейцев еще в лагере потравить. Или крысиной отравы им в еду насыпать.

— Не видел, — сказал Диомед. — Я не видел их ни на нашей стороне, ни на стороне троянцев. Похоже, боги больше не снисходят с Олимпа, ввязываясь в человеческие битвы. Но у них есть и другие способы нам помешать.

Ладно, черт с ними, с этими богами. Похоже, что хронодиверсанты избегают открытого вмешательства, предпочитая действовать исподтишка. А что там с ключевой фигурой?

— Расскажи мне о Гекторе, — попросил я, отхлебывая разбавленного вина.

Оно было совсем недурно на вкус и здорово освежало в эту жару.

Пока Диомед собирался с мыслями, я снова погрузился в свои.

Если говорить откровенно, то идея убивать Гектора мне не нравилась.

Я ничего не знал о нем, как о человеке. Может быть, он был пьяница и бабник, и бил жену, и брал взятки за назначения местных командиров, и вообще не являлся нравственным человеком, а его исторический образ был излишне приукрашен, не в этом дело.

Он был одним из наиболее прославленных героев этой войны, но, в отличие от всех прочих героев, приплывших за славой из Эллады, Гектор был местным, и было понятно, за что он дрался.

Не за девицу, которая была только предлогом, не за абстрактную славу и желание остаться в веках, а за свой дом и свою семью.

Если бы можно было обойтись без его убийства, то, наверное, я предпочел бы пойти по этой дороге. Но похоже, что история не оставила мне выбора, и путь к падению Трои лежал только через смерть ее главного защитника.

Но я не видел его на поле боя. И никаких признаков присутствия хронодиверсантов за два неполных дня я тоже не обнаружил. Конечно, в эти первые два дня у меня был не самый лучший обзор, и если Диомед приблизит меня к себе, я получу возможность понаблюдать за событиями с более удобной позиции, но… Черт побери, у меня оставалось пять дней, и не факт, что в эти пять дней случится еще одна битва.

Никто не может воевать непрерывно на протяжении десяти лет, и сражения сменялись длительными периодами перемирия, когда вчерашние и завтрашние враги, еще недавно пытавшиеся изрубить друг друга на куски на поле боя, могли совместно пить вино и ходить друг к другу в гости.

Надеюсь, следующий такой период наступит не завтра. Хотя…

Может быть, мне стоит воспользоваться им, чтобы проникнуть в город и поискать следы хронодиверсантов за стенами? В конце концов, они же работают на ту сторону, и было бы логично поискать их там…

Больше всего в этой истории меня смущало то, что будущее практически не претерпело изменений, фактически наплевав на эффект бабочки.

В том случае одно насекомое в прошлом раздавили, и в Америке после этого другого президента выбрали, а что у нас? А ничего. Вместо одного фильма сняли другой, «Илиада» Гомера закончилась чуть раньше, сменились несколько крылатых выражений, но история все равно пошла по накатанной колее, и политическая картина мира осталась прежней.

Неужели в общей картине мира происходящее в Греции в эти времена оказалось настолько ничтожным, что не смогло ни на что повлиять? И на что можем повлиять мы, наша доблестная команда спасителей мира от ядерной войны, если даже такая на рельсах истории мина не может спихнуть локомотив с проложенного когда-то пути?

Может быть, очередная команда хронодиверсантов, действующая здесь, как раз и хотела доказать бессмысленность любых перемен в прошлом? Типа, ребята, как бы мы ни пыжились, настоящее все равно стоит незыблемо, и нет никаких шансов что-либо изменить?

К несчастью, я всегда относился к числу тех людей, которые склонны проверять любые утверждения на собственном опыте. От этого и жизнь у меня такая непростая.

Зато нескучная.

Порой такая нескучная, что хоть на стену лезь.

Глава 60

— Я знал Гектора еще до всех этих событий, — сказал Диомед. — Он — великий воин и достойный человек. Он честен, отважен, великодушен и хитер…

Полог шатра откинулся, и к нам присоединился очень худой человек с копной спутанных пыльных волос. На нем были легкие забрызганные кровью доспехи, а в руках — самый здоровенный лук, который я только видел за последние два дня. У него было обветренное лицо пастуха с легкой хитринкой в глазах, и он не выглядел ровней Диомеду ни по происхождению, ни по положению, но, похоже, имел право входить в царские апартаменты без приглашения.

— Кто честен, отважен, великодушен и хитер? — поинтересовался он.

— Гектор, — пояснил Диомед. — Мы говорим о Гекторе.

— И я тебе повторю, что это уже не тот Гектор, которого мы знали до войны, — сказал вошедший. — Теперь он свиреп, жесток, но да, хитрости у него не отнять. Сегодня троянцы едва не опрокинули нас в море.

— Война меняет людей, — сказал Диомед.

— Особенно такая долгая, — вошедший положил лук на землю, прошел к столу и налил себе вина. Разбавлять его он не стал. — С кем ты пьешь сегодня, Тидид?

— Это Ахиллес, сын Пелея, — представил меня Диомед. — Он хорошо проявил себя в сегодняшнем бою и сразил многих.

— Того самого Пелея?

— Нет, — сказал я. — Мало ли в Элладе Пелеев?

— Жаль. Могла бы получиться красивая история.

— Не будет никаких красивых историй, пока мы не возьмем город, Одиссей, — сказал Диомед.

Тот самый Одиссей? Автор задумки с конем, могильщик Трои, неудачник, десять лет добиравшийся домой и устроивший бойню сразу по прибытии? Он не выглядел особенно изощренным, и, тем более, он не выглядел царем.

Легендарная личность. Если у меня когда-нибудь будут внуки, я буду рассказывать им об этой встрече.

Но тогда получается, что мой собутыльник — это тот самый Диомед, который брал Фивы и… и больше я о нем ничего не помнил.

— А я тебе с самого начала говорил, Тидид, что в лоб эта задача не решается, — Одиссей глотнул вина и тяжело уселся на походный стул. — Всем вам говорил, но вы, герои богоравные, не желали меня слушать. Все будет быстро, говорили вы, все будет красиво. Раз-два и на стены, и город горит. А потом что-то пошло не так, да?

— Мы недооценили стойкость защитников Трои…

— И правда, они же всего-навсего бьются за свой родной город, — сказал Одиссей. — И за жизни всех тех, кто укрылся за его стенами.

— … и количество их союзников.

— Если бы наш царь царей не испортил отношения со всеми, с кем только можно было, за пределами Эллады, возможно, это были бы наши союзники. Но у Агамемнона слишком плохая репутация. Кто захочет иметь дело с человеком, который убил свою дочь?

— Принес в жертву богам.

— Я и говорю, убил, — сказал Одиссей. — А всего-то надо было подождать несколько дней и ветер, мешающий нам отплыть из Авлиды, все равно бы переменился. Я не верю в богов, Тидид, и Зевс так и не поразил меня своей молнией. Корабли тонут из-за неумелых моряков, а не потому, что разгневанный Посейдон утаскивает их в свои пучины.

— Корабль Ахиллеса утонул, — кстати заметил Диомед.

— Тогда понятно, почему он даже больший оборванец, чем я, — сказал Одиссей.

— Тебе просто нравится так выглядеть, — сказал Диомед. — Ты мог бы взять выкуп с любого из своих пленников и сейчас одевался бы не хуже меня.

— Я беру выкупы деньгами, а не доспехами, — сказал Одиссей.

— А деньги складываешь в мешки, которые хранишь в трюме своего корабля, — сказал Диомед. — Еще немного, и ты не сможешь выйти на нем в море.

— Не беспокойся об этом, Тидид, я знаю, что делаю, — сказал Одиссей. — Мои земли не столь обширны и плодородны, как твои, и острову всегда нужно золото.

— Многим нужно золото, другим нужна власть, третьим нужна слава и бессмертие в веках.

— И только троянцам нужно, чтобы все мы сдохли, — подхватил Одиссей. — Может быть, поэтому мы и не можем их одолеть? А зачем сюда прибыл ты, Ахиллес? Чего ты жаждешь, что ты хочешь обрести под стенами Иллиона?

Даже если бы у меня хватило словарного запаса, чтобы рассказать ему о моих истинных мотивах, сомневаюсь, что он все равно бы меня понял. Поэтому я пожал плечами.

— Греки умирают, — сказал я.

— Истинный патриот, — констатировал Одиссей.

— Если бы у нас была тысяча таких воинов, как Ахиллес, мы бы уже взяли город, — сказал Диомед.

— Если бы у лошадей были крылья, это были бы уже не лошади, а Пегасы, и мы смогли бы просто перелететь через неприступные стены, — сказал Одиссей, у которого, очевидно, был какой-то пунктик по поводу лошадей. — Какой смысл говорить о том, что могло бы быть и чего уже никогда не будет? Какой план у нашего царя царей, Тидид?

— Завтра мы снова выйдем в поле, — сказал Диомед. — Агамемнон хочет нанести основной удар в направлении Скейских ворот.

— И снова в лоб, — сказал Одиссей. — И снова раз-два и на стенку.

— Что ты предлагаешь?

— Нам нужна передышка, — сказал Одиссей. — Нам нужны переговоры, под предлогом которых наши лазутчики проникнут в город. Нужно найти тех, кто недоволен правлением Приама, нужно пообещать им богатства и безопасный выход из города, и пусть они откроют нам ворота.

А он все-таки не такой дурак, как я о нем думал. Предложенный им план выглядел куда более разумным, чем затея с деревянной лошадью. Может быть, на самом деле все так и было, а историю с конем придумали для прикрытия, ведь, как ни крути, подкуп и предательство — деяния весьма неблаговидные.

— Мы как-то попытались, — напомнил Диомед. — И это была ловушка.

— Гектор как-то узнал о наших планах, — сказал Одиссей. — Но это не значит, что мы не можем попробовать еще раз.

Гектор, значит, узнал. Может быть, именно эта его прозорливость и спасла город. По крайней мере, в тот раз.

— Мы пытались избавиться от царевича, но так и не сумели сделать этого в бою.

— Ты промахнулся, Тидид.

— Мои лучшие гетайры тоже промахнулись? — уточнил Диомед. — Они говорят, что его невозможно убить человеческим оружием. Копья отскакивают от его тела.

— Просто он сражается лучше, чем твои гетайры, — сказал Одиссей. — Неуязвимых людей не бывает. Когда я выпустил в него мою стрелу, он закрылся от нее щитом. Стал бы он это делать, если бы был бессмертен?

* * *

Я высадился на побережье, в нескольких километрах от греческого лагеря, и оказался в дивном старом мире в костюме Адама. По счастью, здесь было тепло. Светило Солнце, волны мерно накатывали на песчаный берег, и могло сложиться впечатление, что я просто оказался на пустынном нудистском пляже, а не прибыл на самую кровопролитную войну своего времени.

Первым делом я искупался в море. Грех было не искупаться в море, в такую-то погоду. Теплая вода не смыла тревог, но позволила на какое-то время расслабиться. Я даже попытался какое-то время не думать о плохом, но у меня не получилось.

Я вообще люблю плавать, но мне редко выпадает такая возможность. Ни в одной школе, в которой я работал, не было бассейна, а на фитнес-зал у меня не хватало ни времени, ни свободных денег. А когда ты движешься в группе боевых пловцов, на тебе термокостюм, ласты и акваланг, ощущения совершенно не те.

Я плавал, наверное, минут пятнадцать, а потом увидел в полосе прибоя выброшенный волнами труп, и настроение у меня окончательно испортилось. Я вспомнил, зачем я здесь.

Ни оружия, ни доспехов при трупе не обнаружилось. Может быть, он вообще не был военным и не имел к происходящим здесь безобразиям никакого отношения. Труп был одет в какую-то хламиду, и я аккуратно снял с него тряпки и разложил их на песке, чтобы хоть немного просохли. Я не очень люблю такие штуки, но иногда без них не обойтись. Не мог же я явиться в греческий военный лагерь в чем мать родила. В смысле, явиться, я, конечно, мог, но мне было бы неловко.

Я растянулся на песке и подставил тело легкому горячему ветерку, практически мгновенно высушившему кожу. Загорать было почти так же приятно, как плавать, и в другой ситуации я бы наверняка задержался на этом пляже. Но сейчас надо мной довлела необходимость разрушать Трою и спасать мир, и нельзя сказать, что на все это у меня было так уж много времени.

Я кое-как замотался в снятые с трупа тряпки и побрел в сторону лагеря.

Надо сказать, что воевали греки на расслабоне. То ли утомились за почти десять лет войны, то ли с самого начала были такие безалаберные.

За все эти несколько километров, которые я прошел вдоль берега, я не встретил ни одного патруля, а часовые вокруг лагеря стояли настолько редко, что я без проблем проник за линию охранения. Будь я троянским лазутчиком, то мог бы беспрепятственно отравить полевые кухни или перерезать глотку какому-нибудь местному генералу.

Дальше должно было начаться самое сложное. Мне надо было раздобыть где-то оружие и доспехи, потому что выходить на битву в тряпках, снятых с валяющегося на побережье трупа, было как-то не комильфо, но тут ведь все должны знать друг друга в лицо и…

— Эй, — окликнул меня какой-то гоплит. — Потерялся, пастух?

— Я из ополчения, — сказал я.

— Иди туда, — он махнул рукой. — Где ты был? Раздача оружия закончилась еще утром.

— Заблудился, — сказал я.

— Сбежать пытался? — усмехнулся он. — Драпать здесь некуда, пастух. Здесь только мы и троянцы. Либо ты с нами, либо ты отправишься в царство Аида. Троянцы таких, как ты, в плен не берут, пленных кормить надо. Или ты высокородный, а, козопас?

Будь я высокородным, на этой фразе он, наверное, распрощался бы со своими зубами. Но поскольку благородных кровей за мной не водилось, а иметь дело с местным аналогом военной полиции, разбирающейся с последствиями драки, мне совершенно не хотелось, я отправился в указанном направлении, нашел там какого-то мелкого командира и сообщил, что пришел за оружием и доспехами.

Выслушав длительную и очень эмоциональную тираду, больше чем наполовину состоявшую из незнакомых мне слов, я таки получил оружие и доспехи — хлипкие сандалии, тупой меч и тот самый деревянный щит, и был отправлен к прочим бедолагам, которые отнюдь не являлись элитой местного войска.

А уже через несколько часов состоялась моя первая битва, в которой мне удалось решить только одну, но зато самую важную для воина моего класса задачу — выжить. Многим моим однополчанам и этого не удалось.

На следующий день состоялся мой второй бой, тот самый, в котором у меня упала планка и после которого царь Диомед позвал меня в свой шатер.

* * *

Чем больше я слушал про Гектора, тем более странным мне казалось это ответвление истории. Казалось, что все мифы, которые раньше были связаны с Ахиллесом, теперь окутывали троянского царевича.

Говорили, что на самом деле его отец не Приам, намекая, что он сын кого-то из олимпийцев, чуть ли не самого Ареса. Говорили, что он часто впадает в боевое безумие и рубит всех без разбора, и в этот момент даже троянские воины стараются держаться от него подальше.

Говорили, что он неуязвим, причем обходились без подробностей о купании в Стиксе и уязвимой пятке.

Все это, конечно, было вранье.

Просто когда ты слишком хорош, другие стараются объяснить это наименее обидным для себя образом. Типа, это не я мало тренировался, просто у него наследственность слишком хорошая, и деньги на нормальный шмот в семье водятся.

— В завтрашней битве держись рядом со мной, Ахиллес, — сказал Диомед. — А пока выбери себе какие-нибудь доспехи и меч поприличнее. Если уж ты умудрился обратить троянцев в бегство, наряженный в обноски и размахивающий этой рухлядью, завтра их будет ждать очень неприятный подарок.

— Бойтесь данайцев, дары приносящих, — пробормотал Одиссей.

— Нам бы только за ворота зацепиться, — сказал Диомед.

— Ты на самом деле в это веришь? — спросил Одиссей. — Ворота — это узкий проход, в котором наше численное преимущество не будет играть никакой роли. Триста человек встанут там, и три тысячи не смогут пробиться. Эта задача не решается через ворота. Надо разрушать стены.

— Эти стены сложили сами боги. Аполлон с Посейдоном работали без устали…

— Ни разу не видел богов во время строительства, — сказал Одиссей. — Впрочем, я вообще их ни разу не видел. Если боги и существуют, они не снисходят с Олимпа, где объедаются амброзией и упиваются нектаром, предоставляя смертным самим решать свои проблемы. Не боги строили этот город, Тидид, и не боги его защищают.

— Тогда почему же мы уже десять лет бьемся о его стены?

— Потому что вы — герои, — сказал Одиссей. — Вы хотите сделать все красиво и по правилам, и с этим наследием остаться в веках. А войны выигрывают не герои, и победа не всегда красива.

Слушая их перебранку, я вяло ковырялся в груде доспехов. Подобрал себе сандалии чуть прочнее тех, что у меня были, и легкую кожаную кирасу. Или как она тут называется.

— Я предпочитаю доспехи потяжелее, — заметил Диомед.

— Тяжелые доспехи мешают подвижности, — сказал Одиссей. — Хороший выбор, Ахиллес. Лучше быть быстрым, чем мертвым.

— Не слушай его, Ахиллес, он лучник и предпочитает не лезть в гущу сражений.

Я примерил какой-то шлем. Он закрывал половину обзора, вдобавок, у меня сразу же начала чесаться голова, так что я сразу его снял и вернул в груду железа и кожи.

— Возьми мой меч, — предложил Диомед, протягивая мне царский клинок. Он, кстати, был поистине царский, без всякого преувеличения, ибо был выкован из очень дорогого в эту пору железа. Довольно дрянного по нашим меркам, но здесь этот клинок стоил целое состояние.

— Я не могу принять такой подарок, — сказал я.

— Бери, — продолжал настаивать Диомед. — Считай это своей наградой за сегодняшнюю доблесть, которую ты проявил в бою. А мне все равно привычнее копье.

Я не стал выпендриваться и взял меч.

— А теперь давайте выпьем, — сказал Диомед, хватая со стола новую амфору и разливая ее содержимое по кубкам. На этот раз он обошёлся без воды. — За нашу победу!

— За падение Трои, — сказал я.

— За возвращение домой, — сказал Одиссей.

Диомед выплеснул часть содержимого кубка на землю, как подношение богам. Мы с Одиссеем этого делать не стали.

— Ориск! — кликнул Диомед своего адъютанта. — Пригласи музыкантов и гетер! Мы желаем усладить наши уши славными песнями, а взоры — изысканными танцами.

Одиссей поморщился.

Я не помнил, был ли Диомед женат, скорее всего, был, он же царь, ему нужны наследники, но вряд ли он был счастлив в этом браке.

Десять лет здесь торчит, с вином, песнями и гетерами. Чего бы и не повоевать в таких условиях?

Наверняка все местные вожди так живут, и наиболее прославленные воины тоже. Утром взял в плен какого-нибудь троянца, стряс с него выкуп, вечером потратил все деньги на вино и гетер…

А троянец тем временем вернулся домой и занял свое место на стене. С такими маневрами тут еще десять лет провоевать можно, если не больше.

Прошло всего полчаса после начала песен и плясок, как Одиссей начал ссылаться на усталость и собираться в свой шатер.

— Каждый раз одно и то же, — упрекнул его Диомед. — Скучный ты человек, Лаэртид.

— Зато ты веселый за нас двоих, — сказал Одиссей, поднимая с земли свой лук и колчан со стрелами. Говорили, что когда-то этот колчан принадлежал самому Гераклу. А может, я что-то путаю.

— Ты-то меня не оставишь, Ахиллес? — спросил Диомед. — Конечно, не оставишь, ведь твой корабль утонул и идти тебе некуда. Завтра распоряжусь, чтобы тебе разбили шатер рядом с моим, а сегодня ты будешь ночевать здесь.

Ну, скажем так, это был не самый плохой вариант, наверное. Лучше, чем спать под открытым небом, как это было прошлой ночью.

При условии, что Диомед и его гетеры в принципе дадут мне поспать.

* * *

На битву мы оба вышли с похмелья.

Глава 61

Скейские ворота были открыты.

С холма, на котором находилась ставка Диомеда, это было отлично видно. Тяжелые деревянные створки, укрепленные бронзой, проем, в котором могли бы разъехаться два «камаза», тяжелый засов, который оттаскивал в сторону добрый десяток стражников…

Скейские ворота были открыты.

И все остальные ворота на этой стороне стен тоже были открыты. Город лежал перед нами, как на ладони, город словно издевался над ахейцами, стоявшими под его стенами уже почти десять лет. Он словно говорил им, заходите и берите, если сможете.

И они бы зашли и взяли, если бы не один нюанс.

Между ахейцами и городом стояла троянская армия.

Гектор играл от обороны, но вместе с тем, если можно так выразиться, он не играл от обороны. Он не собирался отсиживаться за стенами и раз за разом выводил своих людей в поле. В этом была своя логика. Пока ахейцы бьются с троянцами в поле, они не могут задействовать тараны и осадные башни, и значит, стены остаются в безопасности.

Кроме того, лучники Гектора, стоящие на этих самых безопасных стенах, имели огромное преимущество в дальности стрельбы и выборе мишеней. Все это выглядело так, будто для того, чтобы подобраться к городу, Агамемнону придется положить половину своих людей.

Я зевнул.

— И вот так раз за разом, — сказал Диомед.

Он был в полном боевом снаряжении, исключая только шлем, а его здоровенный щит и тяжелое копье лежали на земле, чтобы он мог подхватить их в любой момент. За нами плотными рядами стояли его воины.

— Возможно, Одиссей прав, — сказал я. — В лоб эта проблема не решается.

— Это война, — сказал Диомед. — Так или иначе, все военные проблемы решаются именно в лоб. Либо мы их всех убьем, либо они нас всех убьют.

В наше просвещенное время войны заканчивались не так. Они заканчивались переговорами, перемирием, временным прекращением огня, возможно, капитуляцией одной стороны, но часть проигравших всегда выживала.

Но здесь так не будет. Если ахейцы возьмут город… точнее, когда ахейцы возьмут город, они разрушат стены, сожгут все, что может гореть, а оставшееся пепелище засыплют солью, чтобы в следующие годы здесь точно ничего не выросло.

Горе проигравшим.

Конечно, не все войны античности были именно такими, но эта — была. И, откровенно говоря, мои симпатии были на стороне защитников города. Всегда.

Троянская армия уже выстроилась под стенами. Воины подняли копья и опустили щиты, чтобы было не так утомительно держать их в ожидании ахейцев, которые только выстраивались в боевые шеренги на нашей стороне поля.

Нас это пока не касалось. Отряд Диомеда сегодня стоял в резерве.

— Значит, Гектор выходит в поле? — спросил я.

— Каждый раз, — сказал Диомед.

Мы обсудили это еще вчера, и, насколько я помню, не один раз, и в этом уточнении не было никакой нужды, но я нервничал, и мне хотелось занять себя хоть чем-нибудь. Хотя бы разговором.

— И где он обычно бьется?

— Там, где жарче всего, — сказал Диомед. — Он не бросается в бой с самого начала, он выжидает момента, чтобы усилить свою оборону там, где это нужно, или надавить на нашу, там, где он видит слабость. Гектор ищет возможности. Раз за разом.

Несмотря на жару, палящее солнце, топот многотысячной армии, идущей на битву, тяжесть доспехов и тяжесть головы после слишком обильных возлияний, мне все равно трудно было поверить в происходящее. Что вчера я пил вино в тем самым Диомедом, беседовал с тем самым Одиссеем, и что мне предстоит сразиться с тем самым Гектором. Герои из мифов и легенд.

И город из мифов и легенд, который я должен разрушить.

Мне нравился Диомед, мне нравился Одиссей, и я уже дважды участвовал в местных боях на стороне ахейцев, и нельзя сказать, чтобы у меня была свобода выбора, однако меня все равно не покидало ощущение, что я бьюсь не за тех парней.

Разламывать стены, сжигать дома и засевать землю солью — это совершенно не то занятие, в котором я хотел бы преуспеть, однако мне слишком часто приходилось это делать.

Ну, фигурально выражаясь. В тех временах, в которых мне довелось повоевать, уже научились обходиться без соли.

Протрубили боевые дудки, застучали боевые барабаны, и объединенная армия Агамемнона выдвинулась на поле боя. Их было… до хренища, если честно. Не знаю, сколько человек одномоментно могло поместиться на этой равнине, но складывалось такое ощущение, что противоборствующие стороны стремились заполнить ее целиком. Конечно, до древнеиндийских разборок, где на одном поле Куру по свидетельствам очевидцев, бился сразу миллиард человек, этой войне было далековато, но зрелище все равно вырисовывалось внушающее, никаким голливудским киноделам такое и не снилось. Ну, то есть, понятно, что при помощи компьютерной графики сейчас вообще все, что угодно, можно нарисовать, но тут-то все на самом деле, и… и умирать, к сожалению, они тоже будут на самом деле.

И сжигать город, если до этого дойдет.

— Агамемнон всегда стоит по центру, — сообщил мне Диомед, указывая на стройные ряды микенских тяжелых пехотинцев в золотистых шлемах. — Он же царь царей, ему так положено. Левый фланг сегодня за Аяксом, правый за старым Нестором.

На самом деле, это деление на фланги и центр было чисто номинальным, и со стороны определить, где кончается центр и начинается фланг, не представлялось возможным. Ахейцы надвигались на город единым фронтом, пытаясь использовать свое численное преимущество и охватить противника в полукольцо. Троянцы стояли незыблемо, не предпринимая попытки выдвинуться ахейцам навстречу.

Ну да, лучинки… Все дело в них.

Половина неба почернела от стрел, и это ни фига не преувеличение и не поэтическая вольность. Стрелы буквально затмили собой Солнце, и на поле боя упала тень, а вслед за ней на поле боя упала смерть. Ахейцы прикрылись щитами, в конце концов, это для них дело привычное, десять лет так воюют, но смерть все равно нашла лазейку, и пыль окрасилась первой кровью, и первые тела пали на утоптанную в предыдущих сражениях землю.

За первым градом стрел последовал второй, затем третий. Лук — не арбалет, долгой перезарядки не требует. Четвертый залп тоже не заставил себя долго ждать, а потом ахейцы добрели до первой линии обороны троянцев и начался хаос. Обстрел, впрочем, не прекратился, просто теперь не было массовых залпов, и каждый лучник сам выбирал себе цель.

Плана на битву, как я понимаю, ни у одной из сторон не было. Ахейцы пытались продавить троянцев к стенам, чтобы пустить в ход тяжелую технику, осадные башни и тараны, укрытые за дюнами, а троянцы всячески этому противились.

С вершины холма, на котором мы стояли, были слышны боевые крики, лязг железа и вопли умирающих. Зачем мы, люди, постоянно делаем это друг с другом?

Геополитика, чтоб ее.

Диомед отдал копье и щит оруженосцу, снял шлем и уселся на землю, скрестив ноги.

— Отдохни, Ахиллес, — предложил он, указывая на место подле себя.

— Отсюда лучше видно, — сказал я.

— В ближайшие часы это зрелище не претерпит изменений, — сказал Диомед. — Если придет и наш черед, это будет ближе к обеду.

Признав справедливость его слов, я уселся рядом, со второй попытки пристроив меч так, чтобы он не упирался мне в бедро. Кто-то из свиты Диомеда подал нам кубки. В них оказалось прохладное вино… точнее, прохладная вода с легким привкуса вина, так оно сильно было разбавлено.

Довольно разумно, если Диомед не собирается врываться в бой на бровях.

* * *

Прошел час. Звуки битвы не стихали, и доносились примерно из того же места. Продвижение было… скажем мягко, довольно незначительным. Пока мы с Диомедом пили разбавленное вино, ахейцам удалось оттеснить троянцев метров на тридцать, и то не по всему фронту.

Владыка Аргоса зевнул и почесал подбородок.

— Зачем мы вообще вылезли из шатра? — вопросил он. — Зачем облачались в доспехи?

У меня в голове крутился тот же вопрос. Согласно стратегическому замыслу, войско Аргоса должно было вступить в дело в момент, когда случиться прорыв, и усилить преимущество ахейцев на том участке фронта, но никакими прорывами там в долине и не пахло. Там происходило вязкое, монотонное рубилово, и троянцы на своих позициях стояли твердо. За ними был город, куда уносили тяжело раненных и откуда поступало подкрепление, и непохоже было, что в ближайшее время они дрогнут.

Соответственно, Гектора на поле боя тоже не было. В его присутствии попросту не было необходимости, троянцы прекрасно справлялись и без своего основного героя.

— В такие минуты я думаю, зачем нужна эта война, — поделился со мной Диомед. — Не Агамемнону с Менелаем, им-то понятно, зачем, а вообще. Как изменится мир, когда она закончится? И изменится ли он вообще?

— Не знаю.

Сравнивая то будущее, которое я покинул, и сравнивая его со своими воспоминаниями из предыдущей жизни, каких-то принципиальных перемен я не видел. Троя устояла, но все сложилось примерно так же, как и в том варианте, когда на пала, и даже границы не претерпели каких-то радикальных изменений. И это было странно, потому что за каким чертом тогда кто-то вообще затеял эти перемены?

Это ж тебе не бабочку во времена динозавров раздаивать… Может ли история оказаться настолько устойчивой, что даже иной финал грандиозной по этим временам войны не способен противостоять ее инерции? Или же дело в чем-то другом?

— О! — воскликнул Диомед, вскакивая на ноги. — Намечается что-то интересное. Ты видишь, Ахиллес? Ты видишь?

— Нет, — сказал я. — Я не то, что не вижу, я даже не знаю, в какую сторону смотреть.

— Да вон же, — пояснил Диомед, указывая рукой. — Там формируется ударный кулак. Троянцам надоело топтаться на месте, и они решили атаковать. Если они ударят сейчас, то смогут опрокинуть Нестора и Агамемнона будет ждать неприятный сюрприз. Ориск, отнеси донесение… Впрочем, нет, не надо, ты не успеешь. Сейчас они и сами все поймут.

На том участке фронта троянские пехотинцы подались назад и в стороны. Ахейцы возликовали, посчитав, что враг дрогнул, и бросились в образовавшуюся брешь, пытаясь развить успех, и слишком поздно поняли, что это был просто маневр, которым троянцев освобождали место для удара. Измотанные в бою воины не успели сделать и пару шагов, как в их нестройные ряды ударила тяжелая троянская конница.

Конница!

Город как бы десять лет в осаде, а они не только своих лошадей еще не сожрали, но даже умудрялись их чем-то кормить, потому что истощенное животное под седло не поставишь. Агамемнон, может быть, и царь царей, но стратег из него никакой. Десять лет брать город измором, даже не обеспечив ему полной блокады, это прямо апофеоз античного раздолбайства.

Понятно, почему у них без Одиссея ничего не получалось.

Конный отряд, впрочем, был не слишком большим, но он свое дело сделал, опрокинув часть ахейцев и разрезав их фланг на две части, лихим кавалерийским наскоком вернув всю ту часть равнины, которую с таких трудом отвоевала наша пехота. Конники возвращались в город, а в проделанный ими проход пошли свежие отряды троянцев, подошедшие прямиком из города.

— Держите ряды! — возопил Диомед, но боюсь, что на фланге его не услышали. Ахейцы еще не оправились от кавалерийской атаки, а их уже вовсю кололи и рубили пехотинцы Гектора.

А центр завяз в своем рубилове, и даже если бы Агамемнон видел, что творится на фланге, оперативно выделить подкрепление он бы все равно не успел.

— Ориск! — воскликнул Диомед. — Мои копье и щит! Мы выступаем!

— Но приказа не было, мой царь…

— Пока мы дождемся приказа, они сомнут Нестора, — заявил Диомед, надевая шлем и принимая из рук оруженосца копье. — Вперед, воины! За Аргос!

Ориск, разумеется, спорить не стал, потому как царю виднее.

* * *

Это был прекрасный шанс повстречаться с Гектором на поле боя, так что я не отставал от аргосцев, неторопливо начавших спуск с холма.

Ну, это на первый взгляд неторопливо, как выяснилось. Начали они и правда неспешно, но постоянно прибавляли шаг, и когда мы добрались до равнины, мне уже пришлось бежать трусцой. А эти ребята, в отличие от меня, еще и щиты с копьями на себе таскали…

Диомед, несмотря на вчерашние возлияния, дышал спокойно и ровно, и бежал очень легко, что свидетельствовало о его превосходной физической форме. Особенно если учесть, сколько на нем брони навешано.

Нестору удалось организовать какое-никакое сопротивление, так что продвижение троянцев замедлилось и мы успели до того, как все переросло в катастрофу. Уставшие воины расступились, освобождая нам проход, и свежие гетайры Аргосцы врубились в ряды свежих пехотинцев Трои, и началась рубка.

Греки предпочитали драться копьями, не подпуская врага на расстояние удара меча, и троянцы, в принципе, исповедовали тот же стиль, так что меня в первых рядах никто не ждал. Я проскользнул между двумя аргосцами, уклонился от троянского копья, рубанул его обладателя мечом, перешел к следующему…

— Гектор! — возопили троянцы. Видимо, их лавагет вступил в бой и совершал очередные подвиги, укрепляя их воинский дух, но я этого не видел, потому что был занят собственным выживанием.

Да, в эту драку мы ворвались красиво, но, в отличие от уличной хватки, здесь это была даже не половина дела. Здесь за пять минут ничего не решишь…

Я рубил, колол, уворачивался, снова рубил, падал, спотыкаясь о трупы и брошенные доспехи, и всякий раз успевал вскочить на ноги прежде, чем бы меня затоптали, а потом все начиналось по новой. Рубить, колоть, уворачиваться…

И то ли я был в этом деле довольно успешен, то ли кто-то просто решил отплатить троянцам их же монетой, но в какой-то момент я вдруг услышал, что воины Ахеи выкрикивают мое имя.

В смысле, не мое, а то, которым я назвался.

— Ахиллес! Ахиллес!

При этом я не совершал ровным счетом ничего героического. Просто дрался и не давал себя убить, но, похоже], что в античные времена этого было достаточно, чтобы твое имя стали выкрикивать вслух.

— Гектор!

Я уложил еще одного троянца и внезапно с удивлением обнаружил, что вокруг меня образовалось свободное пространство, и на несколько метров нет никого, кто пытался бы меня убить, и это было странно, но только до тех пор, пока мне в лицо не полетело тяжелое копье.

— Гектор!

От копья я, разумеется, увернулся, благо, легкие доспехи не сковывали движений, а пущенный рукой снаряд летит все же достаточно медленно. Гораздо медленнее, чем, например, пуля, хотя Нео из «Матрицы» и от них умел уворачиваться.

— Гектор!

А вот и владелец копья нарисовался.

Гектор, а это, вне всякого сомнения, был он, сделал шаг вперед, выходя из рядов своих воинов, и битва вокруг нас замерла, и все глаза были прикованы к нему, и в троянских читалось чуть ли не обожание, а в ахейских — уважением, смешанное со страхом.

Гектор оказался здоровенным двухметровым детиной, сложенным, как олимпийский бог, и это без анаболиков и прочей химии, которой в это время еще не водилось. На его поясе висел меч, у него был щит, ему вручили еще одно копье, и он шел прямо на меня, пер, так сказать, подобно танку, и заляпанная чужой кровью броня вздымалась на его могучей груди.

Лица его мне разглядеть не удалось, сверху мне мешал шлем, а снизу — черная кудрявая борода без малейших признаков седины. Я видел только его глаза, черные, полные ярости.

Он ударил копьем, и это был хороший удар, быстрый, куда лучше и опаснее, чем бросок, но я все равно скользнул в сторону и перерубил древко его оружия ударом меча.

Лавагет бросил обрубок на землю, хищно оскалил крупные белые зубы и вытащил меч. Тоже железный и дорогущий, как и у меня.

Что ж, эти танцы мне уже знакомы, так что давайте сделаем музыку погромче.

Глава 62

После двух дней практики с мечом в руках я чувствовал себя довольно уверенно, и мне было плевать, что против меня вышел легендарный герой, воспетый Гомером и прочими его коллегами, прославленный и, возможно, лучший воин с той стороны, главный военачальник и сын местного царя. В такой драке, как наша, это не имело никакого значения.

В таких драках прошлые заслуги не рулят. Просто двое людей, у которых есть какое-то там прошлое, выходят лицом к лицу и бьются до тех пор, пока будущее не останется только у одного из них.

Расклад простой, других вычислений тут не требуется.

К тому же, я и сам своего рода легендарный герой, и в определенных кругах обо мне тоже сказки рассказывают, пусть и не в таких масштабах. Все-таки, в Люберцах народу поменьше живёт, чем в Элладе.

У Гектора был круглый щит с небольшой выемкой для копья, и пользовался он им весьма умело, принимая на него два мои удара из трех. Третий он блокировал мечом, и я должен признать, что защита его была почти безупречна. А ведь он, помимо всего этого, еще и довольно серьезные доспехи носил, которые мне тоже как-то пробивать придется.

Исходя из того факта, что его снаряжение было куда тяжелее моего, самой разумной стратегией с моей стороны было бы отдать инициативу троянцу и ждать, пока он устанет и выдохнется, но это, как вы понимаете, совершенно не в моем стиле. Во-первых, я в принципе не люблю лишаться инициативы (ну, все вот эти истории про «бить нужно первым» и все такое), а, во-вторых, черт его знает, когда он устанет и выдохнется ли он вообще.

Может быть, он часами так может.

Поэтому я решил применить нестандартный для этого времени подход и, быть может, научить местных чему-то новому.

Мой скромный вклад в прогрессорство, так сказать.

Я сбил его с ног подсечкой, а когда он упал, набросился на него сверху, но от первого моего удара он укрылся щитом, а второй попал в пустоту, потому что лавагет оказался к тому же еще и довольно ловким типом и умудрился ускользнуть в сторону.

Это в полном-то доспехе.

Тогда-то в мою голову и закрались первые подозрения.

А битва на нашем участке полностью остановилась. Людям хотелось посмотреть на наш поединок, люди толпились вокруг, и те, кто был на не слишком выгодных наблюдательных позициях, стремились подобраться поближе. Троянцы стояли с ахейцами локтем к локтю, плечом к плечу, и совершенно не пытались друг друга атаковать.

Типа, перекур, следующие полчаса не воюем.

И никто не пытался воспользоваться этой ситуацией и извлечь из нее военную выгоду.

Наверное, они поэтому тут десять лет и провозились.

Слишком честные ребята, слишком старающиеся сделать все по правилам, слишком чтящие договоренности. В обычной жизни это только к лучшему, это, наверное, и есть признак здорового общества, но вот если ты хочешь выиграть войну, такой подход тебе только мешает.

Похоже, что в моей версии истории ахейцы победили потому, что первые решили отойти от правил чести и применить подлый трюк с мнимым отступлением и конем.

И, честно говоря, если оно так все и было, мне сложно их за это осуждать. Если уж ты ввязался в войну, ты должен сделать все возможное для того, чтобы в ней победить.

И я не могу не заметить, что Гектор, сколь благородным он ни считался, не стал отказываться ни от щита, ни от шлема только потому, что у меня их не было. Он не пытался уравнять шансы.

Разумный человек.

И еще он был быстрым.

Очень быстрым. Пока я справлялся с инерцией после промаха и разворачивался в его сторону, он успел подняться на одно колено и принять удар на свой щит. Оттолкнув меня, он вскочил на ноги, как ни в чем не бывало, и бросился в атаку, незамысловатую, но стремительную.

Кое-как сдержав его натиск, я попробовал повторить трюк с подсечкой, но, как говориться, фиг там плавал.

Он просто сделал быстрый шаг назад, и мои усилия пропали втуне.

Что ж, первый урок он выучил быстро, но у меня в запасе целый курс. Я дал ему порезвиться еще секунд тридцать, а потом контратаковал, применив финт, о котором он явно никак не мог слышать. Финт прошел, и мне удалось закончить комбинацию ударом в бедро, но ничего, кроме виртуальных очков, это мне не принесло, так как бедро у него было защищено тяжелым боевым поясом, и лезвие моего меча оставило борозду только на одной из бронзовых пластин.

Гектор взревел и попытался снова оттолкнуть меня щитом. Я увернулся и пнул его в опорную ногу.

И вот тут в моей голове появилась вторая порция подозрений.

Это был удар, которому меня научила улица, и обычный человек после такого должен был бы, как минимум, потерять равновесие. И мне также доподлинно известно о нескольких случаях, когда таким приемом ломали ногу.

Но Гектор даже не пошатнулся. Он проигнорировал этот удар, словно ему малыш в песочнице случайно игрушечной лопаткой по ноге заехал.

Троянский лавагет перешел в атаку, так что времени подумать об этих странностях у меня не осталось.

На мечах он был хорош. Быстрый, сильный, агрессивный, он осыпал меня градом ударов, умудряясь при этом не забывать и о защите. И еще он был совершенно неутомим, за все время схватки у него даже дыхание не сбилось, а ведь он таскал на себе железа куда больше, чем я.

Десять лет войны, а он все еще в превосходной физической форме.

Зато я начал уставать.

Я и так был далеко не на пике своих возможностей, а все эти постоянные прыжки во времени, отнявшие кучу нервов и сил, отнюдь не способствовали…

Понимаю, что это выглядит, как попытка оправдаться, но что уж теперь.

После очередного отраженного удара его щит наконец-то рассыпался, и мы оказались на равных. Гектора это, разумеется, совершенно не смутило, и он снова бросился вперед.

Перед тем, как он на меня обрушился, я увидел Диомеда, стоявшего в первом ряду образовавших импровизированный дуэльный круг воинов, и мне показалось, что я вижу восхищение на его лице. Что ж, он умел отдавать врагам должное.

Я выдержал этот натиск, и Гектор оказался у меня в кармане. Ты можешь быть сколь угодно силен и обладать несравненно мощным оружием, но если ты имеешь дело с опытным противником, расслабляться нельзя ни на секунду. Даже если он заведомо слабее тебя и вышел на бой с перочинным ножиком против твоего двуручника, ты все равно можешь проиграть бой, и сделаешь это в тот самый момент, когда станешь предсказуемым.

Пока мы бодались, я научился считывать рисунок его атаки, и Гектор стал для меня предсказуемым. Он еще только обозначал движение, а я уже знал, куда он ударит.

Я поймал его на противоходе, позволил нашим мечам скреститься, а потом скользнул мимо и засадил локтем ему в лицо. Что-то хрустнуло… Гм, я рад бы сказать, что это хрустнул его нос, или что после этого удара ему пришлось отплевываться выбитыми зубами, как оно и должно было быть, но на самом деле это хрустнул мой локоть, и в целом у меня сложилось такое ощущение, что я ударил не человека, а чугунную болванку.

Если бы у меня было время, то после такого мне наверняка стоило бы пересмотреть свою стратегию на этот бой, но в таких поединках тайм-ауты не предусмотрены. Он снова принялся размахивать своей железкой, вынуждая меня просто отбиваться.

Он был выше меня, соответственно, у него были более длинные руки. Он был тяжелее меня, сильнее меня, и мы были практически равны с ним по скорости. Кроме того, он был выносливее меня, потому что с начала поединка двигался в едином ритме, не сбавляя темпа и не демонстрируя никаких признаков усталости.

Вдобавок, я неудачно блокировал его атаку и мой дорогущий выпендрежный железный меч, подаренный самим царем, лопнул, оставив в моей руке кусок лезвия не длиннее двадцати сантиметров.

Гектор остановился. Выражение его лица совершенно не изменилось, но он впервые с начала схватки позволил себе заговорить.

— Дайте ему меч, — прогудел он. — Я не убиваю безоружных.

Должно быть, это плохо сказывается на его репутации. Не сомневаюсь, что он зарубил бы меня не раздумывая, если бы за нашим поединком не следило столько людей.

Ну, и если бы я ему позволил.

Кто-то из людей Аргоса вручил мне новый клинок. Бронзовый, разумеется, но уже не такой дрянной, как доставшийся мне в первый день. Я для пробы взмахнул им пару раз, оценивая баланс (у царского он был получше. Впрочем, баланс холодного оружия — штука индивидуальная), и уже приготовился продолжить бой, когда мы услышали звуки рогов.

Они трубили и на стенах города, и на побережье, где-то за нашими спинами.

— На сегодня битва окончена, — сказал Гектор все тем же ровным тоном. — Как твое имя, воин?

— Ахиллес, — сказал я.

— Найди меня в следующей битве, и мы закончим то, что начали сегодня.

— Непременно, — сказал я, испытывая некоторое малодушное облегчение. С одной стороны, я не люблю откладывать на завтра то, что можно было сделать еще вчера, с другой стороны, я устал и мне совершенно не хотелось продолжать вот это вот все прямо сейчас, потому что я понятия не имел, что мне делать. Я разумный человек… Ну ладно, я — относительно разумный человек, и я знаю предел своих возможностей, и прямо сейчас существовала нехилая такая вероятность, что я эту драку не затащу. Потому что троянский принц был не просто очередным воином из длинного списка проигравших, он попал в легенды совершенно заслуженно.

Гектор был настоящей машиной для убийства, и мне следовало крепко подумать, какого размера должен быть тот гаечный ключ, которым я разберу его на винтики.

* * *

— Это был великий бой, Ахиллес, — заявил Диомед, когда мы вернулись в его шатер, и слуги помогали ему снимать доспехи. Какой-то парнишка попытался помочь и мне, но я весьма красноречивым жестом руки отослал его прочь. Не то, чтобы я не устал, и не то, чтобы после боя с Гектором у меня ничего не болело, но все же некоторые вещи я предпочитаю делать самостоятельно.

Чай, не барин.

— Великий бой, — повторил Диомед. Впрочем, он твердил об этом всю дорогу до лагеря. — Я рад, что не ошибся в тебе, Ахиллес.

— Я не вижу здесь ничего великого, — сказал я. — Я ведь не победил.

— С начала этой войны, с того самого момента, как мы высадились на побережье, ты единственный, кто выступил против него и остался жив, — сообщил мне царь Аргоса.

— Невелика заслуга.

А вообще, о таких вещах принято заранее предупреждать, и Диомед вполне мог бы это сделать, благо, возможностей у него было предостаточно.

Справедливости ради следует признать, что меня эти предупреждения все равно бы не остановили.

Я находился в угнетенном состоянии духа. Конечно, это была далеко не первая проигранная мной драка, да и, если разобраться, я в ней не проиграл, а просто не победил, но на кону стояло слишком многое, и я не мог позволить себе так слажать.

Не мог, но позволил.

Возможно, этот наш поединок с Гектором в конечном итоге мог бы решить исход войны, но ничья оставила его в подвешенном состоянии.

— Надо будет попробовать найти его завтра, — сказал я.

— Завтра битвы не будет, — сказал Диомед. — Наши предводители договорились о перемирии.

— И сколько оно продлится?

— То ведомо лишь богам, в которых я не верю, — заявил Одиссей, откидывая полог шатра. — Может быть, несколько дней, а может быть, несколько месяцев. Троянцам ведь надо восстановить свои запасы, залатать доспехи, выковать новые мечи, изготовить новые стрелы.

Не нужно было прикладывать много усилий, чтобы догадаться — Одиссей от этого решения предводителей не в восторге.

— Нам тоже не помешает отдых, — возразил ему Диомед. Мне-то уж точно помешает. Мое время здесь ограничено, эта моя попытка может закончится до того, как армии снова вступят в бой.

— Конечно, ведь мы никуда не спешим, — согласился с ним Одиссей. — Никого из нас дома не ждут жена и сын, ни у кого дома не вьются десятки болванов, желающих урвать кусок от нашего имущества, ни у кого дома нет больного отца. Как только нам улыбается удача и чаша весов склоняется в нашу сторону, случается какой-нибудь священный праздник, или в многочисленном семействе Приама рождается очередной ребенок, или наш вождь находит знак в расположении звезд на небе, и мы заключаем перемирие и ведем себя так, как будто мы просто выбрались на природу и не преследуем какой-то определенной цели.

— На что ты намекаешь? — осведомился Диомед.

— Ни на что, — сказал Одиссей. — Я слышал, Ахиллес сегодня вышел против Гектора.

— И устоял, — восторженно сказал Диомед. — Чем вселил боевой дух в сердца наших воинов.

— Героический поступок, — сказал Одиссей, опускаясь на походный стул. — Рад, что в наших рядах оказался еще один герой.

Тон у него был при этом совершенно не радостный.

— Ты так говоришь, как будто в этом есть что-то плохое.

— Герои хороши на короткой дистанции, когда все зависит от одного подвига, — сказал Одиссей. — Но Троя — это не Калидонский Вепрь, не Лернейская Гидра и не Немейский Лев. Война одними только подвигами не выигрывается, но порой мне кажется, что вы просто не видите другого способа, не умеете по-другому. Помнишь, как ты чуть не убил Париса, а во время следующего перемирия вы с ним братались, пили вино и клялись друг другу в вечной дружбе?

— Ты тоже пил то вино.

— Но не братался, — сказал Одиссей. — Враг всегда остается врагом.

— Кстати, об этом, — сказал я. — О перемирии. Вы часто встречаетесь с троянцами?

— Они нас пару раз даже в город приглашали, — мрачно сказал Одиссей. — И мы, разумеется, ходили. Хороший город, красивый. И стены изнутри совсем не кажутся такими неприступными.

— А что насчет этого раза? — спросил я. — Завтра они нас пригласят?

— Не знаю, — сказал Диомед. — Подробности нового перемирия мне пока неизвестны, возможно, мы узнаем их вечером.

— Что ты задумал, Ахиллес?

— Я хочу пообщаться с троянцами, — сказал я. — Мне нужно больше узнать о Гекторе.

— Вижу, ты впечатлен им.

Не то слово.

Сунь-Цзы говорил: «Познай своего врага». В определенных кругах бытует мнение: для того, чтобы хорошенько узнать человека, с ним нужно напиться, а потом — подраться. Напиться с Гектором мне не удалось, зато мы с ним нормально так подрались, и чем больше я анализировал результаты этой драки, тем больше сомнений меня охватывало.

— Вы говорили, он изменился с начала войны.

— Все мы изменились с начала этой войны, — сказал Одиссей. — В этом нет ничего необычного. Испытания меняют людей. Впрочем, время тоже меняет людей, и за десять лет какие-то перемены в нас случились бы даже и без войны.

— Но перемены Гектора слишком разительны, — заметил Диомед. — Некоторые даже говорят, что, не желая нашей победы, Олимпийские боги тайно подменили его, и теперь мы деремся не с человеком, а с полубогом.

— Как же хорошо, что я не верю в богов, — сказал Одиссей.

— А чем ты объяснишь череду его побед? Чем ты объяснишь смерти всех героев… прости, друг, я знаю, что ты не любишь этого слова, что вышли против него?

— Ахиллес вышел против него, и он жив, — напомнил Одиссей. — По-твоему, он тоже полубог?

Как по мне, предположение было довольно нелепое, но долгий изучающий взгляд владыки Аргоса я все равно заслужил. В конце концов Диомед рассмеялся и велел слугам налить нам вина, и инцидент вроде бы был замят, но эта их перепалка натолкнула меня на новую мысль.

Которая сначала показалась мне дикой, но чем больше я ее обдумывал, тем…

Ладно, она все равно была дикой.

Но что, если хронодиверсанты, сумевшие сохранить Трою, не ограничивались тем, что стояли за спинами троянцев и подсказывали им правильные решения? Что если они подстраховались и прокачали своего ключевого игрока? Снабдили его доспехами из будущего, напичкали его боевыми коктейлями или вовсе запустили в его кровь каких-нибудь наноботов? Или пошли дальше, выкрали настоящего Гектора или прикопали его в ближайшем лесочке (ну ладно, скорее это была ближайшая дюна), а на его место поместили какого-нибудь Терминатора?

Идея не самая тривиальная, но она бы многое объяснила.

Глава 63

Как говорил мой старик-отец, лучший способ узнать человека — это хорошенько с ним подраться. Драка показывает тебе не только сильные и слабые стороны противника, главное, она показывает тебе сильные и слабые стороны его характера. Нигде человек не раскрывается так полно, как в схватке с не иллюзорной возможностью получить по морде.

Но это правило работает только для людей с похожим, так сказать, бэкграундом. Для тех, кто рос если и не в одном городе, то, хотя бы, в одном времени.

С Гектором это не сработало от слова «ни черта». Мы с ним основательно подрались, но кроме того, что он атлет и боец от бога (или богов, в это время богов было весьма порядочное количество), больше мне ничего не открылось.

Но на следующий день мне представилась возможность узнать его получше.

* * *

Я спал на свежем воздухе, благо, ночи здесь теплые, а песок — мягкий. Он, правда, набивается во все складки одежды, но этот недостаток нивелируется тем фактом, что одежды тут минимум, и вытряхнуть ее достаточно несложно.

Я проснулся вместе с военным лагерем, и некоторое время просто лежал на песке и размышлял о всяком. Сегодня начиналось перемирие, и народ не торопился строиться и идти на войну, а занимался своими бытовыми делами, но мне это было совершенно некстати. Мое время в прошлом было ограничено, а перемирия здесь, как я уже понял, могут длиться неделями, так что все шло к тому, что нам придется делать вторую попытку.

Чтобы не тратить время зря, я решил воспользоваться ситуацией и проникнуть в город, просто посмотреть, как оно там внутри и где у этой цитадели слабые места. Отряхнув от песка хитон, я всунул ноги в сандалии и начал осматриваться, где бы мне урвать завтрак, не набиваясь в шатер ванакта Аргоса (ничего не имею против Диомеда, но завтрак с ним может занять несколько часов, а потом он придумает еще какую-нибудь ерунду), как ко мне подошел какой-то богато одетый троянец. Для жителя осажденного города он был весьма упитан, носил цветную хламиду и пару килограммов золотых украшений. Если бы речь шла о нашем времени, я бы сразу заподозрил в нем коррупционера.

— Радуйся, Ахиллес, — сказал он. — Меня зовут Агатон, и я вот уже тридцать лет служу семье царя Приама.

— Радуйся, Агатон, — поздоровался я. Он явно ждал какого-то более церемонного ответа, но представляться мне смысла не было, а о тех, кому я служу, он вообще ничего не знает. — Что привело тебя в наш лагерь?

— Царевич Гектор желает позавтракать с тобой, — сказал он.

Удачно сложилось. Я бросил взгляд на город и прикинул, что после завтрака у меня останется еще куча времени, чтобы поискать там слабые места. Ну, типа, вот тут кладка ослабла, а тут канализационная решетка проржавела, только ногой ее ткни… В это время вообще была центральная канализация?

— О, нет, — успокоил меня Агатон, неверно истолковавший мой взгляд. — Так далеко идти не придется. Гектор ожидает тебя в ближайшей роще.

Про гарантии безопасности он мне ничего не сказал, видимо, это подразумевалось всеобщим перемирием, а уточнять я не стал. Но на всякий случай взял с собой меч. Агатон покачал головой, но никаких комментариев с его стороны не последовало.

Гектор действительно ждал меня в ближайшей роще, и надо сказать, что к завтраку он подготовился (ну, ясное дело, что не он сам, а его слуги) весьма основательно. На относительно ровном участке в тени деревьев был расстелен небольшой коврик, на котором лежали лепешки, сыр, зелень и какое-то мясо. Не обошлось и без амфор с вином.

Гектор, в одной лишь набедренной повязке, оставляющей на обозрение верхнюю часть тела, с которым легко было бы получить титул «мистер Вселенная» просто проходя мимо этого конкурса, стоял, как на параде. Ровно и незыблемо, как скала.

Его брутальный образ немного портила промасленная и тщательно завитая борода, но я решил не обращать на это внимания. Может быть, у них так принято.

— Радуйся, Ахиллес.

— Радуйся, Гектор.

Легким взмахом руки Гектор отослал Агатона прочь, и мы остались с древним героем наедине.

— Угощайся, — сказал Гектор, указывая в сторону накрытой поляны.

— А ты? — спросил я.

— Я не голоден, — сказал он. — Но не опасайся, я не травлю своих врагов ядом.

Выглядело это все равно подозрительно, но я положился на его благородство и взял себе лепешку и кусок сыра.

— Выпей вина, — предложил Гектор. Воды, надо сказать, в пределах досягаемости не наблюдалось. Видимо, царевич предпочитал потчевать своих гостей неразбавленным.

— Давай лучше сразу к делу, — сказал я. — Зачем ты меня позвал?

— Ты отважный воин и славно бился вчера, чем заслужил мое уважение, — равнодушно сказал Гектор. — Поэтому я хочу предостеречь тебя. Садись на свой корабль и возвращайся домой.

— Не могу, — сказал я. У меня и корабля-то нет, но признаваться в этом нельзя. Вдруг он решит, что имеет дело с каким-нибудь плебеем и моментально закончит наш разговор.

— Меня предупреждали о тебе, — сказал Гектор.

— Обо мне?

— О величайшем воине Ахиллесе, который прибудет сюда, чтобы разрушить мой город, — сказал Гектор. — Это ведь ты?

— Это да, — согласился я. — А кто предупреждал?

— Я не знаю, кто ведет тебя, но мне помогают боги, поэтому ты не преуспеешь, — сказал Гектор. — Ты знаком с Одиссеем?

— Знаком.

— Передай, что его затея не сработает, — сказал Гектор. — Меня предупредили о ней. Бойся данайцев, дары приносящих.

Вот черт.

Похоже, что хронодиверсанты с ним контактируют, и, как минимум, снабжают его ценной информацией, и это значит, что никаких троянских коней тут не будет. Если ребята сидят выше по течению времени, они узнают о любой уловке, которую может придумать хитроумный Одиссей, и предупредят о ней Гектора.

Так что, при всей моей симпатии к сыну Лаэрта и его планам, по-умному взять город у нас не выйдет. Только геройским методом, только в лоб, только «раз-два и на стенку».

Этому-то они ничего не смогут противопоставить, не изменив дальнейший ход истории. Не передадут же они Гектору и его людям пулеметы, не укрепят стены автоматическими лазерными турелями…

— Боги поят меня нектаром и кормят амброзией, отчего я стал сильнее любого смертного и пища смертных мне более не нужна, — сказал Гектор. — Они приносят мне чаши с водами Стикса, и те части тела, которые я омываю этими водами, становятся неуязвимыми. Я принимаю их дары, потому что должен отстоять свой город.

— Понимаю, — сказал я. Что ж, хоть что-то я угадал.

Но, по крайней мере, они не заменили его на Терминатора, что было бы для меня совсем погано. Где же я в этом времени найду столько расплавленного металла, чтобы его в нем утопить?

— Эти боги требуют твоей смерти, Ахиллес, — сказал Гектор.

А это вот вообще не новость. Они и в другие времена пытались от меня избавиться.

— Почему же ты идешь против их воли и просишь меня уплыть? — поинтересовался я.

— Я принимаю их дары, потому что должен отстоять свой город, — повторил Гектор. — Но все это мне не нравится. Я не люблю, когда боги вмешиваются в дела смертных. И я знаю, что у их даров тоже есть своя цена.

— Они ее уже озвучили? — поинтересовался я.

Гектор покачал головой.

— Я наверняка узнаю о ней, когда они решат, что время пришло.

А царевич-то, оказывается, не такой дурак, каким я его посчитал сначала. Конечно, эти парни не были богами, да и пичкали его явно не нектаром и амброзией, но я не сомневался, что в конце концов они предъявят ему счет, ведь бесплатных завтраков не бывает.

— Может быть, моя жизнь — это и есть цена?

— Ты бог? — вопросил Гектор. — Может быть, ты гигант или титан? Ты как-то угрожаешь Олимпу? Почему они хотят твоей гибели?

Дело было в том, что мы с этими ребятами стояли на разных мировоззренческих позициях, но я понимал, что не владею греческим настолько, чтобы такое объяснить.

Но какого-то ответа царевич, пытающийся во всем разобраться и не желающий становиться бездумной машиной для убийств, все-таки заслуживал.

— Они представляют порядок, а я — хаос, — сказал я. — Это вечная борьба. Дело не в Олимпе, да и те, кто приходят к тебе, не олимпийцы.

— И чем тебе помешал мой город?

— Есть вещи, которые должны случиться, — сказал я. — А есть вещи, которые ни при каких условиях случиться не должны. Если Троя не падет, катастрофа, которую я пытаюсь предотвратить, станет неизбежна.

— Что же это за катастрофа и когда она случится?

— Очень нескоро, — сказал я. — Но в ней погибнет много людей. Тысячи городов, каждый из которых больше, чем Троя, сгорят в огне.

— На них падет гнев богов?

— Тех самых, которые помогают тебе, — сказал я, хотя это было и не совсем так.

Не знаю, зачем я ему это рассказал. Наверное, потому что он пытался разобраться в происходящем, а я с симпатией и сочувствием отношусь к таким людям, потому что большую часть времени сам ни хрена не понимаю.

— Ты говоришь, что они не олимпийцы, — сказал Гектор. — Но их дары работают и помогают мне. Кто же они? Как, по-твоему, чьим целям на самом деле я служу?

— Они люди, — сказал я.

— Их возможности превосходят человеческие.

— Просто они издалека, — сказал я. — По большому счету, им плевать на твой город. Это просто часть их большой игры.

— А катастрофа?

— Она сделает их сильнее, — сказал я. Уже сделала. — После того, как большая часть людей, населяющих этот мир, умрет.

Гектор стиснул зубы так, что мне самому стало больно на него смотреть, и поиграл желваками.

— Всю жизнь я старался жить по законам чести, — сказал он. — Законы эти просты. Люби свою жену, служи своему царю, почитай богов и защищай свою родину. Но если ты говоришь правду, то эта правда выходит за границу моих законов.

— Потому что жизнь всегда несколько сложнее, — сказал я.

Должно быть, он чувствовал неладное и до нашей беседы. Древнегреческие боги были теми еще поганцами и редко помогали людям просто так, просто потому что в сложные времена хорошие парни заслуживают чуточку помощи. У них почти всегда был свой интерес, и этот интерес зачастую шел вразрез с желаниями простых смертных.

Ну, это если по мифологии судить.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал Гектор после непродолжительного молчания. — Но я не могу позволить вам разрушить мой город.

— Понимаю, — сказал я.

Наши цели были прямо противоположны, и значит, никаких шансов договориться у нас не было.

— Уплывай, — снова предложил Гектор. — Я не смогу убить тебя, если мы не встретимся в бою.

— Я не могу этого сделать по тем же причинам, по которым ты не можешь сдать Трою, — сказал я.

— Жаль, — сказал он. — Значит, следующий поединок нас рассудит.

— А кто-то из этих богов сейчас в городе? — поинтересовался я. — Может быть, ты поможешь устроить нам встречу, пока длится перемирие?

— Они приходят по ночам, — сказал Гектор.

Разумно, если они не хотят привлекать лишнего внимания. Днем в городе слишком много глаз, слишком легко попасться на глаза случайному прохожему… Случайному слуге или рабу, скорее, откуда в царском дворце прохожие?

— Когда они придут сегодня ночью, передай им мое предложение, — сказал я. Хуже-то от этого точно не будет.

— Хорошо, — сказал Гектор. — Я пришлю к тебе провожатого, если они согласятся.

Я услышал свист, и это был очень нехороший свист, поэтому я дернулся в сторону и вылетевшее из-за деревьев копье, которое должно было попасть мне в спину, полетело Гектору в грудь. Царевич шагнул в сторону в последний момент, и мне даже показалось, что наконечник проредил обильную растительность у него на груди, а потом копье вонзилось в ствол дерева за спиной Гектора.

— Бегите, господин! — я узнал голос Агатона, а в следующий миг увидел и его самого. Придворный был смертельно бледен и приближался к нам, сильно шатаясь и обеими руками держась за рану на животе.

Они вышли из теней.

Убийцы. Их было шестеро, все в броне с головы до ног, трое носили копья, трое — мечи и щиты.

Засада, но, судя по удивлению на лице царевича, устроил ее не Гектор.

Они приближались, и я мысленно поздравил себя, что прихватил на этот завтрак меч.

— Уходи, лавагет, — хрипло сказал один из воинов, обращаясь к Гектору. — Мы не за тобой.

Я сильно сомневался, что Гектор последует его совету, и оказался прав.

— Законы перемирия священны, — заявил он.

— У нас своя война, — сказал убийца.

Гектор сделал шаг назад, положил свою огромную руку на древко застрявшего в дереве копья и одним легким движением освободил оружие.

Доспехов на нем не было, но выглядел он все равно очень грозно, и убийцам явно не хотелось с ним связываться. Наверняка они делали ставку на первый бросок, от которого я увернулся, и хотя у них и был план Б, он их не особенно вдохновлял.

Драться с нами лицом к лицу, даже обладая трехкратным численным преимуществом, это очень плохой выбор.

— Неважно, троянцы вы или ахейцы, — сказал Гектор. — Вы нарушили законы перемирия, и теперь вы умрете.

И он молниеносным движением всадил копье в ближайшего к нему человека. Копье пробило щит, пробило доспех и тело убийцы насквозь и вышло у него из спины. А ведь это царевич практически не замахивался.

Гектор прыгнул к убитому, копьем удерживая его на ногах, и взял меч из его руки, лишь после этого позволив телу упасть на песок. Его движения были быстры и точны, он сместился на три шага влево и ударил в шею другого убийцу. Взметнулся фонтан крови.

На меня насели двое. Я увернулся от копья, скользнул вперед вдоль древка и ударил нападавшего мечом в грудь. Местный доспех оказался не четой двойному соанскому панцирю и от колющего удара своего обладателя не спас. Убийца что-то пробулькал мне в лицо, но мне уже было не до того, потому что я отмахивался от его собрата.

Он строго следовал древнегреческой школе фехтования, так что я расколупал его защиту уже с третьего удара и рубанул его по плечу. Убийца выронил меч и попятился, пытаясь прикрываться щитом, и тут к нему шагнул Гектор, уже успевший расправится со всеми своими врагами, и одним мощным движением развалил бедолагу чуть ли не напополам.

Царевич был с головы до ног заляпан чужой кровью, но у него даже дыхание не сбилось. Он бросился к бедолаге Агатону, но придворный уже испустил дух и ему ничем нельзя было помочь. Как сказали бы местные, он был уже на полпути к царству Аида.

— Похоже, твои боги поручили эту работу не только тебе, — сказал я, осматривая побоище и залитую кровью еду. Семь трупов с утра пораньше, а я еще даже толком не позавтракал.

— Эти люди — не троянцы и не ахейцы, — сказал Гектор. — Они — наемники. Бандиты дорог.

Да какая разница? Кому какое дело, кого хронодиверсанты подрядили на эту грязную работенку? Главное, что у них ни черта не получилось.

— Я вернусь в город и постараюсь сделать то, о чем мы говорили, — сказал Гектор. — Но сначала мне нужно умыться. Негоже проходить через городские врата в таком виде.

Но умыться он так и не успел, потому что в происходящее вмешалась очередная случайность.

У очередной случайности было лицо солдата, зашедшего в рощу, чтобы собрать веток для костра или что-то вроде того, и случайно наткнувшегося на нас. Он увидел мертвые тела и блеск доспехов, и увидел двух окровавленных чуваков, стоявших друг напротив друга с оружием в руках, и, в общем-то, не было ничего удивительного в сделанных им выводов.

— Троянцы нарушили перемирие! — завопил он во всю глотку. — К оружию! К оружию!

Разумеется, солдат был из нашего военного лагеря, так что он просто обязан был обвинить в срыве договорённостей противоположную сторону.

— Стой! — крикнул я.

Но было уже поздно.

Он убежал в сторону палаток, продолжая вопить во все горло, и вскоре его клич подхватили другие, и мы услышали разносящийся над войском Агамемнона рев боевых рогов.

Перемирие не продержалось и суток.

Глава 64

И вот ситуация.

Перемирие между троянцами и ахейцами полетело к чертовой матери, и наша с Гектором и без того зыбкая договоренность, вряд ли способная привести хоть к какому-то результату, отправилась вслед за ним.

Теперь передо мной стоял не потенциальный партнер по переговорам, а великий воин противника, его надежда и опора, возможно, единственный, кто сумел переломить ход истории (не то, чтобы ему не помогали, но все же) и спасти город. А перед ним стоял… ну, я.

И, ясное дело, ему от меня тоже ничего хорошего ждать не приходилось.

Мы оба были вооружены, и оба были без доспехов, что, скорее, играло мне на руку, потому что он-то к своим доспехам привык и обходиться без них ему будет тяжелее. Вряд ли он весь целиком был неуязвим, и я был уверен, что смогу обнаружить слабое место, если буду ковырять его оборону достаточно долго. И, в общем-то, у меня даже не было необходимости убивать его самостоятельно. Достаточно было просто связать его боем и задержать в этой рощице до прихода подкрепления из лагеря ахейцев, до которого тут было рукой подать, и ребята сами сделают остальное.

Гектор все же не терминатор, а любого не-терминатора можно тупо завалить толпой.

Но тут я внезапно обнаружил, что душа к такому развитию событий у меня не лежит. Это было неправильно, это было, можно сказать, не по-пацански, и я не был уверен, что готов спасать мир такой ценой.

Можете назвать это слюнтяйством, мне все равно. Еще вчера я сражался с Гектором в равном бою, и я готов был повторить это завтра, но сегодня… Только не так.

Тем более, у меня не было никаких гарантий, что это поможет, что хронодиверсанты не держат в рукаве еще пару козырей. Может быть, они и Париса уже обработали, и самого Приама оперативной информацией снабжают.

Гектор мог облегчить мне задачу, если бы он бросился на меня первым. Тогда у меня не осталось бы выбора, и мне не пришлось бы по этому поводу терзаться.

Но троянский военачальник не спешил. Он смотрел на меня, и наверняка понимал все расклады, но я ни черта не мог прочитать по его темным глазам.

— Уходи, — сказал я.

— Я сдержу слово и передам твою просьбу, но ты не сможешь войти в город до следующего перемирия, — сказал он.

К следующему перемирию меня здесь уже не будет. Да и не факт, что окопавшиеся здесь хронодиверсанты захотят со мной разговаривать. Зачем это им? Я один, а у них тут целая команда работает, судя по всему. Убью я Гектора, так они найдут другого, или этого клонируют, или еще что, они же из будущего, кто знает, какие у них технологии. Относительно Гектора я тоже из будущего, конечно, но наши с парнями возможности куда скромнее…

И тут я понял, что надо делать. Не прямо сейчас, а вообще.

Я нашел единственную возможность их переиграть, и жизнь или смерть Гектора не имели для этого плана никакого значения. Так же, как сохранение или падение Трои.

Это все потом само откорректируется.

Как-нибудь.

Наверное.

Откровенно говоря, это был такой себе план, но в тот момент, стоя напротив накачанного технологиями будущего героя античности, я понял, что никакой другой мы с командой энтузиастов просто не потянем.

— Уходи, — повторил я Гектору.

Я уже слышал бряцание оружия и топот ног где-то неподалеку, это ахейцы спешили сюда из своего военного лагеря, но я не сомневался, что выросший в этих краях Гектор знает тут каждую тропинку и каждый овраг, и сумеет от них ускользнуть. А если нет, то это уже не моя зона ответственности.

Лавагет молча бросил меч на землю, развернулся и в один миг скрылся в окружающей нас зелени. Для человека его размеров и комплекции он двигался очень ловко и тихо, и через десяток секунд я уже потерял его из вида и не смог обнаружить, как бы ни всматривался.

Я уселся на прохладную землю, положив меч рядом с собой, отряхнул от пыли лепешку и откусил кусок. Война войной, а позавтракать все равно надо.

Ведь неизвестно, когда представится следующая возможность.

Буквально через минуту сюда набежали солдаты, которых возглавлял сам Диомед. Царь успел надеть доспехи, но не озаботился ни щитом, ни шлемом, зато прихватил с собой свое любимое тяжелое копье.

— Хвала богам, ты цел, Ахиллес, — сказал он. — Когда мне сказали, что видели тебя в этой роще…

Он посмотрел на разбросанные вокруг тела и остатки еды.

— Наверное, мне не стоило волноваться, — заключил он. — Но что тут было? С кем ты встречался?

— С Гектором, — сказал я, потому что не видел смысла врать.

— И где он? — встрепенулся Диомед, и его верные стражники принялись озираться по сторонам с удвоенным вниманием.

— Думаю, что на полпути к городу, — сказал я.

— Он сбежал?

— Я его отпустил, — сказал я.

— Но почему? — спросил Диомед.

— Я посчитал, что это будет правильно.

— Если бы ты его задержал, мы могли бы избавиться от него раз и навсегда, — сказал Диомед. — Это помогло бы нам выиграть войну.

Наверное, помогло бы. А может быть, и нет. Теперь мы этого уже не узнаем.

— Зачем вы вообще здесь встречались? — спросил Диомед.

— Он пригласил меня на завтрак, — сказал я. — Мы говорили.

— О чем?

— О войне, разумеется, — сказал я. — Для того, чтобы победить, надо познать своего врага.

— Нет, — сказал Диомед, втыкая копье в землю. — Для того, чтобы победить, нужно убить своего врага и сжечь его дом.

Их нравы, да. Но не стоит забывать, в какие времена жил этот чувак, и в какой среде он получал воспитание.

— Я просто хотел понять, с кем мы воюем, — сказал я.

— И что ты понял? — не отставал он.

— Что он за человек и кто помогает ему, — сказал я.

— Чем это знание тебе поможет, когда мы снова встретимся на поле боя?

— Может быть, и ничем не поможет, — сказал я. — Но мне это было нужно.

— Ты совершил ошибку, позволив ему уйти, — сказал Диомед. — Но кто я такой, чтобы тебя за нее осуждать?

* * *

Однако, осуждающие нашлись, причём довольно скоро и на самом высоком уровне.

Когда мы вернулись в расположение аргосцев Диомеда, лагерь кишел воинами в дорогой броне и с вычурными щитами, измазанными желтой краской. Это были Золотые Щиты Микен, личная дружина царя царей Агамемнона, главного стручка на этой грядке.

Сам Агамемнон, дородный мужчина лет сорока, с небольшим округлившимся брюшком, свидетельствующем о том, что большую часть своих побед он одержал не на поле боя, метался у входа в шатер Диомеда. Агамемнон был высок, бородат, носат и обладал звучным голосом, столь необходимым полководцам в эту эпоху.

— Ты! — его палец безошибочно указал на меня. — Кто ты такой?

— Ахиллес, сын Пелея, — сказал я.

— Мне доложили, что ты о чем-то договаривался с троянцами, — заявил он. — И что этим утром ты встречался с самим Гектором Приамидом, худшим из них. Если ты замыслил предательство, то так и скажи.

Не уверен, что даже в такие времена это так работало. Ну, в смысле, если я на самом деле задумал предательство, то какого бы черта стал так просто в этом признаваться?

— Я — всего лишь один воин, — сказал я. — У меня нет ни собственного отряда, ни даже корабля. Как я могу навредить твоей великой армии, Агамемнон?

— Быть может, ты задумал переметнуться на сторону врага.

— Тогда почему я все еще здесь?

— Если ты верный сын Эллады, то почему позволил Гектору уйти?

— Он угостил меня завтраком, — сказал я.

— Что? — Агамемнон взревел раненым буйволом. — Ты продал Элладу за похлебку? Ты отвернулся от своих богов ради горстки еды?

На мой взгляд, он излишне сгущал краски.

— Я никого не продавал, — сказал я. — Мы всего лишь говорили.

— О чем?

— Было перемирие, и не я его объявил, — сказал я, все еще пытаясь сгладить. — Почему бы двум солдатам не позавтракать вместе и не поговорить о жизни?

— А что думаешь об этом ты, Тидид? — спросил Агамемнон, переводя взгляд на Диомеда.

Возможно, он прискакал сюда так быстро вовсе не из-за меня, а потому что увидел шансы уесть ванакта Аргоса.

Диомед пожал плечами.

— Ахиллес — свободный человек, и сам решает, с кем о и чем ему говорить, — сказал он. — И он совершенно прав, было перемирие. Мы и сами не раз беседовали с троянцами и даже бывали по ту сторону городских стен.

— Так Ахиллес не из твоих людей?

— Он — мой друг, — сказал Диомед. — Но я ему не командир.

— Что ж, — сказал Агамемнон. — Где его доля добычи?

Надо же, удивился я. Я ведь даже не знал, что она у меня есть.

— У меня в шатре, — сказал Диомед, и я удивился еще больше.

— До заката солнца она должна быть у меня в шатре, — сказал Агамемнон и повернулся ко мне. — За то, что ты отпустил Гектора, я лишаю тебя твоей доли добычи, Ахиллес.

В этой войне я на добычу не претендовал в принципе, тем более, что забрать ее с собой у меня бы все равно не получилось, но происходящее слишком уж сильно напоминало мне беспредел, и я почувствовал, как моя кровь начинает закипать.

— Я не стану от этого беднее, — сообщил я Агамемнону, хотя, если бы я на самом деле был тем, за кого себя выдавал, это был бы существенный удар по моему карману. — Но, когда Гектор снова выведет своих людей в поле, сам с ним дерись.

— Как смеешь ты дерзить своему царю? — возопил носатый.

— Ты мне не царь, — сказал я.

Ситуация накалилась и стала взрывоопасной. Агамемнон нахмурился. Вроде как вся эта заруба началась именно для того, чтобы он всем был царь, и тут, среди его собственного войска…

Я видел, как плотнее сбиваются вокруг нас Золотые Щиты, как напрягся Диомед, и как его пальцы побелели на копье, которого он до сих пор не выпустил из рук.

— Полно, ахейцы, — сказал старикан, протискивающийся через ряды воинов. Точнее, ему даже не приходилось протискиваться, потому что воины перед ним расступались сами. Видимо, из уважения к его сединам или что-то вроде того. — Не время спорить меж собой, когда троянцы выводят армию в поле. Они только и ждут, что мы здесь начнем свару между собой.

— Ты прав, мудрый Нестор, — сказал Диомед, слегка ослабляя хватку на древке.

— Жду до заката, — напомнил мелочный Агамемнон и отдал команду отчаливать своим людям.

Мне очень хотелось ему втащить, и я ему едва не втащил, и меня остановило вовсе не соображение о том, что он был значимым историческим персонажем и подобные инциденты чреваты изменением хода истории. В конце концов, чем, как не изменением хода истории, я сейчас занимаюсь?

Но за Агамемноном стояли его гвардейцы, а рядом со мной стоял Диомед, только что назвавший меня своим другом, и я не хотел, чтобы в спровоцированном мной замесе пострадал кто-нибудь непричастный. А непричастные тут были все, кроме носатого царя царей.

К сожалению, не существует способа втащить главному так, чтобы его подчиненные за него не вписались, поэтому я в очередной раз смерил свое естество и разжал кулак.

— Будь уверен, я не выйду на бой, пока ты сам не явишься меня об этом просить, — сказал я Агамемнону напоследок.

— Стало быть, никогда, — ответил он, гневно сверкая глазами. — Можешь начинать искать корабль, который отвезет тебя в Элладу, Ахиллес.

— Запомни этот твит, — сказал я.

Разумеется, на самом деле я сказал просто «посмотрим», но почему-то был уверен, что АФС обязательно переиначит мои слова и решил сделать это первым.

* * *

— Зря ты это затеял, — сказал Одиссей. — Наш царь царей тот еще лидер, но он злопамятный, и я уверен, что он тебе этого не простит.

— Он уже отнял у меня добычу, так чего же еще? — лениво спросил я.

Мы лежали на склоне небольшого холма, в тени раскидистого дерева, и вокруг нас расположились воины Итаки, сегодня пребывающие в резерве. А там, на великой равнине перед городом, в очередной схватке сходились армии ахейцев и троянцев, и где-то там был дрожащий от ярости Диомед, решивший выместить свою злость на враге.

— Насколько я знаю нашего предводителя, он на этом не остановится, — сказал Одиссей. — Ты поступил опрометчиво.

— Ты тоже считаешь, что я не должен был позволять Гектору уйти, и теперь из-за этого нам не выиграть войну?

— Видят боги, я не хочу выигрывать эту войну, — сказал Одиссей. — Я просто хочу, чтобы она побыстрее закончилась хоть как-нибудь. Мне нет дела до Трои и добычи, которую мы можем там взять. Я хочу домой, на Итаку, к жене и сыну, к свежему сыру и молодому вину. Я и так уже слишком долго сижу здесь, под этими стенами, и я боюсь, что из-за твоего сегодняшнего решения мне придётся еще здесь посидеть. Но я готов с этим смириться, если ты ответишь мне на один вопрос.

— Спрашивай, — сказал я, срывая травинку и задумчиво начиная ее жевать.

— Ты возник буквально из ниоткуда, пылая желанием разрушить Трою и бросив вызов самому Гектору на поле боя, где тысячи героев и обычных людей убивали друг друга, — сказал Одиссей. — А сегодня, когда у тебя была возможность сразиться с Гектором без помех, ты не стал с ним биться и просто позволил ему не бежать, но отступить. Что изменилось?

Там, на равнине, отступивший утром Гектор вел свои войска в бой, успешно тесня воинов Агамемнона, но я не испытывал и капли сомнений в своем решении. Откровенно говоря, мои симпатии в этом конфликте всегда были на стороне обороняющихся, и после сегодняшнего разговора с Гектором я решил позволить хронодиверсантам выиграть эту битву.

Разумеется, это не означало, что я был согласен позволить им выиграть всю войну.

Но местная схватка… наверное, мне с самого начала не стоило в нее ввязываться. Для того, чтобы вести бой на чужой территории, где противник успел окопаться и построить несколько линий защитных сооружений, нужно обладать подавляющей огневой мощью, которой у меня не было.

Глупо пытаться выиграть в игре по чужим правилам. Лучше всего — попытаться навязать противнику свои.

Конечно, ничего из вышеизложенного сообщить Одиссею в качестве ответа я не мог, да и он вряд ли бы меня понял, даже если бы я попытался.

— Гектор рассказал мне, ради чего он сражается, — сказал я. — И я решил, мне нужно какое-то время, чтобы разобраться, ради чего сражаюсь я сам.

Ответ лежал не здесь. Он находился в будущем.

— Что ж, по крайней мере, ты перестал вести себя, как герой, — сказал Одиссей, и, наверное, в его устах это было настоящим комплиментом.

— Почему ты так не любишь героев?

— Потому что здесь им не место. Герой должен быть один. Совершать подвиги, защищать людей, сражать чудовищ, бороться с богами. О героях слагают песни, их имена остаются в веках… — Одиссей сплюнул на сухую землю. — На войне герои не нужны. На войне нужны воины, которых ведет нечто большее, чем желание, чтобы о них сложили песни и их имена остались в веках. Спроси у людей, ради чего мы тут уже десяток лет сражаемся, и больше половины не сможет тебе ответить.

— Ну а ты сам ради чего? — спросил я.

— Я здесь, потому что когда-то я присягнул Агамемнону, — сказал Одиссей. — И если бы я тогда этого не сделал, то его войска разорили бы мой остров. У меня не было выбора тогда, как нет его и сейчас. А ты… ты ведь на самом деле можешь уйти, Ахиллес.

— У меня нет корабля.

— Здесь постоянно бывают корабли контрабандистов, — сказал Одиссей. — Даже если тебе нечем будет заплатить капитану, ты можешь просто наняться в его команду и отработать путь домой.

— Контрабандисты так легко берут дезертиров? — спросил я.

— Они не задают вопросов, — сказал Одиссей. — Немногие бегут с этой войны, кто-то боится гнева царей, кто-то мечтает о своей доле несметных богатств, хранящихся за стенами Трои, кто-то просто герой… Если человек решил покинуть военный лагерь, значит, у него есть для этого веские причины.

— Разумно, — сказал я.

— Но ты не воспользуешься моим советом, — сказал Одиссей.

— Я задержусь здесь еще на пару дней, — сказал я. — А там уж посмотрим.

Глава 65

Как говорил мой старик-отец, стабильность — это признак отсутствия роста.

Меня выбросило из прошлого на привычном люберецком пустыре привычной люберецкой ночью, правда, она была не такая теплая, как в предыдущие разы, что я сразу и прочувствовал всем телом. Хотя, возможно, сейчас все дело было в контрасте — переместился-то я из гораздо более теплого климата.

А возможно, это сказывалось отсутствие штанов.

Стандартного комитета по встрече на месте не наблюдалось, но оно и к лучшему. Зачем мне выслушивать насмешки про свой внешний вид от посторонних, когда для этого есть друзья?

На мне была простая древнегреческая туника и сандалии, к которым я до конца так и не привык. Ни меча, ни брони я с собой не прихватил, а мою долю добычи и вовсе отжал себе Агамемнон, но все равно я вернулся из прошлого с некоторой прибылью — уходил-то я вообще голым.

Я вздохнул, почесал плечо, отгоняя от него наглого люберецкого комара, и повернулся, услышав какой-то шум позади себя.

— Бабуля, не подскажете, как пройти в библиотеку? — поинтересовался один из возникших на тропинке темных силуэтов голосом Виталика. — А где бабуля?

— Я за нее.

Виталик подошел ближе, и я вдруг увидел, что у него совершенно седая борода. Белая и длинная, как у какого-нибудь столетнего китайца, обучающего залетных американцев тайнам восточных боевых искусств.

— Это ж сколько лет прошло? — ужаснулся я.

— Слишком много, Чапай, слишком много, — сказал он и закашлялся.

Множество мыслей пронеслось в моей голове, и все они были крайне неприятными. То есть, может быть, для нашего дела и неплохо, что прошло много лет, потому что прогресс и все такое, и они наверняка усовершенствовали машину времени и, быть может, узнали что-нибудь новое о планах хронодиверсантов, но Ирина, черт побери…

А потом из-за спины Виталика шагнул Петруха, и он отнюдь не выглядел согбенным старцем, а кашель Виталика перешел в хохот.

— У вас ус отклеился, — сказал я.

— Прости, Чапай, — сказал Виталик, снимая накладную бороду и ухмыляясь. — Просто не смог удержаться.

— Видел бы ты свое лицо, — сказал Петруха.

— Чертовы клоуны, — сказал я. — Спасатели миров на полставки. А если бы я от расстройства прямо тут коней бы двинул?

— Откачали бы, к хренам, — сказал Виталик.

— Так сколько времени прошло?

— Нисколько, мы тебя сегодня утром отправили. А ты там сколько проторчал?

— Около недели, — сказал я.

— Вот, — сказал Виталик. — И, в связи с этим, у меня к тебе возник, сука, вопрос. Ты, значит, там неделю чем-то занимался, покрывая свое тело шикарным средиземноморским загаром, а у нас тут, сука, почему-то ничего не изменилось, к хренам.

— Может быть, волна изменений до нас еще не докатилась, — сказал Петруха.

Я покачал головой.

— Не будет никакой волны изменений.

— Не получилось? — спросил Петруха.

— Сначала не получилось, а потом я перестал пробовать, — сказал я.

— Но почему?

— Ты уверен, что нам стоит говорить об этом прямо вот здесь?

— И то верно, — согласился Петруха и передал мне небольшой сверток, состоящий из моих джинсов, футболки и кроссовок. Носков и трусов там, правда, не было, но это все равно лучше, чем в древнегреческом по Люберцам разгуливать.

К мужчинам без штанов тут не очень хорошо относятся.

* * *

Откровенно говоря, это было очень тяжелое для меня решение. Оно было совершенно не в моем характере.

Не вмешиваться в движуху, не выбирать сторону, остаться наблюдателем, когда происходят поистине эпохальные события…

Я образца две тысячи девятнадцатого года обязательно снова полез бы в драку, а уж причины бы наверняка нашлись. Причин, собственно говоря, и сейчас было хоть отбавляй, причем, для участия в этой войне на любой стороне. Сохранение известной мне по учебникам исторической линии против жизней десятков тысяч мирных горожан, женщин детей и стариков, которые эта самая историческая линия должна была перемолоть.

Агамемнон против хронодиверсантов… С каким удовольствием я навалял бы и тем и этим, и можно бы и по два раза. Но со временем ко мне пришло понимание, что главную проблему таким способом не решить.

— Кстати, нашел этого твоего Ахиллеса, — сказал Виталик, когда мы сели в машину и Петруха тронулся с места. — В списке всяких героев второго плана, которым довелось испытать на себе силу Гектора и его гнев. Он, вроде бы, после этого даже выжил, что удавалось считанным единицам, но это, сука, так и осталось его главным достижением.

— А что с ним случилось потом? — поинтересовался я. — Дожил ли он до конца войны? Как сложилась его судьба?

— История об этом умалчивает, — сказал Виталик. — Такое впечатление, что он выпрыгнул откуда-то под занавес войны, принял участие в паре боев, сразился с Гектором и упрыгал к хренам… Стой, это ты, что ли?

— Угу.

— Красавчик, — сказал Петруха. — Слышал про главную заповедь путешественника в прошлое? Не наследи.

— Вы тут за полдня, что меня не было, уже целый кодекс составить успели? — поинтересовался я.

— Дурное дело нехитрое, — сказал Петруха. — Просто если уж ты решил ничего не менять, то, наверное, не стоило отсвечивать.

— Оно само как-то так получилось, — сказал я. — И потом, решение ничего не менять я принял уже после боя с Гектором.

— Оно и понятно, — сказал Виталик. — У меня такая же фигня в детстве была. Как что-то не получается, так я сразу пытаюсь себя убедить, что не очень-то и хотелось.

— Не в этом дело, — сказал я.

— Конечно, — сказал Виталик. — Дело совсем не в том, что ты собирался завалить Гектора и не смог. А почему не смог, кстати говоря? Мало тренировался? Я, признаться, порядком, сука, разочарован. Или они тебе таки в пятку попали? Покажи пятку, Чапай.

— Отвали, — сказал я.

— Нет, а если серьезно, то какого черта? — спросил Виталик. — Я, конечно, понимаю, что решение надо было принимать на месте, и все наши выкладки здесь большого значения не имели, поэтому мне и интересно, почему ты такое решение принял. Очень на тебя непохожее. В смысле, если бы ты назвался, сука, Ахиллесом, а потом убил бы Гектора и Трою развалил, то я бы все понял, это, так сказать, и есть твой модус операнди. Но вот то, что ты в процессе передумал… Это ставит меня в тупик.

— Просто после стычки с Гектором я спросил себя, а ради чего мы воюем, — сказал я. — Ради двух абзацев в учебнике истории?

— Я думаю, что в Трое наш противник решил заложить себе фундамент, на базе которого он собирается контролировать дальнейший ход истории, — сказал Петруха. — Эдакое тайное общество, организацию типа нашего отдела Х, только в масштабах всего мира.

— Дядь Петь, а в газету «Оракул» ты уже позвонил, да? — поинтересовался Виталик. — Желтая пресса обожает такие истории.

— Отдел Х, между прочим, действительно существовал, и твой отец в нем работал.

— А на кой хрен для этого историю целого города переписывать? Зачем спасать то, что должно быть разрушено, к хренам? Не проще ли взять то, что само до наших пор просуществовало?

— Возможно, ни один из существующих вариантов не подходил под их цели, — сказал Петруха.

— Но где тут, сука, логика? — поинтересовался Виталик. — Мы создадим организацию, которая будет следить, чтобы все шло, как оно и шло, и никакие залетные Чапаи в историю не вмешивались, и для этого мы изменим весьма значительный исторический факт, приложив кучу усилий для того, чтобы не вызвать лавинообразные изменения в следующие две тысячи лет. В чем, сука, смысл всего этого? Не перед нами же они красуются, типа, смотрите, как мы можем…

— Мы не можем делать выводы на основании того, что у нас есть, — вздохнул Петруха.

— Потому что у нас ни хрена нет, — согласился Виталик. — Выходит, они нас обскакали, да? Там, в прошлом?

— Там обскакали, — согласился я. — Они накачали Гектора какой-то высокотехнологичной фигней, превратив его чуть ли не в киборга, и, на самом деле, я не знаю, с одним ли Гектором они в этом плане работали и нет ли там целого отряда таких бойцов. А Гектор, скажу я вам, очень неплох…

— Это мы уже поняли, раз уж даже ты не смог, — сказал Виталик. — Хотя я до сих пор не понимаю, как это ты не смог. Нет, ну ясное дело, что в честном бою он бы тебя на кусочки порезал, но ты же, черт бы тебя драл, физрук, и умеешь драться нечестно.

— Когда это нужно, — сказал я.

— А в этот раз, типа, было не нужно? Или ты просто способа, сука, не нашел?

— Были способы, но думаю, что это ничего бы не решило. Гектор был их фронтменом, так сказать, но вряд ли он был единственным, они же не идиоты, чтобы все яйца в одну корзину складывать. Но это ерунда, с этим еще можно было бы справиться, если бы хронодиверсанты только физической накачкой и ограничились. Но они выступали в качестве военных советников, снабжая троянцев инсайдерской информацией из будущего, и, соответственно, что бы мы там ни придумали, каким бы образом ни добились успеха, они бы об этом знали и нашли бы способ нам противодействовать.

— Это хреново, — согласился Виталик.

— По сути, эта операция была ошибкой, — сказал я. — Что бы они ни хотели там в прошлом построить, нам не следовало лезть в Троянскую войну. Это была игра на их территории, по их правилам, и они были к ней готовы. А я сразу не разобрался, что к чему, увидел изменение истории и сделал стойку…

— Ты на себя-то все одеяло не тяни, — сказал Петруха. — Не ты один это решение принимал.

— Умение признавать свои ошибки — это, конечно, очень ценно, — сказал Виталик. — Но, сука, ни разу не конструктивно. Допустим, с Троей мы облажались, но делать-то нам чего? Или все, аллес, как говорится, капут, туши свет, сливай к хренам масло, финита ля комедия?

— Нет, мы еще побарахтаемся, — сказал Петруха. — Нам просто нужно придумать новый план.

— Не нужно, — сказал я.

— Почему?

— Я уже придумал, — сказал я. — Но тебе точно не понравится.

— Ты расскажи, и там посмотрим, — сказал Петруха. — Хотя нет, пока не рассказывай. Мы уже минут через пятнадцать в лаборатории будем, там все и изложишь, чтобы потом перед профессором и Ириной не повторяться.

— Ирина тоже там? — удивился я, бросив взгляд на вмонтированный в приборную панель циферблат.

— А где ж ей еще быть, когда любимый мужчина возвращается с войны? — вопросил Виталик. — Правда, я так и не понял, ты со щитом или на щите. Ну, фигурально, сука, выражаясь, потому что щита у тебя вообще нет.

— Щиты там полная фигня, — сказал я. — Копьем насквозь пробиваются.

— Хочешь об этом поговорить?

— Нет, об этом точно не хочу.

* * *

В следующие после моей размолвки с Агамемноном несколько дней ахейцы на поле боя ничего выдающегося не показали, но ванакт ванактов ко мне так и не приполз и умолять о возвращении в битву не стал. То ли он оказался слишком гордым, то ли я, что куда вероятнее, не успел стать достаточно эпичным.

Это все к лучшему, разумеется. Потому что, если бы он таки пришел, то мне бы пришлось ему отказать, и черт знает, что бы из всего этого в итоге вышло.

Эти дни я провел, слоняясь по окрестностям или находясь в лагере Одиссея, который понимал мои настроения и больше не лез с вопросами. Внимания Диомеда, все еще желающего военных побед, славы, почестей и всего остального, я старался избегать, и, за исключением одного случая, у меня это неплохо получалось.

Я столкнулся с ним случайно, во время одного из своих шатаний по лагерю греков, и увидел слишком поздно, чтобы попытаться уйти незамеченным.

— Ужели я в тебе ошибся, Ахиллес? — вопросил он.

— Не знаю.

— Скажи мне, дело в Агамемноне или в чем-то еще?

Дело, разумеется, было не в Агамемноне, но «чего-то еще» он бы точно не понял. Уклонись я от ответа, он получил бы повод обвинить меня либо в трусости, либо в предательстве, и ни один из вариантов не закончился бы ничем хорошим.

Поэтому я соврал, хотя делать этого и не люблю.

— Дело в Агамемноне, — сказал я. — Пусть он придет сам, попросит меня и вернет мою долю добычи, и тогда я пойду в бой.

Диомед нахмурился.

— Он никогда этого не сделает.

— Что ж, так тому и быть.

— Но это дело не только между тобой и Агамемноном. Ради общего блага…

— Он — лидер, — сказал я. — Если кто и должен заботиться об общем благе, то его очередь явно впереди моей.

— Не думал, что услышу такое от тебя.

Я и сам не думал, что когда-нибудь такое скажу, но объяснять чуваку, что главная война в его жизни, война, которой он отдал целых десять лет, для меня является всего лишь раундом большой игры, причем раундом не последним и не решающим, я не собирался.

Тем более, если мой план сработает, эта война вообще может не случиться.

* * *

Ирина действительно ждала в лаборатории, и хотя я не видел ее всего неделю, мне казалось, что прошла целая вечность, и больше всего мне хотелось плюнуть на все эти разборы полетов и прочие хроноглупости, и отправиться к ней домой, но мир от ядерной войны сам себя не спасет, а хронодиверсанты, к сожалению, сами себя не перебьют.

Я вкратце рассказал о своем пребывании в Древней Греции, и видел по лицам, что приключений в этом рассказе было куда меньше, чем они ожидали. Откровенно говоря, их там оказалось даже меньше, чем я сам ожидал.

Наверное, я старею.

— Ладно, мы поняли, что ничего не поняли, — подытожил мою историю Виталик. — Сначала ты собирался убить Гектора и разрушить Трою, а потом передумал к хренам, и у тебя, наверное, были для этого какие-то причины, и сейчас самое время нам о них рассказать.

— Да, хотелось бы услышать, в чем заключается ваш план, — сказал профессор Колокольцев. Несмотря на достаточно поздний час, сонным никто из присутствующих не выглядел.

До сна ли, когда судьбы мира на кону?

— Прежде всего нам надо признать, что мы имеем дело с окопавшимся в будущем противником, который превосходит нас практически во всем, — сказал я. — Их технологии совершеннее, их знания обширнее, их компьютеры быстрее, и, поскольку они захватили в своем времени власть, их ресурсы превосходят наши даже не кратно, а на порядки.

— Мы можем развить технологии и накопить ресурсы, — сказал Петруха. — Разумеется, для этого придётся посвятить в курс дела еще некоторое количество людей, но задача вполне выполнимая, особенно если мы можем использовать машину времени…

— Сложность, сука, в том, что они тоже могут использовать машину времени, — сказал Виталик.

— Это долгий и трудный путь, и не факт, что на любом его участке они не будут вставлять нам палки в колеса, — сказал я. — Честно говоря, я не верю в наши шансы победить таким образом.

— Чапай предлагает сдаться? — спросил Виталик.

— Нет, Чапай предлагает победить единственным способом, который нам доступен, — сказал я.

— И в чем же заключается этот способ, Василий? — спросила Ирина.

— Мы с самого начала воевали не в ту сторону, — сказал я. — А способ этот все время был у нас перед глазами, только мы им не пользовались.

— Мне уже страшно, — сказал Петруха. — Судя по тому, как ты тянешь резину, там должна быть настоящая дичь.

— Вы же все помните тот рассказ Брэдбери? — спросил я.

— Про бабочку, раздавленную к хренам во времена динозавров? — уточнил Виталик. — Разумеется, все помним. И, мне кажется, я понимаю, к чему ты клонишь. Но вся, сука, сложность в том, чтобы найти именно ту бабочку, от которой все это зависело. Они-то в том рассказе ее случайно раздавили, и вообще, это фантастика, а в реальной жизни все гораздо сложнее. Бабочек в прошлом миллиарды, а ты попробуй найти именно ту, которую нужно…

— Вся прелесть моего плана заключается в том, что я не предлагаю давить бабочек, — сказал я. — Я предлагаю давить динозавров.

Глава 66

— А мне нравится, — сказал Виталик, когда я закончил излагать. — Хороший план, годный. Есть в нем этакое благородное безумие.

— Я бы только слово «благородное» отсюда выбросил, — сказал Петруха. — А так согласен.

— Пожалуй, я разделю скепсис предыдущего высказывания, — профессор потер рукой заросший щетиной подбородок.

Поскольку из всех присутствующих свое мнение не озвучила только Ирина, все посмотрели на нее.

— Мне надо все это осмыслить, — сказала она.

— Нам всем надо все это осмыслить, — согласился Петруха.

— Если у кого-то из вас есть альтернативные предложения, я готов их выслушать, — сообщил я.

— Твое предложение противоречит всему тому, что мы делали в отделе Х, — сказал Петруха.

— Да, я знаю, — сказал я. — Вы изо всех сил старались сохранить текущую линию времени, но теперь мы знаем, куда она всех приведет.

— Мне тоже кажется, что ваша идея излишне деструктивна, — сказал профессор Колокольцев. — Неужели нельзя найти другой вариант? Наш противник отправился в прошлое, он хочет укрепить фундамент уже возведенного им здания, но ведь мы можем сделать то же самое. Создать организацию, прописать принципы, по которым она должна действовать… Тот же самый отдел Х, только разнесенный по всей ветке.

— По сути, вы предлагаете создать тайный, сука, орден, — сказал Виталик. — Я, конечно, понимаю, что все мы немного жидомасоны и рептилоиды, но нам придется не только направлять историю туда, куда нам надо, но еще и бороться с хронопидорами из будущего, которые делают то же самое, но по-своему.

— А куда нам надо? — спросила Ирина, сразу же ударив в самое слабое место этого плана.

— В том-то и проблема, что мы не знаем, — сказал я. — И даже если бы мы знали, куда нам надо, мы бы все равно понятия не имели, что нужно сделать, чтобы этого достичь. Мы только знаем, куда нам не надо.

— Слишком много переменных, — согласился Виталик. — На такой дистанции просчитать все это невозможно. Хронопидорам проще, их путь уже проложен, и все, что им нужно, это удерживать историю в колее, слегка подруливая в наиболее опасные для них моменты. У нас так не получится.

— Если я правильно понимаю устройство вот этого вот всего, то не только наша, но и все ближайшие к ней ветки ведут к ядерной войне, — сказал я. — Поэтому незначительные изменения нам не помогут, она все равно случится в том или ином варианте…

— И восстанут хронопидоры из ядерного пепла, — провозгласил Виталик. — Я же говорю, что мне нравится твоя идея, Чапай. Раскачать древо так, чтобы они осыпались с веток истории, к хренам. Как перезревшие, сука, яблоки.

— Прогрессорство потребует времени и ресурсов, которых у нас нет, — продолжал я. — Один я не справлюсь, да и впятером мы не факт, что справимся. Значит, нужно будет набирать еще людей, посвящать их в наши планы, готовить… И чем дольше мы будем готовить, тем проще будет противнику помешать нам в этом времени.

— Но то, что ты предлагаешь… — сказал Петруха.

— Я предлагаю сделать будущее снова непредсказуемым.

— Ты хочешь врезать топором по стволу, — сказал Петруха. — Да, скорее всего, это сметет хронопидоров, точнее, сместит основную ветку истории так, что все они попадут в грядущий хроношторм, но это ведь только половина дела. Допустим, они проиграют. А что выиграем мы?

— Никто не знает, — сказал я.

— Вот именно, — подхватил Петруха. — Никто не знает. Ты не боишься, что мы сделаем еще хуже?

— Что может быть хуже, чем ядерная война, в которой погибнет больше половины человечества? — поинтересовался я.

— Много чего, — сказал Петруха. — Ядерная война, в которой погибнет все человечество, например.

— Я верю в людей, — сказал я. — И верю в лучшее.

— И только вот на этом основании ты предлагаешь перекроить всю известную нам историю, как сказал бы наш юный друг, к хренам?

Я пожал плечами.

— Да.

— Тебя в Древней Греции ничем не голове не били? — спросил Петруха. — Боевым молотом, например? Или какой-нибудь ритуальной колотушкой? Потому что ничем другим я этот бред объяснить не могу.

— Я верю в худшее, — сказал Виталик. — Я верю в то, что дна нет, я верю в то, что снизу могут постучать в любой, сука, момент. Но, дядь Петь, посмотри вокруг. Что мы знаем о будущем? Пандемия, кризис за кризисом, куча локальных конфликтов, которые перерастут в ядерную войну. Ты правда думаешь, что мы можем сделать еще хуже?

— Если раскачать дерево достаточно сильно, мы сможем уйти от этого негативного сценария, — сказал профессор Колокольцев. — Но мы не знаем, какую вероятность мы запустим.

— Мы избавимся от хронопидоров, мне этого достаточно, — сказал Виталик. — Вот серьезно, мужики… э, в смысле, и вы, Ирина, тоже, а вы не думаете, что эти гаврики из будущего сознательно ведут нас к ядерной войне, потому что только в результате гибели почти всего человечества они смогут построить то, что построили? Что их будущее как раз-таки было маловероятно, что они вылезли из какой-то очень далекой от ствола ветки, и они приложили максимум усилий для того, чтобы именно их будущее сбылось? Что твой отдел Х, дядя Петя, вовсе не поддерживал статус-кво, а сам того не подозревая подталкивал нас к катастрофе?

— Между прочим, твой отец тоже там работал, — сказал Петруха.

— И что? Он не мог быть слепым орудием ядерных маньяков из будущего, потому что он мой отец?

Петруха отвернулся и уставился в стену. Слова Виталика ставили под сомнение все то, во что он верил всю свою сознательную жизнь. Чему он всю свою сознательную жизнь посвятил.

Он думал, что делает большое дело, думал, что является частью чего-то глобального, а сын его старого друга предположил, что это был глобальный обман.

С подобным вот так запросто не согласишься. Но от подобного и так запросто не отмахнешься.

— Василий, если я не ошибаюсь, вы ведь служили в спецназе? — поинтересовался профессор.

— Да, а что?

— А то, что вы мыслите, как спецназовец, и выстраиваете свою стратегию, как спецназовец, — сказал он. — Делаете ставку на силу, скорость, напор. Решить всю проблему одним ударом.

— Вы так говорите, как будто это что-то плохое, — сказал я.

— Спецназ войны не выигрывает, — сказал он.

— Но спецназ может сделать так, чтобы война вообще не состоялась, — сказал я. — Если его правильно и вовремя применить. И поскольку мы обладаем машиной времени, то проблем с той частью, где «вовремя», у нас возникнуть не должно.

— Но они могут возникнуть в той части, где «правильно», — сказал профессор.

— А вы сами где служили? — спросил я.

— У нас в институте была военная кафедра.

— Понятно, — сказал я. — Лейтенант запаса, да?

— Да.

— Войну выигрывает пехота, — сказал я. — Артиллерия, поддержка с воздуха, флот — все это ничего не стоит, если у тебя нет бравых пехотинцев, которые зайдут в столицу врага и повесят свой флаг на каком-нибудь условном Рейхстаге. И в связи с этим у меня есть к вам закономерный вопрос, профессор. У вас есть пехота?

Профессор промолчал.

— Мы можем обзавестись пехотой, — сказал Петруха.

— Можем, — согласился я. — Это долго, трудно, на этом пути наверняка вылезет много сложностей, о которых мы сейчас даже не представляем, но это реализуемый проект. Только вот проблема в том, что у нашего врага пехота уже есть. Их стартовая позиция несравнимо лучше нашей, и на длинной дистанции мы это противостояние не вывезем.

— Ты уверен?

— Ты можешь отправиться в прошлое, основать там собственный орден ассассинов и отрезать всем последователям безымянные пальцы, чтобы они могли пользоваться скрытым клинком, — сказал я. — Но вместо того, чтобы менять историю, тебе придется противостоять их ордену ассассинов, члены которого отрезают себе средний палец, потому что скрытый клинок у них другой конструкции. Ты будешь прогрессорствовать, а они зашлют в прошлое регрессоров, чтобы свести твои усилия к нулю. Ты на самом деле хочешь ввергнуть человечество в тысячелетнюю тайную войну, исхода которой все равно не сможешь предсказать? И чего ради?

— Чтобы дерево, сука, не раскачивать, — сказал Виталик.

— Но если его не раскачивать, то ничего и не поменяется, — сказал я.

— А если удастся проскочить? — спросил Петруха.

— А если нет? — спросил я. — Пойми, нас пятеро, и мы в безопасности, пока нас пятеро и никто за пределами этой комнаты ничего не знает о наших планах. Как только ты начнешь вербовать сторонников, а тебе придется вербовать сторонников, потому что впятером мы со всем этим ничего не сделаем, идея выйдет за пределы этой комнаты, и нас хлопнут прямо в этом времени еще до того, как ты отрежешь первый безымянный палец.

— Что вообще за бред с этими пальцами? — поинтересовалась Ирина.

— Это из истории, отдалённо похожей на нашу, — сказал я. — Вымышленной, разумеется.

— Книга? Фильм?

— Компьютерная игра.

— О, — заинтересовался Виталик. — В каком году она вышла? В смысле, выйдет?

— Не помню, — сказал я.

— Жаль, — сказал Виталик. — Хотелось бы, сука, дожить.

— Какие твои годы, — буркнул Петруха.

— Хорошо, вот вам еще возражение, — сказал профессор Колокольцев. — Вы же понимаете, что такое масштабное изменение истории, которое вы предлагаете, Василий, скорее всего приведет к тому, что мы пятеро в той новой ветви можем никогда не встретиться? Более того, в той новой ветви истории мы можем даже и не родиться.

И вот тут уже он попал в мое больное место.

Это был самый сложный момент плана. Самый, так сказать, сомнительный и неоднозначный.

Ведь, по сути, каждый человек появляется на этот свет в результате целого набора случайностей, которые происходили с его предками. Измени всего одно звено в этой очень длинной цепочке, и ты не родишься.

Или родишься не ты.

— Я понимаю, — сказал я.

— И?

— И надеюсь на лучшее.

— Зашибись, — сказал Петруха. — То есть, и до этого все было хреново, конечно, но ты, Чапай, умеешь вытащить любой пиздец на принципиально новый уровень.

Это мой особый дар, да.

Или, возможно, мое проклятие.

— Я надеюсь на лучшее, — повторил я.

— Ты, по сути, предлагаешь нам совершить коллективное самоубийство.

— Немного жертвенности, — тихо проговорила Ирина. — Но ведь если так случится, мы об этом даже не узнаем. О том, что мы вообще были.

— Мне достаточно того, что я знаю об этом сейчас, — сказал Петруха.

— Вот это, сука, поворот, — сказал Виталик. Сейчас даже он выглядел ошарашенным. — Пожертвовать собой во имя спасения, к хренам, всего человечества.

— Возможного спасения, — вставил Петруха.

— Жертва тоже не гарантирована, — напомнил я.

— Сыграть во вселенскую лотерею, — сказал Виталик. — Повторный забег сперматозоидов. Мне нравится.

— Это потому, что ты псих, — объяснил ему Петруха.

— Ты же офицер, дядь Петь, — напомнил Виталик. — Разве это не предполагает, что, если Родина прикажет…

— Обычно в таких случаях объясняют, ради чего.

— Вот сейчас совсем смешно было, — сказал Виталик.

— Не зарывайся, малец, — сказал Петруха. — Ты, может, и здоровенной оглоблей вымахал, но мне навыков хватит, чтобы тебя пополам сломать.

— Давайте притормозим, — предложил я, стремясь разрядить обстановку, которая становилась все более напряженной. — Если мы тут друг друга пополам ломать будем, выиграют от этого только известно, кто.

— Ладно, я погорячился, — сказал Виталик. — Дядь Петь, прости дурака.

— Проехали, — сказал Петруха. — Чапай, пойми меня правильно, я готов отдать жизнь, но… Как-то более осознанно, что ли.

— Речь вообще не о том, чтобы отдать жизнь, — сказал я.

— Речь о том, что она может не случиться, — сказал профессор Колокольцев. — Поймите меня правильно, пожалуйста. Я не паникер. Я просто хочу, чтобы все присутствующие правильно оценивали все риски.

— Что ж, об этом нюансе вы нас уже известили, — сказал я. — Есть что-то еще, о чем вы хотите всем рассказать?

— Если мы примем вашу концепцию в качестве рабочей модели, я хотел бы обсудить некоторые подробности, — сказал профессор. — Начиная от моральных аспектов и заканчивая техническими деталями.

— Непременно, — сказал я.

— В борьбе с хронопидарами моральные аспекты особенно важны, — согласился Виталик. — Давайте все очень подробно обсудим.

— Но, прежде чем это случится, я хотела бы поговорить с Василием наедине, — сказала Ирина. — Вы не против?

* * *

Разумеется, никто не был против, и мы вышли в коридор, дошли до какого-то темного технического тупика и обнялись, и это ни фига не укрепило моей решимости и не сделало все проще, а потом она отстранилась и посмотрела мне в глаза.

— Ты уверен, что нет какого-то другого решения? — спросила она.

— Ты думаешь, если бы у меня было какое-то другое решение, я стал бы пропихивать это? Наверное, в глубине души я надеялся, что его предложит кто-то другой.

— Так, может быть, стоит еще поискать?

— Я бы с радостью попробовал, — сказал я. — Но я чувствую, что времени осталось очень мало. Оно фактически утекает между пальцев.

— Как это может быть, если у нас есть машина профессора?

— Ну, вот такое у меня ощущение, — сказал я. — И, знаешь, за долгие годы, что я занимался опасной работой, я привык своим ощущениям доверять.

— Ты говоришь про долгие годы, но ведь ты совсем молодой человек, — улыбнулась она.

— Порой мне кажется, что это не так, — сказал я. — Наверное, это все субъективное, но иногда у меня такое чувство, что я веками занимался какой-то нездоровой фигней, о которой нормальные люди даже не слышали.

Возможно, это такой эффект от постоянных путешествий во времени. Сколько их у меня уже было? И на кой черт я пытаюсь устроить себе еще одно?

Самое поганое, что у меня была альтернатива. Мне в кои-то веки было, что терять, в кои-то веки вселенная или кто там еще, кто отвечает за мои приключения, предоставил мне выбор.

Наверное, можно было наплевать на эту чертову хроновойну. Даже не наплевать, а просто отойти в сторону и позволить другим людям все это разгребать, и пусть они прогрессорствуют, спасают СССР или Кеннеди, а может быть, их обоих разом, предотвращают Чернобыльскую катастрофу и Черную Смерть, зарабатывают миллионы на биржевых инсайдах, чтобы пустить эти деньги на благое дело, освещают темные века горением своих сердец и прочее в том же роде, а я вернусь в школу и буду преподавать детям физкультуру, и каждый вечер приходить домой, где меня будут ждать, и, наверное, тогда эти гады из будущего поймут, что я больше не представляю угрозы, и они оставят меня в покое, и мы, наверное, успеем даже состариться, ведь катастрофа произойдет не завтра, и даже не через год, а там, когда мы будем старые, немощные и выжившие из ума, то пусть весь мир горит огнем и…

Даже при таком раскладе можно жить и получать от этого удовольствие. Маленькое обывательское счастье, о котором многие мечтают. У меня был такой план в девятнадцатом году, но тогда не получилось.

Может быть, получится сейчас. По крайней мере, здесь у меня материальное положение может быть получше, потому что я знаю… ну, знаю некоторые вещи, которые могут в этом помочь. Знаю людей, которые могут в этом помочь. У меня есть навыки, которые весьма востребованы в эти времена, и, в общем-то, я могу очень неплохо здесь устроиться.

И Ирина, наверное, меня поймет и примет мою новую роль.

Разумеется, нельзя будет заводить детей, ведь ни один нормальный человек не будет заводить детей, точно зная, какую участь приготовил для них этот мир, не без помощи гадов из будущего, и это вот как раз та цена, которую придется заплатить за нормальную жизнь, и…

И это означает, что на самом деле никакого выбора нет.

Глава 67

Когда мы вернулись, Виталик как раз предлагал альтернативный план.

— А чего мелочиться? — говорил он. — Давайте подойдем к вопросу буквально и будем реально мочить динозавров к хренам. Сначала совершим небольшой набег в будущее, намародерим так каких-нибудь плазмоганов, ну, потому что не из дробовиков же по этим тварюгам шмалять, а потом отправимся в Юрский период и не дадим, сука, Спилбергу ни единого шанса. А туши потом все свалим на нашей территории, потому что стратегические запасы нефти, к хренам, еще никому не мешали.

— А как ты туши собрался перетаскивать? — поинтересовался Петруха.

— На антигравитационных платформах.

— А антигравитационные платформы ты где взял?

— В том же будущем, где и плазмоганы, — сказал Виталик. — Вы, кстати, знаете, что в Юрском периоде кислорода в воздухе было тридцать процентов, а не двадцать один, как сейчас? Это надо учитывать.

— Мы не знали, — сказал я. — А ты откуда знаешь?

— Я вообще много чего знаю, — сказал Виталик. — Давайте мочить динозавров, а? Вот это, я понимаю, вызов. Вот это, сука, достойная задача. Мы это дерево истории так раскачаем, что люди не от обезьян произойдут, а от скунсов каких-нибудь, и это хронопидорам вообще никаких шансов не оставит. Проф, хватит у нас энергии, чтобы добить до Юрского периода?

— Полагаю, что нет. А если и хватит, то время пребывания там будет крайне ограничено, и вы свое сафари устроить просто не успеете.

— Облом, сука, — сказал Виталик. — А если не всех динозавров, а только какого-нибудь одного очень важного птеродактиля?

— И вы еще обвиняете меня в том, что мои идеи деструктивны, — констатировал я.

— Тут, кстати, есть о чем поговорить, — сказал профессор Колокольцев. — Насколько я понял вашу мысль, Василий, вы предлагаете точечное воздействие на конкретных персон, которые изменяли ход истории.

— С тем, чтоб они его не изменяли, — согласился я.

— Но почему именно ликвидировать? — спросил профессор Колокольцев. — Вы не думали, что можно пойти другим путем? Не убивать, но спасать. Продлить жизнь тем, кто по каким-то причинам не сумел довести свое дело до конца.

— Я так-то тоже за гуманизм и все хорошее, — сказал Виталик, качая головой. — Но Чапай прав, в нашем случае это все не сработает. Оно могло бы сработать, если бы мы имели дело со сферической моделью истории в вакууме, но ведь тут нам наверняка будут противодействовать. Ну, спасет условный Чапай условного Кеннеди в условном Далласе, так хронопидоры прикончат его на следующей неделе в условном Остине или вовсе в Массачусетсе. Убийство — это единичный акт, профессор, а сохранение жизни — это процесс, на который у нас ресурсов нету.

— То есть, мы уже все решили? — уточнил Петруха.

— Нет, мы в процессе, — сказал Виталик. — Но ликвидировать, разумеется, надо всяческих гнид, может быть, заодно и воздух немного очистится. Предлагаю кодовое название операции «Мочить козлов».

— Мне нравится, — сказал я.

— Только надо с козлами определиться, — сказал Виталик. — Гитлер — это однозначно, но он по времени к нам слишком близко стоит, так что возмущение линии времени будет не такое сильное, как нам бы хотелось. Поэтому его предлагаю оставить на закуску, а начать с кого-то более древнего.

— Но зачем сразу убивать? — продолжал гнуть свою линию профессор Колокольцев.

— А что с ним делать? Убедить, что как у художника у него больше шансов?

— Можно его, допустим, выкрасть, — сказал профессор.

— В младенчестве, — добавил Виталик. — И что с ним потом делать? В дом ребенка в Люберцах определить? Это половинчатое решение… хотя это и вовсе не решение, потому что его время все равно притянет его обратно. Нет, мочить — надежнее.

— Здесь я, пожалуй, соглашусь, — сказал Петруха. — Лучшие планы — это простые планы, а что может быть проще, чем кого-то убить?

— И вы действительно считаете, что его место никто не займет? — поинтересовалась Ирина.

— Может быть, займет, может быть, и нет, — сказал Виталик. — Много ли в Германии в те времена было личностей такого же масштаба? Может быть, у его преемника что-нибудь и получится, а может быть и нет. В любом случае, история будет изменена, а нам только этого и надо. Но, как я уже говорил, начинать надо не с него.

— А с кого? — спросила Ирина. — С Наполеона?

— Нет, надо еще глубже, — сказал Виталик. — Кто там псов-рыцарей возглавлял?

— Чингиз-хан, — сказал я.

— Не, Чапай, это вряд ли, он для этого недостаточно ариец.

— Чингиз-хан жил достаточно давно, — сказал я. — И, вполне возможно, без его харизмы и способностей к стратегическому планированию, у монголов бы ни черта не получилось. Предлагаю начать с Чингиз-хана.

— Так-то Чингиз-хан подходит, — задумчиво сказал Виталик. — Один из величайших завоевателей всех времен и народов, создатель самой крупной континентальной империи. Вне всякого сомнения, он был ключевой фигурой всего этого безобразия, и если мы его хлопнем, то можем отменить всю Золотую Орду. Монголы нам этого не простят.

— Они даже не узнают, — сказал я.

— Монголы орудовали в Азии, Китае, на Кавказе, у нас и в Европе, — продолжал Виталик. — Если мы отменим монголов, то изменится примерно все. Там, в этих войнах, по самым скромным подсчетам четыре миллиона человек полегло. А по нескромным — до шестидесяти миллионов. И это я еще про его внука не говорю. А можно я сам этому Темучину башку откручу, а?

— Давайте уточним, — сказал Петруха. — Мы тут план по спасению мира пытаемся придумать или ваши детские мечты в жизнь воплощаем?

— Одно другому, сука, вообще никак не мешает. Почему бы не совместить приятное с полезным? Ну можно, а?

— А если они найдут нового Чингиз-хана?

— Кто? Монголы? Слушай, дядь Петь, Чингиз-хан был военным и политическим гением своего времени, заместить его абы кем точно не получится. А если крякнет Чингиз-хан, вместе с ним крякнет к хренам и все его наследие. А это минус одна империя и плюс миллионы спасенных жизней. Никакая историческая инерция такого издевательства не выдержит, а значит, ветка точно изменится. А уже потом, для верности, можно и за Гитлером с Наполеоном прийти.

— Но если все настолько изменится, может быть, никакого Гитлера уже и не будет, — заметила Ирина. — И Наполеона тоже. Будут совсем другие люди.

— Изменения накатывают волнами, — сказал я. — Если делать все за один затяжной прыжок, можно успеть грохнуть Гитлера до того, как его смоет волной изменения.

— Но зачем, если его все равно смоет?

— Для верности, — сказал я. — Разжечь пожар, а потом для верности в него еще керосинчику плеснуть.

— И так несколько раз, — сказал Виталик.

Хоть кто-то меня понимает.

Чингиз-хан был идеальной мишенью, чтобы его смертью раскачать временную линию. Он жил достаточно давно, чтобы вызванная с его помощью волна изменений перекроила большую часть известной нам истории. И он, безусловно, был нехорошим человеком, злым гением, одним из главных апологетов войны, от ликвидации которого человечество только выиграет.

И, быть может, даже станет чуточку гуманнее, хотя на это особенно рассчитывать не стоит.

— Кхм, — сказал профессор Колокольцев.

— Похищать его и воспитывать в Люберцах мы точно не будем, — сказал Виталик.

— Я просто хотел бы обратить ваше внимание на техническую сторону вопроса, — сказал профессор. — Допустим, убить Гитлера достаточно легко, потому что огромная часть его жизни изучена и задокументирована, и мы точно знаем, где его найти в тот или иной ключевой момент. Но Чингиз-хан… Все, что мы о нем знаем, это годы жизни и маршруты его военных походов. Но мы не имеем ни малейшего представления о том, где он был в тот или иной момент времени. Если Гитлера можно было застать в любимой пивной, подождав его там несколько часов, то где вы собираетесь искать монгольского кочевника, каким Темучин и был на заре карьеры? Как вы собираетесь прочёсывать степи Монголии в его поисках? Как выглядит Гитлер знают плюс-минус все, внешность же Чингиз-хана известна нам только по описаниям, верить которым за давностью лет и стремлением угодить текущей политической повестке, совершенно не стоит.

— Да, это проблема, — согласился Виталик. — А как все хорошо начиналось… Видимо, нам нужно сначала заняться разведкой, так сказать, на местности.

— Не хотелось бы тебя разочаровывать, но ты не похож на монгола, даже если тебя на лошадь посадить, — сказал Петруха. — Сколько ты со своим славянским лицом проживешь в той степи? До первого кочевника?

— Никакой разведки, — сказал я. — Наш враг сидит в будущем и может отслеживать то, что мы делаем. Пока мы впятером сидим в этом кабинете и строим планы, он ничего о них не знает. Но если мы отправим кого-то в определенный временной промежуток, они поймут, что мы что-то затеваем, и мы потеряем свой единственный козырь.

— Что-то я забыл, — сказал Петруха. — А в чем наш единственный козырь?

— Во внезапности, — сказал я. — Все нужно сделать за один проход, чтобы они не успели отреагировать. Каждое лишнее телодвижение будет увеличивать риски.

— Наверняка и в те времена существовали какие-то летописи, — сказала Ирина.

— Летописи существовали, и многие дошли до нас, но я сомневаюсь, что в те времена авторы озаботились точным проставлением дат, — сказал профессор Колокольцев. — Даже если нам удастся совместить календари.

— Но идея-то хорошая, — сказал Виталик. — Не хочется от нее отказываться. Я предлагаю попробовать нарыть инфы, мало ли, вдруг что и обнаружим.

— А поиски в нашем времени не привлекут внимания?

— Вряд ли хронопидоры следят за каждым из нас двадцать четыре часа в сутки, — сказал Виталик. — Можем Ирину в библиотеку отправить, она с их точки зрения вообще не при делах. Они ее и убить-то ни разу не пытались.

— Я согласна, — сказала Ирина. — Давайте попробуем.

— Так, стоп, — сказал Петруха. — Попридержите коней, я тут один нюанс хочу уточнить. Я правильно понимаю, что с коллективным самоубийством все уже согласились, осталось только методы обкашлять?

— Возможно, эта ветка никуда и не исчезнет, — сказал Виталик. — Просто перестанет быть основной.

— Но, учитывая масштаб предполагаемых изменений, скорее всего она растворится в океане вероятностей, — сказал профессор Колокольцев.

— Наверняка мы этого не знаем, — сказал Виталик. — Как не знаем, родимся мы при таком раскладе или нет.

— Я и говорю, самоубийство, — не сдавался Петруха.

— А что ты предлагаешь? — спросил Виталик. — Другие варианты искать? А что если других вариантов и нет? Судя по Трое, хронопидоры засели в этой ветке давно и плотно, они пытаются все контролировать, и похоже, что у них это отлично получается. Какой-то бабочкой их не подвинешь, хоть ты джигу на ее тельце станцуй. Теория малого вмешательства тут не сработает. Нам нужен масштабный хаос, и физрук — проводник его.

— Я боюсь, что мы сделаем хуже, — сказал Петруха.

— А я боюсь, что мы вообще ни хрена не сделаем, и мир накроется медным тазом, из обломков которого произрастут хронопидоры, — сказал Виталик. — У нас в стране вроде как демократия объявлена, так давайте проголосуем. Открыто, прямо здесь и сейчас. Я за хаос.

— Я тоже, — сказал я.

— Иначе было бы совсем странно, это же твоя идея, — сказал Виталик. — Дядь Петь, я так понимаю, что ты против?

— Я за поиски других путей.

— Значит, против, — сказал Виталик. — Итак, у нас два один. Профессор?

— Пожалуй, я воздержусь, — сказал профессор Колокольцев, скрестив руки на груди. — Я старше вас всех, так что в случае чего потеряю меньше остальных. Вы молодые, вам и решать.

— А так можно, да? — Петруха явно рассчитывал на другой ответ профессора.

— Так-то ты тоже не очень молодой, дядь Петь, — непринужденно заметил Виталик и повернулся к Ирине. — Мадемуазель, ваш голос решающий.

Ирина, сидевшая на соседнем стуле, незаметно сжала мою руку.

— Я доверяю мнению Василия.

— Кто бы сомневался, — сказал Петруха.

— Итак, ты в меньшинстве, — сказал Виталик. — Если хочешь, можешь во всем этом не участвовать, мы как-нибудь обойдемся. Главное, мемуары в ближайшее время писать не начинай, а то хрен знает, кто их в будущем прочитать сможет.

— Я от коллектива откалываться не намерен, — сказал Петруха. — Не так меня мама с папой воспитывали. Если решили, значит, решили. Я с вами.

— Ну вот и замечательно, — сказал Виталик. — Давайте я сварю кофе, а вы пока в порядке мозгового штурма еще кандидатур набросайте. Прикинем альтернативные, сука, варианты. Я бы еще Вашингтона мочканул, который Джордж. Так ли нужна Америке ее независимость? Что скажешь, Чапай?

— Я против, — сказал я.

— А я раньше и не подозревал тебя в низкопоклонничестве перед западом.

— Не в этом дело, — сказал я. — Концепция плана «Мочи козлов» заключена в его названии. Мы должны ликвидировать тех, кто этого действительно заслуживает. Гитлер, Чингизхан — они для своих времен однозначно козлы, а про Вашингтона я вообще ничего не знаю, кроме того, что он входил в число отцов-основателей и его на самой мелкой купюре рисуют. Если бы мы точно знали, что он нехороший человек, то да. Но что мы вообще о нем знаем, как о человеке?

— То есть, даже ради спасения человечества ты готов жертвовать только негодяями? Типа, вот этим можно древо раскачивать, а вот этим нет?

— У меня есть теория, что если мы уберем из истории негодяев, то этим сделаем ее лучше, — сказал я. — А если мы начнем валить всех подряд, основываясь только на их вкладе в историю, и неважно, что это был за вклад, то можем вообще черте куда прийти. Давай тогда еще Эйнштейна замочим или, если смотреть в глубь веков, Авиценну, например.

— Но я считаю, что нам все равно надо убрать кого-нибудь в западном полушарии, — сказал Виталик. — Для соблюдения, сука, мирового баланса.

— То есть, Гитлера тебе мало?

— А мы таки да?

— Почему бы и нет? — спросил я.

Для постороннего слушателя это, наверное, звучало бредово, но посторонних слушателей здесь не было. По крайней мере, я надеюсь, что их здесь не было, и детали моего плана, когда мы их разработаем, никогда не станут достоянием общественности, а значит, наши враги из будущего о них не узнают. Ну, или узнают, когда уже будет слишком поздно.

Но идея подправить мировую историю, вычистив из нее парочку кровавых маньяков, мне нравилась. АФС наверняка сказал бы, что я переиграл в «Assassin’s Creed», но, черт побери, виртуальный симулятор убийцы никогда не был моей любимой игрушкой. Этого мне хватало и в реальности.

Я уже второй раз поймал себя на мысленном упоминании какого-то АФС, и, по идее, я должен был бы знать, кто это такой или что это такое, но… я не помнил, и понятия не имел, как расшифровывается эта аббревиатура. Возможно, это что-то из моей предыдущей жизни, из версии физрука две тысячи девятнадцатого года, но, черт побери, мозг отказывался выдавать хоть какую-то информацию по этому запросу.

Пока я обдумывал эту странность, Виталик предложил убить английского короля. Любого, на выбор, с универсальной формулировкой «Ну а чего они вообще?».

— Обдумаем, — пообещал я. — Кстати, никому из присутствующих термин АФС ничего не говорит?

— Это антифосфолипидный синдром, — сказал профессор Колокольцев. — Аутоиммунное заболевание, при котором организм вырабатывает антитела, атакующие фосфолипиды клеточных мембран, что приводит к сосудистым нарушениям и может спровоцировать тромбоз. Особенно опасен при беременностях. Почему вы спрашиваете, Василий?

— Ты что, беременен, Чапай? — поинтересовался Виталик. — Мало тебе мир спасти, ты еще и миллион долларов заграбастать хочешь?

— Не, это не то, — сказал я, поймав тревожный взгляд Ирины. — Есть какие-то другие значения?

— Активная фармацевтическая субстанция, — сказал профессор Колокольцев.

— Вы же вроде физик, — сказал Виталик. — Откуда такие познания в медицине?

— Как я говорил, я уже немолод, — сказал профессор Колокольцев. — С возрастом волей-неволей начинаешь разбираться в медицине.

— Нет, это тоже не оно, — сказал я.

— А откуда такое вопросы, Чапай?

— Так, вертится что-то в голове, и никак не могу вспомнить, откуда я это знаю.

— Может быть, это что-то из твоего прошлого, которое для нас будущее, — сказал Петруха. — Что-то не очень важное, если ты не можешь вспомнить.

— Наверное, — согласился я.

Глава 68

Монгольская степь простиралась от горизонта до горизонта. Солнце клонилось к закату, вокруг меня колыхалось бескрайнее море травы.

Дул ветер. Ветер был сухой и холодный, он проникал под одежду и резал кожу, как сотня маленьких кинжалов.

В общем, место оказалось довольно унылым. Если бы я здесь родился и вырос, то, наверное, тоже воспылал бы желанием завоевать половину мира, хотя бы чтобы избавиться от скуки и тоски.

Справа от меня катила свои воды река Онон. Воды, надо сказать, довольно мутные, несмотря на то, что экологию тут испортить еще не успели.

Я посмотрел на реку, бросил взгляд вокруг. За последние пять минут здесь ничего не изменилось.

Я выбрал место и улегся в траву, чтобы не отсвечивать раньше времени. Камуфляж должен был мне в этом помочь. На сей раз я явился в прошлое не голым и совершенно не безоружным. Помимо «вальтера» с тремя запасными магазинами, у меня был с собой боевой нож «Ка-Бар», штука довольно популярная и, как ни странно, вполне удобная. Тумен татаро-монгольских воинов с таким скромным арсеналом не остановить, но я надеялся, что до этого не дойдет.

Нам таки удалось установить местонахождение Чингиз-хана в конкретную дату, хотя для этого пришлось пойти на компромисс, и после нескольких дней работы с архивами задействовать таки разведывательные дроны, чтобы убедиться наверняка.

Здесь, на правом берегу реки Онон юный Темучин, еще не ставший Чингиз-ханом, должен был встретиться со своими друзьями, потенциальными союзниками и будущими врагами… В общем, довольно туманная история, у них тут в степях была своя междоусобица, положив конец которой Темучину и удалось создать свою непобедимую армию.

Конечно, она не сразу станет непобедимой. На заре карьеры будущего правителя половины мира несколько раз гоняли в хвост и гриву, и он, как и положено талантливому военачальнику, сделал выводы, провел работу над ошибками, а потом всех перерезал.

Ну, если у меня получится, то до этого не дойдет.

* * *

— Физрук против Чингиз-хана, — анонсировал предстоящую операцию Виталик. — Это будет легендарно, к хренам. Эпическая схватка двух, сука, якодзун.

— Надеюсь, никакой эпической схватки не будет, — сказал я. — Я планирую тупо его застрелить.

— Это, сука, неспортивно.

Мы стояли на улице, Виталик курил, а я впитывал… не сигаретный дым, нет. Речь, скорее, шла об ощущении последних часов старого мира, того, который мы помнили, того, в котором мы выросли, и того, который должен был уйти, чтобы ядерная война не состоялась, и свидетели атома не смогли прийти к власти.

— Предлагаешь мне сесть на лошадь и биться с ним на кривых мечах?

— Это немного уравняло бы шансы.

— Уравняло? — возмутился я. — При том, что он с детства ездит на лошади, а с мечом в руках вообще чуть ли не родился?

— Ну, ты-то вообще физрук, — невозмутимо сказал Виталик.

— И что это должно означать?

— Что ты — самый живучий сукин сын, о котором я когда-либо слышал, — сказал он. — И я не сомневаюсь, что ты выберешься и из этой фигни. За остальных, правда, ручаться не буду. Остальных вообще может не остаться.

— Я верю в лучшее, — сказал я.

— Угу, — сказал Виталик. — Короче, ты видел снимки. Их там будет шестеро, а остальные останутся за холмом, и лучше бы тебе разобраться с объектом до того, как прискачет кавалерия. Потому что там реально кавалерия, Чапай, и их там несколько тысяч, а пулемет я тебе не дам.

— Угу, — в свою очередь сказал я.

— Нашего парня ты должен узнать сразу, — сказал Виталик. — Но в идеале тебе нужно положить там всех шестерых, это его ближайшие, так сказать, подельники, и если разом хлопнуть всю эту кодлу, то хаос, царящий в те времена в бескрайних, сука, монгольских степях, будет царить там еще лет сто. Понимаю, что задача нетривиальная, но патронов должно хватить.

— Главное, чтобы на другие цели остались.

— С высокой долей вероятности никаких других целей и не потребуется, к хренам, — сказал Виталик. — Смерть пациента должна вызвать такую волну изменений, которая похоронит под собой и всех остальных кандидатов, попросту не дав им родиться.

— Я не хочу рисковать.

— Сказал человек, собирающийся схлестнуться с монголами в их естественной среде обитания.

— Волна может погаснуть, — сказал я.

— Теоретически. Потому что проверять такую дичь на практике до нас еще никто не пытался.

— Я все равно хочу перестраховаться.

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — согласился Виталик. — Но мне все равно кажется, что мы слишком, сука, спешим.

— Мы отправляли в прошлое зонды, — сказал я. — Так что противник уже знает о готовящейся вылазке. Каждый час промедления — это лишний риск. Кстати, все время забываю спросить. Где вы вообще взяли эти зонды? Ведь не было раньше у нас никаких зондов.

— Сгоняли в двадцатые годы и купили в интернете, — сказал Виталик. — Это ж обычные дроны, они у вас на каждом шагу продаются, их, как я понимаю, в основном для развлечения используют. А мы к делу приспособили.

— То есть, вы еще и там наследили?

— Я был аккуратен и платил наличкой, — сказал Виталик.

— А где ты ее взял?

— Ты не поверишь, Чапай, в обменнике, — сказал Виталик. — Доллар-то, сука, ни разу не изменился, только курс другой.

Спасение мира на коленке.

От всей нашей деятельности за километр несло дилетантством, но иначе и быть не могло. Если ты в чем-то первопроходец, то просто не можешь быть профессионалом и учесть все нюансы. Это нарабатывается со временем.

Профессионалы засели в будущем, и как раз-таки они и были нашими врагами.

— Сколько вылазок сделали зонды?

— Двадцать с чем-то, — сказал Виталик. — То ли двадцать семь, то ли двадцать восемь. И я думаю, что это должно запутать хронопидоров. То есть, они будут знать место, но не будут знать время.

— Если не пошлют своих разведчиков.

— Чапай, мы уже не можем ничего переиграть, — сказал Виталик. — Только отменить все к хренам.

— Нет.

— Физрука ответ.

— Твой запас шуток за триста поистине неисчерпаем.

— Это все от нервов, — сказал Виталик. — Тебе-то хорошо, ты прыгнешь и будешь что-то делать. А нам тут останется только тупо сидеть и ждать, пока мы все развоплотимся к хренам.

— Мы уже все обсудили.

— Да, мы, сука, обсудили и согласились, что другого выхода нет, — сказал Виталик. — Но это никак не отменяет моего права нервничать. Чёрт с ними, в смысле, с нами, мне просто не хотелось бы, чтобы мы променяли шило на мыло, и заместили одно хреновое будущее другим.

— По-любому должно стать лучше, — сказал я.

— Самое поганое, что мы этого так и не узнаем. Впрочем, ты, может быть, тоже этого так и не узнаешь и тебя смоет где-то по дороге сюда.

— Сегодня ты прямо-таки пышешь оптимизмом, — заметил я.

— Такие уж времена настали, к хренам.

* * *

Я лежал в засаде.

Лежать в засаде — дело для меня привычное. Кто-то нервничает, кому-то скучно, я же обычно просто жду.

Но не в этот раз. В этот раз я нервничал. Если раньше на кону была только моя жизнь, сейчас ставки в этой игре неимоверно выросли, и непонятно было, чего я опасаюсь больше.

Что я облажаюсь или что я не облажаюсь.

Потому что если я облажаюсь, то все останется, плюс-минус, как оно есть, но у меня еще будут шансы что-то исправить со следующими кандидатами на ликвидацию. А вот если я не облажаюсь… здесь начинается неизведанная территория, на которую еще не ступала нога человека.

Из нашей временной линии, в смысле.

Мир должен стать другим. История всех стран, которые в итоге не будут завоеваны монголами, пойдет совсем другим путем. Как все это будет развиваться, если исчезнет могущественный внешний враг, определявший политику на протяжении нескольких столетий?

Оставалось только надеяться, что все эти перемены будут в лучшую сторону.

В отличие от всех моих прошлых путешествий во времени, теперь я мог управлять процессом. Довольно ограниченно, но все же.

У меня был пульт, сделанный Виталиком на коленке, а у пульта была всего одна кнопка, нажатие на которую должно было перенести меня в следующую эпоху. Весь мой маршрут от глубокого прошлого к относительному настоящему был запрограммирован заранее, но я мог сам управлять процессом и убраться из древней Монголии в любой момент.

Что весьма полезно, если учесть количество кавалерии, которое может прискакать сюда из-за холма.

Кочевники прибывали.

Я не мог их видеть, но знал об этом совершенно точно, ведь я лежал на земле, а земля дрожала от топота копыт их лошадей. Виталик говорил о нескольких тысячах. Капля в море, если учесть, каким количеством воинов оперировал Чингиз-хан, но чтобы прикончить меня, хватит и этих тысяч. Да что там говорить, и нескольких десятков хватит, наверное.

Сначала у меня кончатся патроны, а потом… Нескольких я смогу прихватить на тот свет и без пистолета, но на этом моя история и закончится.

* * *

— Вот, — с гордостью сказал Виталик. — Чудо и совершенство технической мысли. Наш взгляд, сука, в послезавтра. Из позавчера.

Устройство выглядело несерьёзно. Наспех спаянный серый кубик, на одной из граней которого красовалась большая пластиковая красная кнопка.

— И что это?

— Грубо говоря, это дистанционный пульт управления машиной времени, — сказал Виталик.

— А почему кнопка только одна?

— Это чтобы даже ты ничего не перепутал, — сказал Виталик. — Одно нажатие — одно перемещение. Маршрут твой запрограммирован, тебе остается только остановки переключать.

— А почему она красная?

— А какая она еще может быть? — удивился Виталик. — Зеленая, что ли? Все важные кнопки должны быть красными, это традиция такая.

Я потыкал в пульт пальцем. Штука оказалась довольно тяжелой.

— Вы ее хоть испытывали?

— Петруха испытывал, — сказал Виталик. — Вчера.

— И как далеко он прыгал?

— Говорю же тебе, во вчера, — сказал Виталик. — Вернулся по нажатию, проведя вчера около пяти минут, так что все сработало в штатном режиме. Что тебя смущает?

— То, что эта хреновина не выглядит особо надежной.

— Чего это она не выглядит? — возмутился Виталик. — Я там все контакты лично пропаивал, вот этими вот самыми руками.

Он потряс своими лапищами у меня перед лицом.

— Но времена владычества Чингиз-хана были не вчера, — заметил я. — Может, она на таком удалении вообще работать перестанет.

— Не перестанет, — заверил меня Виталик. — Эта штука пошлет нам сигнал через время, и даже если автоматический перенос не произойдет, мы сделаем все вручную. Чапай, на тебя работает команда долбанных гениев, а ты этого ни хрена не ценишь.

— Я ценю.

— Значит, ценишь плохо и недостаточно, — сказал он. — Слушай, мы можем настроить все так, чтобы тебя перебрасывало автоматом, но все ведь упирается в точность. Выдернем мы тебя по заранее составленному графику, а тут окажется, что ты какого-то гада недодушил, и тот, обидевшись на вот это вот все, стал гадом еще хуже прежнего. Поэтому я рассудил, что лучше тебе на месте решать. Так оно вернее будет.

— Звучит разумно, — признал я.

— Конечно, все это работает в определенных рамках, — сказал Виталик. — И если даже ты не нажмешь, то в определенный момент тебя все равно перебросит к следующему пункту. Но определенная свобода маневра у тебя все же появится. Сделал — ушел, сделал — ушел, не задерживаясь ни секунды сверх необходимости. Нам же не нужно, чтобы тебя в прошлом монголы повязали или еще кто-нибудь. Уверен, ты выкрутишься, но разговоры пойдут… Народу не нужны нездоровые сенсации. Особенно если учесть, что одеть тебя по эпохе мы не сумеем, и выделяться ты будешь… Ну, как перец на огуречной грядке, например. Или как прыщ на…

— Сравнение с перцем мне нравилось больше, — сказал я.

— Возможно, это потому, что в душе ты колхозник, — сказал Виталик.

* * *

Топот копыт стал ближе.

На этот раз я его не только чувствовал, но и слышал. Я аккуратно высунулся из своего укрытия и убедился, что трое из шести уже прибыли в точку рандеву. Я убрал голову.

Мне было известно, что будущего Чингиз-хана среди этих троих нет. Он должен появиться позже.

Что смущало меня больше всего, так это тот факт, что хронодиверсанты, которых мы старались стереть из истории, до сих пор никак себя не проявили. Конечно, можно было заверить себя, это потому что мы молодцы, сделали все скрытно и оперативно, и они ничего не заметили, не заподозрили, и хроноволна обрушится на них, как гром среди ясного неба, и они даже не успеют понять, что произошло и кто именно их переиграл, но…

Меня все равно грызли сомнения. А что, если они не пытаются нас остановить, потому что заранее знают, что у нас ничего не получится? Или, что еще хуже, этим планом мы только сыграем им на руку? Звучало бредово, но со всеми этими временными парадоксами нельзя было быть уверенным вообще ни в чем.

Неожиданно мне в голову пришла совсем дикая мысль. А что, если именно эта волна изменений спровоцирует тот самый хроношторм, который уничтожит большую часть реальностей, и причиной этой катастрофы стану я и моя идиотская уверенность в том, что я сумею все разрулить? Может ли быть так, что хроношторм стал результатом столкновения реальности, в которой меня не было, с реальностью, в которой я был? И чем больше я тут копошусь, тем сильнее становится грядущая буря?

Что если я и есть причина катастрофы вселенского масштаба?

С одной стороны, могло показаться, что я слишком много на себя беру, но с другой стороны была та самая пресловутая бабочка, преждевременная гибель которой аукнулась победой не того президента в предвыборной гонке.

Мы строили свою теорию на базе старого фантастического рассказа, и это не самый надежный фундамент, но ведь больше ее строить было не на чем.

В общем, я усомнился в себе и в своем решении и вот в этом вот всем, и сделал это, как водится, в самый последний момент, потому что снова послышался топот копыт, и вторая тройка прибыла на забитую ранее стрелу, и времени на раздумья у меня уже практически не осталось.

Я слышал, как они приближаются. Слышал, как они спешиваются. Как перебрасываются фразами на своем резком гортанном языке. Темучин, будущий Чингиз-хан и владыка половины мира, был уже здесь и находился от меня на расстоянии выстрела.

Мне нужно было принимать решение, и делать это быстро. Я знал, что встреча не продлится слишком долго, а потом они скроются за холмом и отправятся в очередной поход, и вокруг него будут тысячи всадников, а потом и десятки тысяч, и подобраться к нему будет невозможно, и что-то делать надо именно сейчас.

Был еще вариант вернуться в будущее и обсудить свои сомнения с соратниками, но, во-первых, это означало бы перекладывание ответственности, во-вторых, возвращаться без результата, учитывая, какие ресурсы были потрачены на это путешествие, было глупо и стыдно, в-третьих, вернуться назад напрямую я не смогу, потому что маршрут запрограммирован, и свидетели ядерной войны смогут отследить всю цепочку, и если мы придем к выводу, что моя идея неверна, то получится, что эту попытку мы профукали впустую, и придется придумывать новый план вместо засвеченного, и, наконец, в-четвертых, как говорил мой старик-отец, лучше сделать и пожалеть, чем не сделать, и все равно пожалеть.

Или, как сказал бы мой сержант из учебки: «Чапай, ты выбрал самое неудачное время для своей рефлексии». Ну, если бы он использовал в своей повседневной речи слово «рефлексия», конечно.

В общем, я отбросил сомнения, проверил, что пульт дистанционного управления лежит в левом кармане разгрузки и находится у меня под рукой, вытащил пистолет, снял его с предохранителя и приготовился выскакивать из травы, как черт из табакерки, и вступать с противником в огневой контакт.

Кто-то ждет перемен, а кто-то берет и меняет.

Глава 69

Я отлежал бок и перевернулся на спину, отчего рука Ирины оказалась у меня на груди. Это было приятное ощущение, возможно, одно из самых приятных в моей жизни, и мне было печально осознавать, что, вполне возможно, я испытываю его в последний раз.

Прыжок в прошлое был намечен на завтра. В смысле, уже на сегодня, так как полночь давно миновала.

— Почему ты не спишь? — спросила Ирина, и голос у нее был не как у человека, который только что проснулся от моего неловкого движения. Этой ночью бессонница мучила не одного меня.

— Предбоевой мандраж, — сказал я. — Словно мне снова двадцать лет.

— Так это началось у тебя уже в двадцать?

— Армия же, — сказал я, решив не уточнять, что за «это» она имела в виду. — А ты почему не спишь?

— Не знаю, — сказала она. — Возможно, не могу заснуть от осознания того, что это наша последняя ночь вместе. А может быть, и вовсе наша последняя ночь.

По большому счету, мне нечего было на это возразить несмотря на то, что я очень хотел. Мы собирались совершить немыслимое, такое, что никто никогда раньше не делал, не подправить чем-то нас не устраивающий кусочек истории, а полностью переписать всю линию. И, разумеется, риски, что в новой линии не останется места для нас самих, мягко говоря, были очень велики.

Очень мягко говоря.

И мне было хреновее прочих еще и от того, что мои шансы уцелеть были чуть выше, чем у всех остальных. Я ведь, скорее всего, пришел сюда из другой ветки времени, и почему-то сумел пережить ее гибель в хроношторме, совершил уже несколько путешествий во времени, и история по каким-то причинам все еще меня терпела и не желала стирать. Конечно, это мне ничего не гарантировало, как тот факт, что солдат прошел через множество битв, не гарантирует ему выживание в следующей, но мне все равно почему-то казалось, что я подговорил друзей пожертвовать собой, сам этого делать вроде как и не собираясь.

Ребята тоже считали, что у меня есть какие-то шансы уцелеть.

— Жаль, что я так и не увижу, что за мир ты построишь, — сказала Ирина.

— Лишь бы не было войны, — сказал я. — Хотя бы ядерной.

— А ты не боишься, что с человечеством может случиться что-нибудь и похуже ядерной войны?

— Боюсь, конечно, — сказал я. — Но… возможно, это прозвучит пафосно и высокопарно, я все-таки верю в людей и в то, что… ну, в целом, мы не такие уж плохие, и, если нам не мешать, мы, возможно, в итоге куда-нибудь и вырулим.

— Ты такой оптимист все время или только по ночам?

— В основном, рядом с тобой, — сказал я.

Проблема как раз и заключалась в том, что нам мешали. Секта свидетелей атома, возникшая в одной из альтернативных веток будущего, приложила максимум усилий для того, чтобы сделать свою линию основной. И продолжала прилагать, пытаясь засунуть историю в прокрустово ложе своих к ней требований.

Они раз за разом нас обыгрывали, потому что в вопросах мелкой коррекции были куда лучше нас. Обладали большим опытом и лучшей материальной базой. В конце концов, они же были из будущего.

И единственный способ с ними справиться — это не зацикливаться на мелочах, а сразу обновить всю шахматную доску.

Сделать историю снова непредсказуемой.

И черт знает, куда нас может завести эта дорога.

* * *

Я приподнялся и встал на одно колено, надеясь, что всадники не заметят этого движения в колыхающемся океане травы. Обхватил пистолет двумя руками, заняв классическую позу для прицельной стрельбы.

Дистанция выстрела была рабочей, но я перестраховывался, потому что цена промаха была слишком велика, и хронодиверсанты с изображением знака радиационного заражения на лбу сделают все, чтобы не допустить меня ко второй попытке.

А вот позиция для моей задачи оказалась неоптимальной. Видимо, дрон, на фото которого мы ориентировались, снимал с другого ракурса. Темучин оказался от меня дальше остальных, и линия огня была перекрыта фигурами его соратников.

Что ж, никто и не говорил, что это будет легко. В конце концов, программа максимум предполагала, что я должен уложить всех шестерых.

Я сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Время вокруг меня замедлилась, но никакие машины для хронопутешествий не имели к этому эффекту никакого отношения. У меня всегда так бывает в последние секунды перед схваткой, по крайней мере, если схватка запланирована заранее.

Все стало четким и кристально ясным, и фигуры всадников на склоне холма превратились в обычные мишени, четкие и слегка подсвеченные, словно дело действительно происходило в компьютерной игре.

Я выдохнул и потянул за спусковой крючок.

Первая пуля не успела преодолеть еще и половины расстояния, как я чуть изменил прицел и выстрелил второй раз.

Третий.

Это было так же просто, как расстреливать ростовые мишени в тире.

Трое всадников покачнулись в своих седлах практически одновременно. Заржали непривычные к звукам выстрелов лошади, парочка встала на дыбы. Это здорово мешало нормально прицелиться, но следующей парой выстрелов я таки прикончил еще одного монгола.

Остались двое.

Полагаю, одним из них был и сам Темучин. В моменте я не мог за это поручиться, но по законам всемирного свинства должно было выйти именно так.

Он должен был попасть мне на мушку последним.

Надо отдать уцелевшим монголам должное. Их сподвижники, а может быть, ближайшие друзья падали и умирали по совершенно непонятным для этого времени причинам, но оставшиеся сориентировались достаточно быстро. Они заметили источник угрозы, то есть, меня, и направили своих коней в атаку, на скаку обнажая свои кривые мечи.

Они мчались на врага, а не от него. Смелый, заслуживающий уважения ход.

Ведь вряд ли они могли знать, что застрелить их в спины будет еще легче.

Они что-то кричали на скаку, может быть, подбадривали себя, а может быть, призывали остальных на помощь. И еще чертовы сукины дети инстинктивно пригнулись, слившись со своими лошадками в единое целое и мешая мне толком прицелиться.

Расстояние между нами стремительно сокращалось, а навестись на кого-то из всадников не получалось.

Черт, черт, черт!

Мне категорически не хотелось этого делать, но проклятые монголы не оставили мне выбора.

Мне пришлось стрелять в лошадей.

* * *

Я понялся с кровати, подошел к окну и бросил взгляд на погруженный в сон ночной город. Страшно было представить, что он может сгореть в огне ядерной войны. Когда-то мне казалось, что все эти страхи остались в далеком прошлом, вместе с Холодной войной и прочими прелестями ушедшей эпохи.

А вот поди же ты…

Возможно, история и правда развивается по спирали. По крайней мере, в этой временной линии. Сможем ли мы вообще что-то изменить, не в мелочах, а принципиально, или инерция исторического процесса таки возьмет свое?

Ирина встала рядом со мной.

— Ты бы отдохнул, — сказала она. — Не можешь заснуть, хотя бы просто так полежи. Тебе ведь совсем скоро со злодеями сражаться.

— Да что мне те злодеи, — сказал я. — Бывало и хуже.

На самом деле, практическая сторона вопроса меня не волновала. Убивать я умел, научили. Учителя были хорошие, а некоторые зачеты принимали настоящие, закаленные в боях специалисты, и сдавать все эти зачеты надо было с первого раза, если вы понимаете, о чем я.

И хуже действительно бывало.

Бывало так, что не существовало пути отхода, или он оказался блокирован, и что-то приходилось изобретать на ходу. Бывало, что противник был вооружен куда лучше меня и сидел чуть ли не в бомбоубежище, откуда его приходилось буквально чайной ложечкой выковыривать. А бывало, и это самое хреновое, когда принадлежность очередной мишени к тёмной стороне силы была совершенно неочевидна, и со стороны эти люди выглядели заурядными обывателями. У них бывали обычные работы, семьи, они возили детей в школу по утрам…

Но приказ есть приказ, и мне приходилось верить своему начальству на слово.

Враг государства, угроза национальной безопасности. Несколько стандартных формулировок, за которыми на самом деле могло стоять что угодно.

Когда этих неочевидных угроз в моем списке стало слишком уж много, я начал терять веру в то, что я делаю, и каждая новая операция давалась мне тяжелее предыдущей. Не физически, разумеется.

Морально.

В какой-то момент усталость накопилась до такой степени, что я заговорил об уходе. Это было нелегко, потому как большинство моих коллег выходило в отставку только вперед ногами, если, опять же, вы понимаете, о чем я. Меня уговаривали остаться. Убеждали, обещали всяческие блага, предлагали просто уйти в отпуск и отдохнуть. Потом начали угрожать. Потом, когда и это не сработало, принялись давить на чувство долга.

В итоге я таки ушел. Подписал какую-то неимоверную кучу всевозможных расписок о неразглашении государственных тайн (даже если бы я что-то и разгласил, черта с два бы мне кто-нибудь поверил), получил чуть ли не пожизненный запрет на выезд за границу и следующие полгода ходил оглядываясь.

Как вы понимаете, обошлось. По крайней мере, до две тысячи девятнадцатого точно обошлось, а что там мое бывшее начальство могло решить делать дальше, меня уже не волновало.

Так вот, сейчас же у меня не было подобных сомнений в отношении выбранных фигур. Даже Чингиз-хан, личность, возможно, неоднозначная и сделавшая для монголов много хорошего, при любом раскладе не был невинной овечкой, и когда придет время всадить пулю ему в башку, рука моя не дрогнет и ни единый мускул не шевельнется.

А вот последствия этого вот всего… С этим было гораздо сложнее.

— Ты зря себя терзаешь, — сказала Ирина. Видимо, я расслабился и позволил невеселым своим размышлениям сделать надписи на моем лице. Достаточно разборчивые, чтобы она их прочитала даже в полумраке комнаты. — Это ведь не только твое решение, мы принимали его все вместе, и все вместе пришли к выводу, что другого варианта нет. Единственная альтернатива — это вообще ничего не делать.

Это было альтернативой для мира, но не для нас. Я был уверен, что свидетели ядерной войны все равно нас прикончат, просто для собственного спокойствия. Зачем им в прошлом группа мутных типов с собственной машиной времени?

Был бы я на их месте, тоже бы постарался от нас избавиться.

Как я вообще докатился до жизни такой? Как я, простой люберецкий физрук, умудрился попасть в ситуацию, когда от моих действий зависит судьба человечества, а сам я вынужден терзать себя поистине гамлетовскими вопросами?

Впрочем, похоже, что варианта «быть» для меня не осталось.

— Пойдем, — сказала Ирина и взяла меня за руку.

Я позволил ей увлечь меня обратно в постель, лег на спину, заложив руки за голову, а она оказалась рядом и положила прохладную ладонь мне на грудь.

— Если все пройдет… если ты сможешь вернуться куда-то сюда, хотя бы приблизительно, найди меня, — попросила она.

— А какой в этом смысл? При наиболее благоприятном раскладе ты меня все равно даже не узнаешь.

— Просто найди, — сказала она. — Дай мне шанс тебя узнать.

— Угу, — пробормотал я.

В версию, что мы предназначены друг для друга и, стоит нам снова встретиться, как мы сразу это поймем, и она меня узнает, и все будет, как сейчас, вот в этом вот моменте, я ни разу не верил. Как говорил один мой знакомый, я, конечно, дурак, но не настолько же. Даже если она уцелеет после катаклизма, который я намерен устроить, даже если я сумею вновь отыскать ее во времени и пространстве, скорее всего, она просто скользнет по мне взглядом и пройдет мимо.

Чудеса случаются только в романтических сказках. В реальной жизни их не бывает.

— Не «угу», а пообещай мне, — потребовала она, хлопнув меня ладонью. — Я знаю, что ты в это не веришь, но пообещай.

— Откуда ты знаешь, что я сдержу слово?

— Просто знаю, — сказала она. — Пообещай.

— Обещаю, — сказал я.

— Вот и хорошо, — сказала она и поцеловала меня в щеку. — Мы сбудемся, Василий. Мы обязательно сбудемся.

* * *

Убивать лошадей мне не хотелось.

Животные ни в чем не виноваты, они не люди, они не принимают решений и…

Я всадил каждой по пуле в грудь.

Одна встала на дыбы, сбросив своего всадника, другая продолжила скакать на меня. Я отскочил в сторону в последний момент, за считанные мгновения перед столкновением. Она пронеслась мимо, сбавляя темп, ноги ее начали заплетаться, но еще до того, как она завалилась на бок, я всадил в ее наездника три пули — две в корпус и одну в голову, для верности.

Я развернулся, чтобы уложить последнего, но гаденыш был невидим. Он затаился где-то в высокой траве и не выдавал себя ни единым движением.

Его расчет был прост, и время работало на него. Если он продержится так еще хотя бы минуту, сюда на помощь прискачет целая орда, способная затоптать любого противника.

Особенно пешего.

Особенно если он один.

Я замер, но слух мне не особо помог. Шелестела трава, хрипела раненая лошадь, с той стороны холма доносились крики и топот копыт. И, что самое поганое, я был уверен, что тем самым последним оставшимся в живых монголом был именно Темучин.

Конечно, я убрал его ближайших сторонников, и можно было бы удовольствоваться этим, потому что без своей команды он вряд ли бы стал тем, кем он стал, но… Черт его знает.

Команда — это всего лишь команда, он может найти и другую, и завоевания все равно повторятся. Нет, надо было перестраховаться, и я был намерен довести дело до конца.

Надеюсь, археологи не обнаружат в этой степи моих пуль. Хотя откуда тут взяться археологам? С чего бы они стали тут копать?

Отогнав эту несвоевременную и вообще непонятно откуда взявшуюся в моей голове мысль, я перезарядил пистолет, убрав пустой магазин в кармашек разгрузки, и двинулся к тому месту, где упал с коня будущий завоеватель половины мира.

Времени у меня оставалось совсем немного, уже скоро монгольская конница перевалит через вершину холма и начнет шпиговать меня стрелами, рубить кривыми мечами и топтать лошадьми, а я этого страсть как не люблю.

И знаете, что случилось?

Характер победил. Или, если хотите, инстинкт убийцы оказался сильнее инстинкта выживания. Норов завоевателя половины мира уложил стратегию на лопатки.

Все, что ему требовалось, чтобы пережить мое нападение, это сидеть в траве тихо и не отсвечивая, пока его цирики разберутся с убийцей, но, наверное, если бы он так поступил, у него не было бы никаких шансов стать тем, кем он мог бы стать.

Он набросился на меня слева. Я попытался одновременно увернуться от удара его кривого клинка и довернуть пистолет, чтобы прострелить ему башку, но преуспел только в первом. Меч рассек воздух возле моего плеча, я выстрелил, но попал не в голову, а в корпус, и, судя по звуку, пуля от чего-то отрикошетила и улетела в степь. В следующий миг он повалил меня на землю, навалившись всем своим весом.

Он был молод, свиреп и силен. Я был опытнее и лучше вооружен, но он оказался сверху, и его колено прижало к земле мою руку с пистолетом. Он выронил меч, и теперь его могучие грязные руки тянулись к моему горлу, а я мог отбиваться только левой.

Все было немного не так, как я планировал.

Или мне просто катастрофически не везет, или исторический процесс всеми силами старается сохранить одну из своих ключевых фигур.

Я перестал бороться с его руками и позволил ему ухватить себя за горло, и тут же врезал левой ему по голове. Еще раз, и еще, но было такое впечатление, что я молочу рукой по камню, а ему все нипочем.

В тот же момент я вывернул правое запястье насколько это вообще возможно чисто анатомически, и прострелил ему лодыжку. От неожиданности он слегка ослабил захват. Я вывернулся, откатываясь в сторону, и уже направил пистолет ему в голову, как вдруг между нами открылся портал и из него выпрыгнул хронодиверсант в уже знакомой мне серебристой броне.

Глава 70

Этому выдали еще и шлем, так что я сразу понял, что стрелять в него бесполезно.

Но что-то с ним делать надо было, поскольку он закрывал мне линию огня, и я пнул его ногой в голову. Из положения лежа на спине сделать это было не так уж и просто, но я справился.

Он пошатнулся, поэтому промазал, и луч из его бластера (или как они там эту хреновину называли) прошел мимо меня, поджег траву и проплавил полосу в земле.

Монгольская конница уже добралась до вершины холма, а первые всадники ее перевалили, и времени у меня оставалось все меньше.

Хронодиверсант потерял равновесие и принялся заваливаться на землю. Я же, напротив, вскочил на ноги и пнул его еще раз, теперь по руке, в которой он держал оружие, рассчитывая его выбить, и черта с два у меня получилось. Наверное, оружие было частью костюма.

Тогда я бросился на него, вывернул руку с бластером и направил его раструб на монголов. Как это хрень активируется, было непонятно, но я надеялся, парень поймет, что опасность от конницы угрожает нам обоим.

Похоже, что он понял, потому что из бластера вырвался яркий красный луч. Я повел его рукой, срезая монгольскую конницу, как колосья. Зрелище было страшное, но, видимо, только по нашим цивилизованным временам. А может быть, у монголов просто был недостаток воображения, потому что выживших это ни черта не остановило, и лавина конников становилась все больше.

— Стреляй, придурок, — прошипел я, надеясь, что он услышит меня через шлем. — Обоих же затопчут.

Он стрелял.

На склоне холма смешались в кучу кони, люди. Там было хрипение, предсмертные крики, вопли ярости и боли. Ржали лошади, улюлюкали всадники, взлетающие на вершину холма и еще не успевшие разглядеть этот апокалипсис. Там было пламя и кровь.

А я, стыд мне и позор, в какой-то момент выронил свой «вальтер». Узнай об этом мой инструктор по боевой подготовке, он бы орал, наверное, с полчаса, но если вырезать из его речи нецензурные ругательства, то можно было понять, что он не сказал мне ничего.

Темучин вырос из травы слева от нас. Я успел отдернуть руку, а хронодиверсант — не успел, и кривой меч монгола ударил прямо по ней в районе запястья.

Не будь на далеком потомке брони, остаток жизни, сколь бы длинным тот бы ни оказался, он бы прожил одноруким. А может, и не прожил бы, кто знает, каких высот достигло протезирование в его времени.

Но удар был силен и броню все-таки рассек. Хронодиверсант остался при руке, отделавшись глубоким порезом. Из раны хлынула кровь.

Я отскочил вбок, выигрывая пространство для маневра, и выхватил «Ка-Бар». Монгол хищно оскалился и пошел на меня.

Такие никогда не успокаиваются.

Такие никогда не переведутся.

Он не мог не видеть, что имеет дело с чем-то, выходящим за пределы его понимания и не вписывающимся в картину мира, но все равно пер вперед.

Его меч был длиннее моего ножа, но это обстоятельство даже не делало наши шансы равными. В ближнем бою он был мне не конкурент. Он бросился на меня, я бросился на него, в последний момент поднырнул под удар его меча и воткнул «Ка-Бар» ему в грудь, пробив нехитрые кожаные доспехи.

Хорошо так воткнул, по самую рукоятку. Даже в моем родном времени с такой раной он был уже не жилец, а здесь, при полном отсутствии медицины…

Но я на всякий случай провернул нож, расширяя рану. Он что-то прокаркал на своем гортанном языке, может быть, спрашивал, кто я такой и откуда тут взялся, может быть, просто проклинал. Через мгновение его речь превратилась в хрип, глаза закатились, а на губах начали надуваться кровавые пузырьки.

Монгольская конница неслась прямо на нас. Я сунул руку в кармашек, отведенный для пульта, и ничуть бы не удивился, если бы пульта там не оказалось. Выронить эту хреновину во время схватки при моем везении было делом совершенно тривиальным, и я уже мысленно начал подсчитывать, сколько всадников я успею утащить за собой на тот свет.

Разумеется, это число уже не имело никакого значения, ведь я убрал их главного, но я все равно собирался драться до последнего чисто из принципа.

Такой уж я человек.

Но пульт оказался на месте, и я, не вытаскивая его из кармашка, нажал на красную кнопку, и за пару мгновений до того, как на меня должна была налететь первая лошадь, которой правил всадник с перекошенным лицом, случился темпоральный переход, и монголы лишились даже возможности отомстить за своего будущего великого предводителя.

Такие дела, монголы, такие дела.

* * *

— Хочу еще раз проговорить с тобой всякие мелочи, Чапай, — сказал Виталик.

— Валяй, — рассеянно сказал я.

До начала операции, звучное название которой мы так и не смогли придумать (да, в общем-то, не очень-то и хотели), оставались считанные часы, и мы все уже приехали в лабораторию и усиленно делали вид, что не нервничаем. У нас с Петрухой получалось неплохо, у остальных — куда хуже.

Я сделал себе растворимого кофе, бухнул туда убойную дозу сахара, уселся в кресло и закинул ноги на стол. Там, куда я отправляюсь, столами не пользуются, так что, быть может, это мой последний раз.

И наш с Виталиком последний разговор один-на-один.

— Аксиоматично, что мы все тут крякнем к хренам, — сказал Виталик.

— Ничего себе, мелочь, — сказал я.

— Но для тебя это, скорее всего, тоже билет в один, сука, конец.

— Угу, — сказал я и зевнул. Во всем этом не было ничего нового, но если он хочет еще раз все повторить, то пусть.

— И мы до сих пор точно не знаем, как все это работает, поэтому ты должен быть готов, что в любой момент что-то может пойти не так. В любой, сука, момент.

— Сделаю все, от меня зависящее, — пообещал я.

— Вот в этом я как раз и не сомневаюсь, — сказал Виталик. — Слушай, весь наш расчет строится на том, что убийство Чингизхана вызовет волну временных изменений, которая уже должна привести нас к желаемому результату. Остальные мишени опциональны, и если у тебя не получится кого-то достать, не бери в голову, не теряй времени и переходи к следующему пункту, ладно?

— Угу.

— Мы ставим на то, что переместившись к новой мишени сразу после первой ликвидации, ты сумеешь опередить волну изменений и придать ей дополнительную амплитуду. Но это, как ты должен понимать, только теория. Вполне может быть и так, что ты не сможешь опередить волну и мир на следующей остановке уже окажется не таким, какой мы знаем.

— Да. Я, между прочим, не спал во время этого обсуждения.

— Просто по тебе сложно сказать, когда ты слушаешь, а когда нет. По крайней мере, пока ты храпеть, сука, не начинаешь, — сказал Виталик.

— Это было всего один раз, — попытался оправдаться я. — Я устал, и, к тому же, это было реально скучно…

— Так вот, если мир окажется не таким, как должен, не делай ничего. Не стоит менять уже измененное.

— Конечно, — сказал я.

— Есть еще вариант, что волна доберется до нас раньше, чем ты и на кнопку успеешь нажать, — сказал Виталик. — И если тебя ей не сметет к хренам, то велика вероятность, что ты застрянешь в том времени, в которой она тебя застанет, навсегда. Потому что конец твоего страховочного, так сказать, сука троса окажется ни к чему не привязан.

— И что, у тебя и на этот случай есть какие-нибудь советы?

— На этот — нет, — вздохнул Виталик. — Тут тебе придется рассчитывать только на себя и действовать по обстоятельствам.

— Если это случится в монгольских степях, то мне и делать ничего не придется, — заметил я.

— Разве ты не попытаешься продать свою жизнь, как можно дороже? — серьезно спросил он.

— На долгосрочную стратегию это в любом случае не тянет, — сказал я.

— Тут согласен, — сказал Виталик. — Но если ты застрянешь в Париже, Мюнхене или где там еще, то возможны варианты.

— Ага, языки только подтянуть…

— Если, конечно, тебя на месте не линчуют к хренам.

— Нельзя исключать и такую вероятность, — снова согласился я.

— Что-то ты сегодня какой-то подозрительно покладистый, — сказал Виталик.

— Есть такое дело.

— Типа, прощаешься, что ли?

Я промолчал.

— В любом случае, постарайся вести тихую и неприметную жизнь, насколько это вообще для тебя возможно, — посоветовал Виталик. — Семья, дети, сад-огород, вот это вот все. Простые, сука, человеческие радости, которые ты вполне заслужил. И, ради всего святого, постарайся не влипать в какую-нибудь очередную историю, чтобы твоя харизма не довела человечество до еще одного цугундера.

— К хренам, — сказал я.

* * *

Что-то явно пошло не так, потому что после перехода я снова оказался в степи, хотя этого вообще не планировалось.

Правда, это была не монгольская степь. Я вообще не уверен, что где-то на планете есть такая степь.

Она была серая и ровная, без холмов и провалов, от горизонта до горизонта. Травы тут не росло, насекомые не летали, отсутствовали даже намеки на какие-то колебания воздуха. Под ногами оказалась сухая растрескавшаяся поверхность, похожая на какую-то разновидность глины. Небеса тоже были серыми, хотя на них не было ни облачка, оттого было сложно определить линию горизонта. Казалось, что земля и небо могут смыкаться в любом произвольном месте.

Тусклое Солнце стояло в зените, но жарко не было. Холодно тоже.

Было просто никак.

Одна радость — монголов с их лошадками сюда тоже не завезли.

Зато серебристый хронодиверсант оказался в нескольких метрах от меня. Он сидел на земле, поджав ноги, и уже перестал истекать кровью.

Может, успел использовать аптечку, или она вообще в его броню встроена.

Я сунул «Ка-Бар» в ножны на поясе. Этот миролюбивый жест должен был продемонстрировать ему мои намерения и всякое такое.

Он дотронулся до шеи, нажал спрятанную там кнопку, а потом двумя руками стянул с себя шлем и оказался молодым парнем с довольно приятным лицом и без знака отличия на лбу.

— А где клеймо? — спросил я. — Или еще не заслужил?

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал?

Он не ответил на мой вопрос, но я решил не зацикливаться на мелочах и не платить ему той же монетой.

— Понимаю.

— Ты убил наше будущее.

— Ваше поганое будущее, — уточнил я. — И освободил место для какого-то другого будущего.

Оставалось только надеяться, что оно не будет таким же поганым, хотя гарантии этого, как вы понимаете, отсутствовали.

— И ты убил нас обоих.

— Разве? — удивился я. — А как мы тогда разговариваем? Или это уже ад?

— Это не ад, — сказал он. — Это место вне времени. Мироздание поставило нас на паузу, чтобы определить, куда нас отправить. И как только оно поймет, что наши времена уничтожены и отправлять нас попросту некуда, оно нас сотрет.

— Не знал, что это именно так работает, — сказал я и тоже уселся на землю. — Сколько времени это займет?

Он пожал плечами.

— Не думаю, что долго. Минуты, может быть.

— Ну, всякая история рано или поздно должна закончиться, — сказал я. — Давай уточним, как именно мы с тобой проведем наши последние минуты. Ты бросишься на меня в отчаянной попытке меня убить?

— А смысл? — спросил он. — Ты ведь уже все сделал.

— Ну, не знаю. Может, чисто для морального удовлетворения.

— Нет, не брошусь, — сказал он. — Мы ведь все равно уже мертвы.

— А я там в Монголии пистолет обронил, — сказал я. — Что будет, если его археологи найдут?

— Не найдут, — сказал он. — Со временем сам рассосется.

— Уверен?

— Ты вообще ничего об этом не знаешь, да?

— В любом случае, меньше, чем ты.

— И откуда ты только такой взялся?

— Из две тысячи девятнадцатого, но вряд ли это тот самый ответ, который ты хотел услышать.

— Да я уже ничего не хочу, — сказал он и уставился в землю.

— А зачем ты в монголов начал стрелять?

— Темучин был еще жив, и я не хотел, чтобы меня там убили вместе с тобой, — сказал он. — Я был уверен, что ты отступишь.

— Это ты меня плохо знаешь, — сказал я.

— Видимо, да, — сказал он. — Скажи, Чапай, чисто из любопытства интересуюсь, а кто дал тебе право выбирать, какому будущему быть, а какому нет? Кто дал тебе право решать?

— Ты меня знаешь, а я тебя — нет. Как тебя зовут-то хоть, приятель?

— Зеб.

— Так вот, Зеб, — сказал я. — Такое право никому не дают. Его нельзя получить. Его можно только взять.

— И почему ты решил, что достоин?

Я пожал плечами.

— Наверное, потому что я его взял.

— Вот так просто?

— Я вообще не люблю усложнять, — сказал я. — Понимаешь, Зеб, ты не видел другого мира, кроме вашего, а я видел. И какую бы утопию, какую бы райскую жизнь вы бы там ни построили, она не может стоить миллиардов жизней, сгоревших в ядерной войне.

— Не мы были причиной этой войны.

— Но вы ничего не сделали для того, чтобы устранить эту причину, хотя средства у вас были, — сказал я.

— Это бы нас уничтожило.

— Я понимаю, — сказал я. — Не все могут проявить немного жертвенности.

— В отличие от тебя?

Я не стал ему отвечать.

— И ради чего? — спросил он. — Ты уничтожил не только нас, ты пожертвовал собой и всеми своими знакомыми, перекроил временную линию до неузнаваемости, и зачем?

— Черт его знает, — сказал я. — В моем детстве было принято считать, что нет ничего страшнее ядерной войны. Видимо, у меня где-то в подсознании это отложилось.

— И ты уверен, что сделал лучше?

— Нет, конечно, — сказал я. — Я не знаю, как лучше. Я только знаю, как не надо.

— Ничего ты не знаешь, — сказал он. — Мы ведь тебя изучали. Монографии о тебе писали, диссертации защищали… Готов услышать неприглядную правду, Чапай? Или хочешь умереть таким же незамутненным, каким жил?

— Всегда лучше знать, чем не знать, — сказал я. И пусть с этим знанием я проживу всего несколько секунд, что с того? — Удиви меня, Зеб.

— Правда в том, что ты — аномалия, — сказал Зеб. — Тебя вообще не должно было быть. Ты не отсюда, не из нашего две тысячи девятнадцатого, на самом деле ты…

Он не успел договорить и рассыпался прахом. Без звука, без вспышки, вообще без спецэффектов, буквально на половине слова. Был человек, стала бесформенная кучка непонятно чего, и это произошло так стремительно, что я даже момент перехода не сумел уловить.

И ведь мы как раз добрались до самого интересного.

Мироздание, если ты меня слышишь, я должен сказать, что у тебя отвратительное чувство юмора.

* * *

В общем, Зеб перестал существовать, а я пока нет. Видимо, вселенная пыталась определить, где мне место, и ее процессор завис прямо во время поиска.

Может, операционная система пиратская или тупо памяти не хватает, явно же не в видеокарте дело…

С Зебом-то у нее никаких проблем не возникло. Видать, я и впрямь аномалия.

Я встал, подошел к тому, что осталось от Зеба. Прах и есть, легкий, практически невесомый. Будь здесь хоть какое-то движение воздуха, его останки бы уже разнесло по всей степи.

Но движения не было, и они по-прежнему лежали здесь этой нелепой кучкой.

Уничтожение Зеба лишний раз доказывало, что в Монголии я добился успеха и его ветка времени перестала существовать, но радости от осознания этого факта я не испытал.

И дело было не только во мне, но и в самом месте вне времени.

Эта чертова пауза высасывала из меня эмоции, высасывала из меня силы. Я провел здесь не так много времени, но уже сделался безразличен практически ко всему. И Зеб, похоже, испытывал те же самые чувства.

Мы с ним поговорили чисто по инерции, просто чтобы чем-то занять себя перед окончательным уничтожением. Он даже не попытался меня убить. А я так и не узнал, почему у него на лбу отсутствует знак радиационной опасности.

Теперь уже и не узнаю.

Я сел на землю, скрестил руки на груди и стал ждать окончательного развоплощения. Похоже, это будет совсем не больно. И, совершенно точно, это будет очень быстро.

Я даже понять ничего не успею.

В любой момент.

Может быть, в этот.

Или в этот.

Или вот сейчас…

Глава 71

Не знаю, сколько прошло времени, если оно вообще было способно идти в этом месте, поставленном на паузу, но в какой-то момент степь вокруг меня начала изменяться.

Она переставала быть степью. На плоской равнине вырастали холмы, поверхность под моими ногами стала тверже. Подул легкий ветерок, развеявший останки Зеба.

Пространство между холмов наполнилось тенями, медленно передвигающимися по только им известным траекториям. Прямо подо мной холм не вырос, пространство вокруг оставалось таким же ровным, но тени появились и здесь.

Я наблюдал за происходящим без особого интереса, как будто все мои эмоции тоже были поставлены на паузу. Воля к жизни еще оставалась, но поскольку я не знал, какие действия мне нужно предпринять, чтобы выжить, то не делал ничего и экономил остатки сил, которые это место тоже высасывало.

Мне только было слегка любопытно, что за декорации выстраивает вокруг мироздание, но только слегка. Всегда существовала вероятность, что это подготовка места для моей торжественной казни.

Мой личный эшафот.

Может быть, я насолил мирозданию настолько, что оно не желало избавиться от меня так же просто, как от Зеба, превратив физрука в горстку праха, навсегда застрявшую в этом странном месте. Может быть, оно хотело большего.

Ну и черт бы с ним, с этим мирозданием. Нельзя сказать, что я прожил долгую жизнь, но, по крайней мере, она была довольно насыщенной. Жизнь сталкивала меня с друзьями и врагами, одаривала меня и победами и поражениями, и, в конце концов, познакомила с женщиной, вероятно, той самой.

Жаль, что у нас с Ириной было не так много времени вместе, но, в конце концов, у кого-то не бывает и такого.

Холмы вокруг свободного пространства обзавелись практически не встречающимися в живой природе прямыми углами, а снующие тени приняли очертания человеческих силуэтов. Выглядело все так, будто бы я оказался на площади какого-то города, между степенно прогуливающихся горожан, не обращающих на меня никакого внимания.

Довольно зловещее зрелище, если учесть, что звук в этом месте по-прежнему не включили. И цвет тоже.

Я чувствовал себя единственным живым в этом городе призраков. Хотя, возможно, с их точки зрения призраком оказался я сам.

Интересно, видят ли они меня? Догадываются ли они о моем присутствии?

* * *

Этот разговор случился за несколько дней до назначенной операции. Виталик скучал за компьютером, ожидая, пока алгоритмы обработают полученную разведывательную информацию, а я только что вернулся из спортзала, где пытался восстановить свои физические кондиции. Неудача в поединке с Гектором меня здорово мотивировала.

Конечно, в том, что я не смог его уложить при первой же нашей встрече на поле боя, не было ничего катастрофического. Напротив, это было абсолютно нормально, потому что рано или поздно каждый боец сталкивается с противником, который оказывается круче, и Гектор был не просто легендарным героем, а накачанным технологиями будущего легендарным героем, и все такое, но я все равно чертовски не люблю проигрывать.

Ты должен быть готов встретить кого-то сильнее себя, и в то же время, ты должен сделать все от тебя зависящее, чтобы такого не оказалось в принципе. Мой старик-отец преподнес мне эту мудрость в какой-то другой формулировке, к этому моменту уже успевшей благополучно выветриться из моей памяти, но основная мысль была именно такая.

— Не хочу сказать, что меня это прямо-таки сильно беспокоит, но от тебя несет, сука, физруком, — заметил Виталик. — Сходил бы ты в душ, что ли.

— Как раз туда и собирался, — сказал я, включая электрический чайник. — Вот только кофе выпью.

— Кофе вреден, — заявил Виталик. — Хотя, если вспомнить, чем мы собираемся заняться в ближайшие дни и чем это нам грозит, мы можем пить его бочками, к хренам. А заодно пускать по кругу одноразовый шприц с героином и заниматься сексом с кем попало и без презерватива, ибо сука-последствия все равно не успеют нас настигнуть, к хренам.

— И какой пункт из этого списка ты уже успел вычеркнуть? — поинтересовался я.

— Никакой, — вздохнул Виталик. — Скучный я, сука, человек. И работы у меня полно. Это только ты можешь на тренажерах прохлаждаться, а все остальные тут делом заняты, знаешь ли. Операции планировать — это тебе не акинаком махать, тут, сука, думать надо.

— У тебя голова большая, ты и думай, — дружелюбно сказал я.

Чайник закипел, я бросил в кружку две ложки растворимого кофе «Пеле», добавил ложку сахара и залил водой. С зерновым кофе, приготовленным баристой с высшим гуманитарным образованием, эта смесь, конечно же, никогда не сравнится, но взбодрить с ее помощью организм все равно можно.

— Знаешь, Чапай, я тут недавно архивы отцовские перечитывал, — сказал Виталик. — Ну, это громко сказано, конечно, архивы, на самом деле там три тетрадки и два блокнота, один из которых даже до половины не заполнен…

— Он что, дневники вел? — удивился я.

Не потому что Сашка не был похож на человека, который в принципе может вести дневники, а потому что по роду службы ему это противопоказано, даже если прямым приказом и не запрещено.

— Скорее, заметки делал, — сказал Виталик. — У него там и про тебя было написано.

— Да ну?

— Ну да, сука. Половина тетрадки мелким почерком, на самом-то деле. Со схемами и даже одной иллюстрацией. Там утверждалось, что за все его годы службы он ничего подобного не встречал. И, если верить источникам, весь их хваленый отдел Х тоже.

— Все когда-нибудь случается в первый раз.

— Обычно переносится только сознание, и хронопи… провальни вселяются в чье-то тело. Либо в самих себя, только моложе, или какого-то левого чувака. Куда реже случаются переносы самой хроно… провальневской туши. Но в этом случае туша оказывается в современном общества на правах непонятно откуда взявшегося бомжа. Ни денег, ни имущества, ни документов, ни какой-либо предыстории.

— Да, мы про это разговаривали.

— Что в корне отличается от твоего, сука, случая, — сказал Виталик. — У тебя и документы были, и квартира с машиной, и даже приказ о зачислении на работу.

— Насколько я помню, все это объяснялось версией, что тело это на самом деле не мое, просто я забыл об этом из-за защитной реакции мозга, — сказал я.

— И ты сам в это веришь, Чапай?

— Так вроде бы мысль как раз в том, чтобы я в это не верил, — сказал я. — Иначе какая тут защитная реакция?

— Отец не верил, — сказал Виталик. — Он считал, что ни хрена это не так.

— А как? — спросил я.

— У него была версия, что наша вселенная была вынуждена организовать тебе весь этот, сука, бэкграунд, для того, чтобы попытаться вписать тебя в мир, — сказал Виталик. — Потому что на самом деле ты пришел не из нашего будущего.

— Да со всеми этими пертурбациями уже ни черта не понятно, из какого конкретно будущего я пришел, — согласился я. — Наверное, какая-то отдаленная ветвь…

— Нет, не в этом смысле, — сказал Виталик. — Он считал, что ты в принципе не из нашего будущего.

Я глотнул кофе и потер переносицу.

— Этот момент нуждается в прояснении, — сказал я.

— Он думал, что тебя каким-то ветром с соседнего дерева занесло, — сказал Виталик.

— А есть еще какие-то соседние деревья?

— Ты никогда не слышал про теорию о параллельных вселенных?

— Я про такое даже кино смотрел.

— Ну и вот, — сказал Виталик. — Другое дерево, другие ветки. А может, у вашего и веток-то никаких нет, один ствол, одна дорога, с которой не свернуть.

— Такого в том кино точно не было, — сказал я. — И вообще, то кино, а то реальная жизнь.

— В общем, отец считал, что ты можешь все изменить одним фактом своего присутствия, — сказал Виталик. — И все эти ребята из дальних веток пытаются тебя убрать не потому, что ты что-то сделал или не сделал, а просто потому, что тебя не должно было здесь быть.

— Почему именно я?

— Полагаю, что ответа на этот вопрос мы уже никогда не узнаем, — сказал Виталик.

— Хочу заметить, что у этой теории есть один крохотный недостаток, — сказал я. — Она непроверяема.

— Но это не мешает нам ее строить, — сказал Виталик. — Есть также мнение, что никто не может тебя убить, потому что ты должен умереть не здесь.

— А где?

— На своем дереве, — сказал Виталик. — Там, откуда ты пришел.

— То есть, в этой теории я туда еще и вернусь?

— Может, и нет, — сказал он. — Но, согласись, вокруг тебя здесь творится форменное безумие, и объяснить его, не прибегая к сумасшедшим теориям, просто невозможно.

— Но почему я? Я же обычный физрук из обычных Люберец, а не космодесантник с какой-нибудь Альфы-Центавра…

— Самому не смешно?

— Обхохотался уже, — сказал я. — Второй крохотный недостаток этой теории в том, что она бесполезна. В смысле, даже если все так, как нам применить это на практике?

— Понятия не имею, — признался Виталик.

— Тогда я пойду в душ.

— Отличный план, — сказал он. — Надежный, как швейцарские часы.

— И что это должно означать?

— Что я завидую твоей, сука, незамутненности, — сказал Виталик. — Твоему умению принимать мир, какой он есть, и не зацикливаться на анализе происходящего.

— Иными словами, ты намекаешь, что я дурак? — уточнил я.

— Нет, просто у тебя все очень легко получается, — сказал он. — И вообще, я тебе завидую чёрной завистью по многим причинам. Взять хотя бы твою миссию… думаю, что любой из нас когда-нибудь мечтал удавить хотя бы одного парня из этого списка своими собственными руками, а у тебя есть возможность удавить их всех.

— Если они сами меня не удавят.

— Тут фиг знает, — согласился он. — Но, знаешь, эта попытка, даже если она ни к чему и не приведет, она ведь все равно легендарна. И немного жаль, что в случае успеха о ней так никто и не узнает. В том числе и мы.

* * *

А потом меня сняли с паузы. Или, наоборот, мир сняли с паузы, я в природе этого процесса так до конца и не разобрался.

Окружение приобрело окончательный вид, словно ему наконец-то выставили нормальную резкость и включили цвет. В мир вернулись звуки и запахи (ну, или я вернулся в мир звуков и запахов), и я обнаружил себя сидящим на брусчатке городской площади, а мимо меня степенно прогуливаюсь прохожие, кто-то парами, кто-то компаниями, кто-то с детьми.

Прямо напротив меня возвышалось готическое здание с величественным шпилем. Смеялись дети, звучала разговорная речь.

Язык был, разумеется, не русский, но примерно половину слов я все равно понимал.

Не сразу до моего заторможенного миром паузы сознания дошло, что это немецкий.

Я сидел на площади, где никто не сидел, и был одет неподобающим образом, так что на меня уже стали коситься. Поднявшись на ноги, я первым делом снял с себя разгрузку, сунув оружие за пояс и прикрыв его свитером, и быстрым шагом двинул к краю площади. Во-первых, так было куда больше гуляющих и проще было затеряться в толпе. А, во-вторых, я надеялся найти там табличку, которая укажет, где именно я нахожусь.

А может быть, я даже подсмотрю дату в местной газете и смогу установить не только где, но и когда.

Задумавшись, я случайно столкнулся плечами с каким-то довольно упитанным типом в пижонском костюме-тройке с торчащим из нагрудного кармана накрахмаленным носовым платком.

— Entschuldigung, — машинально сказал я.

— Das macht nichts, — сказал он.

Я добрался до края площади и рассмотрел табличку, заботливо расположенную рядом с фонарем.

Мариенплац.

Как же я ее сразу не узнал? Я ведь бывал здесь в своей, так сказать, прошлой жизни в рамках, опять же, так сказать, туристической поездки. Но, видимо, тогда все выглядело несколько иначе. Или, скорее, иначе воспринималось.

Но какого черта я вообще делаю в Мюнхене? Он не должен был стать следующей остановкой на моем маршруте.

Было похоже, что я уже ничем не управлял, но, несмотря на это, я все равно вытащил из разгрузки пульт дистанционного управления машиной времени и переложил его в карман брюк. Больше там ничего полезного не было, и я запихал шмотку в ближайшую урну, полностью использовав объем последней.

Но не на землю же мне было ее бросать?

Выжимая из себя максимум скорости, я двинулся вдоль площади, присоединившись к толпе гуляющих. Наверное, в идеале для большей конспирации мне следовало отжать у кого-нибудь пиджак, но у меня уже не было сил на эти выходки. Ни моральных, ни физических.

Тем более, что мне не стоило привлекать к себе внимания.

Мне удалось выяснить, где я, но я все еще не знал, когда и почему.

Получилось ли у меня или нет? Сумел ли я обогнать волну изменений, или на такой дистанции она и вовсе оказалась погашена ветрами истории? А если волна уже прошла, то какие последствия меня ждут в этом дивном новом мире?

И какого черта я здесь?

Существовал лишь один способ это выяснить, и даже он был не стопроцентный.

Я увидел скамейки, на которой сидел молодой человек, лениво перебирающий страницы периодического издания, и направил свои стопы к нему. Остановившись рядом, я собрал воедино все познания в немецком языке и сказал:

— Кönnen Sie mir Ihre Zeitung leihen?

— Natürlich, — он оставил себе спортивную страницу, а остальное с улыбкой протянул мне.

Новостные заголовки меня не интересовали, как и само название издания. Все, что мне требовалось узнать, это дата, и дата оказалась знакомой.

Поблагодарив молодого человека, я вернул ему газету и пошел прочь. Наверное, ему еще предстоит задаться вопросом «А что это вообще такое было?», но, поверьте мне, это не самый плохой вопрос.

По крайней мере, по сравнению с остальными.

Это место и эта дата должны были стать моей последней остановке по пути… ну, скорее всего, в никуда, потому что свои шансы вернуться в девяностые или двухтысячные я расценивал не слишком отличающимися от нуля. Так что, скорее всего, это была просто моя последняя остановка.

А значит, что все остальные я по какой-то причине уже проскочил.

Должно быть, в дальнейших моих действиях уже нет никакого смысла, и вряд ли они способны что-то изменить, но такой уж я человек. Пока я жив, я стараюсь довести работу до конца.

Упертый, как баран, говорил об этой моей особенности мой старик-отец. Говорил то ли с гордостью, а то ли с сожалением.

Не знаю, какие на мой счет были планы у мироздания, но, похоже, оно предоставило мне шанс, и я не собирался этот шанс упускать. Я вспомнил карту местности, которую изучал при разработке операции, понял, что иду в неправильном направлении, хлопнул себя по лбу, изображая человека, внезапно вспомнившего что-то важное, и развернулся на сто восемьдесят градусов.

Никто не обратил на мои маневры внимания, но все равно лучше быть осторожным. Когда ты на чужой территории, противником может оказаться любой человек, даже тот, от которого ты меньше всего этого ожидаешь.

Что ж, меня радовал тот факт, что я провел здесь уже добрых полчаса, и за это время никто не пытался меня убить. И даже из хронопорталов никто не вываливался.

Я надеялся, что это происходит… точнее, не происходит, не потому что они недоработали. А потому что их уже нет, и вся секта свидетелей ядерной войны уже стерта с лица Земли.

Хотя… если я здесь, и тот, за кем я пришел, тоже здесь, это может означать, что волна изменений сюда еще не докатилась. И, тем более, тогда она не докатилась до будущего, в котором засели эти ублюдки.

Решив, что это слишком сложно для понимания даже в лучшем моем состоянии, я отринул сомнения и сосредоточился на том, что мне предстояло сделать, прежде чем мою работу можно будет считать законченной.

Сегодня был правильный день и это было правильное место.

Поэтому я направился в «Хофбройхаус».

Глава 72

Как говорил мой старик-отец, если все вышло из-под контроля, события пошли не так, как это было задумано, и ты не знаешь, что делать, то придерживайся первоначального плана. Лучше сделать и пожалеть о последствиях, чем потом всю жизнь корить себя за нерешительность.

Как вы видите, моему отцу гамлетовские вопросы проблем не могли доставить в принципе.

Он всегда выбирал быть.

Идти мне было недолго. Я знал, что один из самых знаменитых пивных ресторанов мира был расположен на площади Плацль, совсем недалеко от Мариенплаца, в голове сразу же возник нужный маршрут, поэтому опасность заблудиться мне не угрожала.

Я не торопился.

Спешить было уже некуда. Если мироздание отправило меня сюда (или выплюнуло меня здесь, не зная, что еще со мной делать), значит, я в правильном месте в правильное время.

Кроме того, я был измотан и морально, и физически, и чувствовал себя не на свои тридцать с небольшим, а на тысячу лет, причем это явно были не тихие спокойные годы, проведенные в кругу семьи. Это были ревущие годы, наполненные приключениями и опасностями. Любой нормальный человек на моем месте мечтал бы только о пенсии. Но, будем откровенны, любой нормальный человек на моем месте долго бы не протянул.

А скорее всего, любой нормальный человек на моем месте бы даже не оказался.

Я свернул с Мариенплаца на небольшую улочку, ведущую в нужном направлении. Пауза высосала из меня всю энергию, и мне приходилось заставлять себя идти усилием воли. Я слабо представлял, что я буду делать там, куда приду.

Мой «вальтер» остался где-то в степях древней Монголии. Я знал некоторое количество людей, который били себя пяткой в грудь и уверяли, что разорвали бы мою цель голыми руками, будь у них такая возможность, но именно в отсутствие возможности все и упиралось.

Если ты не Халк, то для того, чтобы разорвать человека голыми руками, требуется какое-то время, а где ж его взять? Вряд ли окружающие будут стоять и спокойно наблюдать за тем, как я голыми руками рву на части их будущего лидера нации. Когда мы с ребятами выбирали подходящий момент, мы исходили из того, что у меня будет с собой огнестрельное оружие. Всем, и мне в том числе, трудно было представить, что я потеряю пистолет.

Это ведь совершенно не в моем стиле.

* * *

— Возьми запасной, — сказал Виталик, когда я поставил «вальтер» на предохранитель и принялся упихивать его в кобуру. — Запас карман не тянет.

Профессор Колокольцев нахмурился.

— Боюсь, что в нашем случае как раз-таки тянет, — сказал он. — Лишний вес. Для того, чтобы его учесть, нам придется все пересчитывать. Вы готовы отложить операцию еще на пару часов?

— Не надо ничего откладывать, — сказал я. — Мы и так неприлично долго со всем этим тянули.

В последние дни мне и так было неспокойно. Каждая лишняя минута, потраченная на разработку и подготовку моей вылазки в прошлое, давала засевшим в будущем гадам лишний шанс нам помешать, и, если уж совсем честно, я был удивлен, что они до сих пор не предприняли ни одной попытки.

Виталик покачал головой. Он предпочел бы, чтобы я отправился в прошлое увешанный оружием, как Шварценеггер в «Командос». Или в «Терминаторе». Или в любом другом фильме, где он еще был настоящим Шварценеггером.

Но я ведь не собирался устраивать в прошлом кровавую бойню. Мы планировали точечные ликвидации, совокупность которых должна была навсегда изменить мировую историю.

Теоретически хватило бы и одной, но мы решили перестраховаться.

— Давайте уже начинать, — сказал Петруха и протянул мне руку. — Был рад знакомству, Чапай. В какие-то моменты даже горд.

Мы обменялись рукопожатием.

— Удачи, — сказал Виталик. — Ни пуха, ни пера.

— К хренам, — сказал я, и он улыбнулся.

Профессор просто мне кивнул, а потом они отошли в сторонку, оставив меня наедине с Ириной.

— Это чертовски похоже на прощание, Василий, — сказала она.

Ну, наверное, потому что это оно и есть. И, скорее всего, навсегда.

— Я вернусь, — пообещал я.

Куда-нибудь.

Когда-нибудь.

Может быть.

Но и это не точно.

Она улыбнулась.

— Я не хочу прощаться, — сказала она. — Просто помни, что ты мне обещал.

— Конечно, — сказал я.

Потом… ну, что было потом, вас не касается, а остальные присутствующие деликатно отвернулись к ближайшей стенке.

И уже через пару минут я отправился в путь.

* * *

Я был одет не по эпохе, но без разгрузки мне удавалось более-менее сходить за местного. В конце концов, на мне были камуфляжные штаны и куртка, а военная форма в двадцатом веке у всех уже была плюс-минус одинаковой. К тому же, я старался держаться подальше от фонарей.

А потом я вышел на площадь Плацль и там было много людей в военной форме. Там вообще было много людей, в толпе преобладали мужчины разных возрастов. Молодых тоже было довольно приличное количество.

В основном они не прогуливались, они держались группами и о чем-то беседовали. Мне тяжело было смотреть на их вдохновленные лица, потому что я слишком хорошо знал, чем именно они вдохновлялись.

В следующие несколько десятилетий большинство из них умрет.

Я протиснулся поближе к ресторану и осознал грандиозность стоявшей передо мной задачи.

Не считая открытой веранды, в «Хофбройхаусе» было несколько залов, несколько тысяч посадочных мест, и все они были заняты, но этим все не ограничивалось. Люди стояли вдоль стен, люди стояли в проходах, а у входа обнаружилась группа молодых людей в кожаных куртках, которые не пускали остальных желающих попасть внутрь.

Впрочем, усиленный громкоговорителями голос было слышно и на площади, и он оглашал двенадцатый пункт из запланированных двадцати пяти. Значит, у меня еще пара часов в запасе.

Будь у меня пистолет, я пошел бы напролом. Ворвался бы в ресторан, сократил бы дистанцию до расстояния прицельного выстрела, а дальше хоть трава не расти.

Но пистолет, как вы помните, остался в Монголии и, если Зеб был прав, к этому моменту наверняка уже рассосался.

У входа в ресторан толпа была уже совсем плотной, и мне потребовалось десять минут усиленной работы локтями, чтобы пробиться в первые ряды. Зато в такой давке никто не обращал внимание на мою одежду, что играло мне на руку.

Две тысячи человек, вспомнил я. Историки утверждали, что при оглашении этой речи присутствовали две тысячи человек. Возможно, они посчитали только тех, кто был в ресторане, потому что вместе с теми, кто присутствовал на площади, выходило гораздо больше.

Рядом со мной стоял молодой человек в кожаной куртке, из-под которой выпирал здоровенный «маузер» в деревянной кобуре. Будь мы внутри, я бы даже раздумывать не стал.

Но мы были снаружи, а для того, чтобы вытащить эту бандуру из кобуры, не привлекая внимания ее владельца, нужно быть не просто карманником, а карманником-виртуозом. Я же такими навыками не обладал.

А если я буду действовать открыто, да еще всего в нескольких шагах от охраны, у меня тупо не хватит времени, чтобы ворваться в кабак и учинить там дебош.

О путях отхода речи не шло ни при каком раскладе. Вокруг было слишком много людей, а я слишком устал, чтобы еще и бегать, так что, как ни крути, здесь и будет моя последняя остановка.

Не самый плохой вариант. Кто-то даже мог бы назвать это достойным завершением моей карьеры.

А вот если бы у меня был хотя бы огнемет…

В магазине «маузера» может быть от шести до двадцати патронов. Вряд ли там шесть, но и на двадцать тоже рассчитывать не стоит. Допустим, у меня будет десяток выстрелов.

А если он вообще не заряжен? Если парнишка его просто для антуража прихватил, типа, модный аксессуар?

Об этом было лучше не думать.

У входа шестеро охранников, но это только те, кто непосредственно перекрывает путь. Возможно, в начале они были собраны и насторожены, но собрание идет уже несколько часов, будет идти еще столько же, эксцессов никаких не было (я же только вот сейчас подошел), так что они должны были хоть немного утратить бдительность.

Конечно, можно было дождаться окончания сходки. Но вряд ли он выйдет один, и черт знает, каким выходом он воспользуется и куда направится, ищи его потом по всему Мюнхену…

Пожалуй, сейчас я бы не отказался от визита очередного хронодиверсанта с бластером. Пока собравшиеся на площади люди отвлеклись бы на временной портал, можно было бы отобрать у него бластер и разнести весь этот чертов кабак к хренам, прямо как мы с Виталиком любим, но законы всемирного межвременного свинства гласят, что хронодиверанты появляются только тогда, когда не нужно, а когда нужно, не появляются.

А может, они уже и вовсе перевелись.

Эх, был бы у меня хотя бы напарник, можно было бы отвлекающий маневр устроить. У одного меня не получится, вряд ли несколько тысяч человек дружно повернуть головы в одну сторону, только услышав мой крик: «Там евреи!».

Ко мне подкралась апатия.

И пока мной окончательно не овладело уныние, я сделал небольшой шаг вперед, развернулся к своему соседу вполоборота, правой рукой всадил «ка-бар» в его чёрное нацистское сердце, а левый рванул «маузер» из его деревянной кобуры.

С моим теперешним везением «маузер» в ней должно было заклинить намертво, но почему-то не заклинило.

Хороший знак.

* * *

— Вот еще что, — сказал Виталик, когда я вернулся из душа и принялся сооружать себе бутерброд с вареной колбасой и горчицей. — К продолжению нашего предыдущего разговора о деревьях, так сказать.

— А что там с деревьями? — спросил я.

— Я вот все думаю, если теория отца была верной, и тебя действительно каким-то вселенским, сука, ураганом занесло на наше дерево с какого-то другого, — сказал Виталик. — А если это было не случайно?

— А как еще это могло быть?

— Бредовая мысль, но если здесь все было готово к твоему появлению, включая квартиру, машину и работу, а также знакомых и всяческих друзей-приятелей, которые помнили тебя прежнего, может быть, кто-то специально тебя сюда позвал?

— Ты говоришь о высших силах?

— Кто-то или что-то, — сказал Виталик. — Я, как ты понимаешь, атеист и не верю в высшие силы, так что может быть речь идет о каких-то законах мироздания. Типа, в каждой вселенной должен быть свой, сука, физрук. А если его нет, то надо позвать физрука из другой вселенной, он придет и поправит все к хренам.

— Что-то не помню, чтобы я и в своей вселенной что-то сильно подправил, — заметил я.

— Может, там время еще не пришло, — сказал Виталик. — А может быть, ты действительно просто не помнишь.

— Звучит бредово, — сказал я.

— Не более бредово, чем то, что мы всерьез собираемся убить Гитлера.

— Ну да, примерно на одном уровне, — согласился я. — Но это только твое ничем не обоснованное предположение, построенное на ничем не доказанной теории твоего отца.

— Однако, ты должен признать, что мой отец был далеко не дурак, — сказал Виталик.

— Ну, ты тоже не самый глупый, — дипломатично сказал я. — Однако даже умные люди могут ошибаться.

— А я думаю, что если кому и по силам изменить историю, так это тебе.

— В Древней Греции у меня не получилось, — напомнил я.

— И, возможно, ты сам там себе все запорол, — сказал Виталик.

— То есть?

— Судя по тому, что ты рассказывал, под Троей ты утратил свое самое главное оружие, — сказал Виталик.

— Я туда вообще голым прибыл…

— И, конечно же, я говорю о чувстве твоего морального превосходства, — сказал Виталик. — Ты знал, что нужно было сделать, но у тебя не было глубокой убеждённости, что ты прав. Я вижу так, что ты был на нужной стороне конфликта, но не на той стороне, на которой хотел бы быть, если бы у тебя была возможность выбора. Давай откровенно, Чапай. Та древняя свалка — это просто миф, в историческом масштабе она ни на что не влияла. Хронопидоры хотели сделать там свою базу, чтобы легче было присматривать за текущей временной линией, но те, кто реально воевал, были вообще не в курсе об этих планах. И то, что твои личные симпатии были на стороне обороняющихся троянцев, помешало тебе прикончить чертового Гектора и взять город.

— Э…

— Из позитивных, сука, моментов могу отметить, что ты получил бесценный жизненный опыт и не получил стрелу в пятку, — сказал Виталик. — С другой стороны, ты даже Елены не видел, а это, я считаю, большое упущение, потому что тема ее сисек так и останется нераскрытой, к хренам.

— О господи, и ты ведь серьезно это говоришь, да?

— Не парься, — сказал Виталик. — Симпатии большинства обычных людей всегда были на стороне троянцев. Ну, тех, кто вообще утруждал себя об этом задумываться.

— Э…

— Живи теперь с этим, — сказал Виталик. — Ну, сколько там нам всем осталось, к хренам.

* * *

«Маузер» оказался заряжен, и это тоже был хороший знак.

Наверняка кто-то на моем месте принялся бы стрелять в воздух, чтобы устроить панику и разогнать толпу, но я этого делать не стал.

Во-первых, беспорядочной стрельбой можно разогнать только обычную толпу, с мотивированной идейной толпой, в которой преобладают бывшие военные, это ни черта не сработает.

Во-вторых, у меня было слишком мало патронов, чтобы растрачивать их впустую. И, что самое поганое, я даже не знал, сколько именно.

Поэтому я стал стрелять в охранников. Они по-любому не могли быть хорошими людьми…

Владелец «маузера» еще только начал оседать на землю, а окружающие нас люди только начали осознавать, что события приняли какой-то совершенно неожиданный оборот, как я уже уложил двоих охранников выстрелами в голову («маузер» стрелял очень громко) и бросился ко входу в ресторан. Ко мне потянулась чья-то рука, и я резанул по ней ножом, даже не оглядываясь, чисто на рефлексах.

Еще несколькими выстрелами я расчистил себе дорогу в зал.

Ребята реагировали медленнее, чем я рассчитывал. Видимо, слишком увлеклись программной речью, которая должна была определить будущее их страны на несколько следующих десятилетий, как минимум. Их взоры были прикованы к оратору на сцене, поэтому на выстрелы и потасовку у дверей они обратили внимание не сразу.

Оратор же на происходящее вообще никак не отреагировал.

Мне удалось преодолеть десяток метров, когда люди начали вскакивать с мест, и тянуть дальше, сокращая дистанцию и увеличивая свои шансы, уже было нельзя.

— Адольф! — крикнул я.

Он наконец-то услышал.

Он прервал свою речь, оторвался от микрофона и стал высматривать поверх голов того, кто его позвал.

По счастью и для удобства собравшихся он находился на небольшом возвышении, так что его фигуру от меня ничего не закрывало.

Я правша.

Несмотря на то, что я прошел курсы специальной подготовки, где меня учили быть одинаково эффективным при работе любой рукой, против природы не попрешь, и я навсегда остался правшой. В смысле, в экстренной ситуации я всегда полагаюсь на правую.

В правой руке у меня все еще был нож, уже окропленный кровью негодяев. Как говорится, что монголу смерть, то и австрийцу здоровья не прибавит.

Наши взгляды встретились. Он был куда моложе, чем на широко известных фотографиях или кадрах хроники, тем не менее, узнать его не составляло труда. Те же усики, намек на челку… Даже если бы до этого я не слышал его голос, который вообще ни с чем не спутаешь, у меня все равно не было бы ни тени сомнений.

И я метнул в него «Ка-бар».

Вряд ли это был самый точный бросок в моей жизни, или самый сильный бросок в моей жизни, но, наверное, он все-таки заслужил право называться лучшим.

Я попал точно туда, куда хотел, и американский боевой клинок вонзился в горло человека, еще не успевшего провозгласить себя фюрером.

Теперь уже и не успеет…

И, чтоб вы понимали, все это произошло очень быстро. Гораздо быстрее, чем я все это описываю.

Глава 73

Ясен пень, одним только ножом в глотку Гитлеру этот комплекс проблем не решался.

Ну, в смысле, история будет изменена, временную линию такое событие уж точно должно было перекроить, однако витающие в Германии реваншистские настроения никуда не денутся, и эту энергию масс попытается канализировать кто-нибудь другой.

Возможно, этот эпизод вообще не имел никакого смысла, и после того, как здесь прокатится волна изменений, на этом месте и самого Мюнхена-то может не оказаться, но раз уж я ввязался в историю, то должен был доиграть этот тайм до конца.

Звонок еще не прозвенел, и урок надо было продолжить.

И вообще, звонок, он для учителя…

В «маузере» еще оставались патроны, и я начал методично расстреливать тех, кто был ближе к трибуне. В смысле, к сцене.

Надеюсь, что там окажутся не какие-то случайные парни, а его ближайшие соратники.

«Маузер» — штука страшная не только внешне, у него еще и убойная сила отличная, да и грохочет он изрядно. Это послужило неким сдерживающим фактором, и с мест сорвалась даже не половина посетителей. Большая часть пребывала в ступоре.

У вскочивших тоже возникла неразбериха. Кто-то бросился на пол, кто-то бросился к выходу, кто-то бросился на меня. Глупо было бы думать, что таких тут не окажется, в конце концов, в ресторане находилось полно мужчин, не только прошедших военную подготовку, но и участвовавших в боевых действиях.

— Die NSDAP ist ein Fehler! — сообщил я, отправляя пулю в пузо какому-то толстяку. — Revanchismus ist schlecht!

На этом мои познания в немецком заканчивались, поэтому я повторил эти фразы несколько раз, чтобы уж точно быть услышанным. Помимо них, в моем словарном запасе оставалось только «Гитлер капут!», но к чему комментировать очевидное?

Парой секунд позже у меня закончились патроны, и я врезал «маузером» по лицу набегающему на меня молодчику, следующего пнул ногой ниже живота, чтобы, даже если он и выживет в результате вот этого вот всего, репродуктивных способностей у него не осталось. Мгновенно сместившись влево, я позволил нацелившемуся на мою спину нацисту пролететь мимо, и придал ему дополнительное ускорение. Он рухнул на ближайший столик и временно потерял интерес к происходящему.

Но долго так продолжаться не могло.

Пока я отбивался от парочки нацистов, кто-то таки напал на меня со спины и повис на плечах. Я перекинул его через себя, прямо в ту самую парочку, но в следующий момент меня сбили с ног, и борьба перешла в партер.

С точки зрения общей стратегии они все сделали правильно, но тактически это была ошибка. На меня сразу же навалились несколько человек, и в этой куче-мале они не могли пользоваться оружием.

А я мог.

Оставалось только его раздобыть.

У одного из нападавших был нож, который он пытался пристроить мне под ребро. Я сломал ему запястье (ломать кому-то запястье одной рукой не очень-то и сложно, если знать, как), нащупал упавший на пол нож и воткнул молодчику в бок. А потом потыкал им в остальных, до кого только мог достать.

Их ошибка заключалась в неправильной оценке моих намерений. Они думали, что после убийства их лидера я попытаюсь сбежать, и не давали мне этого сделать. А я же со своей стороны тупо пытался прикончить как можно больше этих мерзавцев, а отступать мне все равно было некуда.

Меня по-прежнему придавливали к полу несколько тел, но теперь они не шевелились. Моя одежда пропиталась кровью, в том числе и моей собственной, и я тоже лежал практически без движения, прикидываясь мертвым. Лишь обшаривал левой рукой ближайшие трупы на предмет оружия.

Нашлось только у одного. Твёрдое, шарообразное, я сначала даже не поверил своей удаче, но нет, на ощупь предмет ощущался, как граната. У нее даже было кольцо, которое можно было выдернуть.

Что я и сделал.

Не знаю, чем руководствовался данный конкретный нацист, пришедший на их сходняк с гранатой, и по какому принципу людей пропускала охрана (может, это было особо доверенное лицо и его не обыскивали, черт знает), но это было и неважно. Я махнул рукой, стараясь отшвырнуть гранату как можно дальше от себя.

Граната жахнула, раздались вопли.

Я спихнул с себя мешавшее мне тело, откатился в сторону и вскочил на ноги. Граната взорвалась очень удачно. Не знаю уж точно, куда я попал и что тут могло так бодро гореть, но в ресторане начался пожар, толпа ломанулась к выходу. Рядом со мной оказался нацист, который явно пытался контролировать ситуацию на полу, пытаясь понять, что же там произошло, но на мгновение отвлекся на взрыв.

Я воткнул нож ему в грудь, подхватил выпадающий из ослабших пальцев «браунинг» и снова принялся палить по набегающей на меня публике, выкрикивая свои нехитрые реплики, подвергающие критике реваншизм вообще и попытку создать НСДАП в частности. Патронов в «браунинге» оказалось всего лишь семь, и я использовал их все, прежде чем меня снова сбили с ног, на этот раз не целенаправленно, а просто потому, что я оказался на пути у бегущего на выход стада.

Я упал на пол, рефлекторно пытаясь закрыть голову руками, но понимая, что это вряд ли на что-то повлияет. Наверное, они должны были растоптать меня на фиг, сплющить в лепешку, но тут мироздание снова встало на паузу, и я опять оказался в чертовой серой пустыне.

* * *

Как когда-то давно говорил великий Отто фон Бисмарк, никогда ничего не замышляйте против русских, потому что рано или поздно вам все равно придётся вести с ними переговоры, а они могут прислать на них физрука.

Нам доподлинно неизвестно, куда могла бы вывернуть ветка истории, появившаяся в результате устроенной физруком бойни в «Ховбройхаусе», мы даже точно не знаем, сколько человек там погибло вместе с Адольфом Гитлером, а единственный очевидец тех событий не горит желанием обсуждать подробности вне рамок вышеописанного.

Сколько человек он застрелил, сколько зарезал, сколько подорвал гранатой, сколько погибло при пожаре, сколько было раздавлено пытающейся выбраться из охваченного огнем здания… Исторической науке это неизвестно, но мы можем предположить, что в результате НСДАП могла так и не появиться на свет.

Как бы там ни было, эта ветка просуществовала крайне недолго и была сметена волной изменений, вызванной действиями физрука еще в Монголии. Получив дополнительную подпитку, волна покатилась дальше, продолжая перекраивать известный нам ход истории до полной неузнаваемости.

АФС. «Влияние физрука на пространственно-временной континуум и вот это вот все. Том третий.»

Дополненное издание с иллюстрациями.

* * *

Пустыня снова была плоской и серой. Я даже не мог поручиться, то ли это место, где я уже бывал прежде, или какое-то другое, потому что здесь не было ни единого ориентира.

Да и, честно говоря, мне было не особенно интересно. Адреналин схлынул, это место гасило все, что я чувствовал, и, наверное, сейчас это было даже и хорошо, потому что вместе с эмоциями я испытывал бы еще и боль, и болеть у меня должно было примерно все.

Но нет, боли не было.

А может быть, пауза тут была и ни при чем. Может быть, отсутствие боли свидетельствовало лишь о том, что я умираю.

А вот кровь течь продолжала. Я зажал рукой дырку в боку, потому что она выглядела наиболее скверно из того, что попало в мое поле зрения, улегся на спину и стал смотреть в серое небо, на котором не было ни одного облачка, ни одной птицы, словно это было не небо, а свежепокрашенный серый потолок.

Победил ли я? Проиграл ли?

Как бы там ни было, я убрал Гитлера. Чингисхан меня особо не трогал, это было слишком давно, а вот Адольф — совсем другое дело. Многие люди мечтали бы оказаться на моем месте, а я таки это сделал.

Я убил Гитлера. Где мой кусок пирога?

На самом деле, это было чисто умозрительное ликование. Я был удовлетворен, я был доволен тем, что сделал свою часть работы, избавив человеческую историю от двух одиозных фигур. В изначальных планах их было больше, но теперь я знаю, что даже самый скрупулёзно проработанный план идет по бороде при первом же столкновении с чертовым мирозданием.

Но мироздание все равно утерлось. Ну, я надеюсь, что оно утерлось. Если уж даже это не смогло побороть инерцию исторического процесса, то я даже не знаю, что ее может побороть в принципе.

И, опять же, сейчас меня это совершенно не волновало. Я обдумывал это все с холодной головой, без чувств, без эмоциональной вовлеченности.

Здесь, на паузе, это не имело никакого значения.

Чертово мироздание снова решало, что ему со мной делать. Я подумал, что было бы неплохо подложить ему свинью и истечь кровью раньше, чем оно обратит меня в прах, как это было с Зебом.

Уйти, так сказать, на своих условиях.

Я выложился по полной и сделал все, что от меня зависело. Если кто-то считает, что этого недостаточно, пусть сделает больше.

Мне некуда было возвращаться. Свой мир я разрушил, а в том, который построил, для меня могло просто не оказаться места.

Но, тем не менее, куда-то я все равно вернулся.

* * *

На этот раз переход был куда более резким. Серая пустыня не изменялась, избавив меня от зрелища выстраиваемых ей для меня декораций, не было ни холмов, ни теней, ни силуэтов.

А может быть, и были, просто я в тот момент моргнул.

Стояла теплая летняя ночь, и я видел яркие звезды в безоблачном небе.

Я все еще лежал на спине, все еще истекал кровью, но теперь это ощущалось ровно так, как и должно было ощущаться.

Было больно.

Как будто меня не только сбили грузовиком, но и еще и несколько раз покатались туда-сюда для верности.

Я лежал на мостовой, нагретой летним Солнцем в течение долго дня, и теперь она отдавала свое тепло мне. Значит, я не на своем обычном месте.

На привычном мне пустыре никогда не было асфальта.

Я приподнял голову и осмотрелся вокруг. Да, это был определённо не пустырь.

Это была улица, довольно широкая и прекрасно освещенная, по обеим сторонам от нее стояли аккуратные двухэтажные дома. Участки, на которых они располагались, были отделены друг от друга невысокими, чисто декоративными заборами. Перед домами были разбиты лужайки с идеально подстриженной травой, и на каждой второй стояли детские самокаты или велосипеды. Просто так стояли, и никто их даже домой не заносил.

Да, Чапай, это явно не Люберцы.

Выходило так, что я лежал на проезжей части. Даже с учетом того, что я уже истекал кровью, это было довольно рискованно, и я попытался перевернуться на бок, чтобы отползти в сторонку и уже там достойно помереть. Наверное, ранним пташкам или людям, выгуливающим собак, утром будет куда приятнее наткнуться на мой целый труп, нежели на мой труп с размозженной головой.

При первом же намеке на движение все тело прострелило болью, а перед глазами вспыхнули белые молнии. Но я все же перевалился на относительно здоровый бок (там хоть дырки от ножа не было, хотя и не сломанных ребер, наверное, тоже), выбросил руку и попытался подтянуть на ней все остальное тело.

Выходило коряво, медленно и неуклюже. Короче говоря, плохо выходило. Но процесс пошел.

Преодолев таким образом порядка двадцати километров (это мои субъективные ощущения, на самом деле там было метра полтора), я наткнулся рукой на бордюр.

Бордюр был высокий, сантиметров двадцать, и в моем положении он должен был стать непреодолимой преградой. Но физрук сдается только после того, как получит две пули в голову, так что я продолжил свой маршрут, когда вдруг услышал характерный шорох шин. Звука автомобильного двигателя при этом слышно не было, и я подумал, что машина едет накатом.

Автомобиль вывернул из-за поворота, ослепив меня фарами, но никаких привычных звуков, кроме тех, что шли от колес, он по -прежнему не издавал.

Электричка, догадался я и выбросил вверх правую руку, пытаясь привлечь внимание водителя. По идее, он и так должен был меня заметить, но я решил перестраховаться.

На этом силы окончательно оставили меня, и я перевалился на спину, снова уставившись в небо.

Автомобиль остановился в нескольких метрах, я услышал, как открывается дверь. Поправка, две двери.

Шаги, цоканье каблуков по асфальту.

— О господи, что с вами произошло? — женский голос.

— Держись, дружище, — это мужской. — Вика, звони в «неотложку».

Мужчина склонился надо мной, и я увидел, что имею дело с молодым человеком вполне интеллигентного вида. У него было озабоченное выражение лица, настолько озабоченное, что можно было подумать, будто мы с ним знакомы.

— Что с тобой случилось? — спросил он.

Рассказ о том, как стадо оголтелых нацистов пыталось затоптать меня в политый пивом пол горящего «Хофбройхауса» показался мне не самой удачной и своевременной идеей, поэтому я стиснул зубы и прошипел, что не знаю.

— Не беспокойся, дружище, — сказал он. — «Неотложка» приедет минут через пять, только потерпи.

Я постарался услышать, какой адрес его спутница диктует диспетчеру, но, несмотря на все приложенные усилия, у меня ни черта не получилось. В голове звенело, я и самого себя временами слышать практически переставал.

Вика завершила телефонный разговор и подошла поближе, так что я увидел и ее лицо. Довольно милое.

Она мое тоже увидела, и увиденное заставило ее несколько театрально ахнуть. А может быть, и не театрально, может быть, она на самом деле была поражена.

— Коля, это же Василий Иванович! — воскликнула она. — Он недалеко от нас живет.

— Василий Иванович?

— Преподаватель физкультуры у Славика, помнишь, я тебе рассказывала. Славик мне все уши про него прожужжал. Расхваливал на все лады. Их футбольная команда на первенстве района первое место заняла, теперь они на городские соревнования поедут.

— Василий Иванович? — хмыкнул Коля. — Как Чапаев.

Для меня все эти Василии Ивановичи, футбольные команды, районные соревнования и прочие Славики звучали довольно бредово, но у меня не было сил, чтобы удивляться, и я решил воспринимать происходящее, как данность, дожить до приезда «неотложки», а со всей этой чертовщиной разбираться уже потом.

Но некоторые выводы все же напрашивались. Раз тут есть мобильные телефоны и электрические автомобили, очевидно, что это не восьмидесятые.

Хотя нет, ни черта не очевидно. Может, в этой исторической ветке их на полвека раньше изобрели.

«Неотложка» тоже оказалась электрической. Поскольку улицы были пусты, а люди в окрестных домах погрузились в сон, она не стала включать ни сирены, ни даже «люстру», и было слышно, как тихо она подкатывает. Снова хлопанье дверей, снова шаги…

— Что с ним случилось? — врач был мужчиной.

— Мы не знаем, — сказал Коля. — По-моему, он не в состоянии разговаривать.

— Может быть, ДТП? — предположила Вика.

— А где тогда автомобиль, который его сбил? — возразил врач. — И почему нас вызвали вы, а не тот водитель?

Под аккомпанемент этих разговоров мою шею зафиксировали в жестком воротнике, а тело аккуратно подняли и перегрузили на носилки. Врач посветил фонариком мне в глаза, проделал еще какие-то манипуляции.

— Большая потеря крови. Везем его в больницу, срочно, — меня подняли и понесли. — Вы знаете, кто он такой?

— Василий Иванович, — сказала Вика. — Учитель физкультуры из сто десятой школы. Это которая новая, ее только в прошлом году открыли…

Носилки аккуратно погрузили в машину, врач сел рядом со мной.

— Прямо как Чапаев. Вы в больницу поедете?

— Конечно, — сказал Коля. — Только мы на своей.

— Тогда держитесь сзади, — сказал врач, дождался утвердительного ответа и захлопнул заднюю дверь.

Видимо, это послужило сигналом для водителя, потому что машина тут же тронулась с места. Судя по ощущениям, она набирала скорость очень резво, а мигалки и сирены ребята включать все равно не стали.

На этом я посчитал свою задачу выполненной и наконец-то позволил себе потерять сознание.

Глава 74

Я очнулся в больничной палате, и это была не самая отстойная больничная палата из тех, в коих мне доводилось побывать, включая и палату в Центральной Клинической Больнице, куда меня как-то упрятали после выполнения очередной миссии.

Здесь было чистенько и аккуратно, свежий ремонт, на хорошо помытом окне висели приятные занавески в цветочек. От стоящего рядом с кроватью массивного аппарата ко мне тянулись какие-то трубочки и провода. Трубочки явно принадлежали капельнице, а провода были подключены к установленным на моем теле датчикам и были частью диагностического аппарата.

А ведь в этом мире у меня даже медицинской страховки нет. Или есть?

Я вспомнил, что люди, которые обнаружили меня на краю проезжей части и вызвали «скорую», меня узнали. А вот я ни черта их не узнал.

Они говорили, что я физрук и живу где-то по соседству. Значит ли это, что мироздание снова прогнулось и попытались вписать меня в свою ткань? А если так, то значит ли это, что я подошел к финалу своих приключений? Или те ребята просто обознались? Или…

Дверь открылась, и в палату вошел врач. Он был молодой, приятный, носил белый халат и стетоскоп вокруг шеи, что придавало ему вид профессионала.

— Наконец-то вы очнулись, Василий Иванович, — сказал он с улыбкой.

— И какой сейчас год? — спросил я.

— О, не волнуйтесь, — сказал он, и его улыбка стала еще шире. — Вы провели без сознания не столько времени, чтобы нам пришлось измерять его годами. Вас не было с нами… — он посмотрел на запястье. — … всего двенадцать часов.

— И все же, — сказал я. — Какой сейчас год-то?

Его улыбка немного померкла.

— Девяносто пятый, — сказал он. — Вы шутите или на самом деле этого не помните? У вас большая гематома на голове, такие травмы в редких случаях могут вызывать кратковременную потерю памяти.

— Вот похоже, она у меня и есть, доктор, — сказал я. — Тут помню, тут не помню, тут все в тумане.

— Вы знаете, как вас зовут?

— Василий.

— Свой адрес?

— Смутно.

— Место работы?

— Я физкультуру детям преподаю.

— Голова болит?

— Только когда я пытаюсь ей двигать.

— А вы помните, как здесь оказались?

— Меня привезли на «скорой».

— Вас обнаружили на улице с тяжелыми травмами и истекающего кровью, — сказал доктор. — Вы помните, что произошло?

— Нет, — сказал я.

Он подарил мне версию про амнезию, и я собирался ее придерживаться. Не помню, не знаю, не был, не участвовал, не состоял. Так было проще всего.

Врать что-то конкретное в мире, о котором я ничего не знаю, было чревато неприятностями.

— В большинстве случаев память возвращается со временем, — сказал доктор. — Может быть, за исключением самого травматичного эпизода. Как бы там ни было, после обеда я пришлю к вам специалиста. А пока с вами хочет поговорить представитель органов. Он уже давно в коридоре сидит и ждет, пока вы придете в себя. Я предупредил его, что вы еще слабы, и он обещал, что разговор будет недолгим, всего несколько вопросов. Вы готовы, Василий Иванович?

— Всегда готов, — мрачно сказал я.

Больницы обязаны сообщать в полицию о таких случаях, так что я знал, что на меня насядут органы охраны правопорядка. Но не думал, что так сразу.

Доктор вышел, и вместо него вошел другой молодой человек. Он был в штатском, в джинсах и коричневом пиджаке, в руках он держал небольшую папку. Насколько я мог видеть со своей кровати, оружия при нем не было.

Первым делом он извлек из кармана свое удостоверение и показал мне в развернутом виде. Молодой человек оказался капитаном милиции Сидоровым Михаилом Валентиновичем, участковым уполномоченным по Люберецкому району города Москвы.

Итак, в местном девяносто пятом году Москва все еще существовала и разрослась настолько, что Люберцы перестали быть отдельным городом за МКАД, а превратились в один из ее районов. Здесь все еще существовала милиция, здесь было неплохо развито здравоохранение, если я не в какой-то специальной блатной палате лежу, но с чего бы меня положили в специальную блатную палату?

Пока все выглядело не худшим из возможных вариантов. Осталось только понять, какого черта я здесь делаю.

Выражение лица у капитана Сидорова было доброжелательное и где-то даже сочувственное. Он подвинул стул, уселся, вытащил из своей папки электронный планшет.

— Как вы себя чувствуете, Василий Иванович?

— Терпимо, — сказал я. — Бывало и хуже.

— Хм, — сказал он. — Это хорошо. В смысле, не то хорошо, что бывало и хуже, а то, что терпимо. Не буду ходить вокруг да около и сразу перейду к сути дела. Можете вы мне рассказать, что с вами произошло?

— Нет, — сказал я. — Я не помню. Врач сказал, что у меня возможна кратковременная потеря памяти из-за ушиба на голове.

— Я слышал, что такое бывает, — согласился капитан. — Что ж, давайте восстанавливать картину произошедшего вместе. Мы точно знаем, что это было не дорожно-транспортное происшествие: на месте, где вас обнаружили, отсутствует тормозной путь, нет ни кусков пластика, ни разбитого стекла. По словам врачей, раны на вашем теле для столкновения с автомобилем не характерны. Кроме того, камеры городского видеонаблюдения не обнаружили в этом районе ни одной машины со следами наезда на пешехода, а «неотложку» вам вызвали случайные люди, возвращавшиеся с вечеринки и наткнувшиеся на вас неподалеку от собственного дома. По совокупности этих факторов, я думаю, мы можем полностью исключить версию с аварией и нерадивым трусливым эгоистичным водителем, который сбил вас и скрылся с места происшествия. Вы со мной согласны?

— Согласен, — сказал я.

Но когда он заговорил о камерах наблюдения, мне стало тревожно. Кто знает, что они там в момент моего появления пронаблюдали.

— Это хорошо, что согласны.

— А как вы так быстро просмотрели записи со всех камер? — поинтересовался я. — Их же, наверное, десятки.

— Сотни, — сказал он. — Но милицейская нейросеть способна производить поиск по заданным параметрам за считанные секунды. По моему заданию она проверила не только наш район, но и все соседние. Задачу, как вы понимаете, облегчило то, что трафик в ночные часы все-таки не такой плотный, как днем.

— А что показала камера, установленная на той улице, где меня нашли?

— Если бы она что-то показала, возможно, в этом разговоре, как и во всем моем расследовании, и вовсе не было бы нужды, — вздохнул Сидоров. — Но, судя по всему, произошел какой-то технический сбой, и вся улица осталась без наблюдения почти на десять минут.

— Часто у вас бывают такие сбои?

— Нечасто, — сказал он. — А почему вы спрашиваете?

— Просто любопытно, — сказал я. — Пока все это очень похоже на закон всемирного свинства в действии.

— Закон всемирного свинства?

— Если какая-то неприятность, способная усложнить вам жизнь, может произойти, она обязательно произойдет, — выдал я самую мягкую формулировку. — Правда, в данном случае непонятно, против кого сработал этот закон, против меня или же против вас.

— Возможно, он сработал против нас обоих, — сказал капитан. — Сбои в системе городского видеонаблюдения очень редки, но все-таки случаются. Однако, я не могу не заметить, что этот сбой случился в крайне неподходящий момент. Или, зависит исключительно от точки зрения, в крайне подходящий.

— В жизни случаются и более странные совпадения, — заметил я.

— Это хорошо, что вы это понимаете.

Значит, мироздание решило-таки меня прикрыть, и выключило камеры в тот момент, когда я материализовался из воздуха в уже избитом состоянии. Дескать, вот тебе мой прощальный подарок, Василий, а дальше уже выкручивайся, как сам хочешь.

Или оно не стало бы таким заморачиваться, и это просто случайность?

— Может быть, мой следующий вопрос покажется вам странным, Василий Иванович, но я все же должен его задать. У вас есть враги?

— Я преподаю физкультуру в школе, — сказал я. — Разве что какой-нибудь двоечник затаил, которому я зачет по подтягиваниям не поставил, но это вряд ли.

— Да, я тоже не думаю, что это кто-то из детей, — сказал капитан. — У вас сломано несколько ребер, ушиб и гематома на голове, и ножевое ранение в правом боку. У вас сбиты костяшки пальцев, и это значит, что вы оборонялись, и оборонялись довольно успешно, но на том месте, где вас нашли, никаких следов схватки нам обнаружить не удалось. Все образцы крови и тканей, которые нам удалось получить с дорожного покрытия, принадлежат только вам.

— Может быть, они напали на меня где-то еще, а потом я пошел домой и не дошел, — сказал я.

— Тогда были бы следы… капли крови, которые указали бы нам направление, откуда вы пришли, — сказал Сидоров. Интересно, у них к каждому хулиганскому нападению так скрупулезно подходят, или это просто мне повезло наткнуться на педанта с гиперответственностью? — Скорее я бы предположил, что вас выбросили из машины.

— Может и так, — согласился я.

— Вы довольно легко со мной соглашаетесь, — заметил капитан.

— Потому что вы говорите вполне логичные вещи.

— И в целом вы довольно легко отнеслись к этой… ситуации, — сказал он. — Я имею в виду, обычно в подобных обстоятельствах человек испытывает обиду, злость, непонимание, почему из всех людей это произошло именно с ним, желание разобраться и установить виновников, а вы же держитесь так, словно это в вашей практике рядовой случай.

— Я просто философски отношусь к жизни, — сказал я.

— Это хорошо, что философски.

— Вы меня в чем-то подозреваете? — спросил я напрямую.

— О нет, отнюдь, — сказал он. — Я просто хочу разобраться в причинах этого вопиющего преступления.

Вопиющего преступления? Но ведь меня же даже не убили.

В моих старых добрых Люберцах день, за который никого не отбуцкали на пустыре или за гаражами, можно было отмечать в календаре красным, и их все равно набралось бы меньше, чем государственных праздников даже без учета обычных выходных. Видимо, я был неправ, утверждая, что Люберцы никогда не меняются.

Они изменились.

Или это лишение статуса города на них так подействовало?

— Я, на самом деле, тоже хочу, — сказал я. — Просто я на лекарствах. Может быть, поэтому вам и кажется, что мне все равно.

— Это хорошо, что вы об этом сказали. Я, знаете-ли, как-то не подумал, — он что-то записал на своем планшете. — Значит, у вас нет никаких догадок относительно того, кто мог на вас напасть?

— Никаких, — подтвердил я. — Возможно, злоумышленники и не хотели напасть именно на меня.

— Полагаете, они с кем-то вас перепутали?

— Полагаю, им просто было все равно, на кого нападать.

— Вы говорите о проявлении немотивированного насилия? — уточнил капитан Сидоров.

— Я говорю о проявлении насилия, мотивированного обычными хулиганскими побуждениями, — сказал я.

Он нахмурился.

— В нашем районе такого не бывает, — сказал он. — Мы побороли уличную молодежную преступность больше пятидесяти лет назад. У вас есть какие-то основания делать подобные предположения, Василий Иванович? Вы что-то знаете по роду своей профессиональной деятельности?

— Это была бы огромная моя недоработка, — попытался выкрутиться я. — Нет, я ничего не знаю. Не знаю даже, почему такая дичь мне в голову пришла. Может быть, это все из-за лекарств.

— Конечно, — согласился он.

Но я прямо-таки видел, как потерял в его глазах несколько пунктов репутации. Добропорядочный советский (или какой еще) гражданин просто не мог бы допустить подобной мысли, и если все-таки допустил, то, возможно, он или не добропорядочный, или и вовсе не советский. А, например, американский шпион под глубоким прикрытием.

Вот на таких мелочах, говорят, настоящие шпионы и палятся.

— Но вы хотя бы можете вспомнить, откуда вы шли? — спросил он.

— Я просто прогуливался, я каждый вечер прогуливаюсь, но не по одному и тому же маршруту, — добавил я на тот случай, если он захочет проверить камеры. — Вечерние прогулки очень полезны перед сном, знаете ли.

— Знаю, — кивнул он. — Что вы еще помните об этом вечере?

— Ничего особенного, — сказал я. — Вечер, как вечер.

— Вы с кем-то встречались? Может быть, с кем-то конфликтовали?

— Нет, — сказал я. — Я вообще довольно неконфликтный человек.

И тут мне в голову пришла ужасная мысль. А что, если в этом мире я женат? Мироздание вполне могло подумать, что это будет идеальным прикрытием, и наверняка было способно подстроить мне и такую пакость.

Нормально ли, что женатый человек за все это время не сказал ни слова о своей второй половине, не попросил ей позвонить или что-то вроде того? Или эту странность тоже можно списать на лекарства и амнезию?

— Что ж, думаю, что на данный момент я услышал достаточно, — сказал капитан Сидоров, поднимаясь со стула и аккуратно похлопывая меня по плечу. — Я вернусь к вам, когда узнаю что-то еще. Выздоравливайте, Василий Иванович.

— Сделаю все от меня зависящее, — пообещал я.

Он ушел, но остаться наедине со своими мыслями у меня все равно не получилось, потому что пришла медсестра. Она была мила, вежлива и улыбчива, как и все здесь, поинтересовалась, как я себя чувствую, проверила показания приборов, зачем-то поправила мне подушку и подала мне стакан воды. Когда она наконец-то покинула палату, дверь снова открылась и впустила внутрь строгого вида женщину средних лет. Белый халат она набросила на плечи, а в руках у нее была сумка с апельсинами и прочими фруктами, так что я догадался, что она не из больничного персонала.

Но стоило ей открыть рот, как от строгого вида не осталось и следа.

— Василий Иванович, голубчик, как же вас так угораздило? — запричитала она, пристраивая пакет с фруктами на тумбочке рядом с кроватью. — Мы в школе только узнали, и я сразу же к вам. Витаминов вам принесла, витамины они же в любом случае лишними не будут…

— Спасибо, — сказал я представительнице дружного педагогического коллектива школы, которую я в глаза не видел. Но в которой, видимо, работал и был на хорошем счету.

— Что хоть с вами случилось-то, голубчик?

— Не знаю, — сказал я. — Кратковременная потеря памяти.

— Ой как плохо, — сказала она. — Ой какая жалость. Ну ничего, наша милиция разберется.

— Вне всякого сомнения, — сказал я. — Справитесь там какое-то время без меня?

— Учебный год только через неделю, — сказала она. — Ой, что же я такое говорю, за неделю вы же в себя не придете… Конечно, справимся, Василий Иванович, выздоравливайте и ни о чем таком не думайте. Вот сколько времени вам потребуется, столько и выздоравливайте.

— Угу, — сказал я, понятия не имея даже, как ее зовут и кто она такая, и опасаясь сболтнуть лишнего.

— Там мальчишки из секции хотят вас навестить, уже все телефоны мне оборвали, — сказала она. — Можно им?

— Можно, но лучше к вечеру, — сказал я. — Медицинские процедуры, все дела.

— Конечно-конечно, я же все понимаю, — сказала она. — Выздоравливайте, Василий Иванович, не буду вам мешать.

Она ушла, но если вы думаете, что после этого меня оставили в покое, то черта с два вы угадали. Видимо, это какая-то другая история.

Следующим, уже буквально через пять минут после ее ухода, нарисовался Николай. У него тоже был пакет с гостинцами, и он тоже улыбался, увидев меня в относительно бодром состоянии. Ну, в сравнении с тем, что было вчера.

— Просто хотел убедиться, что с вами все в порядке, — сказал он, ставя пакет рядом с тем, который принесла женщина.

— Со мной все в порядке, — заверил я. — Спасибо за ваше неравнодушие.

— Что вы такое говорите? На моем месте так поступил бы каждый.

И ведь он это даже без малейшей тени иронии сказал, искренне и на полном серьезе.

Вот же черт. Всего-то надо было Гитлера прикончить, как тут полное благорастворение воздухов наступило. Или это Чингизхан так плохо на всех влиял?

Глава 75

Когда закончились все эти бесконечные визиты, когда все ушли и оставили меня в покое, покоя мне это, как вы понимаете, все равно не принесло.

Окружающие меня люди были милыми, симпатичными, дружелюбными и доброжелательными, даже капитан Сидоров, и они выказывали искреннее участие ко мне и моей судьбе, но я ведь никого из них не знал, и все их дружелюбие и доброжелательность были направлены не на меня, а на того Василия, которого вчера в этой временной ветке, возможно, и вовсе не существовало, отчего я ощущал какую-то вселенскую фальшь и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни.

Этот девяносто пятый отличался от того девяносто пятого, который я помнил, и пока выходило, что в лучшую сторону, и местное мироустройство не вызывало отторжения, но это был не мой мир и не мой год. И с каждой проведенной в нем минутой я все больше убеждался, что у меня нет никаких шансов встретить здесь тех, кого бы я хотел встретить.

Профессора Колокольцева, Петруху, Виталика.

И Ирину.

Конечно же, Ирину.

Как известно, даже если ты спас мир, это совершенно не гарантирует, что тебе понравится в нем жить.

У меня получилось. Я изменил историю, еще предстоит выяснить, насколько, но изменил. Я убил Чингизхана. Я, черт побери, убил самого Гитлера и каким-то образом уцелел во всем этом замесе. История меня не стерла, но, может быть лишь для того, чтобы посмеяться надо мной.

Телевизора в палате не было, видимо, пациентам с травмами головы такое противопоказано. Делать было нечего, и я просто пялился в свежевымытое окно, из которого было видно немного неба и кусок соседнего больничного корпуса.

Что ж, я здесь уже полдня, и никакие люди в серебристых костюмах и с татуировками на лбах до сих пор не попытались меня убить. Пожалуй, это был единственный радовавший меня факт.

Вечером пришли ребята из футбольной секции, которую я якобы вел. Их было человек десять, и все они были хорошими мальчишками, искренне за меня переживающими, но очень уж шумными, поэтому, к моему великому облегчению, медсестра объявила, что часы посещений закончены и быстренько их выперла. Они тоже принесли мне пару пакетов, а форвард с длинными волосами тайком засунул мне под простыню пару холодных банок пива. И где он только его взял? Наверное, в холодильнике у отца, потому что вряд ли тут несовершеннолетним такое продают.

Пиво было незнакомой мне марки «Золотая Москва», и я спрятал его под кровать, чтобы продегустировать в спокойной обстановке ночью. И только я успел это сделать, как ко мне снова заявился капитан Сидоров. Видимо, на него лимиты часов посещения не распространялись.

На этот раз в руках него тоже был пакет.

— У меня все есть, — сказал я, показывая на заставленную подношениями тумбочку.

— Это ваши вещи, — сказал он. — Те, что у вас были при себе, когда вас сюда привезли. Мы закончили с ними работать и теперь я принес их сюда, чтобы вам их вернуть.

— Очень любезно с вашей стороны.

Первым делом он достал из пакета паспорт и протянул его мне. Паспорт был в обложке, и я подумал, что герб смогу рассмотреть, когда участковый уйдет. Машинально раскрыл книжицу, посмотрел внутрь. Фамилия там стояла моя, рожа на фотографии — тоже. Выдан каким-то там отделом милиции Люберецкого района города Москвы. Я заглянул на страницу с пропиской. Адрес оказался мне незнаком, какая-то Тенистая улица сорок шесть. Без указания квартиры.

Ну ладно, на месте разберемся.

Капитан дождался, пока я положу паспорт на тумбочку и протянул мне ключи от квартиры. Судя по ключам, замки у меня были сильно так себе, без особого напряга любой отверткой можно открыть. Ну, может быть, на лучшие не заработал. А может быть, в этом мире другие и не нужны.

Бумажник я открывать не стал, сразу положил в тумбочку.

— Даже не проверите? — поинтересовался капитан.

— Вряд ли там будет что-то, способное меня удивить, — сказал я.

— Там деньги, — сказал он.

— Деньги меня сейчас интересуют в последнюю очередь.

— Помните, сколько там должно быть?

— Нет.

— Сто сорок рублей с копейками, — сказал он.

Я пожал плечами.

— Солидная сумма, и она на месте, — капитан таки подвинул стул и перестал надо мной нависать. — И она на месте. Значит, это было не ограбление.

— А часто у нас случаются ограбления? — спросил я.

— Не часто, — согласился он. — Но иногда все же случаются. Однако, с вами вот не случилось.

Последним он достал из своего пакета мобильный телефон. Видимо, это был мой мобильный телефон, хотя я его и не покупал, и он был раздолбан вдребезги, хотя в той моей драке, где я получил основную часть повреждений, он участвовать никак не мог.

Последний росчерк мироздания в операции прикрытия? Еще один штрих легенды?

— Он поврежден, — капитан Сидоров на мгновение решил стать капитаном Очевидность. — Мы ничего не смогли из него выжать.

Телефон был местного производства, с эмблемой фирмы «Электроника» на задней крышке, но выглядел вполне прилично. В смысле, наверняка он выглядел вполне прилично до того, как его разбили.

— Тогда зачем вы мне его принесли? — спросил я. — Думаете, он дорог мне, как память?

— Порядок есть порядок, — сказал капитан. — Вы так ничего и не вспомнили?

— Увы.

— Давайте начистоту, — сказал он. — Вы действительно не помните или просто говорите, что не помните, потому что вам так удобнее?

— С чего бы мне так было удобнее? — поинтересовался я.

— Я искал все, что о вас известно, — сказал он. — Наводил справки. Вы ведь помните, что вы служили в армии?

— Писарем в штабе, — сказал я.

Он не улыбнулся. Ясное дело, ведь контекст был ему незнаком.

— А вы помните, чем вы занимались следующие семь лет после окончания срочной службы? — спросил он, и судя по выражению его лица, это был тот самый вопрос.

Ну, знаете, после которого гениальный сыщик пришпиливает убийцу к стенке, полностью его разоблачая. Я даже прислушался, не стоит ли возле палаты готовая ворваться сюда в любой момент группа захвата.

Но нет, не стояла. Или здесь звукоизоляция хорошая.

Тем не менее, капитан все еще ждал ответа, и мне надо было ему сказать хоть что-нибудь. Я изобразил на лице усиленную мозговую деятельность (ну, как мог), а потом сокрушенно покачал головой.

— Видимо, провалы в памяти оказались глубже, чем я думал.

— Что ж, я начал подозревать нечто подобное, когда запросил в министерстве обороны ваше личное дело, и оказалось, что они тоже не помнят, — сказал капитан. — И даже вспоминать не хотят.

— Они так и сказали? — удивился я.

— Нет, они сказали, что у меня нет допуска, — сказал Сидоров. — А я, между прочим, капитан министерства внутренних дел, и мой допуск… Это дело ведь у меня заберут?

— Не знаю, — сказал я. — С чего бы?

— Может быть, потому что я — птица недостаточно высокого полета? — невесело предположил Сидоров. — Может быть, потому что вы не имеете права обсуждать со мной детали нападения и ждете следователей из совсем другого ведомства? Скажите, Василий, вас догнало прошлое? Враги нашей страны сумели отыскать вас после стольких лет и решили отомстить?

— Если все обстоит так, как вы говорите, почему же я до сих пор жив? — спросил я.

— Потому что они вас недооценили?

— Тогда где их трупы? — поинтересовался я, искренне надеясь, что он не назовет адрес морга, в котором их можно посмотреть.

Хотелось бы верить, что мироздание не настолько жестоко.

Капитан Сидоров покачал головой.

— Я не знаю.

— А я не помню, — улыбнулся я.

— Это очень странное дело, — сказал капитан. — Но вы же понимаете, что я не смогу сделать вид, будто его просто не было. И закрыть его я тоже не могу.

В этот момент мне даже стало его жалко. Докопаться до истины в этом деле он никак не мог, как, наверное, и никто в этом мире. А если я расскажу ему правду, то он мне все равно не поверит.

Я бы и сам в такое не поверил, если бы не поучаствовал.

— Если я что-нибудь вспомню…

— Да бросьте, Василий Иванович, — сказал он. — Я же все понимаю. Неработающие камеры наблюдения исключают какую-то другую трактовку. Секретная операция, в какой-то момент что-то пошло не так, и вы пострадали, а ваши не успели подчистить, и на вас наткнулась эта парочка, и вместо ведомственного госпиталя вы попали в обычную городскую больницу, персонал следовал инструкции и известил нас до того, как ваши успели отреагировать… А дальше шестеренки завертелись и вмешиваться стало уже бессмысленно. То есть, не бессмысленно, а непринципиально, в какой момент это произойдёт. Полагаю, что не пройдет и двадцати четырех часов, как дело у меня заберут туда, — он указал пальцем на потолок. — И я так никогда и не узнаю, что это было.

— Может, оно и к лучшему, — серьезно сказал я.

— Да, наверное, — рассеянно сказал он и поднялся со стула. — Выздоравливайте, Василий Иванович. Думаю, я вас больше не потревожу. И спасибо вам за вашу службу.

— И вам, — сказал я.

Мы пожали друг другу руки, и он ушел. А я дождался вечернего визита медсестры, а потом полез под кровать за пивом.

Кстати, оно оказалось вполне неплохим. Не лучшим, что я пробовал в жизни, но в десятку входило точно.

И уж оно явно было не хуже того, чем потчевали своих посетителей в «Хофбройхаусе».

* * *

Утром я почувствовал себя лучше. Значительно лучше. Настолько хорошо, что мне захотелось свалить из больницы и наконец-то заняться хоть какими-то делами.

У меня ничего не болело, голова не кружилась, не было ни единого намека на слабость. Не знаю, с чем это связано. Может быть, на мне просто все заживает, как на собаке. А может быть, мои раны отправились в прошлое, где они и были нанесены.

А в настоящем, типа, рассосались.

О своем желании выписаться я немедленно сообщил зашедшей с утра медсестре. Она заполошно замахала руками, заявила, что это слишком быстро и у меня могут открыться раны, после чего отправилась за доктором, которому я и повторил свою просьбу.

— Нет, — сказал он. — Этого я сделать никак не могу.

— Под мою ответственность, — сказал я.

— Вы врач?

— Нет.

— Значит, никакой ответственности за такие решения нести не можете, — заявил он.

— Но я бодр, весел и здоров, — сообщил я, сдирая с тела датчики и спрыгивая с кровати.

— И как это вообще может быть? — поинтересовался он.

— Я не знаю, — я попрыгал на месте, сделал несколько приседаний и пару раз отжался от пола прежде, чем они успели меня остановить.

— А теперь давайте я вас осмотрю, — предложил врач.

— А давайте, — согласился я.

Осмотр показал, что в результате моей эскапады ни одна рана так и не открылась, и я по-прежнему был здоров и бодр, не испытывал никакой слабости или головокружения. Доктор в очередной раз сверился с планшетом, в который заносил мои показатели.

— Странная штука, — сказал он. — У нас и на самом деле нет никакой медицинской необходимости держать вас в больнице. И рана от ножевого выглядит так, словно ее нанесли несколько лет назад, а не позавчера. Вы — какой-то медицинский феномен, Василий Иванович, и я хотел бы обследовать вас более тщательно.

— Давайте не сейчас, — попросил я. — У меня учебный год на носу, а в школе еще не все парты перетасканы.

— Поднимать тяжести я бы вам в любом случае не рекомендовал, — сказал он. — Равно как и возвращаться на работу. Даже если я вас сейчас отпущу, а похоже, что все к тому и идет, больничный я вам все равно не закрою. И вам надо будет приходить в больницу каждый день, для наблюдений. И еще мой личный номер телефона запишите, пожалуйста.

— Спасибо, — сказал я.

— Если уж вы так решительно настроены нас покинуть, я рекомендовал бы вам покой, недолгие прогулки и диету, — он скосил глаза на пустую банку пива, торчавшую из-под кровати. — Вы хоть что-то вспомнили о произошедшем?

— Появляются какие-то смутные образы, — соврал я. — Как только они обретут резкость, я немедленно сообщу обо всем в милицию.

— Да, конечно.

Процедура оформления заняла примерно час, а потом все уперлось в отсутствие у меня одежды. Тот комплект, в котором я поступил, продырявленный и окровавленный, у них, разумеется, отсутствовал. Думаю, они его просто сожгли. Я был готов уйти отсюда и в больничной пижаме, но доктор настоял, чтобы я надел его запасной костюм, который он хранил в раздевалке. Брюки оказались слегка коротковаты, впрочем, как и рукава пиджака, но я решил не обращать на это внимания. Туфли слегка жали, и не обращать внимания на это было уже сложнее, но я решил, что как-нибудь потерплю.

Пообещав вернуть ему одежду уже на следующем приеме, я вышел из здания больницы.

Светило Солнце, шелестела на легком ветерке листва деревьев, щебетали птички, и казалось, что в любой момент из кустов может выскочить и завести свою песню диснеевская принцесса. Все было настолько, как говорили в одном из моих прошлых миров, ванильно, что подсознательно я ожидал какую-то скорую хтонь. Ну, типа, может они тут детей едят, яйца с тупого конца разбивают или на последних выборах за Собчак проголосовали.

По улице ходили люди, вполне обычные. Вдоль улицы росли знакомые мне деревья. По дорогам ездили незнакомые мне машины, причем, судя по шильдикам, на местном автомобильном рынке было представлено всего несколько марок.

Но смотрелись они нормально. Не хуже моей «ласточки», где бы она теперь ни была.

Я спросил у прохожего, как попасть на Тенистую улицу, и он посоветовал мне сесть на двадцать восьмой автобус и проехать четыре остановки. Я поблагодарил прохожего, рассудил, что это не то расстояние, на котором следует задействовать колесный транспорт, и решил прогуляться.

Может быть, заодно мне удастся заметить, что же здесь не так. Может быть, тут милиция молодых неформалов по жесткому крутит и в автозаки кидает, или электросамокатчики безнаказанно давят людей в кровавую кашу, или сектанты какие-нибудь по улицам маршируют.

Но никто никого не крутил, электросамокатов я не увидел вообще ни одного, а единственным подозрительным сборищем людей оказалась бригада рабочих, меняющих уличные бордюры на новые, выглядевшие примерно так же, как и подлежавшие замене.

Ну, то есть, бетон и бетон, что с ним за пару лет вообще случиться может?

Дети на улицах тоже присутствовали, и никто за ними с вилками и ножами не гонялся.

Но я все равно ждал подвоха.

Так уж я был устроен, таков был мой жизненный опыт. Я повидал слишком много всякой фигни и не верил в утопии. И если подвоха не видно сразу, это просто означает, что он затаился и готовится напрыгнуть на тебя из-за угла.

* * *

На Тенистой улице не было многоквартирных домов. Она оказалась застроена небольшими, но приятными на вид двухэтажными коттеджами, с небольшой лужайкой перед каждым, и, если верить тому, что написано в моем паспорте, один из них принадлежал мне.

Ну, или, по крайней мере, я был там прописан.

Я остановился перед сорок шестым домом. Двухэтажный дом с пристроенным к нему гаражом, подъездная дорожка вымощена брусчаткой, лужайка аккуратно пострижена. Неужели это я постриг?

У соседнего дома поливал газон пенсионер в красном спортивном костюме. Он приветливо помахал мне рукой. Я помахал ему в ответ.

— Привет, Василий! Что-то тебя пару дней видно не было.

Я хотел было привычно ляпнуть про командировку, но какие командировки могут быть у школьного учителя накануне учебного года?

— Гостил у друзей на даче, — сказал я.

— Это дело нужное, — согласился сосед. — Заходи вечером футбол смотреть. Полуфинал Кубка Союза, как-никак. Жена пирогов напечет…

— Да, непременно, — отозвался я.

Прежде, чем все стало совсем неловко, я подошел к входной двери, извлек из кармана связку ключей и вставил их в замок.

— В половине восьмого начало, — напомнил сосед.

Хороший, наверное, человек, но я ведь даже не знаю, как его зовут. И жену его тоже не знаю.

Ключ подошел, замок открылся, дверь отворилась, и я отправился знакомиться со своим новым домом.

Глава 76

Судя по тому, что на полке в прихожей стояла только мужская обувь моего размера, жил я один. Несколько пар кроссовок, кеды и какие-то летние туфли. Туфли!

При том, что в мирной жизни я такое никогда не носил и даже под дулом пистолета мокасины от лоферов не отличу.

Домик оказался небольшой. На первом этаже кухня-гостиная и спортзал (я же физрук, куда мне без спортзала), на втором — спальня с выходом на балкон, то ли кабинет, то ли библиотека и… видимо, гостевая спальня. Два санузла, один наверху, один внизу. Чтобы, значится, далеко не ходить.

Слева был пристроен гараж, в котором стоял темной-синий автомобиль, подозрительно похожий на американский масл-кар, но надписи на нем утверждали, что это «москвич». Какая-то спортивная версия. Шильдик оказался незнакомым, не АЗЛК.

Минут десять я потратил на то, чтобы открыть багажник. Бейсбольной биты, моей верной спутницы в былые времена, внутри не оказалось. Я в задумчивости захлопнул крышку и вернулся в дом. Уселся на диван в гостиной.

Возможно, времена здесь настали настолько хорошие, что бейсбольная бита в багажнике больше никому и не нужна. А возможно, она просто лежит где-то еще.

Прямо передо мной на стене висел огромный телевизор. Пульта под рукой не было, равно как и не было желания его искать. Совершенно очевидно, что это был мой дом и мой телевизор, но я все равно чувствовал себя здесь чужим. Даже не в доме, а вообще.

Побитый жизнью бродячий пес в стране танцующих на радуге розовых единорогов.

У меня наверняка здесь есть знакомые, но это не мои знакомые.

Есть друзья, но это не мои друзья.

Есть ученики, но это не мои ученики.

Может быть, даже есть женщина, но это не моя женщина.

Мироздание неплохо постаралось, вписывая меня в текущую реальность, но непонятно было, благодарность это или месть. Благодаря моему складу ума, я склонялся ко второму.

В кабинете стоял компьютер, но мне не хотелось его включать. Здесь наверняка уже придумали какой-нибудь аналог интернета, чтение которого позволит мне получше узнать мир, в котором я оказался, но я не испытывал по этому поводу любопытства. Ну, мир и мир.

Никто пока не пытается меня убить, уже хорошо. Посмотрим, сколько такое продолжится.

Прошлые чуваки любили предпринимать свои попытки сразу после моего выхода из пространственно-временного портала, и в этот раз у них была бы чертова бездна шансов, пока я валялся и истекал кровью на проезжей части, но никто ими не воспользовался. Может быть, те чуваки все-таки сгинули с концами, а новых не завезли.

Может быть, в новой основной линии машину времени вообще никто не изобретал.

В холодильнике обнаружилось несколько бутылок пива марки «Янтарная Москва». Я прихватил одну, скрутил крышку и вернулся на диван.

Пиво было отличное, наверное, одно из лучших, что мне доводилось пробовать. Спасибо, мироздание, хоть здесь ты не подвело.

Но настроение все равно не улучшилось. Пиво — это хорошо, но в отрыве от всего остального даже оно не работает. Хотя бы потому, что пить его не с кем.

Но я все равно пил.

На середине третьей бутылки я услышал характерный звук, с которым ключ поворачивается в замке. Звук доносился от входной двери. Кто-то пытался войти в дом, а у меня даже оружия нет.

Я поставил бутылку и бросился в кухонную часть помещения, где до этого видел стойку с ножами. Там были шеф-нож и длинный тонкий разделочный, и я взял его и почувствовал себя полным идиотом, когда дверь открылась и я услышал стук каблуков.

— Вася? — голос был женский. — Вася, ты здесь?

Я аккуратно положил нож на столешницу и вышел в прихожую.

* * *

Это была не Ирина.

Впрочем, я еще по голосу понял.

Девушка лет двадцати пяти, в легком летнем платье, брюнетка, с минимумом косметики, ну, или настолько умелая, что я этой косметики просто не заметил, и с выражением искреннего беспокойства на лице. Увидев меня, она испытала такое же искреннее облегчение.

— Слава богу, ты тут, — сказала она, вешаясь мне на шею. — Я была в командировке, звонила, а ты не отвечал, а в милиции сказали, что тебя сильно избили…

Я ответил на объятия, потому что она этого ждала, и не хотелось ее разочаровывать вот так сразу.

Она отстранилась, сделала шаг назад, смерила меня взглядом.

— Похоже, что не так уж и сильно. Всегда подозревала, что в милиции работают одни паникеры.

— На мне все заживает, как на собаке, ты же знаешь, — сказал я.

— В больнице мне сказали то же самое, только в более научной формулировке, — сказала она. — Но зачем ты оттуда ушел? А если у тебя внутренние повреждение или какая-нибудь рана откроется?

— Не откроется, — сказал я.

— Твой врач мне сказал, что тебе нужен покой и диета, — она принюхалась. — Вижу, вопрос с диетой ты уже решил. Ты что, не знаешь, что нельзя пить алкоголь при черепно-мозговых?

— Да что может случиться? — спросил я. — Кость она и есть кость.

— Вечно ты со своими солдафонскими шуточками, — сказала она. — Что случилось-то? Кто на тебя напал и в каком они морге?

Я пожал плечами. Придумывать для нее новую версию не было никакого смысла.

— Не помню. Тут помню, тут не помню, ромашка какая-то.

— Что еще ты забыл?

— Как я могу об этом знать, если забыл?

— Но ты помнишь, что в этом году мы решили пожениться?

Да? А почему у меня дома нет никаких ее вещей, ни тапок, ни косметики, ни даже зубной щетки? Разве она не должна была пометить территорию? И похоже было, что эти сомнения отразились на моем лице.

— Скотина ты, Вася, — сказала она беззлобно. — Садись на диван и отдыхай, суп тебе сварю.

— Я не люблю суп, — сказал я. Не может быть, чтобы я любил супы даже в этой версии мироздания.

— Ничего не знаю. Больные должны есть суп, это аксиома.

— Я уже принял достаточно жидкости.

— Это была неправильная жидкость. Но на второе, так и быть, могу тебе картошки пожарить.

Уступив ее напору, я все-таки сел на диван, она принялась суетиться на кухне. А я ведь даже не знаю, как ее зовут, и в голове нет ни одного варианта, как это выяснить, смертельно ее при этом не обидев. Телефон разбит, в записной книжке имя не подсмотреть…

Хорошая, но не моя.

* * *

Чтобы не обедать в неловком молчании, я поинтересовался, как прошла ее командировка и следующие полчаса слушал рассказ о поездке, знакомстве с новыми коллегами, обмене опытом и интересных находках в области тяжелого машиностроения, о котором мне было известно чуть меньше, чем ничего. Моя девушка — инженер.

Имя ее в ходе рассказа так и не всплыло, а я очень на это надеялся.

После обеда она поставила посуду в посудомойку, заявила, что мне нужны покой, тишина и постельный режим, и засобиралась домой. Причем, совершенно серьезно. Это не была попытка заставить меня уговаривать ее остаться, ей нужно было домой, и она ушла, поцеловав меня на прощание.

После ее визита мне стало еще тоскливее, но не потому, что он закончился. Она была красивая, умная, веселая, хорошо готовила, испытывала ко мне теплые чувства, и мне совершенно не хотелось ее обманывать. Разбивать ей сердце, как бы пафосно это ни прозвучало, мне тоже не хотелось, но на самом деле у меня был выбор только из этих двух вариантов.

Либо расставаться, либо врать.

А врать я не люблю.

Я решил, что подумаю об этом завтра. Не только о ней, но обо всем об этом.

* * *

Идти смотреть полуфинал Кубка Союза мне не хотелось, но пришлось. Сосед сам за мной пришел минут за двадцать до начала матча, и я не стал его расстраивать. Тем более, что он просто сосед, вряд ли мы хорошо знакомы, и он заметит странности в моем поведении, а я в разговоре могу узнать хоть что-то о времени и о себе.

План сработал, мне даже удалось выяснить имя девушки. Оксана. («Оксана днем заходила? Я уж думал, она останется и тебе не до футбола будет, но все-таки решил зайти». — «У нее дела». — «Молодежь. У вас всегда дела. Только у нас, пенсионеров, никаких дел нет»)

За ходом матча я почти не следил. Нижегородский «Трактор» в одну калитку разгромил «Самарских бобров» и вышел в финал кубка, где его уже ждала сочинская «Ракушка». На основании того, что до решающих игр не добралось ни одного столичного клуба, наверняка можно было сделать какие-то выводы, но я не стал.

Мне было все равно.

* * *

Утром я вывел из гаража своего «мустанго-москвича» и поехал в школу.

Тачка оказалось классной. Мощная и управляемая, как и положено спортивному автомобилю. Еще она оказалась электрической, и мне очень не хватало довольного урчания родной восьмерки. Впрочем, кому я вру?

Лет пять назад я был бы счастлив, если бы у меня оказалась такая машина. И, наверное, очень гордился бы, что такие машины наконец-то начали делать у нас.

Сейчас же я никаких восторгов не испытывал. Ну, довольно удобная. Ну, едет. Ну, запас хода полторы тысячи километров, наверное, можно даже на море махнуть на одной зарядке. И ни на одной детали не нашлось надписи «Сделано в Китае». Умеют, могут, давно пора.

В школе меня мягко, дружелюбно и очень вежливо послали к врачам. Велели без закрытого больничного не приходить, заботиться о своем здоровье и не перенапрягаться, а они тут будут ждать столько, сколько потребуется. Не могу сказать, что это меня сильно расстроило, я совсем не спешил снова ворваться в будни образовательного процесса.

Надо перед этим хоть каких-нибудь методичек местных почитать.

Школа была новая, четырехэтажная, с отличным ремонтом. Двухэтажный спортивный комплекс стоял отдельно, и в нем был даже бассейн. А трава на открытом стадионе была пострижена так же аккуратно, как и у меня на лужайке.

Надеюсь, здесь нет никакой связи.

В вестибюле здания я надолго завис перед стендом с фотографиями педагогического состава. Нашел себя, улыбающегося и в спортивном костюме. Долго читал подписи к остальным фото, вглядывался в лица. Лица Ирины, разумеется, среди них не нашлось, французский язык преподавали аж двое, одной было лет шестьдесят, а второй вообще оказался мужчиной.

Английский язык, что интересно, тут вообще не преподавали. И немецкий тоже. По крайней мере, отдельных педагогов на эти дисциплины выделено не было.

Я отправился в больницу, где мой лечащий врач снова восхитился феноменальными способностями моего организма, положительно оценил текущую динамику, выписал мне витаминов (полагаю, просто потому что должен был выписать хоть что-то) и посоветовал продолжать в том же духе. Я немного покатался по городу, просто так, без всякой цели, просто чтобы посмотреть на людей, привыкнуть к новому облику столицы и вот это вот все, и отправился домой.

* * *

Прошла целая неделя, а меня никто так и не попытался убить.

Окружающий мир казался утопией. Конечно, в нем были недостатки, в мире происходили какие-то конфликты, и я читал о них в местном аналоге интернета и смотрел по новостному каналу (оказалось, что у телевизора голосовое управление. Выяснил я это совершенно случайно, когда в пустом доме разговаривал сам с собой, а он внезапно включился), но не один из этих недостатков пока не тянул на приставку «анти».

Мировых войн в истории не нашлось ни одной. Ядерным оружием никто не обладал, атом в этом мире оказался исключительно мирным. О возможности боевого применения обогащенного урана было известно, но ещё в начале прошлого века ведущие мировые державы заключили пакт о несоздании ядерного оружия и до сих пор строго его придерживались.

Даже Французская Объединенная Республика, оказавшаяся нашим главным геополитическим конкурентом.

Без всякого труда я нашел информацию и о человеке, носившем фамилию, от которой произошло мое прозвище. Василий Иванович Чапаев оказался знаменитым путешественником и исследователем, первым человеком, достигшим Северного полюса, а после сгинувшим где-то в африканских джунглях. Поиски следов его последней экспедиции в том или ином формате продолжаются до сих пор, а местная сеть полнится разными версиями о причинах ее пропажи, включая как конспирологические, так и воистину фантастические.

С каждым новым днем, с каждым новым узнанным фактом мои надежды встретить в этих временах кого-то знакомого, становились все более призрачными. Я слишком сильно перекроил историю, и от старого мира остались только контуры, да и то местами очень сильно размытые.

Все было не так, не там, не тогда и не с теми.

Из нашей команды уцелел только я один, и это была совершенно не моя заслуга.

Оксана укатила в прерванную новостями о моем ранении командировку, что отложило наше расставание еще, как минимум, на месяц, потому что бросать ее по эсэмэске я не собирался. Такие новости лучше сообщать лично, а я пока так и не придумал, что ей сказать.

Как объяснить, что до ночи нападения никакого Чапая в этом мире в принципе не существовало, и то, что она помнит, она помнит не обо мне.

Наверное, скажи я ей такое, и она посчитает меня полным придурком и трусом, боящимся сказать правду, и придумавшим какую-то нелепую отмазку про хроновойны, хроношторма и хронодиверсантов.

Кстати, прошла уже неделя, а меня так никто и не попытался убить.

Хронодиверсанты не сыпались на меня из открывающихся порталов, силовики из местных аналогов отдела «Х» не стучали в мою дверь. Любые другие силовики, впрочем, тоже.

Видимо, милиция поняла, что им это расследование не по зубам, и больше оно никого не заинтересовало. Странно, конечно, но, быть может, и тут мироздание подсуетилось и помогло спустить это дело на тормозах.

На второй неделе моего пребывания в этой основной линии я таки перестал ждать подвоха. Я бы не удивился, если бы таковой обнаружился, но, по крайней мере, перестал его ждать каждую минуту.

Начался учебный год. Мой лечащий врач наконец-то закрыл мне больничный, и я понес его в школу. Директриса попыталась всучить мне еще пару отгулов на восстановление, но было видно, что делает она это просто из вежливости и хорошего отношения, а на самом деле ей нужно было закрывать возникающие из-за моего отсутствия «окна», и она совсем не против моего возвращения.

Коллеги в учительской устроили по этому поводу праздничное чаепитие с пирожными. Похоже, коллектив тут подобрался неплохой и дружный.

Я не вписывался. Я был слишком собран и насторожен, слишком мрачен для этого светлого полдня, весь мой жизненный опыт кричал о том, что надо готовиться к худшему, ведь оно непременно произойдёт.

А местные жили не так, и будущее их совершенно не пугало.

Я не понимал местных шуток, а сам шутил невпопад. Иногда я по привычке приводил какие-то факты из моего прошлого, и ловил на себе странные взгляды. Полагаю, окружающие списывали все эти странности на психологическую травму, которую я пережил после нападения, и относились ко мне снисходительно и по-доброму.

Образовательный процесс не сильно отличался от того, к которому я привык. Я вел занятия, заполнял документы, которых оказалось значительно меньше, чем раньше, и все они были электронными, тренировал футбольную команду в ожидании соревновательного сезона. С этой стороны ко мне было не подкопаться.

Основная сложность заключалась как раз в том, что никто и не подкапывался. Даже не пытался.

Я был обычным преподавателем физкультуры в обычной московской школе. Никакого подвоха, никакого двойного дна.

Жизнь была благополучна, спокойна и легка, и мне, привыкшему к постоянному преодолению трудностей, чего-то в ней не хватало.

Впрочем, у меня еще много времени, чтобы привыкнуть, пока нас всех не сметет хроноштормом.

Если он вообще на нас налетит.

А если нет, то мне так и придется жить в мире, который я построил.

Или в мире, который я сломал.

Примечания

1

Чапай ошибается. (Примечание АФС)

Content

Другие грабли. Том 3

Пролог

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Примечания