Лёнька-гимназист

Глава 1

— БА-АБАХ!!!

Тьма. Коричневая вязкая тьма. Тупая, ломящая боль в груди и свинцовая муть в голове — вот первое, что я ощутил. Пахло чем-то странным — смесью керосина, пыли и каких-то лекарств. Издалека, словно сквозь вату, доносились глухие хлопки выстрелов, похожие на выстрелы, а временами — тяжелый, раскатистый гул. Артиллерия? Выходы или прилеты?

Где я? Кто я? Последнее, что помню — январь две тысячи двадцать пятого. Курская область, окрестности села Погребки. Наша фирма «Сокол-Тех» собрала партию разведывательных дронов и пультов к ним. Мне как ведущему технику-технологу, поручили сопроводить груз, проконтролировать передачу и провести инструктаж для операторов. Рутинная задача, уже не в первый раз… Морпехи, разгрузка из «буханки», и тут — свист, взрыв где-то совсем рядом, острая, огненная боль в голове. Сначала я и не понял, что случилось, но мгновение спустя меня как будто повело куда-то вбок. А потом, еще мгновение — все завертелось перед глазами, как осенние листья от дыхания урагана, затем потемнело, и все.

Так, значит, я все же не умер. Наверное, это хорошая новость. Только вот эта боль — тупая, ноющая, засевшая где-то глубоко в груди… Странно. Я ведь точно помню — ударило в голову!

— ШАР-РАХ!

Грохот артиллерийского залпа прозвучал совсем рядом, так что явственно зазвенели оконные стекла. На этот раз — точно «выход». 122 мм или даже больше. Что за чертовщина?

Я что, лежу где-то рядом с артиллерийской позицией?

С трудом разлепил веки. Комнату заливал неяркий, желтоватый свет, дрожащий и пляшущий на дощатых стенах.

Но я дышу. Боль в груди есть, но голова… голова не болит. Странно. Я попробовал пошевелить рукой, чтобы ощупать голову. Ну что сказать? Голова цела. Даже повязки нет! Странно.

И тут совсем рядом раздался тихий женский голос, полный тревоги и облегчения:

— Лёнечка! Очнулся, сынок! Слава тебе Господи!

Голос был незнакомый, слова странные, а вся ситуация — просто бредовой. Это что, меня медсестра, что ли, величает «сынок»?

Я резко сел на кровати, торопливо озираясь по сторонам. Комната, где я лежал, была небольшая, обставлена бедно, но чисто. Деревянная кровать, застеленная лоскутным одеялом. Потемневший от времени стол у окна, под потолком — керосиновая лампа с закопченным стеклом. Гнутый орехового дерева стул. В углу — небольшой комод, а над ним — иконы в простых деревянных окладах. Божья Матерь и Николай Угодник смотрели на меня строго и бесстрастно. На стене висела какая-то одежда — длинная рубаха навыпуск, штаны из грубой ткани. Не моя одежда. Не современная, да и маленькая, как будто на подростка.

Рядом с кроватью на низенькой табуретке сидела женщина. Молодая, лет тридцати с небольшим, с печальным миловидным лицом и темными волосами, собранными в старомодный узел. Одета как-то чудно́ — темная длинная юбка, какая-то светлая кофта… Всё не по-нашему, не из моего времени!

— Как ты, голубчик? Голова не болит? Ох, напугал ты нас! — она осторожно коснулась моего лба прохладной ладонью, глядя на меня с тревогой и облегчением одновременно.

Лёнечка? Сынок? Мозг лихорадочно заработал. Это какая-то ошибка. Кома? Бред? Галлюцинация перед смертью? Но все было слишком реальным — скрип кровати, запах керосина, теплое прикосновение ее руки к моему лбу.

Голова не болит, болела грудь. Я попытался сесть, и это удалось, хотя тело показалось непривычно легким и слабым. Оглядел себя — ночная рубаха до колен, худые мальчишечьи ноги. Посмотрел на руки — детские ладони с короткими пальцами и изгрызенными ногтями. Такой свою руку я видел лет тридцать назад!

Вот как хотите, а это — не мое тело!

— Где я? — голос сорвался, прозвучал тонко, по-мальчишески.

Не мой голос.

— Дома ты, Лёня, дома. В Каменском. Лежи, лежи, не вставай, — женщина ласково, но настойчиво уложила меня обратно на подушки. Кровать подо мной скрипнула. — Ох, грехи наши тяжкие… Лошадью тебя сшибло, неужто не помнишь? Кавалерист этот, красный… как угорелый несся по улице, а ты, дурачок, под самые копыта и выскочил… Уж думали, не очнешься боле. Почитай, третий час пластом лежишь тут, без памяти!

Лошадь? Красный кавалерист? Каменское? Я лихорадочно пытался сообразить. Красные… Белые… Год какой? Не двадцать пятый, точно. Такую одежду носили… когда? В начале века? До революции? Или после?

— А… — я попробовал выговорить хоть что-то этим непривычным голосом, — а что… что за шум на улице? Стреляют, будто?

— Ох ты, Господи помилуй… — женщина снова перекрестилась на иконы, лицо ее омрачилось. — Бандиты в город вошли, Лёня. Говорят, «григорьевцы» какие-то. С самого утра почитай пальба не стихает. Цельный эшелон пришел на станцию, ну они с него как горох и посыпались. Страшно, сынок. Шум, гам, стрельба… Сейчас совсем рядом палят, где-то у железной дороги. Ты лежи, сынок, из дому ни ногой, слышь? Отец на заводе, задерживается. Скоро уж должен быть. Ох, дошел бы только без приключений!

— ТР-РАХ!!!

На этот раз грохот был такой силы, что оконное стекло задребезжало, будто в него запустили камнем, а керосиновая лампа под потолком закачалась, отбрасывая на стены пляшущие тени.

— Мама, мама!

Дверь вдруг со стуком распахнулась, и в комнату влетели сначала мальчик лет семи, за ним — девочка года на два постарше.

— Мама, нам страшно! — мальчик буквально заливался слезами.

— Не бойся, Яшенька, не бойся, кровиночка моя. Это не в нас стреляют! — успокаивала его женщина, в то время как девочка, прильнув к ней, вовсю таращилась на меня.

— А Лёня выздоровеет? — наконец спросила она.

— Непременно, Верочка, непременно Лёня поправится! Ему уже лучше — видишь, в себя пришел! — отвечала ей женщина, а в голосе ее стояли слёзы.

Я между тем рассматривал то свою руку, то этих людей, ведших себя с непосредственностью самых близких родственников, и очень медленно осознавал происходящее. Григорьевцы… Это что-то из Гражданской войны. «Каменское» — не знаю, где это, но, судя по южнорусскому выговору моих «родных и близких», то ли на Донбассе, то ли где-то в Новороссии.

Вспышки памяти из школьных учебников и прочитанных когда-то книг по истории замелькали в голове. Значит, я в прошлом. Но как?

И тут осознание случившегося ударило, как обухом по голове. Я умер там, в 2025-м, там, под этими проклятыми Погребками. А моя душа, мое сознание… переселилось сюда. В тело мальчика по имени Лёня. Бред? Фантастика? Да, я читал такие книги, «попаданцы» всякие… Но чтобы вот так самому⁈

Ладно, ладно, спокойствие. Усилием воли я заставил себя принять эту новую реальность, благо, по натуре всегда был человеком уравновешенным. Что ни говори, а технический склад ума приучил анализировать факты, даже самые невероятные. Факт первый: я жив, хотя должен быть мертв. Факт второй: я в чужом, детском теле. Факт третий: я в прошлом, в каком-то селе или городке Каменское, во время Гражданской войны.

За окном снова загрохотало. Женщина, очевидно являвшаяся моей матерью, вздрогнула.

Вдруг где-то сзади стукнула дверь.

— Отец вернулся! — радостно воскликнула женщина и, торопливо крестясь, опрометью бросилась вон из комнаты. Маленький Яша с ревом последовал за нею; девочка же задержалась у моей кровати.

— Лёнька, ну что, не болит бок-то?

— Грудь болит! — нетвёрдым мальчишеским голосом ответил я.

— Вот ты отчаянный! Стрельба по всем улицам шла, а ты под лошадей кидаешься! — произнесла девочка восхищенно и осуждающе одновременно.

— Ну что, бедовый? Здоров ли? — раздался вдруг хрипловатый баритон, и в комнату вошел мужчина в пиджаке и круглой шляпе «котелок». Он был лет сорока с небольшим, высокого роста; лицо усталое, но строгое, с тонкими чертами, прямым носом и аккуратно подстриженными черными усами. Вместе с ним в комнату проник очень знакомый мне по собственному предприятию запах горелого металла и дыма.

Он по-хозяйски сел на край кровати, внимательно, изучающе посмотрел мне в глаза.

— Ну что, Леня, очухался? Мать сказывала, ты под лошадь угодил. Говорю ж — не бегай на улицу, когда такое творится. Как сам-то?

— Ничего, — ответил я, стараясь говорить спокойно и чуть растягивая слова, как говорили здесь. — В груди только саднит.

Лицо мужчины стало строгим.

— Ну-ка покаж! — требовательно произнёс он, откидывая одеяло.

Пришлось задрать рубашку.

— Пройдет! — с облечением произнёс он. — Синяк знатный, но ничего, до свадьбы заживёт. Но лежать тебе надобно дня три, не меньше.

Он помолчал, достал кисет, свернул цигарку, но закуривать в комнате не стал. Видно было, что чем-то сильно озабочен. Из соседнего помещения слышался гром тарелок и ухватов: мать готовила ужин.

— Неспокойно в городе, сынок, — сказал он наконец, тяжело вздохнув. — Совсем житья не стало от этих властей… меняются каждую неделю. Теперь вот григорьевцы… эшелоном прикатили, со стрельбой. Заняли станцию, проспект… На заводе суматоха. Говорят, рабочий отряд, что собрали большевики, с боем ушел плавнями в сторону Тритузной. Сильно побили их там…

— И откуда их только чёрт принёс! — выкрикнула женщина, на секунду оторвавшись от плиты.

— Да это же красные! Кое у кого даже звёзды еще на фуражках остались. Говорят, мол, комиссары их вконец замучили, вот и решили воевать за народную волю. Очень не любят жидов: не успели город занять толком, а уже пошли чёсом, у евреев лавки громят, народ пугают… Разбой один. Я, Наташенька, поверишь ли, едва до дому дошел: два раза останавливали «Куда прешь, еврейская морда?». Крестился, нательный крест показывал — ни в какую! Говорят «Вы нынче хитрые, под православных камуфляж наводите». Уж думал, придётся штаны снимать, причинные места необрезанные показывать!

— БА-БАХХ!!!

Грохот близкого орудийного залпа прервал его речь.

— Отец, да что это все бухает? — торопливо крестясь после выстрела, недоуменно спросила Наталья, заглядывая в комнату через дверной проем.

— Да это наши новые власти на железнодорожную платформу гаубицу поставили, разъезжают туда-сюда и по плавням* шрапнелью палят. Остаток большевиков выкуривают. Чувствую, ночь у нас та еще будет: как стрелять перестанут, пойдут по домам, грабить и евреев искать.

Наталья встала в дверях, уперев руки в боки.

— Отец, когда уж порядок-то будет? Работать надоть, завод стоит… А они все делят чего-то… Конца-краю не видать этой войне.

— Кто знает, Наталья Денисовна, кто знает… Говорят, Добровольческая армия с Дона идёт — с ними, может быть, порядок и будет.

— Ладно, идемте вечерять. Ты уж изголодался наверное, за весь день-то. А ты, Лёня, лежи, я тебе сейчас сюда принесу!

Действительно, мать принесла мне жиденькую кашу в синей эмалированной миске, лёгкую алюминиевую ложку, поставила все на тяжелый коричневый табурет. Я съел всё, почти не чувствуя вкуса. На ночь мать принесла мне ведро, стыдливо накрытое дощечкой, «чтобы тебе, Лёня, не бегать далеко», и притушила лампу. Артиллерийская канонада наконец утихла, лишь редкие винтовочные выстрелы щелкали где-то по окраинам. Яша и сестра Вера тоже пришли спать, устроившись на соседних кроватках. Лёжа в темноте, я с ужасом думал о столь неожиданной перемене в моей судьбе.

Кто я? Николай, техник-технолог производства пультов для управления БПЛА, 1991 года рождения? Что осталось у меня в памяти? Мама, друзья, любовь, жена, две дочки, переезд в Москву, работа на оборонку… Что это теперь? Несбыточное будущее или безвозвратное прошлое? Голова отказывалась понимать происходящее. Но, так или иначе, я жив. Вокруг меня теперь — новая реальность. Новое имя — Лёня. Новый отец, новая мать. А еще брат и сестра, — новый для меня опыт, ведь я был единственным ребенком в семье. Что же, надо как-то выживать в этом безумном вихре Гражданской войны. В этом теле. В этой жизни.

Весь следующий день я провалялся в кровати, послушно изображая больного. Грудь еще побаливала при глубоком вдохе, но синяк уже начал менять цвет, а слабость понемногу отступала. Главное, мне отчаянно нужно было время. Время, чтобы переварить случившееся, чтобы привыкнуть к этому чужому телу, к этим чужим мыслям, которые иногда всплывали обрывками, как чужие сны. И, конечно, собрать информацию. Я слушал, впитывая каждое слово, каждый звук этого неведомого мне мира.

Родители — Илья Яковлевич и Наталья Денисовна — разговаривали немного, в основном о бытовых мелочах и тревожных новостях с улицы. Отец, несмотря на опасность и суматоху в городе, с утра ушел на завод. Он был, мастеровым высокой квалификации, дорожил ею и, хотя завод почти не работал, видимо, считал своим долгом быть на рабочем месте. Мать хлопотала по дому, готовила еду из того немногого, что было. Утром — жидкий кулеш, разваренная пшенка на воде, без соли, без масла. В обед — пустые щи из кислой капусты да картошка в мундире. Вечером — снова картошка или лепешки из темной, ржаной муки. Сахара не было вовсе, чай пили пустой.

— На базар бы сходить, да как тут выйдешь, — вздыхала мать, ставя передо мной миску с дымящимся кулешом. — Пальба кругом, да и денег почти не осталось…

Я машинально кивал, а сам осматривался вокруг. Похоже, вся хата наша состояла из трёх комнат — большой кухни с белёной печью, занимавшей половину помещения, нашей «детской» комнаты и спальни родителей. Всё вместе — примерно как двухкомнатная «хрущевка». Водопровода нет. Везде чисто выметено, на окнах с одним стеклом — веселенькие ситцевые занавески. Стены из тесаного бревна, тонкие дощатые перегородки, совершенно не сдерживающие никаких звуков. Электричества нет — везде стоят керосиновые лампы, отбрасывающие на стены дрожащие тени. На стене — «ходики», примитивные механические часы с разрисованным ангелочками циферблатом. Из их корпуса до самого пола свисает тонкая цепочка с увесистой гирькой; чтобы их завести, надо протянуть цепочку с грузом, чтобы он оказался наверху. Пока гирька спускается вниз, часы ходят, как только упрется в пол — останавливаются.

В остальном местный быт оказался таким же архаичным. Воду носили ведрами с колонки, умывались из рукомойника над помятым медным тазом. Обыденность этого века. Окончательно убедил меня отрывной календарь, висевший на гвоздике у печки на кухне, куда я тихонько вышел, изображая нужду проветриться. Крупные буквы на пожелтевшем листке гласили: «12 Мая 1919 года». Все сходится. Никакого бреда, никакой ошибки. Я здесь. И, видимо, насовсем.

К вечеру следующего дня, когда пальба на улице почти стихла, сменившись лишь редкими одиночными выстрелами и пьяными криками вдалеке, я уже чувствовал себя почти здоровым. Ходил по дому, осваивая новое тело, которое казалось непривычно легким и нескладным. Познакомился поближе с «сестрой» Верой — тихой и скромненькой девчонкой лет десяти, и «братом» Яшей — семилетним ревуном, который то и дело жался к материнской юбке. Полистал лежащие на надкроватной полке учебники. Вот «Элементарная алгебра» Киселева, вот «Сборник задач по геометрии» Рыбкина, учебник русской грамматики, «Курс Географии» Крубера — дореволюционные издания, с «ятями», добротные, но сильно потрепанные — видно, родители купили их с рук. Нда…

Я хотел было взяться за тетради, поглядеть, что они тут проходят, но в дверь снова постучали. Мать открыла на этот раз без опаски, и в комнату ввалилась ватага мальчишек моих лет, запыленных, взъерошенных, с горящими от возбуждения глазами.

— Лёнька! Здоров! — выпалил первый, невысокий, коренастый паренек с вихрастой шевелюрой. — Мы слыхали, тебя лошадь сбила! Сильно?

Лёнька… Значит, так тут меня кличут. Ну, понятно, если тебе лет 12–13, трудно рассчитывать на обращение «уважаемый Леонид Иванович!» Милый Леонид Фомич! Или, как там зовут моего нынешнего родителя? Илья? Значит, Леонид Ильич. «Дорогой Леонид Ильич!» Ха-ха-ха!

Я кивнул, стараясь изобразить слабую улыбку.

— Ничего, обошлось. Синяк только.

— А мы, с Гнаткой, думали, ты совсем плох! — вмешался второй, повыше, посветлее, в очках на носу (очки в то время — редкость!). — Говорят, ты без сознания лежал!

— Вчера очухался, — подтвердил я. — А вы чего… по улицам шастаете? Стреляют ведь.

— Теперь уже можно, как коммунистов прогнали. Так комендантский час сразу и отменили. Да уж почти не стреляют, Лёнька! — затараторил Гнатка. — Григорьевцы теперя в городе! Комиссары утекали — аж подмётки сверкали! Коська подтвердит!

— Ты вот лежишь, и не представляешь даже, что творится! — кивнув, перехватил рассказ Коська. — Ужас! У нас на Новых планах, рядом с домом Ароновых… Ты ж помнишь Розу Аронову, дочь аптекаря?

Я неопределенно кивнул. Откуда мне помнить Розу Аронову?

— Так вот! — Гнатка понизил голос до шепота, глаза его испуганно расширились. — Вчера вечером казаки к ним в дом вломились! Говорят, григорьевские… Вытащили на улицу отца ее, мать, братьев… И прямо там, на улице, шашками зарубили! Всех! С криками: «Бей жидов, спасай Россию! Жидовское отродье!». А потом дом их грабить стали… Спирт весь в аптеке, говорят, вылакали, да всё марафет искали! Мы с Волькой и Оськой из-за забора смотрели!

Я сидел и тихо офигевал, чувствуя, как холодеет внутри от этого будничного рассказа об этих зверствах.

Слушавшая это рядом мать в ужасе приложила ладонь ко рту, будто не могла от потрясения вымолвить и слова.

— Гнатка, а Розу… Розу видели? — спросила она первого мальчика.

— Нет, Наталья Денисовна, Розки там не было… Небось, убежала куда, спряталась? — Гнатка поежился. — Жутко, Лёнька… А Костик вон видел, как они управу брали. Расскажи давай, что всё я, да я?

Тот, которого звали Костя, поправил на обгорелом конопатом носу круглые очочки и значительно сказал:

— Да, брали вчерась дом Клунникова, там где Совет этот заседал… Эти григорьевские как с поезда соскочили, тотчас стали всех пытать: где да где, мол, у вас тут Совет чи Ревком, мы щас всех из окон повыкидываем. Ну, сразу набежали, да как давай палить по окнам! Кричат: «Сдавайся, комиссарская сволочь!». Шум, гам, вся площадь в осколках! Оттуда тоже вроде стреляли, но недолго. Потом флаг красный сорвали, свой повесили — желто-голубой с черным…

— А лавку Гинзбурга разгромили! — подхватил третий мальчишка, имени которого я пока не знал. — Тот, что ювелир, торговал на проспекте… Витрины побили, все товары на улицу выкинули, растащили! Самого Гинзбурга не видать было, может, сбежал заранее, умный… А лавки больше нет! Голяк!

Они наперебой делились страшными новостями, увиденным и услышанным. Хаос, насилие, погромы… Обыденность Гражданской войны представала передо мной во всей своей неприглядности.

— Пойдем, Лёнька, пройдемся? — предложил Гнатка после паузы. — Узнаем, как там остальные наши? Как Козлик Зданович? Как другие ребята с Нижней колонии? Хоть посмотрим, что в городе делается.

Пройтись… Увидеть все своими глазами? Это было рискованно, но и необходимо. Мне нужно было понять, где я, что представляет из себя это Каменское, эта жизнь.

— Пойдемте, — согласился я, вставая из-за стола.

— Куда⁈ — строго спросила мать, преграждая мне дорогу. — Лежать тебе велено! На улицу — ни ногой! Отец сказал! Слышал, что творится⁈

— Мам, ну я осторожно! Мы недалеко! — попытался возразить я.

— Никаких «осторожно»! Сиди дома! — отрезала она тоном, явственно дававшим понять: спорить бесполезно. Друзья разочарованно вздохнули и, пообещав зайти завтра, ушли.

Я проводил их взглядом, а потом решительно направился в свою комнату. Мать, решив, что я смирился, вернулась к своим делам. Я подождал несколько минут, прислушиваясь. Улица за окном казалась притихшей. За стенкой вновь заревел Яшка, мать начала его утешать… Сейчас!

Быстро натянув штаны и рубаху, что висели на стуле, я подошел к окну. Оно выходило на заросший бурьяном переулок. Окно находилось совсем невысоко от земли.

Я осторожно приоткрыл раму. Скрипнула! Я замер. Тихо… Тогда я перекинул одну ногу, потом другую и легко спрыгнул на землю. Момент — и я уже за сараем, крадучись пробираюсь к калитке на улицу. Свобода! Опасная, неизвестная, но такая необходимая сейчас свобода познания нового мира. Друзья, наверное, уже ушли далеко, но я их догоню. Или просто пройдусь сам. Пора было начинать жить эту новую, чужую, страшную, но такую многообещающую жизнь.

* — плавни — поросшие осокой и тростником топкие берега рек.

Глава 2

Выскользнув за сараем на пыльный, заросший лопухами переулок, я на мгновение замер, оглядываясь по сторонам. Прислушался, не хватились ли меня. Нет, все по-прежнему: из открытого окошка слышался Яшкин рёв, перемежающийся материнскими увещеваниями. На улице тоже было тихо: лишь где-то вдалеке лениво переругивались собаки, да откуда-то сверху, со стороны города, нет-нет да и раздавался одиночный выстрел, пьяный крик или залихватский посвист. Пахло пылью, теплым деревом нагретых солнцем заборов и неизбывным деревенским духом — навозом, дымом печных труб и цветущей акации. Короче, все нормально — побег удался!

Но тот передо мной сразу же встала новая проблема: куда идти? Эти мальчишки, Гнатка и Костик, наверняка уже убежали далеко. Попробовать догнать? Но куда они направились? Где он обычно гулял? Куда бегал с друзьями? В голове было пусто. Я попытался напрячь воображение, вызвать хоть какие-то обрывки воспоминаний этого тела, Лёньки, но память молчала, как партизан на допросе: ни знакомых маршрутов, ни любимых мест. В общем, как не пытался я вызвать в голове хоть какие-то образы зданий, схему расположения местных улиц, ровным счётом ничего у меня не вышло. Ладно, пойдем напрямик, куда глаза глядят. Городок вроде небольшой к тому же топографическим кретинизмом я, вроде бы, никогда не страдал.

Выйдя на середину проулка, я вновь оглянулся. Узкий, стиснутый с двух сторон покосившимися плетнями, усыпанный высохшими коровьими лепешками прогон шел с одной стороны на понижение — и там, вдали виднелась лента широкой реки — а с другой стороны взбиралась по косогору вверх. По левую руку вдали над камышовыми, соломенными и железными крышами приземистых домов возвышались многочисленные кирпичные трубы крупного завода. Мгновение помедлив, я выбрал путь, ведший в гору, справедливо рассудив, что центр городка находится явно не в реке.

Вскоре я выбрался на проулок пошире, вымощенный рыжим заводским шлаком. Здесь в утопающих в зелени участках стояли домики побогаче: все одинаковые, как один, крытые крашенным в зеленый цвет фальцевым железом. Удивительно, но тут стали попадаться деревянные столбы с характерными белыми фарфоровыми изоляторами и проводами. На этой улице имелось электричество.

Пыльный переулок привёл меня на железнодорожные пути. Взобравшись на насыпь, я оглянулся и обалдел от открывшегося простора: широченная река, настолько широкая, что противоположный берег едва просматривался в беловатой дымке. Где-то вдали, деловито пыхча черным дымом, по водной глади полз паровой буксир, тащивший длиннющую приземистую баржу.

«Что это? Волга? Днепр? Дон? Нет, Дон я видел — он поуже будет, и берега не такие крутые. Вернее всего — Днепр…»

— Лёнька! Эгегей! — ветер вдруг донёс до меня отдалённый мальчишечий крик.

Повернувшись в сторону, откуда до меня донесся этот зов, я увидел Гнатика и Костю. Они в паре сот метров в стороне что-то делали на железнодорожном пути. Костя, завидев меня, махал рукой.

Махнув ему в ответ, я отправился к ним навстречу.

— Ты шо, сбежал, что ли? — небрежным тоном спросил Гнатик. И, хоть в тоне его слышалось деланное равнодушие, что-то заставило меня понять, что непослушание взрослым здесь — нетривиальный поступок.

— Надоело в хате сидеть! — ответил я, напустив на себя небрежный тон. — Подумаешь, синяк!

— Ну ты отчаянный! — восхитился Костик, поблёскивая стеклами круглых очков. — Не надерет тебя батька-то?

— Мне вроде мамка запретила. Он сам ничего не сказал. Небось не надерет. А вы тут что делаете?

— Та гильзы шукаем. Тут их богато насыпано!

И он показал мне пригоршню блестевших на солнце латунных винтовочных гильз.

— И накой они?

— Да ты што? Этож французские, таких нету ни у кого! В расшибалочку на них сыграем, одна за две пойдёт, а то и за три! Давай, побачь вот в той стороне, еще должны быть!

Справедливо рассудив, что халява — она халява и есть, а с друзьями надо находить общий язык, я прошелся туда-сюда по путям, действительно вскоре заметив между тускло блестевших на солнце рельсов и рядом, в придорожной траве у концов шпал, несколько пузатых, еще пахнущих стрелянным порохом латунных гильз.

— Ну что, больше нету? — подскочил ко мне Игнат. — Жаль, право, жаль! Тут были еще орудийные, здоровые такие — да уж с придорожных домов хозяева все растащили!

— А им-то они зачем? — удивился я еще больше. То, что мальчишки играют с гильзами и даже используют их в своих детских расчётах, еще можно было понять. Но взрослые?

— Та их, кажуть, меняют на хлиб, чи на завод можливо сдать! — объяснил Коська.

Мысленно я вздохнул. Гильзы на хлеб… Господи, вот она, реальность Гражданской войны!

— Ну что, мож, купаться пойдём? — предложил Гнатик.

Окунуться в прохладную воду, действительно, очень хотелось. Весеннее солнце припекало вовсю, а одежда моя — не сказать, чтобы сильно летняя: рубашка с длинным рукавом, и полноценные брюки — никаких шортов. Но жгучее любопытство заставило меня отказаться от этой идеи.

— Может, походим туда-сюда по улицам? Посмотрим все, до гимназии дойдём…

— Тю, да на шо нам та гимназия? Она уж третий день закрыта, учителя боятся на службу ходить! — запротестовал Коська.

А мне страшно хотелось дойти до гимназии. Рано или поздно ведь придется идти на учёбу, а я даже и не знаю к ней дороги! И вот сейчас можно было бы прогуляться и ненароком выяснить местоположение всех важных для малолетнего пацана в этом городке мест…

— Да хрен бы с учителями. Там могут быть какие ни есть интересности. Может, пушка стоит, может, еще чего! — неуклюже обосновал я свою мысль.

— А что, вдруг там оркестр поставили? — вдруг загорелся Гнатик. — Когда войска в город входят, первым делом завсегда оркестр на площади играет, чтобы повеселее было!

— Ну эт ты хватил! — авторитетно возразил Костя. — Оркестр играет тильки когда армия входит. Вот помнишь, австрияки входили — вот это было да! Чинно-благородно всё. А эти — это и не войска вовсе, а банда. Григорьев-то был красный командир, што перекинувси до белых!

— И вовсе не до белых, а за народ. Бить господ, жидов и большевиков!

— Ну что зря стоим, — перебил я их политический диспут, — пойдём да и посмотрим что к чему. Может, ребя… хлопцив каких знакомых встретим, гильзами похвалимся…

— Оську с Волькой?

— А хоть бы и так!

— Ну пойдём. Только куда? В Верхнюю колонию?

— Ну да, к центру, — неопределенно махнул я рукой, пока не очень понимая, что за такая «верхняя колония» и стоит ли идти именно туда.

— На проспект пойдем! Говорят, там григорьевцы штаб устроили.

И, порешив наконец, куда идти, мы шумной ватагой отправились вверх по улице, взбиравшейся на косогор.

* * *

— Как бишь эта улица называется? — небрежно, будто бы невзначай, спросил я у Коськи.

— Банный спуск. Ты шо, не отошов ещё от удара-то?

— Ну так… — пожал я плечами, и решил пока придержать язык за зубами.

Наверху нам стали попадаться всё больше кирпичные, двухэтажные дома. Некоторые, правда, смотрели на мир выбитыми окнами, другие выглядели вполне обжитыми — во дворах висело белье, слышались голоса. Люди на улице встречались разные. Женщины в платках, с усталыми, испуганными лицами, спешили по своим делам, стараясь не поднимать глаз. Мужики в картузах, рабочих пиджаках или просто рубахах навыпуск, шли хмуро, сплевывая под ноги. Но когда мы вышли на самую широкую, идущую параллельно берегу реки улицу, которая, видимо, и была тем самым «Центральным проспектом», обстановка изменилась. Она была шире других, с тротуарами, вымощенными камнем, и более солидными домами. Но и здесь царило запустение — многие витрины были разбиты, валялся мусор, вывески сорваны, а главное, почти не было людей. Причина такого малолюдства выяснилась очень скоро.

Не прошли мы и пары кварталов, как из-за поворота выехали трое конных. Всадники были в разномастной одежде — у одного бурка поверх гимнастерки, у другого — простая крестьянская свитка, у третьего — нечто похожее на офицерский китель, но без погон. На головах — папахи, фуражки без кокард. У первого, в бурке, за пояс был заткнут видавший виды, с полустёртым воронением наган, у другого за спиной болтался карабин. Красные рожи, глаза мутные — явно под хмельком — и все трое непрерывно лузгают семечки.

— А ну, шпана, брысь с дороги! — гаркнул тот, что в бурке, натягивая поводья. Лошадь под ним беспокойно переступила копытами. — Чаво вы тут трётися?

Мальчишки шарахнулись в стороны, готовые броситься врассыпную. Я тоже попятился, стараясь ничем не выдать охватившего меня страха и принять самый беззаботный, невинный вид.

— Хлопци, ви шо тут робите? — спросил другой, в свитке.

— Та… Та ми гильзи шукаемо! — пискнул Костик

Между тем взгляд всадника в бурке остановился на мне.

— А ты шо за гусь? Сматри, який харный патрубок… тильки чернявый больно. А не жидок ли ты, часом?

Бандит прищурился; в глазах его мелькнуло что-то злое, пьяное и совершенно отмороженное. И сразу же стало отчётливо ясно: горе тому, кто не сумеет убедительно ответить «нет» на этот вопрос.

Сердце ухнуло куда-то к яйцам. Я вспомнил вчерашний рассказ отца: «Крестился, крест нательный показывал — ни в какую!». Однако чубатый подонок ждал уже какого-то ответа.

— Русский я! Православный! — выпалил я, а потом, сам не зная зачем, добавил, вспомнив отцовскую горькую шутку: — Аль мне портки сымать, писюн показывать?

Всадник сначала опешил, а потом вдруг громко заржал, хлопнув себя по ляжке.

— Га-га-га! Слыхал, хлопцы? Портки сымать! От бляха-муха, москалик языкастый! А ну, геть отсэдова, пока нагайки не почастував!

Устрашенные, мы юркнули в боковую улочку, и сделали это явно напрасно.

Пройдя буквально сотню шагов, мы услышали вдруг стрельбу и крики.

— Ух ты! Лавку Эрлиха громят! Бакалейщика! — восторженно завопил вдруг Гнатка. — Айда смотреть!

Действительно, целая толпа пьяного, озверевшего быдла окружила угловой дом. Заправляла всем ватага развязных парней в расстегнутых гимнастерках, некоторые с винтовками через плечо или просто с нагайками в руках. Они громко гоготали, задирали прохожих, останавливали подводы. Хозяева жизни, григорьевцы… Со свистом и гиканьем пара молодцов прикладами выламывали дверь, пока остальные закидывали камнями окна второго этажа. Здесь же кучковался и местный разномастый народ, с явным предвкушением ожидавший разгрома еврейской лавки.

С жалобным звоном на улицу полетели стекла, загремело листовое железо сорванной вывески, и торжествующая толпа хлынула внутрь. Раздался треск разбиваемых дверей и ящиков. Разгоряченная солдатня бросилась выносить коробки с монпансье, бочонки, ящики с консервами; из разорванных мешков сыпалась на землю мука, мятые пачки чая и папирос усеяли улицу.

Вдруг в дверях лавки появилась пара чубатых молодцов, волокущих седовласого старика в ермолке и чёрном лапсердаке. Типически иудейское лицо его было залито кровью. Третий подталкивал прикладом винтовки согнувшуюся в три погибели пожилую женщину. А за ними двое других хохочущих «вояк» вытащили за шиворот кутающуюся в шаль молодую женщину, за юбку которой отчаянно цеплялись двое детей — мальчик лет шести и девочка на год-другой постарше.

Появление хозяев лавки вызвало настоящий взрыв гнева.

— Уу, ворожина лютый! — раздались из толпы голоса. — Всех в свою кабалу взял!

Из толпы вдруг выбежала здоровая тётка в вышитой малороссийской рубашке и паневе. Ее выпуклые черные глаза были люто и решительно устремлены на несчастную семью. Она широко, по-мужски, расставила толстые ноги и погрозила им кулаком.

— А, жидовские морды! — закричала она пронзительным, базарным голосом. — Пряталися, да! Думалы, ми не знайдемо? Ничего, хлопчики наши родные вас всех переловят! На столбы их, родненькие, ласкаво просимо!

Я как загипнотизированный смотрел на происходящее. Вот сейчас они убьют эту женщину, а пожалуй что и детей… Что делать⁈ Страх парализовал тело, но одновременно в груди закипала какая-то незнакомая мне, палящая ярость. Я вдруг отчетливо понял, что ненавижу эту гогочащую мразь, ненавижу так, что с удовольствием выкатил бы в переулок «максим» и положил бы их всех на месте.

Но «максима» у меня нет.

И тут женщина, мать этих детей, извернулась с нечеловеческой силой пронзительно закричала что-то на идиш и зубами вцепилась в руку одного из конвоиров.

Тот взвыл, согнулся, выронив нагайку. Второй замахнулся прикладом винтовки. Все буквально на секунду обернулись на шум. И этого оказалось достаточно.

Дети, как затравленные зверьки, метнулись в темный проулок между сараями.

Я — за ними. Костик и Гнашка рванули за мною.

В два счёта мы догнали бегущих детей.

— Падайте! Мертвыми прикиньтесь! Быстро! — прошипел я, толкая их на пыльную землю. Оба, в ужасе оглянувшись на меня, безропотно рухнули. Я наклонился и сделал вид, что изо всех сил пинаю их ногами.

В проулок, тяжело дыша и ругаясь, ввалились два григорьевца. Нагаек у них уже не было, зато в руках были винтовки.

— А ну, стой, пацан! Куди жиденят див? — рявкнул один, целясь в меня.

Я выпрямился, пытаясь казаться старше и злее.

— Дяденьки, а дайте мы сами их замочим! — выплюнул я слова, в отчаянии понимая, что правильная русская речь может возыметь на этих пьяных уродов обратный ожидаемому эффект. — Так сказать, по-нашему, по-народному?

Но на помощь мне пришел Коська.

— Та ось вони! Догнав гаденят! — и презрительно пнул ближайшего ребенка. — Сами нарвались! Шустрые, стерво! Можна, дядьку, я йих сам?.. А то у вас, мабуть, дила поважнише э?

Они недоверчиво переглянулись, посмотрели на дрожавших в пыли детей.

— Тю! Херой! — хмыкнул второй, сплевывая. — Ишь, управился! Та ну йих к бису. Ходимо, Миколо, там роботи повно.

Они опустили винтовки и, махнув рукой, выбрались из проулка.

Я подождал, пока топот их сапог затихнет. Сердце стучало так, что отдавало в ушах.

— Вставайте… — шепнул я детям. — Живо! За мною!

— Лёнька, тикаемо! Зарубають! — откуда ни возьмись рядом материализовался Гнатка, бледный, с перекошенным лицом. Он схватил меня за рукав и потащил за собой в кусты у насыпи.

Мальчик и девочка поднялись, трясясь как осиновые листочки. Их огромные темные глаза были полны невыразимого ужаса.

— За мною, кажу! Бегом!

И мы побежали. Дворами, переулками, огородами, прячась за сараями и заборами, пока наконец не достигли нашего дома.

Мать встретила нас на пороге. Увидев детей, она все поняла без слов. Лицо ее стало строгим, но в глазах блеснула жалость.

— Лёня! Откуда ты⁈ Господи, сироты, никак? Бакалейщика дети? Та шо ж це робиться на белом свете… Давайте внутрь, скорее покуда никто не видел! Как звать то вас?

— Дора! — тихонько ответила девочка. — А это мой брат, Наум. Нюся.

Мать впустила нас, заперла дверь на тяжелый засов. Усадила детей на лавку, сунула им по кружке воды и откровенно расплакалась.

— Мама, не плачь! — произнёс я, тихонько трогая ее за плечо и даже не осознавая, как легко и естественно для меня оказалось назвать матерью эту малознакомую мне женщину. — Всё же хорошо, никто нас не преследовал…

— Тебе легко рассуждать, Лёня. А харчей где набрати на таку ораву? И так юшкой пшенной давимся… А отец что скажет? Ох, Лёня, Лёня… Своей головы не жалко, так хоть нас пожалел бы…

Вечером вернулся отец. Заметив чужих детей, нахмурился. Когда мать шепотом рассказала, в чем дело, — побагровел.

— Ах ты ж, паршивец! — рявкнул он, вмиг забыв про усталость. — Головы-то совсем нема⁈ Ты что тут удумал?

Яшка тут же заревел в углу.

— А ну, говори! А ну как дознаются, что мы жиденят тут прячем⁈ Ты понимаешь, что любой нас может выдать, ЛЮБОЙ? У нас дети малые! Что мне, всю семью пустить под нож из-за твоего дуроломства⁈ Вон их! Убирай куда хошь! Сейчас же!

— Да куда же им идти? — голос у меня дрогнул. — Зарубают же! Там всю семью их… при мне… Вот и Коська с Гнашкой видели тоже!

— Молчать! — прикрикнул отец. — Не твоё это дело, малой ище! В политику он полез! Вояка выискался! Вон, я сказал! Веди, куды хошь!

— Некуда им идти! — почти выкрикнул я.

Отец заходил по комнате, зло отдуваясь. Потом резко остановился.

— Не знаю, как. Не знаю куда. Но их тут быть не должно. Прямо сейчас! И ты… и ты — вон! Иди, куды хошь! А до нас не суйся, пока эта сволота в городе!

Я опешил. Он выгонял не только чужих детей, но и меня? В ночь? Под пули?

— Отец! — взмолилась мать. — Та что ж ты баишь⁈ Лёнька ж хворый еще! Да куды они пойдут⁈

— Молчать! — гаркнул Илья Яковлевич. — Не видишь, что может случиться? Узнают эти, что жидов прячем — всех порешат! Немедля отсюда всех! Всех троих! А ты, — он обернулся ко мне, багровый, трясущийся от гнева, — другой раз думай, что на себя возлагаешь!

Отец был неумолим. Страх за собственную жизнь и семью оказался сильнее жалости. Делать было нечего: взяв дрожащих детей за руки, я молча пошел к двери. Мать плакала у печки, Яшка ревел, Вера испуганно смотрела на нас.

Мы вышли на темную, безлюдную улицу. Куда идти? Что делать? Я чувствовал себя абсолютно потерянным. Холодный майский ветер пробирал до костей. Дети тихо всхлипывали.

— Лёнька! Пс-с-с! Сюды! — раздался вдруг шепот из-за угла ближайшего дома.

Я вздрогнул. Из тени вынырнула фигура Костика Грушевого.

— Я слышал… Батько твой — того… совсем скаженный — замялся он. — Куды ж вы теперь?

— Не знаю, Костик… — я развел руками.

Коська задумался, потирая нос.

— Погоди! А я знаю! — Ладно… слухай сюды. Инженер один был на заводе, поляк, пан Колодзейский. Дюже вумный, наверно, умнее всех нас — как тут почалося, так сразу за кордон и утёк. Сейчас то ли во Франции, то ли где…. А дача его стоит за Верхней колонией, в Новых планах. Добрая хата, в два этажа, каменная! Батько мой, сам знаешь, он же в заводской конторе сидит, бухгалтером, оттуда и знает… Точно стоит сейчас порожняя!

— Далеко это? — с надеждой спросил я.

— Та ни! Версты три, може. Ходим, я дорогу покажу! Я там раз был, за оградой стоял.

И мы пошли. Костик уверенно вел нас темными улицами, потом огородами, к окраине городка. Мы молча шагали, лишь изредка перешептываясь. Дети немного успокоились, держась за мои руки. Дорога вывела нас в перелесок, через заросшую кустарником балку. Вскоре впереди показался темный силуэт большого каменного дома, обнесенного забором.

— Вот она! — шепнул Костик. — Тут и калитка вроде не заперта… Ну, дальше вы сами. А мне до дому треба, а то батько голову скрутит. Покедова, Лёнька.

Он совсем по-взрослому пожал мне руку и быстро растворился в темноте.

Глава 3

Тьма окутывала нас плотным, почти осязаемым коконом. Полная луна тусклым пятном проглядывала сквозь дымку, редкие звезды мерцали в разрывах облаков, да где-то вдали, за серебрящимся в лунном свете изгибом реки, робко светились огни — может, станция, а может, какой-нибудь хутор на том берегу. Мы стояли перед высоким, темным, усеянным поверху острыми пиками чугунным забором, окружавшим двухэтажный каменный дом пана Колодзейского — последняя надежда на крышу над головой в эту холодную майскую ночь.

Костик, который нас сюда и привел, хоть и старался держаться молодцом, явно нервничал, то и дело озираясь по сторонам. Нюся и Дора заметно дрожали — не то от страха, не то от вечерней прохлады, пробиравшейся сквозь их легкую одежонку. Нюся то и дело порывался скулить, но девочка его одёргивала. После всего пережитого за день ужаса дети были похожи на двух испуганных зверьков, потерявших нору. А я… я чувствовал себя странно. С одной стороны — тело двенадцатилетнего Лёньки, уставшее, с ноющим синяком на груди, мучимое холодом и страхом. С другой — сознание взрослого человека, инженера из будущего, который лихорадочно, но холодно и спокойно анализировал ситуацию: «Все огорожено. Высокий забор, острия поверху, ворота, понятное дело, заперты изнутри. Дети, конечно же, не смогут перелезть это богатство сверху. Выходит, надо поискать дыру или место, где можно подлезть снизу».

— Ну все, дальше без меня, — прошептал Коська.

Мы двинулись вдоль забора, шурша прошлогодней листвой и спотыкаясь о невидимые следы деревьев. Забор оказался на удивление прочным — ни дыры, ни щелочки. Судя по всему, инженер Колодзейский, убегая за кордон, успел позаботиться о сохранности своего имущества.

Мы уже почти обошли весь участок вокруг, и начали уже терять надежду, как вдруг я заметил у самой земли темный провал, похожий на свежий подкоп.

— Сюда! — шепнул я, опускаясь на колени. — Похоже, собаки постарались.

Лаз был узким, земляным, пахнущим псиной и сыростью. Придется ползти. Конечно, моё взрослое сознание было против такого унижения, но выбора не было. Жизнь заставит — не так раскорячишься…

— Ну что, Лёнька, не выходит? — вдруг раздался у меня над ухом знакомый голос.

— Тьфу ты, чорт! Напугал! Ты что подкрадываешься? — окрысился я.

— Да вот, передумал! — беззаботно ответил Коська. — Не пойду я сегодня домой, потом скажу, что у Даньки ночевал. Семь бед — один ответ! Ну что, полезли?

— Я первый, — сурово ответил я, стараясь чтобы голос звучал уверенно. — Потом ребят запускай, а сам последним лезь!

Сжав зубы, я сунулся в темное отверстие. Пыль и сухая земля посыпались за шиворот. Протиснувшись наполовину, я вдруг замер. Прямо передо мной, в полумраке цветущего в лунном свете сада, виднелись два желтых огня, и тихое, утреннее рычание нарушило ночную тишину. Собака! Крупная, почти со мной вырастающая, лохматая дворняга стояла в паре шагов, глядя на незваного гостя.

Сердце ухнуло. Сейчас залает — и нам кранты. Прибежит кто-нибудь из григорьевских, увидит «жиденят», и… В голове мелькнуло — отступать поздно, да и некуда. Я замер, стараясь не показывать страха, затем ровно и тихо, максимально дружелюбно проговорил:

— Тише, тише, хороший… Тут все свои! Ты Шарик или Бобик?

Дворняга перестала рычать, наклонила голову набок, разглядывая меня. Потом вдруг вильнула облезлым хвостом и осторожно подошла ближе, касаясь холодным влажным носом мою руку. Отлегло. Домашняя, к людям привыкшая. Наверное, осталась тут после отъезда хозяев, или кто-то ее подкармливает.

— Все нормально, — крикнул я шепотом, ожидая. — Лезьте! Собачка не злая.

Костик пролез следом, позабыв мой наказ, потом мы помогли перепуганным Нюсе и Доре. Девочка, увидев пса, тихо всхлипнула, но тот лишь обнюхал ее и снова завилял хвостом, как бы приветствуя новых постояльцев.

Мы оказались в заросшем, неухоженном саду. Дом темнел впереди массивной громадой. Окна нижних этажей были темны, некоторые — заколочены досками. Подошли к парадному крыльцу. Дверь оказалась крест-накрест заколочена досками. Широкие шляпки гвоздей недвусмысленно подсказывали, что без хорошей монтировки тут попросту нечего делать.

— От же ж… — разочарованно протянул Костик. — И тут заперто. Лёнь, что делать будем?

Я оглядел дом. Взгляд упёрся в окна первых этажей. Все они также, накрест были заколочены досками, но одно, сбоку, забаррикадировали небрежно: промеж досок оставалась дыра. Достаточная, чтобы мы, худенькие подростки, сумели проскользнуть внутрь.

— Через вот это окно полезем, — решил я. — Другого выхода нет.

— Стекло бить? — неуверенно прошептал Костик. — Шуму будет…

— А что делать? Ночевать под забором? Они же замерзнут! Может, никто и не услышит. А если что — скажем, заблудились.

Решиться было трудно. Шум мог привлечь кого угодно — и патруль григорьевцев, и просто любопытных соседей, которые могли донести «куда следует». Но холод пробирал все сильнее, дети дрожали, и перспектива провести ночь под открытым небом пугала еще больше.

— Давай я, — решил взять я ответственность на себя. Нашел на земле камень поувесистей, обмотал рукав рубахи вокруг кусочков, чтобы не порезаться. — Отойдите.

Прицелился в нижний угол рамы и ударил. В ночной тишине раздался оглушительный звон разбитого стекла. Он раскатился по пустому саду, эхом отозвался от стены дома. Мне показалось, что его слышала вся Верхняя колония, а может, и дальше. Мы замерли, прислушиваясь. Тишина. Лишь собака рядом с нами беспокойно заскулила.

— Быстро! — командовал я шепотом.

Осторожно выломал осколки из рамы. Забрался внутрь сам, спрыгнул на пыльный пол темной комнаты. Потом помог забраться Коське и детям.

Внутри пахло запустением — пылью, старым деревом, мышами. Мы стояли в какой-то гостиной, мебель была накрыта белыми чехлами. Она как бы застыла в ожидании призраков хозяев. На сероватом фоне урывочного холста сиротливо темнел телефонный аппарат с боковой ручкой.

— Свет бы запалить… — прошептал Костик, шаря руками по стене в поисках выключателя, но я его остановил.

— Не надо. Увидят с улицы!

И тут снаружи раздался скрип калитки и грубый окрик:

— А хто тут лазить⁈ А ну, вылазь, бо стреляти буду!

Мы замерли. Снаружи послышались тяжелые шаги, шуршание по кустам. Кто-то шел сюда, к дому, к разбитому окну.

— Сторож! — прошипел Костик, бледнея. — Я же говорил! Тикаем!

Не раздумывая, мы рванули обратно к окну. Первым выскочил Костик, потом я выпихнул Нюсю и Дору, вылез сам. И вовремя. Из-за угла дома показалась сгорбленная фигура старика с ружьем наперевес. Ох ты чорт тебя дери!!!

— Ах вы ж, шмаркачи! — прохрипел он, поднимая ружье. — Щас я вас!

БАХХ!

В ночной тишине оглушительно громыхнул выстрел, вспышка в темноте показалась ослепительной. Что-то хлёстко ударило моего товарища на спине, осыпав нас твердыми белыми крупинками.

— Аааай! — взвизгнул Коська и, не разбирая пути, задал стрекача через ночной сад к спасительному лазу.

— Бежим! — крикнул я детям. Уговаривать их не пришлось: они тотчас же кинулись следом за Коськой, только Нюся с ревом, а Дора — стремительно и молча, как ночной нетопырь. Промчавшись сквозь ароматные белоснежные гроздья яблоневых и вишневых цветов, через пару мгновений мы оказались возле лаза под забором. Собака, напуганная выстрелом, куда-то исчезла. Костик уже протиснулся на спасительную улицу, я подгонял детей, затем последним полез под оградой, с ужасом прислушиваясь к треску ветвей — это сторож ломился вслед за нами напролом, не жалея хозяйского сада.

Я уже вылезал с другой стороны ограды, когда в штанину мне вцепились крепкие сухие пальцы.

— Стояв, бисов сын! — рявкнул надо мною старческий голос, и я понял, что опоздал. Стремительно извернувшись, я изо всех сил врезал другой ногой по запястью старика. Раздался треск ткани, и сторож остался с куском моей штанины в руках, а я — с другой стороны забора на свободе.

— Тикаем! — истошно заорал Костик, увидев, что я вырвался, и мы под аккомпанемент ругательств и заливистого свиста сторожа рванули по улице вниз.

Остановились мы только тогда, когда дом Колодзейского пропал из виду за поворотом пустынной дороги. Запыхавшиеся, перепуганные Нюся и Дора, казалось, сейчас упадут в обморок. Нюся снова заплакал, Коська, смешно морщась, тер спину.

— От же ж… старый хрен… — выдохнул он. — Солью… Больно, аж выть тянет! Ну, ничего, вот красные вернутся, тогда побачим еще, что будет с паном Колодзейским и его хатой! Это надо — по людям солью шмалять! Спалить его мало!

Но бравада в его голосе не сильно успокоила наших малолетних подопечных. Вновь мы оказались на улице, в темноте, голодные и без крыши над головой. Что теперь делать? Куда идти? Возвращаться к отцу я не мог. Идти к Костику домой — тоже не вариант, его отец вряд ли обрадуется такой компании, да еще и с еврейскими детьми. Отчаяние подступило ко мне ледяной волной.

— Лёньк, а ведь я знаю! — вдруг хлопнул себя по лбу Костик. Его круглые очки интригующе блеснули в темноте. — Шалаш! Наш шалаш в плавнях! Помнишь, Лёнька, мы строили в прошлое лето? Там нас точно никто не найдёт!

Шалаш… Сколько не пытался я вызвать воспоминания из жизни прежнего «Лёньки», ничего так и не всплыло. Но ведь это совершенно понятно — подростки обожают устраивать такие нычки, где можно отдохнуть от докучливого родительского контроля и почувствовать себя самостоятельными. Нет ничего удивительного, что Лёнька с друзьями соорудили что-то вроде укрытия в густых зарослях камыша у реки!

Конечно, идея ночевать в плавнях была «так себе» — ночь в низине у реки обещала быть холодной и сырой, но это было лучше, чем ничего. В любом случае, и речи не может идти о том, чтобы бродить по улицам, рискуя нарваться на григорьевцев, или еще кого похуже!

— Ну, пойдём, — сказал я, пытаясь скрыть, что не знаю дорогу. — Мы тут не заблудимся в темноте?

— Тю, да развеж это темно? Луна как лампа светит! — оптимистично откликнулся Коська и, потирая еще болевшее от соли плечо смело зашагал вниз по улице.

Путь показался мне бесконечно-долгим. Шли молча, стараясь держатся темных закоулков. Плавни встретили нас сыростью, густым запахом тины и шелестом камыша. Костик уверенно пробирался по еле заметной тропинке, раздвигая высокие стебли. Вскоре мы вышли на небольшую полянку у самой воды, где под старыми, толстенными вязами и дубами виднелось наше сооружение — неказистый шалашик из камыша, устроенный на каркасе из веток.

Внутри шалашик показался маленьким и тесным. Пахло землёю, прелой травой и тиной. Ночь у реки обещала быть зябкой.

Но хуже всего, что еды у нас не было ни крошки. Впрочем, в темноте мы, конечно же, не сможем найти ничего подходящего. Ладно, утро вечера мудренее!

Мы с Костиком решили шарить по углам в поисках чего-нибудь, что можно было бы сойти за подстилку или одеяло. Нашли старую, жесткую дерюгу, наломали прошлогоднего сухого тростника. Не густо, но хоть что-то. Расстелили это подобие матраса на земляном полу.

— Ложитесь, — сказал я детям. — Теснее друг к другу, так теплее будет.

Мы улеглись все вместе, плечом к плечу, накрывшись найденными тряпками. Нюся и Дора почти сразу затихли, измученные событиями дня, и уснули беспокойным сном. Мы с Костиком еще какое-то время лежали молча, слушая ночные звуки плавней — плеск воды, кваканье лягушек, шелест камыша на ветру. Желудок сводило от голода, холод пробирал до костей сквозь не самую теплую одежду и скудное покрывало.

«Техник-технолог, — горько усмехнулся я про себя, — специалист по БПЛА… Изгнанный из дома, лежишь теперь в камышах, в чужом теле, в чужом времени, голодный, холодный, с двумя не до конца еще спасенными детьми и таким же пацаном рядом… То ли еще будет?».

Мысли путались, усталость брала свое. Несмотря на холод и голод, веки отяжелели. Последнее, что я чувствовал перед тем, как провалиться в тяжелый, тревожный сон — это тихое дыхание угревшихся рядом детей и мерный шелест камыша за хлипкими стенами нашего убогого жилища.

Утро ожидаемо выдалось промозглым и зябким. Днепр подёрнулся туманной дымкой, и утренняя сырость пробралась сквозь одежду и самодельные камышовые стены нашего убежища. Я проснулся от ощущения холода и тихого движения рядом. Дети тоже начали просыпаться.

Поднявшись, пошел размяться и оглядеться по сторонам. Розовый рассвет занимался над широкой рекой. Лучи солнца уже осветили вершину крутого берега, и медленно спускались к кромке воды, у которой притулился устроенный мальчишками шалаш. Неподалеку виднелись следы кострища, несколько рогаток торчали у воды — здесь явно было «рыбное место». Густые кроны раскидистых дубов и вязов, перемежающиеся густыми зарослями ракитника, надежно укрывали это место от посторонних глаз. Даже костёр не будет виден из нашего городка. Наш шалаш можно увидеть только с реки, да и то сильно приглядевшись. Но тут хныканье из шалаша заставило меня вернуться.

Оказалось, спасенные дети проснулись. Наум, или Нюся, как его, видимо, звали дома, мальчик лет пяти или шести, сидел, протирая глаза кулачком. Для здешних мест и обстоятельств его одежда не подходила совершенно. Темно-синий матросский костюмчик, пусть и помятый, испачканная вчерашней пылью и глиной, состоящая из курточки и постоянных штанишек. На худеньких ногах — плотные чулки «в рубчик», слегка сползшие, и крепкие кожаные ботиночки на шнурках. Его темные кудрявые волосы растрепались, обрамляя круглое лицо с еще сонными, но уже настороженными глазами.

Его сестра Дора, года на два старше, села рядом, молча оглядывая наше убогое прибежище. Ее платье, некогда бледно-голубое, теперь тоже выглядело жалким, измятым и сильно перепачканным. Одна из двух темных кос растрепалась, и бант болтался на нескольких волосках. На ногах — темные чулки из похожего на шелк материала (кажется, их тут называют «фильдекосовые») и аккуратные ботиночки на пуговках. Смуглое личико хранило следы недавней тревоги, но взгляд был не боязливым и внимательным. Дети выглядели как вырванные из совершенно другой, благополучной жизни.

Проснувшись, Нюся тут же начал канючить:

— Я есть хочу!

Костик заворочался, просыпаясь от этого скулежа и сел, поеживаясь от холода.

— Ладно, не пищи, придумаем что-нибудь! — попытался я успокоить мальца, хотя у самого в животе вдруг предательски заурчало. Перспектива провести еще один день без еды выглядела удручающе.

— Лёнька! Костик! Вы тут? — раздался снаружи знакомый голос, и Гнашка просунул голову в низкий проем шалаша. — Живы, чтоле? А я сразу дотумкал, что вы здесь!

— А пожрать что-нибудь притаранить ты не дотумкал? — с надеждой спросил я.

Увы, столь высокий уровень аналитического мышления оказался непосилен для подростковых мозгов.

— Так эта, у нас же ловушки на раков расставлены! — вдруг вспомнил Гнашка. — Мы с Волькой вчера на дохлую лягушку пару штук зарядили. Небось налезли уже, сидят, усами шевелят!

— Это точно! Только надо чем-то разжиться, где их варить будем — заметил Костик. — Котелок какой, солидного размера, аль ведро…

— Я схожу, — вызвался Гнатик. — Домой прошмыгну, пока отца нет. Соль найду, спички там были у меня припрятаны, и ведро у мамки стащу — воду кипятить.

— И еще каких припасов трохи раздобудь, — деловито посоветовал Костик, — цибули там, хлеба, или чего еще!

— Сам бы сходил да принес! У меня дома мало что возьмешь, батька злой будет!

— А вот и схожу!

— А вот и сходи!

— А вот и схожу!

— Ладно, ладно! — пресек я разгоравшуюся ссору. — Добудьте что угодно, хоть хлеба, хоть цибули, и удочки еще притащите. Придется нам, чую, крепко подсесть на подножные корма! Ежели что — стащите у кого-нибудь!

— Тю! Да где ж стащить-то, весна ведь, на огородах ни у кого ничего нет! — резонно возразил Коська.

— Ладно, давай, что сможешь то и найди. Только пулей! — приказал я, глядя на хнычущего от голода Нюсю и бледную, печальную Дору.

Как ни странно, друзья беспрекословно меня послушались.

Глава 4

Пришлось ждать. Нюся, весь зареванный, сидел в своем матросском костюмчике, уныло ковыряя палочкой глиняный пол шалаша. Дора, поправляя растрепавшуюся косу с болтающимся бантом, смотрела на вход с напряженным ожиданием, и в глазах ее отражалась вся вековая скорбь еврейского народа.

Ожидание оправдалось шумом и треском в камышах. В проеме норы показался запыхавшийся Гнатка с сияющим лицом и… оцинкованным ведром в руках. Ведро было мокрым, на дне плескалась вода.

— Гляньте, шо я приволок! — объявил гордо, плюхая ведро на земле. — Котелок будет!

Ведро оказалось мокрым, на дне плескалась вода.

— Где взял? — подозрительно спросил я, оглядывая ведро.

— Та у мамки своей тиснул! — беззаботно махнул рукой Гнатка. — Она белье стирала, замочила, да отошла к малому… Ну а я, не будь дурак, белье — хрясь на лавку, ведро схватил — и деру! Теперь влетит, конечно, знатно, как пить дать. Но зато у нас теперя котелок есть. Сюда столько раков влезет!

— А спички-то взял?

— А то!

Наличие ведра открывало новые кулинарные горизонты. Я взялся развести костерок, а Гнатка направился на разведку к ближайшей протоке. Вернулся он скоро, с триумфом продемонстрировав мне дюжину крупных болотного цвета раков.

— Гля, Лёнька! Тут их полно! Щас сварим!

Костерок мой как раз разгорелся. Вскоре вода в ведре весело закипела, и брошенные туда раки, как положено, покраснели. Над водой разнёсся вкусный, креветочный запах. Обжигая пальцы, мы выдернули раков из ведра за обламывающиеся усы и принялись уплетать за обе щеки.

— Нюся, Дора, сюда! Мы тут за провиант вам решили. Налетай, мелкота! — позвал Гнатка.

Дети, давно уже наблюдавшие за нашим священнодействием из шалаша, тут же оказались рядом. Маленький Нюся уже готов был вцепиться в еду, как вдруг Дора решительно покачав головой, тихо, наставительным тоном произнесла:

— Нам такое нельзя. Это некошерно. Не смотри туда, Нюта, нам все равно такое нельзя.

— А што им можно, а нам нельзя? — сразу заканючил малыш.

— Ну, потому что мы евреи, а они… Нельзя нам, Нюта.

С досадою я хлопнул себя по лбу рукой. Еврейские законы, етить его налево! Конечно, мне приходилось что-то такое слышать в прошлой жизни, — халяль, кашрут — но здесь, в условиях Гражданской войны и голода, это казалось чем-то нереально-бредовым. Однако Дора была непреклонна. Она сидела молча, бледная от голода, таращилась на нас огромными темно-карими глазами, наблюдая, как мы расправляемся с раками, но наотрез отказываясь присоединиться. Дрожащий Нюся явно был не прочь полакомиться запрещенкой, но строгой сестры он боялся сильнее, чем голода. Мне было очень неловко есть под ее взглядом, но и отказываться от отличной еды из-за чужих пищевых запретов было бы верхом глупости.

— Дора, — попытался воззвать я к разуму этой юной фанатки кашрута, — ну зачем вам эти проблемы? Ну вот помрете вы с Наумкою с голоду из-за вашего глупого упрямства. И что? Думаешь, ваш Бог сильно обрадуется, когда вы явитесь к нему сильно раньше времени?

— Да еще и неизвестно, есть он или нет! — поддержал меня Гнатик. — Вон, комиссары говорят, ничего нету. А они все, почитай, вашего жидовского племени!

Меня, конечно, немного покоробила столь радикальная терминология и крайний атеизм моего друга, совершенно не собиравшегося щадить чьи-то религиозные чувства, но в сложившихся обстоятельствах я счел за благо его поддержать.

— Вот именно, Дора. Представляешь, ты умрешь, а никакого бога и нет. И что же ты будешь делать? Сядешь и задумаешься — «и на кой-чорт, простите, я уморила голодом себя и своего младшего братика, которому жить бы еще и жить?»

Но девочка была непреклонна.

— У нас кашрут, нам нельзя. Пойдём, Нюта!

И увела брата обратно в шалаш.

И что, позвольте спросить, нам с ними делать?

— Ладно, раки — это баловство, — деловито решил Гнатка, вытирая руки о штаны. — Нам рыбы надо наловить. Много. Чтоб и сейчас поесть было что, и на вечер запастись.

Идея была замечательной. Днепр рядом, места рыбные — чего еще надо? Мы отошли к ближайшим зарослям ивы, споро наломали пуки гибких ивовых прутов.

— Ну что, Лёнька, будем «морды» плести! — произнёс Игнат, и принялся за дело. Действуя очень споро и умело, он срубил несколько веток потолще, согнул их кольцами, а потом стал ловко оплетать эти кольца самыми тонкими прутьями, образуя конусообразную ловушку.

— Это ты что такое мастрячишь? — не удержался я от вопроса.

— Ты что, Лёнь, совсем уже? Иль тебя как лошадью приложило, так ты совсем уморяхнулся? Ловушка это, «мережа», ну или «морда» еще называется, — объяснил он, с недоумением глядя на меня. — Рыба туда заходит, а назад выйти не может. Хитрая штука!

Я попробовал помочь ему, но руки, привыкшие к клавиатуре и паяльнику, а не к плетению из прутьев, слушались плохо.

— Что-то толку с тебя как с козла молока! — наконец резюмировал приятель. — Иди лучше червяков накопай и камни найди.

— Какие камни?

— Ну, ты даешь! Да с тобой надобно разговаривать, хорошенько накушавшись гороху! Камни, в «мережи» положить, чтобы их на дно утащило! А то они плавать будут!

— А-а-а!

— Вот тебе и «а-а-а», голова садовая!

— Ладно, не лайся. Где камни тут искать?

— В протоке пошукай, всегда там были, — махнув куда-то в сторону, небрежно кинул приятель.

Действительно, пройдя несколько десятков шагов вдоль берега, я наткнулся на запруженный ручеек. Место, где вода выбивалась из запруды, было размыто, и тут виднелась пара полускрытых прибрежным песком голышей. Разувшись, я залез босиком в еще холодную днепровскую воду и, шлепая по воде, побродил у протоки, нащупав босыми ступнями несколько камушков. Осталось лишь собрать их и вернуться к шалашу.

Тем временем Гнатка соорудил три рыбных ловушки. Нашли несколько крепких палок, заострили их концы и вбили в дно реки недалеко от берега, в густых камышах, привязав к ним эти самые «морды». В одну в качестве приманки положили червяков, в две другие — остатки раковых панцирей.

— Теперь ждать надо, — сказал Гнатка. — А пока давай удочки смастрячим.

Впрочем, тут дело оказалось не столь простым, как можно было бы подумать. С удилищами все было несложно: их получили, сломив три достаточно толстых ракитины. Сложнее оказалось с леской.

— Можете выдернуть нитку из моего платья! — вдруг предложила Дора. — А крючок можно сделать из английской булавки! У меня их несколько.

Вскоре мы закинули удочки. Крупная рыба на такую снасть не пошла. Однако рыбная мелочь вполне охотно клевала на мелких красноватых червячков. Вскоре внутри похищенного у Гнаткиной мамани ведра трепыхалось два окуня и с полдюжины плотвичек и красноперок.

Вдруг кусты ракитника зашумели и, поблескивая в лучах солнца стеклами очков, появился донельзя довольный Костик.

— А ну, дивитеся, чего я утырил! Вот, держи!

И царственным жестом бросил нам под ноги… дохлого петуха. За ним из карманов Коськиных штанов появились пара луковиц и небольшой кулёк с солью.

— Ух! Насилу споймав! — Коська был явно доволен собой — Соседский дурень к нам во двор заскочил, а я его — раз палкой! Раз, раз! Теперь у нас жаркое будет! Соседка, конечно, лаяться прибежит, ну а что он на наш двор все шастает? Неча!

— Напорят тебя! — скептически заметил Гнатик.

— Это да. Батька по головке за такое не погладит. Ну да ладно, голод не тетка!

Птица была капитальным подспорьем. Гордый своей удачей Костик тут же взялся за ощипывание трофея.

— Не так! — остановил его неумелые попытки Гнатка. — Его сначала кипятком обдать надо, тогда перья легче пойдут. А потом опалить над огнем, чтобы пушок мелкий убрать. Я видел, как мамка делала.

— И часто вы кур едите? Да вы куркули! — удивился Костик.

Пришлось снова раскочегарить погасший было костер под обрывом и кипятить воду в ведре. Затем Гнатка ловко ощипал петуха, оставив лишь маленький пух, который мы опалили над огнем. Выпотрошил он его тоже сам, умело и быстро, как заправский повар. Внутренности пустили на насадку для рыбы.

Очищенную тушку мы посадили на ровную палку, найденную на берегу, и установили рогатки возле костра, соорудив подобное вертела. Вскоре по плавням потянулся умопомрачительный запах жареного мяса. Мы с Костиком и Гнаткой с нетерпением следили, как кожа петуха румянится, старательно следя, чтобы мясо не обуглилось.

— Ну что, готово? — нетерпеливо спросил Гнашка, когда петух основательно прожарился.

Разломили горячую птицу на части. Мы с ребятами набросились на еду, обжигая пальцы и жадно обглаживая кости. Петух оказался жестким, как подметка, но все-таки это было первое настоящее мясо за последние дни. Предложили куски и детям. Дора и Нюся посмотрели на жареную птицу, потом друг на друга, и тихо отказались, отрицательно качая головами. Мы тогда не стали допытываться, уговаривать, чтобы они просто попробовали. Может им нельзя такой грубой еды или еще не отошли от вчерашнего ужаса.

— Ладно, петух — хорошо, но на всех не хватит, да и сосед потом искать будет, — рассудительно сказал Костик, вытирая жирные руки о траву. — Надо рыбой заниматься всерьез.

Пока ели, передохнули от трудов, поэтому и рассиживаться не стали. Снова взялись за дело. Проверили установленные морды — улов был, но небольшой. Решили изготовить еще несколько ловушек по методу Гнатки, который, видимо, оказался нашим главным «интендантом» и знатоком выживания. Пока мы плели новые морды из ивовых прутов, Гнашка решил попробовать поймать крупную рыбу.

— Тут в яме под корягами точно что-то большое сидит, — заявил он. — Надо донку поставить.

Он достал из кармана моток крепкой бечевки, привязал большой самодельный крюк из гвоздя, насадил на него одну из пойманных ранее мелких плотвичек, прицепил камень в качестве грузила и забросил снасть в самый глубокий омут. Конец бечевы привязал к воткнутой в берег ясеневой палке.

Прошло около часа. Мы как раз устанавливали новые морды, когда палка на берегу резко дернулась и согнулась дугой.

— Клюнуло! — заорал Гнашка. — Тяни! Ого, сильное какое!

Мы бросились ему на помощь. Леска натянулась, как струна, уходя в вестибюле. Тащили втроем, упираясь ногами в скользкий берег. Наконец на поверхности показался огромный рыбий хвост, и вскоре мы выволокли на мелководье усатого речного гиганта — сома. Рыбина была добрых полметра длины, судорожно глотала пастью воздух и шевелила усами.

— Вот это зверюга! — восхищенно присвистнул Гнашка, не зная, как подступиться к скользкому трофею. — На неделю хватит!

Мы с трудом выволокли сома подальше от воды. Гордость так и распирала нас: теперь-то мы точно не пропадем!

— Дети, смотрите, какого сома поймали! — позвал Костик.

Нюся и Дора подошли, с любопытством разглядывая огромную рыбу.

— Его тоже нельзя, — наконец произнесла Дора тихо, но твердо.

— Почему это? — удивилась Гнашка. — Рыба же, не рак!

— У него нет чешуи, — объяснила девочка, глядя на нас своими крупными, как маслины, глазами. — А рыбу без чешуи нам есть нельзя. Это некошерное.

Мы снова переглянулись. Вот оно что… Чешуи у сома действительно не было. Очередное правило из их непонятного мира, который в наших обстоятельствах выглядел странным, но спорить мы не стали, памятуя — это бесполезно. Значит, сом — тоже только для нас троих.

Тем временем мы с Гнатиком решили приготовить уху из той рыбы, которую наловили в морды — окуней, плотвы, подлещиков. Гнатик взялся за дело всерьез. Он бросил в ведро с водой самую мелкую рыбешку, почищенную, но не потрошеную. Когда она разварилась, он осторожно выловил ее и выбросил, а в кипящий мутноватый бульон опустил рыбу покрупнее. Добавил соль и цибулю. Через некоторое время по плавням поплыл густой, аппетитный запах настоящей ухи.

— Дора! — строго сказал я девочке. — Или вы сейчас едите уху, или я не знаю, чем вы будете харчеваться!

Дело уже к вечеру идет, а они кочевряжатся!

Пока все готовилось, мы уже снова успели проголодаться. Уха получилась наваристой и ароматной. На этот раз Нюся и Дора кушали с аппетитом — чешуйчатая рыба не запрещалась кашрутом.

После позднего обеда или раннего ужина, тут как посмотреть, снова пошел проверять морды. И тут нас ждал настоящий сюрприз! В двух ловушках рыбы набилось столько, что мы еле вытащили их на берег. Окуни, плотва, подлещики, даже пара маленьких линей — казалось, всякая речная мелочь решила посетить наши снасти.

— Ого! — присвистнул Гнашка. — Ход пошел, не иначе!

— Только сохранить надо, — практично заметил Костик. — Пропадет. Надо солить и вялить.

Хоть и умаялись за день, но пропасть улову жадность нам не позволила. Как я понял, для друзей наша вынужденная рыбалка, прятки от григорьевцев и некая «робинзонада» — это целое приключение. Что сказать — они еще дети, да и некий дух свободы охватил нас. Ну и то, что в нас нуждаются Дора с Нюсей тоже давило, а их кашрут — заставлял искать разные виды еды.

Снова закипела работа, и откуда только силы взялись? Мы выпотрошили весь улов, щедро пересыпали рыбу солью. Костик нашел в камышах старую веревку, мы натянули ее между двумя деревьями возле норы и развесили на ней связки подсоленной рыбы — хвостами вверх, чтобы стекала влага.

— Вот, будет вяленая рыба, — удовлетворенно сказал Костик, оглядывая наше рыбное богатство. — Продержимся теперь!

Гнашка тем временем решил снова попробовать счастье с большой рыбой. Он взял самую маленькую крупную плотвичку из улова, насадил ее на свой самодельный крючок и забросил снасть в омут под обрывом. Долго ждать не пришлось. Поплавок из камышинки резко ушел под воду, бечевка натянулась струной.

— Есть! Попалась! — заорал Гнашка, изо всех сил пытаясь удержать удочку. — Ого, здоровая какая! Помогите!

Действительно, в воде яростно била хвостом какая-то крупная рыбина. Мы с Костиком кинулись на помощь. И вскоре, скользя по глине, мы выволокли на берег приличных размеров щуку, злобно извивающуюся на воздухе.

— Вот это да! — восхищенно выдохнул Гнашка, коршуном бросаясь на свою добычу.

— Ее бы закоптить, — мечтательно сказал Костик. — Балык был бы знатный!

— А как? — спросил я.

Костик задумался, оглядываясь.

— Надо мне вырыть на обрыве норку, навроде печки. И дымом ее, дымом… Сырыми ветками топить. Мы с батькой на рыбалке так много раз делали!

Найти подходящий небольшой обрывчик не составило труда. Мы выкопали в нем небольшую нишу, сверху проделали отверстие для дыма. Получилось нечто вроде примитивной коптильни. Развели внутри небольшой огонёк, забросали его сырыми ольховыми ветками и травой. Вскоре из верхнего отверстия повалил густой белый дым. Щуку, выпотрошенную и слегка подсоленную, Гнатик подвесил внутри на палочке. Вход в «печку» прикрыли комьями глины.

— Ну, теперь подождём, — сказал Гнатик. — Может, и получится что.

— Да ты что! Обязательно получится! — обиделся Костик.

Вечерело. Мы сидели у входа в наш шалаш, ставший почти домом. Над головой, на веревках, покачивались связки вяленой рыбы. Неподалеку дымила наша импровизированная коптильня. Дети, согретые и накормленные, под присмотром Гнатика возились с удочками у воды. Я смотрел на приятелей, и странное чувство охватывало меня. Современные мне подростки умеют строить дома и готовить рыбу только в каком-нибудь «Майнкрафте», эти же крепко стоят на ногах. Кажется, закинь их с вертолета в тайгу — они не пропадут, выживут, отмашутся от волков, убегут от медведя и смогут выйти к людям. И откуда у них столько практических навыков? Может, от отцов, простых работящих русских мужиков; а может быть, сама жизнь в это суровое время научила их быть находчивым. Я же, инженер из будущего, пока мог предложить только свои идеи, которые неспособны воплотить в жизнь мои не слишком умелые руки. Ну ничего, научусь. Иначе в этом мире не выжить.

Окончательно стемнело. Костя и Игнат разошлись по домам, а мы с Нюсей и Дорой снова забрались в шалаш, укрылись дерюгой и остатками простыни. Снаружи доносились обычные звуки реки — шум ветра в ветвях вязов, крик цапли, уханье филина, ночной лягушачий концерт и отдаленные, неясные шумы со стороны города. Дети быстро уснули. Я лежу, прислушиваясь в темноте, тревожусь за будущее и пытаюсь представить какой-то план на завтра. Усталость и напряжение дня брали свое, и я сам не заметил, как начал проваливаться в сон, как вдруг…

Резкая боль и невозможность вздохнуть вырвали меня из дремы. Чья-то сильная, пропахшая махоркой и порохом ладонь намертво зажимала мне рот! Я попытался было дернуться, но рука неизвестного была будто бы выкована из железа. В темноте я различил неясный силуэт человека, склонившегося надо мной, и услышал его напряженный шепот прямо в ухо:

— Тихо, пацан! Не дергайся, а то хуже будет!

Глава 5

Я замер. Холодный, всепроникающий ужас сковал все тело. Жесткая, мозолистая ладонь давила на рот и нос, полностью перекрывая воздух. В слабом предутреннем свете, пробивавшемся сквозь висевшую на входе в шалаш дерюгу, блеснуло лезвие ножа.

Сон как рукой сняло. «Вот и допрыгался ты, „Лёня“, — мелькнула в сознании трусливая мысль. — Верно, кто-то из этих уродов-антисемитов выследил пацанов, когда они сюда таскали харч и шматьё. И неймется же им!»

— Тихо, пацан, — прошипел мужик мне прямо в ухо, низким и глухим голосом. — Без глупостей, понял? Дёрнешься — заколю, как порося!

Мозг лихорадочно заработал. Кричать? Бесполезно. Здесь, в плавнях, нас никто не слышит, кроме, может быть, его дружков. А если и услышат — кто поможет? Эти григорьевцы, которые сами убивают детей? Запуганные местные обыватели? Нет, кричать — дохлый номер, верная смерть для всех нас!

Я слабо кивнул. Его ладонь немного ослабила хватку, что заставило меня сделать судорожный, хриплый вздох. В ноздри ударил запах махорки и стреляного пороха — точь–в—точь такой же, как на СВО. Некоторые вещи не меняются…

Наконец, нападающий совсем убрал руку и сел рядом, так что я смог его видеть полностью. Нож, однако, он не убрал.

Я мельком посмотрел нападавшего. Одет он был не по-местному: темная, перетянутая солдатским ремнем потертая куртка, похожая на матросский бушлат, но без знаков различия; под ней — выцветшая гимнастерка. За ремень была небрежно заткнута ручная граната, сбоку угадывалась массивная кобура. Маузер? Головного убора не было, что необычно для местных. Лицо обветренное, с резкими чертами, покрытое темной густой щетиной. Глаза смотрели жестко, изучающее. Густые темные волосы спереди сбились в чуб.

Кто он? На бандита непохож — слишком собранный и совершенно трезвый. На григорьевца — тоже. И, удивительное дело, несмотря на то, что наш нежданный визитер был опасен, как сжатая пружина, удерживающая готовый вызвать выстрел курок, я не почувствовал к нему вражды.

Всё это промелькнуло у меня в голове в долю секунды. Незнакомец не дал долго себя разглядывать.

— Кто таков? — снова прошипел он, обдавая меня запахом дешевого табака. — Что вы тут делаете?

— Лёня я… Из Каменского. Спрятались мы… от погромов… — выдавил я, стараясь чтобы голос не дрожал. — Это дети бакалейщика Эрлиха. Их семью вчера убили.

Незнакомец хмыкнул, и я тут же почувствовал, как спало напряжение.

— Евреи, чтоле?

— Они — да. Я — нет!

— Помогаешь? Ну, это ты молодец! Их сейчас крепко притесняют! — похвалил тот, взглянув на меня с некоторым даже уважением.

— Ладно, вижу, не врешь, — добавил мужик чуть спокойнее, убирая нож за голенище сапога и, обернувшись, тихонько свистнул, задирая висевшую на входе в шалаш дерюгу. За его спиной, в проёме прохода я заметил движение. Там, пригнувшись, стоял еще один человек. В руках у него был карабин. А у кромки воды, едва различимая в предрассветных сумерках, темнела низенькая лодка-плоскодонка.

Так-так. Похоже, это разведчики. Только вот чьи — красные или белые? Судя по тому, что григорьевцы — их враги, а высадились они тайно, скорее всего — красные. В любом случае, врать мне не было смысла. Вряд ли их заинтересует подросток!

— Слушай сюда, Лёнька, — наконец, произнёс первый мужик, доверительно кладя тяжелую руку мне на плечо. — Мы — красные разведчики, из дивизии товарища Пархоменко. И нам нужна твоя помощь. Ты, я вижу, свой паренек, не барчук — из рабочих, а значит, нам с тобою по пути. Опять же, — он снова кивнул на детей, но уже без какой-либо угрозы, — евреев, сам знаешь, мы не трогаем. Наоборот. Когда город возьмем, поможем им родных найти, если остался кто. Но сначала надо его взять!

В этот момент Нюся, разбуженный нашим разговором, сел и, увидя страшного незнакомца, начал скулить. Разведчик резко обернулся к нему.

— Цыц! Сидеть тихо! — коротко рявкнул он.

Мальчик тут же замолчал, заткнув себе рот кулаком.

— Тише, не ори. Этот дядя — хороший! — попытался успокоить я малыша. — Так что нужно делать? — спросил я, старая казаться спокойной.

— Ты парень местный, должен тут все знать. Сбегай-ка в город, незаметно все рассмотри. Узнаешь: что на железнодорожной станции творится? Сколько там григорьевцев, нет ли пушек, где стоят пулеметы. Что в управе, кто там теперь главный? Завод работает или стоит, нет ли там бандюков этих, не оборудуют ли они там позиции. Где у них казармы, как дисциплина… Ну то есть пьяные они или нет? Кто у них главный, где сидит, как выглядит? Понял? Все, что увидишь, запомнишь и вернешься сюда. А мы с напарником тут пока посидим, за малышней приглядим. Как обернешься — так мы и уйдем. Идет?

Выбора у меня не было.

— Идет, — заметил я.

— То-то же. Ступай. Да смотри, без фокусов. Я тебя, парень, вижу насквозь. Обманешь — пеняй на себя. И про них не забудь, — он снова обращается к дрожащим детям.

— Если приведешь хвост, — вдруг произнёс второй красноармеец, тот что с карабином — мы за здорово живешь не сдадимся. Будет перестрелка. А там как карта ляжет — мальцы эти могут и под пулю подвернуться!

Сердце моё тревожно сжалось. Я понял условия сделки: конечно же, они не собирались убивать детей, но те стали своего рода заложниками. Ну что же, значит, надо мне быть внимательнее.

Не тратя времени зря, я сорвал с веревки пару недосушенных рыбин и, на ходу раздирая их зубами, почти побежал в сторону города.

Тропа петляла, то ныряя в заросли камыша, то взбираясь на заросшие вязами и дубами косогоры. Не прошел я и половины пути, как почти налетел на Костика и Гнатку. Друзья мои, крадучись, шли проведать нашу маленькую коммуну. Гнатка тащил краюху хлеба, у Костика с собою был какой-то мешок.

— Лёнька! Ты куда это чешешь⁈ — закричал Гнашка. — Нас чуть дома не оставили! Маманя меня за ведро чуть не убила, а батька Костькин велел по плавням не шастать, ремня обещал! Мы еле ноги унесли!

— А тебя, — подхватил Коська, — второй день с собаками ищут. Батяня твой к нам приходил, меня пытал: где ты да где ты. Насилу отбрехался.

— А ты чего один? — спохватился Гнатка, тревожно оглядываясь. — А малЫе где? Одних оставил?

Пришлось быстро, шепотом, рассказать им все: про разведчиков, про нож, про заложников, про задание.

— Вот же ******! — выругалась Гнашка. — Значит, штурмовать будут скоро, раз разведку прислали. Опять пальба пойдёт на всю Ивановскую!

— Ну, красные-то лучше, чем эти сволочи! — резонно заметил Коська. — Они буржуям по шапке дали, а то как раньше было: в Верхнюю колонию не ходи, рылом не вышел; начальство идет — шапку долой, кланяйся; кажное воскресенье — в церковь… Меня в школу-то взяли только после того как красные пришли!

— Ладно, хватит болтать, — прервал я готовый разгореться политический диспут. — Нам надо узнать, что там и как. Пошукать по Каменскому, разведать все, вынюхать. И, это… родным передайте, чтобы из дома не выходили сегодня. Тихо пусть сидят, и пока красные не вернутся, далеко пусть от погребов не отходят. Но только предупредите, чтобы молчали, григорьевцам ни слова! Поняли? А то и им, и нам… и детям… крышка.

— Та понял, дурних нема! — возмутился Костик. — Мой батька сам этих григорьевцев терпеть не может, говорит — бандиты хуже петлюр. Никто ничего не скажет. Все будет пучком!

— Тогда так, — быстро прикинул я, чувствуя, как возвращается взрослая привычка командовать и планировать. — Сейчас разделяемся. Гнатка, ты самый шустрый, дуй к управе и на базарную площадь, посмотри, что там делается. Где стоят пулеметы, где, может баррикады какие устроены, кто там командует, много ли штыков в отрядах. Ты, Коська, сгоняй на завод. Узнай, что там делается, есть ли григорьевцы. Заодно родителей предупредите. А я — на станцию. Встречаемся через час во—он у той старой сарайки на краю города. И осторожнее!

Приятели дружно кивнули и тут же растворились в утреннем тумане, стелившемся над землей. А я, стараясь держаться незаметно, огородами и переулками, начал пробираться к железнодорожной станции. Сердце стучало где-то в горле. Чем ближе я подходил, тем яснее слышались голоса, ржание лошадей, лязг расцепляемых вагонов. Пронзительно закричал паровозный гудок. Осторожно выглянув из-за угла последнего дома перед пристанционной зоной, я замер.

Станция жила своей лихорадочной, тревожной жизнью. На платформе стояло два эшелона — теплушки, несколько открытых платформ. На одной из них, бессмысленно уставившись в небо коротеньким тупым дулом, действительно была установлена пушка. Возле вагонов толпились люди вперемешку: григорьевцы в своих разномастных папахах и свитках, с винтовками и нагайками, какие-то мужики в рабочих кепках, женщины с узлами. Несколько рабочих в затрапезных поддевках грузили на платформы какие-то ящики и мешки, перекликаясь и поминутно матерясь. Меня удивили размеры вагонов: они, во-первых, были деревянные, а во-вторых, — намного меньше привычных нам длинных многоосных вагонов электричек и поездов дальнего следования. В сравнении с железнодорожным транспортом 21 века местные «теплушки» выглядели просто щелястыми деревянными игрушками.

Оглянувшись по сторонам, не привлек ли я чьё-то внимание, я принял самый независимый вид и пошел рядом с путями, делая вид, что что-то ищу.

Не успев сделать и нескольких шагов, я услышал пробивающиеся сквозь ругань грузчиков стоны, и несколько секунд спустя передо мною открылось страшное зрелище.

Здесь, на перроне и даже просто на земле рядом с ним, на грязных подстилках лежали раненые. Их было много, очень много — десятки, если не сотни. Вероятно, это были те григорьевцы, которых побили красные в предыдущих боях, пока приближались к Каменскому. Кругом стоял сильный запах крови, грязи и карболки. То и дело слышались вздохи, проклятия, ругань, временами — бредовые выкрики. Между ранеными ходили женщины с ведрами, несколько хмурых мужиков в заляпанных фартуках, видимо, выполнявших роль санитаров. Чуть дальше стояли еще живые и здоровые григорьевцы: расхристанные, в фуражках набекрень, они курили, громко о чем-то трепались, и все, как один, лузгали семечки. Похоже, занимались они этим уже не один час, потому что перрон и пути буквально были осыпаны патиной из подсолнечниковой шелухи. Заметно было, что бандиты бравировали друг перед другом, но на их лицах и в жестах сквозили отчаяние и тревога.

Стараясь не привлекать внимания, я осторожно проскользнул за угол штабеля из каких-то ящиков и окинул из-за него взглядом станционные постройки. Здание станции, из красного беленого кирпича, выглядело вполне капитальным. Окна были заложены мешками с песком, в проеме дверей я увидел характерный изгиб пулеметного щитка. Так, похоже на станции установлен «Максим». Других пушек, кроме гаубицы на платформе, не было видно. Но тут я заметил другое: в окнах большого здания напротив станции, по всем признакам — паровозного депо, отчетливо виднелись стволы пулеметов — один «Максим», судя по характерному ребристому кожуху, а второй, — более легкий, возможно, Льюис или Шош. И еще один пулемет силуэтом маячил на самом верху возвышающейся над станцией старой кирпичной водонапорной башни. Так-так; пожалуй что это — ключевая огневая точка: оттуда простреливается весь перрон и подходы к станции.

Решив, что увидел достаточно, я уже решил было уходить, как вдруг грозный голос пригвоздил меня к заплеванной щебенке перрона:

— Эй ты, шкет, ты пошто тут трешься?

Стараясь выглядеть максимально невинно и глупо, я обернулся. Ко мне быстрым шагом подходил невысокий красномордый тип с казацкими обвислыми усами, в папахе и грязно-сером френче с желто-сине-черным шевроном. За ним едва поспевал недотепистого вида григорьевец с длинной пехотной винтовкой на ремне.

— Ты хто такив? Шпигун, али шо?

Изо всех сил стараясь выглядеть беззаботным, припомнив весь свой немудреный лексикон слов на суржике, я отвечал:

— Та ни, дяденько, я тильки гильзы шукаю!

— Яки к бису хильзы? — багровея еще сильнее, заорал коротышка. — А ну, Григорчук, хватай шпигуна!

Да ёклмн! Ну чтож такое-то?

Спешно пошарив в карманах, я нащупал пару винтовочных гильз.

— Вот, це таки хильзы нашов! Мабуть, хранцузские чи шо…

На секунду грозный начальник заколебался, переводя мутные, с кровавыми прожилками глаза с гильз на мое лицо и обратно, затем решительно махнул рукой с нагайкой:

— Вяжи его, Григорчук, там хлопци разберуться шо це за птица! Вин може хильзы в карман заховав, штобы шпиговать тут безпечно!

Дело принимало скверный оборот. Попадать в кутузку в мои планы совсем не входило, тем более, что в случае нападения красных на город григорьевцы вполне могли расстрелять всех заключенных.

— Та я ж местный, с Нижней колонии! Батька мой на заводе робит! Пане атаман, пустите меня Христа Ради до хаты!

Но тип во френче был неумолим. Долговязый Григорчук отвечал «слушаюсь, пане сотник» и пихнул меня в бок прикладом, велев: «а ну заховай руки за спину»! Удар отозвался застарелой болью от давнишнего ушиба груди.

Приехали. Твою же мать…

— Лёнька! — вдруг раздался совсем рядом чей-то бас, и тяжелая рука легла мне на плечо. — Ты што тут, бисов сын, телепаешься?

Я обреченно обернулся. Новый персонаж был кряжист и невысок. Обветренное лицо, с глубокими морщинами, в которых навсегда въелась заводская антрацитная пыль, было мне совершенно незнакомо, но почему-то вызвало у меня некие смутные ассоциации. То ли я его уже видел, то ли что…

— Третий день дома тебя нет, мамка вся извелась, а ты тут прохлаждаешьси! Ремня давно не получал! Вот приду, поучу тебя, как родителей уважать! — наседал тем временем на меня суровый старик.

— А ты хто такив? — грозным тоном тут же спросил у нового персонажа пан сотник.

— Та я есть рабочий завода, Мазалев моя фамилия! — извиняющимся тоном отвечал ему крепкий старикан. — Приказом пана атамана Григорьева направлен на станцию под погрузку вагонов. А это наш хлопчик, родной, ни в чем не замешанный, тильки вот совсим от рук отбився!

И тут я понял, кого он мне напоминает. Форма носа, глаза, линия губ — все это напомнило местную мою маманю. Это, к гадалке не ходи, родной мой дед по матери!

Сотник сурово посмотрел на меня, потом на Мазалева, затем снова на меня. И, уж не знаю почему — то ли уловил действительно фамильное сходство, то ли не захотел, чтобы его подняли на смех за арест совершенно невиновного ни в чем малолетнего патрубка — но, вновь махнув нагайкой, раздраженно крикнул:

— Григорчук, гони этого в шею! А ты — обернулся он с Мазалеву — иди разгружай дальше, вантажные работы ищо не кончены!

На том инцидент был исчерпан. Солдат, поминутно сплевывая, подвел меня до окраины станции и напоследок зарядил в спину прикладом, выдав напутствие:

— Пийшов. И шоб духу твиего тут ни было!

Уговаривать меня не пришлось: с места в карьер я припустил в сторону условленного места встречи с друзьями, да так, что только пятки сверкали.

Едва успел я отдышаться, с трудом удерживаясь, чтобы не застонать от боли в грудине, как появился сначала Гнатик, а за ним и Коська.

— Ну што там? — набросился на них я.

— Та ничего! — небрежно скривившись, ответил Гнатик. — В управу сейчас мотор приезжал, паны какие-то вылезли и уехали. Пулеметов навроде бы немае. Солдат тут и там трошки есть, все или пьяные, или с похмела.

— А на заводе никого! — подтвердил Коська. — Батя сказав, в первый день к нему заявились, потребовали выдать кассу. Ну, он им сейф отворил, да и все. На другой день снова пришли, стали пытать, нет ли других средств. Батя побожился, что касса — вот она, одна. Есть еще профсоюзная, но ее красные с собой увезли. Ну и все, больше на заводе никто и не появлялся.

— Ладно, все понял. Ну, я побежал.

— А можно мы с тобой? — заискивающим тоном спросил вдруг Гнатик. — Дюже хочется на разведчиков подывитися!

— Ну пойдем, небось не застрелят! — решил я, и мы побежали в плавни.

К моему изумлению, шалаш оказался пуст.

— И где они? — разочарованно протянул Коська, явно начиная считать меня завзятым брехуном.

Но тут из ракитника донесся тихий свист, шелест сухих стеблей, и появился первый красноармеец в тужурке. За ним и второй разведчик с карабином осторожно вышел из кустов, ведя Дору и Нюсю за руки. Я понял — услышав наше приближение по шуму листвы, они решили на всякий случай схорониться в кустах. Лодки тоже нигде не было видно — ее тоже спрятали.

— Ну? Что видел? Говори быстро! — тут же набросились они на меня с расспросами.

Я торопливо пересказал все: про раненых, про эшелон, про пулеметы в депо и, главное, на водонапорной башне, про отсутствие другой артиллерии.

Мужик слушал внимательно, кивая и переглядываясь с красноармейцем с карабином.

— Водонапорка, значит… А где она точно стоит? Сможешь показать?

Он достал из просторной деревянной кобуры, из которой торчала рукоять маузера, многократно сложенную карту — двухверстовку, обернул ее противоположной стороной, послюнявил синий химический карандаш:

— Вот пути, — сказал он, проводя черту. — Где башня?

Я взял протянутый мне огрызок карандаша и, как мог, схематично нарисовал расположение станции, депо и башню сбоку чуть от дороги.

— Вот тут, наверху, — ткнул я пальцем в изображение башни.

— Понятно, — сказал разведчик, убирая рисунок в сапог. Он встал. — Молодец, хлопче. Помог Красной Армии!

— Что думаешь? — обернулся он к своему напарнику.

— А что тут думать? — усмехнулся тот. — У григорьевцев любимый ход — въехать в город эшелоном и прямо со станции все и захватить. И они, верно, ждут от нас точно того же. Потому на станции и пушка, и пулеметы, а в городе — особенно-то никого и нет.

— Ну а мы зайдем с другой стороны! — жестко усмехнулся первый. — Ладно, пора нам отчаливать обратно. Давай сюда ялик!

Подтащили лодку, спрятанную в кустах,. Гнатик и Коська удостоились возможности помочь разведчикам спустить ее на воду.

— Ты, — обернулся ко мне матрос, — как наши войдут, найди меня в управе. Моя фамилия — Полевой. Нам такие ребята нужны. Борьба за освобождение мира от власти капитала только лишь начинается! Но пока сидите тут тихо, дождитесь окончания боя. Скоро все кончится.

Они быстро вскочили в лодку, взялись за весла, и вскоре скрылись из глаз за пеленой камыша и рогоза.

Я перевел дух. Всё кончено? Но отдаленные звуки выстрелов недвусмысленно намекнули, что мы все еще были в опасности.

Не прошло и часа, как до нас донеслись звуки боя. Сначала — частая, захлебывающаяся винтовочная стрельба со стороны города. Потом к ней присоединились редкие, но мощные удары — кажется, заработала та самая пушка с платформы. Через несколько минут послышался характерный, ни с чем несравнимый треск — та-та-та-та! Заработали пулеметы, много пулеметов с разных сторон. Где-то совсем рядом, у реки, тоже завязалась перестрелка.

Нюся и Дора заплакали. Я обнял их, пытаясь успокоить, но и мое сердце бешено колотилось. Красные начали штурм. Прямо сейчас решалась судьба Каменского.

И наша судьба тоже.

Глава 6

Грохот боя нарастал. Даже здесь, в плавнях, ощущался его яростный накал. Частая трескотня винтовок сливалась с заливистыми очередями пулеметов, которые, казалось, остервенело били со всех сторон. Где-то в районе станции тяжело ухала 122-х миллиметровая гаубица григорьевцев, красные ей отвечали не так мощно, но часто — видимо, у них были трехдюймовки. Даже в плавнях шум боя поражал воображение — представляю, что творилось в городе! Нюся и Дора, дрожа от ужаса, забились в самый дальний угол шалаша, закрыв уши руками. Я сидел рядом, мысли лихорадочно метались. Как там дома? Где сейчас отец, мать, Вера, Яша? Успел ли отец вернуться с завода? Догадались ли они укрыться в погребе? А дед Мазалёв? Он-то наверняка был там, на станции, в самой гуще этого пекла, а я даже не мог предупредить его. Что с ним теперь сталось?

Вдруг в проеме шалаша показались взъерошенные головы моих приятелей. Они, видимо, проводили разведчиков и не стали возвращаться домой, возбужденно вслушиваясь в звуки боя.

— Лёнька, слышишь, как лупят⁈ — глаза Гнатки горели диким огнем. — Вот это пальба! Пошли подивимся! Хоть одним глазком!

— Ты с ума сошел⁈ — прошипел я. — Там стреляют! Пропадёшь ни за что, пристрелят, как куропатку! Опять же, этих, — я кивнул на тревожно вслушивавшихся в звуки боя еврейских детишек, — на кого нам оставить?

— Та ладно тебе! Мы ж осторожно! С бугра одним глазком глянем, и назад! — Костик, обычно более рассудительный, тоже поддался азарту. — Там же наши! Красные григорьевцев бьют!

— Нечего там смотреть! Как настоящий бой начнется — там головы не подымешь! — попытался воззвать я к их разуму, но тщетно.

— Ааа, боишься просто! — презрительно скривился Гнашка. — Слабо тебе с нами пойти! Ладно, пошли, Костька, без него!

И, не слушая моих возражений, они выскочили из шалашика и скрылись в шуршащих камышах, стремясь по тропинке в сторону города. Я остался один с перепуганными детьми, слушая грохот боя и проклиная мальчишеское безрассудство.

Бой продолжался еще, казалось, целую вечность. То затихая, то вспыхивая с новой силой в разных концах Каменского. Потом стрельба стала реже, глуше и, наконец, часа через два после бегства моих друзей, почти совсем стихла. Лишь изредка где-то вдалеке щелкал одиночный выстрел.

Тишина давила на уши после недавнего грохота. Я выждал минут десять, сердце колотилось от тревоги — что с Костиком и Гнаткой? Не попали под шальную пулю? Не выдержав неизвестности, я решился.

— Сидите тут тихо, как мышки! — приказал я Нюсе и Доре, указывая на остатки вяленой рыбы. — Погрызите пока тараньку. Я быстро, узнаю, что там, и вернусь. Никуда не выходить, никому не показываться! Поняли?

Дети испуганно кивнули. Я выбрался из норы и осторожно двинулся к городу.

На окраинах было подозрительно тихо, только сторожевые псы во дворах бесновались, срываясь с цепей, и злобно брехали на всех проходящих. Из-за занавесок в окнах домов тихонько выглядывали настороженные лица. Люди боялись выходить. Не доходя до нашего переулка, я все же не удержался и свернул к дому — узнать, все ли в порядке с родными.

Заскочил во двор — мать возилась у сарая, увидев меня, всплеснула руками, но тут же из хаты выскочил отец. Лицо его было перекошено от ярости.

— Ах ты, паршивец! Вернулся⁈ — Он схватил меня за ухо так, что в глазах потемнело, и потащил к дому, на ходу расстегивая поясной ремень. — Совести у тебя совсем нет! Мать вся извелась! Кругом пальба. А тебя нет! Ты где шлялся⁈

— Пусти! Больно! — я извернулся, пытаясь вырваться. — Ты же сам меня выгнал! Сказал — убирайся!

— Я сказал⁈ Да я тебе сейчас!

И отец замахнулся на меня кулаком.

Но я был проворнее: вырвавшись из его хватки, отскочил к калитке и бросился бежать прочь по улице, слыша за спиной его яростный крик:

— Можешь совсем не возвращаться, щенок!

Ухо горело огнём и стремительно распухало. Сердце бешено колотилось — от обиды, несправедливости и боли. Он выгнал меня, а теперь обвиняет… Куда мне идти? Где живут Костик и Гнатка, я толком не знал — наши пути обычно сходились где-то на улице. Решил идти к центру, к «проспекту», может, встречу их там.

Центральные улицы уже жили другой жизнью. То тут, то там встречались группы вооруженных людей в потертых гимнастерках и бушлатах, некоторые — с красными повязками на рукавах. Красноармейцы. Они деловито рассылали патрули по два-три человека. Патрули решительно заходили во дворы, стучали прикладами в двери, вытаскивали перепуганных жителей, допрашивали их. Впрочем, понять суть происходящего было несложно: наверняка они искали спрятавшихся григорьевцев. Ну то есть в Каменском сейчас происходило то, что через 100 лет назовут коротким и емким словом «зачистка».

В одном месте я стал свидетелем короткой, но яростной перестрелки. Патруль наткнулся на затаившегося за сараем григорьевца. Тот отчаянно отстреливался из нагана. Пули засвистели совсем рядом, одна чиркнула по стене буквально в шаге от меня, осыпав кирпичной крошкой. Я плашмя рухнул на землю, вжимаясь в пыль, пока все не стихло. Бандит, отстреляв барабан, сбежал; красноармейцы бросились за ним.

Стараясь держаться подальше от таких сцен, я направился к зданию городской управы, которое виднелось в конце проспекта. И тут, почти сразу нос к носу столкнулся с Гнаткой. Вид у него был потрепанный, лицо бледное, правая рука неестественно висела вдоль тела, поддерживаемая левой.

— Гнашка! Ты живой! А где Костик? Что с тобой?

— Лёнька! — он поморщился от боли. — Попали мы… Григорьевцы отступали, а мы на них нарвались у рынка… Хотели за нами укрыться… Я вырвался, а Костик… не знаю, он в другую сторону побежал… Мне руку вроде вывихнули, гады!

— Я же говорил — не лезьте! — не удержался я от нравоучений

— Та ну тебя! — зло огрызнулся Гнашка. — Зато я видел все! А не сидел в плавнях, как ты! Мне вон патруль красный сказал — иди к больнице, там раненым помогают. Пойду, может, руку вправят…

И он, хромая и морщась, побрел куда-то по дороге, оставив меня одного посреди улицы, полной победивших красноармейцев, битого стекла и других следов недавней бойни. На мой запоздалый вопрос, где же все-таки Костик, он лишь неопределенно махнул здоровой рукой куда-то в сторону железной дороги, мол, ищи сам.

Делать нечего. Я пошел в указанном направлении, внимательно оглядывая улицы. Следы недавнего боя были повсюду: разбитые окна, воронки от снарядов, брошенное оружие, а главное — тела убитых, которые еще не успели убрать.

Вскоре, несмотря на то и дело вспыхивающую на улицах пальбу, я все же добрался до станции. Хотелось узнать, что сталось с дедом Мазалёвым, да и вообще — здесь явно был центр недавнего боя.

* * *

Страшная картина открылась передо мною. Пути и площадка перед станцией были усеяны трупами вперемешку — григорьевцы, красноармейцы, имелось и несколько гражданских, попавших под раздачу. Из двух окон станции вырывался густой светлый дым, угол здания был поврежден снарядами. Водонапорная башня была пробита в нескольких местах, и потоки воды водопадом хлестали сквозь проломы в кирпиче. Воздух был тяжелым от запаха крови и пороховой гари. Санитары, теперь уже с красными повязками, споро убирали убитых, оттаскивали в сторону стонущих раненых, грузили их на подводы. На меня, мечущегося по перрону, шикнули несколько раз:

— А ну, малец, не мешайся под ногами! Брысь отсюда!

— У меня тут дед работал! Грузчиком! Не видели его? — попытался спросить я у одного из санитаров.

— Дед? — тот не глядя отмахнулся от меня как он назойливой мухи. — Всех потом отыщешь. Не до тебя сейчас! Иди отсюда, пока цел!

Поняв, что здесь я ничего не добьюсь, я отошел в сторону. Дед… Жив ли он? И где может быть этот Полевой? Он обещал помочь. Надо бы показаться ему на глаза, напомнить, что я выполнил их задание, рискуя собственной шкурой. Может быть, он сейчас в управе — там обычно устраивают свой центр власти победители?

И тут я увидел Костика. Он, поблескивая своими кругленькими очечками, крутился около красноармейцев, деловито стаскивавших с путей в общую кучу тела убитых григорьевцев. Увидев меня, он ничуть не смутился, а наоборот, приветливо махнул рукой:

— Лёнька! А я уж думал, где ты! Иди сюда, дело есть!

Я подошел. Зрелище было не из приятных, но после всего увиденного за последние дни я, кажется, уже начал привыкать к ужасам войны. Красноармейцы понесли очередную жертву боя, а мы с Коськой встали возле трупа молодого парня с пустыми, невидящими глазами, уставившимися в небо.

— Ух, и страху я натерпелся! — возбужденно затарабанил Костик, пока мы тащили свою ношу. — Как рванули мы с Гнаткой, так почти сразу на патруль ихний нарвались! Мы — в рассыпную! Я — в какой-то двор, там сараи, дрова… Забился под поленницу, сижу, не дышу! А они рядом ходят, шарят! Потом стрельба началась, пули над головой — вжик, вжик! Думал, все, конец! Ты прав был, Лёнька, зря мы полезли… Гнатку потом видел? Живой?

Я коротко рассказал про встречу с Игнатом и его ранение. Костик сочувственно покачал головой, но тут же снова загорелся:

— А я потом, как стрельба поутихла, вылез! Вижу — наши бегут! С красными звездами! Кричат: «Ура! Смерть бандитам!». Я им кричу: «Тут я! Свои!». Они сначала ружье наставили, а потом один говорит: «А ну, хлопец, помогай порядок наводить!». Вот, помогаю…

Я недоуменно осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, что Коська подразумевает под словами «наводить порядок»

— Слышь, Лёнь, — зашептал приятель, подмигивая и изображая на лице многозначительные гримасы, — тут ежели в карманах у убитых пошарить, можно всякого найти! Я вот портсигар подрезал. Серебряный! Вон того пойдём, обшмонаем! — и Коська кивнул на лежавшее в стороне тело.

Подойдя к нему, я обомлел: это был тот самый вислоусый «пан сотник». Только по этим усам я его и узнал: некогда красное как редис лицо его было теперь покрыто восковой бледностью, мутные глаза закатились. Папаха с желто-сине-черной ленточкой валялась в станционной пыли, обнажая плешивую голову.

— Ось куда ему влетело! — гордо указал Коська на пулевое отверстие в виске. — Красные тут их просто порубили в капусту. Подогнали по путям бронепоезд, а спереди подцепили теплушку, заваленную мешками с песком. Эти стали из гаубицы шмалять, да бестолку — не смогли пробить. И тут наши Верхнюю колонию взяли, да с косогора трехдюймовки спустили, и как пошли шмалять — григорьевские-то и ну тикать, кто куды! Вишь, станция по сю пору горит?

Тут только я осознал, сколь сильно помогли мои сведения наступавшей Красной армии.

— И где тот бронепоезд?

— Поихав дальше, громить врага. Им тут застаиваться некогда! Ладно, — продолжил Коська, — давай смотри шо у него в карманах. И сапоги можно стащить, покуда никто не видит.

Брезгуя залезать прямо в карманы, мы похлопали снаружи по бокам и груди «пана сотника». В одном нагрудном кармане оказалась жестяная фляжка.

— Тю! Горилка! — понюхав, сообщил Коська. — Ладно, заховай куда-нибудь себе, небось пригодится.

В другом нагрудном кармане обнаружится туго набитый портмоне.

— Так… Керенки… Советские карбованци… Ух ты, а это шо? — удивился Коська, извлекая из потайного отделения синие бумажки с надписью DIX FRANCS и портретом какой-то тетки в античном шлеме.

— Это франки. Французские деньги, — догадался я.

— Тю, небось, в Одессе у кого-то спер. Вот гад! — резюмировал Коська, деловито отправляя бумажник за пазуху. — Ладно, давай посмотрим шо у него в боковых карманАх!

— Ты сымай пока сапоги, а я гляну! — предложил было я.

— А што вдруг я сымать сапоги? Я те лакей, шоли?

— Ага, ты вон нагрудные сам смотрел, так мне бутылку жестяную, а лопатник с деньгОй себе заховал!

— Ну ты, Лёньк, обиделся, чи шо? Поделим деньги, не гомони!

— Ну так бы сразу. Сымай сапоги, а я карманы почищу!

Недовольный Костик стал пыхтеть с сапогами, а я взялся за брючные карманы сотника. И в первом же нащупался твердый угловатый предмет. Портсигар, что ли…

Но нет, это был не портсигар! Секунду спустя мои пальцы вытащили из кармана погибшего небольшой, но увесистый пистолет с характерным, будто бы сдвоенным стволом. Браунинг.

Я торопливо оглянулся по сторонам. Вроде бы меня никто не видел; приятель сопел над запыленным хромовым сапогом, с огромным трудом стаскивая его с ноги покойника.

Торопливо похлопав по другому карману (там сиротливо брякнула какая-то мелочь) я бросился помогать Коське. Совместными усилиями мы освободили его от совершенно лишнего покойнику имущества, как вдруг…

— Эй, вы! — вдруг раздался зычный крик красноармейца. — Куда сапоги волочете!

— Тикаем! — в ужасе заорал Коська, и мы что есть сил бросились по улице вверх. Сзади нас прогрохотал выстрел, но, видимо, красные бойцы палили вверх, надеясь тем самым остановить нас. Наивные… Мы неслись быстрее ветра; пистолет колотил мне по ноге, снова разболелась грудь.

Пробежав пару улиц, мы, задыхаясь, повалились в пыльные лопухи.

— Сапоги не бросил? — сурово спросил я.

— Та ни. Ты шо, им цены нет! Почти не ношены, хромовы, со скрыпом… А ты шо-нибудь в карманах нашел?

— Да не, — подумав, ответил я. Коська с подозрением посмотрел на меня, но ничего не сказал.

— Ну что, куда теперь?

— Мне бы того разведчика найти, который главный был. Он матрос, кажется. Полевым назвался. В управу надо идти, там штаб ихний теперь, наверняка.

— Ни, штаб у их прямо в поезде, что на путях стояв. А в управе буде Совет, да комендатура — как прежде было.

— Ну пойдём туда!

— С сапогами? Давай дойдём до нас, все заховаем да и пойдём налегке.

Дом Коськи оказался невдалеке. Он стоял на косогоре, выходя окнами прямо на станцию, укрытый кустами сирени и акации. Забежав в калитку, приятель скинул отягощавший наши руки и совести груз, и мы направились к зданию управы.

Чем ближе мы подходили, тем больше становилось народу. На площади перед двухэтажным зданием, с которого уже сорвали григорьевский флаг, собралась толпа — рабочие с завода, местные жители, женщины, дети. Все с тревогой и любопытством смотрели на крыльцо, где стояло несколько человек в кожаных куртках и военных френчах.

У одного из красноармейцев, стоявших в оцеплении, я спросил:

— Товарищ боец, а где тут товарища Полевого найти? Матрос он, кажется.

— Полевой? — переспросил тот. — Он в штабе, наверное. А ты кто такой будешь?

— Да мы… помогали тут…

Не успел я договорить, как раздался характерный звук низкооборотистого бензинового мотора, и на площадь перед управой выехал древний, раритетного вида автомобиль с открытым верхом. Выхлопная труба автомобиля изрыгала густые клубы сизого, издававшего странный запах дыма. Авто было буквально забито людьми: один из них, высокий, энергичный человек в добротной хромовой тужурке зато с залихватскими усами, встал и поднял руку, призывая к тишине. У красных, не имевших никаких знаков различия, трудно разобрать, кто есть кто, но почему-то я сразу понял, что этот — важная птица. Толпа замерла.

— Товарищ Пархоменко! Командир дивизии! — пронесся восторженный шепот.

— Товарищи! — зычно начал он, с ликующим видом взирая на собравшихся на площади людей. — Контрреволюционный мятеж атамана Григорьева, приведший к власти бандитов и погромщиков, подавлен Рабоче-Крестьянской Красной Армией! В городе Каменское восстановлена Советская власть! — по толпе пронесся одобрительный гул, хотя многие лица оставались настороженными. — Комендантом города и начальником гарнизона назначается товарищ Костенко! — выступавший, указав на сидевшего рядом с ним худощавого командира, выдержал паузу. — Но расслабляться некогда! Предательское выступление Григорьева проделало в нашей обороне заметную кровоточащую брешь, открыло белогвардейским бандам Деникина и иностранным интервентам путь на Украину! Они уже начали наступление с юга! Ваша задача — организовать оборону города, превратить Каменское в неприступную крепость! Все на борьбу с Деникиным! Да здравствует Советская власть! Да здравствует мировая революция!

— Ура-а-а! — недружно крикнула толпа.

Мотор взревел, автомобиль вновь окутался сизым дымом, и уехал, оставив товарища Костенко на площади.

— Товарищи! — воскликнул тот, вскарабкавшись на крыльцо управы. — Призываю вас сплотиться в борьбе за свои права! Сотни лет трудовой народ угнетался эксплуататорами разных мастей. И вот, революция смела этих паразитов. Но враг не сдается без боя! И поэтому нам, товарищи, предстоит крепить тыл, налаживать мирную жизнь в родном вашем Каменском, но при этом, товарищи — отдавать все нужное для фронта! Завтра выйдет декрет о трудовой мобилизации: всех, способных держать в руках лопату, отправим на рытье окопов. Победа будет за нами!

Последнее заявление толпа встретила безо всякого энтузиазма. Похоже, за истекшие годы все эти эскапады обывателям уже успели до смерти надоесть.

Митинг был закончен. Комендант Костенко и его окружение скрылись в здании управы, из окон которой уже успели вывесить красные флаги. Толпа начала расходиться, обсуждая новости. И тут я увидел его — того самого разведчика, Полевого. Он выходил из дверей управы, о чем-то разговаривая с другим военным.

Глава 7

— Товарищ Полевой! — окликнул я мужчину, протискиваясь сквозь расходившихся после митинга людей.

Он обернулся, нахмурился на секунду, узнавая меня, и на его обветренном, навсегда загорелом лице мелькнула тень улыбки.

— А, Лёнька! Живой, значит! Молодец, не струсил. Ну, рассказывай, как тут у вас? Мелюзгу еврейскую не обидели?

— Да нет, сидят в шалаше, ждут, — отрапортовал я. — Только друзья вот мои… Костик тут, — я обернулся на подошедшего приятеля, который с нескрываемым любопытством разглядывал матроса, — а Гнатка… его григорьевцы при отступлении зацепили, руку повредили. В больницу пошел, к санитарам.

Полевой сочувственно хмыкнул.

— Война, брат. Бывает… Ладно, пойдём со мной. Доложимся начальству, познакомлю тебя с товарищем Костенко, чтобы не вышло, что вы зря головами своими рисковали!

Он развернулся и потянул меня за рукав обратно, в здание управы. Костик, стараясь не отставать, семенил за нами, туда-сюда поводя любопытным конопатым носиком. Тут и правда, было на что посмотреть! Внутри царила суета: сновали туда-сюда люди с оружием, кто-то заносил внутрь ящики и кипы папок, из кабинетов доносились громкие голоса. Полевой уверенно провел нас по коридору и толкнул дверь одного из кабинетов.

За столом, заваленным какими-то картами и телефоном странного вида, сидел тот самый комендант Костенко, которого я только что видел на митинге. Он поднял на нас усталые глаза.

— Что еще, Николай?

— Товарищ Костенко! Да вот, разрешите представить, тот самый паренек, Лёня, что нам вчера так помог с разведкой на станции. Дюже поспособствовал нашему успеху! Ведь вся их оборона на станции основывалась на нескольких огневых точках. Особливо этот пулемет на башне — очень много крови бы нам попил! Ценнейшие сведения доставил нам товарищ Лёнька!

Костенко смерил меня быстрым, цепким взглядом. Встал, подошел и положил тяжелую руку мне на плечо.

— Так это ты, значит, Лёня из плавней? Слыхал, слыхал… Молодец! Наш человек, настоящий помощник Рабоче-Крестьянской Красной Армии! Смелый парень! Без тебя потерь было бы много больше.

Он добродушно хлопнул меня по спине.

— Вот такие хлопцы нам нужны! Молодые, красивые, пролетарского происхождения, преданные делу Революции! Подрастешь немного — в комсомол вступишь! Ух, какие дела делать будешь на благо Советской Республики!

От такой похвалы у меня даже щеки загорелись. Костик рядом смотрел на меня с восхищением и легкой завистью. Полевой усмехнулся в усы:

— Товарищ Костенко, а не стоит ли нам наградить героя?

— Стоит! А ну говори быстро, чего хошь?

— Наган наградной можно? — на автомате выдохнул я.

— Э, не! Молод еще. Сам себя и подстрелишь с того нагану, — осадил меня Полевой.

— Так, а чего там со штаниной-то у тебя? — вдруг спросил комендант.

— Да, в плавнях порвал, пока туда-сюда телепался! — пояснил я, не желая отнимать время рассказом о нашем неудачном визите в особняк инженера.

— А давай-ка ему выпишем мануфактуры! — дружески хлопнув Полевого по груди, предложил комендант. — А то что у нас хлопец будет в рванье ходить? Григорьевцы, — пояснил он мне, доверительно понижая голос, — в Одессе склады Антанты разграбили, да нагнали все в Екатеринослав. Уж там ткани разной — страсть! Так что мы теперь на мануфактуру бохатые, всю Первую Конную Армию приоденем, будет в чем Деникина встретить… Так, товарищ Полевой, садись-ка вон туда за стол, и пиши-ка распоряжение на интендантский склад, товарищу Вахрушеву!

Полевой присел, пододвинул к себе чернильницу-непроливашку, достал перо; недовольно осмотрел его носик, слегка нахмурился и взял другое: затем, подвергнув и его такому же пристальному изучению, со вздохом вернулся к первому перу и приготовился записывать.

— Подателю сего приказываю выдать… Как думаешь, в пять аршин оденут его?

— Давай уж лучше шесть, чтоб с запасом!

— Ну, пиши дальше:…выдать семь аршин костюмного габардина! Комендант города Каменское Костенко. Написал? Вон печать, и давай мне — подпишу.

Наконец священнодействие с бумагой было окончено. Полевой вверх-вниз помахал листочком, чтобы чернила быстрее подсохли, и вручил его мне.

— На, и лучше с получением не затягивай: сегодня все есть, а завтра Москва мож прикажет все в тыл выслать. Деникин наступает, всяко может случиться! И если будут на складе впаривать саржу, али сукно, не соглашайся, стой на своём: габардин, и точка!

Я взял листок, чувствуя его шершавость под пальцами. Отрез ткани! Это же связано с богатством сейчас!

— Спасибо, товарищ комендант!

Мы вышли в коридор.

— Ну вот, теперь ты у нас герой, — усмехнулся Полевой. — Я дальше с войсками пойду, а ты, ежели что — обращайся к товарищу Костенко.

— А про детей тех… помните? — решился напомнить я Полевому. — Эрлиха… Им бы родных найти!

— Помню, помню, — кивнул Полевой. — Не до них сейчас немного, но займемся. Мы их, конечно, не бросим, но и возиться некогда. Родителей надо искать.

— Та ни, их порубали! — авторитетным тоном вклинился в разговор Коська. — Я сам видал.

Матрос нахмурился.

— Может, кто из родни остался?

— Вот этого не знаем! — развел я руками

— Родню ихнюю разыщем, если живы. В крайнем случае, в Екатеринославе детдом есть.

От такого предположения сердце мое дрогнуло.

— Не хотелось бы их в детдом!

— Понятно, — помрачнел Полевой. — Ну, родственников найти — дело непростое. Сейчас знаешь, сколько их, беспризорных-то? Тут два пути. Либо в детдоме их определить, в Екатеринослав отправить. Либо… тут у вас община еврейская есть. Старший у них — некий товарищ Розенблат, кажется. Лавку держал где-то тут, на Торговой, номер дома не помню, но найдешь, спросишь. Попробуй с этим что-нибудь перетереть. Все-таки, дети ихнего роду-племени, может, пристроит как-нибудь сирот.

Он дружески хлопнул меня по плечу.

— Ладно, бывай, Лёнька. Дела. Я пока здесь. Если что — ищи меня тут или в штабе, он пока в вагоне на станции. Нам такие парни нужны. Ну и к Костенко обращайся, поможем, чем сможем. Советская власть своих не бросает!

И Полевой быстро зашагал по коридору, а мы с Костиком остались стоять, оглядываясь по сторонам.

— Отрез ткани… Здорово! — восхищенно прошептал Костик. — Вот мамка твоя обрадуется!

— Ага, — рассеянно заметил я. Мысли мои были уже далеко. Дети… Розенблат… Это все важно. Но прежде всего — дед. Что с ним? Жив ли после той мясорубки на станции? Искать его сейчас? Но где? Да и по правде, возиться со мной никому некогда. А еще…

Руки сами потянулись к карману, где лежал тяжелый, угловатый предмет. Браунинг. Трофей, добытый у окочурившегося сотника. Несмотря на скромные размеры, он здорово оттягивал карман и, пожалуй, мог быть замечен и конфискован каким-нибудь бдительным патрулем. И Костенко не поможет — он явно против того, чтобы по его городу расхаживали вооруженные двенадцатилетние подростки. К тому же, не терпелось его осмотреть, почистить, привести в порядок.

— Пошли к тебе, Костик, — подумав, произнёс я.

— Пошли! — охотно согласился Костик. — Заодно хабар поделим по-честному! И сапоги примерим!

Мы быстро дошли до его дома на косогоре. Убедившись, что Коськиных родителей нет дома (отец, видимо, еще не вернулся с завода), мы пробрались в сарайчик, где были свалены наши трофеи — хромовые сапоги, пустая фляжка и тугой бумажник. Пистолет я так и держал в кармане. Незачем Коське про него знать. Мал еще.

— Так, деньги давай сюда, — сказал я деловито, забирая у Костика бумажник. Отсчитал несколько купюр — керенок и карбованцев, протянул ему, остальное, включая экзотические франки, забрал себе. — Сделаем так: это мне, сапоги тебе, раз уж ты их снимал. Фляжка мне пригодится. Идет?

Костик засопел был, явно в стороне от раздела несправедливым, но, видимо, вспомнив о пистолете, который видел у меня мельком, спорить не стал.

— Идет, — буркнул он, торопливо пряча свою долю и примеряя сапоги. — Эх, сапоги дюже велики… Ну да ладно, нехай буде на вырост!

— Хорошо. Теперь дуй к этому Розенблатту, или как там его, расскажи про этих Эрлихов. А я, Костик, пошел. Мне бы деда Мазалёва найти.

— Ага, бывай!

Костик убежал, а я побрёл было снова в сторону станции.

Станцию было не узнать. Трупы были убраны, пожары потушены, и сюда уже подходили эшелон за эшелоном, полные войск. Из теплушек прыгали бойцы, смеялись, умывались. Слышались разговоры о политике, о железнодорожных порядках, о григорьевцах, о боге, но больше всего — о продовольствии.

Красноармейцы разводили между путями костры, варили в котелках похлебку. Где-то в вагонах слышалась музыка: растягивалась гармошка, дребезжала балалайка, распевались частушки. Тут и там бегали дежурные с котелками и чайниками. Запахло кашей. Кто-то кого-то звал, кто-то кого-то ругал. Потом явилось начальство, все выстроились вдоль эшелона в два ряда, и началась перекличка.

В строю стало особенно заметно, что бойцы плохо и по-разному обмундированы. В рядах виднелись буденовки, серые солдатские шапки, кавалерийские фуражки, матросские бескозырки, казацкие кубанки. На ногах у одних были сапоги, у других — ботинки, валенки, калоши, буржуйские штиблеты, а кто и вовсе стоял босиком. Здесь были солдаты, матросы, рабочие, крестьяне. Старые и молодые, пожилые и совсем мальчики.

Деда я нашел возле депо: оказалось, все это время он с другими рабочими тушил случившиеся из-за боя возгорания. Дед выглядел усталым и взмокшим, руки испачканы сажей. Его красные, слезящиеся от дыма глаза уставились на меня с выражением «да сколько уже можно-то?»

— Лёнька! Вернись ты уже домой, Христом Богом прошу! Что ты все по плавням ошиваешьси? Мать мучается, отец извелся…

— А что он дерется?

— А ты думал? Не слушаешься его, что он будет делать? По головке погладит? Неет! Так што бросай свою шкоду и вертайся в хату!

— Детей еврейских пристрою и вернусь! — пообещал я.

Поскольку с дедом все оказалось благополучно, я устало побрёл в плавни — проведать детей. День выдался заполошный и жаркий, в голове мутилось от голода и особенно — жажды. Дорогой наткнулся на чугунную водораздаточную колонку, нажал рычаг и… ничего. Тонюсенькая струйка воды сиротливо вытекла из крана и тотчас же иссякла. Чёрт, да ведь водокачку-то разбили! Сам же постарался! Разруха, мать ее за ногу… Ладно, из Днепра напьюсь.

Но не успел я пройти и половины пути, как наткнулся на сияющего Коську, ведущего за собой детей Эрлихов.

— Слухай сюды! — накинулся он на меня. — Розенблатт этот сказал, что Эрлихов порешили всех. Зато я узнал — Гинзбурги живы! Ну, которые ювелиркой торговали. Они у соседей сховались, григорьевцы лавку разграбили, а самих их не нашли. Говорят, они по улицам тут ходили, расспрашивали, кто из своих уцелел. Розенблатт за ними пошел, а мне сказал детей к нему привести. Они как вроде дальние родичи этого Эрлиха были, по какой-то там линии… Короче, пойдём с нами!

Розенблатт жил в Новых планах — самом лучшем квартале Каменского, почти рядом с особняком инженера Колодзейского. И уже на улице мы увидели группу хорошо одетых людей, что-то экспрессивно между собой обсуждавших

— Эвона! — присвистнул Коська — Вон, кажется, это они и есть!

— Тётя Розалия! — вдруг радостно закричала Дора.

Люди повернулись в нашу сторону, от группы отделилась пара. Это были мужчина средних лет, с аккуратной бородкой и в пенсне, невысокая, полная женщина в темном платье и шляпке. Лица у обоих были бледные, измученные, но держались они с достоинством. Завидя Дору и Наума, мужчина облегченно развел руками, женщина же бросилась нам навстречу.

— Пойдем! — сказал я и, взяв детей за руки, пошел навстречу этой паре.

Подбежав, женщина ахнула и прижала руки к груди. Глаза ее наполнились слезами.

— Неужели?.. Дети Якова Эрлиха? Дорочка? Нюсенька? Азохен вэй!.. Деточки… Живы! Что осталось? Где же вы прятались?.. — она осеклась, увидев выражение моего лица и слез, покатившихся по щекам Доры. — Ох, горе-то какое…

Мадам Гинзбург опустилась на колени прямо на грязную щебенку дороги, не обращая внимания на снующих мимо людей, плача, протянула руки к детям.

— Идите ко мне, мои птенчики… Идите, родные… Не бойтесь… Мы вас не оставим… Мы теперь ваша семья…

Дора на мгновение замерла, потом с тихим всхлипом бросилась в объятия женщины. Нюся, видя сестру, делал по ее образцу. Мадам Гинзбург обнимала их, гладила по растрепанным волосам, что-то ласково шептала им на идише, перемежая слова с рыданиями. Ее муж стоял рядом, сняв пенсии и вытирая глаза платком. Даже суровые красноармейцы, проходившие мимо, покачали головами, глядя на эту сцену.

— Спасибо тебе, мальчик, — сказал мне господин Гинзбург дрогнувшим голосом, когда первые эмоции немного улеглись. — Это очень правильный поступок! Мы этого никогда не забудем. Как тебя зовут?

— Леонид! — произнёс я, только сейчас вспомнив, что до сих пор не знаю собственной фамилии.

— Мы найдем способ тебя отблагодарить, Леонид, как только немного устроимся… Пойдемте, дети, пойдемте домой… У нас теперь будет дом…

Он взял под руку плачущую жену, которая вела за руки Дору и Нюсю. Дети обернулись, на повороте Дора посмотрела на меня тёмными, влажными глазами, и в ее взгляде была не детская благодарность. Я молчал им вслед. Странное чувство опустошения и облегчения одновременно охватило меня. Хоть одним геморроем меньше!

Расставшись с Коськой, я побрел было в плавни, но затем передумал и свернул к дому. Вечерело, да и надо было хотя бы сообщить матери новости про деда, что с ним все в порядке. Страшно было идти, помня утренний отцовский гнев и горящее ухо, но — надо.

Юркнув в знакомую калитку, я не сразу пошел в дом. Прокравшись на зады, к сараю, уселся на старую колоду, об которую, видимо, кололи дрова, и достал, наконец, пистолет. ФН Браунинг М1900. Классика начала века. Небольшой, плоский, удобный для скрытого ношения. Я оттянул затвор — в патроннике пусто. Вытащил магазин — семь патронов калибра 7,65 мм. Негусто, но лучше, чем ничего. Пистолет здорово пошарканный, со стёршимся местами воронением, но вроде бы исправный.

Я несколько раз взвел и спустил курок — нахолостую все работало как надо. Должно быть, исправен. Конечно, нужно его почистить. Где взять масло? И ветошь? Ладно, разберемся. Главное — он есть. И он работает.

Ещё со времен срочной службы в танковых войсках я помнил простую истину: оружие любит уход. И здесь, в девятнадцатом году, этот ствол может быть куда нужнее, чем все мои знания инженера из будущего. Потому что без самозащиты хрен куда эти знания донесешь!

Оглянувшись, я нашел пару кусков бересты, отвалившейся от поленьев, аккуратно завернул в нее браунинг и спрятал под стропилом камышовой крыши. И не видать его, и всегда под рукою.

Дома меня встретила встревоженная мать. Отца не видно, видимо еще не вернулся с завода — смена затянулась после всех событий. Мать всплеснула руками, увидев меня, но ругаться не стала, только обняла, оглядывая голову до ног.

— Лёня, сынок! Живой! Слава тебе, Господи! Где ж ты был? Отец весь на нервах… А ты… глянь на себя! Отец, иди сюда! Лёнька вернулся!

В этот момент скрипнула дверь, и на пороге комнаты появился отец. Его мрачное, усталое, серое от въехавшей заводской пыли лицо. Он молча вошел в комнату, бросил кепку на лавку. Увидел меня. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Явился наконец-то, — глухо проронил он, даже не глядя в мою сторону.

Я замер, ожидая продолжения утренней бури, но отец плюхнулся на стул, уронив голову на руки.

— Все, Наташа… Мобилизация, говорят, будет. Завтра на окопы погонят. Всех мужиков, кто не в военном производстве. А таких, считай, ползавода. Опять война… Конца ей не видно.

Мать закрыла ладонью рот, будто подавилась собственным криком, и рухнула на лавку, в ужасе переводя взгляд с меня на мужа и обратно. Нетрудно было догадаться о чем эта женщина думала в тот момент. Любая из многочисленных властей, что видело за последние годы Каменское, могла бы забрать любого из мужчин ее семьи и отправить куда угодно для чего угодно — на убой, на край света, или наоборот, убивать других — и сделать с этим ничегошеньки нельзя. И останется она одна, с малолетними детьми на руках.

Отец, с минуту посидев на лавке, вдруг поднялся и строго посмотрел на меня.

— Пойдём-ка Лёнька. Потолкуем!

Мы вышли в сад. Смеркалось. В безветренном вечернем воздухе вилась мошкара, над акациями, деловито жужжа, тяжело пролетали майские жуки — «хрущи», как зовут их в этих краях.

Отец, неторопливо скрутив самокрутку, на секунду зашел обратно в хату — закурить от керосиновой лампы — и вернулся ко мне.

— Слухай сюда, сын. Ты нынче меня ослушался. Ну, то такое. Я зла не держу. Ты растешь, начинаешь из-под родительской власти выходить. Это неизбежно, я по себе знаю. Мал ты конечно еще, ну да видно, так вышло. Я не о том хотел говорить. Смотри сюда!

Отец нахмурился, оглянувшись на пламенеющее закатом окно хаты.

— Не сегодня-завтра меня увезут окопы копать. Комиссары говорят, ненадолго, ну да кто их знает. А то, как у нас любят — «дадут солдату с штыком лопату» — и вперед, за Мировую Революцию! Правду люди говорят: паны дерутся, а у холопов чубы трещат…

— Может еще обойдётся! — оптимистично сказал я, но отец только отмахнулся.

— Слушай, Лёнька, — непривычно серьёзно произнёс он — Время сейчас лихое. Всякое может произойти! Так вот: если со мной что случится — ты остаешься за старшего. Мать береги, сестру, брата…. Время тяжелое, но ты парень уже большой, и голова на плечах есть!

Он помолчал, затягиваясь.

— И вот еще что… В политику эту не лезь. Слышишь? Ни за красных, ни за белых, ни за зеленых… Все они в одном мире мазаны. Сегодня пришли одни — грабят, завтра другие — убивают. А страдает простой народ. Держись от них подальше. Учись. Может, человек станешь, инженером на заводе, если, конечно, его совсем не разорят. Это дело — производить что-то, руками работать, головой думать. А в это дерьмо не лезь, это опасно. Пропадешь ни за грош. Понял меня?

Я молчал. Его слова, особенно о политике, были созвучны моей душе. Но только вот, как говорят в 21 веке — «даже если вы не интересуетесь политикой, политика непременно заинтересуется вами». Как же в нее не лезть, если именно ею и определяется всё будущее человечества?

Но отцу я ответил плавно и обтекаемо:

— Понял, бать. Береги себя там.

Глава 8

Увы, сведения Ильи Яковлевича оказались верные. Уже утром следующего дня на всех круглых массивных тумбах, специально предназначенных для наклейки объявлений, и просто на стенах домов висели торопливо наклеенные свежие листы бумаги с характерным заголовком: «ДЕКРЕТ О ТРУДОВОЙ МОБИЛИЗАЦИИ»

Далее шел текст, из которого следует, что «в связи с необходимостью обеспечить защиту молодой Советской республики от контрреволюционной банды Деникина и угрозой вражеского наступления» все трудоспособное мужское население города Каменское в возрасте от 18 до 45 лет требует немедленной мобилизации на фортификационные работы по стратегическому важному пункту — станции Синельниково. Явка обязательна. Отклонение карается законами военного времени. Для скорейшей организации работ первыми мобилизуются граждане, фамилии начинаются с букв от А до З…'

Родителей предупредил кто-то из соседей, еще когда я спал. Отец сидел за столом, мрачнее тучи. Мать тихо плакала у печки.

— Все-таки дождались… — глухо сказал отец, когда я вошел. — Сначала григорьевцы грабили, теперь эти на окопы гонят…

— Илюша, может, обойдется? Написано же — на работе, а не на войне, — с надеждой произнесла мать.

— На работе… — горько усмехнулся отец. — Знаем мы эти работы!

Я вспомнил его опасения, что трудовая мобилизация вскоре плавно перетечет в военную, и ничего не сказал.

Пришлось спешно собираться. Мать подготовила отцу котомку: половину каравая хлеба, несколько луковиц, кусок сала, смену белья, кружку и ложку. Отец сидел у окна, курил самокрутку за самокруткой и смотрел куда-то вдаль.

Затем пошли провожать отца на станцию. Там уже собралась большая толпа мобилизованных и их семей. Стоял плач, причитания, растерянные мужские голоса. Подали состав из уже знакомых мне теплушек. Мужчины грузились в вагоны. Отец обнял мать, потом меня, Веру, Яшу.

— Ну, бывай… Бог даст, свидимся.

Он влез в вагон, помахал нам рукой с подножки. Паровоз загудел, окутавшись паром, поезд дернулся, лязгнул буферами и медленно пополз на восток, увозя отца и сотни других каменских мужиков в неизвестность, на рытье окопов под Синельниково. Мать закрыла лицо руками, прислонившись к обшарпанной стенке депо. Плечи ее мелко содрогались.

Вернулись домой грустные и опустошенные. Отъезд отца оставил в доме гнетущую пустоту и тишину, нарушаемую лишь материнскими вздохами да тиканьем старых ходиков. За окном Каменское, под присмотром красноармейских патрулей, пыталось стряхнуть с себя следы недавних боевых действий и погромов. На обратном пути мы узнали, что новая власть запретила рыночную торговлю, введя продовольственные пайки и продразверстку, установила комендантский час, и объявила о возобновлении занятий в учебных заведениях. Последняя новость, сколь бы неуместной она ни казалась на фоне общей разрухи и бардака, немного успокоила мать: в возвращении к прежней рутине она увидела проблески восстановления твёрдого порядка.

Остаток дня после проводов отца выдался хлопотным в прямом смысле этого слова. В Каменском стояла майская жара. Мать, выйдя во двор с пустым ведром к уличной водоразборной колонке, вернулась ни с чем.

— Лёня, беда! Воды нет! — сообщила она тревожно. — Колонка не работает. Видать, на станции ту водокачку так разворотили вчерашним боем, что теперь по городу воды не видать.

Я выглянул на улицу. У колонки уже толпились соседки с ведрами, качали ржавый рычаг, но из крана не упало ни капли. Гудели, охали, ругали то григорьевцев, то красных, то войну, мешая русские слова с польскими.

— Лёнь, надо воды натаскать в бочки! — тревожно продолжала мать — Надо и сад, и огород поливать, — продолжала она, глядя на грядки, где уже пробивалась первая зелень лука и укропа. — Земля совсем сухая после жары и ветров. Все пропадет, если не полить. Да и нам самим — ни умыться, ни попить толком…

Делать нечего. Вода была нужна, тут вопросов нет.

— А откуда брать?

— У Коваленок во дворе колодец есть, пойди, попроси у них. Ну а нет — так придется к Днепру ходить!

Ее слова оказались пророческими. Я сунулся во дворе к соседям Коваленкам, где действительно виднелся старый колодезный журавль. Но калитка была наглухо заперта, а из-за забора случился злобный лай их цепного пса. Никто даже не смотрит. Попробовал зайти к Петровым, у которого, как видно было из-за тына, тоже имелся колодец. Дверь приоткрылась на щелочку, выглянула хмурая хозяйка.

— Воды? — переспросила она на мою просьбу. — Да у нас для себя-то еле-еле на донышке! Ишь, чего удумал! Иди к реке, там ее много! — и дверь захлопнулась перед моим носом.

Вот тебе и соседская взаимовыручка… В трудные времена каждый выживает как может, и лишь немногие готовы помочь. Оставался один путь — к Днепру.

Взяв два старых, щербатых оцинкованных ведра, я поплелся по пыльной улице вниз, к реке. Спускаться вниз по Банному спуску было еще ничего, но я уже представлял, как потащусь обратно, вверх по склону, с полными ведрами.

Днепр встретил меня ярким, мутноватым разливом. Вода после недавних боев и прошедших дождей была желтоватой, принесла какой-то мусор, но другой не было. Я зачерпнул полные ведра, стараясь не слишком мутить со дна. И поднялся с резким шагом наверх.

Для моих не окрепших еще рук обычные ведра казались неимоверно тяжелы. Ручки резали ладони, вода расплескивалась, покрывая пятнами рваные штаны. Коромысла у нас не было, ведь уличная колонка всегда спасала нас, и мне приходилось то и дело останавливаться, дабы перевести дух. Спина ныла, руки гудели. Вот тебе и инженер БПЛА, подумал я с горькой иронией: нет бы, построить на коленке «Раптора» или хотя бы Катюшу — вместо этого таскаю воду из реки, как последний батрак. А ведь каких-то полвека пройдет — и люди будут летать в космос, вода течь из крана в каждой квартире, и никто даже не задумается, какой это дар — простая чистая вода, получаемая без проблем, одним поворотом вентиля!

Ходка за ходкой. Вниз — налегке, вверх — сгибаясь под тяжестью ведра. Пот заливает глаза, пыль скрипит на зубах. Другие обыватели Нижней Колонии Каменского тоже тянулись к реке с ведрами и баклажками — старики, женщины, такие же подростки, как я. Молчаливые, терпеливые русские люди. Все на спине, все на себе.

Я наполнил одну бочку и половину второй, как вдруг из калитки одного из домов, который стоял чуть подаль от главной дороги, послышался звонкий девичий голос:

— Эй, мальчик! Постой!

Я встал, с облегчением поставив наземь полные ведра и переводя дух. У калитки стояла девочка моих лет, удивительно чистенькая и опрятная на фоне общей разрухи — в светлом платье, аккуратно заплетенными светлыми косами, перевязанными ленточками. Большие голубые глаза смотрели на меня с сочувствием и любопытством. Она была по-настоящему красивой, какой-то светлой и как будто неземной. Легкие светлые волосы, выбивавшиеся из прически, в солнечном свете создавали ей легкий золотой ореол.

— Ты ж чего так мучаешься? — улыбнулась она. — Из Днепра воду далеко ведь носить. У нас во дворе колодец хороший, вода чистая. Иди сюда, набирай у нас, сколько нужно! Мама разрешила.

Я опешил от такой неожиданной доброты после соседских отказов.

— Спасибо… — пробормотал я, с благодарностью глядя на девочку. — А то сил уже нет…

— Давай-давай, не стесняйся! — она распахнула калитку шире. — Меня Лидой зовут. А ты кто?

— Леонид. Можно Лёня. Я сейчас полные ведра отнесу и вернусь!

Вскоре я вступил на Лидин двор. Здесь было чисто и ухоженно, росли цветы, прямо посередине стоял крепкий сруб колодца с новым воротом и цепью. Я поставил свои ведра и взялся за ручку ворота. Цепь со скрипом поползла вверх, и вскоре на поверхности оказалась полное ведро холодной, прозрачной воды. Совсем не то, что мутная жижа из Днепра.

Пока я наполнял второе ведро, Лида подошла ближе, ее глаза блестели от любопытства.

— Лёня, правда говорят, что вы там в плавнях с дружками целую банду григорьевцев прогнали? Что у вас и друзья были, и вы прямо как солдаты отстреливались?

Я уронил челюсть и чуть не уронил на ногу ведро. Вот-те-на! Значит, Гнатка или Костик, а вернее всего — оба сразу, уже успели распустить хвост и превратить наши скромные приключения по выживанию в героический эпос.

— И еще говорят, — продолжала Лида, понизив голос до заговорщического шепота, — что вы там сома поймали огромного, вот такого! — она широко развела руки. — Прямо руками из воды вытащили! И что клад нашли старинный, с золотом! Правда?

Я смотрел на ее раскрасневшееся от возбуждения лицо и с трудом сдерживал улыбку. Ну, фантазеры! Сом был, конечно, но не такой уж гигантский, и поймали мы его на донку. А про клад… если бы! Хотя, если подумать, тугой лопатник мёртвого сотника с некоторой натяжкой можно было бы считать кладом. Но о таком рассказывать уж точно не хотелось.

— Ну… — я с сомнением пожал плечами, продолжая вращать ворот. — Знаешь, как бывает… Мальчишки любят присочинить. Было всякое, конечно. Да, мы прятались там. А сом… да, был сом. Но не такой уж и большой. И никакого клада мы не находили, конечно!

Лида выглядела немного разочарованной, но любопытство ее не угасло.

— А правда, что ты тех еврейских деток спасал? Один, сам? Говорят, ты их прямо из огня вынес!

Тут уж я не выдержал и усмехнулся.

— Да не было там огня. Просто помогли им спрятаться. И не один я был, а с друзьями.

— Все равно ты смелый! — убежденно заявила Лида. — У нас тут все про вас говорят!

— Лучше бы помолчали! — искренне ответил я.

— И скромный! — Лида тотчас интерпретировала в мою пользу это высказывание.

Я наполнил ведро чистой колодезной водой. Они все еще были тяжелыми, но уже не такими неподъемными, как с днепровской мутью. И главное — не нужно было снова карабкаться по всему спуску.

— Спасибо тебе большое, Лида, — искренне сказал я. — Выручила меня здорово! А то на полив я днепровской воды натаскал, а вот самим, чтобы пить — никак, хоть шаром покати!

— Да не за что! — она снова улыбнулась своей светлой улыбкой. — Приходи еще, если вода понадобится. Мы всегда поделимся!

Я подхватил ведро и отправился к дому. Подниматься осталось совсем немного. Усталость почти прошла, сменившись какой-то лёгкой растерянностью и удивлением. Значит, мы уже герои местных слухов… Интересно, что еще про нас насочиняют? И как это отразится на моей только начинающейся «карьере»?

Вернувшись домой, я не стал выливать колодезную воду в бочку, а отнес в хату матери. Она обрадовалась чистой воде и быстрому возвращению.

— Вот видишь, сынок, есть и добрые люди на свете! Ну давай, садись обедать, и будем собирать тебя в гимназию. Завтра уже уроки!

После обеда она достала из сундука мою гимназическую форму. Зрелище оказалось удручающим.

— Ох, сынок, даже не знаю… — произнесла она, прикладывая куртку к моим плечам. Рукава едва доставали до локтя, швы на плечах грозили разойтись. — Совсем мала стала. Вымахал ты, как на дрожжах за последнее время. А штаны-то… — Ее взгляд упал на безобразную дыру на конце брючины, заработанную в стычке со сторожем на вилле инженера Колодзейского. — Как в таком в люди идти? Засмеют ведь. И латать бесполезно, тут куска целого нет. А форму эту еще Яше донашивать… Где ж новую взять? Денег нет, да и не сыскать сейчас ничего путного, кругом одна разруха да пустые лавки…

Мать поникла, ее плечи опустились под почти физической тяжестью чувства безысходности нашего положения. Да уж, идти в гимназию в таком виде — значит стать посмешищем. Но другой подходящей одежды просто не было.

И тут меня словно током ударило! Записка! Наградной лист! Тот самый клочок бумаги, выданный комендантом Костенко. Он ведь не просто так дал его, а по представлению Полевого, за реальную помощь перед штурмом. И товарищ Костенко сам же мне похвастался, что взял богатые трофеи, в том числе и «импортную мануфактуру»!

— Мама! Погоди! — возбужденно воскликнул я, вскакивая. — У меня же бумага есть! Наградили меня! Ткань надо получить!

И я торопливо вытащил из внутреннего кармана заветный листок.

— Вот! Смотри! Наградной лист! Выдать отрез мануфактуры. Семь аршин!

Мать недоверчиво взяла бумажку, вчиталась.

— Отрез… Ещё и так много… Лёня! Так это ж… Беги! Беги скорее, сынок! Пока там все не растащили и не передумали!

Не заставив себя долго упрашивать, я бросился за порог. Снова в комендатуру. Первый попавшийся мне писарь в нарукавниках, всяко повертев бумагу, поправил очки на носу и посоветовал:

— Слышь, пострел, ты перво-наперво поставь печать в хозсекторе, а потом чеши на склады у станции, к товарищу Вахрушеву.

Не откладывая дела, я нашел сначала кабинет с надписью мелом на двери: «Хозсектор». Тут мою бумагу долго изучали всем отделом, недвусмысленно выражая сомнение в ее подлинности.

— Не верите — спросите у товарища Костенко, или у товарища Полевого! — в сердцах бросил я.

— Полевой убыл на фронт, а Костенко сейчас в Синельниково, организует фортификацию, — ответили мне.

— И что, не поставите печать?

Совслужащие один за другим пожимали плечами.

— Бумага подозрительная. Это почерк не Костенко! — объяснил один из них.

— Да говорю, писал ее Полевой. А Костенко — диктовал!

— Щас сверим. Мне Полевой мандат выправлял! — наконец решился один из служащих, совсем молодой еще парень в военной гимнастерке с роскошными кудрями и смоляными усами.

Он долго сравнивал две бумаги, подойдя к окну и подставив их на свет.

— Чорт его знает, вроде бы почерк Полевого! — наконец произнес он. — Ладно, вот!

Взяв какой-то штемпель, он, подышав на клише, крепко приложил его к моему наградному листу.

— Дуй теперь в пакгауз! — произнёс он, протягивая мне бумагу.

Я не заставил себя упрашивать, взяв с места в карьер, благо бежать было под горку. Сердце колотилось — не от страха, а от азарта и надежды, и даже ушиб груди почти уже не беспокоил.

Унылое кирпичное здание пакгауза встретило меня запахом пыли и прелости.

— Тебе что надо, пацан? — остановил меня долговязый красноармеец. Я объяснил.

— Никифорыч, к тебе! — звучно крикнул часовой, и в глубине склада послышались шаги ответственного должностного лица. Нет, в рабоче-крестьянской непосредственности первых дней Советской власти определенно было что-то очаровательное…

Товарищ Вахрушев, хмурый завсклада, мрачный и усатый, подошел и бесцеремонно выхватил из моих пальцев бесценный листок.

— Ну что тут? — буркнул он, не глядя на меня — Чего еще?.

Он хотя и взял бумагу, но долго крутил ее, сверяя с какими-то записями. Я молча ждал.

Наконец начсклада понимающе хмыкнул.

— А, наградной… Костенко… Мануфактура… Ну, пойдем.

Развернувшись, он повел меня в боковое помещение. Там на полках лежали рулоны ткани. Вахрушев постучал пальцем по ближайшему.

— Вот. Мануфактура. Серая, шинельная. Сейчас отмерим, все как положено. Другой для таких, как ты, нету.

Он уже разматывал грубое, колючее сукно, собираясь отрезать. Но я, очнувшись от изумления, остановил его руку. Внутри все кипело от негодования и вполне взрослой уверенности в своей правоте.

— Нет, товарищ начсклад! — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидал. — Мне положен нормальный отрез! Не шинельное сукно! Сам товарищ Костенко мне говорил — трофеи взяли богатые: импортные ткани! Вот же, в бумаге сказано — наградить отрезом габардина за помощь Красной Армии! Мне гимназическую форму сшить, а не солдатскую шинель!

Вахрушев опешил от такой наглости. Его усы недовольно дернулись.

— Ишь ты, какой грамотный! Сказано — мануфактура, вот тебе мануфактура! Шинельная — тоже мануфактура! Чего тебе еще? Импортного захотелось? Много вас таких тут ходит!

— А я не «всякий»! Я заслужил! — я ткнул пальцем в бумагу. — Тут подпись коменданта! И Полевой подтвердит! Мне надо, понятно? Приличную! А из этого… из этого только мешки шить! Я в ревком пойду, жаловаться! Я Костенко знаю!

Похоже, этот тип не ожидал такого упорства от подростка. Я же твердо стоял на своем, глядя прямо в недовольные глаза завсклада. Мое упорство, подкрепленное ссылками на документы и высоких, уважаемых лиц, видимо, возымело действие. Вахрушев побагровел, сплюнул в угол, но спорить дальше не стал.

— Тьфу ты, напасть… Явился на мою голову… Ладно! — проворчал он. — Только из-за бумаги… Раз Костенко обещал… Ишь, габардину ему подавай!

Он раздраженно отпихнул рулон шинельного сукна и полез куда-то на верхнюю полку, с трудом взваливая на себя тяжелый рулон. Сразу же было видно: ткань тут была совсем иная — темно-синяя, гладкая, в «рубчик», с благородным матовым блеском. Вот что такое «габардин!» Настоящий, костюмный, заграничный.

— На, держи свой габардин! — пробурчал начсклада, отмеряя семь аршин. — Английский! Распишись вот тут. Все, валяй. Подавись им…

Вот контра!

Я быстро чиркнул какую-то закорючку в замусоленной тетради учета и, схватив драгоценный отрезок, бросился на со склада. Сердце пело! Я не просто получил ткань — я отстоял свое право, добился лучшего!

Домой я летел как на крыльях. Ворвался в хату, торжественно развернув перед матерью темно-синий отрезок.

— Мама! Вот! Смотри, какой! Не сукно! Габардин!

Мать ахнула, протянув руки к ткани. Ее пальцы осторожно коснулись гладкой поверхности.

— Лёня! Да это же… Габардин! Настоящий! Господи, какая красота! Гладкий, плотный… А рубчик-то, рубчик! И цвет какой благородный, с искрой! — ее глаза засияли. — Ох, сынок! Да из такого… тут же не просто форма — тут выйдет парадный костюм! И тебе на новые штаны и курточку пошьём, и Яше вон какая добротная курточка получится, не обтреплется! И Вере… Вере на юбку небось тоже выкроим! Всем обновы будут, да какие! Вот спасибо тебе, сынок! И товарищам этим… Не обманули! Заслужил ты, заслужил!

Она прижала ткань к себе, и на ее лице впервые за некоторое время появилась настоящая, светлая улыбка. Этот отрезок темно-синего габардина стал не просто наградой — он стал символом маленькой победы над разрухой, символом того, что даже в самые темные времена можно и нужно бороться за лучшее, и что достоинство — это не пустой звук.

Завтра, конечно, придется идти в гимназию в старой форме, но уже скоро у меня будет вполне приличный вид.

* * *

Вечер принёс в Каменское тишину, как бы пытаясь навсегда стереть эхо недавних боев и взрывов. Мать, воодушевленная приобретением драгоценного габардина, казалось, на время отвлеклась от тяжелых мыслей о муже и уже шуршала старыми выкройками, планируя будущие обновы. А я, выполняя ее наказ, готовился к завтрашнему возвращению в гимназию.

Я сел за стол у окна, вывалив на него тетради и учебники своего потрепанного, из телячьей шкуры ранца. Пыльные учебники — «Закон Божий» с заложенными страницами, потрепанная «Арифметика» Киселева, «Родная речь» с выцветшими картинками. Вещи из другой, довоенной жизни, казавшейся теперь бесконечно далекой. Рядом легли несколько чистых тетрадей в косую линейку, купленных еще до всех этих потрясений.

Машинально перелистывая страницы, я наткнулся на обложку одной из тетрадей. Аккуратным, старательным материнским почерком, с характерными для старой школы завитушками, было выведено:

Тетрадь по математике

Ученика 4-го класса Каменской единой трудовой школы

Брежнева Леонида

Брежнева Леонида.

Б Р Е Ж Н Е В А.

Я замер, взглянув на эти два слова. Они словно отделились от страницы, зависли в воздухе перед глазами, обретая какой-то новый, оглушительный смысл.

До сих пор я не удосужился узнать собственную фамилию. Лёнька и Лёнька — по фамилиям тут не общались. Так что случившееся стало для меня натуральным шоком.

Твою мать! Это не просто имя и фамилия двенадцатилетнего мальчишки из рабочего поселка. Это… это Имя. Имя, которое через время будет греметь во всем мире. Имя Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР, маршала и четырежды Героя Советского Союза…

Голова слегка закружилась. Я прислонился к спинке стула, пытаясь унять внезапно подступившую дрожь. Теперь я знал, кем однажды станет тот мальчик, в чьем теле я здесь появился. Я — это он. Леонид Брежнев. Будущий властелин шестой части суши.

— Верк, а Верк! — осипшим от волнения голосом позвал я сестру. — У тебя зеркальце есть?

— У мамы есть! — ответила та и почему-то обиделась.

— Притащи-ка его срочно!

И вот я изучаю свою физиономию. Еклмн — и вправду ОН. Обычный подросток, худощавый, довольно высокий для своего возраста, с крупным прямым носом и густыми, сросшимися тёмными бровями. Вот так-так!

Во рту пересохло. Я смотрел на свое отражение в темном стекле окна. И что, этот мальчик, который теперь — я, станет тем Брежневым? Из пыльного Каменского — на вершину власти?

Буря мыслей нахлынула на меня, кружа голову и вытесняя друг друга. Великое предназначение… Судьба… Раньше я бы посмеялся над такими словами. Но сейчас… Сейчас я ощущал на плечах почти физическую тяжесть. Это не просто знание будущего, это ответственность. Огромная, нечеловеческая ответственность. Ведь я знаю не только о взлете, но и о застое. О геронтократии, об Афганистане, о дефиците, о цинизме и двойной морали, которые разъедают Систему изнутри. Я знаю, что коммунизм, которому вот сейчас красноармейцы так фанатично присягают миллионами… в конечном итоге потерпит крах. Громкий, унизительный крах.

И что мне с этим делать?

Просто плыть по течению? Следовать предначертанному пути, подниматься по карьерной лестнице, что означает, что все это ведет в тупик? Стать тем самым Брежневым, который запомнится как символ застоя? Нет. Моя душа, душа инженера XXI века, знающая цену ошибок и просчетов, бунтовала против этого.

Но что тогда? Попробовать все изменить? Как? Кричать на каждом проводе, что коммунизм обречен? Меня пристрелят как провокатора еще до того, как я окончу гимназию. Или упекут в сумасшедшем доме. Попытаться свернуть с предначертанного пути? Стать не политиком, а тем же инженером, как и хотел отец? Но тогда… кто встанет во главе страны через полвека? Кто-то другой? Может, еще хуже? Кто-то, кто приведет страну к катастрофе еще быстрее?

Я снова посмотрел на свое имя в тетради. Брежнев Леонид.

Нет, бежать от судьбы бессмысленно. Наверное, мое предназначение — пройти этот путь. Но не слепо. Не так, как вынужден был действовать тот Брежнев. Мое знание — это не проклятие, это шанс, бесценная возможность использовать мою огромную власть, которая когда-нибудь появится в моих руках, иначе.

Не для того, чтобы спасти обреченный коммунизм — это невозможно, да и не нужно. А для того, чтобы спасти страну. Россия. Советский Союз, как не называй — это моя родина. Сделать её сильнее, эффективнее, гуманнее. Минимизировать ущерб от неизбежных идеологических ошибок. Подготовить страну к тем переменам, которые все равно придут, но сделать этот переход менее болезненным, чем тот, который я помнил из своей прошлой жизни.

Избежать самых страшных ошибок. Не допускать кровавых чисток, если это будет в моих возможностях. Не ввязываться в бессмысленные войны типа Афганистана. Попытаться предотвратить катастрофу, пока не стало слишком поздно, не доводя до тотального дефицита и зависимости от нефтяной иглы. Может быть, даже… со временем, очень осторожно… начать демонтаж самой системы, пока она не рухнула сама, погребая под обломками всю страну.

Это долгий путь. Очень долгий и опасный. Отец прав — политика здесь, в России, в это тяжелое время, дело опасное и кровавое. Нужно быть хитрым, осторожным, терпеливым. Учиться, собирать опыт, заводить нужные связи, подниматься по ступенькам власти, не вызывая подозрений. Играть по правилам этой системы, чтобы когда-нибудь получить возможность изменить эти правила.

Это будет сложно. Мне будет одиноко — ведь никому не расскажешь о том, что знаешь. Но другого пути я не видел. Если уж судьба забросила меня сюда, в это тело, в это время, с этим именем — значит, так надо.

Я аккуратно закрыл тетрадь. Ощущение головокружения прошло, осталась только тяжесть и какая-то холодная решимость. Завтра я пойду в гимназию. Начну учиться. Не только арифметике и физике, но и тому, как выживать и добиваться своего. Ведь я же хороший парень, правда? Во-от!

А хорошие парни должны побеждать.

Глава 9

На наш дом наконец опустился сон. Мать, измученная дневными тревогами и вечерней швейной суетой над драгоценным габардином, уснула быстро. Младшие, Вера и Яша, тихо сопели в кроватях по соседству. Я лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к мерному тиканью ходиков на стене и редкому лаю собак вдалеке. Сон не шел. Полдня работы водоносом не прошли даром — руки, плечи, спина ныли от тяжести ведер, а вечерняя духота еще не сменилась ночной прохладой. Но больше всего не давал покоя беспокойный рой мыслей, толпившихся в голове.

Завтра — гимназия. Возвращение к подобию нормальной жизни, к учебникам и тетрадям. Но на одной из этих тетрадей стояло имя — «Брежнев Леонид». Имя, которое было не просто именем, знакомой судьбой, тяжелым грузом знаний о будущем, которое теперь предстояло как-то прожить.

Значит, я — Брежнев. Леонид, мать его, Ильич. Тот самый. Офигенно! Не в Васю, не в Петю, не в Ваньку с Пресни вселился мой неприкаянный дух, а вот так вот — сразу с козырей. Нда…… И что, спрашивается, со всем этим делать?

Что я знал об этом деятеле? Он умер задолго до моего рождения, время его правления одни называли «застоем», другие — золотым временем, когда наша страна стояла на вершине могущества. Увы, но подробностей его жизни я не знал от слова «совсем». Вроде бы, прожил долго — умер то ли в 80, то ли в 81-м… Свергнул в свое время Хрущёва. Воевал. «Малая земля», — кажется, так назывался этот участок фронта.

И как мне себя вести? Вот главный вопрос, не дававший мне покоя. Как действовать в этом кипящем котле Гражданской войны, имея лишь обрывочные знания о будущем? Да и вообще, я небольшой знаток истории. В прошлой жизни я был технарем, история интересовала меня постольку-поскольку. Конечно, я знал основные вехи: революция, Гражданская, Ленин, Сталин, Великая Отечественная, Хрущев, Брежнев, Горбачев, развал Союза… Но детали! Подробности конкретно про тот же 1919 год, здесь, на Украине, были туманны.

Деникин… Имя вертелось на языке. Белый генерал. Кажется, его прибытие в этом году было весьма успешным. Он дошел до Орла, угрожал Москве… Но потом красные его разбили. Кажется… А дойдет ли он до Каменского? Что будет, если город снова перейдет из рук в руки? Снова бои, грабежи, смена власти… Как справиться с этими метаниями? Прятаться? Приспосабливаться? К кому?

Ну, одно я знаю твердо: в Гражданской войне победили большевики. На ближайшие 70 лет именно они станут той силой, что будет безраздельно властвовать в стране. Они победили григорьевцев, наводят свой порядок, гонят на окопы, возвращают детей в школы. Я помог Полевому, и тот смотрел на меня с одобрением. Комендант Костенко выдал наградной лист, обещал содействие и помощь — в общем, некоторые баллы я у большевиков уже набрал. Казалось бы, вот он путь: примкнуть к победителям. Тем более, я знаю, кто в конечном итоге одержит верх в Гражданской войне.

Но ведь мне известно и то, что будет дальше. Знаю, что эта победа будет оплачена страшной ценой. Помню про красный террор, продразверстку, которая обернется голодом и жестоко подавленными крестьянскими бунтами, про коллективизацию, расказачивание… Знаю про беспощадную внутрипартийную грызню, которая начнется почти сразу после победы. Сталин против Троцкого — 1:0 в пользу Сталина. Потом Сталин против Каменева и Зиновьева. Сталин против Бухарина… Железный Коба переиграет и уничтожит всех своих соратников по революции.

А потом… 1937 год. Это зловещее число стояло перед глазами. Машина репрессий, которая перемелет миллионы — и верных партийцев, и вчерашних врагов, и простых людей, попавших под подозрение. Как пройти через все это? Как выжить самому и не стать преступником в этой страшной машине? Или, что еще хуже, один из тех, кто ее крутит?

Какую линию поведения выбрать? Быть активным комсомольцем, потом партийцем? Это самый прямой путь наверх, к той власти, которая когда-нибудь станет моей по «праву рождения» в этом теле. Но это и самый опасный путь — слишком легко сгореть в огне партийных чисток или замарать руки так, что потом не отмоешься. Отец был прав — политика здесь смертельно опасна.

Может, затаиться? Стать тихим, незаметным исполнителем? Учиться на инженера, как он и советовал? Но позволит ли мне система остаться в стороне? И если бы я сам остался в стороне, то, к чему все идет? Смогу ли я спокойно смотреть, как страна идет к застою, а потом к краху, имея шанс хоть что-то изменить?

Тот, другой Леонид Брежнев, прошел этот путь. Выжил. Поднялся на самый верх. Как? Был осторожен? Умел лавировать? Вовремя примыкал к победителям? Наверное… Но цена этого восхождения — эпоха застоя, утраченные возможности для страны. И всё равно всё рухнуло: выживший в кровавой схватке режим, поначалу казавшийся многообещающим проектом, в конце концов с треском рухнул, погребя под своими останками миллионы людей. В том числе, как ни странно, и меня тоже — ведь так называемая СВО — это, несомненно, отдаленные последствия советской национальной политики!

Я лежал, глядя в мазаный белой глиной потолок, и чувствовал себя невероятно одиноким. Ни с кем не посоветоваться, никому не рассказать. Одно неверное слово, один неверный шаг — и все может закончиться очень быстро и очень плохо.

Увы, но, судя по всему, готовых ответов нет. Нужно быть умнее. Осторожнее. Гибче. Нужно учиться — не только арифметике, но и жизни, этой новой, страшной реальности. Наблюдать, анализировать, запоминать. Искать свой путь — не тот, что предначертан учебниками истории будущего, и не тот, что подсказывает интуиция, инстинкты, страх и знание событий будущего, но тот, который позволит и выжить, и остаться человеком, и, может быть, когда придет время, действительно изменить что-то к лучшему для своей великой и несчастной страны.

* * *

На следующий день я, вполне уже примирившись со своей новой судьбой, уныло побрёл вверх, в направлении гимназии. Однако по пути мне попался довольный как слон Гнатка:

— Слышь, Лень, я только что в школе был — сказали, занятий пока не будет. Григорьевцы в ней казарму устроили, так там бардак после них сейчас — это ужас! А во время боев окна здорово расколотили. В общем, там старшие классы сейчас убираются, потом стекла будут вставлять — неделя пройдёт, не меньше.

— Ну ладно, — не особенно огорчившись такому повороту событий, ответил я. — Куда пойдём?

— Хлопцы к Днепру собрались, купаться! Пойдешь?

— А давай! Только ранец в хату занесу, да и айда!

Вода в Днепре оказалась холодновата, но мы не вылезли из нее, пока натурально не посинели. Давненько я не чувствовал себя таким беззаботным и юным: когда все впереди, когда ты веришь, что со всем справишься и везде успеешь!

Стояли прекрасные майские дни, теплые и солнечные. Отцвела сирень, осыпался яблоневый цвет. Пользуясь перерывом в школьных занятиях, мы загорали, купались, мастерили рогатки, гоняли тряпичным мячом в футбол, играли в расшибалочку и городки. Все было прекрасно, и только одно тянуло за душу: отец, мобилизованный на рытье окопов под Синельниково, так и не вернулся. Прошла неделя, и от него не было ни слуху, ни духу. Обещание коменданта Костенко, что работа продлится недолго, оказалось пустым звуком. Мать держалась днем, но по ночам я слышал ее тихие всхлипы за тонкой перегородкой. Тревога за судьбу отца тяжелым камнем лежала на сердце, сочетаясь с гнетущим предчувствием, что его мрачные прогнозы о «лопате со штыком» могут оказаться правдой.

Не выдержав неизвестности, я решил еще раз попробовать счастье в новой власти. Может быть, какие-то изменения могут возникнуть? Или хотя бы какие-то сведения о сроках? Я снова отправился в управу, где теперь прочно обосновался Каменский ревком и комендатура.

В здании по-прежнему царила деловая суета победителей, налаживающих новую жизнь. Через пыльные окна я видел, как люди в кожанках и потертых гимнастерках деловито сновали по коридорам, на ходу дымили самокрутками; из кабинетов доносились обрывки споров, барабанная дробь пишущих машинок, треск телеграфного аппарата.

Увы, но попасть внутрь мне не удалось. Красноармеец с облупленным носом, стоявший на часах у дверей даже и не подумал пропустить меня внутрь, и никакие ссылки на былые заслуги не помогли.

— Не велено пускати! — равнодушно ответил он, не прекращая лузгать семечки.

Гегемон, мать его.

Наконец, после часа ожидания мне удалось поймать товарища Костенко, выходящего из здания с толстой папкой подмышкой. Он выглядел смертельно уставшим: под глазами залегли коричневые тени, на лице темнела двухдневная щетина.

— Опять ты? — он поднял на меня тяжелый раздраженный взгляд. — Что тебе, Лёнька? Отрез свой получил?

— Получил, товарищ комендант, спасибо… Я насчет отца… Ильи Яковлевича. Его на окопы забрали… Уже неделя прошла, а его все нет. Вы сказали — ненадолго…

Костенко рассеянно потер лоб.

— Отца, окопы… Да мало ли их там? Думаешь, я про всех всё знаю? Нет, брат. А что ты вдруг всполошился? Ну, работают люди, фронт укрепляют. Сам знаешь, Деникин наступает, не до сантиментов сейчас. Вернутся, когда закончат…

— А когда закончат-то, можно ли узнать? Мать волнуется…

— Узнать? — хмыкнул Костенко. — Это, брат, не по моей части. Мобилизованными на работы ведает ревком. Тебе надо к председателю, Арсеничеву Михаилу Ивановичу. Он теперь все гражданские вопросы ведёт. Только его сейчас нет здесь, на завод пошел, там дела важные. Хочешь, пойди, поищи его там. Ладно, бывай, мне ехать надо.

Идти к товарищу Арсеничеву? Искать его на заводе? С одной стороны, это был шанс. С другой… я вдруг почувствовал себя беспомощным. Тут не так-то просто добиться благосклонного взгляда начальства, особенно если ты пацан 12-ти лет. С Полевым и Костенко мне, конечно, повезло, а этот Арсеничев — совершенно незнакомый мне тип. Для него я никто и звать его никак. С какой стати он пойдёт мне навстречу?

Кроме того, снова лезть к начальству с расспросами о мобилизованных, о срочной работе… Не покажется ли это подозрительным? Я ведь уже «засветился» как помощник разведки. И вдруг решат, что я теперь пытаюсь выведать стратегическую информацию для врага? Времена такие, что шпионом можно объявить любого мальчишку. Нет, расстраивать и теребить начальство — себе дороже.

Но узнать об отце было нужно. И тут пришла другая мысль. Завод! Отец там работал всю жизнь. Дед Мазалёв там работает. Их там все знают. Наверняка заводское начальство или работники профсоюза, если он еще существует, должны сами заинтересоваться у комиссаров, когда они вернутся на работу. Информация могла быть там, у своих.

Я вернулся домой и поделился своими мыслями с матерью. Она задумалась.

— На заводе… Может, и правда? Начальство спросить бы! Только как тебя туда пропустят? Говорят, проходной режим теперь строгий. Солдат на проходную поставили, секреты у них там какие-то…

И тут ее лицо просияло улыбкой.

— А вот как! Ты ему, Лёнька, обед отнеси! Столовая-то закрыта, и рабочие кто как пробавляются. С обедом пойдёшь, пропустят, так всегда было. Я сейчас соберу узелок — картошки отварю, хлебушку краюху, цибули… Скажешь — деду несу, Мазалёву Денису Трофимовичу. Он там, в своём цеху должен быть. Заодно и расспросишь у мужиков, может, слышал кто про наших, что под Синельниково уехали!

Идея показалась мне превосходной. Мать быстро собрала скромный обед в эмалированную плошку — судок, перевязав ее узлом. Взяв этот «пропуск», я снова отправился в путь — к громаде Южно-Русского Днепровского металлургического завода, кормившего когда-то половину Каменского и теперь замершего в тревожном ожидании.

Чем ближе я подходил, тем сильнее ощущалась его мощь и запустение. Огромная территория, обнесенная высоким забором, казалась почти вымершей. Бесчисленные кирпичные трубы — квадратные, граненые, круглые, высокие и низкие — напрасно торчали в небе: лишь из одной или двух из них тонкой струйкой лениво тянулся дымок, остальные просто стояли закопченными кирпичными каланчами. Вдали, над холмами шлака, возвышались силуэты потухших доменных печей.

У проходной меня остановил хмурый охранник с винтовкой.

— Куда?

— К деду. Мазалёву Денису Трофимовичу. Обед несу, — я показал узелок.

Красноармеец лениво отвернулся.

— Мазалёв… Знаю такого. В третьем прокатном он. Проходи. Только не шастай там, где не положено!

И вот я на территории завода. Железнодорожные пути, густой сетью покрывающей заводскую землю, были заставлены ржавеющими вагонетками, тут и там громоздились штабеля рельс, горы чугунных чушек, каких-то стальных слитков, припорошенных пылью и ржавчиной. Обычный заводской гул — грохот молотов, скрежет металла, рев горнов — отсутствовал, лишь равномерно бухал паровой молот в одном из цехов, да завывал в многочисленных телефонных проводах ветер, гулявший между пакгаузов и цехов. Огромные, закопченные корпуса цехов, разумеется, не имели никаких указателей. И где тут, спрашивается, «третий прокатный?»

Наугад я заглянул распахнутые двери ближайшего здания. Гигантское пространство внутри освещалось солнечными лучами, с трудом пробивавшимися сквозь огромные запыленные окна и световой фонарь на крыше. Кругом застывшие станки — прокатные станы с массивными вальцами, паровые молоты, размером с небольшой дом похожие на доисторические чудовища гильотинные ножницы и прессы, бесчисленные токарные и фрезерные станки. Почти все — с иностранными подписями — «AEG» или «Siemens Halske», какие-то другие, на французском, польском, датском языках. Судя по толстым кабелям, идущих к электродвигателям, почти все они были электрифицированы — признак передового предприятия своего времени. Но сейчас все это стояло мертвым грузом — холодное, покрытое слоем пыли и копоти. Лишь в конце цеха копошилось несколько рабочих.

— Ты что тут забыл, хлопче? — окликнул меня один из них.

— Мне в третий прокатный, обед занести!

— Это дальше, пройдёшь насквозь, затем будет литейка, вагоноремонт, и рядом — прокат! — пояснил тот, равнодушно отворачиваясь.

Пройдя в заданном направлении, мимо мартеновских цехов с потухшими печами, мимо литейного двора, заваленного бракованными отливками. Лишь в одном месте кипела работа. Из большого цеха доносился стук молотков и визг разрезаемого металла, но «третий прокатный», судя по описанию, был дальше.

Зайдя в ворота невысокого, но очень длинного строения, я действительно увидел тут древние прокатные вальцы с мощными приводами от гигантских чугунных колес. Над ними колдовала бригада рабочих; среди них я тут же узнал деда Мазалёва.

— А, это ты! — приветствовал он меня, немало удивившись. — Бульбу принёс? Ну это дело, сейчас и поснедаем!

— А что вы тут делаете? — не удержался я от вопроса.

— Да видишь, на демонтаж подрядили! Приказали комиссары оборудование вывозить, говорят, белогвардейская, мол, опасность! А как завод потом работать будет — бог весть…

— А что, он сейчас совсем не работает, что ли? Смотрю, и трубы не дымят, и в цехах ничего и не происходит! — удивился я.

— Да, почитай, с семнадцатого года все стоит. Как царя скинули — все, амба. Сначала плавки прекратили, потом рельс перестали делать, а теперь остались только снарядные корпуса, да в вагоноремонтном, бают, бронепоезда будут робить!

— Да ну? — загорелся я.

— Да, это тут, рядом. Хочешь посмотреть?

— А то!

— Ну сейчас доем, да пойдём, подивишься!

И через несколько минут мы стояли около того самого цеха, мимо которого я только что проходил, из-за ворот которого доносились гулкие удары парового молота.

Глава 10

В вагоноремонтном цеху оказалось намного больше людей, чем в полупустом прокатном. Стучали молотки, пахло машинным маслом и горелым металлом, деловито сновали рабочие, разгружавшие тележку с обрезками двутавра и швеллера. Все внимание наше обратилось на несколько больших четырехосных железнодорожных платформ, на которых рабочие монтировали каркас из толстого швеллера. Делалось это без сварки — на болтах «гужонах».

«Долго они так провозятся» — невольно подумалось мне.

— Бронепоезда, Лёня, первое дело на войне! — объяснил мне дед. — Бронепоезд — это сила! Стена огненная! Как пойдет по рельсам, как врежет из всех пушек да пулеметов — никто не устоит! Жаль только, не хватает их… И людей не хватает опытных, чтобы сделать быстрее. А особенно — металла доброго…

Он сокрушенно покачал головой, и тут к нам подошел крупный, высокий мужичина, с густыми, тронутыми сединой волосами и цепким взглядом умных глаз. Дед обменялся с ним рукопожатиями.

— Вот, познакомься, Лёня, это мастер вагоноремонтного цеха, Степан Лукич Малиновский! — представил его дед.

Степан Лукич по-взрослому протянул мне огромную, мозолистую, казалось, навсегда пропитанную машинным маслом и заводской металлической пылью руку.

— А, Мазалёв, так это внук твой? Гляжу, помощник растет, — добродушно прогудел он, крепко пожимая мою узкую мальчишечью ладонь своей железной лапищей. — Верно говорит дедушка, хлопче! В наше время невозможно воевать без железной дороги — весь подвоз по ней идёт. А у кого бронепоезд — тот, считай, и дорогою владеет. Вот нам и поставили в план — сделать два бронепоезда, да еще блиндировать пароход. Народ набираем, скоро в три смены, круглосуточно работать будем!

В этот момент в воротах цеха показались двое. Один — пожилой, хорошо одетый господин в пенсне, с папкой под мышкой, явно кто-то из старой заводской администрации. Второй — помоложе, лет тридцати с небольшим, в добротной, хоть и не новой, военной форме без особенностей, с аккуратной бородкой клинышком и внимательными, пронзительными глазами. Они о чём-то говорили на ходу, причем разговор у них шел на повышенных тонах.

— А я еще раз говорю вам, товарищ Арсеничев — бронепроката нужного сортАмента у нас нет! Его еще в восемнадцатом году австрийцы реквизировали, как военное имущество. И вы можете меня хоть расстрелять, но металл от этого не появится! — горячился толстяк в пенсне, буквально подпрыгивая на каждой фразе.

— Позвольте, позвольте, товарищ Шехтер, — парировал молодой военный, — но мы ведь оба знаем, что на запасах имеется добротный металл в чушках!

— Вы предлагаете мне запустить мартен, а потом еще и прокатный стан? — взвился Шехтер, патетически обводя руками пространство вокруг. — И все — среди этакой разрухи? Да ведь это же целая история! Благоволите объяснить, как я должен вам это устроить, если нет ни рабочих, ни кокса, а оборудование электростанции демонтируется и готовится к вывозу?

— Не горячитесь, все в наших руках. Нужен электроток — подадим. Нужен кокс — изыщем! — невозмутимо отвечал Арсеничев. — Военное производство сейчас на первом месте!

Но Шехтер явно был полон решимости отмазаться от этого мероприятия:

— Да если бы дело было только в этом! По срокам ваш план совершенно нереален, что я вам с самым ответственным образом и заявляю! Людей нет! Квалифицированных рабочих — слесарей, сварщиков, котельщиков — всех на окопы забрали! Кто остался?…

— Ничего! — все также хладнокровно отвечал военный. — Нужны люди — разыщем. Сегодня-завтра я жду приезда опытных товарищей из Харькова, с местных предприятий, они помогут в работах. К тому же скоро прибудут будущие экипажи красноармейцев, их тоже можно привлечь…

Заметив, что я с интересом прислушиваюсь к беседе, взрослые снизошли до пояснений.

— Вон тот, в пенсне — заместитель главноуправляющего по металлическому производству, Эммануил Алоизьевич Шехтер, — вполголоса пояснил мне дед. — А военный — это нынешний хозяин Каменского, председатель ревкома Михал Иваныч Арсеничев. Он тут когда-то на заводе работал, все знает! Второй день у них коса нашла на камень! Шехтер-то явно не хочет строить никаких бронеплощадок, а Михаил Ивановичу они дозарезу нужны!

— … еще раз вам объявляю, Эммануил Алоизьевич: вы получите все необходимое содействие! — вновь услышал я голос Арсеничева — И от Главначснаба соввойск Украины, и от Центроброни!

— Нет, нет, и еще раз нет! — раздосадованный напористостью председателя ревкома, Шехтер так разошелся, перешел уже на визг. — Я ни при каких обстоятельствах не смогу запустить весь производственный комплекс завода в таких условиях! Увольте! У нас есть котельная сталь, есть рессорная сталь, есть рельс, швеллер, кровельный лист, но броневой стали не имеется! Её нету!!! И не будет!!! И чем блиндировать ваши площадки, я решительно не понимаю!

Арсеничев нахмурился.

— Завод должен работать на оборону, господин товарищ главноуправляющего! Любой ценой. На нет и суда нет, как говорится, но изыщите резервы, придумайте что-нибудь! Развести руками и расписаться в бессилии все могут. Но вы — ответственное лицо, организатор производства; вам доверено гигантское предприятие, от работы которого зависит успех на фронте. А трудности — они сейчас у всех! И все как-то справляются… Люди крутятся, делают, что могут!

Слушал, слушал я их перебранку, и тут в моей голове, словно вспышка, материализовалась идея. Дерзкая, рискованная, но, возможно, единственно верная. Шанс вернуть отца и одновременно… помочь делу.

— Товарищ Арсеничев! — я шагнул вперед, сам удивляясь своей смелости. Дед дернул меня за рукав, мастер удивленно вскинул брови, управляющий Шехтер брезгливо поморщился, но Арсеничев обернулся. — А что если вернуть на завод рабочих? Самых нужных, опытных? Вот мой отец, Брежнев Илья Яковлевич: он на заводе давно, хороший мастер, фабрикатор прокатного цеха. Его и других таких же с окопов верните сюда, на бронепоезда! Они тут больше пользы принесут, чем с лопатами под Синельниково!

— Ну, окопы, допустим, тоже нужны… — немного сконфуженный таким «фланговым нападением», протянул товарищ Арсеничев, обратив на меня взгляд своих узких глаз. — Ты, мальчик — Брежнев? Знавал я твоего отца, толковый товарищ, хоть и дюже аполитичный…

— Да уж, кого попало фабрикатором не назначат! — поддержал суждение предревкома мастер Малиновский.

— А зачем нужны окопы, если можно сделать хорошие бронепоезда, которые сами врага остановят, да еще и назад, до самой Варшавы, погонят? — понимая, что второго шанса быть услышанным может уже и не представиться, торопливо выпалил я. — И потом… я вот смотрю на эту платформу… их же проще сделать можно!

Арсеничев и Шехтер переглянулись. На лице управляющего было написано откровенное недоумение.

— Это как же «проще»? — недоверчиво спросил Малиновский. — А ну брось трепаться! Ты что, инженер?

— Нет, конечно, не инженер, — признал я очевидное, чувствуя, как краснеют уши. — Но у меня батька — специалист, фабрикатором тут трудился, сами только что об этом сказали. Он мне много всего порассказал! Вот вы говорите, броневой стали у вас нет, — обратился я к Шехтеру. — А ведь если поставить листы под углом, их стойкость повысится. Тогда, может быть, и котельная сталь выдержит обстрел? А еще… А еще…

Я говорил быстро, увлеченно, выкладывая идеи, основанные на элементарных, в общем-то, знаниях, известных мне из будущего. Про «рациональные наклоны бронирования» советского танка Т-34 знали в нашем дворе даже младенцы. Про «разнесенное бронирование» — чуть менее, чем все. Я же, с молодых лет интересуясь военным производством и военным делом, мог бы дать фору признанным знатокам этого дела. Мастер слушал сначала скептически, потом во взгляде его появился интерес. Заместитель управляющего продолжал хмуриться. Арсеничев молчал, внимательно глядя на меня своими узкими пронзительными глазами.

— Идеи… интересные, конечно, — наконец протянул Малиновский, задумчиво почесывая подбородок. — Но как же мы нарушим проект товарища Хлебникова, утвержденный Центробронёй? Это же самовольство, способное подорвать боеспособность бронепоезда! Кто на себя такую ответственность возьмет?

— Вот именно! — подхватил товарищ управляющего. — Эксперименты нам сейчас не нужны! Нас за такое по головке не погладят, напротив — очень запросто могут поставить к стенке. И тот факт, что я буду стоять у нее рядом с товарищем Брежневым, совершенно меня не утешает! Нет, делать всё надо по утвержденному проекту!

— А если проект нереалистичен? — не сдавался я. — Ну вот нету у вас нужного объема броневой стали. И чего? Не сделаете бронепоезд в срок — точно также встанете к стенке. Только уже без товарища Брежнева.

Такие недетские суждения произвели некоторое впечатление. Арсеничев, поглядывая то на одного, то на другого из нас, вдруг решился:

— А почему, собственно, мы должны сдерживать инициативу товарищей рабочих? Вот у нас в проекте есть несколько небронированных вагонов: склад боеприпасов, тендер для угля… А бронировать их надо: одно попадание может вызвать пожар или даже взрыв. Давайте с них и начнём!

— Может, сделать хотя бы одну платформу для начала? — предложил мастер Малиновский.

— Одну? — переспросил Арсеничев. — Оформить как инициативу снизу, рабочий почин? Ну что же, давайте. А кого назначим ответственным? Есть такой человек?

— Есть! — тут же выпалил я. — Мой отец: Брежнев Илья Яковлевич. Верните его и еще пару толковых мастеровых из Синельниково, с рытья окопов. Дайте им материалы. Пусть сделают одну платформу с эрзац-бронёй. Он на все руки мастер! Я уверен, что получится! — в последнем я в действительности далеко не был уверен.

Я обратился к мастеру:

— Степан Лукич! Ну хоть вы скажите!

Товарищ Арсеничев задумался. Я напряженно смотрел ему в глаза.

— Ладно, — наконец решил он. — В словах мальца есть резон. Вернем твоего батьку, да посмотрим, что у вас получится. Конечно, боевые платформы будем делать строго по проекту товарища Хлебникова, утвержденному приказом Центроброни. А вот вспомогательные вагоны можно попробовать бронировать попроще. Можем сделать одну платформу по-твоему. И еще двоих, кого назовет мастер. Пусть попробуют. Под ответственность Брежнева — Брежнева-старшего, — уточнил он, слегка улыбнувшись, — и под присмотром мастера Малиновского. Но если сорвут сроки или испортят материал — пеняйте на себя! По законам военного времени спросим!

— А тогда… — спохватился я, понимая, что двоих помощников отцу могут назначить кого угодно, а друзей надо выручать. — Отцу в помощники толковых рабочих с нашего завода дайте. Грушевой Константин Семенович и Новиков… отец Игната… как его… — я запнулся, не зная отчества.

— Новиков Трофим, — подсказал дед. — Тоже мужик мастеровой.

— Вот их тоже бы вернуть, — закончил я.

Арсеничев кивнул.

— Хорошо. Малиновский, подготовьте расписание на возврат. Я дам распоряжение в штаб дивизии. А ты, — он повернулся ко мне, — ступай домой.

Я выскочил из цеха, чувствуя невероятное облегчение и одновременно волнение. Я добился своего! Отец вернётся домой.

Он действительно вернулся через день. На следующий день под вечер дверь наша избы распахнулась, и на пороге появился Илья Яковлевич. Мрачный, осунувшийся, в грязной, пропахшей потом одежде. Он молча вошел в комнату и бросил на лавку котомку. Мать бросилась к нему, но он остановил ее жестом. Его тяжелый взгляд впился в меня.

— Ну, рассказывай, — глухо произнес он. — Что еще ты там на заводе учудил? Ты хоть понимаешь, чем все это кончиться может?

Я пожал плечами.

— Ну, ты теперь не на линии фронта. Разве плохо?

— Вернуться-то я вернулся… — горько усмехнулся отец. — Да только ведь ты за меня дал слово, что мы бронеплатформу сделаем. Головой моей поручился, можно сказать. А ведь ежели дал слово — его держать надо. Особенно в такие времена, как сейчас. Сейчас за слово-то к стенке живо поставят, и фамилию не спросят. Ты понимаешь, герой? Ну, и как мы будем делать эту платформу? А? Рассказывай, конструктор хренов…

* * *

Я объяснил Илье Яковлевичу, что всё не так страшно, рассказал возможные варианты. Он немного успокоился, настроение с первоначального «всё пропало» постепенно сместилось на уровень «ну хрен с ним, попробуем, чем чёрт не шутит».

— Ну на самый крайний случай скажешь, мол, сын преувеличил мои таланты. Не расстреляют же тебя за это! Самое худшее — отправят обратно, окопы копать.

— Нет уж, спасибочки! — глухо ответил отец и пошел спать.

На следующий день мы с раннего утра пошли по цехам: подбирать материалы и генерировать идеи. Мастер сообщил, что нам поручили бронировать, или как тут говорят «блиндировать» вагон, предназначенный для перевозки боеприпасов. Удивительное дело, но по первоначальному проекту он должен был оставаться небронированным.

С броневой сталью, как мы уже слышали, дело на заводе обстояло крайне плохо. Пришлось изучать склады в поисках какого-то заменителя.

Целый день мы мотались по заводу. Огромное предприятие, ничего не скажешь! Увы, почти все цеха были пусты. Мартены и домны стояли холодными, причём, судя по молодой поросли кустарников, притулившейся в швах закопчённого кирпича, погасили их уже несколько лет назад. Лишь кое-где небольшие группы рабочих выполняли какие-то, явно локальные, задачи. Кто-то мастерил лопаты из листового железа, кто-то ковал бондарные обручи из полосы, а иные, как дед Мазалёв, занимались демонтажем и погрузкой станков. Их отправляли в центральную Россию.

В конце концов, наши поиски увенчались успехом: у второго прокатного в цеха мы нашли листы котельного железа толщиною в половину и в ⅔ дюйма.

— Отлично! — воскликнул я. — Надо будет устроить каркас из швеллера, как мы видели в вагоноремонтном заводе, и приклепать эти листы и с одной, и с другой стороны!

Отец задумчиво провёл ногтем по шершавой, начавшей покрываться ржавчиной поверхности прокатанного листа.

— Ну, пулю эта штука может и выдержит… а вот снаряд — уже вряд ли!

— Ничего что-нибудь придумаем, — оптимистично ответил я. — Есть еще какой-нибудь металл?

Как ни удивительно, вторую часть паззла мы обнаружили прямо возле вагоноремонтного цеха.

— А это что такое? — спросил я отца, указывая на тонкий, миллиметра три толщиной, стальной прокат.

— Это рессорная сталь. Её режут на полосы и, собрав в пучок, получают рессоры! — пояснил тот.

— Вот и славно! Уложим эти листы как раз в промежутки между двумя слоями нашей «брони». Они дадут дополнительные сопротивление, а их упругость позволит хорошо гасить энергию снаряда, предотвращая пробитие!

— Это все хорошо, но при попадании шестидюймового «чемодана», пожалуй, вся эта наша тонкостенная фанаберия будет просто-напросто выломана! — заметил отец. — Да и фугас сорока двух линейного орудия вернее всего пробьет ее!

Тут пришлось крепко задуматься. Зашли внутрь цеха, и тут мой взгляд упал на бетонные плиты покрывавшие пол цеха. Они были явно самодельными.

— Степан Лукич! — спросил я мастера Малиновского, — а цемент на заводе есть?

— Да, ну а как же? — прогудел тот. — Тут ведь то одно делается, то другое ремонтируется. Без этого никак!

— Вот и решение! Значит, замешиваем бетон, и заливаем пространство между листами брони дополнительно бетоном! Он позволит выдержать удары тяжелых фугасных снарядов.

По повеселевшим лицам мастера и отца я понял — они поверили в успех.

Итак, технология была выработана. К этому всему мы добавили ещё и рациональный наклон брони верхней части корпуса бронеплатформы.

Арсеничев был доволен. Отец и дед тоже повеселели, и только одно обстоятельство напрягало: дела на фронте у красных шли все хуже и хуже.

Поначалу пайки нам назначили далеко не самые выдающиеся. Но затем в цеху появились красноармейцы, назначенные служить на этом бронепоезде. Они с любопытством рассматривали его устройство, и наша небольшая бригада их особенно заинтересовала. Постоянно приходил к нам и будущий командир бронепоезда, товарищ Бойко. И вот он-то выступил инициатором выделения нам дополнительного питания.

Однажды мы, придя в цех, застали на площадке перед ним небольшой митинг. Красноармейцы, встретившие нас, торжественно объявили, что отныне будут делиться с нами пайками, так что мы теперь получали военную норму питания. А это очень неплохо: лучше чем у рабочих и уж тем более — служащих. Паек красноармейцу состоял, из расчета на месяц, из 25 килограмм хлеба, 6 килограмм мяса или рыбы, 7,5 килограмм овощей, килограмма сливочного масла или сала, килограмма сахара, 30 грамм чая, фунта соли, фунта махорки, четырех коробок спичек и полфунта мыла. Паек этот, конечно, был рассчитан на одного человека и не мог полноценно прокормить семью, но ведь к пайку полагалась еще и зарплата: 8 тысяч «пятаковских»* рублей — такие уж маленькие деньги!

Кажется, жизнь постепенно налаживалась. Но, как оказалось — это лишь на первый взгляд.

* «пятаковские рубли» — советские деньги того периода.

Глава 11

В этой кутерьме несколько дней промелькнуло незаметно. Я был страшно доволен включиться в суматошный, стремительный движ с постройкой бронепоезда, уже поименованного «Советская Россия».

Я настолько увлекся, что напрочь забыл про школу. И когда ко мне вечером прибежал Коська Грушевой и сообщил, что занятия идут уже третий день и про меня уже спрашивали учителя, я даже не сразу понял, о чем идет речь.

Зато мать тотчас услышала и всплеснула руками:

— Лёнечка, да как можно! Завод от тебя не убежит, наработаешься еще. Завтра непременно иди, а то от программы отстанешь!

И все мои ссылки на исключительную важность бронированных работ и собственную незаменимость были оставлены безо всякого внимания.

Ну и вот, сегодня — мой первый после всех этих переворотов и погромов учебный день.

Утро выдалось облачное, но без дождя. Над Каменским висел привычный дымок топящихся поутру печей, смешанный с наползавшей с тихого, умиротворенного Днепра туманной пеленой. Я стоял перед потемневшим от времени зеркалом, разглядывая свое отражение. На мне была почти новая светлого полотна рубаха и штаны, всего в три ночи собственноручно сшитые матерью из того самого отреза плотного, серо-голубого габардина, что выдал мне комендант Костенко по протекции матроса Полевого. Ткань была добротная, не чета рабочим саржевым костюмам и «бобрику». Она приятно, хоть и непривычно, ложилась на плечи, но радости от обновки я не испытывал. Для человека 21 века одежда далеко не играет такой роли, как для измученных нищетой уроженцев начала века 20-го. Мать даже огорчилась, увидев, как спокойно я воспринял появление новых брюк. И тем не менее, мне было приятно натягивать новенькие, с ровными стрелками, штаны из действительно красивой качественной ткани.

— Лёня, каша стынет! — донесся ее голос с кухни. — И не вертись перед зеркалом, не девка!

Я вздохнул. Мать была рада обновке едва ли не больше меня, но сейчас в ее голосе слышалась обычная утренняя строгость. Яша уже хныкал над тарелкой, Вера молча ковыряла ложкой вязкую пшенку. Отец ушел на завод еще час назад — комиссары торопили с бронеплатформами. Впрочем, Илья Яковлевич, как мне кажется, был даже рад оказаться полезным новой власти, тем более что с оплатой и пайком его не обидели. Быстро покончив с завтраком, я подхватил ранец из необработанной, мохнатой телячьей кожи, торопливо чмокнул маму в висок (чем немало удивил ее — такие нежности в рабочей среде не приняты) и зашагал по подъему вверх, к школе.

Бывшая Каменская мужская гимназия, куда я направлялся, теперь гордо именовалась «Единой трудовой школой I и II ступени». Само здание, солидное, из красного кирпича, с высокими окнами, как я уже выяснил, стояло на границе между Верхней колонией и Новыми планами. Путь к ней вел мимо серых громад заводских корпусов, под паутиной телеграфных проводов, мимо костела с острым шпилем, мимо разгромленной еврейской лавки, где окна были забиты досками крест-накрест. Жизнь потихоньку входила в свою колею, но шрамы недавних событий были видны повсюду.

Фасад школы еще хранил следы недавних боёв. Угол, поврежденный снарядом, зиял раскрошенным кирпичом; несколько разбитых стёкол так и не сумели заменить, и окна в них были заколочены досками со снарядных ящиков. Зато над входом висел кумачовый плакат «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», а чуть ниже — «Смерть белогвардейской сволочи». По старой традиции, о духовном развитии у нас заботились раньше, чем о чём-либо еще.

Во дворе школы уже толпились ребята. Мои друзья, Гнатка Новиков и Костик Грушевой, ждали меня у входа. Гнатка, в линялой штопанной косоворотке и бобриковых* штанах, с котомкой вместо ранца, выглядел бедным родственником среди других, в основном — благополучных одноклассников. Костик, сын бухгалтера, смотрелся поаккуратнее, в своей чистой, хоть и застиранной рубашке.

— Глянь, Лёнька-то наш какой! Прямо комиссар! — усмехнулся Гнатка, оглядывая мою обновку.

— Новые штаны? — прищурился Костик, понимающе кивнув. — Добротная вещь. Сносу не будет!

Мы вошли внутрь сквозь высоченные тяжелые двери. В коридорах пахло карболкой и свежей масляной краской. Мне ни разу еще не приходилось бывать в таких, дореволюционной постройки, учебных зданиях, и, несмотря на обшарпанность и видимые тут и там следы повреждений, оно оставляло самое благоприятное впечатление. Вместо узких низеньких коридоров кругом виднелись просторные, с высокими потолками «рекреации» — залы для отдыха на переменах. Вдоль обоих залов, как раз посреди них, висел длинный ряд опускных ламп с абажурами и медными шарами для противовеса. Выглядело все это, надо признать, очень «винтажно». Впрочем, первые приметы времени виднелись и здесь: алый плакат, непонятно кого агитировавший «на борьбу с Деникиным», и расписание, где вместо занятий по «Закону Божьему» стояло нечто невнятное — «Политграмота».

Зато ученики не сильно отличались от привычных мне постсоветских: такой же шум, гам, дёрганье за вихры, катания друг на друге верхом, подростковые сделки в стиле «две пуговицы на резинку для рогатки», и плохо прикрытый буллинг.

Не успел я и пары шагов сделать, как ко мне развязной походкой подошел какой-то чернявый, высокий ученик в отличной гимназической форме, с острым длинным носом и набриолиненным прямым пробором лоснящихся прилизанных волос. За ним, что характерно, толпилось еще трое мутных личностей, с сытыми холёными мордами. И я, хоть и увидел этого типа впервые, сразу же понял — это тот еще гад.

— Па-агляньце, панове! — протянул чернявый с характерным польским акцентом, растягивая слова и кривя губы. — Яки пан новый у нас, в модных штанцах! Тильки, Брежнев, у што б ты там не вырядился, пся крев, а все одно выше шляхты не станешь! Мой прадед саблей владел, а твой — кайлом махал!

Его дружки согласно загоготали. Я на секунду завис, пытаясь сообразить, что это вообще за хрен, и какое дело ему до моих штанов.

— Слышь, Козлик, брось трепаться! — встрял в разговор Гнатик. — Нынче времена другие. Панов и буржуев большевики на столбах скоро развесят, а таким как ты, недорезанным, придется скоро самим кайлом махать!

Чернявый презрительно уставился на него.

— А тебя, быдло, никто не спрашивал!

И пихнул Гнатика кулаком в грудь.

Наблюдая все это, я, разумеется, понял, что этот тип — какой-то местный мажор, причем моя компания с ним, судя по всему, на ножах. И, кажется, не по нашей вине.

— Слышь ты, копыто убрал от него! — спокойно и мрачно ответил я, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость. — Если чего не нравится — вали в свою Ржечь Посполиту, и там командуй.

В неглубоких глазах «Козлика» вспыхнула ненависть. Он что-то хотел ответить, но тут зазвучал мощный, заливистый звонок, и ученики толпой повалили в классы.

— После уроков, Брежнев, мы вас отметелим! — прошипел чернявый тип, и мы разошлись, как в море корабли.

Как оказалось, я учился в одном классе с Коськой. Гнатик был в другой группе.

Мы вошли в просторный классный зал, с потертыми ветхозаветными партами, и исцарапанными штыками григорьевцев стенами. По стенам висели картины, изображавшие геройские подвиги русских воинов, но висели настолько высоко, что, даже став на стол, нельзя было бы рассмотреть, что под ними подписано. Надпись «Бей Жыдов» закрашенная свежей синей краской, явственно проступала на стене рядом с чёрной доской.

Ученики спешили занять самые «козырные» места, прежде всего — «камчатку». Я, не особенно разбирая, уселся прямо за одной из первых парт, но Коська, устроившийся в середине класса, тут же замахал мне рукой:

— Ты шо, сдурел? За подлизу сойти хочешь? Идём сюда!

Наконец все расселись. Парта мне сразу понравилась: сделанная заодно со скамейкой, она имела наклон столешницы для удобства письма, и, что самое удивительное — половина этой столешницы крепилась на шарнире, точь-в-точь как крышка рояля. На горизонтальной части парты стояли чернильницы-непроливайки с металлическими перьевыми ручками. Гм. И как этим пользоваться, скажите мне?

Пока мы сидели и болтали, вошел преподаватель: худощавый, устало выглядевший средних лет господин в серой «тройке», с длинными, как у Гоголя, волосами, козлиной бородкой и в пенсне. Все тотчас же встали, поднимая крышки парт; при этом на весь класс пронёсся нестройный фанерный треск.

Первым делом учитель прошелся по рядам, пересадив некоторых учеников, причем засевших на «камчатку» вытащил на первые парты. Покончив с этим, он сказал:

— Прошу садиться.

И класс приземлился на лавки, что сопровождалось новой порцией грохота опускаемых парт.

Преподаватель обвел класс тяжелым взглядом и произнёс:

— Ну что ж, господа…и товарищи ученики. Учебный год продолжается с некоторыми изменениями, которые я имею честь вам сейчас доложить…

На несколько секунд он, казалось, задумался, затем продолжал.

— Да-с. Итак, изменения. Как вы, должно быть, заметили, у нас произошла перекомандировка классов. Теперь гимназия и реальное училище объединены в одну Единую трудовую школу. Часть учеников — реалистов будет учиться вместе с вами, также к нам перешли и некоторые из учителей. Надеюсь, что несмотря на, скажем так, некоторый антагонизм, ранее имевший место быть между гимназистами и реалистами, теперь, объединенные в одних стенах, вы станете добрыми друзьями… Нам с вами придется прожить вместе очень и очень долгое время… потому и постараемся… э… как бы сказать… не ссориться, не браниться, не драться-с.

Сидевшие на первых партах ученики, судя по всему, первые поняли, что в этом фамильярно-ласковом месте речи надо засмеяться. Следом за ними захихикали и все остальные.

— Тю, тоже мне, антагонизм! — прошептал рядом Коська. — Ну, дрались с ними каждый день, чего такого?

— Далее, — повышая голос, продолжал учитель, грозно глядя на Коську Грушевого, — имеются изменения учебной программы. Учебники Закона Божьего вам более не понадобятся. Также, отец Василий службы в гимназии… то есть, в школе, проводить больше не будет. Вместо этого будем изучать основы… э-э… нового общества. Марксизм, ленинизм… В общем, разберемся. И еще вот что: еще раз убедительно прошу беречь школьный инвентарь! Как видите, часть школьных парт уже сильно повреждены, а взять новые, — учитель красноречиво развел руками, — теперь негде.

Он вздохнул и открыл журнал.

Действительно, я заметил, что некоторые парты были повреждены и несли следы спешного ремонта.

— Григорьевцы тут, когда казарму устроили, парты в окна выкидывали, чтобы место было им на полу спать! — пояснил мне шепотом Коська. — А затем еще часть парт на кострах жгли, кулеш себе варили!

Преподаватель (звали его, как оказалось, Сергей Александрович), проверил посещаемость. Староста класса, невысокий кучерявый подросток, бойко отрапортовал: «в наличии двадцать семь душ учеников, один сказался больным, отсутствует по неизвестной причине трое», и начался урок геометрии.

Вполуха слушая объяснения учителя (тема была лёгкая и давно мне, конечно, знакомая) я с любопытством листал учебник. Судя по всему, в руки мои он попал уже сильно «БэУ», и был испещрен разными надписями прежних владельцев.

Все эти источники премудрости оказались сильно истрепанными руками предшествующих поколений, черпавших из них свои знания. Под зачеркнутыми фамилиями прежних владельцев на холщовых переплетах писались новые фамилии, которые, в свою очередь, давали место новейшим. На страницах красовались бессмертные изречения вроде: «Читаю книгу, а вижу фигу», на другой целый стих:

Сия книга тут лежит,

Никуда не убежит,

Кто возьмет ее без спросу,

Тот останется без носу, —

или, наконец: «Если ты хочешь узнать мою фамилию, см. стр. 45». На 45 странице оказалось: «см. стр. 118», а 118-я страница своим чередом отсылает любопытного на дальнейшие поиски, пока он не придёт к той же самой странице, откуда начал искать незнакомца. Попадались также обидные и насмешливые выражения по адресу учителя того предмета, кому был посвящен учебник.

Урок закончился, мы записали себе домашние задания, причем я, не рискуя взять перо, благоразумно воспользовался для этого карандашом.

Следующий урок — русской грамматики — проходил на втором этаже, и толпа гимназистов, толкаясь и пихая друг друга в спину, повалила к выходу и на лестницу.

Лестница, надо сказать, впечатлила меня больше всей остальной гимназии сразу: она оказалась чугунная! Натурально мощные, толстенные чугунные брусья в стиле «модерн» были покрыты воронеными чугунными же решетками, составлявшими ступени лестницы. Конечно, мне доводилось слышать про чугунные мосты, но я даже подумать не мог, что когда-то из чугуна отливали лестницы!

В следующем классе нас встретил темноволосый пожилой господин с красным мясистым лицом и нездоровой ноздреватой кожей. Староста доложил ему посещаемость. Преподаватель (его звали Аристархом Ивановичем) выслушал это, мотнул головой, буркнул: «Садитесь!» и сам влез на кафедру.

Поведение его показалось мне более чем странным. Прежде всего, он с треском развернул журнал, хлопнул по нему ладонью и, выпятив вперед нижнюю челюсть, сделал на класс страшные глаза. Потом он широко расставил локти на кафедре, подпер подбородок ладонями и, запустив ногти в рот, начал нараспев и сквозь зубы:

— Ну-с, орлы вы мои… ученички единотрудовые… Что вы знаете?

Тут Аристарх Иванович неожиданно качнулся вперед и икнул.

— Ничего вы не знаете. Р-р-ровно ничего. И з-знать ничего не будете. Вы дома, небось, только в бабки играли да голубей гоняли по крышам? И пре-кра-а-асно! Чуд-десно! И занимались бы этим делом до сих пор. Да и зачем вам грамоте-то знать? Не ваше дело-с. Учитесь не учитесь, а все равно неучами останетесь, потому… потому… (тут учитель опять покачнулся, на этот раз сильнее прежнего, но вновь справился с собою), потому что ваше призвание — чистить коровники!

Дальнейший монолог показал, что почтенный учитель полагал сыновей мастеровых как не получивших вовремя должного воспитания, решительно непригодными к обучению «далее букваря».

Поговорив в этом духе минут пять, Аристарх Иванович вдруг закрыл глаза и потерял равновесие. Локти его соскользнули с кафедры, голова беспомощно и грузно упала на раскрытый журнал, и в классе явственно раздался храп. Преподаватель был безнадежно пьян.

Разумеется, тут же начался ералаш: ученики галдели, рассказывая друг другу события прошедших нескольких дней, кидались бумажными шариками, пихали друг друга, кто-то на «камчатке» достал даже колоду карт, как вдруг преподаватель поднял голову и строгим тоном произнёс:

— Откройте ваши хрестоматии на тридцать шестой странице.

Все открыли книги с преувеличенным шумом. Аристарх Иванович указал кивком головы на мальчика, сидевшего на парте впереди нас с Коськой.

— Вот вы… господинчик… как вас? Да, да, вы самый… — прибавил он и замотал головой, видя, что тот нерешительно приподнимается, ища вокруг глазами, — тот, что с желтыми пуговицами и с бородавочкой… Как ваше заглавие? Что-с? Ничего не слышу. Да встаньте же, когда с вами говорят. Заглавие ваше как, я спрашиваю?

— Фамилию говори, — шепнул сзади Коська.

— Кривошеин!

— Так и запишем. Что у вас там изображено на тридцать шестой странице, милостивый мой государь, господин Кривошеин?

— «Чиж и голубь»!

— Возглашайте-с.

Кривошеин прочитал, и преподаватель потом долго и путанно объяснял нам отличие дактиля от анапеста.

Затем были уроки немецкого и французского, и, наконец, нам разрешили идти по домам. Я к тому времени здорово проголодался и рад был бы побыстрее свалить домой, но стоило мне оказаться на школьном дворе, как меня вновь окрикнул этот самый «Козлик». И снова, гад, с компанией таких же как он хлыщей.

— Ну что, быдло, идём за угол? — с мерзкой улыбочкой предложил он.

— Сам ты быдло. Что мне там делать — твою рожу обоссать? — грубо ответил я.

— Ах ты, хам! Курва! — взвизгнул Козлик и с размаху толкнул меня в грудь.

Терпеть далее я не стал, отскочил и тут же врезал ему локтём под дых. Козлик охнул и согнулся. Его дружки кинулись на меня, но тут же подоспели Гнатка и Костик. Завязалась короткая, яростная свалка. Кто-то вцепился мне в волосы, я отмахнулся, услышал треск рвущейся ткани — рукав новой рубахи! Злость придала мне сил: вывернувшись, я еще раз саданул Козлика, теперь уже в нос. Тот взвыл и отскочил, но быстро оправившись, обрушил на меня град ударов.

— А ну, прекратить! Немедленно! — раздался грозный голос Сергея Александровича, появившегося в дверях.

Драка моментально стихла. Мы стояли, тяжело дыша, растрепанные, злые. У Козлика текла из носа кровь, у меня был порван рукав.

— Зданович! Брежнев! Оба ко мне! Остальные — по местам!

Короче, отчитал он нас обоих, но разбираться, кто прав, кто виноват, не стал — время, видно, такое, что мальчишеские драки казались мелочью. Тем не менее, как я заметил, мальчики боялись и уважали учителей. Наблюдая это, я невольно про себя усмехнулся: «А ведь в моем будущем времени это почтение будут старательно вытравливать, растить инфантильных неучей, не способных и двух слов связать без мата и гугла… А может дело в том, что тут еще не запрещено лупить учеников указкой?»

Наконец, мы пошли-таки по домам.

— Ловко ты его, локтем-то! — восторженно сообщил Гнатик. — Научишь?

— Непременно. Слушай, — вполголоса спросил я у Коськи Грушевого, — что это за хмырь, и чего ему он нас надо?

— Ну ты фрукт! — сделал тот круглые глаза за стеклами своих очков. — Это ж Козлик, Казимир Зданович. Батька его какой-то начальник был в прокатном цеху. Давно мы с ними на ножах! Неуж забыл? Да, крепко тебя тогда копытом-то приложило!

И рассказал, что этот поляк, заносчивый и драчливый, давно точил на меня зуб, считая выскочкой из Нижней колонии, посмевшим учиться вместе с «панами» из Верхней. Моя новая одежда явно пришлась ему не по вкусу.

— И что, часто тут махач такой? — спросил я, уже зная, что мне скажут в ответ.

— Постоянно! И хорошо когда один на один, а то навалятся все на одного, и амба!

Ну что же, мир жесток, а дети Гражданской войны — не ангелочки из церковного хора.

— Надо тренироваться, приемы всякие изучать, — сказал я твердо, глядя вслед удаляющемуся Здановичу. — Надо быть сильными. Иначе сожрут…

— Будем учиться драться по-настоящему, — продолжил я. — Не просто махать кулаками. Захваты, броски…

Глаза у приятелей загорелись.

— Французский бокс? Или борцами стать, как Иван Поддубный? А кто научит?

— Ну… — неопределенно протянул я. — Будем пробовать. Я кое-что видел, читал…. Тут главное — силу нарастить, и тренировки регулярные делать. Каждый день после школы.

На том мы и расстались.

В задумчивости подходил я к нашему домику под вётлами. Нарастить силу — дело непростое. Я понимал, что в это голодное время набрать мышечную массу будет сложно, но и сидеть сложа руки было нельзя.

* бобрик — дешевая шерстяная ткань с начёсом.

Глава 12

На другой день, в воскресенье, занятий в школе не было. Над Каменским плыл колокольный звон, народ тянулся в церковь, мы с Гнаткой и Костиком гоняли мяч на пустыре. Мяч был тряпичный, туго набитый ветошью, подскакивал криво, но азарта это не убавляло. Пыль стояла столбом, солнце припекало майской, еще не злой жарой, а с завода доносился привычный металлический грохот, и тянуло дымком.

Играли азартно, но вчерашнее происшествие не выходило из головы. В перерыве, когда мы уселись прямо на пыльную траву отдышаться, Костик задумчиво проговорил:

— А все-таки крепко нам может достаться, Лёнька… Козлик этот — здоровенный чорт!

— Ничего, — буркнул я, вытирая пот со лба. — Отольются кошке мышкины слезки.

— Как же отольются? — вздохнул Гнатка, стряхивая пыль с единственных штанов. — Он старше, сильнее.… Хоть и трус, а со сворой своей — сила.

— Вот потому я и говорю — тренироваться надо, — повторил я вчерашнюю мысль. — Не просто так кулаками махать, а с умом. Есть такая… наука. Самооборона без оружия называется.

Мальчишки посмотрели на меня с недоумением.

— Кака така наука? — Гнатка поскреб в затылке. — Борьба, что ли? Драка — она и есть драка. Кто сильнее, тот и прав.

— Да не скажи! — не согласился Коська. — Сила — это хорошо. А когда драться умеешь — еще лучше! Вот, я в цирке видел: «французская борьба» называется. Там такие приемчики, что только успевай вражин штабелями складывать! Только вот кто бы научил-то нас…

Гнатик, которому, судя по всему, в жизни не довелось побывать в цирке, угрюмо надулся.

— Я кое-что знаю! — сказал я.

— И что, научишь? — сразу загорелся Игнат.

— Конечно! Пойдемте к Днепру, на песок. Там и покажу кое-что.

Мы оставили пыльный пустырь и пошли по знакомым улочкам Нижней колонии вниз, к реке.

Утренняя свежесть меж тем развеялась без следа, щедрое южное солнце жарило как не в себя, и жара стояла такая, что тополиный пух, щедро усеявший все дороги и пустыри, казалось, вот-вот вспыхнет сам собой. Воздух дрожал над раскаленными крышами Нижней колонии, и даже неугомонные воробьи притихли в тени редких акаций.

По пути я вспоминал подробности предыдущей жизни. Тогда, в родном городе, я два года ходил в секцию «Самбо-88». Руководил ей очень увлеченный единоборствами человек, бывший «афганец», десантник с обветренным, украшенным шрамами лицом.

«Самбо, пацаны, — это не просто драка, это система! — голос тренера гулко разносился под сводами спортзала. — САМооборона Без Оружия! Поняли? Тут все лучшее собрано: и от дзюдо японского, и от джиу-джитсу всякого, и от разной народной борьбы, и опыт разведчиков Великой Отечественной. Французы придумали когда-то свою борьбу англичане — бокс, ну а мы — самбо! Почему оно лучшее? А потому, что универсальное! Самбист — он и борец, и ударник в одном лице. Он не прет напролом, как бык, а грамотно использует силу противника против него же самого! Поняли? Главное — вывести из равновесия, использовать его же вес, его же движение. И защита! Самбо — это прежде всего защита. Не дать себя ударить, не дать себя схватить, не позволить провести бросок, выполнить захват… А потом уже — сам атакуешь: бросок, болевой, удержание… Самбист против любого выстоит — и против боксера, и против каратиста, и просто против хулигана здорового. Если смотрели по телевизору бокс, знаете: почти каждая схватка боксеров заканчивается „клинчем“, откуда их вытаскивает рефери. А для самбиста в этот момент все только начинается!»

Пока я вспоминал прошлое, мы миновали последние глинобитные малороссийские хаты, заросли камыша и лозы, и вышли на берег. Днепр разливался здесь широко, вода несла свои желтоватые воды мимо пологих песчаных отмелей. Пахло рекой, тиной и далеким дымом пароходных труб. Воздух был чище, чем в городе, и дышалось легче.

Мы нашли ровную песчаную площадку недалеко от воды. Песок был мягкий, еще влажный после недавнего разлива, а раскидистый ясень бросал на него тень. Идеально!

— Вот здесь хорошо, — решил я. — Падать не больно будет.

Ребята с серьезными лицами приготовились внимать моей премудрости.

— Значит так, — я тряхнул головой, возвращаясь в реальность 1919 года, на берег Днепра. — Сначала — стойка. Ноги чуть согнуты, вес распределен, руки перед собой, но не в кулаки сжаты, а ладони раскрыты — так и схватить можно, и от удара защититься. Вот так, смотрите.

Я показал основную стойку. Гнатка и Костик неуклюже ее повторили.

— Ладно, пойдёт для начала. Теперь — движение. Не на прямых ногах, а пружинить, как кошка. И не стоять на месте, двигаться. Использовать силу врага. Если он толкает — не упираться, а поддаться и уйти в сторону, вывести его из равновесия. Вот, Гнатка, толкни меня.

Гнатка, пожав плечами, несильно толкнул меня в грудь. Я сделал шаг назад и чуть в сторону, одновременно разворачиваясь и захватывая его руку. Игнат по инерции пролетел мимо, потеряв равновесие.

— Видали? — спросил я, отпуская его руку. — Я его силу использовал. А теперь попробуем бросок через бедро. Самый простой. Костик, иди сюда.

Я объяснил захват за пояс и рукав, показал, как правильно подвернуться, подставить бедро и, используя вес Костика, перебросить его через себя на песок. Получилось коряво, не так чисто, как на мате, да и тело мое, молодое и крепкое, лишено было нужной мышечной памяти, но Костик все же шлепнулся на песок, удивленно хлопая глазами.

— Ого! — только и вымолвил он, поднимаясь и отряхиваясь.

— Главное — вовремя подвернуться и свой центр тяжести как бы под его центр подвести, — пытался я объяснить словами тренера. — И не силой тащить, а использовать его движение. Если он на тебя идет — ты его через себя перекидываешь…

Мы провозились на песке до самого вечера. Я показал им еще пару простых приемов: переднюю подсечку, как уходить от захватов. Мальчишки вошли во вкус. Особенно Гнатка — в нем чувствовалась природная хватка и злость.

— Да тут и впрямь наука! Не просто мордобой, — задумчиво произнёс он, когда я в десятый раз кинул его в песок. — Ты что раньше-то молчал, что умеешь так?

— Да я и не умел! Меня матрос Полевой научил, в благодарность за разведку! — неуклюже соврал я. — Только, он сказал, надо каждый день тренироваться, хотя бы по часу. Иначе толку не будет!

С завода донесся протяжный гудок — конец смены. Солнце уже клонилось к верхушкам тополей, что росли вдоль берега, когда на тропинке, ведущей от Нижней колонии, показались девчонки. Шли гурьбой, человек пять-шесть, в ситцевых лёгких платьицах, переговариваясь и посмеиваясь. Среди них была и Лида, та самая соседка, что разрешила набирать воду из своего колодца, Она шла последней: стройная, тоненькая, с тяжелой, перекинутой через плечо русой косой.

Увидев нас, барахтающихся на песке, девчата остановились.

— Тю! Гляньте-ка, борцы! — звонко крикнула одна, рыженькая, с веснушками по всему лицу. — Они тут драться что ли, учатся!

— Хулиганы, — поддакнула другая, постарше, — только бы кулаками махать.

Мы замерли, чувствуя себя неловко под их взглядами. Пыльные, потные, с растрепанными волосами. Костик покраснел и принялся старательно отряхивать штаны, хотя песка на них меньше не стало. Гнатка насупился, глядя исподлобья.

— Вам-то что? — буркнул он. — Идите куда шли.

— А мы и идем, — не осталась в долгу рыженькая. — На речку идем, а тут вы… любимое наше место заняли. Драчуны!

Они прошли мимо, хихикая и перешептываясь. Только Лида, проходя последней, чуть замедлила шаг и бросила на меня быстрый, любопытный взгляд. Потом отвернулась и догнала подруг. Их голоса еще некоторое время доносились с берега, где они уселись у самой воды, но потом стихли.

— Видали? — мрачно сказал Гнатка, когда девчонки скрылись за прибрежными кустами лозы. — Драчунами нас кличут.

— Пускай, — пожал я плечами, хотя взгляд Лиды слегка смутил меня. — Зато когда на нас какая-нито кодла полезет, посмотрим, кто кого. Только вот… одной борьбой, пожалуй, не обойтись. Особенно если их много.

Я сел на песок, подтянув колени к груди.

— Есть и другие способы. Чтобы наверняка.

— Какие еще способы? — насторожился Костик. Он был парень мирный, хоть и старался не отставать от нас с Гнаткой.

— Ну… разные штуки можно использовать, — сказал я, понизив голос. — Например, свинчатку. Знаете, что это?

Мальчишки переглянулись.

— Это… грузик такой? В кулак зажимать? — неуверенно предположил Гнатка.

— Точно. Кусок свинца, по руке отлитый. Удар будет — как молотком! Или кастет. Тоже вещь: надевается на пальцы, металлическая такая штука.

— Ленька, ты чего? — Костик даже отсел немного. — Таким же убить можно! Да и не по-честному это. У нас на улице даже если дерутся, ремень с железной пряжкой снимают. Так заведено!

— Закон улицы… — усмехнулся я, вспоминая совсем другие законы и совсем другие драки, где никакие «понятия» не действовали. — Когда тебя толпой бьют, про законы быстро забываешь. Тут уж как в той поговорке: против лома нет приема, окромя другого лома. Если их много, то как — по правилам или нет? А если ты, например, двенадцати лет, а на тебя какой-нибудь бычара пятнадцатилетний залупился — это честно? А когда ты со свинчаткой или кастетом — у тебя завсегда шанс есть. А без них — застукают, да и вся недолга. И никто не спросит, по-честному тебя били или нет. Поняли? Мы же не нападать первыми собираемся, а защититься — тут все средства хороши.

Гнатка молчал, обдумывая. В глазах его блеснул знакомый злой огонек. Видно было, что мысль о верном способе одолеть злыдней-недругов, которые найдутся у любого мальчишки, явно запала ему в душу.

— И где ж его взять, свинец этот? — наконец спросил он.

— А поискать, — ответил я. — После григорьевцев наверняка по стенам полно пуль застряло. Они ж палили без разбору. Свинец мягкий, его выковырять можно!

Идея показалась заманчивой. Забыв про усталость и борьбу, мы поднялись и пошли обратно в поселок, к тем улицам Нижней колонии, дошли до станции, где недавно еще шли самые жаркие перестрелки. Солнце уже садилось за Днепр, окрашивая небо в нежные, персиковые и лиловые тона. Дым из заводских труб казался теперь не черным, а фиолетовым, лениво ползущим в розовеющее небо.

Мы бродили вдоль глинобитных и кирпичных стен, внимательно всматриваясь. И точно — то тут, то там виднелись свежие отметины: характерные выщерблины в штукатурке, дырки в деревянных рамах, стволах деревьев, поленницах, а иногда, если приглядеться, в глубине такой дырки тускло поблескивал серый металл.

— Вот она! — первым закричал Гнатка, тыча пальцем в стену сарая.

Не откладывая в долгий ящик, он тут же достал из кармана старый перочинный ножик, которым всегда хвастался, и принялся ковырять вокруг свинцовой отметины. Штукатурка крошилась, но пуля сидела глубоко. Пришлось потрудиться, расширяя отверстие. Наконец, расплющенный кусочек свинца упал Гнатке на ладонь. Он был тяжелым, неправильной формы.

Вскоре и мы с Костиком нашли свои трофеи. Работа была нелегкой — пули глубоко вошли в стены, деформировались от удара. Но азарт поиска и предвкушение обладания грозным оружием подстегивали нас. К тому времени, как сумерки окончательно сгустились над Каменским, у нас набралась целая горсть свинцовых осколков и расплющенных пуль.

Мы вернулись на берег Днепра. Река потемнела, лишь на середине дрожала серебристая дорожка от взошедшей луны. Стало прохладнее, запахло сыростью и ночной свежестью. Гнатка быстро развел небольшой костерок из сухих веток, что валялись на песке. Огонь весело затрещал, выбрасывая искры в темноту.

— Консервную банку бы, — сказал я. — Или хоть жестянку какую.

Костик сбегал к ближайшим зарослям, где часто сваливали мусор, и вскоре вернулся с мятой, ржавой консервной банкой — после интервентов таких осталось немало.

Мы сложили наши свинцовые находки в банку и поставили ее на угли. Пришлось подождать. Сначала свинец не поддавался, только темнел и дымил слегка. Но потом, когда костер разгорелся жарче, металл в банке начал плавиться, превращаясь в блестящую, подвижную, похожую на ртуть лужицу.

— Готово! — прошептал Гнатка, когда весь свинец расплавился.

Теперь предстояло самое ответственное. Мы заранее приготовили формочки — просто вырыли в плотном влажном песке небольшие продолговатые ямки, по размеру кулака. Игнат, обмотав руку старой тряпицей, осторожно снял раскаленную банку с углей. Я придерживал ее палкой.

— Лей! — скомандовал я.

Тонкая серебристая струйка расплавленного свинца полилась в первую ямку. Металл зашипел, соприкасаясь с влажным песком, пошел парок. Мы затаили дыхание. Потом наполнили вторую ямку, третью. На все три свинчатки нашего запаса хватило впритык.

Мы сидели у догорающего костра, глядя, как остывает в песчаных формах наш грозный секрет. Луна поднялась выше, освещая реку и пустынный берег. Где-то далеко на станции простучал колесами запоздалый эшелон. Пахло дымом, рекой и еще чем-то неуловимым — может быть, остывающим свинцом, а может, просто тревогой и неопределенностью нашего времени.

— Тяжелые будут, — удовлетворенно сказал Гнатка, осторожно потрогав палочкой поверхность застывающего металла в одной из ямок.

— То, что надо, — кивнул я.

Впереди была ночь, а за ней — новый день, в котором эти неказистые куски свинца могли стать последним доводом в споре, где слова уже не имели силы. И глядя на мерцающие угли костра, я думал о том, как быстро жестокая реальность Гражданской войны заставляет даже мальчишек браться за оружие, пусть и такое, самодельное. От той, другой жизни, где были секции самбо и правила честного боя, меня отделяла чудовищная пропасть времени, и не менее ужасающая необходимость выживать здесь и сейчас.

Наплевав на все правила.

На следующий день после уроков, мы с Гнаткой и Костиком сидели на старых шпалах возле депо, обсуждая наши вчерашние свинцовые трофеи, которые теперь, завернутые в тряпицы, оттягивали карманы.

— Главное, чтоб не заметил никто, — шептал Костик, опасливо косясь по сторонам. — Мать увидит — убьет.

— А ты не показывай, — буркнул Гнатка, деловито похлопывая себя по карману штанов. — Это наш секрет. Против разных там Козликов!

Не успел он договорить, как из-за угла сарая вывернулась новая фигура. Парень был года на два старше меня, может, пятнадцати лет, высокий, светловолосый, с нагловатым, чуть скуластым лицом. Одет он был почище нашего — в гимнастерку без погон, но добротную, и штаны, заправленные в видавшие виды, но крепкие сапоги. С ним шли еще пара человек. Подросток остановился перед нами, заложив руки за спину, и оглядел нас сверху вниз с ленивым презрением.

— А это что за собрание? Большевики местные? — Голос у него был с заметным украинским говорком, певучим, но неприятным.

Мы молчали. Я сразу понял — этот не из наших, не из заводских. Слишком уверенный, слишком чужой.

— А вы кто такие будете? — спросил Гнатик, и я понял, что ребята эти не местные.

— Господари Украини и этого миста! — буркнул из-за плеча высокого парня другой, тощий тип в вышиванке и папахе со шлыком.

— Я — сын сотника пана Петлюры. Слыхали про таких? — процедил долговязый тип. — Мы скоро тут порядок наведем. А вы чьи будете? Краснопузые, чи шо?

И ткнул пальцем в меня.

— Ты, чернявый. Чего молчишь, жидёнок?

Вот тут меня просто проняло. Похоже, эта мразь никогда не меняется, просто раньше им нравилось гнобить евреев, а в мое время они перешли на русских. Наслушался я про таких во время командировок на фронт! Конечно, я видел, что парень этот гораздо крепче меня и явно не собирается отступать. Но холодная ярость требовала выхода… Хоть какого-нибудь выхода.

— Краснопузые половину ваших уже в расход пустили, а скоро и до тебя с батькою доберутся! — придав голосу максимальную степень презрения, сообщил я, вставая с завалинки.

В тёмных глазах долговязого промелькнуло несказанное удивление.

— Ты шо, сдурев, али жить надоило?

— Мочи его, Степан! — подначил один из его «свиты».

И он ударил — не сильно, скорее толкнул кулаком в грудь, чтобы унизить. Но я был готов. Не став упираться, я сделал именно то, чему учил ребят вчера: поддался толчку, шагнул назад и чуть в сторону, разворачиваясь, и одновременно поймал его вытянутую руку за запястье. Степан, не ожидавший такого, по инерции пролетел мимо, теряя равновесие.

Но мой противник оказался и силен, и ловок. Устояв на ногах, он развернулся, и лицо его исказилось от бешенства.

— Ах ты ж, гнида!

И тут у нас началась настоящая драка. Он был выше, тяжелее, и бил по-настоящему. Пара ударов пришлась мне по плечу и в бок, сбив дыхание. Я отскочил, чувствуя, как гудит голова. Гнатка попытался было сунуться на помощь, но Степан отшвырнул его так, что тот отлетел к стене сарая.

— Не лезь! — рявкнул он. — Один на одину мы!

И он снова кинулся на меня. Я увернулся от одного удара, от другого, пытаясь вспомнить еще что-нибудь из той, прошлой жизни. Противник пер напролом, рассчитывая на силу. Я увидел его ногу, делающую широкий шаг, и инстинктивно подставил свою ступню ему под голень — передняя подсечка!

Получилось коряво, не так, как на тренировке, но петлюровский выкормыш споткнулся. Он не упал, но на мгновение потерял равновесие, и этого мгновения мне хватило. Я рванулся вперед, обхватил его за пояс и, подвернувшись так, как показывал вчера Костику, попытался бросить через бедро.

В чистом виде прием не получился; но сам факт неожиданного броска, когда мой противник ожидал простого, как мычание, обмена ударами, сбил того с толку. Мы оба рухнули на пыльную землю, причём я оказался сверху. Не раздумывая, я навалился на его руку, вывернул в неестественное положение, и надавил на локоть всем своим весом — болевой прием на локтевой сустав!

Степан взвыл от боли и неожиданности. Он задергался, пытаясь освободиться, но я держал крепко, вложив в этот захват всю свою мальчишескую силу и отчаяние.

— Пусти, гад! Сломаешь! — прохрипел он.

Я держал еще секунду, чувствуя, как бешено колотится сердце, а потом разжал руки и отскочил в сторону. Поднялся на ноги, тяжело дыша. Одежда была в пыли, рубаха снова порвана на плече, бок болел от удара.

Петлюровский выкормыш медленно поднялся, держась за локоть. Лицо его было бледным, нагловатая ухмылка исчезла. Он смотрел на меня с непонятной смесью злости и… удивления.

Гнатка и Костик, оправившись от первого шока, подошли и встали рядом со мной. Гнатка сжимал в кулаке свинчатку, Коська выразительно сжал кулак в кармане саржевых штанов.

Степан помолчал, глядя на нас, потом поднялся и сплюнул в пыль.

— Ладно… гимназист. Сегодня твоя взяла. Ходи теперь да оглядывайси.

Он повернулся и, не глядя на друзей и оглядываясь, пошел прочь, на ходу разминая локоть и стараясь сохранять гордую осанку.

Мы проводили его взглядами.

— Ну ты даешь, Ленька! — восхищенно выдохнул Гнатка, бросая камень. — Как ты его! Здоровый, зараза, на голову тебя выше, а ты его на землю кинул!

— Все равно он тебя побил, — заметил практичный Костик, осматривая мою порванную рубаху и ссадину на скуле.

— Побил, — согласился я, ощупывая ноющий бок. Разница в весе и возрасте давала о себе знать. Техника — это хорошо, но и силу никто не отменял. — Но и ему досталось. Испугался он, когда я ему руку заломил.

— Надо было не отпускать! — горячился Гнатка. — Дожать гада!

— Не надо, — покачал я головой. — Небось, теперь не сунутся.

— Слушай, Лёнь, так давай с Козликом разберемся. По-честному: забьем ему стрелку. И вы там один на один…

— Стрелку? — переспросил Костик. — Это как?

— Ну, договориться, чтобы сойтись в условленном месте, — пояснил Гнатка. — Без кодлы своей чтобы он был. И ты один. Чтобы все по-честному. А чтобы никто не соврал потом, свидетеля позвать надо. Нейтрального.

— А кого звать? — спросил я. Идея показалась мне не такой уж плохой. Лучше решить дело раз и навсегда, чем ждать нападения из-за угла.

— А Митьку! — оживился Гнатка. — Митьку Баглая. Знаешь такого?

Я покачал головой.

— Он из «Волчьей пасти», — пояснил Костик. — Его дед, говорят, у самого батьки Махно в отряде сейчас, пулеметчиком на тачанке. Сам Митька парень молчаливый, но крепкий. И ни с кем особо не водится — ни с поляками, ни с кем. Его все побаиваются немного, но уважают. Слово его — закон. Если он скажет, что было по-честному, — значит, так и было.

Потомок махновца в качестве третейского судьи в разборке между сыном рабочего-металлурга и сыном польского мастера… Да уж, Каменское — удивительное место.

— А он согласится? — усомнился я.

— А мы поговорим, — уверенно сказал Гнатка. — Объясним, что, мол, «дело чести». Он такое понимает. Завтра после уроков сходим к нему. А потом — к Козлику. Что скажешь, Ленька? Согласен?

Я посмотрел на свои сбитые костяшки пальцев, вспомнил порванную рубаху, наглую рожу этого Степана, презрительную физиономию Козлика. И кивнул. Ничего не поделаешь, надо «поставить себя» на достойное место.

— Согласен. Пора накостылять ему. По-честному так по-честному.

Глава 13

Едва успели закончиться уроки, как меня перехватил Гнатка. Глаза его горели азартом, будто не на серьезное дело собирались, а на какую-то интересную игру.

— Ленька, я с Митькой говорил! — выпалил он шепотом, оглядываясь по сторонам, хотя коридор гимназии уже опустел. — Согласился! Сказал, подойдет после уроков на пустырь, где мы мяч гоняем. Чтобы все по-честному было. Ну, идешь?

— Иду, — кивнул я, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Свинчатка, отлитая вчера, приятно оттягивала карман штанов. Я ее взял так, на всякий случай. Конечно, уговор был «один на один», но кто его знает, этого Козлика?

— Костик не пойдет, — добавил Гнатка. — Мать его засадила за какие-то дела.

— Ладно, — ответил я. — Пошли вдвоем.

Пустырь встретил нас пылью и сухой, потрескавшейся землей. Солнце стояло еще высоко, пекло немилосердно. Вдалеке, над крышами заводских построек, лениво вился дымок из труб — завод исправно трудился над военным заказом.

На краю пустыря, в тени одинокой, кривой шелковицы, уже стоял парень. Это и был Митька Баглай. Он оказался не таким высоким, как я ожидал, но крепко сбитым, широкоплечим. Лет ему было, наверное, как и Степану — около пятнадцати. Одет он был просто — выцветшая сатиновая рубаха навыпуск, подпоясанная узким ремешком, темные штаны, босые ноги. Лицо скуластое, обветренное, с очень светлыми, почти прозрачными глазами, спокойно и как-то отстраненно смотревшими на мир. Он не курил, не лузгал семечки, просто стоял, заложив руки за спину, и молча наблюдал за нами. Что-то в его спокойном взгляде было такое, что сразу внушало… нет, не страх, а какое-то уважение, что ли. Чувствовалось — этот не из тех, кто будет кричать и размахивать кулаками по пустякам, но если врежет — мало не покажется.

Гнатка подошел первым.

— Здорово, Митяй. Это вот Ленька. Тот самый.

Митька кивнул мне, не улыбнувшись.

— Здорово.

— Здравствуй, — ответил я, стараясь выглядеть так же невозмутимо.

Мы помолчали. Ждали. Солнце палило, где-то вдалеке лаяла собака, с железной дороги донесся протяжный гудок паровоза.

Наконец, со стороны Новых планов показалась ватага. Впереди, пытаясь выглядеть грозно, вышагивал Казимир Зданович, Козлик. А за ним, как и опасался Гнатка, семенила его «свора» — четверо или пятеро пацанов помельче, его верные подпевалы.

Они подошли ближе. Козлик остановился шагах в десяти, упер руки в бока. Лицо у него было красное, не то от жары, не то от злости.

— Ну что, большевистская сволочь? Пришел получать? — вызывающе выкрикнул он.

Митька Баглай медленно повернул голову в его сторону. Его светлые глаза холодно прошлись по Козлику, а потом задержались на его свите. Он не повысил голоса, но сказал так, что каждое слово прозвучало на раскаленном воздухе пустыря отчетливо и веско:

— Уговор был — один на один. Свидетель — я. Остальные — пошли вон.

Пацаны из свиты Козлика замялись. Они переглядывались, косились на своего предводителя, потом снова на Митьку. Видно было, что приказ Козлика для них — закон, но ослушаться Баглая никто не решался.

— Да мы это… просто поглядеть… — пробормотал один из них.

— Ну, за смотр денег не берут! — равнодушно обронил Баглай, и сразу же стало понятно: никто из банды Козлика в драку не сунется. Не посмеют.

— Это что? — ткнул Баглай Козлику в живот. Я не сразу понял, в чём дело: оказалось, что у поляка на ремне была массивная латунная пряжка. Тот начал снимать ремень; кто-то из толпы его сторонников услужливо протянул веревку — перепоясать сползающие брюки.

— Ну? — Митька кивнул мне и Здановичу.

Козлик, видимо, решил взять нахрапом, пока не растерял всю свою злость. Он вдруг сорвался с места и, пригнувшись, побежал на меня, явно намереваясь сбить с ног или ударить ногой с разбега. Он даже не пытался боксировать или бороться — просто пер, как бычок.

Я ждал этого. Память услужливо подсказала простой, но эффективный прием против такого прямолинейного нападения. Когда Зданович был уже в паре шагов и заносил ногу для удара куда-то в район живота, я сделал резкий шаг влево, уходя с линии атаки. Одновременно я выставил руку и схватил его за атакующую лодыжку. И не просто схватил, а сильно дернул ее вперед и вверх, используя его же инерцию.

Эффект превзошел все ожидания. Лишенный опоры и увлекаемый вперед собственным весом и моим рывком, Козлик взлетел в воздух и в следующий миг с каким-то утробным воплем рухнул на землю. Да так неудачно, что ноги его разъехались в стороны самым неестественным образом. Он не просто упал — он со всего маху сел на пыльную землю в подобие шпагата, которого явно никогда в жизни не делал.

Вой перешел в скулеж. Козлик корчился на земле, обхватив руками пах, лицо его исказилось от боли и унижения. Драка, по сути, закончилась, так и не начавшись.

Я стоял над ним, тяжело дыша, пыль оседала на мокрых от пота волосах. Гнатка рядом присвистнул. Митька Баглай оставался невозмутимым, лишь чуть заметно качнул головой, то ли одобряя, то ли просто констатируя факт.

— А гонору-то было… — сказал я, глядя на поверженного противника. Сказал тихо, больше для себя, но Козлик услышал и заскулил еще жалобнее.

Подниматься он не спешил. Да и куда ему было спешить в таком положении? Честь его была втоптана в пыль пустыря гораздо основательнее, чем он сам.

Митька подошел ближе.

— Все? — спросил он меня.

— Все, — кивнул я.

— Честно было, — констатировал Митька, глядя на корчившегося Козлика. Потом повернулся и, не говоря больше ни слова, пошел прочь, своей неспешной, уверенной походкой, обратно к тени шелковицы, а затем и дальше, к своей слободке, называемой почему-то Волчья пасть.

Мы с Гнаткой еще постояли немного, глядя на жалкое зрелище. Потом Гнатка не выдержал и фыркнул.

— Ну и вояка!

Он подошел к Козлику и легонько пнул его босой ногой под задницу.

— Вставай давай, шантрапа. Убирайся отседова!

Козлик, постанывая, кое-как поднялся и, прихрамывая и держась руками за штаны, поддерживаемый своими прихвостнями, поковылял прочь, не оглядываясь.

Мы остались на пустыре одни. Солнце все так же пекло. Я вытащил из кармана ненужную уже свинчатку, повертел в руках тяжелый, покрывшийся серой патиной кусок металла.

— Зря таскал, — заметил Гнатка.

— Не зря, — возразил я. — Надо быть готовым ко всему. Может, теперь и Стёпка этот угомонится. А нет — так и ему навешаем!

Игнат засмеялся, довольный исходом дела. Я тоже улыбнулся. Может, и правда, эта победа что-то изменит в расстановке сил на наших улицах! А это в наше время уже немало.

* * *

Действительно, кое-что изменилось: Казимир два дня не появлялся на улице, а когда всё-таки выполз на свет божий, при встрече старался смотреть сквозь меня, будто я был пустым местом или столбом на обочине. Его «свора» тоже держалась поодаль, провожая нас с Гнаткой мрачными взглядами исподлобья. Иногда за спиной слышался какой-то злобный шепоток, но в открытую они больше не лезли. То ли Митькино слово подействовало, то ли воспоминание о незадавшемся бое оказалось слишком унизительным. Как бы то ни было, одна проблема на время отступила.

Тем временем незаметно подкрался конец учебного года. Последние уроки тянулись бесконечно нудно, как патока в жаркий день. В воздухе уже пахло не пыльными классами и чернилами, а свободой, рекой и грядущими каникулами. Наконец, прозвенел последний звонок, и мы высыпали из гимназии с облегченным гулом, предвкушая три долгих летних месяца.

Для меня, правда, «каникулы» означали не только вольницу на берегу Днепра и тренировки с друзьями. Мать, Наталия Денисовна, тут же нагрузила меня домашними делами. Отец пропадал на заводе — бронепоезд «Советская Россия» требовал неусыпного внимания; к тому же, ему и его «бригаде» вскоре поручили по тому же методу забронировать тендеры и вспомогательные вагоны у другого однотипного бронепоезда, «Советская Украина». Так что мужская работа по хозяйству легла на мои, еще не слишком крепкие, плечи.

— Лень, сбегай-ка к тетке Палашке, — говорила мать, вытирая руки о передник. — У них редиска своя пошла, да лучок зеленый. Попроси пучочек, скажи — от нас. Да поживее, пока солнце не спалило все.

И я бежал по пыльным улицам Новых планов, мимо глинобитных хат с маленькими, огороженными плетнем огородиками. У тетки Палашки, словоохотливой вдовы с морщинистым, как печеное яблоко, лицом, в подвёрнутой коричневой паневе, действительно, на грядках уже алела крепкая редиска и торчали сочные перья лука. Возвращался домой с добычей, вдыхая острый, свежий запах зелени — самый что ни на есть летний запах.

Лето вступало в свои права. Солнце жарило вовсю, чернозем в огороде ссохся, стал твёрдым как камень, уйму времени занимал полив огорода и сада. К счастью, станционные рабочие починили-таки поврежденную боем водокачку, и теперь за водой можно было ходить не к Днепру, а к колонке на Банном спуске. Но воды нужно было много, и таскать тяжелые, с неудобными резавшими ладони дужками, ведра было тем еще испытанием. Хорошо мы еще не держали корову — иначе я бы сейчас еще и умирал на сенокосах…

— Лень, сынок, водички бы свежей, — вздыхала мать, поутру заглядывая в опустевшую кадку. — А то и умыться скоро нечем будет.

И я, вздыхая, брал ведра и тащился к колонке. Тут почти всегда была очередь — женщины с ведрами и бидонами, ребятишки, присланные родителями. Очень часто я встречал там Лиду. Она приходила с двумя небольшими ведерками, сделанными, верно, специально под детскую руку. Волосы ее, заплетенные в тугую косу, золотом блестели на солнце.

— Здравствуй, Леня, — говорила она, чуть улыбаясь краешком губ. Ее серые глаза смотрели прямо и серьезно.

— Здравствуй, Лида, — отвечал я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, мысленно недоумевая, зачем она сюда ходит, ведь у них есть свой колодец.

Мы стояли молча, пока двигалась очередь. Иногда перекидывались парой незначительных фраз о погоде или о том, что «опять грибы в лесу пошли». Но я чувствовал ее взгляд, быстрый, любопытный, и сам нет-нет да и косился на ее тонкий профиль, на капельки воды, блестевшие на загорелой шее, когда она наклонялась над колонкой. Потом она легко подхватывала свои ведерки и уходила вниз по спуску, а я еще долго смотрел ей вслед, пока не раздавался нетерпеливый окрик из очереди: «Эй, хлопчик, не зевай — твоя очередь!»

Почему она приходила на колонку, хотя у них во дворе был свой колодец, так и осталось для меня загадкой.

После пары побед над крепкими, на два года старше меня, парнями авторитет мой на улицах вырос до небес. Почти каждый вечер, когда спадала дневная жара, мы с Гнаткой и Костиком уходили на наш любимый песчаный пятачок у Днепра. Я показывал им новые приемы, которые всплывали в памяти из той, другой жизни — уходы от захватов, подножки, простые болевые на руки. Получалось все лучше. Игнат по-прежнему брал больше злостью и природной силой, но уже старался действовать хитрее. Костик, хоть и не отличался боевым задором, оказался на удивление восприимчивым к технике, и выполнял приемы старательно. Прослышав про наши занятия, к нам напросились еще двое ребят: Оська и Волька, оба где-то на год-полтора младше нас. Мы возились на песке до самых сумерек, пока река не окрашивалась в лиловые и оранжевые цвета заката, а над водой не начинал стлаться легкий туман.

* * *

Лето шло своим чередом, жаркое, пыльное, пахнущее нагретой землей, рекой, неизменным навозом и дымом печных труб. Дни текли, похожие один на другой: утренняя помощь матери по хозяйству, потом вольные часы на берегу Днепра или на нашем «тренировочном пятачке», а вечером — снова домашние хлопоты и разговоры взрослых, день ото дня становившиеся всё тревожнее.

Как-то раз отец вернулся с завода позже обычного, усталый, лицо серое от въевшейся металлической пыли. Молча поужинал, а потом, закуривая самокрутку на крыльце, сказал матери, но так, чтобы и я слышал:

— Гонят нас, Наташа. Торопят с бронепоездом. Мастер говорил — приказ сверху. Деникин, говорят, сильно давит под Лозовой, к Синельникову подходит. Нужна большевикам «Советская Россия» на рельсах как можно скорее. Сроку дали — неделя. Не управимся — головы полетят. С остальных цехов, кроме вагоноремонтного, всё вывозят подчистую — боятся, Деникину достанется!

Он затянулся глубоко, и огонек самокрутки хищно блеснул в сгущающихся сумерках. Мать только вздохнула и быстро перекрестилась. Никто не хотел новой смены власти в городе. Красные, несмотря на запрещение торговли на базаре и постоянные мобилизации, имели свои достоинства: после гайдамаков и григорьевцев красноармейцы производили впечатление очень дисциплинированных бойцов. Я же, к своему стыду, понятия не имел — возьмёт ли Деникин Екатеринослав, Каменское, или будет остановлен на подступах, а значит, мы не знали, к чему и готовиться…

Вскоре по городку поползли тревожные слухи. То в очереди за хлебом кто-то шепнет, что белые взяли Павлоград, то мужики, вернувшись из Екатеринослава, расскажут о панике в городе, о том, что красные отступают, а под Киевом действуют банды атамана Зеленого. Над Нижней колонией нависло ожидание беды. Все так или иначе участвовали в жизни города на стороне красных: кто-то ходил на первомайскую демонстрацию, кто-то, как мой отец, работал на заводе.

Мы с ребятами продолжали наши тренировки на песке, но прежнего азарта уже не было. Мы возились молча, сосредоточенно, словно выполняя какую-то важную, но невеселую работу. И вот однажды, примерно через две недели после того разговора с отцом, Гнатка на нашу встречу не пришел.

Мы с Костиком подождали его с полчаса, попинали старый тряпичный мяч, но без Гнаткиной неуемной энергии игра не клеилась.

— Может, заболел? — предположил Костик.

— Не похоже на него, — покачал я головой. — Он и хворый прибежал бы. Пойдем проведаем!

Дом, где жил Гнатка с младшими братом и сестрой, ютился на самом краю Нижней колонии. Это была маленькая, покосившаяся мазанка под камышовой крышей, много беднее нашего дома. Дверь была приоткрыта.

— Гнатик, выходи! — прокричал Костик, но ответа не было. Толкнув скрипучую калитку, мы вошли в темные пахнущие кислой капустой сени, заглянули внутрь.

Гнаткина мать, Оксана, сидела на табуретке возле печки, уронив голову на руки. Плечи ее вздрагивали. Гнатик стоял рядом, обнимая ее. Услышав наши шаги, он поднял голову. Чумазое лицо его всё было в слезах, а глаза — красные и злые. Таким я его еще никогда не видел.

— Что случилось, Гнатка? — осторожно спросил я, подходя ближе.

— Батьку… — голос его сорвался. — Батьку забрали…

— Куда забрали? Кто? — Костик испуганно замер у порога.

— Красноармейцы! Утром пришли. Прямо у проходной и схватили. Сказали — мобилизация. Всех рабочих, говорят, мобилизуем в рабочий полк. Собрали таких же, как он, больше тыщщи, и эшелоном — в Синельниково… — Гнатка сглотнул. — Говорят, там окопы уже вырыты… Деникина встречать.

— Так он же, это, на военных работах? Чего забрали-то его, — поразился Коська.

Игнат покраснел от злости.

— Да он им кричал, что на заводе работает, бронепоезд строит! Что ему под мобилизацию никак нельзя! А они ему и говорят, мол, социалистическое отечество в опасности, все на защиту революции! И увели… Всё, винтовку в руки сунули — и в строй. Даже шинели не дали, так, в рабочем и ушел…

Я почувствовал, как жар разливается по телу. Вот чорт! Отец Гнатки, Трофим Новиков, прекрасный мастеровой из кузнечного цеха. Хоть и не такой незаменимый специалист, как мой отец, но все же…

— Надо что-то делать! — воскликнул Коська. — Надо бежать на завод! Найти Малиновского, товарища Бойко, или самого предревкома Арсеничева! Может, он сможет его вернуть!

Не успел он договорить, как мы выскочили из хаты и со всех ног помчались к заводу. Мы бежали по знакомым улицам, мимо играющих детей, мимо женщин, развешивающих белье, мимо всего того, что еще полчаса назад казалось обыденным и незыблемым. Заводские ворота, гул цехов, запах раскаленного металла — все это теперь воспринималось иначе, как последняя надежда.

Мы нашли отца в цеху, возле огромного клёпанного корпуса почти готовой бронеплатформы. Он стоял, склонившись над чертежом вместе с мастером Степаном Лукичом Малиновским.

— Слышь, бать! — задыхаясь, выпалил я. — У Игната отца забрали! Мобилизовали! Сказали, в Синельниково отправляют!

Отец выпрямился, нахмурился. Мастер тоже обернулся, внимательно глядя на нас.

— Новикова? Трофима Иваныча? — переспросил он. — То-то он сегодня не пришёл! Но как же его забрали? Он ведь на заводском учете…

— А вот так! Пришли и забрали! — Гнатка снова покраснел от гнева и сжал кулаки. — Сказали — приказ, да и весь вам сказ!

Отец переглянулся с мастером.

— Погоди, Илья Яковлевич, — сказал мастер отцу. — Я сейчас до управителя сбегаю, узнаю, что за дела. Не могёт такого быть…

Он быстро скрылся в дверях конторы. Мы остались ждать, напряженно вслушиваясь в грохот цеха. Отец положил руку Гнатке на плечо.

— Держись, хлопец. Может, обойдется…

Мастер вернулся минут через десять. Лицо у него было растерянное и злое.

— Вот же сволочи… — пробормотал он, вытирая пот со лба. — Все верно. Был декрет из Екатеринослава — срочная мобилизация рабочих для обороны станции Синельниково. Хватали всех, кто под руку попался, списков толком не составляли… Управляющий звонил на станцию — эшелон с мобилизованными уже ушел. Минут двадцать назад. Наспех формировали: кого там погрузили, кого нет — один чорт и разберет…

Гнатка помрачнел.

— Значит… все? — мрачно произнёс он, глядя в стену.

Мастер развел руками.

— Пока не ясно, был ли твой отец именно на этом поезде. Но… если и был, вернуть его сейчас… сам понимаешь. Никто не будет тормозить эшелон из-за одного человека. Война…

Он тяжело вздохнул и посмотрел на моего отца.

— У управителя был, у Яна Иоанновича. Говорит, комиссары сейчас лютуют. Всех подчистую гребут — и на фронт. Он им: «Что же вы делаете, зачем берете рабочих? Это же ваши главные сторонники, а вы их — на фронт. Вот перебьют их, и что делать будете? Ведь крестьяне — они сплошь за Махно и за зеленых». Нет, ничего не слушают! Был бы еще Арсеничев, может, и уладили бы дело, да он сам на фронт отбыл, а заместители — сам знаешь, никто ни за что не желает отвечать! Ну, навроде договорился с ними: зампредревкома, Харитонов, распорядился немедленно всем ключевым рабочим, кто на бронепоезде занят, выписать бумаги о брони. Прямо сейчас! Ну и, сейчас в правлении завода списки составляют, чтобы в ревком передать, а там заверят своей печатью и выдадут всем бумагу о брони. Чтобы больше ни одна сволочь без спросу никого не тронула. Где-то на 600 душ список будет. Идем, Илья Яковлевич, твою фамилию первой впишем!

Отец кивнул, еще раз сжал плечо Гнатки и пошел за мастером в контору. Мы остались стоять посреди гудящего цеха. Грохот молотов, шипение пара, лязг металла — все эти звуки сливались в один тревожный гул, который отдавался в ушах и сердце.

Бронь… Бумажка, которая могла спасти жизнь. Одним она спасет жизнь, другие же, такие же рабочие, уже ехали в неизвестность, навстречу казачьим шашкам и пулям деникинских «добровольцев» потому что кто-то решил, что они нужнее там, в окопах под Синельниково.

Гнатка молчал. Слезы высохли на его лице, оставив грязные разводы. В глазах застыло новое выражение — не злость, не отчаяние, а какая-то взрослая, тяжелая решимость. И я, стоя рядом с ним, не знал, чем теперь ему помочь.

Глава 14

Солнце палило так, словно решило выжечь все живое на пыльных улицах Каменского, превратив их в сплошную раскаленную сковороду. Воздух дрожал над крышами, и даже воробьи попрятались в редких тенях. Мы с Костиком Грушевым, Оськой и Волькой, битый час ждали Гнатку Новикова. Ждали на нашем обычном месте — пустыре за Нижней колонией, пропахшем пылью, полынью и чем-то неуловимо речным от близкого Днепра.

Здесь, среди колючего бурьяна и обломков кирпича, под присмотром ржавых остовов каких-то неведомых ориентиров, мы обычно устраивали наши «тренировки». Боролись до седьмого пота, а потом удили рыбу, метали плоские камни — «блинчики» — по зеркально-гладкой поверхности реки, карабкались, кто выше, по громадным дубам и вётлам, играли в расшибалочку или просто бакланили. Но Гнатка снова не пришел. Не было его вчера, не появился он и сегодня.

— Пошли к нему, что ли? — предложил наконец Костик, отирая взмокший лоб рукавом рубахи. Глаза его, обычно веселые, были встревожены. — Может, стряслось чего?

— Пошли, — согласился я, поднимаясь с теплой земли.

Дом Новиковых ютился на самом окраине, почти у заводских задворок, где воздух гуще пах шлаком и гарью. Маленький, вросший в землю домишко с подслеповатыми, мутными от пыли окошками. Калитка была приоткрыта, и оттуда, из глубины двора, сквозь глухой стук донесся тоненький, надсадный плач младшего Гнаткиного брата и усталый, укоризненный голос пытавшейся его утешить матери. Мы опасливо заглянули во двор.

Игнат ожесточенно колол дрова. Неуклюжий колун взлетал вверх и с треском вгрызался в очередное полено. Щепки разлетались во все стороны, как гранатные осколки. Лицо у него было хмурое, отчуждённое. Зная Гнатку не первый день, я понял, что он сильно не в духе. Рядом, на завалинке, сидела его мать — исхудавшая, бледная женщина с глубокими темными тенями под глазами. Она механическая качала на руках плачущего малыша, младшая сестренка, совсем кроха в выцветшем платьице, молча ковыряла прутиком пыль у ее ног.

— Гнатка! — негромко позвал Костик. — Ты… чего не пришел?

Игнат вздрогнул, словно его ударили, и медленно обернулся, окинув нас колючим как чертополох взглядом.

— Не видишь — дрова колю. А вы тут чего потеряли? — буркнул он, с силой вонзая колун в очередную чурку.

Коська нахмурился. Этот враждебный тон и меня-то резанул по сердцу, а что сказать про хлопца, с которым Игнат дружил с самого детства?

— Мы тебя ждали… Тренироваться хотели, — я начал говорить, как можно спокойнее, но Гнатка меня перебил.

— Тренироваться? — он криво усмехнулся, зубы сверкнули на загорелом лице. Усмешка выглядела злой и несчастной. — Ну так идите, играйтесь себе. А мне некогда. Не видишь, что ли?

Он дернул подбородком в сторону матери, плачущего брата, кучи неколотых дров.

— А отец-то твой где? Все там же? — спросил прямолинейный Костик, не подумав.

— Где… — Гнатка сплюнул сквозь зубы. — На позициях! Землю роет вашим хваленым красным! Загребли под метелку… А ваши-то папаши дома сидят, в тепле! Твой, Костик, на заводе, мастер! И твой, Ленька, — он впился в меня взглядом, — тоже теперь при заводе, под бронью! Чистенькие! Ловко устроились!

В его голосе звенела такая горькая, неприкрытая обида, что мы разом смолкли, потупившись. Я чувствовал, как щеки заливает краска стыда. Да, мой отец теперь был на заводе, мне удалось вернуть его, и все благодаря моим взрослым мозгам и постзнанию из будущего. Но как объяснить это Гнатке? Для него все было просто и жестоко: его отец, простой рабочий, отправлен на фронт, под шашки и пули, а наши, такие же работяги, объявлены «ценными специалистами», и остались на заводе.

Несправедливо. Страшно несправедливо.

— Гнат, ну мы же друзья… — начал я, но тот перебил меня:

— «Друзья»? — резко переспросил он, саркастически поднимая брови. — Шли бы вы отсюда, «друзья»! Не до вас мне сейчас! Идите!

Он снова схватился за топор и с каким-то отчаянным ожесточением обрушил его на неподатливое полено. Мать его тихо всхлипнула, утирая глаза концом платка. Мы постояли еще мгновение в гнетущем, неловком молчании, чувствуя себя без вины виноватыми.

— Ладно, пойдём, Лёнька! — тихо произнёс Коська, и мы не говоря ни слова, побрели в центр, к проспекту.

Вдруг, на повороте, мы едва не налетели на Митьку Баглая. Вид у него был — врагу не пожелаешь: ворот рубахи разодран в клочья, на скуле багровел свежий кровоподтек, из носа шла кровь. Он смачно сплюнул прямо нам под ноги и мрачно зыркнул исподлобья своими светлыми волчьими глазами.

— Митька, ты чего? Кто тебя так отделал? — не удержался я.

— Отвали, — прохрипел он, даже не замедлив шаг, и прошел мимо, едва не сбив меня с ног. Внук старого махновца, признанный всеми улицами силач, он всегда был сам по себе. Но таким униженным и побитым я его еще не видел.

Не успели мы и десятка шагов пройти, как из-за угла, насвистывая какой-то бравурный марш, вывернул долговязый хохол Степан. Сын петлюровского офицера выглядел вполне себе довольным жизнью.

— А, хлопцы! — весело окликнул он нас, слегка растягивая слова и переходя на украинский говор, который у него всегда появлялся в моменты возбуждения. — Бачили этого обшарпанца Баглая? Ото видок!

— Видели, — сказал Костик. — Что с ним подключилось-то?

— Та его комиссары трошки потормошили, — охотно объяснил Степан, и в глазах его мелькнула злорадная искра. — Причепились на улице. Кажуть: «Ты хлопец здоровый лоб, на вид все восемнадцать, а ну гайда до нас, в Червону Армию!» Гарный рекрут!

— А он что?

— А шо вин? — презрительно хмыкнул Степан. — Уперся, як тот бугай на ярмарке. Слово за слово, матюками их… Ну и полез в драку. Дурень! Як би не учитель нашего гимназического, Петро Семенович, що мимо шов, не знаю, чем би и скончилось. Учитель вступился, казав: «Та який из него червоноармеец, панове, вин ще школу не закинчив!» От вони и отстали. Але ж пику начистили йому файно, по-нашему!

Степан рассказывал это с нескрываемым удовольствием, как будто смешной анекдот. Меня же его рассказ неприятно задел. Вот она, гражданская война, в своей неприглядной красе: одни насильно гребут в армию, другие злорадствуют этой чужой беде, третьи, как Гнатка, страдают от несправедливости. А мы, пацаны, мечемся между ними, пытаясь понять, где правда, где ложь, и что вообще происходит.

— А ты сам-то что думаешь, Степан? — спросил я, стараясь смотреть ему прямо в глаза. Мое послезнание кричало, что вся эта круговерть — красные, белые, Петлюра, Махно — еще не раз перекроит карту этого несчастного края, прежде чем всё успокоиться. — Вот уйдут красные отсюда, что дальше?

Степан на миг задумался, потом пожал плечами с равнодушным видом. В его тёмных глазах блеснул знакомый огонек превосходства.

— А шо? Та пускай катятся к бису! У батьки Петлюры свои планы имеются. У Деникина — свои. Може, ще й договорятся, что тут панувать будет. У нас таких контр и грабежей, как у этих большевиков, немае. Порядку больше буде, ось побачите. Може, и наш край батько Петлюра под свою руку забере, как Бог даст.

Он говорил это легко и уверенно, с той беззаботностью, с какой рассуждают о давно решенных и понятных вещах. Я смотрел на него и думал о том, до чего же все запутано и страшно. Вот он, Степан, потомок тех, кто эту землю считает своей по праву крови и традициям. Вот Митька, внук бунтаря-анархиста, для которого любая власть — нестерпимое насилие и ярмо. Вот Гнатка, сын рабочего, чей отец сейчас проливает кровь за красных, а сам Игнат уже готов их ненавидеть. А вот я, Ленька Брежнев, с чужой памятью и чужим знанием в голове, видевший впереди гибель и Петлюры, и Деникина, и Махно, но пока абсолютно бессильный что-либо в этом хаосе изменить.

Мы попрощались со Степаном и медленно побрели дальше, в сторону Верхней колонии. Солнце уже склонилось к Днепру, окрашивая небо над частоколом заводских труб в тревожные багровые тона. Похоже, всё Каменское, где все друг друга знали, раскололось на непримиримые, враждебные лагеря, и мы, четверо мальчишек, потерянно бродили среди его дымящихся обломков, тщетно пытаясь нащупать тропинку в пугающее, неизвестное будущее.

* * *

Дня через два, не больше, по Каменскому поползли тревожные слухи. Сначала шепотком, по углам, потом все громче, на базе, в колонке с водой. Как засохли листья под ветром, разносилась новость: Деникин взял Екатеринослав. Красные двери. Город пал.

Поначалу не верилось. Екатеринослав — это же рядом совсем, всего тридцать пять верст по «железке»! Губернский центр, большой город. Уж его-то большевики должны были защищать изо всех сил!

Но слухи стали все настойчивее, обрастая подробностями. В Каменском появились беженцы, рассказывавшие, будто сам Деникин послал самого дерзкого и лютого командира, казачьего генерала Шкуро с его донцами, зачищать окрестные земли, возвращая в них, так сказать, законную власть. А донские казаки — это вам не григорьевцы-голодранцы. Это сила, жестокая и беспощадная. Многие, ох многие вспоминали казачьи ногайки — еще с первой революции гуляли они по рабочим спинам…

Атмосфера в Каменском, и без того напряженная после недавних событий, стала совсем гнетущей. Люди ходили хмурые, старались меньше говорить на улицах. Даже мальчишки притихли. Неизвестность пугала больше всего. Придут белые? Не придут? А если придут, что будет?

И вот на фоне этого случилось маленькое происшествие, которое лично для меня коснулось больше, чем падение Екатеринослава. На пустыре, где мы обычно гоняли тряпичный мяч, снова появился Гнатка Новиков.

Он подошел к нам, когда мы с Костиком и Волькой вяло перепасовывались, не находя в себе прежнего азарта. Был он по-прежнему хмур, осунулся, под глазами залегли тени, но уже без той злой колючести, которая так резанула нас в прошлый раз. Молча стал в круг, подставил ногу под летящий мяч.

— Гнат, ты как? — осторожно спросил я после паузы. — Мать, сестра?

— Ничего, — буркнул он, не глядя на меня. — Отец вернулся.

— Вернулся⁈ — мы все разом обернулись к нему. — Живой?

— Живой, — внезапно в голосе приятеля зазвучало что-то похожее на облегчение, смешанное с горечью. — Раненый. В плечо. Зато живой!

Он помолчал, пиная мяч носком босой ноги. Потом поднял голову, и мы увидели в его глазах отражение ужаса, который, судя по всему, пережил его отец.

— Рассказал много всякого… Белые прут страшно. Навалились под Екатеринославом — наши и оглянуться не успели. Полк наш рабочий, каменский, в первом же бою почти весь порубали. Как есть, в первую очередь же… Говорит, людей убито — страсть сколько! Наши отступали беспорядочно. Отца контузило взрывом, и осколком плечо зацепило. Его все бросили, еле сам уковылял!

Гнатка снова замолчал, мрачно сплюнул на землю.

— Госпиталь в городе битком забит, раненых некуда класть. Вот его домой и отправили, лечиться. А чем лечить-то? Лекарств никаких нет. Мать только йодом рану мажет, да тряпки чистые меняет. Хорошо хоть, кость цела, вроде бы!

Мы слушали, и наша возня с мячом казалась теперь глупой и неуместной. Война, которая только что дыхнула на нас градом слухов, внезапно предстала в россыпи страшных деталей: разбитый полк, горы трупов, переполненный госпиталь, раненый отец друга, которого нечем лечить, кроме йода.

И тут меня пронзила холодная и острая, как нож мысль. Неужели деникинцы возьмут Каменское? Достоверно я этого не знал. Историю я в школе изучал «постольку-поскольку», и для меня она была картой с крупными городами и стрелками главных ударов, а наша пыльная улица на этой карте была неразличимой точкой. Вроде бы Деникин идёт на Москву, и брать наш маленький городок ему не по пути… Но, с другой стороны, недавно пришли сведения, что белые взяли Херсон — а это уже совсем в стороне от Первопрестольной и Белокаменной! Выходит, Деникин не брезгует просто расширять свою территорию; а значит, и Каменское с его крупным заводом может стать его целью!

Но одно я знал точно: если белые войдут в Каменское, мне несдобровать. Я ведь уже успел «засветиться»: помог тому матросу, Полевому, получил награду от коменданта Костенко, засветился перед председателем ревкома Арсеничевым… Они меня знают, как мальчишку, что помог красный с разведкой, чей отец взялся бронировать платформу для своего бронепоезда. Тот отрезок габардина, которым меня премировали? Он лежит дома, в сундуке, как опасная улика. В глазах белых я — пособник большевиков. Пусть и мелкий, неполных тринадцати лет, но пособник. А в Гражданскую войну возраст не особенно разбирают: запросто могут расстрелять, особенно такие, как эти шкуровцы.

А отец? Тут дела еще хуже! Рабочий, возглавлявший бригаду, строившую бронеплатформы для красного бронепоезда «Советская Россия»! Это уже не просто пособничество, это прямое участие в укреплении военной мощи врага. Тут уж точно по голове не погладят. Могут и к стенке поставить без долгих разговоров.

Что делать? Бежать? Куда? С детьми, маленькими Верой и Яшкой? Спрятаться? Где? В Каменском все друг друга знают. Надолго спрятаться не получится точно. Уходить в подполье? Как? Я еще слишком мал и неопытен для этого.

Мысли метались в голове, как канарейки в клетке, страх подкатывал к горлу липким комом. Нужно было что-то решить, причём быстро и безошибочно. И главная сила, которая сейчас могла бы помочь, — это самая власть, которая и подсуропила нам все эти проблемы.

Красные. Ревком.

Нужно идти туда. Прямо сейчас. Плевать, что я всего лишь мальчишка. Отец на заводе, мать с детьми дома. Я должен договориться об эвакуации для всей нашей семьи, если, конечно, красные сами еще не пакуют чемоданы.

Я отпасовал мяч Костику.

— Мне идти надо. По делам.

— Куда? — удивился он.

— В ревком, — коротко бросил я и, не ожидая расспросов, быстро зашагал прочь с пустыря.

Сердце колотилось где-то в горле. Я шел по знакомым улицам, мимо домов, где еще недавно кипела хоть и тревожная, но все же мирская жизнь, и видела все чужие глаза. Вот дом бакалейщика, разгромленный григорьевцами, зияющие пустотой окна. Вот тот угол, где мы столкнулись с избитым Митькой Баглаем. А вот и здание бывшей городской Управы — двухэтажное, из красного кирпича, с облупившейся штукатуркой. Теперь над входом висел кумачовый флаг, а на крыльце стоял часовой с винтовкой — здесь размещался уездный Революционный комитет.

Увы, но внутрь я опять не попал. Часовой на крыльце, молодой парень в буденовке, насупленный и злой, просто отмахнулся от меня, как от назойливой мухи.

— Не положено, хлопчик, — буркнул он, переминаясь с ноги на ногу и крепче сжимая винтовку. — Тут не приемная. Иди до хаты.

Сколько я ни пытался объяснить, что у меня дело срочное, важное, к самому товарищу Арсеничеву или Костенко, он только мотал головой.

— Сказано — не положено!

Я отошел в сторону, к пыльному окну первого этажа, и прижался лбом к теплому стеклу. Внутри царила суета. Люди в полувоенной форме и штатском быстро ходили из комнаты в комнату, лица у всех были озабоченные, движения резкие. В одном из кабинетов, который, кажется, занимал сам Арсеничев, я увидел страшную примету грозного будущего: двое совслужащих деловито бросали бумаги в железную печку-буржуйку. Документы! Они жгли документы!

Сердце ухнуло куда-то вниз. Значит, дела совсем плохи. Значит, бегство — не паническая выдумка, а реальная перспектива ближайших часов или дней.

Отойдя от окна, я присел на корточки у забора напротив, решив подождать. Может, кто-то выйдет, кого я знаю. Ждать пришлось недолго. Минут через пятнадцать, нещадно дымя и чихая, к крыльцу подкатил запылённый раритетный автомобиль с открытым верхом, нетерпеливо посигналил.

Не надо было быть профессором логики, чтобы понять — автомобиль подан для какого-то очень ответственного товарища. Смекнув этот неоспоримый факт, я тотчас же бросился к машине.

— Ты чего лезешь, малец? — строго спросил шофёр в натянутых на лоб очках-консервах. Вокруг глаз на загорелой коже лица странно выделялись белые круги от очков.

— Та я…подывитися тольки, — невольно переходя на просторечный говор, отвечал я, соображая, как бы половчей заговорит этому типу зубы.

— Дяденько, а чиво ваш мотор так пыхтит?

— Чиво-чиво. Ничиво. Бензина нет, на денатурате езжу! — недружелюбно ответил шофёр. — Пшёл вон отсюда, шалопай!

Но в это время хлопнула тяжелая дверь.

Предчувствия меня не обманули. Из ревкома, туго перетянутый ремнями, почти бегом выскочил комендант Костенко. Лицо его было мрачнее тучи: он явно куда-то спешил.

Это был мой шанс. Я сорвался с места и кинулся к машине, едва не попав под колеса.

— Товарищ комендант! Товарищ Костенко!

Он обернулся, недовольно хмурясь.

— Ты чего тут? Ну?

— Помогите, товарищ Костенко! — выпалил я, задыхаясь от волнения и быстрого бега. — Семью… семью эвакуировать надо! Говорят, Деникин Екатеринослав взял! Шкуро идет! Нас же… Отец ведь платформы бронировал! Что будет, если белые придут?

Костенко слушал рассеянно, одной ногой уже стоя на подножке автомобиля.

— Эвакуировать? — он усмехнулся без тени веселья. — Вся губерния на ушах стоит, а ты про семью… Думаешь, за тобой шибко охотиться будут? Вряд ли. Мал еще.

— Но я ж тогда вам… про станцию… григорьевцам… Вы ж сами говорили… — я чуть не плакал от отчаяния. — А отец? Его ж точно… как пособника!

Комендант на секунду задержал на мне взгляд. Что-то в его глазах дрогнуло. Видимо, вспомнил тот день, когда выписывал мне отрез габардина. Вспомнил и про отца, которого сам же утверждал на работу по бронированию.

— Да уж, платформы эти… — пробормотал он задумчиво, глядя куда-то поверх моей головы. Потом тряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли. — Ладно, малец. Риск и правда есть. Если будет возможность — подсобим. Но ничего обещать не могу, сам понимаешь — не до вас сейчас может быть. Зайди завтра утром… если мы еще тут будем.

Он махнул рукой шоферу, захлопнул дверцу, и машина, фыркнув мотором и окутав меня облаком сизого дыма, укатила вниз по улице. Я остался стоять посреди дороги, провожая ее взглядом. Обещание было туманным, ненадежным, но это было хоть что-то. «Если мы еще тут будем…»

Следующий день начался обманчиво тихо. Слухи о наступлении белых как будто поутихли, сменившись другими, более обнадеживающими: будто бы красные перегруппировались и дают отпор, будто бы Шкуро повернул в другую сторону… Люди немного воспряли духом, на улицах снова появились прохожие. Несмотря на запрещение большевиков, вновь открылась торговля на местном базаре. Казалось, непосредственная угроза миновала, и можно выдохнуть с облегчением. Я уже начал думать, что, может, и не понадобится никакая эвакуация, как вдруг…

Грохнуло. Один раз, потом другой. Тяжело, раскатисто. Звук шел со стороны Днепра, от завода. Артиллерия! Сомнений быть не могло.

Мать тут же метнулась к подполу, ее лицо стало белым как полотно.

— Леня! Вера! Яша! Скорее сюда! Живо! Леня, и ты тоже! Немедленно!

Она уже запихивала плачущего Яшку и испуганную Веру в темное чрево подпола, где пахло землей и прошлогодней картошкой.

— Мама, я к отцу! — крикнул я, отступая к двери. — Он же там, на заводе!

— Куда⁈ С ума сошел⁈ Там стреляют! Леня, вернись!

Но я уже не слышал ее. Страх за отца пересиливал все. Я знал, что основное оборудование с завода уже вывезли, но последние бронеплатформы, — те самые, что строил отец со своей бригадой, наверняка еще там, в цеху. Их должны были отправить в последнюю очередь. А если бой идет прямо у завода?

Я выскочил на улицу и помчался что было сил в сторону заводских ворот. Грохот канонады становился все громче. Теперь были слышны не только тяжелые удары орудий, но и более частые, сухие разрывы снарядов поменьше.

Подбегая к заводу, я увидел странную картину. У стены третьего прокатного цеха стояла батарея — четыре небольшие пушки, которые вели огонь по наступавшим белогвардейцам. Насколько я мог судить, это были трехдюймовки, то есть 76-миллиметровые пушки — самые распространенные орудия того времени. Они явно ничего не видели, но при этом стреляли! После каждой команды наводчик вращал маховики, иногда выбрасывал руку назад и деловито ею помахивал то в одну, то в другую сторону. Красноармеец, стоявший у рычага, сзади пушки, брался за него и поворачивал пушку туда, куда показывал наводчик. Другой, красноармеец подносил снаряды, по команде быстро бросал их в тыльную часть ствола, а третий, сидящий с правой стороны, закрывал замок. Наводчик поднимал руку и кричал: «Первое готово!» Тут же слышалось: «Второе готово», «Третье готово», «Четвертое готово». Только после этого командир подавал команду:

— Огонь… Первое! — наводчик дергал за шнур — грохотал выстрел. Черная пасть орудия злобно и страшно кашляла; люди спешили накормить его новой порцией пороха и стали. Бомбардир дергал за шнур, вздрагивала земля. За ним — второй, третий, четвертый… Наблюдая за всем этим, я удивился, куда смотрит и что видит наводчик. Ведь со всех сторон нас окружали высокие заводские цеха!

— Скажите, пожалуйста, — улучив момент, обратился я к одному из военных, усталому высокому артиллеристу в кожаной тужурке и фуражке с обмятыми полями — как может бомбардир-наводчик стрелять, если перед ним эти строения, что все закрывают, мешают видеть цель?

Тот лишь коротко усмехнулся.

— Цели он не видит. Ему сейчас и не нужно ее видеть!

— А как же тогда он наводит орудие?

— Очень просто. Вон, хлопчик, видишь ту трубу? — указал он рукой на давно не использовавшуюся кирпичную трубу цеха. — Там у нас сидит товарищ Замостин, командир батареи, и оттуда прекрасно видит цель. Рядом с командиром батареи — телефонист. У командира, находящегося возле пушек, — военный указал рукой, — тоже есть телефонист. Все команды командира батареи передаются сюда. Орудийная прислуга приводит их в исполнение. Наводчик с помощь панорамы, прицела и механизмов наведения наводит орудие, примеряясь по ориентиру, — военный указал на высоченную трубу спереди батареи. — Только после этого орудие пошлет снаряд туда, куда направляет его командир батареи.

Тут мне стало стыдно. Четыре раза бывал на фронте, многажды слышал про стрельбу с закрытых позиций, и вот, увидев ее, не понял что это такое!

— Понятно, а отчего красноармейцы во время выстрела продолжали сидеть на сиденьях, закрепленных на пушке?

— Экий ты дотошный! — крякнул командир. — Да с тобой надобно разговаривать, накушавшись сперва пшеничной каши! Ну слушай, никакого секрета тут нет: наводчик и замковый трехдюймовки должны при выстреле непременно находиться на сиденьях, оттого что это способствует более точному ведению огня! А ты бы, хлопчик, шел бы куда отсюда — видишь, по нам в ответ палят? Скоро, чую, пристреляются и начнут накрывать!

Действительно, ответные выстрелы белых становились все настойчивее и чаще. Воздух беспокойно вздрагивал от орудийной пальбы, взмывали вверх столбы пыли и дыма, а при попадании по путям — щепки и целые железнодорожные сваи.

Вдруг страшный, протяжный вой пронёсся над нами, и совсем рядом, шагах в десяти от меня, с отвратительным чавканьем воткнулся в землю снаряд. Я инстинктивно упал, закрыв голову руками, ожидая взрыва. Но его не последовало. Земля дрогнула от удара, но не более. Неразорвавшийся! «Повезло», — мелькнула мысль, пока я поднимался на дрожащих ногах, отряхивая пыль. Нужно было убираться с открытого места.

Я нырнул в ближайшие ворота огромного механосборочного цеха. Внутри стоял гул, пахло раскаленным металлом и паровозным дымом. Рабочие, среди которых я сразу увидел своего отца, спешно заканчивали последние приготовления у двух массивных, закованных в броню платформ. Их цепляли к уже стоявшему под парами маневровому паровозу серии «Щ» — «щуке», как их звали железнодорожники. Паровоз нетерпеливо пыхтел, выпуская клубы белого пара. Похоже, эвакуация шла полным ходом.

Тут отец заметил меня, и лицо его исказилось от гнева и страха.

— Ты⁈ Ты что здесь делаешь⁈ Кто разрешил⁈ А ну марш домой! В погреб! Немедленно! Чтобы духу твоего здесь не было!

Он был прав. Что я мог тут сделать? Только мешаться под ногами и заставлять его нервничать еще больше.

— Хорошо, бать, иду! Иду! — крикнул я, перекрывая шум, и повернулся, чтобы бежать обратно.

Я выскочил из цеха и сделал всего несколько шагов по направлению к выходу с заводской территории, как вдруг снова — оглушительный грохот совсем рядом! На этот раз снаряд взорвался. Меня швырнуло на землю взрывной волной, засыпало землей и мелкими осколками. В ушах звенело так, что я ничего не слышал.

Кое-как я поднялся, отплевываясь от грязи. Голова кружилась. Я посмотрел в ту сторону, откуда только что выбежал, к маневровым путям, по которым должны были вывезти бронеплатформы. И обомлел. Прямо перед воротами цеха, там, где я только что пробегал, зияла свежая воронка. А рельс… один рельс на заводской маневровой ветке был перебит. Искореженный кусок металла торчал вверх, чудовищным штопором загибаясь к небесам.

Паровоз не пройдет! Платформы застряли в цехе. А в спешке, в дыму и грохоте, машинист этого мог и не заметить. Попытаются вывести состав — и он сойдет с рельсов прямо здесь, под обстрелом. Нужно было срочно предупредить отца и остальных! Нужно было что-то делать с этим проклятым рельсом…

Глава 15

Обернувшись в сторону вагоноремонтного цеха, я увидел, что из открытых ворот уже выкатывается окутанный паром паровоз, причём одну из бронеплатформ он толкал перед собой. Вот же дерьмо! Из паровоза и так очень плохо видно путь: много раз я видел, как машинисту приходится высовываться из бокового оконца, чтобы разглядеть хоть что-то впереди в клубах пара и пыли. Теперь же угловатая бронеплатформа совершенно закрывала ему обзор: несомненно, он и не заметит, что путь перед ним перебит! Сейчас паровоз накатит платформу на поврежденные рельсы, и она свалится в кювет. А достать ее в ходе боя, вернее всего, уже не получится…

— Рельс! Рельс перебило! — заорал я что было мочи, махая руками. — Стойте! Путь разбит!

Но голос мой потонул в адском грохоте канонады, в шипении пара «щуки», и металлическом лязге железнодорожных буферов. Никто меня не слышал, никто не видел.

Тогда я, не помня себя, снова рванулся обратно в цех. Горячий, маслянистый воздух ударил в лицо. Отец как раз что-то кричал машинисту, показывая на сцепку.

— Эй! Эй! Батя, стой! — закричал я, подбегая и дергая его за рукав промасленной спецовки. — Рельс! Снаряд рельс перебил! Прямо у ворот! Нельзя ехать!

Он резко обернулся, лицо его было перекошено от ярости.

— Ты опять здесь⁈ Я тебе что сказал⁈ Вон!!!

Он замахнулся, чтобы оттолкнуть меня, но я увернулся и заорал ему прямо в ухо, перекрывая шум:

— Не проедет! Сойдет с рельсов! Воронка! Смотри сам!

Илья Яковлевич недоверчиво посмотрел на меня, потом бросил взгляд на открытые ворота, туда, где только что грохнул очередной взрыв. Конечно, он не мог видеть разрыва пути, но понял, догадался, о чём я кричал ему. Лицо его мгновенно изменилось — злость сменилась тревогой и решимостью.

— Стой! — рявкнул он уже не мне, а машинисту и еще какому-то человеку в красноармейской фуражке, начальнику этого импровизированного состава, товарищу Бойко. — Стой, говорю! Путь разбит! Лёнька говорит, снаряд угодил!

Бойко и еще несколько рабочих выскочили из цеха наружу. Через полминуты они вернулись, ругаясь на чём свет стоит.

— Ломы! Кувалды! Запасной рельс тащи сюда! Живо!

Началась лихорадочная работа. Несколько человек с ломами и кувалдами кинулись к искореженному пути, другие побежали куда-то вглубь территории за запасным рельсом. К счастью, рельсов на заводе было — завались, ведь он и производил их. Красные многое вывезли за последние дни, но далеко не все они успели эвакуировать.

Отец снова повернулся ко мне. В глазах его уже не было гнева, только усталость и страх за меня.

— Ленька, беги домой! Слышишь? Немедленно! Здесь тебе не место! Беги в погреб! Слышишь, как кроют?

Действительно, артиллерия белых не унималась, снаряды продолжали ложиться где-то рядом, земля вздрагивала, осколки со свистом проносились над головой. Выглянув из ворот, я понял, что бежать сейчас — чистое самоубийство. Белые подошли совсем близко, их снаряды плотно ложились по заводской территории. Всё чаще в небе расцветали грязно-серые кляксы — то ли шрапнель, то ли выстрелы «на рикошете». Нет, чесать сейчас домой— это верная смерть от шального осколка. Если поезд не уйдет, если эти бронеплатформы, последняя надежда красных здесь, не вступят в бой, то и добежать до дома я могу не успеть. Белые ворвутся на завод раньше.

И я остался. Решил, что безопаснее будет здесь, под прикрытием цеха, помогая, чем могу. Я подбежал к рабочим, которые уже выламывали разбитый рельс. Рядом зияла воронка.

— Чем помочь? — крикнул я одному из них, коренастому мужику с чумазым лицом.

— Землю таскай! Вон оттуда! — махнул он рукой на кучу песка и земли неподалеку. — Яму засыпать надо под шпалы!

И я принялся таскать. Руками, понятное дело, много земли не натаскаешь, поэтому я старался приволочь предметы покрупнее — обрезки труб, стальные болванки, обломки кирпича. Руки дрожали, ноги подкашивались от страха и усталости, пот заливал глаза, но я таскал и таскал. Рядом кряхтели мужики, выворачивая ломами искореженный металл. Потом притащили новый рельс — тяжелый, неподъемный на вид. Кое-как, общими усилиями, под крики и ругань, его уложили на место, стали подбивать шпалы, крепить костылями. И все это — под непрекращающийся свист и грохот.

Наконец, начальник состава махнул рукой машинисту.

— Готово! Помалу давай! Потихоньку!

«Щука» натужно пыхнула, дернула, состав издал характерный железнодорожный грохот соударяемых буферов. Платформы медленно, со скрежетом, наползли на свежий, только что уложенный кусок пути. Прошли опасное место… Пошли!

— Прыгай сюда, малец! — крикнул мне товарищ Бойко, протягивая руку с платформы. — В броневагоне выедешь отсюда!

Я не заставил себя уговаривать. Бойко, вцепившись в мою ладонь своей железной лапищей, втащил меня на ступеньки состава.

Внутри броневагона было темно, пахло машинным маслом и махорочным дымом. Среди каких-то запасных частей тут и там вспыхивали от затяжек и гасли огоньки самокруток, сидели красноармейцы и заводские рабочие, также как я покидавшие обстреливаемую зону. В широкие борта то и дело гулко ударяли осколки и выброшенные взрывами камни.

— Не бойся, пацан, — заметив меня, произнёс один из работяг. — Батька твой добре бронирование сробыл, снаряд не пробьёт!

Дома все были на пределе. Мать с белым лицом металась от окна к люку подпола. Вера тихо плакала в углу, Яшка притих и только шмыгал носом. Бой еще шел где-то вдалеке, но уже не так яростно. Чем все кончится — было совершенно неясно.

Отец пришел поздно ночью. Измотанный, черный от копоти и усталости, мрачный как никогда. Молча пройдя в комнату, сел на лавку, уронив тяжелую голову на руки. На меня даже не посмотрел. Мать подошла к нему, положила руку на плечо.

— Ну что, Илья Яковлевич? Что там?

Отец поднял на нее тяжелый, пустой взгляд и безнадежно махнул рукой.

— Ушли… Красные ушли. Оставили город.

Его слова повисли в давящей тишине комнаты. Только ходики на стене продолжали громко и равнодушно тикать, отмеряя время нашей новой, пугающей неизвестности. Что теперь будет? Что будет с нами?

Этой ночью никто не спал. Где-то в пригородах еще бухали выстрелы. Мать тихо плакала, отец сидел на кухне, глядя в темное окно невидящим взглядом, изредка тяжело вздыхая. Мы с Верой и Яшкой лежали в кроватях, притворяясь спящими, но кажется, не спали и они. Каждый скрип, каждый шорох за окном заставлял вздрагивать.

А потом, уже под утро, когда небо на востоке только-только начало сереть, послышался далекий, но отчетливый конский топот. Сначала где-то на окраине, потом все ближе,. Топот множества копыт, уверенный и мерный. Это на рысях въезжали в Каменское новые хозяева — казаки генерала Шкуро.

С рассветом началось то, чего все боялись. По улицам разъехались патрули. Но это были не те патрули, что ищут врагов. Эти искали добычу. По трое-четверо казаков, развязных, с нагайками в руках, заходили во дворы, в дома. Ни с кем не церемонились. Лошадям нужен овес, им самим — харчи, самогон, — всё, что подвернется под руку. Заходили в дома, как к себе. Указывали нагайкой: «А ну, хозяйка, неси сало! Курей давай!» Если кто пытался возражать, робко лепетать, что нет ничего, что последнее — взмах нагайки или угрожающий блеск вынутой из ножен шашки быстро отбивали охоту спорить. И на городок опустился страх.

Мы сидели в доме тише воды, ниже травы. Отец запер дверь на все засовы, занавесил окна плотнее. Мать шептала молитвы. Мы с Верой и Яшкой забились в самый дальний угол. Каждый стук в дверь, каждый громкий окрик на улице заставлял сердце замирать.

Ближе к обеду по улицам поехали другие группы, более деловитые, с целенаправленным видом. И рядом с казаками в папахах теперь можно было увидеть местных. Лавочники, разоренные при большевиках, с мстительным блеском в глазах, разные мутные личности, всегда готовые прислужиться любой власти, и прочие сочувствующие белому движению — все те, кто по любым причинам ненавидел красных.

Заслышав цокот копыт, я подкрался к окну, осторожно отодвинув край занавески. Мимо нашего дома как раз проезжал такой патруль. Сквозь крохотную щёлку разглядел темные фигуры всадников, медленно ехавших шагом. Папахи, бурки, пики, винтовки за спиной. Трое казаков на конях, а рядом, семеня пешком, несколько штатских. И среди них я увидел знакомую фигуру. Долговязый, вертлявый подросток с вечно бегающими глазками. Казимир Зданович. Козлик, мать его!

Он шел рядом с казачьим офицером, что-то возбужденно ему говорил, жестикулируя, указывая по сторонам. И тут он поднял руку и ткнул пальцем… прямо в сторону нашего дома! Я отчетливо видел его лицо, искаженное злорадной ухмылкой. Тот самый Козлик, которого я недавно побил. Польский националист, ненавидящий и русских, и большевиков. Он припомнил все. И отца-мастера, строившего бронеплатформы, и меня, якшавшегося с красным комендантом. Похоже, этот гад решил поквитаться со мною!

Холодный пот прошиб меня. Все. Это конец. Сейчас они войдут.

— Мама! Отец! — зашептал я, отскакивая от окна. — Козлик… Он их привел! Сюда!

Лицо отца стало серым. Мать ахнула и закрыла рот рукой.

— Ленька, драпай! — словно в тумане услышал я голос отца, тихий, но твердый. — Через огороды! В плавни! Живо! Мы их задержим как-нибудь. Скажем, не знаем, где ты. Давай, чеши!

Не было времени на прощания, на слезы. Я кинулся к задней двери. В голове мелькнула мысль — а не захватить ли мне лежавший под крышей сарая браунинг — но времени не было даже на это. Выскользнул во двор, перемахнул через невысокий забор к соседям. Дальше — огородами, дворами, перелезая через плетни, прячась за сараями. Сердце колотилось так, что казалось, выскочит из груди. Я слышал, как у нашего дома остановились кони, как громко стучали в дверь. Но я уже бежал дальше, к окраине, к спасительным зарослям у Днепра.

Вот и последние домишки Нижней колонии. Дальше — полоска вытоптанной земли, а за ней — стена камыша. Плавни. Густые, непроходимые заросли тростника, осоки, вербы, прорезанные узкими протоками и озерцами. Единственное место, где можно было затеряться, спрятаться от белых и мстительных соседей вроде Козлика.

Камыши сомкнулись за моей спиной, скрывая от ставшего враждебным мира. Тут квакали лягушки, пахло тиной, влажной землей, прелой травой. Босые ноги кололись о стебли сухого камыша. Ноги очень скоро промокли. Вокруг — только шелест тростника да редкие крики болотных птиц. Комары и какая-то мелкая мошкара тут же облепили лицо, забивались в нос и уши. Я продрался сквозь стену шуршащего камыша, утопая по щиколотку в вязком иле, не без труда нашел наш шалаш. Сердце все еще колотилось после бешеного бега. Я сел, обхватив колени, уставившись в проём входа в наше убежище. Отсюда, сквозь редкие просветы в зелени, был виден лишь краешек мутной воды да противоположный берег протоки, такой же заросший. Город с его страхами и стрельбой казался далеким, почти нереальным, хотя я знал — он совсем рядом.

* * *

Что делать дальше? Сидеть здесь? Долго ли здесь просидишь? Конечно, сейчас лето, тепло, и можно ночевать прямо под открытым небом. Но мое «логово», как и другие укромные уголки плавней, было известно многим мальчишкам из Нижней колонии. Опять же, смогу ли я прокормить себя? Возможно, друзья догадаются притащить мне каких-нибудь продуктов, но не выследят ли меня, наблюдая за ними? Да и просто, рано или поздно кто-нибудь — охотники, рыбаки, сборщики камыша — обязательно сунутся сюда. А что сделает случайный встречный, увидев тут меня? Промолчит? Вряд ли. Времена нынче такие, что каждый сам за себя. Ведь за сведения о «пособнике красных» можно и милость у новой власти заслужить. Тот же Козлик — он ведь не единственный, кто меня недолюбливает или просто хочет выслужиться. Сдадут. Обязательно сдадут.

Нужно было что-то решать. Но какие у меня варианты? Бежать? Куда? Подросток, один, без гроша в кармане… Фигня. Поймают в первом же селе. Что тогда? Оставаться в городе, прятаться по чужим подвалам? Еще хуже. Город маленький, все на виду.

Вдруг за спиной тихонько хрустнула ветка. Я замер, весь обратившись в слух. Сквозь камыши кто-то осторожно пробирался ко мне. Я напрягся, готовый метнуться в воду, куда угодно.

— Леня… Ты здесь? — раздался знакомый девичий шепот. Лида!

Она вынырнула из зарослей, испуганная, растрепанная, с царапиной на щеке. В руках она держала небольшой, но увесистый узелок из серой холстины.

— Вот… Маманя твоя передала, — прошептала она, протягивая узелок. — Когда те… казаки ушли, она тебе собрала. Говорит, в плавнях ищи!

Я развязал узелок. Внутри лежал ломоть черного хлеба, несколько крепких луковиц и добрый кусок сала. Отлично! Не придётся засыпать голодным

— Спасибо, Лида… А что там… в городе? Они ушли?

Она кивнула, все еще озираясь по сторонам.

— Ушли, но тебя ищут, Леня. Ходили по соседям, спрашивали. Тот… полячонок этот… Козлик… он с ними был, показывал. Такого про тебя наговорил! Его послушать — ты прям первый большевик после Троцкого!

— Этот наговорит! — мрачно кивнул я, прикидывая в уме, чем все этом не выльется. Похоже, опасность не миновала, и влип я по-крупному. — Лид, ты можешь… Можешь Костику Грушевому шепнуть, что я здесь. Пусть как сможет, прибежит. Только осторожно!

— Скажу, — кивнула она серьезно. — Ты осторожнее тут! И как только не боишься один тут оставаться!

— Да я привычный! — неуклюже ответил я на скрытую похвалу.

Лида так же тихо исчезла в камышах, как и появилась. Я остался один, с узелком еды и тяжелыми мыслями. Отломил кусок хлеба, откусил луковицу; сало пока трогать не стал, приберег.

Солнце уже садилось, плавни наполнялись вечерними тенями и новыми звуками.

Наступала ночь. Я смотрел в звёздное небо, прислушиваясь. Тишина давила на мозг, холодная сырость пробирала до костей. Воздух наполнился мириадами звуков: назойливым писком мошкары у самого уха, далеким кряканьем утки, плеском какой-то крупной рыбы в протоке, шелестом ветра в верхушках тростника. И страхом. Тяжелым, холодным страхом, который пробирал до костей.

Я почти не спал, ворочался на жестких корягах, вслушиваясь в ночные шорохи и думая о произошедшем.

Дурак ты, «Лёнька». Слишком уж резво взялся за дело! От горшка два вершка, а туда же — в политику. Вот и ховайся теперь по камышам! Умней надо быть, гибче, стараться не подставлять свою голову — она слишком ценна для будущего великого пролетарского государства! Будет тебе урок на будущее… если, конечно, мне удастся вывернуться сейчас!

Утром меня разбудил треск камыша. Это был Костик. Он вывалился из зарослей, тяжело дыша, лицо раскраснелось.

— Ленька! Живой! Слава богу! Ну ты дал… Лидка сказала…

Он плюхнулся рядом со мной на коряги.

— Что делать будешь? Козлик этот… он же не отстанет. Да и другие найдутся доброхоты.

— Не знаю, Костик, — признался я. — Сидеть здесь — гиблое дело. Надо что-то придумать. Может, найти кого-то из ихних… офицера какого… Чтобы заступился? Сказать, что Козлик врет из-за драки нашей… Что отец под принуждением работал…

— Офицера? — Костик задумался, потирая подбородок. — Рискованно. Кто тебя слушать станет? Опять же, где его взять?

Да, я и сам понимал, что в моем плане зияла дыра размером со Среднерусскую равнину. Действительно, где взять лояльного офицера? Мы люди простые, таких знакомств отродясь не водили. Наши друзья и знакомые — то же самое; нет ни одного, что даже близко соприкасался бы с офицерской средой. А идти просто так, «на шарап» — это только портить все дело.

— Постой! — вдруг воскликнул Коська. — А помнишь тех… ну, детей еврейских, Наума и Дору? Которых ты от григорьевцев прятал?

— Помню, конечно. А при чем тут они?

— Так я ж тогда бегал к главе их общины, просил помочь, помнишь? Он потом тебя благодарил еще. А детей этих потом усыновили Гинзбурги. Помнишь? Ювелиры которые. Богатые люди, уважаемые. Большевики их, конечно, здорово раскулачили, провели экспроприацию, а потом и григорьевцы добавили, но знакомства-то у них остались! Может, к ним обратиться? Пусть они слово замолвят, в благодарность за тех детей!

Гм. А это, может быть, идея! Действительно, ювелиры — люди состоятельные. Я видел их, конечно, один раз, когда передавал им Нюсю и Дору, но помню, что одеты они были очень достойно и выглядели респектабельно. Ну а то, что они взяли детей того несчастного бакалейщика, определенно говорило в их пользу. Это был шанс, гораздо более реальный, чем сомнительный разговор с неизвестным белым офицером.

— Думаешь, станут слушать? — с надеждой спросил я.

— А почему нет? Ты же жизнь детям спас, можно сказать. Евреи знаешь, как друг за друга держаться? У-ух! Давай я схожу к ним завтра утром? Узнаю, примут ли тебя? А ты пока сиди тут, не высовывайся.

Дожидаясь Коську, я доел хлеб, закусил салом, и пытался придумать какие-то еще варианты, на случай, если мне не удастся договориться. Что скажут эти Гинзбурги? Захотят ли связываться с «пособником красных»? Или просто прогонят, а то и сдадут властям, чтобы не навлекать на себя подозрения? Неизвестность мучила хуже комаров.

Через час прибежал Костик, запыхавшийся, но с сияющими глазами.

— Ленька! Согласились! Гинзбург сам сказал — пусть приходит, он его выслушает! Сейчас!

Надежда хрупкой птицей встрепенулась в груди. Я поднялся, отряхнул прилипшие к одежде листья и тину. Пора было выходить из моего ненадежного убежища и снова идти в город, навстречу неизвестности. Что скажут мне эти люди? Помогут ли? Ведь я-то не еврей!

Но делать было нечего, и я шагнул из тени на тропинку, ведущую к городу. И чем ближе становился город, тем тревожнее и чаще билось мое сердце…

Глава 16

Дом Гинзбургов стоял на одной из тихих улочек, отходивших от Центрального проспекта. Не в Верхней колонии, где жила заводская администрация, но и не в Нижней, среди тесных рабочих лачуг. Добротный кирпичный дом, с мезонином, обнесенный крепким забором с железными пиками наверху. За забором виднелся ухоженный палисадник, еще не успевший запылиться и пожухнуть под летним солнцем, который вполне соответствовал стилю построек Верхней колонии, но резко выделялся на фоне бедного большинства дворов Нижней Колонии Каменского, где мне довелось проживать. Даже сейчас, когда город замер в тревожном ожидании под новой властью, здесь чувствовался порядок и достаток.

Тем временем мы с Костиком подошли к калитке. Сердце у меня колотилось так, что отдавало в ушах. Вся моя судьба, судьба моей семьи, зависела сейчас от человека, живущего за этой дверью, от его благодарности и смелости.

— Я первый, — шепнул Костик. — А ты спрячься пока вон там, за кустами сирени. Мало ли кто увидит. Козлик этот… или патруль какой.

Я кивнул и юркнул в пышные, густо пахнущие кусты сирени, пышно расцветшие у соседского забора. Сквозь листву улица была видна как на ладони. Костик решительно открыл калитку, прошел по выметенной дорожке и постучал в массивную дубовую дверь с медной табличкой.

Ждать пришлось недолго. Дверь отворилась, и на пороге появился сам хозяин — господин Гинзбург. Я видел его мельком раньше, когда приводил Нюсю и Дору. Средних лет, довольно высокий, плотный, с аккуратной черной бородкой клинышком, в очках с золотой оправой. Одет он был по-домашнему, в темный жилет поверх белой рубашки, но держался прямо, с достоинством. Глаза за стеклами очков смотрели внимательно и немного устало.

— Ну что, юноша, привели нашего подпольщика? — спросил он Костика вполголоса.

— Да, господин Гинзбург. Он здесь, ждет.

— Зови. Быстро, пока никто не видит. И сам заходи.

Коська обернулся и махнул мне рукой. Я выскользнул из кустов, огляделся по сторонам — улица была пустынна — и шмыгнул в приоткрытую дверь. Гинзбург тут же плотно притворил ее за нами на тяжелый засов.

Мы оказались в просторной, сумрачной прихожей. Пахло воском, хорошим табаком и чем-то неуловимо чужим, не похожим на запахи нашего дома. На полу лежал толстый ковер, на стене тикали высокие часы в деревянном футляре. Гинзбург провел нас в комнату, служившую, видимо, кабинетом. Тяжелые темные шторы на окнах были задернуты, горела лампа под зеленым абажуром. Книжные шкафы до потолка, массивный письменный стол, кожаные кресла. Все дышало солидностью и той тихой, уверенной жизнью, которую мы, обитатели рабочих окраин, знали лишь понаслышке.

Я огляделся в поисках детей — Наума и Доры. Их не было. Гинзбург перехватил мой взгляд и, верно истолковав его, сказал тихо, но твердо:

— Детей здесь нет, Леонид. Я отправил их, как и родных своих детей, подальше отсюда. У нас много родственников, в том числе в Москве. Там, конечно, сейчас голодно, но зато поспокойнее, а для людей нашей нации — намного безопасней. Так будет лучше для них. Так что не волнуйся, у них все хорошо.

Я кивнул, чувствуя одновременно и облегчение и легкую грусть. Хорошо, что они в безопасности, но жаль, что не удастся их увидеть.

— Садитесь, — Гинзбург указал нам на стулья у стола. Костик сел, я остался стоять. — Рассказывай, что у тебя стряслось. Константин в общих чертах объяснил, но я хочу услышать от тебя, и понять, что ты сам намерен делать?

Я собрался с духом и начал излагать свой план. Говорил быстро, немного сбивчиво, стараясь не упустить главного. Рассказал про Козлика, который привел казачий патруль. Про то, что меня теперь считают пособником красных из-за той истории с разведкой на станции и последовавшей наградой, «о которой некоторые личности растрезвонили всем подряд» — добавил я, косясь на стоявшего рядом приятеля, чьи уши тут же заалели маковым цветом. И про свой план — попытаться найти контакт с кем-то из белых офицеров, не казаков, и представить всю историю в выгодном для себя свете.

— Понимаете, господин Гинзбург, — говорил я, стараясь смотреть ему прямо в глаза, — григорьевцы — это ж были не люди, а звери! Погромы, убийства… Ужас! Красные, конечно, тоже не ангелы, но они хоть какой-то порядок пытались навести, бандитов этих выгнали. Я им помог тогда не из горячей любви к их власти, а потому что против григорьевцев любой порядок был лучше. Согласитесь: большевики при всех недостатках хотя бы не страдают антисемитизмом, скорее даже наоборот. А награда, отрез этот, так ведь кто бы отказался от такой роскошной ткани в наше-то нелегкое время! Опят же, можно сказать, что я его взял, чтоб у них самих меньше ткани осталось!

Услышав такое, Гиндзбург усмехнулся. Я тоже, конечно, понимал, насколько неубедительно и по-детски наивно звучала эта ложь; но ведь я же тоже, как бы ребенок и этот способ объяснить злополучную награду вполне мог соответствовать образу недалёкого подростка.

— А теперь этот Козлик, Казимир… он на меня давно зуб имеет, мы с ним дрались не раз. Он же поляк, националист. Он и русских-то не любит, ни белых, ни красных. Мечтает о своей Речи Посполитой от моря до моря. Вот он и клевещет на меня из мести, пытается выслужиться перед новой властью, хотя сам ее ненавидит.

Я замолчал, переводя дух. Гинзбург выслушал меня внимательно, не перебивая, лишь иногда постукивая пальцами по крышке стола. Когда я закончил, он некоторое время молчал, задумчиво глядя на меня поверх очков.

— Хм… — проговорил он наконец. — План… рискованный, но очень неглупый. Очень неглупый для твоего возраста. Есть в тебе что-то… — он усмехнулся уголками губ, — что-то от нашего брата-иудея. Такую изворотливость ума, способность найти выход там, где его, казалось бы, нет, да еще и в твоём-то возрасте — это надобно еще поискать!

Он помолчал, продолжая барабанить кончиками пальцев по столешнице красного дерева, как будто собираясь с мыслями.

— Хорошо, Леонид. Ты спас моих… ты помог спасти детей Эрлихов. Дора и Наум живут сейчас с нами, наравне с родными нашими детьми. Мы такого не забываем, так что и я тебе помогу. Но учти, дело это непростое: придется не только найти подходящего для подобного разговора офицера, но и поручиться за тебя. В наше время это дорогого стоит. И, — он снова помолчал, подбирая слова, — без подарка тут не обойтись. Офицеры — такие же люди, как все. Подарок поможет ему правильнее взглянуть на твое дело. Но не беспокойся, это я беру на себя.

Я хотел было поблагодарить, но он остановил меня жестом.

— Сейчас главное — спрятать тебя. На улицу тебе выходить нельзя. Останешься пока здесь, у меня. Места хватит. Будешь сидеть тихо, никому не показываться. А я пойду, поговорю с кем надо. Это может занять день, может, два. Наберись терпения и жди!

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Вы, молодой человек, — солидно, как к взрослому, обратился он к Коське, — можете идти по своим неотложным делам. Но, чур, держать язык за зубами: никто не должен знать, где сейчас Леонид. Понятно?

— Понял, что не понять. Могила! — серьезно кивнул Костик.

— Вот и хорошо. Ступай. А ты, Леонид, пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Я остался в доме Гинзбурга, в тихой комнате на втором этаже с окном, выходящим в сад. Чувства были смешанные. С одной стороны — облегчение от того, что я нашел приют и помощь. С другой — тревога и полная неизвестность. Но что поделать — война есть война. Оставалось только надеяться и ждать.

Весь день я просидел в тихой комнате на втором этаже дома Гинзбургов, как мышь под веником. За окном, выходившим в сад, цвели поздние розы, но их аромат не мог заглушить тревогу, поселившуюся в душе. Я почти не выходил, лишь изредка спускался вниз поесть, когда в доме не было посторонних. Госпожа Гинзбург, полноватая, добродушная женщина с печальными иудейскими глазами, пригласила меня в столовую. Глядя как я с молодым аппетитом вгрызаюсь в форшмак, мадам Гинзбург лишь вздыхала и качала головой, ни о чем не расспрашивая. Однажды забегал Костик, приносил городские новости — все более и более тревожные: кого-то арестовали, у кого-то реквизировали имущество, казаки по-прежнему лютовали.

Наконец, вечером второго дня, когда уже совсем стемнело, господин Гинзбург пригласил меня спуститься вниз, на первый этаж:

— Одевайся, Леонид. Идем. Он согласился тебя принять.

Сердце подпрыгнуло и замерло. Мы спустились вниз, в тот самый кабинет с тяжелыми шторами и книжными шкафами. Там, в глубоком кожаном кресле, сидел офицер в темно-сером, почти чёрном мундире с трехцветным шевроном. На погонах я разглядел один просвет и четыре звездочки — штабс-капитан. Он был, кажется, лет тридцати, подтянутый, с аккуратно подстриженными светлыми усами и холодными серыми глазами. С усталым и немного скучающим видом он курил папиросу, небрежно стряхивая пепел в массивную медную пепельницу на столе.

— Вот, господин штабс-капитан, — сказал Гинзбург, указывая на меня. — Тот самый юноша, о котором я имел честь вам докладывать. Леонид Брежнев.

Офицер лениво окинул меня с ног до головы оценивающим взглядом.

— Садись, — буркнул он, кивнув на стул напротив. — Рассказывай. Только коротко. Времени у меня мало.

Я сел на краешек стула, чувствуя, как потеют ладони. Сбивчиво, но стараясь держаться уверенно, я повторил свою историю, которую уже излагал Гинзбургу: про ужасы григорьевского налета, про вынужденную помощь красным, про Козлика-клеветника, который «и сам поляк, мечтающий о Речи Посполитой, и на меня зло имеет за старые обиды». Я старался говорить искренне, глядя офицеру в глаза, но понимая, что одно неверное слово может стоить мне жизни.

Штабс-капитан слушал молча, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Когда я закончил, он некоторое время смотрел на меня, потом перевел взгляд на Гинзбурга.

— Так вы за него ручаетесь, господин Гинзбург? — спросил он без всякого выражения.

— Ручаюсь, господин штабс-капитан, — твердо ответил ювелир. — Семья Брежневых — люди работящие, порядочные. Отец — мастер на заводе, уважаемый человек, всегда был на хорошем счету администрации. А мальчишка… он молод, горяч, но совсем не заражён этой тупой пролетарской злобой. Да, он помог тогда красным, но поверьте, весь город был против Григорьева; люди были бы рады любой власти, лишь бы избавиться от этих бандитов! А клевета на него и его семью — это мальчишество одно, глупость.

Гинзбург достал из секретера плоскую деревянную коробку с диковинным рисунком и положил на стол перед офицером.

— А это… небольшой презент от нас с Леонидом. В знак уважения. Курите на здоровье.

Офицер открыл коробку. Внутри ровными рядами лежали толстые, темные кубинские сигары, источавшие густой, терпкий аромат. Глаза штабс-капитана чуть потеплели. Он взял одну сигару, покрутил ее в пальцах, понюхал.

— Гаванские? — спросил он с одобрением.

— Лучшие, что удалось достать в наше смутное время, — скромно ответил Гинзбург.

Офицер аккуратно положил сигару обратно в коробку, закрыл ее и кивнул.

— Хорошо. Верю вашему слову, господин Гинзбург. И оценил ваш презент. Мальчишка, — он снова посмотрел на меня, — похоже, действительно больше набедокурил по глупости, чем по злому умыслу. И этот ваш полячишка — сволочь. Пришлось повидать мне таких доброхотов, готовых соседа утопить, чтобы выплыть самим. А сам, небось, под тюфяком красный флаг прячет, чтоб большевиков встречать

Он достал из планшетки лист плотной бумаги, макнул перо в чернильницу и быстро написал несколько строк. Поставил размашистую подпись и печать — круглую, с двуглавым орлом. Символика Добровольческой армии?

— Вот, держи, — протянул он мне бумагу. — Охранная грамота. Ежели казаки или патруль явятся, покажешь. Здесь сказано, что ты и твоя семья находитесь под моим покровительством и трогать вас без моего ведома запрещено. Но смотри у меня, — он погрозил мне пальцем, — чтоб больше никаких глупостей! Будешь сидеть тихо, заниматься своими делами. Ясно?

— Так точно, господин штабс-капитан! Ясно! — выдохнул я, чувствуя огромное облегчение. — И еще… — я запнулся, но решился спросить. — Отец мой… он на заводе работал при красных. Платформы бронированные строил для их поезда… Его не тронут? Он же не по своей воле…

Офицер нетерпеливо отмахнулся.

— Отец? Мастер? Ну и пусть себе работает дальше. Рабочие руки сейчас всем нужны. Его высокопревосходительство, командующий генерал Деникин непременно завалит ваш завод заказами, так что у вас с отцом будет возможность зарекомендовать себя с наилучшей стороны! А сейчас — будь покоен: раз не воевал с оружием в руках, нечего и переживать. Все, ступай. Бумагу не потеряй! И помни, что я сказал.

Я горячо поблагодарил офицера и Гинзбурга и, крепко сжимая в руке спасительную индульгенцию, выскользнул из дома ювелира. Обратно домой я почти бежал, не чуя под собой ног, но стараясь на всякий случай держаться темных переулков.

Дома меня встретили как воскресшего из мертвых. Мать бросилась ко мне, заплакала, обнимая. Отец, бледный и осунувшийся, молча стиснул мое плечо. Вера и Яшка жались к матери, глядя на меня испуганными и одновременно радостными глазами, потом повисли на мне, так что было и не отцепить.

Я показал им бумагу с орлом и печатью, пересказал разговор с офицером, заверения Гинзбурга. Родители слушали, и на их лицах страх постепенно сменялся надеждой, хотя тревога полностью не ушла. Бумага — это хорошо, но власть в городе еще не устоялась, и кто знает, чего ждать завтра.

Прошел еще день. Суматоха после взятия города белыми постепенно сходила на нет. Видимо, новое начальство начало наводить хоть какой-то порядок. Открыли запрещенный при большевиках рынок; люди опять сновали по улицам, торговались на базаре, ругались из-за очередей у водораздаточных колонок. Жизнь, упрямая и неистребимая, брала свое.

И мы, мальчишки, тоже вернулись к своим привычным делам. Снова стали собираться на нашем пустыре у Днепра, недалеко от заводских пристаней. Место это мы называли «пляжем», хотя какой там пляж — полоска серого песка, перемешанного с угольной пылью, да отмель, поросшая скользкими водорослями. Но для нас это был наш мир.

Гнатка Новиков тоже снова был с нами. Отец его потихоньку поправлялся дома, рана затягивалась, и злость Гнатки на весь свет, кажется, поутихла. Он был молчаливее обычного, но снова боролся с нами на песке, снова швырял камни-«блинчики» по воде.

На другой день снова все также нещадно палило солнце. Днепр лениво катил свои мутные воды, сверкая под солнцем, как расплавленное олово. Мы с Костиком и Гнаткой, извалявшись в пыли и песке после очередной схватки «стенка на стенку», с ватагой мальчишек из Нижней Колонии сидели на берегу, переводя дух.

— Слыхали? — сказал Костик, сплёвывая на песок, — говорят, сам Деникин скоро приедет. Парад будет, и вся фанаберия. Теперь он уже в Екатеринославе.

— Деникин? Главный ихний?

Гнатка поднял голову. В его глазах не было ни страха, ни восторга — скорее, усталое любопытство.

— Ага, — кивнул Костик. — Батька мой слышал на рынке. Будут войска маршировать, музыка играть… Может, и выходной дадут.

— Парад… — протянул я задумчиво.

Мое «послезнание» подсказывало, что триумф Деникина будет недолгим, что впереди еще годы крови и разрухи, а победят все равно большевики. Но сейчас, здесь, в этом пыльном городке, его приезд казался событием огромной важности, символом окончательной победы белых. По крайней мере, для тех, кто их ждал.

— Поглазеем, если правда, — равнодушно пожал плечами Гнатка. — Все какое-никакое развлечение.

Мы еще немного посидели, обсуждая последние новости — кто что на рынке видел, у кого что реквизировали, какие новые приказы вывесили на стене Управы. Потом снова боролись, метали камни, бегали наперегонки по берегу. День клонился к вечеру, солнце уже не так пекло, но духота стояла неимоверная. Пот градом катился по спине, прилипала пыльная рубаха. Пришло время расходиться по домам.

— Ну все, я до хаты, — произнёс Гнатка, поднимаясь. — Мать велела воды натаскать!

— И я пойду, — поддержал его Костик. — Ужинать пора.

Они ушли, а я задержался. Нестерпимо хотелось окунуться в прохладную, хоть и мутную, днепровскую воду, смыть с себя пыль, пот и накопившуюся за день усталость. Скинув рубаху и штаны, я с разбегу бросился в реку. Вода обожгла прохладой, потом показалась теплой, ласковой. Я поплавал немного, нырнул пару раз, чувствуя, как уходит напряжение, как тело становится легким и чистым.

Выбравшись на берег, я отряхнулся, как пес, и натянул одежду на влажное тело. Солнце уже садилось за косогор, окрашивая небо в нежные розово-лиловые тона. Вокруг стояла необыкновенная тишина, нарушаемая лишь плеском воды да редкими криками чаек. Я пошел вдоль берега в сторону дома, мимо знакомых зарослей камыша — плавней, где я совсем недавно прятался от казаков, приведенных Козликом.

Плавни стояли темной, непроницаемой стеной, камыши чуть шелестели от легкого вечернего ветерка. От воды тянуло сыростью и тиной. Я ускорил шаг, не хотелось задерживаться здесь в сумерках. И тут…

— Ленька… Пст… Ленька…

Тихий, едва слышный шепот раздался откуда-то из самой гущи камышей. Я замер, сердце пропустило удар. Огляделся — вокруг ни души. Только темнеющая река, пустынный берег и эта стена тростника.

— Ленька… Сюда…

Шепот повторился, настойчивее, но все так же тихо. Кто-то звал меня по имени оттуда, из темных, пахнущих цветущей водой плавней. Кто-то, кто знал меня и не хотел быть увиденным остальными.

Холодный озноб пробежал по спине, несмотря на теплый вечер. Как жаль, что у меня нет с собой браунинга! Кто это мог быть? И что ему нужно?

Глава 17

— Ленька… Пст… Ленька…

Тихий, сдавленный шепот раздался совсем рядом, из самой гущи камышей. Я резко остановился, сердце ухнуло куда-то вниз и забилось часто-часто. Огляделся по сторонам. Берег был пуст. Ни души. Только темнеющая гладь реки, серая полоска песка да эта непроницаемая стена тростника, чуть шелестящая на едва заметном ветерке. Может, показалось? С тех пор как рядом со мною грохнул шестидюймовый «чемодан», иногда, бывает, шумит в ушах. Чорт, вдруг я тогда словил контузию?

— Ленька! Сюда… Не бойся!

Шепот повторился: настойчиво, но все так же приглушенно, словно говоривший боялся быть услышанным кем-то еще. Нет, не показалось! Кто-то сидел там, в плавнях, и звал меня по имени. И кто там? Первая мысль — Козлик! Решил отомстить, устроил засаду с кодлой своих дружков? Но зачем тогда шептаться — будь это они, давно бы уже выскочили на дорогу…

Сжав в кармане свинчатку, я шагнул ближе к камышам, напряженно вглядываясь в темные заросли.

— Кто здесь? — спросил как можно тверже, хотя голос немного дрогнул. — Выходи!

Камыши раздвинулись, и я увидел… Костенко, бывшего красного коменданта. Только сейчас он был совсем не похож на того уверенного человека в кожанке. Теперь он сидел на земле, прислонившись спиной к стволу ракиты, осунувшийся и бледный. Одежда на нем была изорвана, один сапог снят, штанина галифе покрыта темным, казавшимся почти черным в сумерках пятном.

Я остолбенел от удивления. Костенко! Здесь? Но ведь красные ушли! Он должен был уйти с ними!

Я быстро огляделся по сторонам — не следит ли кто? Не ловушка ли это? Но берег был по-прежнему пуст, солнце почти скрылось, сгущались сумерки. Нет, мы явно были одни.

— Вы⁈ Товарищ Костенко? Что вы здесь делаете? Вас же… вы же должны были уйти? — все еще не веря своим глазам, неловко пробормотал я.

Костенко попытался приподняться, но тут же скривился от боли и снова опустился на землю, придерживая раненую ногу.

— Не сумел, — прохрипел он, голос его был слаб и то и дело прерывался от боли. — Тут, вишь, брат, как оно вышло… Мы до последнего держались, там, у завода…

— Зачем? Наши же отступали!

— Надо было… отвлечь их… белых… — Костенко поморщился, видимо, каждое слово давалось ему с трудом. — Они по заводу били… артиллерией… где платформы ваши стояли… Мы им во фланг зашли с комендантским отрядом… как бы маневр обходной… Вроде удалось — пушки мы их, конечно, не взяли, но хоть оттянули огонь на себя… Платформы-то… ушли? Отец твой успел?

— Всё хорошо, — кивнул я, вспоминая грохот того боя. — Успели!

— Хорошо! Значит… не зря…

Костенко закрыл глаза на мгновение, на лице его отразилось облегчение.

— А потом… потом они на нас навалились… всеми силами… Почти все полегли… Ребята… прикрывали меня… до последнего… А я, вишь, плавнями пошел… думал, может лодку яку найду… переправиться…

Он снова поморщился, коснулся раненой ноги.

— Вот тут… у самого берега… и зацепило… пулей… Добрался сюда… в плавни… сил хватило только забиться… схорониться… Дальше… не могу…

Он посмотрел на меня умоляющим, лихорадочно блестящим в сумерках взглядом.

— Помоги, Ленька… Один я тут… пропаду… Рана эта… — он кивнул на ногу. — Далеко не уйду. Кровоточит, зараза. Да и сил нет совсем — голод! Двое суток не ел, крошки во рту не было. А сил бежать у меня уже и нет! Боюсь, нога воспалиться может, тогда всё, карачун. Пропаду.

Он снова посмотрел на меня, и по взгляду его я понял — мужику реально очень плохо. Костенко вновь заговорил, и в голосе его послышалась отчаянная надежда:

— Помоги, парень… Ты же наш парубок, из рабочих, из пролетариев!

Я стоял над ним, и вихрь мыслей метался в моей голове. Помочь Костенко — это был огромный риск. Ведь только-только благодаря с таким трудом добытой охранной грамоте меня оставили в покое, и вот, на тебе! Ведь если какой-нибудь Козлик или кто-то еще из его шатии-братии сможет пронюхать, что я укрывал красного коменданта — всё, пощады не будет ни мне, ни моей семье. Реально шлепнут безо всяких разговоров. Но и бросить его здесь, раненого, обреченного на верную смерть — это тоже прям не по-людски. Я вспомнил, как он по-отечески похлопал меня по плечу тогда, у ревкома, когда выписал тот злополучный отрез. Нет, я не мог его бросить. Нужно было что-то делать. Но что?

— Хорошо, — сказал я наконец, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидал. — Я помогу. Но уйти прямо сейчас с раненой ногой не выйдет. И лодку сейчас, в темноте, пока найти не выйдет. У нас тут недалече шалаш есть, мы с ребятами там Полевого прятали. Там сухо, и кто не знает — ни в жисть не найдёт! А я еду принесу. И перевязку надо срочно сделать. Конечно, пройти придется, но там безопаснее. Подняться сможете, дяденька Костенко?

— Попробую!

Раненый снова попытался подняться, опираясь на здоровую ногу и цепляясь руками за ствол ракиты. Даже в сумерках я заметил, как лицо его стало серым от боли.

— Опирайтесь на меня!

Шагнув ближе, я подставил плечо. Он тяжело навалился на меня, обдав запахом пороха и крови. И мы потихоньку двинулись вглубь плавней, то и дело оборачиваясь по сторонам.

— Нет… ничего…

Костенко бессильно покачал головой.

— Я принесу. Дома поищу тряпья чистого. Йод, кажется, был… Вы дойти сможете?

Идти было сущим адом. Костенко стонал сквозь зубы при каждом шаге, но упрямо шел вперед. Мои ноги по щиколотку вязли в холодном, чавкающем иле, цепкие ветки ивняка хлестали по лицу. Сумерки стремительно сгущались, превращая плавни в темный, враждебный лабиринт.

Пока мы так ковыляли к шалашу, поминутно озираясь по сторонам, я вновь и вновь раздумывал и взвешивал, правильно ли поступаю. Риск? Огромный. Но и ставка высока. Ведь красные обязательно вернутся. Деникин обречен, как и всё белое движение. А спасти коменданта, это же не просто доброе дело. Это, если посмотреть на дело под правильным углом — первая ступенька моей будущей карьеры! Удачно подвернувшаяся возможность, можно сказать — вложение в будущее. Да жалко же его! Нормальный мужик, а его ведь, если найдут, расстреляют на месте!

Наконец, мы выбрались на небольшую сухую полянку, скрытую густыми зарослями лозы. Здесь, под старой ивой, и прятался наш шалаш — неказистое сооружение из веток лозы и пучков камыша, завешенное спереди куском старого брезента.

— Ну вот! Не дворец, конечно, но внутри сухо и совершенно незаметно со стороны берега. Если только с реки кто-то спалит: Полевой нас так и нашел.

Я помог Костенко забраться внутрь и устроиться на подстилке из прошлогодней сухой травы. Он тут же обессилено откинулся назад, закрыв глаза.

— Спасибо, Ленька… — прошептал он, не открывая глаз. Голос его был совсем слабым. — Век… не забуду… Слушай, ты знаешь, где живёт Свиридов Иван Евграфович — рабочий с вашего завода, инструментальщик.

Мне оставалось лишь пожать плечами. Возможно, настоящий Лёнька Брежнев и знал этого Свиридова. Но я — нет.

— Ладно, слушай. Он живет у станции, переулок, кажется… Канатный, что ли. В общем, его улица выходит аккурат к стрелке; там еще штабель старых шпал лежит. Его дом второй от железки. Скажешь ему, что, мол, от Климент Егорыча. Это я. И пароль — «Нева». Он поймет. Надежный товарищ. Расскажешь ему, где я. Только смотри, о нём — никому! Опасно… и для него, и для тебя… Понял?

Я снова кивнул. Теперь у меня был запасной план, контакт на случай непредвиденных обстоятельств.

— Понял, чего тут не понять. Лежите, товарищ Костенко, отдыхайте. Я быстро обернусь и назад. Буду подходить, крякну уткой. Не подстрелите ненароком!

Выбравшись из плавней на опустевший берег, я со всех ног помчался разыскивать этого Свиридова. Улицы были темны и безлюдны, лишь в редких окнах тускло мерцали огни. Комендантский час уже начался. Нужно было спешить и быть предельно осторожным. Мысль о том, чтобы рассказать все Костику или Гнатке, даже не возникла. Костик, хоть и друг, но язык у него без костей, мог сболтнуть лишнее. А Гнатка… после ранения отца его отношение к красным оставалось под вопросом. Нет уж, пусть это останется моею тайной.

Адрес Костенко дал точный, так что искомый дом я обнаружил достаточно быстро — небольшой, но крепкий, ладно сложенный, с аккуратным заборчиком и маленьким палисадником под окнами. Я постучал в раму окна условным стуком — сначала три быстрых удара, затем после перерыва — еще два. Через полминуты створка окна осторожно приоткрылась, и в темноте мелькнуло лицо седовласого пожилого рабочего с густыми пушистыми усами и настороженными глазами. Впрочем, увидев мальца, он несколько оттаял.

— Ты чего, хлопчек? Что надо в такой час? — голос был хриплый, но твердый.

— От Климент Егорыча, — тихо произнес я. — Нева!

Рабочий вздрогнул, лицо его изменилось. Чиркнула спичка, и в ее колеблющемся свете он внимательно вгляделся в меня.

— Ленька? Илюхи Брежнева сын? Заходи скорее, чего на улице стоять!

Он быстро отпер низкую дверь и впустил меня в дом. Внутри было просто, но чисто прибрано. Пахло свежеструганным деревом и махоркой. Свиридов сразу понял, о ком речь.

— Клим? Товарищ Костенко? Здесь, в городе? Что с ним? Живой⁈ — в его голосе послышалась неподдельная тревога.

Я быстро, шепотом, рассказал о встрече в плавнях. Свиридов слушал молча, сосредоточенно кивая. Взгляд мой невольно отметил аккуратно сложенную стопку каких-то бумаг на столе и странный ящичек в углу. Похоже, Свиридов был не просто «надежным товарищем», а кем-то большим — возможно, подпольщиком, оставленным здесь для связи. А может быть, и для диверсий?

Догадка эта, молнией блеснувшая в мозгу, заставила меня быть еще осторожнее.

— Так, хлопец. Сейчас я оденусь, и веди меня к Климу Егоровичу. Ему небось перевязку надобно сделать!

— Нет, Иван Евграфович! — остановил его я. — Вдвоём идти опасно будет. Патрули по улицам ходят. Если меня поймают — я пацан, с меня какой спрос. А если нас двоих увидят ночью, да еще с узелком, боюсь, не отбрехаемся. Завтра утром, как только рассветет, комендантский час кончится, я приду за вами и провожу к нему. Так будет надежнее для всех. А сейчас уж я один сгоняю. У вас есть хлеб или еще чего? И бинтов каких-нибудь надо!

Свиридов внимательно посмотрел на меня, потом медленно кивнул.

— Верно говоришь, парень. Ты молоток, голова светлая, варит как надо. Время опасное, осторожность нужна во всём! Иди тогда один. Осторожнее там, в плавнях. А утром жду. Как только можно будет — сразу приходи!

Потом быстро прошел в соседнюю комнату и вернулся с чистыми холщовыми тряпками, большим куском хлеба и селёдкой.

Я снова выскользнул на темную, притихшую улицу и, прижимая к груди узелок с едой и перевязочными материалами, стараясь ступать бесшумно, прячась в тени заборов и редких деревьев, направился к Днепру, к плавням, где в шалаше ждал меня раненый красный комендант. Сердце колотилось — не столько от страха перед патрулями, сколько от осознания того, в какую опасную игру я ввязался. Но отступать было поздно.

Добравшись до шалаша в густых сумерках, я развернул узелок. Костенко жадно набросился на хлеб и селедку.

— У Свиридова был, — доложился я. — Он вот это всё передал, и обещал утром прийти, помочь, чем может.

— Спасибо, Ленька, — прошептал Костенко. — Считай, жизнь мне спас. А Свиридов — товарищ надежный. Он ведь подпольщик, связной. Если что — через него можно будет весть подать, если будут у тебя какие сведения про белых — неси к нему. Только — чур, осторожно. И — ни-ко-му ни слова! Усёк?

«Так-так. Выходит, я не ошибся, — мелькнуло у меня в голове. — Так вот почему он так спокойно отреагировал, так быстро помог… Интересно! Что ни говори, иметь такого знакомого, как Свиридов, да еще и спасенного Костенко — это может быть полезно. Не попасть бы только в контрразведку белых!»

— Я утром за ним приду, как только комендантский час снимут, — пообещал я. — А сейчас вам отдыхать надо. Лежите тихо.

Оставив ему еду и бинты, я поспешил выбраться из плавней. Ночь уже полностью окутала город, лишь редкие звезды мерцали в бархатной черноте неба. Домой добрался благополучно, патрулей не встретил. Мать, проснувшаяся от скрипа двери, поворчала, что шляюсь невесть где до ночи, но расспрашивать не стала — видимо, усталость и переживания последних дней брали свое. Я, не раздеваясь, рухнул на свою кровать и тут же провалился в тяжелый сон без сновидений.

Утром, едва забрезжил рассвет и стрелки ходиков возвестили об отмене комендантского часа, я уже был на ногах. Быстро умывшись и перехватив краюху хлеба, я побежал к Свиридову. Он уже ждал меня, одетый в свою рабочую куртку «чёртовой кожи», * с небольшим узелком в руках.

— Готов? — спросил он коротко.

— Готов, дяденька Свиридов. Пошлите!

Мы шли быстро, почти не разговаривая. Свиридов держался уверенно, но настороженно, внимательно оглядывая пустынные утренние улицы. Добравшись до плавней, мы углубились в заросли. Свиридов шел за мной след в след, не задавая вопросов.

Костенко ждал нас в шалаше. За ночь ему стало немного хуже, лицо осунулось, глаза лихорадочно блестели. Они со Свиридовым поздоровались, как давние знакомые. Тот молча осмотрел рану, умело сменил повязку, используя принесенные с собой медикаменты — какой-то порошок и мазь с резким запахом.

— Плохо дело, Егорыч, — сказал он тихо, заканчивая перевязку. — Рана грязная, может и заражение пойти. Лежать тебе тут долго нельзя. Надо уходить.

— Знаю, Иван, знаю… — вздохнул Костенко. — Да как? Через реку надо. А как?

— Ялик надо, — сказал я скорее себе, чем им. — Переправиться на тот берег…

— Челн я достану, — сказал Свиридов. — Есть у меня на примете один, у знакомых рыбаков. Ночью можно будет взять.

— На тот берег? — с сомнением спросил Костенко. — Думаешь, там чисто? Белые и там могут быть.

— Могут, — согласился Свиридов. — Опять же, нашего брата-большевика не во всех сёлах любят. Не казаки, так зеленые могут схватить и запытать. Риск велик. Лучше, может, вверх по реке попробовать? На север, к своим пробираться?

— Вверх — тоже опасно, — покачал головой Костенко. — Долго плыть. Течение навстечь! Опять же, заметят с берега, стрелять начнут. Да даже не белые — кто угодно заметил да и сболтнёт, и всё — привет, пеньковый галстух. Тут бы выбрать время такое, чтоб им не до реки было…

И тут я вспомнил вчерашний разговор на «пляже».

— Парад! — выпалил я. — Говорят, Деникин скоро приедет. Парад будет, празнества. Все в городе соберутся, на площади. Глазеть будут. Может, в это время и охрана на реке ослабнет? Им не до того будет!

Костенко и Свиридов переглянулись.

— Парад… Деникин… — задумчиво протянул Свиридов. — А ведь это мысль, Ленька! Верная мысль! Когда кошка пошла мышей ловить, воробьям раздолье! Надо узнать точно, когда это дело у них состоится, да и заранее подготовиться. А я челн к тому дню припрячу здесь, в камышах.

Прошло еще несколько дней. Я регулярно таскал Костенко еду — хлеб, картошку, иногда удавалось раздобыть немного сала. Костенко выглядел уже лучше, заметно было, что силы к нему понемногу возвращались. Рана начала затягиваться, хотя ходить он по-прежнему почти не мог.

И вот этот день настал. Город гудел с самого утра. Прием Деникину готовился самый торжественный. Сам генерал Деникин приедет! В городе такие, события были редкостью, и пропустить бесплатное зрелище никто не хотел: не каждый день посещает Каменское сам Главнокомандующий вооруженных сил Юга России. Улицы были чисто выметены (в кои-то веки!), на домах вывесили трехцветные флаги.

Командир казачьего полка на тощем, облезлом «форде» отправился на вокзал за Деникиным и Шкуро. Они должны были бронепоездом подъехать из Екатеринослава. На центральной площади выстроились войска — пехота в серых шинелях, за пехотой растянулся кавалерийский полк донцов генерала Шкуро — несколько казачьих сотен на конях, и даже пара броневиков стояла поодаль, привлекая взоры пацанов. Гремел духовой оркестр.

К полудню площадь и прилегающие улицы заполнила толпа. Кавалеристы сдерживали густые толпы любопытных. Всем хотелось посмотреть парад.

Пройти все должно было на обширной площади перед храмом. На ступеньках церкви собрались полковники, казачьи есаулы, кучка заводского начальства, группа интеллигентов и другой «чистой публики», дореволюционный председатель управы — в общем, избранные, представляющие «белую общественность». Командовал парадом главный инспектор пехоты.

Инспектор пехоты подозвал к себе стройного, с щегольски закрученными усиками полковника Черняховского:

— Берите с собой кого-нибудь, проверьте улицы, комендатуру и тыл, чтобы все было чисто и пристойно. И смотрите, чтобы командующему не досаждали глупыми просьбами! Заодно надобно проведать, как обстоит дело с подготовкой к торжественному банкету, профинансированному хозяевами Днепровского завода!

Полковник щелкнул каблуками, захватил попавшегося под руку есаула и ускакал.

Вдруг все зашевелилось: по шоссе летел, припав к шее коня, верховой. Он махал рукой и прокричал:

— Едут!

— По местам! — гаркнул инспектор. Есаулы и подпоручики торопливо побежали ровнять строй пехоты и казачьих сотен.

Наблюдая за всем этим из толпы, я решил подобраться поближе — вдруг удастся что-нибудь услышать. Вьюном ввинтившись в толпу, я проскочил через охранение и вскоре уже карабкался на церковное крыльцо.

Когда «форд» зачихал у церковного подъезда, оркестр заиграл «Гимн Добровольческой армии». Из автомобиля вслед за командиром дивизии неуклюже выбрался «сам главнокомандующий сил Юга России», человек среднего роста, в гимнастёрке, тяжело свисающей под тяжестью огромных иностранных орденов, с гвардейской выправкой, профессорской бородкой и молодецки торчащими нафабренными усами. За ним выскочили молодые адъютанты с аксельбантами и наконец последним вышел из тесной машины и генерал Шкуро — высокий красавец-мужчина в мохнатой папахе, чёрном френче и синих казачьих галифе с галунами. Все женские взоры тотчас же обратились к нему — этакой казачьей, снабженной залихватскими усами версии короля эльфов Трандуила.

Местное начальство тут же обступило приехавших. Деникин, чем-то явно недовольный, выслушал короткий рапорт инспектора. Затем к нему обратился с приветствием председатель управы.

Генерал рассеянно слушал, глядя через его голову на выстроенные полки.

— Начнем смотр, — кивнул он инспектору.

Взойдя на небольшой помост у знамени, Деникин обратился к солдатам с короткой речью.

Произносил ее Деникин без особого подъема, видимо устав с дороги. Окончил под казенные крики солдат: «Слава! Слава!», слез с помоста и вытер платком вспотевший лоб. Затем с инспектором и командиром дивизии обошел части. Проходя вдоль рядов батальона «Государственной стражи» — недавно набранных ополченцев, игравших у деникинцев роль внутренних войск, презрительно сощурил глаза, нервно покусывая губы.

К концу смотра, когда «госстражевцы» взвод за взводом, неровными рядами подходили к знамени, у которого стоял поп с Евангелием, и целовали сначала Евангелие, потом угол знамени, произошло нечто неожиданное.

Невесть каким образом на площадь к Деникину пробралась делегация «солидных» еврейских коммерсантов.

Председатель общины, Розенблатт, лакейски изгибаясь, подал Деникину поднос с хлебом и солью. Его взял стоявший рядом генерал Шкуро.

— Еврейское население выражает свою искреннюю признательность и уважение к вам, глава государства. Вот, пожалуйста, поздравительный лист.

— Приветствую, господа! — буркнул Деникин, бегло просматривая бумагу.

— Мы нижайше просим вас, чтобы нам дали возможность открыть предприятия и защитить от погрома, — выдавил Розенблатт трудное слово.

Деникин злобно насупился:

— Моя армия погромами не занимается. Не путайте меня с Петлюрой!

Розенблатт беспомощно развел руками.

Деникин нервно подернул плечом. Он явно был зол на так некстати подошедшую делегацию.

Обернувшись к Шкуро, что стоял за его спиной, покусывая черный ус, командующий произнёс:

— Тут на ваших казаков жалуются, генерал. Разберитесь, в чем дело, и примите меры, — сказал Деникин.

Злополучная делегация никак не ожидала такой встречи: я увидел, как растерянно переглядываются Розенблатт и его соучастники.

Шкуро, схватив Розенблатта за лацканы лапсердака, оттащил его прямо ко входу в храм, и, надвигаясь на него, с внешне спокойным лицом, громко прошипел в лицо:

— Слушай сюда, сволочь обрезанная! А ну чеши отсюда, чтобы духу твоего тут не было!

А вот следующую делегацию — несколько инженеров в костюмах и человека, которого я раньше не видел, но по виду — явно из начальства, — приняли более благосклонно. Их провели к генералу. Разговор был коротким, деловым. До меня донеслось: «…Господа, к заводу не может быть никаких претензий… Все понимают, вы находились под принуждением красных…. Нам нужны бронепоезда не хуже чем у большевиков… необходимо срочно… завод должен работать…». Я понял — заводской администрации поставили задачу строить бронепоезда для белой армии. Значит, отец снова вернется на завод. И снова будет строить бронеплатформы, только теперь уже для Деникина. Ирония судьбы, или закономерность войны, которой нужны специалисты, а не их убеждения.

Парадная часть закончилась. Войска прошли церемониальным маршем. Деникин и его свита сели в поданные автомобили. Они отправлялись в резиденцию Главноуправляющего Днепровским заводом, господина Пионтковского. Я понял, что ничего важного и интересного здесь больше не услышу. Да и пора было действовать — пока все начальство на фуршете, а солдаты и казаки разбрелись по городу отмечать праздник, самое время было помочь Костенко. Я соскользнул с крыльца, повернулся и стал пробираться сквозь расходящуюся толпу к выходу с площади. И тут из-за угла вылетел казак на взмыленном коне, с нагайкой в руке, расчищая дорогу.

— Посторонись! Дорогу генералу!

Он едва не налетел на меня. Я шарахнулся в сторону, споткнулся и упал на пыльную брусчатку. Казак, не обратив на меня никакого внимания, промчался дальше, а следом за ним, сигналя, проехал открытый автомобиль, в котором сидел сам Деникин, устало отмахиваясь от приветственных криков толпы.

Процедив сквозь зубы ругательства, я кинулся к реке. Добрался быстро. Оглядевшись и убедившись, что никто за мной не следит, я тут же нырнул в камышовые заросли и добрался до нашего шалашика. Думал уже, что не успею, и Костенко со Свиридовым отчалили, а я попрощаться хотел. Но нет, товарищ комендант все еще был в шалашике.

— Не идет что-то Иван Евграфович, — обеспокоенно сказал он мне. — А время уходит. Вот что — сможешь меня переправить на тот берег прямо сейчас? Я на дно лягу, чтобы со стороны не видно было.

Я посмотрел на небо. Смеркаться будет еще не скоро, и меня на лодке легко можно будет рассмотреть за много сот метров. С другой стороны — люди сейчас в городе, белые празднуют, другие по своим делам разошлись. И я согласно кивнул.

Ялик Свиридов уже нашел, и тот был затащен в камыши недалеко от места, где укрывался Костенко. Добрались быстро, больше времени ушло, чтобы столкнуть его в воду. Товарищ комендант мне помочь не мог — не с его ногой. Да ему и вовсе пришлось сразу в ялик забраться, когда тот лишь наполовину оказался в воде. Вот тут и пришлось мне поднапрячься. Но сдюжил. Дальше пошло уже легче; мы пошли сначала вдоль берега и, когда мы отплыли на несколько десятков метров, и я мысленно уже переводил дух, внезапно раздался суровый оклик:

— Эй, хлопче, ты куда пошкандыбал?

* — «чёртова кожа» — очень прочная хлопчатобумажная ткань.

Глава 18

Я замер, весла застыли в воде. Сердце оборвалось. Нас заметили!

Обернулся. На берегу, саженях в двадцати, стоял какой-то вислоусый старикан в драной рубахе и закатанных до колен старых штанах. Перед ним на рогатках стояли три удочки, рядом — мятое ведро. Старый рыбак смотрел на меня с нескрываемым любопытством и подозрением. Вот же притащился на мою голову!

Чёрт. Даже если этот тип и не поднимет сейчас шум, не позовет стражу — в любом случае он кому-нибудь сболтнёт. Не так много событий происходит в Каменском, чтобы умолчать о том, как сын Ильи Брежнева стырил чей-то челн! И пойдёт слух, а чем всё это завершиться — бог весть!

Но тут же сработал инстинкт самосохранения, отточенный последними событиями: лучшая защита — нападение. Или, по крайней мере, уверенное вранье! И я почти на автомате постарался придать лицу самое невозмутимое выражение.

— А вы хто такий будете, дядьку, щоб мене пытаты? — спросил я как можно наглее, стараясь подделать местный говор.

Рыбак немного опешил от такого ответа.

— Та я тутешний, рыбалка я, — пробурчал он. — А тебе я тут николы не бачив. И човен цей… знакомый наче. От и дивлюся, шо за гисть такий пожаловав, без спросу хозяйнуе!

— Та який же вин чужий, цей ялик? — возразил я, стараясь быть как можно убедительнее. — Батько мий попрохав у знайкомого, мережи проверити. Сам вин не може — то на заводи робота, а тут парад сьогодни, гуляють уси. От мене й послав. А вы тут шо… рыбачите?

Старикан почесал в затылке. Правдоподобная история и моя уверенность, похоже, немного сбили его с толку.

— Ну, мережи, кажеш… Тильки там, хлопче, чужого не бери!

— Та що вы, дядьку! Боже збав! — я постарался изобразить праведное негодование. — Тильки свое!

Рыбак еще постоял немного, глядя на меня с сомнением, потом махнул рукой и пошел вдоль берега, видимо, к своим снастям. Но я заметил, что он то и дело оглядывается в мою сторону.

Я снова налег на весла, стараясь грести ровно и спокойно, не показывая волнения. Костенко лежал на дне лодки не шевелясь, только глаза его напряженно следили за берегом. Днепр — река широкая. Пока греб до берега, умаялся весь. Хорошо хоть волны не было.

Наконец, мы достигли противоположного, левого берега. Здесь он был более пологим, поросшим ивняком и редким кустарником. Я осторожно причалил в небольшом, укромном заливчике.

— Все, товарищ Костенко. Приехали.

Он с трудом поднялся, опираясь на борт лодки.

— Спасибо, Ленька… Воистину, не забуду… Ты мне жизнь спас, считай, второй раз.

— Удачи вам, — сказал я, помогая ему выбраться на берег. — Тут вам, надеюсь, проще будет.

— Проще… — кивнул он. — Здесь у меня есть знакомые… подпольщики… помогут. Ты иди обратно, Ленька. И будь осторожен. Тот рыбак… он подозрительный.

Я посмотрел на тот берег. Рыбак действительно стоял вдалеке, у кромки воды, и, кажется, все еще посматривал в нашу сторону. Детали увидеть он не мог, но вот понять — рыбачу я или нет, запросто. Просто так уплыть обратно было нельзя — это подтвердило бы его подозрения. Нужно было создать видимость того, зачем я сюда приплыл.

— Вы идите, схоронитесь в кустах, — сказал я Костенко. — А я… я сделаю вид, что сети проверяю. Для отвода глаз.

Костенко кивнул и, тяжело прихрамывая, скрылся в прибрежных зарослях. А я снова сел в ялик и медленно поплыл вдоль берега, внимательно вглядываясь в воду, словно ищу что-то. Я знал, что рыбаки часто ставят сети у коряг, где любит прятаться рыба. Вскоре я заметил такую корягу, торчащую из воды, а рядом с ней — еле заметные поплавки из коры. Подгреб поближе, сделал вид, что вытаскиваю и проверяю сеть. Сердце колотилось — а вдруг это сеть того самого рыбака или его приятелей? Но выбора не было. Я повозился немного, делая вид, что выпутываю рыбу. К моему удивлению, в сети действительно оказалось несколько неплохих лещей и пара окуней. Видимо, стояла давно. Я осторожно снял рыбу, положил ее на дно ялика, а сеть снова опустил в воду. Все это время я чувствовал на себе взгляд старого рыбака с того берега. Надеюсь, моя комедия выглядела достаточно правдоподобно.

Закончив с «проверкой», я развернул ялик и не спеша погреб обратно, к Каменскому. Рыбак все еще сидел на берегу, но теперь, кажется, следил уже не столько за мною, сколько за своими удочками.

Причалив к берегу, я вытащил рыбу из лодки, вытащил ялик на берег и перевернул вверх дном, как он изначально и лежал, и, насадив рыбу за жабры на ветку, быстро пошагал домой. Этот улов был неожиданным, но приятным бонусом сегодняшнего приключения. Мать, думаю, обрадуется такому улову! А главное — Костенко был теперь на том берегу. Как сложится у него дальше, найдёт ли он подпольщиков, на которых рассчитывает, этого я знать не мог. Оставалось лишь надеяться, что этот поступок когда-нибудь зачтется мне новой властью. Если, конечно, тот любопытный старикан не поднимет шума… Но об этом я старался не думать.

Не успел я, однако, выбраться из плавней, как вдруг нос к носу наткнулся на встревоженного Свиридова.

— Ленька! Ну, слава Богу! Я уж тут все глаза проглядел! Что с Клим Егорычем?

Лицо его приняло виноватое выражение.

— Все в порядке, Иван Евграфович, — успокоил его я. — Переправил я товарища Костенко. На том берегу уже. А вы чего не пришли? Мы уж думали, беда какая.

— Беда не беда, а подлянка от этих… — Свиридов с досадой махнул рукой в сторону завода. — Администрация выслужиться решила, ну и, на парад этот ихний, всех рабочих с завода и согнали, кто только под руку попался. И меня тоже. Пришлось идти, рожи ихние разглядывать, «ура» кричать вместе со всеми, чтобы, значит, подозрений не вызвать. А то я ведь на особом счету у них могу быть, как активист бывший… Вот и проторчал там до самого вечера. Думал, не успею к вам. А ты, значит, один справился? Молодец, Ленька! Голова! И смелости не занимать. Ну, рассказывай, как все прошло.

Я коротко рассказал ему про рыбака и про то, как пришлось изображать проверку сетей. Свиридов слушал внимательно, хмуря густые брови.

— Рыбак, говоришь… Это нехорошо. Может и донести. Хотя, может, и обойдется. Главное, что Егорыч на том берегу. Там ему легче будет. Спасибо тебе, Ленька. Большое дело сделал. Не забудется такое.

Мы распрощались. Свиридов ушел к себе, а я, с рыбой в руках, поспешил домой, чувствуя какое-то новое, незнакомое доселе ощущение собственной значимости. Я не просто мальчишка, гоняющий мяч, нет: я — участник настоящих, взрослых и опасных дел.

Дома меня встретила мать. Увидев рыбу, она всплеснула руками.

— Ого! Вот это улов! Где ж ты столько наловил-то, Ленька?

— Да так… на отмели… сеть какая-то стояла, видать, бесхозная… — привычно сочинил я.

— Ну, молодец! Сегодня уха свежая будет, — обрадовалась она и тут же принялась чистить рыбу. Часть самых крупных лещей отложила в сторону. — А этих вот, — кивнула она на них, — отнесешь завтра на базар. Тетке Матрене продашь, что молоком торгует. Она рыбу всегда берет, хоть и по дешевке. А нам соль нужна, да и пшена бы прикупить, если деньги останутся.

На следующий день я отправился на базар с рыбой. Большевики в бытность их в Каменском сильно не одобряли торговлю, но теперь, при белых, он вновь расцвел пышным цветом. Селяне, раньше опасавшиеся приезжать из-за постоянных конфискаций продуктов, теперь заполонили своими повозками все прилегающие улицы, и рынок вовсю шумел, наполненный криками торговцев, мычанием коров, кудахтаньем кур и гомоном покупателей. После недавнего затишья и страха это возвращение к привычной рыночной суете казалось почти чудом. Тут пахло свежим хлебом, парным молоком, квашеной капустой, дегтем от колес и конским навозом — обычные приметы мирной жизни. Селяне продавали плоды окрестных земель, скупая у городских поношенную одежду, мануфактуру, железные изделия; кое-где потихоньку приторговывали ворованным с завода инструментом, полосовым железом и углём.

Тетку Матрену я нашел быстро, среди молочных рядов. Она действительно взяла рыбу, хоть и поворчала для порядка на цены и что мол «рыба нынче не та пошла», всучив мне взамен несколько незнакомых бумажек, украшенных георгиевскими лентами и двуглавыми орлами.

— Шо бачишь? Не видал ищщо? Це ж «колокольчики», новые хроши деникинские!

Судя по номиналам, колокольчики эти были не в высокой цене. Вырученных денег хватило на мешочек соли, небольшой кулек пшена и даже на пару пряников для Веры и Яшки. Я прошелся по рядам, глазея на товары, прислушиваясь к разговорам. Люди обсуждали последние новости, цены, новые порядки. Чувствовалось, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается.

Дни потекли относительно спокойно. Отец снова пошел на завод — приказ нового начальства был строгий, всех мастеров обязали явиться. Он приходил домой усталый и молчаливый, но я знал — там, в цехах, снова начинали строить бронеплатформы. Только теперь уже для белых. Круговорот войны…

Казалось, жизнь возвращается в прежнее, хоть и тревожное, русло. Вернулось заводское начальство, возвращались помещики. На улицах появились патрули «государственной стражи», в городском саду Каменского, при большевиках открытом для всех, теперь могла прогуливаться только «чистая» публика. Но эта была лишь видимость порядка. Казаки, хоть и перестали грабить на улицах всех подряд, теперь ходили по домам более целенаправленно, «по наводке». Видимо, находились «доброжелатели», которые указывали, у кого и что можно взять. Ночью заходили к тем, кто считался «зажиточным», прямо в форме и при погонах, нередко — под началом собственных офицеров, и откровенно отбирали всё что приглянулось. Конечно, больше всего страдали коммерсанты-евреи, но доставалось и заводским мастерам, и рабочим — у кого мешок муки заберут, у кого поросенка, у кого самовар. Теоретически, с этим должна была бороться эта самая «государственная стража»; да только набранные силой молоденькие «гостражевцы» как огня боялись шкуровских фронтовиков-солдат. И все жалобы оказывались тщетны.

Однажды вечером к нам в хату прибежала Елена Петровна, мать Лиды. Глаза у нее были заплаканные, губы дрожали.

— Ох, Наталья Денисовна… — всхлипывала она, — к нам приходили… казаки…

— Да что ты⁈ — мать в ужасе всплеснула руками. — Что взяли?

— Патефон… «Зингер»… Одежду тоже. Платок мой пуховый забрали… — тут она разрыдалась. — Отец пытался не отдавать, так ему в зубы дали и револьвер наставили… А потом… потом они еще и рушники мамины, вышитые, забрали… Сказали, красивые, на портянки пойдут… Сволочи!

Я стоял, слушая ее сбивчивый, полный слез рассказ, и чувствовал, как во мне закипает бессильная ярость. Охранная грамота, лежавшая в кармане, защищала нашу семью, но она не могла спасти всех. Новая власть принесла не порядок, а лишь смену грабителей. И конца этому, казалось, не было видно. Похоже, несмотря на всю болтовню Деникина о «единой и неделимой», донцы и кубанцы совсем не рассматривали местных жителей как единокровных соотечественников. А что уж готовить о терских, гребенских казаках и горцах… Война продолжалась, и ее грязные, беспощадные волны захлестывали наш маленький городок, не щадя никого. И я, Ленька Брежнев, мальчишка с чужой душой и знанием будущего, пока мог лишь наблюдать за этим, стиснув зубы и копя в себе ненависть к этой бесконечной жестокости.

* * *

Относительное затишье, наступившее после приезда Деникина и открытия рынка, оказалось недолгим и обманчивым. Через пару дней по городу пронесся страшный слух, подтвердившийся к вечеру: состоялся первый расстрел. Утром, на площади возле костёла, у стены кирпичного склада выстроили несколько человек и привели приговор в исполнение. Говорили, что среди расстрелянных были те, кого выявили как «пособников красных» — кто-то работал в ревкоме, кто-то слишком много болтал, а на кого-то просто донесли. Была там и пара мужиков, которых опознали как бывших махновцев, затесавшихся в город. И все это — демонстративно, с зачитыванием наспех состряпанного судебного приговора, словно и правда тут соблюдали какой-то закон.

Эта новость ударила по мне тяжело. Одно дело — бои, перестрелки, смерть на войне. Другое — вот такой холодный, расписанный по пунктам расстрел безоружных людей. Моя охранная грамота, казавшаяся надежной защитой, вдруг показалась тонкой, ненадежной бумажкой. Что если завтра кто-то другой нашепчет штабс-капитану новую клевету? Что если этот найденный через Гинзбургов штабс-капитан уедет, а на его место явится другой, менее сговорчивый?

Поделать я пока ничего не мог, это я понимал. Но мысль о том, что белые здесь, в Каменском, надолго и всерьез, и что они будут укрепляться, не давала покоя. Отец снова работал на заводе, снова строил бронеплатформы. Только теперь — для Деникина. И эта мысль была особенно невыносимой. Не дать им обзавестись собственным бронепоездом! Или, по крайней мере, максимально задержать его постройку. Вот что вертелось у меня в голове. Диверсия. Маленькая, незаметная, но эффективная. Но как? Как попасть на завод, к отцу? Туда теперь просто так не пройдешь, охрана. Нужно было думать.

В воскресенье полгорода потянулось в церковь — кто по велению души, кто из страха перед новой властью, демонстрируя лояльность. Мы же с Костиком и Гнаткой, как обычно, направились на наш «пляж». Солнце пекло, Днепр манил прохладой. Настроение было не самым радужным после вчерашних новостей, но сидеть дома было еще тошнее.

Мы шли по пыльной улице, огибая базарную площадь, когда дорогу нам преградила знакомая компания. Впереди, расставив ноги и уперев руки в бока, стоял Казимир Зданович — Козлик. За его спиной маячили четверо его прихвостней, здоровенных лбов из Верхней колонии, всегда готовых подлизаться к сильному и поучаствовать в какой-нибудь пакости. Один, я знал, был сыном белого урядника, другой — из семьи железнодорожного начальства. Короче, «мажоры».

— Тю, гляньте-ка, кого я вижу! — протянул Козлик с издевательской ухмылкой. — Шликлетный большевик! Куда это вы намылились, господа красная гвардия? Молиться за упокой души своих комиссаров?

Лицо его было перекошено от злобы и торжества. Видимо, численный перевес придал ему куража.

— Тебе какое дело, Козлик? — спокойно ответил я, останавливаясь. — Иди своей дорогой, не мешай.

— Ах, не мешай? — Козлик шагнул ближе, его противные маленькие глаза зло сузились. — Это ты мне, Ленька Брежнев, смеешь указывать? Да ты никто, быдло драное! Вы все, краснопузые, скоро на столбах висеть будете!

— За словами следи, казлина, — процедил я, выступая вперед. — Не тебе пасть разевать. Сам-то небось уже сапоги белым лижешь, полячишка?

— Что⁈ — взвизгнул Козлик. — Слушай сюда, большевистская сволочь! Скоро тут будет Ржечь Посполита, как в прежние времена, и это ты будешь лизать мои сапоги! А ну, хлопцы, дадим им понюхать каменской землицы!

Его дружки, как по команде, ринулись на нас. Их было пятеро, нас — трое. Раньше, еще пару месяцев назад, такая стычка закончилась бы для нас плачевно. Мы бы точно огребли по полной. Но сейчас… сейчас что-то изменилось. Наши «тренировки» на пустыре не прошли даром! Мы стали сильнее, выносливее, злее… а главное — техничнее.

Первого, самого ретивого, Гнатка встретил славным ударом в челюсть. У меня аж сердце запело, как услышал, как клацнули зубы этого типа! Юнец охнул и повалился на землю. Костик, хоть и был не таким сильным, как Гнатка, но вертелся юлой, уворачиваясь от ударов и швыряя соперников в пыль прекрасно отработанными борцовскими приемами. Я же решил продемонстрировать весь свой репертуар. Удар локтем в солнечное сплетение одному, головой в морду другому, тыльной стороной ладони в нос — третьему… И свинчатка тоже пошла в дело. Зря ее, что ли, мастрячили?

Драка, должно быть, длилась недолго, но мне показалось, что прошла вечность. Козлик, увидев, что его «армия» терпит явное поражение, попытался было сбежать, но я догнал его и свалил на землю. Несколько точных ударов — и он заскулил, закрывая лицо руками.

Через пару минут все было кончено. Двое из нападавших валялись на земле, постанывая. Остальные, включая Козлика, подхватив своих побитых товарищей, поспешно ретировались, бросая в нашу сторону злобные взгляды и угрозы.

Мы стояли посреди улицы, тяжело дыша, отряхивая пыль с одежды. У Костика была разбита губа, у Гнатки под глазом наливался синяк. У меня тоже саднила скула и гудели кулаки. Но на душе было какое-то злое удовлетворение. Мы не просто отбились — мы победили. Мы смогли дать отпор тем, кто был сильнее и многочисленнее.

— Ну что, Козлик? — крикнул Гнатка вслед убегающим. — Попробовал землицы? Еще хочешь?

— Ладно, пошли, — остановил его я. — Ну их нахрен, уродов.

Мы пошли дальше, к ближайшей колонке, возбужденно обсуждая подробности драки.

— Видал, как я тому верзиле в дыню заехал? — хвастался Костик, вытирая кровь с губы. — Он аж присел!

— А ты, Ленька, ловко этого, второго, подсек! — восхищался Гнатка. — И откуда только ты такие штуки знаешь?

Найдя колонку, мы остановились умыться — смыть пыль, кровь и охладить разгоряченные физиономии. Синяки и ссадины ныли, но это была приятная боль победителей. Что поделать — тут иначе нельзя; не умеешь драться — ходи по улицам осторожно! Солнце все еще пекло, но на душе было как-то легче. Разговоры снова вернулись к обычным мальчишеским темам — кто дальше камень бросит, кто быстрее плавает, какие новые слухи ходят по городу.

И тут вдруг из-за угла выехала кавалькада. Несколько казаков верхом, с шашками наголо, в неизменных мохнатых папахах и выцветших, с соляными разводами от высохшего пота, гимнастерках. Они ехали неспешно, но с таким видом, будто вся улица принадлежит им. А посреди них медленно катилась обычная городская пролетка, запряженная парой неказистых лошадок.

Мы посторонились, пропуская всадников. И тут я увидел то, отчего у меня похолодело внутри. В пролетке, сгорбившись, сидел человек. Но лица его не было видно — на голову ему был грубо натянут холщовый мешок, завязанный у шеи веревкой. Руки его, судя по всему, были связаны за спиной. Судя по кровавым пятнам на мешковине, он был крепко избит. Рядом с ним сидел еще один казак, державший наготове винтовку.

Казаки, конвоировавшие пролетку, просто светились от самодовольства. Они переговаривались между собой, громко смеялись, бросая торжествующие взгляды на редких прохожих, испуганно жавшихся к стенам домов.

— Ну, уважим начальство! — донесся до нас обрывок фраз. — Вот это улов! Не зря старались!

— Да уж, теперь-то он попляшет! — подхватил другой, скалясь в щербатую улыбку. — Птичка ва-а-ажная попалась! Сам… — он понизил голос, и остаток фразы потонул в цокоте копыт и скрипе колес.

Я смотрел на эту пролетку, на сгорбленную фигуру с мешком на голове, и сердце мое сжималось от дурного предчувствия. Высокий, сутуловатый… Костенко? Неужели Костенко!

Мысль эта обожгла меня, как кипятком. Неужели тот старый рыбак все-таки донес? Или Свиридов… нет, Свиридов не мог, он же сам подпольщик… Но кто же тогда?

— Гляди-ка, кого-то важного везут, — пробормотал Костик, с любопытством глядя вслед удаляющейся процессии. — Может, комиссара какого поймали?

— Или просто бандита, — пожал плечами Гнатка. — Одного поймают, другой на его место придет.

Но я не мог отделаться от страшной догадки. Если это Костенко… Значит, все мои усилия были напрасны. Несомненно, его ждут пытки и расстрел. И, очень возможно, что контрразведчики смогут выбить из него мое имя, или имя Свиридова. Тогда нам конец.

Глава 19

Мы шли дальше по пыльным улицам городка. Ребята болтали, но я не слышал их — мысли мои, тяжелые, как чугунные гири, были сейчас далеко отсюда. Образ человека с мешком на голове неотступно стоял перед глазами. Костенко? Неужели Костенко? Эта мысль билась в висках, мешая дышать. Если его схватили, если он заговорит… Конец. Конец всему — мне, семье, Свиридову…

Я так погрузился в свои мрачные размышления, что не сразу заметил, как отстали мои друзья. Они шли чуть позади, переговариваясь вполголоса, и то и дело бросали на меня удивленные взгляды. Наконец Костик не выдержал.

— Ленька, ты чего сегодня такой скучный? Будто воды в рот набрал. Случилось чего?

— Да нет… ничего, — буркнул я, стараясь выглядеть беззаботным. — Просто задумался.

— Задумался он! — фыркнул Костик. — Так задумался, что чуть под коня не угодил на площади. И сейчас вон, идешь, как в воду опущенный. Глянь на себя — бледный какой.

— Точно, Лень, — поддержал его Гнатка, внимательно глядя мне в лицо. — Не заболел часом? Или казаков этих испугался?

— Да отстань! И ничего я не испугался! — огрызнулся было я, но тут же осекся. Отнекиваться было глупо, они же не слепые. Да и поговорить с кем-то, пусть и не раскрывая всей правды, было необходимо, чтобы не сойти с ума от неизвестности.

— Просто… жалко его стало. Ну, того, кого они везли.

— Жалко? — удивился Костик. — Кого жалеть-то? Может, бандита какого поймали или шпиона. Мало ли их тут шатается.

— А может, и не бандита, — сказал я, тщательно подбирая слова. — Может, красного командира какого… Комиссара…

— Ну и что? — пожал плечами Костик. — Нам-то что? Теперь другая власть!

— Да не в том дело… — я помолчал, собираясь с мыслями. — Просто… вот Костенко тот же… Комендант ихний… Он же не такой был, как эти… офицеры белые. С ним хоть поговорить можно было. И порядка при нем больше было, а теперь вон казаки эти по домам шастают, последнее отбирают. Расстреливают, грабят… Сад вон опят заперли, дворника поставили, он всех гоняет. Одним «господам» жизнь, а нам — опять шапку ломай.

— Да! — подхватил Коська. — Отец говорит, теперь на заводе рабочие снова должны шапки снимать перед начальством и кланяться.

— Во-во. Все как баре, ходят, носы кверху. Да и офицер этот, что мне грамоту дал, он, конечно, помог, но такой из себя важный, слова лишнего не скажи! Жалко, если хорошего человека схватили, пусть он и красный.

Я замолчал, искоса наблюдая за реакцией друзей. Костик слушал с любопытством, Гнатка — хмуро, но без враждебности. Кажется, мои слова не вызвали у них отторжения.

— Ну, может, и правда, — неуверенно протянул Костик. — Отец тоже говорит, что при красных хоть и голодно было, но грабежей таких не было… А сейчас — не знаешь, чего ждать.

— А может, пошли в город, к базару, разузнаем, кого поймали? — предложил я. — Все равно делать нечего, скукотища!

Идея разведать обстановку, подстегнутая любопытством и скукой, пришлась им по душе. Мы повернули обратно, к центру. На базарной площади и в прилегающих переулках уже вовсю обсуждали утреннее событие. Слухи ползли, как змеи, обрастая подробностями и домыслами.

— … комиссара важного взяли, говорят! — шептала одна торговка другой у лотка с зеленью. — Бают, руководил всем подпольем ихним! Ночью облаву устроили, в доме взяли!

Сердце мое замирало при каждом новом обрывке разговора. Комиссар… подполье… Неужели Костенко? Я старался держаться спокойно, но внутри все сжималось от страха. Мы слонялись по площади, прислушиваясь к разговорам, спрашивая у знакомых мальчишек.

И вскоре пришли более точные сведения. Один из гимназистов, сын чиновника из новой управы, важно сообщил нам:

— Да не, не комиссара! Бери выше — самого Арсеничева взяли! Того самого, что в ревкоме председателем был! Ночью, у себя дома. Этот гад всех их подпольщиков знает. Теперь у него всё выпытают, и всех их повяжут!

Арсеничев! Не Костенко! Я выдохнул с таким облегчением, что едва не пошатнулся. Ноги вдруг стали ватными. Слава Богу, не Костенко! Он в безопасности, на том берегу. Мои усилия не пропали даром.

Но облегчение тут же сменилось другим чувством — тревогой и каким-то неприятным уколом совести. Арсеничев… Тот самый товарищ Арсеничев, который поверил мне, мальчишке, который помог вернуть отца с рытья окопов на завод, под бронь. Пусть он и красный, но он тогда помог моей семье. А теперь он в руках белых. И участь его предрешена — расстрел. Как и тех, первых…

Но тут меня будто накрыло холодной волной: до сознания дошел смысл фразы «выпытают и всех повяжут». Т-твою мать! Его же пытать будут! С первых лет появления в городе белых ходили упорные слухи, что деникинская контрразведка — ОСВАГ — это сборище отъявленных мерзавцев, не останавливающихся ни перед чем в желании выбить из попавшего к ним нужные показания. А значит… Значит, если Арсеничев расколется, они запросто могут выйти на Свиридова. А от Свиридова недалека дорожка и до меня…

Ай-яй-яй-яй, что-то надо с этим делать! Но что и как? Что я могу? Я — двенадцатилетний пацан с сомнительной репутацией и бумажкой от штабс-капитана, которая защищала только меня и мою семью. Влезть в это дело — значило подписать себе смертный приговор.

— Ну что, Ленька, отлегло? — Костик заглянул мне в лицо, ожидая увидеть перемену в моем настроении. — Не твой знакомый?

— Нет, — соврал я. — Просто все равно жалко человека. Хоть он и ревкомовец.

Мы побрели домой. Солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени на пыльные улицы. Я думал об Арсеничеве, его обреченном, безнадёжном положении, и о своем бессилии. Мое знание будущего, моя взрослая душа в теле подростка — все это было бесполезно перед лицом жестокой реальности гражданской войны. Я мог помочь одному, другому, но рядом тем временем ломались тысячи судеб. А мне между тем надо было выживать, любой ценой карабкаясь наверх.

* * *

Уже у самого дома я попрощался с Костиком и Гнаткой. Они пошли по домам, я же, немного помедлив, повернул обратно. Облегчение от мысли, что в пролетке везли не Костенко, было огромным, но мысль об Арсеничеве не давала покоя. Я чувствовал себя обязанным хоть что-то предпринять, хотя и понимал всю опасность и почти полную безнадежность этой затеи. Единственный, к кому я мог обратиться за советом и помощью, был Свиридов.

И вот я снова петляю по знакомым переулкам, стараясь не привлекать внимания. Добравшись до дома рабочего-инструментальщика, я постучал условным стуком. Дверь открыл сам Свиридов. Лицо его было мрачнее тучи, пушистые седые усы уныло обвисли.

— Заходи, Ленька, — сказал он тихо, пропуская меня внутрь. — Слыхал уже?

— Про Арсеничева? Да, — кивнул я. — Только что на базаре узнал. Ужас… Его… расстреляют?

— А то как же? — горько усмехнулся Свиридов, закрывая дверь на засов. — Председатель ревкома, старый большевик — еще при царе стачки организовывал! Такие им поперек глотки, таких они не милуют. Будут теперь показания выбивать… Чистка начнется.

— А… помочь ему никак нельзя? — спросил я прямо, глядя ему в глаза. — Может, подполье сможет его отбить? Или побег устроить?

Свиридов тяжело вздохнул и покачал головой.

— Отбить? Чем? Нас тут горстка осталась, надежных-то. Да и сидит он теперь под усиленной охраной, в комендатуре, небось. Побег? Тоже нереально. Охрана, решетки… Нет, Ленька, тут уж… — он замолчал, сжимая кулаки. — Вот если бы… если бы ствол ему как-то передать… Револьвер… Он бы живым не дался. Он мужик — кремень. Хоть одного-двух гадов с собой бы утащил, а потом… чтоб под пытками никого не выдать… — он снова замолчал, видимо, представляя эту страшную картину.

Мысль о самоубийстве мне не нравилась, она противоречила всему моему нутру, выработавшемуся в прошлой жизни. Но я понимал логику Свиридова, подпольщика времен гражданской войны: лучше смерть, чем предательство под пытками. И тут я вспомнил. Пистолет! У меня же был пистолет! Тот самый браунинг, который я когда-то вытащил у григорьевского сотника и спрятал под крышей дровяного сарая. Маленький, потёртый, но, кажется, вполне рабочий.

— Иван Евграфович, — сказал я, понизив голос. — Ствол… У меня есть. Браунинг. И патроны к нему — полная обойма.

Свиридов резко поднял на меня глаза. В них мелькнуло удивление, потом надежда, смешанная с недоверием.

— Прям браунинг? У тебя? Откуда?

— Неважно откуда, — отрезал я. — Главное — есть. И я готов его отдать. Только… как передать-то? В комендатуру ведь не пройдешь просто так.

Глаза Свиридова загорелись решимостью.

— Передать… Это уже наша забота, — сказал он твердо. — Найдем способ. Человек завсегда найдётся — распропагандировать, подкупить… Главное — чтоб ствол был! Ты сможешь его принести? Быстро, пока комендантский час не начался?

— Смогу, — кивнул я. — Сейчас же принесу!

Я выскочил из дома Свиридова, чувствуя одновременно страх и какое-то странное, лихорадочное возбуждение. Я снова был в деле, снова делал что-то важное, рискованное.

Добежав до дома, столкнулся с матерью на крыльце.

— Ленька, ну наконец-то! А ну, бери ведра — воды нет ни капли! Отец с работы придет уставший, а ему и умыться нечем! Давай, живо!

Пришлось подчиниться. Таскать тяжелые ведра от колонки, стоять в очереди с такими же, как я, мальчишками и бабами, слушать их пересуды… Это казалось невыносимо долгим и нудным после только что принятого решения. Но ослушаться матери я не мог.

Лишь когда солнце начало клониться к закату, я смог незаметно пробраться к себе в каморку, где в тайнике, под старым сундуком, был спрятан браунинг. Я достал его — холодный, тяжелый металл приятно лег в руку. Проверил механизм, патроны. Завернул револьвер в тряпку и сунул за пазуху.

Нужно было идти к Свиридову. Снова крадучись, оглядываясь по сторонам, я вышел на улицу. Сумерки сгущались, зажигались редкие огни в окнах. Я уже почти добрался до нужного переулка, как вдруг услышал пьяные крики и конский топот. Из-за угла выехала группа казаков — те самые, что утром конвоировали Арсеничева! Теперь они были явно навеселе, горланили песни, размахивали нагайками. Видимо, праздновали удачную «охоту» и полученные наградные.

— … а он, комиссар-то, важный какой был! А как взяли — сразу сник! — горланил один, перевешиваясь с седла.

— … атаман по тыще «ленточек»* каждому отвалил! Гуляем, братцы! — вторил ему другой.

Я пулей метнулся за ближайший плетень, затаился за кустами. Сердце бешено колотилось. Только бы не заметили! Пьяные казаки еще опаснее трезвых! Лишь когда они прогрохотали мимо, не обратив на меня никакого внимания, и скрылись за поворотом, я перевел дух и, убедившись, что улица пуста, выскользнул из своего укрытия.

Через пару минут я уже снова стучал в окно Свиридову. Он впустил меня, лицо его было напряженным.

— Ну что, Ленька? Принес?

Я молча кивнул и вытащил из-за пазухи сверток, развернул тряпку. Свиридов взял браунинг. Его опытные руки привычно проверили оружие.

— Хорошая машинка, — одобрительно хмыкнул он. — Бельгиец? Надежный. Патроны есть?

— Семь штук, в обойме. Больше не было.

— Хватит, — кивнул Свиридов, пряча револьвер во внутренний карман своей куртки. — Ему много и не надо… Спасибо, Ленька. Ты… ты настоящий товарищ.

Он помолчал, потом уже тише добавил:

— Теперь иди домой. И забудь про это. Никому ни слова. Будто и не было ничего. Так надо.

— Я понимаю, Иван Евграфович.

— Иди. Будь осторожен!

Я вышел из его дома, чувствуя странную пустоту внутри. Я сделал то, что считал нужным. Передал оружие обреченному человеку, чтобы дать ему шанс умереть достойно. Правильно ли я поступил? Не знаю. Но что сделано — то сделано.

Я вернулся домой поздно, когда уже совсем стемнело. Улицы были тихи и пустынны, лишь изредка где-то вдалеке слышался пьяный хор, под вторящий ему лай собак нестройно распевавший казачью песню. Чувствовалась огромная усталость — и физическая, от всей этой беготни и напряжения, и моральная, от пережитого страха.

Дома горела лампа. Отец сидел за столом на кухне, хмурый, осунувшийся. Он вернулся с завода поздно, и вид у него был неважный. Мать уже спала, Вера и Яшка тоже сопели в своих койках.

— Где был? — спросил отец глухо, не поднимая головы от стакана с холодным чаем.

— Да так… гулял… — неопределенно ответил я, садясь напротив.

— Гулял… — повторил он с горечью. — Гуляй, пока гуляется! А вот у нас на заводе дела — хуже некуда.

Он поднял на меня усталые глаза.

— Администрация совсем заела. Деникинцы требуют с них бронепоезда. Не один, а сразу несколько! Да чтоб лучше, чем у красных! Ну, главуправляющий Пионтковский и зам его Шехтер и наобещали им. А из чего его строить-то? Стали подходящей нет почти. Все запасы красные вывезли или на тот первый поезд ушло. А та броня, что я тогда придумал… ну, ты помнишь, с прослойкой… так для нее тоже материалов не хватает. Ни рессорной стали нет, ни кокса, ни цемента, ни-че-го нет! Завтра вот снова собирают совещание, будут решать, что делать. Головой бьёмся, а толку…

Отец замолчал, тяжело вздохнул. Он явно ожидал от меня какой-то подсказки, как тогда, когда я «придумал» идею с многослойной броней. Он уже привык видеть во мне не просто сына, а какого-то невесть откуда взявшегося советчика, способного находить нестандартные решения. Но сейчас я промолчал.

«Нет, бать, извини, — подумал я про себя. — Одно дело — помочь красным, которые хоть как-то против бандитов стояли и которых я, по своему „послезнанию“, считал будущей силой. И совсем другое — помогать этим… белым… строить оружие против своих же. Нет уж. Хватит. Пусть сами выкручиваются».

Кажется, я увидел разочарование в глазах отца, но продолжал молчать.

— Не знаю, бать, — сказал я наконец тихо. — Тут я тебе не советчик. Сам видишь, времена какие… Может, и не надо им помогать слишком сильно? Переждать надо…

Отец посмотрел на меня долго, потом кивнул, словно поняв что-то.

— Переждать… Может, ты и прав, сынок. Переждать, пережить…

На следующий день по Каменскому пронеслась новая весть, затмившая даже разговоры о приезде Деникина и предстоящих реквизициях. Ночью в здании комендатуры, где содержался арестованный Арсеничев, раздались выстрелы. Председатель ревкома, когда его привели на очередной допрос, открыл пальбу из невесть откуда появившегося у него браунинга. Он пристрелил допрашивавшего его офицера, двух казаков из конвоя, вырвался на свободу, прыгнув в окно на кусты сирени, и только здесь был застрелен часовыми, стоявшими у ворот комендатуры.

Город гудел, как растревоженный улей. Одни шептались с восхищением — вот, мол, настоящий революционный комиссар, не сдался живым! Другие — с ужасом и злорадством. Белая контрразведка рвала и метала. Как оружие попало к арестованному? Кто передал? Начались повальные обыски у тех, кто был хоть как-то связан с Арсеничевым или подозревался в сочувствии красным. Несколько человек были арестованы по подозрению в пособничестве. Атмосфера страха снова сгустилась.

Я слушал эти разговоры, стараясь не выдать своего волнения. Сердце колотилось при мысли о том, насколько близко я подошел к краю пропасти. Но одновременно я чувствовал и какое-то мрачное удовлетворение. Арсеничев ушел непобежденным, не выдав никого под пытками. И мой браунинг сослужил ему последнюю службу.

«Хорошо, что я никому про него не рассказывал, — думал я, возвращаясь домой с базара, где слухи передавались из уст в уста. — Ни Костику, ни Гнатке… Никому. Меньше знают — крепче спят. И я целее буду».

Это был еще один жестокий урок этой войны: молчание — золото, а доверие — опасная роскошь. Я снова был один со своими тайнами, со своим знанием будущего и со своим страшным опытом прошлого. И эта ноша становилась все тяжелее. Но другого пути у меня не было: нужно было выворачиваться, выживать, и ждать своего часа. Часа, когда я смогу не просто наблюдать за событиями, но и влиять на них. Часа, когда Ленька Брежнев, мальчишка из Каменского, сможет, наконец, развернуть свою игру.

Прошло несколько дней. Страсти, вызванные дерзкой смертью Арсеничева и последующей облавой контрразведки, понемногу улеглись. Обыски стали реже, аресты прекратились — то ли не нашли никого, то ли решили пока не будоражить город сверх меры. Жизнь, как вода сквозь пальцы, утекала в привычное русло страха, слухов и бытовых забот. Отец по-прежнему ходил на завод, мрачный и молчаливый, и возвращался поздно, пахнущий металлом и безысходностью. Я старался не лезть к нему с расспросами, понимая, что работа на белых не приносила ему удовольствия, но молчание по поводу бронепоезда, кажется, проложило между нами какую-то незаметную трещину.

Я слонялся по городу, встречался с Костиком и Гнаткой на нашем «пляже», боролся, гонял тряпичный мяч, играл в городки и лапту, в расшибалочку и даже в карты, но мысли мои постоянно возвращались к заводу, к отцу, и к этим самым бронеплатформам, которые он строил теперь для врага.

«Ну что, Леонид Ильич, будущий Генеральный секретарь ЦК КПСС, — думал я, размышляя душными бессонными ночами. — Батька-то твой — тю-тю! Работает на белых… Строит им бронепоезда. А что потом? Красные ведь вернутся, это неизбежно, как восход солнца. И что тогда? Кто будет разбираться, по своей воле он работал или под принуждением? „Служил у белых“. Это же клеймо на всю жизнь! И как вы, извините, собираетесь в этаких условиях делать партийную карьеру? Тут в живых бы остаться! Ведь впереди 1937 год! Пришьют тебе бдительные товарищи из НКВД этакой ярлычок: „сын пособника белогвардейцев“. И всё, туши свет, клади партбилет! Сколько таких вот мастеров, инженеров, просто рабочих, волею судеб оказавшихся не на той стороне в Гражданскую, сгинуло тогда без следа? Тройка, десять минут — и к стенке. Или в лагерь, ёлки валить на Колыме…»

Эта мысль вскоре стала невыносимой. Всё, чего я добивался, могло из-за этого пункта биографии пойти прахом. Нет, этого нельзя допустить; нужно что-то делать, причём с ейчас, пока ещё не поздно. Нужно как-то… реабилитировать отца. Заранее. Создать ему другое реноме.

«Пособник белых — это скверный пункт биографии. А вот подпольщик, саботажник, может быть, даже, диверсант — о, это совсем другое!… — размышлял я, ворочаясь с боку на бок. — Конечно, сам Илья Яковлевич ни за что не пойдёт на такое. Он упорно придерживается своей линии „я вне политики“.Но это ничего: главное, чтобы на заводе был налицо сам факт диверсии, попытки помешать белым. А представить потом дело так, будто бы мой отец был к этому причастен — это уже вопрос пропаганды. Возможно, довольно и того, чтобы его „ошибки“, „недосмотр“, его „неправильные“ технические решения выглядели для красных не как халатность, а именно как саботаж. Но как это все устроить, как зафиксировать? Нужен кто-то… кто-то из подполья. А кто у нас в подполье? Свиридов!»

Да, Иван Евграфович мог хотя бы знать о тех «трудностях», которые «вдруг» возникнут при постройке бронепоезда. И потом, в нужное время, засвидетельствовать, что их сознательно устроил мой отец. Да, это был опасный, извилистый, но вполне возможный путь обелить мою биографию.

Но для этого мне нужно было попасть на завод. Быть рядом с отцом, видеть, что происходит, понимать, где можно «помочь» возникнуть этим трудностям. И, возможно, стать связующим звеном между отцом (пусть и не знающим об этом) и Свиридовым.

*ленточки — то же что и «колокольчики» — деникинские деньги.

* * *

Бизнесмен, циник, везунчик. Таким я был, пока меня не настигла пуля киллера. Но не убила, а отбросила назад, в девяностые. Время, когда я был нищим студентом, получавшим от гопников направо и налево. Но кто сказал, что я собираюсь повторить свою жизнь? Нет, я планирую круто ее изменить! И помогут мне в этом… видеоигры. «Камень 1993» 1 том — https://author.today/work/370409

Глава 20

Разговор с отцом о его работе на белых и мои собственные мрачные размышления о будущем не давали мне покоя. Просто сидеть и ждать, пока красные вернутся и начнут разбираться, кто кому служил, было нельзя. Нужно было действовать, создавать отцу… алиби на будущее. Идея диверсии на заводе, саботажа постройки бронепоезда, казалась единственным выходом. Но для этого нужно было попасть на завод, причём регулярно и легально.

Вечером, когда отец вернулся с работы, усталый, с чёрными от машинного масла руками, я подошел к нему с заранее продуманной просьбой.

— Бать, — начал я как можно беззаботнее, — а можешь брать меня с собой на завод иногда? Хоть ненадолго!

Отец удивленно поднял кустистые брови.

— На завод? Тебя? Зачем это еще? Мал еще по цехам шастать. Опасно там. Аль снова изобретательствовать пожелал?

— Да надоело по улицам бакланить! — ответил я с видом первого пионера, прикладывающегося к отрядному знамени. — Хочу полезным быть. Может, на что-то и сгожусь? Ну, там, воды принести, чаю заварить, инструмент какой поднести… Все равно я тут без дела болтаюсь. А так — и при деле буду, и может, копейку какую заработаю на хлеб. Сам видишь, как туго стало.

Я видел, что мои слова задели его за живое. Мысль о том, что я, его старший сын, хочу помочь семье в трудное время, явно импонировала ему. И, возможно, мысль о том, чтобы я был рядом, под присмотром, а не болтался неизвестно где по улицам, тоже сыграла свою роль. Он помолчал, раздумывая.

— Ну, не знаю, Ленька! Работа там серьезная, не до мальчишек. Да и начальство новое, порядки строгие. Ты бы лучше матери помогал — вон как она убивается!

— Да я ж только в обед! — нашелся я. — Когда у вас перерыв. Чтобы под ногами не мешаться. Чайку там рабочим заварю, они отдыхать сядут, а я кружки помою, приберусь по мелочи. А с мамкой что — с мамкой мне скучно. Бабские дела, они же не для нас! Я уж большой, на заводе хочу! Ну, бать!

Моя настойчивость, видимо, возымела действие. Отец еще подумал, потом махнул рукой.

— Ладно. Поговорю с мастером завтра. Может, и разрешит. Только уговор: под ногами не путаться, куда не просят — не лезть, и слушать меня во всем! Понял?

— Понял, понял! Спасибо!

Итак, первый шаг был сделан.

Отец действительно договорился. Малиновский, мастер цеха и старый знакомый отца, хоть и ворчал, но разрешил мне приходить на завод во время обеденного перерыва. Мне выписали временный пропуск — клочок картона с печатью — и теперь я мог легально проходить через проходную.

Мои «обязанности» были простыми: притащить кипятка из титана, заварить в большом жестяном чайнике густой «солдатский» чай, разлить его по кружкам рабочим отцовской бригады. Потом, пока они обедали скудной снедью и курили самокрутки, я собирал и мыл кружки, подметал вокруг верстаков, выполнял мелкие поручения — сбегать за каким-нибудь инструментом в кладовую, передать записку в соседний цех. Короче, принеси-подай, и все такое прочее. Рабочие относились ко мне по-доброму, по-свойски, подшучивали, иногда угощали куском хлеба. Я старался быть незаметным, но внимательно слушал их разговоры, смотрел, как идет работа, запоминал расположение станков, материалов, готовых частей бронеплатформ.

Настроения среди рабочих ходили пессимистические: все понимали, что, кто бы ни победил — лучше от этого не станет. И мужики тупо тянули свою лямку, ехидно посмеиваясь над зажигательными речами агитаторов из эсэров и иногда просачивавшихся на завод «самостийщиков».

Помимо постройки новых платформ, в наш цех вскоре пригнали на ремонт еще один бронепоезд, потрепанный в недавних боях. Он стоял на запасном пути, массивный, закопченный, с пробоинами в броне, со следами пожара. Ремонт шел полным ходом, рабочие меняли поврежденные листы, латали дыры, перебирали механизмы орудийных башен.

И вот однажды, во время обеденного перерыва, я оказался рядом с этим ремонтируемым поездом. Рабочие разошлись, в цеху было относительно тихо, только гудели где-то в отдалении трансмиссии да шипел пар в котельной. Я увидел, как двое слесарей возятся с колесной парой одной из платформ, сняв тяжелую крышку буксы — коробки, в которой вращалась ось. Они вычищали старую, загустевшую смазку, смешанную с грязью.

— Эх, песочку бы сюда горсть, — вполголоса проворчал один из них, вытирая руки ветошью. — Чтобы подшипник этот клятый побыстрее накрылся у них… Встали бы где-нибудь в чистом поле, передохнуть от побед, язви их налево!

— Цыц ты! — шикнул на него второй, оглядываясь. — Языком, как помелом, мелешь! Услышит кто — и меня за компанию на цугундер возьмут!

Они быстро закрыли буксу, залили свежую смазку и ушли курить. А я замер, пораженный этой фразой. Песок в смазку! Ну конечно же! Простейшая, но дьявольски эффективная диверсия! Мое «послезнание» тут же подсказало: абразив, попавший в подшипник, особенно в таком нагруженном узле, как букса вагона, вызовет быстрый износ, перегрев и, в конечном итоге, заклинивание или разрушение. Поезд встанет. Может, не сразу, но через несколько десятков, максимум сотню верст — точно.

Эта идея захватила меня. Это было то, что нужно! Незаметно, без взрывов и пожаров, но наверняка вывести из строя вражеский бронепоезд. Осталось только продумать детали.

Где взять песок — не вопрос. Его полно вокруг — на заводском дворе, у реки, да где угодно. Пронести незаметно горсть-другую в кармане — тоже не проблема.

Когда это сделать? Идеальный вариант — во время обеденного перерыва, когда большинство рабочих отдыхает, а охрана не так бдительна. Или поздно вечером, когда отец будет заканчивать смену, и я смогу под каким-нибудь предлогом задержаться в цеху.

Куда сыпать? В буксы колесных пар. Именно там находятся подшипники, самые уязвимые к абразиву узлы ходовой части. Доступ к ним относительно прост — нужно лишь открутить или сдвинуть крышку.

Главный вопрос — сколько? Сколько песка нужно, чтобы диверсия удалась, но не была обнаружена сразу? Если насыпать слишком много, подшипник заклинит почти мгновенно, еще при маневрах на заводских путях. Тогда сразу поймут, что это саботаж, начнут искать виновных, и подозрение падет на рабочих цеха, на отца. Этого допустить было нельзя. Нужно было рассчитать так, чтобы поезд смог выйти с завода, проехать какое-то расстояние — вёрст пятьдесят-сто, — и только потом встать где-нибудь в пути. Чтобы поломка выглядела как следствие износа, плохой смазки, тяжелых условий эксплуатации. Короче, чтобы все было естественно.

Я прикинул. Буксы — узел массивный, смазки там много. Горсть песка, равномерно распределенная в смазке, не вызовет мгновенного заклинивания. Но мелкие песчинки будут работать как наждак, постепенно разрушая поверхности трения. Точно рассчитать, когда подшипник накроется, было, конечно, невозможно, но интуиция и технические знания из прошлой жизни подсказывали: нужна не одна горсть, а, пожалуй что, несколько, и, разумеется — в каждую буксу платформы. Но и не слишком много — так, чтобы процесс разрушения был постепенным, но неотвратимым.

План начал вырисовываться. Опасный, требующий хладнокровия и точности. Но я уже чувствовал, что вполне могу это сделать. Оставалось только выбрать подходящий момент и не попасться.

Возможность легально бывать на заводе, пусть и всего пару часов в день во время обеденного перерыва, сделала меня в глазах Костика и Гнатки почти взрослым. Они немного завидовали мне, когда я, возвращаясь с завода, в красках (иногда для важности немного привирая) рассказывал о гудящих станках, об огромных механизмах, о том, как льется расплавленный металл или как отец со своей бригадой ловко управляется с тяжелыми броневыми листами.

— Везет тебе, Ленька, — вздыхал Костик, когда мы в очередной раз собрались на нашем «пляже» после моих «трудовых будней». — Настоящим делом занят. А мы тут… все в песке возимся.

— Да какое там дело, — отмахивался я, хотя в душе мне было приятно их признание. — Чай заварить да кружки помыть — невелика работа. Под ногами только мешаюсь.

— Все равно! — не унимался Коська. — Ты ж на заводе! Видишь, как все там устроено. Может, и сам потом мастером станешь, как твой батя.

Конечно, несмотря на мою новую «работу», мы не бросали наших тренировок на берегу. Борьба, метание камней, бег наперегонки — все это продолжалось с прежним азартом. После той давней победы над Козликом мы чувствовали себя увереннее, и занятия эти приобрели новый смысл — мы становились сильнее, учились постоять за себя. Ну а потом, после очередной схватки, сидя на теплом песке, отдыхая и глядя на лениво текущий Днепр, мы болтали о том о сём. Однажды разговор как-то сам собой зашел о будущем — кем бы кто хотел стать, когда вырастет. Это были наивные, порой явно несбыточные мечты в это смутное время, но они помогали отвлечься от суровой реальности.

— Я бы телефонистом пошел, — мечтательно протянул Костик, глядя на паутину проводов, тянувшихся от заводского управления и вдоль железнодорожного пути. — Вот это работа! Сидишь себе в тепле, в наушниках, всех соединяешь… И все новости первым узнаешь! Кто кому звонит, о чем говорят… А захочешь — сам можешь с кем угодно связаться! И почет опять же. Вон, отец Лиды, Николай Валерьяныч, телефонным техником служит — все его уважают. И деньга, говорят, хорошая за это идёт!

— Телефонный техник… — хмыкнул Гнатка, который до этого молча ковырял палкой песок. — Скукота. Сидеть на одном месте, в проводах ковыряться, чужие разговоры слушать… То ли дело — вольным человеком быть! Как… ну, как махновцы!

Мы с Костиком удивленно переглянулись.

— Махновцем? — переспросил я. — Ты это, брат, серьезно? Это ж бандиты, натуральные бандиты!

— И вовсе не бандиты, а идейные анархисты! — горячо возразил Гнатка. Глаза его загорелись знакомым упрямым огнем. — Они за настоящую волю бьются! Чтоб без панов, без буржуев, без комиссаров! Делай, что сам хочешь, никому шапку не ломай! А если кто не по правде живет — так ему и в рыло можно дать, чтоб знал! Вот это жизнь! Свобода!

Я уже замечал, что Гнатка в последнее время стал часто околачиваться с Митькой Баглаем, тем самым внуком старого махновца, которого помяли тогда хлопцы из красного патруля. Видимо, Митькины рассказы о вольной жизни под черным знаменем нашли отклик в душе Гнатки, давно и многажды обиженного на несправедливости и ищущего свой путь. Зная, что анархизм обречен, задумался, как бы мне отвлечь приятеля от таких вредных мыслей.

Коське похоже пришла в голову та же идея.

— Ну ты, брат, даешь! — рассмеялся он. — В анархисты записался? С Митькой Баглаем теперь дружбу водишь? Отчаянный какой стал! Смотри, как бы тебе самому в рыло не дали за такие-то разговоры, если белые услышат. Ну, или красные — это всё равно!

— А пусть только попробуют! — зло сверкнул глазами наш непутёвый приятель.

Я видел, что он говорит всерьез, что эта идея свободы и борьбы «против всех» запала ему в душу. Спорить было бесполезно, да и опасно — он мог замкнуться в себе.

— Ладно, Гнат, про анархию твою потом поговорим, — примирительно сказал я. — А если серьезно, вот если б работать… Кем бы хотел? Ну, из рабочих специальностей? К чему душа лежит?

Тот, немного смягчившись, задумался.

— Работать… — он помолчал, глядя на свои сильные, уже украшенные мозолями руки. — Не знаю… Наверное, с деревом. Плотником или столяром. Люблю я дерево. Тихое оно, теплое. И пахнет хорошо — смолой, стружкой… Спокойная работа. И почет, опять же. Хороший столяр — он и мебель красивую сделает, и, если прижмёт, так и дом крепкий срубить может. Везде нужен!

Мы помолчали, каждый думая о своем. Наши мальчишеские мечты казались такими хрупкими и далекими на фоне грохота войны и неопределенности будущего.

Дни шли за днями, превращаясь в недели. Лето давно уже перевалило за середину, жара немного спала, но воздух по-прежнему был тяжелым и пыльным. Я исправно ходил на завод во время обеденных перерывов, таскал кипяток, мыл кружки, слушал разговоры рабочих и внимательно наблюдал. Отец и его бригада продолжали строить новые бронеплатформы для белых, работа шла медленно, с перебоями — не хватало то металла, то заклепок, то угля, то нужного инструмента. Но она всё-таки шла.

А рядом, на запасном пути в том же цеху, заканчивался ремонт поврежденного огнём красных бронепоезда «генерал Скобелев». Залатанный, подкрашенный серой шаровой краской, он выглядел почти как новый, грозно поблескивая стволами орудий и пулеметов. Работы подходили к концу. Уже установили новые колесные пары взамен разбитых, починили паровую машину локомотива, проверили механизмы наводки башен. Оставались мелочи — доукомплектовать боезапасом, провести последние испытания.

И разговоры в цеху все чаще вертелись вокруг скорой отправки этого стального монстра на фронт.

— Слыхал, Михалыч, нашего «Белого генерала» скоро отправляют? — спрашивал один рабочий другого, закуривая во время перерыва. — Говорят, на следующей неделе уже пойдет, под Царицын, вроде.

— Да уж, пора бы, — отзывался Михалыч, сплевывая на пол. — Заждались его там, небось. Машина-то знатная, крепкая. Повоюет еще за батюшку-царя… тьфу ты, за генерала Деникина.

Я слушал эти разговоры, и понимал, что надо решаться.

Если я хотел осуществить свой план с песком, действовать нужно было немедленно, в ближайшие дни. Пока бронепоезд еще здесь, в цеху, пока к нему есть доступ. Потом будет поздно.

Мысль об этом не давала мне покоя. Просто сделать это самому, в одиночку? Риск был огромен. Попасться — означало не только свою гибель, но и подставить отца, всю семью. Кроме того, я никогда не забывал о своем действительном предназначении. А ведь если меня схватят с песочком в кармане — все, о грандиозных преобразованиях великой Советской державы можно будет навсегда забыть! Нет, нужна была поддержка — делать такое рискованное дело своими собственными руками было бы верхом безрассудства. Но и оставить все как есть, превращая отца в пособника белогвардейцев, тоже не резон.

Я понял, что мне нужна поддержка и совет от кого-то знающего. И такой человек был — Свиридов.

Вечером, выждав удобный момент, я снова отправился к нему. Иван Евграфович встретил меня настороженно, но впустил в дом.

— Что стряслось, Ленька? Опять беда какая?

— Беда пока не стряслась, Иван Евграфович, но может прийти, если ничего не делать, — сказал я, понизив голос. — Бронепоезд тот, что на заводе ремонтируют, на днях на фронт отправляют.

— Слыхал, — кивнул Свиридов мрачно. — Да, скверное дело! Деникин рвется на Москву, белогвардейцы Харьков взяли, говорят, всех рабочих шомполами перепороли. Сейчас казаки Мамонтова в прорыв пошли, говорят, дюже лютуют! У наших каждый штык на счету; что уж говорить про бронепоезд!

— Так вот и я думаю — нельзя его выпускать! — сказал я прямо. — Испортить бы там что-нибудь незаметно. Песка в буксы подсыпать, например! Может, вы подскажете, как устроить? У вас связи с подпольщиками, да и рабочих, опять же, знаете?

Свиридов, внимательно посмотрев на меня, глубоко затянулся самокруткой.

— Мысль у тебя верная, Ленька. Очень верная. Да только вот как это устроить-то? Я ведь сам на заводе редко бываю сейчас. Меня как инструментальщика вызывают иногда, когда сверла поточить надо, или там резцы для станков. К бронепоезду этому я и близко подойти не могу, не моя это работа. Дадут сверла, да и все, иди к наждаку в каморку. А связи… — тут он горько усмехнулся. — После гибели Арсеничева все связи порушились. Он один знал всех наших, кто на заводе сочувствует, на кого опереться можно было. А теперь… все затаились, боятся слово лишнее сказать. Рабочих надёжных на заводе мало. Администрация никого из тех, кто в рабочем отряде состоял, на работу обратно не приняла! А остальные — или аполитичные, или боятся…

Он остановился у окна, глядя на темную улицу.

— Мастер Малиновский, который бронеплатформы строил… тот, конечно, мужик с головой и белых не жалует. Но он и большевиков не особо: всегда больше к эсерам склонялся, «за землю да волю». С таким о диверсии не поговоришь, не поймет, а то и хуже — донесет со страху. Есть еще пара-тройка ребят в цехах, кто за нас, я знаю. Но напрямую к ним подходить сейчас, после арестов, — он покачал головой, — не знаю, Лёнька. Опасно. Могут подумать, что провокация. Никто рисковать не будет. Так что помочь тебе советом дельным или прикрыть, если что — я не смогу. Тут уж… если решишься — то только на свой страх и риск.

Слова Свиридова охладили мой пыл. Я надеялся на его помощь, на поддержку подполья, а оказалось, что подполье-то после гибели Арсеничева практически парализовано. Связи разрушены, люди запуганы. Я оставался один на один со своим планом и со своим страхом.

— Я понимаю, Иван Евграфович, — сказал я тихо. — Спасибо, что честно сказали.

— Думай, Ленька, думай крепко, — сказал Свиридов на прощание, положив мне руку на плечо. — Голова у тебя светлая, но и рисковый ты парень. Помни: одна ошибка — и конец. Не только тебе. Подумай об отце, о матери. Стоит ли оно того?

Расстроенный, я возвращался домой. Чёрт, неужели придется рисковать самому? Похоже, выбора нет.

Оставалось выбрать день и час. И надеяться на удачу.

Глава 21

Наконец, я решился действовать. До отправки бронепоезда как раз оставалось еще несколько дней — достаточно, чтобы мой «сюрприз» успел сработать, но и не слишком много, чтобы кто-то заподозрил неладное.

Утром я, как обычно, пришел на завод. С собой я тащил здоровенный арбуз — якобы для рабочих. На самом деле полосатый гигант был тщательно выпотрошен, и вместо сладкой красной мякоти в нем лежало несколько небольших, плотных холщовых мешочков с чистым, хорошо просеянным речным песком, накануне вечером набранным на берегу Днепра. Сердце колотилось так, что, казалось, это слышно всем вокруг, но я старался держаться спокойно, и, натянув покерфейс, болтал со встречными о каких-то пустяках, чтобы не выдать своего волнения. Многие рабочие, видя меня с арбузом, спрашивали, куда я его тащу. К счастью, я уже знал, кто где работает, и отвечал, что арбуз заказала другая бригада, не та, в которой состоял спрашивавший. Вообще, это был самый стрёмный пункт моего плана: ведь если бы меня попросили угостить арбузом, а я не смог бы ловко соврать, почему не могу это сделать, все могло бы вскрыться!

Проходную миновал без проблем — мой картонный пропуск и физиономия успели уже примелькаться охране. В цеху стоял обычный утренний гул — визг металла, удары молотов, шипение пара. Оставив арбуз в укромном углу, под старым верстаком, где хранил веник и совок, я принялся за свои обычные каждодневные «обязанности».

Обеденный перерыв тянулся мучительно долго. Я разливал чай рабочим отцовской бригады, таскал кипяток, мыл кружки, а сам то и дело бросал тревожные взгляды на стоявший на запасном пути бронепоезд. Он казался спящим чудовищем, готовым в любую минуту проснуться и обрушить свою смертоносную мощь. Мысли лихорадочно метались в голове: как подобраться незамеченным? Как быстро открыть тяжелые крышки букс? А если кто-то увидит?

Наконец рабочие разошлись. Кто-то пошел в столовую, кто-то устроился тут же, в цеху, со своей едой, кто-то просто растянулся на верстаке подремать. Отец тоже ушел с другими мастерами в контору — их вызвали на какое-то совещание. Наступил тот самый короткий промежуток времени, когда в цеху становилось относительно тихо и безлюдно.

Я взял свои мешочки с песком и, стараясь ступать как можно тише, кружным путем, прячась за станками и вагонами, направился к бронепоезду. Сердце гулко стучало в груди. Только бы пронесло!

Подобравшись к первой платформе, я затаился за грудой ящиков, оглядываясь по сторонам. Вроде бы никого: все мастеровые смолили махорку на улице, греясь на солнце. И тут вдруг я заметил у поезда какое-то движение! Человек в рабочей спецовке, низко пригнувшись, возился у одной из колесных пар. Он то и дело опасливо оглядывался по сторонам. Я присмотрелся внимательнее и обомлел. Это был тот самый слесарь, который пару недель назад в сердцах обронил фразу про песок в подшипниках! Тот самый, что невольно и натолкнул меня на эту идею!

Я замер, не дыша. Неужели? Сердце заколотилось еще сильнее, но уже не только от страха, а от какого-то странного, почти радостного изумления. Я не один! Есть и другие, кто думает так же! Наверно, это один из подпольщиков, потерявших связь с другими и вынужденный теперь действовать в одиночку…

Рабочий, убедившись, что поблизости никого нет, сноровисто снял тяжелую крышку с буксы, сунул руку в карман, достал оттуда пригоршню серого порошка и ловко высыпал внутрь. Потом так же быстро закрыл крышку и, снова оглядевшись, перешел к следующей буксе. Ну точно: он сыпал песок!

Я наблюдал за ним несколько минут. Радость от неожиданного открытия сменилась тревогой. Рабочий действовал торопливо, явно опасаясь быть обнаруженным. И песка он сыпал, как мне показалось, слишком много. Так подшипник может заклинить еще на заводских путях, и тогда диверсия сразу вскроется. А он явно не успеет обойти все буксы — их на бронепоезде несколько десятков!

Передо мной встал вопрос: что делать? Остаться в стороне, наблюдая, как он, возможно, все испортит, или попадется охране? Или помочь, раскрыв себя, но увеличив шансы на успех?

Время утекало сквозь пальцы. В любую минуту мог кто-то прийти из рабочих, вернуться отец, появиться охранник. Шум в цеху мог заглушить мои шаги, но не скрыть меня, если кто-то посмотрит в эту сторону.

«Помочь! — решился я. — Двое справятся быстрее и надежнее. И я знаю, сколько нужно сыпать, чтобы не сразу…»

Я глубоко вздохнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, и, взяв свои мешочки с песком, решительно вышел из-за ящиков. Рабочий, склонившийся над очередной буксой, услышал мои шаги и резко выпрямился. Его простодушное лицо исказилось от испуга, когда он увидел меня. Он быстро огляделся по сторонам, словно ища пути к отступлению или, наоборот, прикидывая, как бы половчее меня оглушить. В руке его мелькнул тяжелый гаечный ключ. Я понял — он решил, что я свидетель, которого нужно убрать.

— Стойте, дядьку! — быстро прошептал я, поднимая руки ладонями вперед, показывая, что не собираюсь нападать. — Я с вами. Помочь хочу. Только песка, мабуть, надо поменьше сыпать, а то сразу заметят, если вагон еще здесь, в цеху, встанет.

Рабочий смотрел на меня широко раскрытыми, недоверчивыми глазами. Он все еще держал ключ наготове.

— Ты… ты что здесь делаешь, шкет? Подглядываешь? — прохрипел он, опасливо косясь по сторонам. — А ну, проваливай отсюда, пока цел! И чтоб язык за зубами держал, понял?

— Да понял я, понял, — так же шепотом ответил я, стараясь говорить как можно убедительнее. — Не собираюсь я никому рассказывать. Я ж… я тоже не хочу, чтоб этот поезд ушел. У меня отец тут работает… на белых теперь… А я не хочу, чтоб он им оружие строил. Вот и подумал… А вы, я смотрю, тоже за красных. Я помогу! Вместе быстрее будет. И надежнее. Я знаю, сколько песка надо, чтоб не сразу… чтоб он отъехал подальше.

Мои слова, видимо, прозвучали достаточно искренне. Рабочий немного расслабился, опустил ключ. Он внимательно посмотрел на меня, потом на мои мешочки с песком.

— Ишь ты, какой шустрый… — пробормотал он с кривой усмешкой. — А не боишься?

— Боюсь, — честно признался я. — Но делать-то что-то надо.

— Ладно, — решился он наконец. — Давай. Только быстро. И чтоб без шума. Меня Петро звать, — добавил он, протягивая мне свою широкую, мозолистую ладонь.

— Леонид, — ответил я, пожимая его руку.

Работа пошла быстрее. Петро оказался опытным слесарем, крышки букс он открывал и закрывал с удивительной ловкостью и почти бесшумно. Я же быстренько отмерял нужную мерку песка, засыпая его в каждую буксу. Мы переходили от одной колесной пары к другой, от «обработанной» бронеплатформы к следующей, работая молча, понимая друг друга без слов. Тревога немного отступила, сменившись азартом и каким-то странным чувством товарищества, как бывает всегда, когда дерзкие, смелые люди сообща делали опасное, но важное дело.

Мы успели «обслужить» почти все доступные буксы на одной стороне поезда и уже перешли на другую, когда услышали далекие шаги и голоса — рабочие начинали возвращаться с обеда.

— Все! Баста! — шепнул Петро. — Шкеримся!

Мы быстро спрятали остатки песка и инструмент. Молодой рабочий кивнул мне и быстро скрылся за штабелем ящиков, делая вид, что продремал весь обед. Я тоже, стараясь выглядеть естественно, вернулся к тому месту, где оставил чайник и кружки.

Когда в цех вернулись рабочие отцовской бригады, я уже усердно мыл посуду, изображая полное спокойствие. Но сердце все еще колотилось как сумасшедшее, а руки немного дрожали. Обед закончился, загудели станки, работа в цеху возобновилась. А я судорожно ждал, чем все закончится. Главные мои опасения были связаны с теми первыми буксами, в которые Пётр успел насыпать слишком много песка. Что если они заклинят еще здесь, на маневровых внутризаводских путях? Тогда все пропало…

В таком напряжении прошел остаток дня. Чтобы не выдать волнения, я старался даже не смотреть в сторону бронепоезда, но всё же то и дело подмечал за собой, что прислушиваюсь к каждому доносившемуся оттуда звуку. Но покуда все было тихо: ремонтные работы продолжались в обычном режиме.

Следующий день тянулся еще мучительнее. Я снова был на заводе, выполняя свои рутинные обязанности, внимательно прислушиваясь к разговорам рабочих. Но в основном они говорили о простых бытовых делах, да еще о политике. Похоже, Деникин делал успехи — его войска взяли Одессу, Херсон, а казаки Мамонтова разгромили тыл советского Южного фронта, взяв и разграбив Тамбов.

И вот, ближе к вечеру, когда я уже собирался уходить, по цеху пронесся слух: «Генерала Скобелева» выводят! Пробный ход!

Блиндированный паровоз, стоявший на улице, поставили под пары; затем он вошел в цех и подцепил бронеплатформы. Я замер, глядя на тяжелый состав, готовый тронуться в путь. Явилось заводское начальство, деникинские офицеры: они подписывали бумаги о завершении подрядных работ и передаче бронепоезда Добровольческой армии. Прибыла команда бронепоезда: все, как один, в кожаных тужурках и французских стальных шлемах. Винтовки у них тоже были французские: дерьмовые трёхзарядные «Бертье». Каждый раз, когда я видел деникинских солдат, не мог не поразиться, как много у них иностранного вооружения и предметов униформы. Реально, их снаряжала вся Антанта. Прям как в моём времени…

Тем временем паровоз, прицепленный к бронепоезду, пыхнул паром и, пронзительно загудев, дернул. Состав громыхнул и медленно, со скрежетом, тронулся с места. Сердце у меня ушло в пятки. Сейчас… сейчас он встанет, и начнутся разборки!

Но поезд двигался. Медленно, но уверенно он выполз из цеха, прошел по заводским путям, миновал стрелку и скрылся за воротами. Не заклинило! Значит, песок не сработал? Или же он сработает, но позже?

Я выскочил из цеха, побежал к заводскому забору, пытаясь разглядеть, куда пошел поезд. Но его уже не было видно. Только далекий гудок, дым из трубы и стук колес, постепенно затихающий вдали.

Весь следующий день я ходил как на иголках, но в приподнятом настроении. Бронепоезд ушел! И не встал сразу, на заводской территории! Значит, есть шанс, что все получится, как надо. Я то и дело представлял себе, как где-то там, в степи, далеко от Каменского, стальной монстр вдруг замедляет ход, начинает скрежетать, дымить и, наконец, беспомощно замирает на путях. Эта картина вызывала у меня почти детскую радость.

Вечером, не утерпев, я снова побежал к Свиридову. Нужно было поделиться успехом, да и, чего греха таить, хотелось похвастаться. А главное — я надеялся, что через него, через его подпольные связи, я узнаю о результатах нашей диверсии раньше, чем об этом поползут слухи по городу.

— Иван Евграфович! — выпалил я с порога, едва он открыл дверь. — Ушел! Ушел наш «подарочек», «Генерал Скоблев»! И не сразу встал! Значит, все по плану!

Свиридов посмотрел на меня внимательно, потом на его лице появилась едва заметная, но очень довольная усмешка.

— Знаю, Ленька, знаю, — кивнул он. — Уже донесли. Ушел… да недалеко. Верст двадцать от города отмахал, и все — встал колом. Говорят, буксы на одной из платформ так раскалились, что дым пошел. А потом и вовсе заклинило их. Теперь стоит, пути перегородил. Будут его обратно тащить, ремонтировать… А это время, Ленька, время! Может, и не успеют его в дело пустить, как следует.

Я слушал его, и радость переполняла меня. Удалось! Получилось! Наша диверсия сработала! Белые остались без одного бронепоезда, по крайней мере, на какое-то время. И это была наша маленькая победа.

«Вот теперь, — думал я, возвращаясь домой, — если красные вернутся, и если отец будет под подозрением из-за работы на белых, можно будет сказать, что это отец, через своих людей на заводе, устроил так, что бронепоезд сломался. Свиридов подтвердит. И Петька этот, если только жив будет. А это — весомый аргумент, задел на будущее восхождение!»

На следующий день, окрыленный успехом, я с нетерпением ждал встречи с Костиком и Гнаткой на нашем «пляже». Хотелось поделиться с ними новостью, конечно, не раскрывая своей роли, а просто — вот, мол, как белым не повезло, сломался их бронепоезд. Пусть порадуются вместе со мной.

Я уже подходил к нашему обычному месту, предвкушая, как расскажу все ребятам, как вдруг увидел Гнатку. Он сидел один, на краю обрыва, ссутулившись, и смотрел на воду. Что-то в его позе, в том, как поникли его плечи, заставило меня насторожиться. Я подошел ближе.

— Здорово! Ты чего один? Где Костик?

Он медленно поднял голову. Лицо его было серым, осунувшимся, глаза — красными, опухшими от слез. Таким я его еще никогда не видел.

— Ленька… — прошептал он, и голос его сорвался. — Батьку моего ночью контрразведка схватила!

У меня похолодело внутри.

— Как схватили? Кто? За что?

— Контрразведка. ОСВАговцы, — Гнатка с трудом выговаривал слова, заикаясь. — Ночью пришли домой, все перерыли, батьке руки за спину… Сказали, диверсант мол, саботажник. И — увели!

— Диверсант? Твой отец? Да он же после ранения еще не поправился, до сих пор еле ходит? Какой из него диверсант?

— Да я шо, знаю, что ли? — угрюмо насупился Игнат. — Сказали, мол, из-за него бронепоезд сломался!

— Так, а при чем тут твой отец? — не понимал я. — Он же на заводе даже не бывает!

— В том то и штука, Лёнька, что вчерась он как раз туда приходил! Понимаешь, Ленька, я когда ему рассказал ну, про тебя, что ты на завод ходишь, помогаешь там, и тебе за это хлеба дают. А отец мой, он же после ранения так никуда и не смог устроиться. А тут ему вроде полегчало немного, вот он и подумал пойти на завод, к начальству, попроситься на какую-нибудь легкую работу, хоть сторожем, хоть дворником. Хоть какую копейку да заработать. Ну и пошел он, как раз вчера…

Тут мне все стало ясно, и картина, прямо скажем, складывалась так себе. Отец Игната, Трофим, простой рабочий, инвалид, пошел на завод искать посильную работу. И случилось это в тот самый день, когда произошла диверсия. Он оказался одним из немногих посторонних, кто был в тот день на заводе и не имел прямого отношения к ремонту поезда. И теперь он — главный подозреваемый! Конечно, это удобная фигура для деникинской контрразведки — рабочий, служивший красным и раненый в боях за Синельниково. Кто, как не он? А уж выбить показания — на это дело они мастера!

— Они говорят… — продолжал Гнатка, всхлипывая, — что он, мол, специально пришел, саботаж устроить. Что его красные подослали! А он просто работы искал! Мамка воет — говорит, как есть, расстреляют!

Я сидел рядом с Гнаткой на краю обрыва, чувствуя, как его отчаяние передается мне. Солнце пекло, Днепр лениво блестел внизу, но вся эта мирная картина казалась издевательством на фоне той беды, что обрушилась на семью Новиковых. И ведь все так хорошо, удачно начиналось — и вот, на тебе!

— Что делать? — задумчиво спросил я, больше у себя, чем у друзей.

— Делать нечего, — тут же эхом отозвался Костик. — А что тут сделаешь, против самой контрразведки? Это же не Козлик с его шайкой! Тут кулаками не поможешь!

Что же, надо признать, что мой очкастый приятель был чертовски прав. В контрразведку у нас хода нет. А у кого есть?

Точно! Свиридов! Иван Евграфович, старый подпольщик. Не так давно у него нашлись связи, позволившие передать браунинг бывшему предревкома Арсеничеву. Может быть, у него еще сохранились какие-то возможности, контакты. Может, он просто что-то посоветует?

— Ладно, ребзя, — сказал я, поднимаясь, — пойду к одному человеку. Может, он что дельное скажет. А вы тут побудьте пока. А ты пока не вешай нос, Гнат. Небось что-нибудь придумаем!

Я оставил друзей на берегу, а сам почти бегом направился к дому Свиридова, чувствуя, как сердце колотится от волнения и какой-то отчаянной надежды.

Иван Евграфович был дома. Выслушав мой сбивчивый рассказ об аресте Новикова-старшего, старый рабочий нахмурил густые седые брови.

— Трофима Новикова, значит, взяли, — проговорил он задумчиво, когда я закончил. — Знаю его: честный мужик, работяга. После ранения совсем плох был. Какой из него диверсант? Под горячую руку попал, не иначе. Ищут козла отпущения за тот бронепоезд.

— Так что же делать, Иван Евграфович? — с отчаянием спросил я. — Его же расстреляют!

Свиридов прошелся по комнате, потом остановился передо мной.

— Отбить его или устроить побег — дело гиблое, — сказал он прямо. — Охрана там сейчас такая, что мышь не проскочит. Да и сил у нас таких нет, сам понимаешь. После Арсеничева всех наших поприжали, многие затаились.

Он помолчал, потом посмотрел на меня внимательно, словно оценивая.

— Но есть одна метОда. Не сильно надёжная, но иной раз и срабатывает. Особенно с этой властью.

— И какая?

— Деньги, Ленька, деньги. Эти белые офицеры, особенно которые пониже рангом, следователи там, госстража, они до денег страсть как падки, просто будто мухи на мед. Власть-то у них сейчас большая, а карманы пустые. Гражданская война — время такое, когда совесть дешево стоит, а жизнь — и того дешевле. Слыхал я, бывали случаи, что откупались люди. Даже по серьезным обвинениям. Если сумма хорошая и подойти к кому надо.

Признаться, я не поверил своим ушам.

— Откупиться? За диверсию?

— Ну а чего бы нет? — цинично усмехнулся Свиридов. — Это ж не идейные белогвардейцы, а всякий сброд, что к ним примазался ради наживы да власти. Для них что красные, что зеленые — все одно, лишь бы карман набить. Конечно, если дело до самого верха дойдет, там не откупишься. А вот на местном уровне, следователь какой-нибудь или начальник следствия могут и закрыть глаза за хорошее подношение. «Дело прекращено за отсутствием достаточных улик» или «ошибка вышла, не того взяли» — и концы в воду. Они же, Лёнька, и сами понимают, что схватили первого попавшегося. И теперь либо на него все повесят, либо… либо на кого-то другого. За деньги — что хошь сделают. Тебя отмажут, другого-посадят…

— А сколько? — спросил я, уже прикидывая в уме свои скудные возможности. — И к кому идти? Как договориться?

— Вот это, Ленька, самый сложный вопрос, — вздохнул Свиридов. — Суммы тут разные бывают, смотря по тяжести обвинения и по жадности чиновника. И выходы на нужных людей искать надо осторожно, через проверенных посредников, чтобы самому в ловушку не угодить. Это дело не быстрое и небезопасное. Но попробовать стоит. Если, конечно, есть что предложить.

Он посмотрел на меня испытующе. Я понял: он спрашивал, есть ли у нас деньги. И я подумал о том серебре, что все еще лежало мертвым грузом, припрятанное в надежном месте. Опасное, краденое, но серебро. Может быть, оно сможет спасти не только нас, но и отца моего друга?

— Есть кое-что, Иван Евграфович, — сказал я тихо. — Думаю, на «подношение» хватит. Только вот, как это провернуть, особливо чтоб не было промашки?

Свиридов кивнул, словно мои слова подтвердили его ожидания.

— Хорошо, Ленька. Я подумаю. Поспрашиваю у своих людей, провентилирую обстановку. Может, и найдём мы, на кого выйти. А ты пока держись. И Гнатке своему скажи, чтоб не отчаивался.

Глава 22

От Свиридова я летел к ребятам как на крыльях. Конечно, вариант, предложенный им, далеко не стопроцентный, но одно то, что я смогу вселить в Игната надежду, наполняла радостью и окрыляла.

— Хлопцы! — крикнул я еще издали, подбегая к понуро сидевшим Гнатке и Костику. — Есть выход! Кажется, есть!

Гнатка поднял на меня удивленные, полные ожидания глаза.

— Какой выход, Лень? Что ты придумал?

— Откупиться! — выпалил я. — Человек у меня один есть, хороший знакомый — говорит, можно попробовать! Эти белые, они до денег жадные, и даже в ОСВАГе этом их, говорит, можно договориться!

На насупленном лице Гнатки мелькнуло недоверие, сквозь которое проступала слабая, робкая улыбка. Костик тоже оживился.

— Правда? Думаешь, получится?

— Мужик тот сказал, что постарается найти выходы, — подтвердил я. — Но нужны деньги. Большие деньги. Костик, — я повернулся к нему, — помнишь нашу заначку? Ту, что мы… ну, помнишь, тогда…

Костик кивнул, смешное конопатое лицо его стало серьезным. Это была наша общая тайна: Игнату про деньги, успешно смародеренные когда-то с тела григорьевского сотника, мы не рассказали.

— Ты ничего не тратил?

— Нет. Решили же тогда, что отложим на «черный день»?

— Ну вот, пора ее доставать, — твердо произнёс я. — Трофим Иваныч в контрразведке — это и есть тот самый черный день.

Гнатка смотрел на нас с удивлением. То, что у нас могут быть от него какие-то тайны, видимо, оказалось для Игната неприятным открытием. На мгновение в его глазах мелькнула обида, но она тут же погасла. Раз эти припрятанные деньги друзья готовы были потратить на спасение его отца, какие уж тут обиды…

— Спасибо, хлопцы, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Вот спасибо, так спасибо!

* * *

На следующий день Коська притащил оставшиеся у него деньги. Совзнаки сразу пришлось отложить — они у белых не котировались, а вот керенки и франки мы тщательно пересчитали и уложили до поры в укромное место. Забежав к Свиридову еще раз, я сообщил Ивану Евграфовичу, что мы располагаем керенками в общей сумме 2300 рублей, и 1600 –ми французскими франками.

Пока Свиридов осторожно искал выходы на «нужных людей» в белой контрразведке или судейском начальстве, в городе произошло еще одно событие. Поврежденный бронепоезд, «Генерал Скобелев», тот самый, что встал колом в двадцати верстах от города, притащили обратно на завод. Смазку в буксах ему, конечно, сменили еще там, на путях, но это помогло лишь кое-как дотолкать его до заводских ворот. Песок сделал свое черное дело — подшипники были стерты в хлам, оси перегреты. Теперь предстоял долгий и сложный ремонт, замена изношенных деталей, что было делом небыстрым, учитывая общую разруху и нехватку запчастей. Я узнал эти новости с двойственным чувством: с одной стороны, удовлетворение от удавшейся диверсии, с другой — постоянно грызущая тревога и за себя, и за отца Гнатки, что сидел в тюрьме именно из-за этой поломки.

Прошло еще несколько мучительно долгих дней, наполненных ожиданием и страхом. Мы с Костиком и Гнаткой каждый день бегали к дому Свиридова, надеясь на хорошие новости. Гнатка совсем сник, почти не разговаривал, только глаза его лихорадочно блестели.

И вот однажды вечером Свиридов встретил нас на пороге с необычно светлым лицом.

— Есть, хлопцы! — сказал он тихо, но с таким облегчением в голосе, что у нас сразу отлегло от сердца. — Договорился я с одним следователем из ОСВАГа. Человек оказался с понятием. И с аппетитом хорошим.

— Получилось⁈ — Гнатка в восторге бросился прямо тут плясать гопака. — Батьку отпустят?

— Отпустят, — кивнул Свиридов. — Завтра утром должен выйти. «За отсутствием достаточных улик», как водится. Но… цена вопроса, конечно…

— Сколько? — спросил я, уже доставая из-за пазухи бумажник покойного сотника.

— Сначала хотел 18 тысяч рублей. В белогвардейских деньгах, в «колокольчиках». Ну, ему объяснили, что у нас их столько нету, зато имеется трохи твердой валюты. В общем, согласился он на ваши тысячу шестьсот франков и две тысячи триста рублей керенками. Дешевле никак не соглашался. Говорит, дело опасное, рискует головой.

Мы без колебаний отдали все, что он просил. Деньги, даже золотые, казались такой малостью по сравнению с человеческой жизнью. Свиридов аккуратно пересчитал купюры, спрятал их и, крепко пожав нам руки, ушел — передавать взятку.

Следующий день начался с радостного события. Рано утром, когда мы еще спали, в дверь дома Новиковых постучали. На пороге стоял Трофим Иванович — бледный, исхудавший, но живой. Гнатка, увидев отца, разрыдался и бросился ему на шею. Радости их не было предела. Отец Гнатки мало что рассказывал о своем недолгом пребывании в тюрьме, только отмахивался и говорил, что все позади. Но по его ввалившимся глазам и осунувшемуся лицу со следами побоев видно было, что пришлось ему нелегко.

Мы радовались вместе с Гнаткой, чувствуя себя почти героями. Наша заначка, наше рискованное предприятие — все это спасло человека! Но радость наша была недолгой.

Ближе к полудню по городу снова поползли тревожные слухи. А потом ударил колокол на заводской церкви — не переливисто, к службе или в церковный праздник, а тревожно, надрывно, как это бывает перед какими-то важными и страшными событиями. Люди стали стекаться на центральную площадь. Мы с Костиком и Гнаткой, подхваченные толпой, тоже оказались там.

На площади у костёла уже собралась толпа. Тут же стояли солдаты с винтовками, несколько казаков верхом и офицер, читавший по бумажке приговор. А чуть поодаль, окруженный конвоем, стоял осужденный — какой-то незнакомый нам мужик в рваной рабочей одежде, с всклокоченными волосами и безумными от ужаса глазами.

— … за злонамеренную диверсию на стратегически важном объекте, приведшую к порче военного имущества и подрыву обороноспособности Добровольческой армии… — доносились до нас обрывки казенных фраз. — … приговорен к смертной казни через расстрел!

Толпа замерла в гнетущем молчании. Потом офицер махнул рукой, и приговор был приведен в исполнение. Быстро, буднично, страшно.

Я стоял, глядя на забрызганную красным «расстрельную стенку», и чувствовал, как ледяной холод сковывает мне душу. Диверсия… порча военного имущества… Это же про наш бронепоезд! Но ведь отца Гнатки отпустили! Значит… значит, они нашли другого виновного? Козла отпущения?

Суровая правда войны обожгла меня своим беспощадным дыханием. Власть всегда найдет жертву, чтобы продемонстрировать свою силу и справедливость, даже если эта жертва ни в чем не виновна. Они отпустили одного, потому что получили взятку, но им нужен был кто-то, на кого можно свалить вину за диверсию. И они его нашли. Какого-то случайного мужика, может быть, просто неосторожно высказавшегося или попавшегося под горячую руку.

Этот человек, лежавший теперь под серой рогожей, был на моей совести. Я спас отца Гнатки, но невольно стал причиной смерти другого, незнакомого мне человека. Вот такая это штука — война; не только героизм и победы, о которых пишут в книжках, но еще грязь, ложь, предательство и бессмысленные жертвы. И мне, Леньке Брежневу, похоже, еще не раз придется делать выбор, от которого будут зависеть жизни других людей. Выбор, после которого на сердце останется тяжелый, несмываемый след. И придется делать его…и идти дальше.

* * *

Прошло три недели. Жизнь шла своим чередом. Лето клонилось к закату, уступая место прохладной, золотой осени. Город понемногу привыкал к новой власти, к белым офицерам, к казачьим патрулям. Страх не исчез, он просто затаился, стал частью повседневности, как пыль на дорогах или очереди за хлебом.

В сентябре в Каменском произошло еще одно важное событие — снова открылась школа. Ее, конечно, тут же переименовали обратно в гимназию, как было при царе. Вместо красных флагов и портретов вождей пролетариата в классах снова появились иконы и портрет государя императора, правда, уже покойного. Учителя, еще недавно обращавшиеся к нам «товарищи», теперь снова говорили «господа ученики», а в программу вернулись Закон Божий и латынь.

Я пошел в гимназию. Учиться мне нравилось, особенно теперь, когда я понимал, насколько важны знания для моего будущего, для тех амбициозных планов, которые я вынашивал. Но радость моя была омрачена. Костика и Гнатку в гимназию не пустили. Оказалось, что им, как детям рабочих, разрешили учиться здесь только при большевиках, когда отменили сословные ограничения. А до этого они ходили в реальное училище, считавшееся учебным заведением рангом пониже. Теперь же, с возвращением старых порядков, богатые родители, чьи отпрыски снова заполнили гимназические классы, потребовали «очистить» учебное заведение от «кухаркиных детей». И дирекция, опасаясь гнева новой власти и желая выслужиться, пошла им навстречу.

Это было ударом для моих друзей. Костик, всегда мечтавший о «чистой» работе, где нужен ум, а значит — образование, был подавлен. Гнатка, хоть и не показывал вида, тоже переживал. Он только недавно начал отходить от истории с арестом отца, а тут — новая несправедливость, новый удар судьбы.

— Ничего, Ленька, прорвемся, — сказал он мне с какой-то показной бравадой, когда мы встретились на нашем «футбольном пустыре». — Небось как-нибудь перекантуюсь я без этой «тригонометрии». Руки есть, голова на плечах — не пропадем.

Я понимал, что им тяжело, и чувствовал свою вину за то, что я могу учиться, а они — нет. Но поделать ничего не мог. Новая власть устанавливала свои правила, и спорить с ними было опасно.

На завод я больше не ходил. Отец, после истории с бронепоездом и арестом Новикова-старшего, стал еще более осторожен и категорически запретил появляться на заводе. Да и мне самому расхотелось лишний раз светиться там, особенно после того, как охрана на заводе была резко усилена.

Однако связь со Свиридовым я не прервал. Наоборот, мне удалось сделать то, что я задумал еще раньше — свести его с Петром Остапенко, тем самым рабочим, который тоже сыпал песок в буксы бронепоезда. Оказалось, что он давно искал выходы на подполье. Теперь, благодаря мне, такая связь была установлена. Свиридов получил надежного человека прямо на заводе, через которого можно было не только узнавать о планах белых, но и, при возможности, организовывать новые диверсии.

Правда, повторить трюк с песком в подшипниках теперь было почти невозможно. После поломки бронепоезда белые резко усилили меры безопасности. За ремонтом и постройкой новой техники следили специальные офицеры, охрана была удвоена. Теперь ОСВАГовцы буквально дневали и ночевали в вагоноремонтном цехе. И думать нечего было вновь подобраться к буксам! Больше того, пошли слухи, что у некоторых мастеров и рабочих, подозреваемых в нелояльности, взяли в заложники членов семей. Работать под таким дамокловым мечом было невыносимо тяжело, но люди работали — из страха, из нужды, из желания выжить.

Так проходила осень девятнадцатого года в Каменском. Дни учебы в гимназии, где я старался впитывать знания, как губка, сменялись вечерами, проведенными с друзьями на берегу Днепра. Мы по-прежнему тренировались, боролись, обсуждали новости. Гнатка помогал родителям и все больше сближался с Митькой Баглаем и его компанией, Костик мечтал о телефонных проводах, а я… я учился, наблюдал и ждал своего часа.

* * *

Осень 1919 года принесла белым новые победы. Газеты, которые теперь выходили в Каменском под строгим контролем деникинской администрации, пестрели бравурными заголовками. Ещё 31 августа был взят Киев — по этому случаю в заводской церкви устроили благодарственный молебен, на который согнали всех, кого только смогли. Генерал Мамонтов своим лихим кавалерийским рейдом совершенно разорил тылы красных, сея панику и разруху. 20 сентября пал Воронеж. Казалось, наступление Деникина на Москву было неудержимым, и конец большевистской власти близок.

В городе царило двоякое настроение. Те, кто ждал белых, ликовали, устраивали ужины и банкеты, предвкушая скорое восстановление старых порядков. Остальные — а их было большинство — затаились в страхе и неопределенности, не зная, чего ждать завтра. Цены на рынке росли, продуктов не хватало, по ночам все чаще слышались выстрелы — то ли патрули ловили запоздалых прохожих, то ли сводили счеты какие-то темные личности.

Я ходил в гимназию, зубрил латынь и Закон Божий, старался не выделяться. Вечерами встречался с Костиком и Гнаткой на нашем «пляже». Мы по-прежнему боролись, метали камни, но без прежнего азарта. Победы белых, о которых трубили газеты, меня не впечатляли. Я прекрасно помнил, что это лишь временный успех, впереди еще долгая и кровавая война, по результатам которой кого-то из нынешних «победителей» поставят к стенке в Крыму, а кого-то ждут лагеря в Галлиполи. Но сейчас, глядя на ликующих офицеров с трехцветными шевронами и довольные физиономии местных «буржуев», в это трудно было поверить.

Однажды после гимназии, когда я с приятелями шел уже к дому, меня перехватил Свиридов. Он выглядел усталым и чем-то взволнованным.

— Иван Евграфович? Что случилось?

— Дело есть, Лёнька. Серьезное дело.

Мы прошли на футбольный пустырь. Свиридов, опершись на невысокую изгородь, достал из кармана кисет с махоркой, свернул цигарку.

— Новости есть, — начал он, закурив и выпустив струю едкого дыма. — Оттуда, — он неопределенно кивнул головой в сторону Днепра. — Весточка пришла от Костенко. Он благополучно добрался тогда до наших…

У меня екнуло сердце. Жив-здоров, значит, Клим Егорович! Не пропали, выходит, даром наши усилия!

— И что? — спросил я, стараясь скрыть волнение.

— А то, — Свиридов посмотрел на меня внимательно, — что поручили ему наладить связь с рабочими на заводе. Я ему про диверсию с бронепоездом рассказал. Очень там это дело оценили. Бронепоезда на войне — страшная сила, самая пробивная мощь. Пока они тот поезд тащили обратно, пока ремонтировали, времени немало ушло. А на войне время — это жизни. Солдатские жизни.

Он помолчал, потом продолжал, понизив голос:

— В общем, связь восстановили. Прислали человека оттуда, от командования Южного фронта. С заданием. Дело серьезное, Ленька. Очень серьезное.

— Какое задание, Иван Евграфович? — я весь обратился в слух.

— На заводе вашем… — Свиридов снова затянулся цигаркой. — Строят они новый бронепоезд. Мощный, говорят. «Дроздовец» назвали, в честь ихнего генерала. Так вот… приказ из центра: попытаться вывести этот самый «Дроздовец» из строя. Любой ценой. Нельзя дать ему уйти на фронт!

— Вывести из строя? — переспросил я. — Но как? Охрана там теперь — мышь не проскочит. А после того случая с песком в буксах, говорят, за каждым шагом следят.

— Знаю, Лёнька, знаю, — кивнул Свиридов. — Потому и разговор с тобой. Сюда, в Каменское, тайно прибудет группа. Специалисты, взрывники. С большим запасом динамита. Их задача — устроить взрыв на заводе. Подорвать паровоз «Дроздовца»!

Услышав такое, я только присвистнул Взрыв на заводе! Динамит! Серьезное дело, это не наши с Петром игры в песочек!

Свиридов помолчал, позволяя мне переварить услышанное. План диверсии был понятен. Конечно, весь бронепоезд так не уничтожить, бронеплатформы останутся целы. Вернее всего, их потом смогут прикрепить к другому паровозу. Но это тоже время. Паровоз-то у «Дроздовца» тоже бронированный, причем очень мощный. Если взорвать как следует его котел, новый такой они нескоро подготовят. А каждый день задержки — это спасенные жизни наших бойцов. Так что даже уничтоженный паровоз — это уже немало. Очень немало. Но вот как они собирались все устроить, было мне решительно непонятно.

— Динамит? И как его собираются пронести на завод? Там же кругом теперь контрразведка деникинская!

— А вот тут, Ленька, твоя помощь и нужна, — Свиридов посмотрел на меня в упор. — Помнишь, как ты тогда арбуз тот пронёс через проходную?

Я кивнул, уже догадываясь, к чему он клонит.

— Вот и теперь… нужен такой же «арбуз». Только побольше. И не один. Динамит надо пронести на завод. Как можно больше. Незаметно. Ну а ты вроде бы туда вхож. В обед пройдёшь, тебя на проходной знают. Сможешь?

— Нет, Иван Евграфович, — сказал я наконец, — Я не смогу.

Свиридов удивленно поднял седые брови.

— Не сможешь? — переспросил он. — Почему? Испугался?

— И это тоже, не скрою, — честно признался я. — Но дело не только в этом. Я ведь на завод теперь не хожу постоянно, как раньше. Опять же, охрана там сейчас зверская. С моим пропуском меня пустят только в обед, к отцу в бригаду, и то под присмотром. Много я за один раз не пронесу. Ну, сверток какой небольшой, под видом харчей. А вы говорите — большой запас динамита. Это же не иголка. И не один раз надо будет носить, я так понимаю?

— Да, не один, — подтвердил Свиридов, внимательно глядя на меня. — За несколько заходов планировали.

— Вот именно, — кивнул я. — А каждый раз это риск. Меня могут обыскать на проходной. Или кто-то из рабочих заметит, донесет. Или просто собака учует. И все, конец. Дело провалено. Нет, Иван Евграфович, это сейчас невозможно. Слишком опасно. Надо что-то другое придумать.

Свиридов слушал меня молча, нахмурившись. Я видел, что он разочарован, но и понимает правоту моих слов. Он был опытным подпольщиком и не мог не оценить трезвость моих рассуждений, пусть и исходящих от мальчишки.

— Жаль, — сказал он наконец после долгой паузы. — Очень жаль. Мы на тебя рассчитывали. Но… ты прав, Ленька. Риск слишком велик. Нельзя губить людей зря. Будем думать про другой способ. Может, через Петра получится что-то… Хотя и он там под присмотром.

Я остался один со своими мыслями. Отказ Свиридову дался мне нелегко. Я понимал важность задания, понимал, что от этого может зависеть многое там, на фронте. Но и рисковать столь безрассудно, подставляя под удар и себя, и свою семью, и все подполье, я не мог. Мое «послезнание» подсказывало, что красные и так победят, рано или поздно. А вот выжить до этой победы — это была задача посложнее.

И все же, мысль о том, как лучше всего было бы уничтожить этот проклятый «Дроздовец», не отпускала меня. Взрывать его на заводе, в цеху — это действительно не самый эффективный способ. Как правильно сказал Свиридов, бронеплатформы останутся целы, их прицепят к другому паровозу, потратив время на его бронировку. Да и жертв среди рабочих может быть много.

«Нет, — думал я, ворочаясь ночью на своей жесткой лежанке. — Если уж взрывать, то так, чтобы наверняка. И не в цеху, а на путях, пока он на ходу. Например, когда он пойдет на фронт. Лучше всего — на мосту через какую-нибудь реку. Чтобы и мост разрушить, и поезд под откос пустить. Или хотя бы на высокой насыпи, чтобы сошел с рельсов и перевернулся. Вот это была бы диверсия так диверсия! Чтобы от него один металлолом остался».

Эта картина — летящий под откос, объятый пламенем бронепоезд — нарисовалась в моем воображении так ярко, что я почти слышал грохот взрыва. Да, это был бы настоящий, весомый удар! Но я не стал делиться этими мыслями со Свиридовым. Во-первых, он у меня совета не просил. Во-вторых, уж если у них есть план взрывать на заводе — пусть они сами решают, как им действовать. У них свой опыт, свои возможности. Вряд ли они будут чего-то менять по совету двенадцатилетнего мальчишки! В конце концов, я свою задачу-минимум выполнил: теперь ни одна сволочь не подкопается ни к моей биографии, ни к родословной. И сейчас мое дело — не лезть, куда не просят, и постараться выжить.

Этого пока было более чем достаточно.

Глава 23

Хоть я и отказал Свиридову в помощи, но в мыслях своих поневоле то и дело возвращался к задаче подрыва бронепоезда. Снова и снова прокручивал я в голове варианты, как можно его сильнее повредить, причем сделать это максимально эффективно, с возможно меньшим риском и для себя, и для подпольщиков, и для рабочих на заводе. Идея взрыва в цеху мне совершенно не нравилась. Конечно, Свиридов обещал, что никто из рабочих не пострадает, но все равно риск разного рода случайностей сохранялся: ведь далеко не всегда всё идет именно так, как задумывалось! А у меня там, в общем-то, работал батя; пусть и не настоящий мой отец, но, как минимум, любимый людьми, с которыми я проживал, да еще и содержащий на своё жалование всю нашу семью. В общем, дилемма…

И в раздумьях своих я очень скоро пришел к тем способам, которыми действовали партизаны Великой Отечественной войны: дистанционный подрыв с применением электрозапала! Провода, небольшой генератор, взрыватель… Конечно, сделать это надо не в цеху, а где-то на перегоне. Эх, вот если бы удалось заложить заряд под рельсы в нужном месте и в нужный момент замкнуть цепь — это было бы идеально! Никакого риска попасть под собственный взрыв, крайне мало шансов быть пойманным на месте, и уж точно — никаких случайных жертв среди своих. Не диверсия — песня!

Я так увлекся этой идеей, что даже набросал на клочке бумаги примерную схему. Ну а затем, начал испытывать непреодолимую тягу поделиться этим знанием со Свиридовым! Конечно, он уже предпринимает попытки реализовать другую схему диверсии, но как знать — может быть, у него не получается, и как раз сейчас мои предложения упадут на благодатную почву?

Однажды я зашел даже к Ивану Евграфовичу в гости, но его не оказалось дома. Жена сказала, что он ушел куда-то по срочным делам и вернется поздно. Пришлось возвращаться ни с чем, с досадой пряча в карман свой наспех начерченный план.

А на следующую ночь город сотряс мощный взрыв. Я подскочил на своей лежанке, сердце бешено колотилось. Вслед за первым взрывом раздалось еще несколько, слабее, а потом — беспорядочная ружейная стрельба, крики. Что это? Налет? Новый бунт? Или долгожданная диверсия на заводе?

Утром город гудел, как растревоженный улей. Новости передавались из уст в уста, обрастая слухами и домыслами. Но суть была одна: ночью на заводе, у стоявшего под парами и готового к отправке «Дроздовца», прогремел взрыв. Подпольщикам все же удалось пробраться к бронепоезду и заложить заряд под паровоз. Котел взорвался, разворотив машину. Но и диверсантам уйти не удалось — погибли в перестрелке.

Я слушал эти новости, и у меня перехватывало дыхание. Значит, Свиридов все-таки нашел способ исполнить план командования Южного Фронта. И эти люди — они пошли, по сути, на верную смерть, чтобы выполнить задание. Герои, что сказать… Этот их поступок вызывал уважение и какую-то глухую боль. Как будто я мог их спасти, но не спас.

Поначалу все ожидали, что после такой дерзкой диверсии деникинцы начнут лютовать, начнётся новая волна арестов и расстрелов. Но этого не произошло. На следующий день пришла весть, которая перевернула все с ног на голову: батька Махно, разгромив тылы белых, взял Екатеринослав! Это было неслыханно: конечно, все давно привыкли к бандам «зеленых» в сельской местности и в небольших городках, но Екатеринослав — это же огромный город, губернский центр, причём всего в тридцати пяти верстах от нас! Эта новость прогремела как гром среди ясного неба. Власть Деникина, казавшаяся такой прочной, оказалась на поверку столь опереточной.

А еще через день, утром, когда улицы еще не успели наполниться обычной дневной суетой, в Каменское ворвались новые хозяева. Это были бойцы какого-то повстанческого отряда, действовавшего под черным знаменем — как мы потом узнали, отряд местного атамана Мирошниченко, примкнувшего то ли к Махно, то ли к каким-то другим «независимым».

Ранним утром вдруг разгорелась жаркая пальба, сопровождаемая частым жаханьем ручных гранат. Вскоре все увидели бегущих белогвардейцев: отряд «государственной стражи», охранявший Каменское, немногочисленный и деморализованный новостями о падении Екатеринослава, не оказал почти никакого сопротивления. Услышав стрельбу и крики на окраине, они просто разбежались, побросав оружие, амуницию и даже недоеденный завтрак.

Когда стрельба чуть стихла, мы с Костиком и Гнаткой рванули в сторону здания бывшей Управы, где заседала белая администрация. Нас подмывало любопытство: хотелось узнать, что происходит, да еще и были надежды, что удастся разжиться какими-нибудь документами, а то и чем поинтереснее. И тут по улицам, поднимая тучи пыли, промчались всадники. Это были не казаки Деникина, а совсем другие личности, одетые кто во что горазд — мундиры разных мастей, свитки, тужурки, расхристанные черкески, в папахах с чёрными лентами, с маузерами и шашками наголо. У всех у них почему-то было много ручных гранат. За ними, громыхая по брусчатке, одна за одной пронеслись несколько тачанок с оскалившимися на все стороны пулеметами «максим».

Новые хозяева лихим кавалерийским наскоком заняли управу, почту, телеграф и железнодорожную станцию. Мы с ребятами, ошарашенные такой быстрой сменой декораций, забились за чужую телегу, наблюдая за происходящим. Казаки Мирошниченко с гиканьем носились по улицам, палили в воздух, вытаскивали из домов перепуганных чиновников и «буржуев». Начинался новый передел власти, новый виток хаоса и грабежей. Впрочем, небогатых обывателей сильно не притесняли: махновцы были, по их словам, «против жыдов, офицерья и комиссаров».

Я смотрел на это и думал о том, как же хрупка и непостоянна любая власть в этой войне. Вчера — красные, сегодня — белые, завтра — зеленые, а потом — черные… «Свадьба в Малиновке» реально отдыхает. И каждый раз — кровь, страх, пальба, погромы и все такое. И каждый раз нужно было приспосабливаться, выживать, делать свой выбор. И этот выбор никогда не был простым.

Вечером того же дня отец вернулся с завода взбудораженный и немногословный. За ужином, когда мы остались одни, он рассказал, что новый хозяин города, атаман Мирошниченко, необъятной ширины казак в долгополой свитке и бархатных галифе, уже успел наведаться на завод. Первым делом, конечно, поинтересовался взорванным бронепоездом. Вот как описывал это отец:

— Эх, хлопцы, дюже поторопились вы! — с досадой произнёс атаман, осматривая развороченный паровоз и злобно кусая свой смоляной ус. — Яка гарна махина! Батьке Махно она нынче дюже пригодилась бы супротив беляков!

На что кто-то из рабочих, осмелев, ответил ему, что если бы бронепоезд остался цел и вышел бы из ворот завода, то лихой наскок махновцев на Каменское превратился бы в настоящую бойню, и неизвестно, кто бы тут теперь хозяйничал. Атаман почесал в затылке, хмыкнул, но спорить не стал — видимо, резон в этих словах был.

Приход новых хозяев, что сами себя называли «махновцами», а на деле, судя по всему, были его ситуативными союзниками, произвел на Гнатку оглушительное, неизгладимое впечатление. Он был в восторге. Вот она, настоящая вольница, о которой он мечтал!

— Вот это жизнь, Ленька! — горячо шептал он мне, когда мы на следующий день встретились на футбольном пустыре. Глаза его буквально горели. — Видал? Никаких тебе господ офицеров, никаких комиссаров, никаких начальников! Сами себе хозяева! Воля! Анархия — мать порядка!

— Да какой там порядок, Гнат, — усмехнулся Коська, который относился к новым «хозяевам» с изрядной долей скепсиса. — Пьяные по улицам шатаются, палят куда ни попадя. У соседа нашего, дядьки Семена, курей всех переловили. Это, по-твоему, порядок?

— Зато никто шапку ломать не заставляет! — парировал Гнатка. — И если кто не по-людски живет, буржуй какой или прихвостень старого режима, так ему и всыпать можно по первое число! Справедливость!

Гнатка в эти дни еще больше сблизился с Митькой Баглаем, который при новых хозяевах почувствовал себя как рыба в воде, важный и нужный. Митька, оказалось, не просто внук старого махновца, но и сам уже успел понюхать пороху, примкнув к какому-то летучему повстанческому отряду. Он даже познакомил Гнатку со своим дедом — пулеметчиком на одной из тачанок, длинноусым седовласым стариком, с отеческой снисходительностью отнесшимся к восторженному пацану и даже пару раз позволившем ему посидеть за «максимом».

Благодаря этой неожиданной дружбе Гнатки с «настоящими анархистами», мы с Костиком тоже получили своего рода негласную «охранную грамоту». Статус «сочувствующих анархии» и знакомых с «людьми батьки» давал некоторую неприкосновенность от реквизиций и случайных наездов со стороны разгулявшихся повстанцев. Жизнь в городе при махновцах стала еще более хаотичной и непредсказуемой, чем при белых, но и какой-то… отчаянно-бесшабашной, что ли. Торговля на рынке почти прекратилась, зато процветал натуральный обмен и подпольное самогоноварение. По улицам то и дело с гиканьем проносились тачанки с пулеметами, гарцевали всадники в папахах с черными лентами, а по вечерам из кабаков, что снова открылись во множестве, доносились пьяные песни, звуки разбитой посуды и пальба в воздух. Порядка не было никакого, но и прежнего давящего страха перед расстрелами и облавами тоже поубавилось. Казалось, что эта вольница — всерьез и надолго.

Однако слухи, долетавшие извне, с «большой земли», были тревожными и противоречивыми. Говорили, что Деникин, несмотря на прорыв Махно в его тылы и потерю Екатеринослава, упорно продолжает свое победное наступление на Москву. Что белые взяли Курск, а потом и Орел, и до столицы большевиков остается всего ничего, какой-то один переход. И вот, наконец, Деникин, видимо, решил разобраться с «махновской язвой» в своем тылу. Прошел слух, подтвержденный вскоре паническими разговорами самих махновцев, что на подавление повстанцев Махно и возвращение Екатеринослава брошен один из самых жестоких и удачливых белых генералов, Слащев, со своей отборной «дикой дивизией» из чеченцев и ингушей, при поддержке нескольких бронепоездов.

Вскоре всё Каменское услышало весомое подтверждение этим слухам. Однажды утром, когда мы с ребятами направлялись к реке, со стороны Екатеринослава донесся глухой, раскатистый гул артиллерийской канонады. Он продолжался несколько дней, то затихая на время, то возобновляясь с новой силой. Звуки эти, тяжелые, мощные, особенно чётко слышались по ночам. Говорили, что это белые обстреливают город из тяжелых шестидюймовых морских орудий, установленных на бронепоездах.

В Каменском вновь стало неспокойно, что предвещало новую смену власти. Махновцы засуетились, стали спешно грузить на подводы захваченное в казармах «государственной стражи» оружие, мануфактуру с железнодорожных складов, ещё какое-то имущество, спешно содрали «контрибуцию» с местных коммерсантов и отдельно — с заводского начальства, и, как говорят, много кого ограбили.

А потом, так же внезапно, как и появились, они исчезли. Однажды утром город проснулся — и не увидел на улицах ни тачанок, ни всадников в папахах с чёрными лентами. Махновцы ушли, не прощаясь, растворились в ночной степи, увозя с собой все, что смогли унести. Видимо, вести из-под Екатеринослава были совсем плохи.

Какое-то время в Каменском царило безвластие. Ни красных, ни белых, ни Махно. Город замер в тревожном ожидании. Люди боялись выходить на улицы, лавки были закрыты. Эта неопределенность была, пожалуй, страшнее любой власти.

— Вот тебе, Гнатка, настоящая анархия, — тогда сказал я другу, — никакой власти. Абсолютно.

Но продолжалось это недолго. Через пару дней в город снова вошли белые. Правда, на этот раз их было значительно меньше, чем прежде. И это были не охранные полки, а какой-то сводный отряд, потрепанный в боях, усталый и озлобленный. Они заняли Управу, выставили посты, но прежнего рвения в наведении «порядка» уже не проявляли. До репрессий и реквизиций у них, видимо, не было ни времени, ни сил. Основные бои, как говорили, перемещались на юг, в сторону Крыма, куда, по слухам, отступил теснимый Слащевым Махно.

Каменское снова оказалось под властью белых, но это была уже другая власть — слабая, неуверенная, измотанная войной. И все понимали, что это тоже ненадолго. Война продолжалась, перемалывая города, судьбы, жизни. И мы, мальчишки из Каменского, были лишь песчинками в этом страшном, кровавом вихре.

Белые вернулись в Каменское, но их возвращение не принесло ни спокойствия, ни уверенности в завтрашнем дне. Город жил как на вулкане, прислушиваясь к каждому слуху, к каждому выстрелу. Бои где-то на юге, отступление Махно, упорные слухи о контрнаступлении красных — все это создавало атмосферу напряженного ожидания.

И вот однажды утром на завод притащили новый бронепоезд, «Слава», сильно повреждённый где-то под Кромами в артиллерийском бою с двумя бронепоездами красных. Его медленно, с черепашьей скоростью, втащили на заводские пути двумя чадящими маневровыми паровозами. Вид у него был плачевный: броня в нескольких местах пробита снарядами, орудийные башни покосились, одна из платформ сильно обгорела. Ну а самое главное — его собственный локомотив был разбит вдребезги. Понятно, белые не собирались списывать грозную машину со счетов. Уже на следующий день на заводе закипела работа. Из депо выкатили мощный товарный паровоз серии «Щ», и рабочие отцовской бригады, а с ними — другие мастера, которых спешно собрали со всего завода, принялись его ремонтировать. Работа шла ударными темпами, днем и ночью. Было ясно: белые спешат вернуть поврежденный бронепоезд в строй, он был им жизненно необходим на фронте.

Я ходил на завод во время обеденных перерывов, приносил отцу еду и наблюдал за этой лихорадочной деятельностью. И чем больше я смотрел, тем сильнее во мне крепла мысль: тот самый план с дистанционным подрывом, который я когда-то набросал на клочке бумаги и так и не показал Свиридову, может оказаться востребован. Сейчас, когда на заводе вновь появился бронепоезд, и его снова готовят к бою, эта идея обретала новую актуальность.

Вечером, дождавшись, когда стемнеет, я снова отправился к Свиридову. Он встретил меня настороженно — после провала с взрывом «Дроздовца» и гибели диверсантов он стал еще более осторожным и замкнутым.

— Что опять, Ленька? — спросил он без предисловий.

— Да вот, Иван Евграфович, — ответил я, стараясь говорить как можно спокойнее и убедительнее, — Идея старая, но, может быть, сейчас она сработает.

Рабочий в сомнении покачал головой.

— Не знаю, Лёнька, не знаю. Слишком уж крепко усилили охрану. Опять же, специалисты нужны, взрывчатка…

— Специалисты, может, и не нужны, Иван Евграфович, — возразил я. — Если все правильно рассчитать. Сами справимся. Главное — заложить заряд в нужном месте и в нужное время. Там, где нет никакой охраны. А взорвать… взорвать можно и издалека. Динамит-то у вас остался? После той… неудачи.

Свиридов покачал головой.

— Нет, все тогда ушло. Но можно попробовать получить новую партию, по тем же каналам. А что ты предлагаешь? Снова устроить подрыв на заводе? Уже не выйдет. Теперь там охрану совсем усилили, да и проверяют постоянно, особенно паровозы. Да и где там прятать заряд, чтобы его не нашли?

— Не на заводе, — сказал я. — На перегоне. Когда он пойдет на фронт. Есть у нас тут, за городом, мост через балку. Деревянный, крепкий еще, но бронепоезда явно еле-еле выдерживает. Если под него заряд заложить и, когда бронепоезд пойдёт, подорвать — все. Хана бронепоезду. Наглухо… Ну, или подорвать на высокой насыпи, особенно — перед поворотом. В общем, пустить его под откос. Вот это была бы диверсия!

Свиридов слушал меня внимательно, в глазах его постепенно загорался интерес.

— Мост… насыпь… — пробормотал он задумчиво. — А ведь это мысль, Ленька! Это, пожалуй, почище будет, чем в цеху котел взрывать. И жертв среди рабочих не будет. И уйти можно будет незаметно. Но… кто это сделает? Кто заряд заложит? Кто взорвет? Я ведь сам… не специалист по взрывному делу. А те, кто были…

— Я помогу, — сказал я твердо. — Схему я продумал. И место найду подходящее. А заложить — ну, это дело нехитрое. Зарыть под рельсом, протянуть провод…

— Что за провод? — не понял было Свиридов. — Огнешнур, что ли? Так не выйдет — длинный сделаешь — не сумеешь рассчитать время подрыва, а короткий — заметят с балластной площадки.

— Нет, не огнешнур. Электрический провод, и подорвать электротоком.

— Эк ты хватил! — удивился Иван Евграфович. — Это как же так?

— Да дело то не хитрое. Тот же заряд, только подорвать электротоком, — ответил я таким тоном, будто делаю это каждый день.

Тут глаза Свиридова загорелись; он достал кисет, свернул самокрутку, устроился поудобнее и самым обстоятельным тоном произнёс:

— Ну-ка, ну-ка, мил человек, рассказывай свой план подробнее!

И я начал рассказывать. Про выбор места, про способ закладки заряда, про то, как можно изготовить простой электрический взрыватель из подручных материалов. Свиридов слушал внимательно, иногда задавал уточняющие вопросы, иногда хмурился, иногда кивал с одобрением. План был дерзким, и, должно быть, в глазах старого подпольщика — почти безумным. Но я-то знал, что ничего невозможного в нем не было: в его основе лежали трезвый расчет и отчаянная решимость. И по мере рассказа я видел, как глаза Свиридова все больше наполнялись надеждой.

Глава 24

Мой план с дистанционным подрывом бронепоезда был дерзок до невозможности, и Свиридов сообщил, что подпольщики должны запросить инструкций в Центре, в штабе Южного Фронта. Прошло несколько дней, и однажды после уроков в моё окно влетел крохотный камушек. Выглянув, я увидел Оську, отчаянно подававшего мне какие-то знаки. Ничего не поняв из его пантомимы, я открыл окно.

— Ты что Лёнька! Холодно же! — возмутилась Вера, учившая рядом уроки.

— Да погоди ты! Пришли ко мне. Чего тебе, Оська, надо?

— Там этот дядька, что у железной дороги живет, тебя кличет! — выпалил пацан и убежал.

Тут же собравшись, я пошел к Свиридову. Он был необычайно возбужден.

— Значит так, диверсант ты мой ситнай! План подрыва моста мне Центр не одобрил. Этот мост, может быть, еще нашим наступающим частям понадобится. Слышал новости-то? Наши уже в Полтаве! Гонят Деникина поганой метлой!

И Свиридов выразительно подмигнул.

— И что? Всё отменяем? — разочарованно протянул я, в то же время испытывая некоторое облегчение. Что не говори, опасное это дело — рвать бронепоезда, и то, что мне не придется больше связываться с этим стрёмным мероприятием, имело свои несомненные плюсы.

— Нет, что ты! Завалить бронепоезд — это же задача исключительной важности! Представляешь, сколько жизней наших мы спасем? Нет, запрет нам поставили именно рвать мост. А вот с косогора беляков спустить — это просто милое дело! Так что всё — рысью готовим акцию, и никаких гвоздей! Рассказывай, что для этого надо?

— Вы сначала скажите, есть ли взрывчатка. А то и нечего огород городить! — немного сердито ответил я.

— Взрывчатка будет. Несколько дней — и она у нас. Пуд динамита. Хватит?

— Наверно… — протянул я, пытаясь представить, сколько это в тротиловом эквиваленте, и не представил. Но, скорее всего, много.

Свиридов усмехнулся.

— На такой «фейерверк», как ты задумал, хватит и десятой доли. Но кашу маслом не испортишь, правда ведь? А, Лёньк?

Тут он сделал паузу, и в глазах его мелькнула хитринка.

— В общем, я уже послал запрос. Куда надо. На пуд. Обещали прислать, и очень скоро!

— Запрос? Куда? — удивился я. — Разве у вас тут… есть связь с «Большой землей»? С красными?

— А ты как думал? — усмехнулся Свиридов. — Подполье на то и подполье, чтобы связи иметь. Есть у нас каналы. Не всегда надежные, но работают. Так что динамит будет. Партию хорошую обещали. Прямо с той стороны доставят.

— С той стороны? Через линию фронта? — я не поверил своим ушам. — Но как? Это же… невозможно! Там же бои идут, патрули, кордоны…

Свиридов свернул «козью ногу», не торопясь закурил и посмотрел на меня с лукавой усмешкой.

— Эх, Ленька, Ленька… Молод ты еще, многого не знаешь. Есть такая штука, называется ВИКЖЕЛДОР. Слыхал?

— ВИКЖЕЛДОР? Что-то знакомое… Кажется, железнодорожники какие-то? — произнёс я, хотя понятия не имел, что это такое.

— Точно! — кивнул Свиридов. — Всероссийский Исполнительный Комитет Железнодорожного союза. Организация, Ленька, посильнее многих правительств будет. Понимаешь, железные дороги — это кровеносная система войны. И для красных, и для белых. Без них — ни войска перебросить, ни снаряды подвезти, ни хлеб. А железнодорожники — народ особый, сплоченный. И ВИКЖЕЛДОР этот… он как бы над схваткой стоит. Он не за красных, и не за белых. Он — вроде бы за себя, за железную дорогу. Чтобы она работала, чтобы поезда ходили. И с ним считаются все — и Ленин, и Деникин. Потому что если ВИКЖЕЛДОР объявит забастовку — все встанет. Вся страна.

Я слушал, открыв рот. Такого я, конечно, не знал. В моем «послезнании» ВИКЖЕЛДОР никак не упоминался. А тут вон оно как, оказывается…

— Так вот, — продолжал Свиридов, видя мое изумление, — по железным дорогам пассажирские составы через линию фронта ходят более-менее свободно. Конечно, с проверками, с досмотрами, но ходят. И на этих поездах, Ленька, кто только не ездит! Главным образом, конечно, мешочники. Ты ж видел их на базаре? С мешками своими, туда-сюда мотаются, товары возят — соль, муку, мануфактуру, мыло… Что где достанут, то и везут, продают. На этом и живут. И красные их пропускают, и белые. Потому что без мешочников этих города совсем с голоду опухнут.

— Ну, мешочники… — протянул я. — А динамит-то при чем?

— А при том, Ленька, что вместе с этими мешочниками, под видом таких же вот бедолаг с мешками, ездят и наши курьеры, — Свиридов понизил голос. — Везет такой курьер мешок с картошкой или с тряпьем каким, а на дне мешка — самое ценное. Газеты подпольные, листовки, оружие… или вот, как сейчас — динамит. Вот так и доставляют. Риск, конечно, есть всегда. Могут и обыскать по-настоящему. Но пока… (тут он размашисто перекрестился) пока получается. Так что — ждем. Дня через три-четыре должен быть «груз». А там уж — наше дело, как его с умом использовать.

Я был поражен. Такая простая и одновременно такая дерзкая схема! Использовать хаос гражданской войны, нужды враждующих сторон, чтобы провозить через линию фронта то, что поможет эту войну выиграть. Да, подпольщики — это действительно сила, если у них есть такие каналы.

— Значит… скоро у нас будет динамит? — спросил я, все еще не до конца веря в реальность происходящего.

— Будет, Ленька, будет, — усмехнулся Свиридов. — А пока ждем — надо нам с тобой еще раз твой план обсудить. Место выбрать поточнее, время рассчитать. Чтобы уж наверняка. Такой шанс упускать нельзя. Этот «Дроздовец»… он им очень нужен. А мы его — под откос. Красиво будет! Ты, главное, машинку эту свою адскую подготовь. Что для этого нужно?

* * *

Итак, динамит, можно сказать, у подпольщиков имелся. Прочие мелочи тоже можно было раздобыть. А вот с источником тока для взрывателя была загвоздка. Нужен был небольшой, но достаточно мощный электрогенератор, способный дать надежную искру. Где такой взять в нашем разоренном войной городке?

Ответ был и прост и сложен одновременно. Телефонный аппарат! В нем же есть индуктор, который при вращении ручки вырабатывает электрический ток! Это же и есть тот самый генератор, который нам нужен!

Все телефоны, что я видел мельком в ревкоме, имели ручку портативного электрогенератора. Ее надо было сначала покрутить, а уж потом снимать трубку. Так что, вроде бы, все просто. Но был нюанс — телефонный аппарат — не сказать чтобы очень уж распространенная вещь в этом времени и в этом городе. Скажем так: в ближайшей лавке такое не купишь. Я долго ломал голову над этим вопросом, пока не вспомнил одну деталь. Когда-то, только-только попав в этот мир, я с Костиком лазил на виллу инженера Колодзейского, надеясь пристроить туда детей бедного бакалейщика Эрлиха. Вилла стояла на отшибе, в большом запущенном саду, и считалась необитаемой. Мы тогда нашли небольшой подкоп под забором, через который и проникали на территорию. И я точно помнил, что в кабинете на первом этаже, на массивном письменном столе, покрытом холщовым чехлом, стоял телефонный аппарат — тяжелый, черный, с блестящей никелированной трубкой и ручкой сбоку, которую нужно крутить для вызова.

Вечером я поделился своей идеей со Свиридовым.

— Иван Евграфович, а что если использовать телефонный аппарат? — спросил я. — В нем есть такая штука… индуктор называется. Крутишь ручку — он ток дает. Для взрывателя должно хватить.

Свиридов посмотрел на меня с удивлением, потом глаза его загорелись.

— Телефон? А ведь это мысль, Ленька! Точно! Я и забыл про них совсем. Только где ж его взять? На почте, на заводе и в Управе все под охраной.

— А я знаю одно место, — сказал я, понизив голос. — Вилла Колодзейского. Пустая стоит. И телефон там есть, я сам видел. И пролезть туда можно незаметно. Правда, сторож есть. Но он — старик.

Решено было действовать той же ночью. Комендантский час, патрули — все это делало вылазку крайне опасной, но другого выхода не было. Мы дождались глубокой ночи, когда город погрузился в тревожный сон, и, стараясь держаться в тени, пробрались к заброшенной вилле.

Подкоп под забором, к счастью, остался на месте, хотя и немного осыпался. Свиридов, кряжистый и плотный, попытался было пролезть первым, но застрял.

— Эх, не пролезу, Ленька, — проворчал он, отдуваясь. — Узко больно. Придется тебе одному. Справишься?

— Справлюсь, — кивнул я, хотя сердце колотилось от волнения.

— Вот, держи, — Свиридов сунул мне в руку что-то тяжелое, холодное. — Наган. Заряжен. На всякий случай. Только без нужды не пали. И будь осторожен. Если что — уходи сразу! Телефон этот не стоит твоей жизни. Небось в другом месте найдём…

Я кивнул, пряча наган за пазуху. Оружие немного успокаивало, придавало уверенности. Я протиснулся сквозь узкий лаз и оказался в заросшем, одичавшем саду. Луна едва пробивалась сквозь густые кроны деревьев, создавая причудливые тени. Тишина стояла мертвая, только где-то вдалеке лениво брехала собака.

Я осторожно обошел дом, проверяя окна и двери. Все было заколочено или заперто наглухо. Разбитое мной когда-то окно тоже. Но я помнил, что где-то рядом с виллой был небольшой домик, где жил сторож — какой-то древний дед, которого Колодзейский оставил присматривать за домом. Может, у него есть ключи?

Флигель оказался не заперт. Я тихонько приоткрыл дверь и заглянул внутрь. На топчане, укрывшись старым тулупом, спал тот самый дед, издавая протяжные, свистящие хрипы. Рядом на стене висела видавшая виды двустволка. Ее я тут же снял и выкинул в кусты за флигель.

Я достал наган, подошел к нему и осторожно потряс за плечо.

— Эй, дед, проснись!

Сторож испуганно подскочил, протирая глаза. Увидев меня, незнакомого пацана, да еще и с револьвером в руке (я на всякий случай достал его), он совсем перепугался.

— Т-ты кто такой? Чего надо? — забормотал он, пятясь к стене.

— Тихо, дед, не шуми, — сказал я как можно спокойнее. — Мне ключи от большого дома нужны. От кабинета. И чтоб без глупостей.

Под дулом нагана старик быстро сник. Дрожащими руками он достал из-под подушки связку ключей и протянул мне.

— Вот… вот они… Только не стреляй, Христа ради… Я ж ничего…

— Сиди здесь и молчи, — приказал я. — Если пикнешь — хуже будет.

Я вышел из сторожки, подпер дверь поленом, чтобы старикан не выбрался раньше времени, и направился к главному дому. Нужный ключ подошел к боковой двери, ведущей на кухню. Внутри было темно, пахло пылью и запустением. Стараясь не шуметь, я пробрался в кабинет. Он был таким же, каким я его запомнил: массивный стол, книжные шкафы, тяжелые портьеры на окнах. И на столе — он, телефон! Черный, блестящий, с медной ручкой.

Я схватил аппарат. Он оказался довольно тяжелым. Провода, идущие от него к стене, я обрезал ножом. Теперь нужно было как можно быстрее убираться отсюда.

Обратный путь прошел без приключений. Дед-сторож сидел в сторожке тише воды, ниже травы. Я вернул ему ключи, еще раз пригрозив, чтобы молчал, и выбрался через подкоп обратно на улицу, где меня с нетерпением ждал Свиридов.

— Ну что? — свистящим шепотом спросил он.

Я молча показал ему телефонный аппарат. Глаза Свиридова блеснули в темноте.

— Молодец, Ленька! Орел! Теперь у нас есть «адская машинка»! Осталось провода добыть да динамит на место доставить.

Мы спрятали телефон в надежном месте и разошлись по домам, договорившись встретиться на следующий день, чтобы обсудить дальнейшие действия. Я шел домой, чувствуя одновременно усталость и какое-то злое удовлетворение. Мы сделали еще один шаг. Опасный, но необходимый. И телефонный аппарат, мирное изобретение человеческого гения, в наших руках должен был превратиться в грозное оружие. Война диктовала свои законы.

Итак, динамит должен был прибыть через несколько дней. Телефонный аппарат, наша будущая «адская машинка», был надежно спрятан. Оставалась последняя, но не менее важная деталь — провода. Нужен был изолированный провод, достаточно длинный, чтобы можно было произвести взрыв с безопасного расстояния, и достаточно прочный, чтобы не оборваться в самый ответственный момент. И еще — нужно было провести эксперимент: проверить, даст ли искра от нашего телефонного индуктора надежное воспламенение детонатора.

— Где провода будем брать, Иван Евграфович? — спросил я Свиридова, когда мы в очередной раз обсуждали детали предстоящей операции. — Медные, в изоляции… Таких сейчас днем с огнем не сыщешь.

— А зачем их искать? — усмехнулся Свиридов. — Они вон, на столбах висят. Телеграфные. Самые что ни на есть подходящие. Изоляция там, конечно, не ахти какая, но для нашего дела сгодится. Главное — медь.

Идея была простой и дерзкой. Телеграфные провода, связывающие Каменское с внешним миром, с властями, с фронтом. Паутина телефонных и телеграфных проводов густой сетью опутывала небо: почему-то их натянуто было огромное количество. Видимо, из-за отсутствия автоматизации пропускная способность линий была невелика, и приходилось натягивать на столбы буквально десятки линий. Повредить их — это уже само по себе небольшая диверсия. А использовать для подрыва бронепоезда — и вовсе высший пилотаж!

Решено было идти на дело ближайшей же ночью. Свиридов, вызвался сам залезть на столб и срезать провода. Однако надо было кого-то поставить «на стреме», причем — в начале и в конце улицы. Ведь если появится патруль, а Свиридов будет в это время на столбе, ему понадобится немало времени, чтобы слезть с него! Поэтому я привлек к делу своих друзей — Коську и Гнатку. Посоветовавшись со Свиридовым, я решил посвятить их в это дело, так как без их помощи было не обойтись.

Стояла темная, безлунная декабрьская ночь — как раз то, что было нам нужно. Мы встретились на окраине города, у последних домов, за которыми начинались поля, и тянулись вдоль дороги телеграфные столбы. Свиридов принес с собой монтерские «когти» — специальные шипы, крепящиеся к сапогам для лазания по столбам, — и большие кусачки.

Двигались осторожно, стараясь держаться в тени заборов и кустов. Город спал тревожным сном, лишь изредка где-то вдалеке слышался лай собаки или скрип телеги. Напряжение висело в воздухе. Каждый шорох, каждый звук заставлял нас вздрагивать.

Мы уже почти добрались до намеченного Свиридовым пролёта, как вдруг из-за поворота показался патруль. Трое всадников с карабинами, в башлыках и тулупах, перегородили улицу, освещая дорогу тусклым фонарем.

— Стой! Кто идет? — раздался резкий окрик.

Мы замерли. Свиридов оказался где-то сзади, так что патруль видел только нас с Игнатом.

— Это мы, дяденька, мы! — испуганно закричал Гнатка, выступая вперед. — Домой идем! Загулялись просто!

Солдаты подошли ближе, осветили нас фонарем.

— Загулялись, значит? — недоверчиво протянул старший патруля, усатый унтер-офицер. — А чего это вы в такой час по окраинам шастаете? Не знаете, что комендантский час?

— Знаем, дяденька, знаем! — затараторил я, стараясь выглядеть как можно более испуганным и растерянным. — Мы у друга были… ну, на дне ангела… Засиделись, заболтались… А теперь вот домой спешим… Мамка ругаться будет…

— Именины они справляют… — проворчал унтер. — А с вами еще кто-то был? Мне показалось, тень мелькнула… Третий… или даже четвертый?

Сердце у меня ушло в пятки. Неужели заметили Свиридова?

— Да нет, дяденька, что вы! — поспешно заверил я. — Мы втроем были! Вот, Костик сзади поспешает, Гнатка и я! Больше никого! Честное слово!

Патрульные еще некоторое время подозрительно разглядывали нас, светили фонарем по сторонам, вглядываясь в темноту. Но Свиридов, видимо, затаился хорошо. Не найдя ничего подозрительного, унтер махнул рукой.

— Ладно, бегите домой, щенки! И чтоб больше я вас ночью на улице не видел! А то загремите в комендатуру — там вам быстро дни рождения устроят!

Мы, не заставляя себя долго упрашивать, со всех ног бросились бежать в сторону города, стараясь не выдать своего облегчения. Патруль еще постоял немного и двинулся дальше, в противоположную сторону.

Выждав, пока они скроются из виду, мы осторожно вернулись к тому месту, где спрятался Свиридов. Он успел прыгнуть в канаву, откуда и выбирался теперь, отряхиваясь от грязи и опавших листьев.

— Фу-у, пронесло! — выдохнул он. — Чуть не попались, орлы! Ну, вы молодцы, не растерялись! Хорошо сбрехали!

— Да уж, дядя Ваня, напугались мы не на шутку, — признался Костик, все еще тяжело дыша.

— Ладно, не время рассиживаться, — сказал Свиридов, подбирая свои «когти». — Пока они дальше не ушли, надо дело делать.

Он подошел к столбу, приладил «когти» к сапогам, взялся за столб и… не смог залезть. Попытался раз, другой — шипы соскальзывали, он едва не упал.

— Тьфу ты, пропасть! — выругался он вполголоса. — «Когти»-то, оказывается, сломаны! Один шип отвалился, а второй затупился совсем! Не удержаться!

Это была катастрофа. Без «когтей» на гладкий, просмоленный столб было не залезть. План рушился.

Мы стояли в растерянности. Что делать? Идти домой ни с чем? Но провода были нужны позарез. И тут Гнатка, который всегда был самым ловким и сильным из нас, решительно шагнул вперед.

— А ну-ка, дядя Ваня, дайте, я попробую! — сказал он. — Я мальцом еще по деревьям лазил, как белка. Может, и на столб этот смогу забраться, без этих самых «когтей».

— Ты? — Свиридов с сомнением посмотрел на него. — Гляди, хлопче, не навернись, он же скользкий, высокий…

— А я попробую! — упрямо повторил Гнатка.

Засунув кусачки за пазуху, поплевав на руки, он полез. Обхватив столб руками и ногами, он медленно, дюйм за дюймом, карабкался вверх. Мы с Костиком и Свиридовым стояли внизу, затаив дыхание, боясь даже шелохнуться. Несколько раз он едва не срывался, но каким-то чудом удерживался и снова полз вверх. Наконец, он добрался до перекладины, где крепились провода.

Раздался щелчок, потом еще один. Два тяжелых медных провода, освобожденные от креплений, змеями соскользнули вниз.

Мы быстро добрались до другой стороны улицы и повторили операцию. Затем подобрали провода, смотали их в бухту. Гнатка спустился вниз, тяжело дыша, с ободранными до крови руками и коленями, но с гордой улыбкой на лице.

— Вот так-то! — сказал он, вытирая пот со лба. — Знай наших!

Мы спрятали драгоценную добычу, обмотав ее вокруг пояса, и, стараясь не шуметь, поспешили домой. В эту ночь мы были не просто мальчишками, мы были настоящими диверсантами, добывшими провода для «адской машинки», которая должна была остановить вражеский бронепоезд. И это чувство опасной причастности к большим, взрослым делам пьянило и пугало одновременно.

* * *

Итак, у нас был телефонный аппарат — наш будущий электрогенератор, и моток медного телеграфного провода, добытый с таким риском. Оставалось самое главное: проверить, сможем ли мы с помощью этого нехитрого оборудования получить достаточно мощную искру, чтобы воспламенить пороховой заряд детонатора. Динамит, по словам Свиридова, должен был прибыть со дня на день, и к этому моменту наша «адская машинка» должна была быть в полной готовности.

На следующее утро мы собрались в сарае Свиридова — здесь было относительно безопасно, и можно было работать, не привлекая лишнего внимания. Иван Евграфович принес телефонный аппарат, я размотал провод. Костик и Гнатка наблюдали за нашими приготовлениями с напряженным любопытством.

— Ну что, Ленька, давай пробовать, — сказал Свиридов, прикручивая концы провода к клеммам телефонного аппарата. — На другом конце провода надо бы что-то вроде искрового промежутка сделать. Два гвоздика в дощечку вбить, чтобы между ними зазор был маленький. Чтобы искра проскочила!

Я быстро нашел дощечку и пару ржавых гвоздей. Сделал, как он сказал. Теперь оставалось только покрутить ручку индуктора.

— А ну-ка, Костик, покрути, — попросил я. — Да посильнее!

Костик с азартом взялся за ручку. Индуктор явно работал, но… никакой искры между гвоздиками не появилось. Мы пробовали снова и снова, меняли зазор между гвоздями, крутили ручку быстрее, медленнее — безрезультатно. Лишь изредка проскакивала какая-то крошечная, едва заметная искорка, но было ясно, что такой слабой искрой порох не поджечь.

— Тьфу ты, пропасть! — сплюнул Свиридов с досадой. — Не тянет, видать, машинка-то. Слабая. Что ж теперь делать?

Глава 25

Мы все приуныли. План, казавшийся таким реальным, рушился на глазах. Лицо Свиридова приняло укоризненное выражение, причем корил он судя по всему, не меня, пацана, а себя, за то что позволил себя увлечь этой электрической химерой.

Похоже, идея была дохлой с самого начала. Ведь мощность генератора телефонного аппарата действительно невелика, она рассчитана лишь на то, чтобы подать сигнал на станцию. А для воспламенения пороха нужен короткий, но довольно мощный разряд.

Но ведь есть же электрозапалы, причем срабатывающие от источника совсем небольшой мощности! В моем времени сколько диверсий было совершено с помощью телефонного аппарата или батарейки… Что же не так?

И тут в моей голове, словно вспышка, мелькнуло слово из далекого прошлого, из институтского курса физики. Конденсатор! Устройство для накопления электрического заряда. Если подключить эту штуку параллельно индуктору, он сможет накопить заряд, а потом разрядиться мощной искрой через наш примитивный «электрозапал».

— Иван Евграфович, — сказал я, стараясь скрыть волнение, — кажется, я знаю, что делать. Нам нужен конденсатор. Лейденская банка, так сказать.

— Конденсатор? — Свиридов удивленно посмотрел на меня. — Это еще что за зверь такой?

Я попытался на пальцах объяснить ему принцип действия. Свиридов слушал внимательно, хмуря брови, потом кивнул.

— Понятно… Накопитель, значит… Как плотина на реке — сначала воду собирает, а потом разом сбрасывает. А из чего его сделать-то, этот твой… конденсатор?

Вот это был вопрос. В учебниках физики лейденские банки делали из стеклянных сосудов, обклеенных с двух сторон станиолем — оловянной фольгой. Но где взять станиоль в нашем разоренном городке?

Так. А где вообще берут фольгу? На что она идет больше всего?

В памяти всплыла разгромленная лавка бакалейщика Эрлиха. Там ведь наверняка были импортные товары — чай в коробках, обернутых фольгой, или шоколад… Да, шоколад! Швейцарский, в красивых обертках, с фольгой внутри!

— Лавка Эрлиха! — воскликнул я. — Та, что григорьевцы разгромили! Помните, мы еще детей его спасали, Наума и Дору? У него наверняка были какие-то товары в фольге!

Идея показалась всем стоящей. Лавка Эрлиха стояла заколоченная, пустая. Конечно, товара там уже не было — что не разграбили григорьевцы во время погрома, то потом растащили все, кому не лень, причем, главным образом — предприимчивые соседи. А может, и сами Гинзбурги, приютившие детей Эрлиха, забрали остатки товара на сохранение. Но попробовать стоило.

И вот мы втроем — я, Костик и Гнатка — отправились к разгромленной лавке. Дверь оказалась заколочена досками, окна выбиты. Мы пробрались внутрь через задний двор. Внутри царило запустение — перевернутые прилавки, разбитые банки, рассыпанные по полу остатки каких-то круп, перемешанные с мусором и пылью. Пахло плесенью, мышами и запустением.

Мы начали методично обыскивать все углы, заглядывать под прилавки, в пустые ящики. Ничего. Казалось, что здесь не осталось ничего ценного, даже обрывков бумаги. Но вдруг Гнатка, который полез в подвал, крикнул:

— Эй, сюда! Кажется, что-то есть!

Мы спустились за ним. В углу подвала, заваленные каким-то хламом, стояли несколько пустых картонных коробок. А в них… в них мы нашли то, что искали! Несколько десятков пустых оберток от шоколада «Нестле» — яркие, хоть и изрядно припорошенные пылью, с пасторальными картинками альпийских коров. А рядом по всему полу валялись комки серебристой оловянной фольги! Видимо, погромщики или мародеры сожрали шоколад прямо здесь, в подвале, а пустые обертки просто выбросили. Вот она, наша удача!

Мы собрали все до единой обертки, бережно разглаживая мятые листочки фольги. Набралось ее не так уж много, но на небольшую лейденскую банку должно было хватить.

Вернувшись в сарай Свиридова, мы принялись за дело. Коська припер чистую стеклянную банку из-под какой-то микстуры. Мы аккуратно обклеили ее изнутри и снаружи листочками фольги, оставляя небольшой зазор у горлышка. Внутрь банки опустили металлический стержень, который касался внутренней обкладки, а снаружи к фольге прикрепили провод. И — вуаля: наша самодельная лейденская банка была готова.

Теперь предстояло самое главное — испытание. Мы снова подключили провода от телефонного аппарата, только теперь в схему был включен наш самодельный конденсатор. Свиридов замер, наблюдая. Костик снова взялся за ручку индуктора.

— Крути! — скомандовал я.

Индуктор загудел. Коська крутил все быстрее и быстрее. И вдруг между гвоздиками на нашей дощечке проскочила яркая, синеватая искра! Гораздо мощнее тех, что мы видели раньше! Раздался короткий злой щелчок, в воздухе запахло озоном, будто перед грозой.

— Есть! — выдохнул Свиридов. — Получилось!

Мы повторили эксперимент несколько раз. Каждый раз, когда Костик раскручивал индуктор, наша самодельная лейденская банка накапливала заряд, а потом разряжалась мощной, уверенной искрой. Теперь нужно было проверить, сможет ли эта искра поджечь порох.

Свиридов достал из барабана своего «нагана» один патрон, перекусил кусачками гильзу, высыпал на стол щепотку темно-бурого пороха. Осторожно насыпал его между гвоздиками.

— Давай! — снова скомандовал я Костику.

Он крутанул ручку. Вспышка! Порох мгновенно вспыхнул ярким, оранжевым пламенем, оставив после себя едкий запах пироксилиновой гари.

— Ура! — закричал Костик, подпрыгивая от радости.

— Получилось! — Гнатка хлопнул меня по плечу.

Свиридов молча смотрел на почерневшую дощечку, потом перевел взгляд на меня. В его глазах было удивление и… да, уважение.

— Ну, Ленька, голова у тебя… инженерная, — наконец, произнес он. — Из дерьма конфетку можешь сделать! Теперь у нас есть все, что нужно. Осталось дождаться динамита. И тогда… тогда мы покажем деникинским гадам, где раки зимуют!

* * *

Казалось, все складывается как нельзя лучше: телефонный аппарат есть, провода есть, взрыватель работает. Оставалось только дождаться динамита, который, по словам Свиридова, должен был прибыть с курьером от красных, и можно было приступать к осуществлению нашего дерзкого плана по подрыву бронепоезда. Мы уже мысленно представляли себе, как стальной монстр летит под откос, и это придавало нам сил и уверенности.

Но ожидание затягивалось. Прошло три дня, потом четыре, а обещанного «груза» все не было. Свиридов заметно нервничал, на наши расспросы отвечал уклончиво, но было видно, что что-то идет не так. Мне самому с трудом удавалось сохранять обычное поведение, когда ходил в гимназию. Хотя уроки хоть немного отвлекали от гнетущего чувства тревожного ожидания.

А тем временем на заводе работа кипела. Строительство бронепоезда подходило к концу. Уже закончили бронированные корпуса, установили орудия, наладили паровую машину. По цеху поползли слухи, что «Дроздовец» вот-вот выпустят на ходовые испытания, а потом — сразу на фронт, тем более что проходил он теперь совсем близко от нас. Но время шло, а динамита все не было…

И вот однажды вечером я застал Свиридова совсем мрачным.

— Плохи дела, Лёнька, — сказал он глухо, сворачивая неизменную «козью ногу». — Очень плохи!

— Что случилось, Иван Евграфович? — спросил я, чувствуя, как все холодеет внутри. — С динамитом беда?

— И как это ты, Лёнька, угадал? — горько усмехнулся Свиридов. — Нема динамита! Схватили нашего курьера. Случайно раскрыли. Казаки остановили поезд — не досматривать, а просто ограбить. Ну, вырвали из рук у него мешок, а там… Ну и всё: прямо там, у вагона, и расстреляли. Так что, братец, положение наше — хуже губернаторского: взрывчатки не будет!

Я в этот момент чувствовал себя, будто мне на морозе плеснули в морду ушат холодной воды. Не будет динамита! Все наши планы, все наши надежды — все рухнуло! Бронепоезд уйдет на фронт, и мы ничего не сможем сделать. А я-то уже мысленно дырку для ордена себе крутил…

Свиридов, обычно такой сдержанный и уверенный, выглядел подавленным.

— Не знаю, Лёнька, не знаю, что теперь делать. Голыми руками этот бронепоезд не остановишь. А времени нет — скоро его угоняют. Так что другого шанса у нас, похоже, не будет!

* * *

Ночью я долго не мог уснуть. Ворочался на своей жесткой лежанке, снова и снова прокручивая в голове события последних дней. Провал с динамитом, скорая отправка бронепоезда, бессилие что-либо изменить… Чорт побери, как обидно!

Заснул я уже под утро. Мне снились взрывы. Мощные, выбрасывающие к небу высокие столбы чёрной курской земли взрывы Хаймарсов. Дробные, мелкие взрывы кассет. Раскатистые взрывы 6-ти дюймовых снарядов. И вдруг, сквозь дрему, перед моими глазами всплыла картина того дня, когда я едва не погиб на заводе во время обстрела. Яркая вспышка, грохот, летящие комья земли… И тот самый неразорвавшийся снаряд, что со свистом воткнулся в землю в нескольких шагах от меня.

Сон как рукой сняло. Я резко сел на лежанке, сердце бешено колотилось. Снаряд! Неразорвавшийся артиллерийский снаряд! В нем же… в нем же должен быть тротил, или какое-то другое взрывчатое вещество! Если его найти, если суметь его разобрать… Это же готовая взрывчатка! И ее там должно быть немало!

Эта мысль была такой неожиданной, что я сначала даже не поверил в нее. Но чем больше я думал, тем яснее понимал — это отличный вариант! И, возможно, последний шанс спасти дело.

Рано утром, едва забрезжил рассвет, я уже был у Свиридова. Он еще спал, но я разбудил его, немилосердно колотя в дребезжащее окно.

— Иван Евграфович! Иван Евграфович, проснитесь! Кажется, я придумал!

Свиридов недовольно открыл глаза, но, увидев мое возбужденное лицо, понял, что дело серьезное.

— Ты что, Ленька, гомонишь, як скаженный? Что ты опять удумал?

— Снаряд! — выпалил я. — Когда белые Каменское брали, я на заводе был. Они его обстреливали, и вот прям рядом со мною снаряд упал. И не разорвался. Шестидюймовый!

— Да ну? — изумленно протянул Свиридов, протирая глаза. — Повезло тебе тогда. Такой жахнет — и кишки вон!

— Да к бису кишки! — рассердился я непонятливости старого подпольщика. — В нем же взрывчатка должна быть! Тротил! Если его найти, этот снаряд… Из него же можно вытопить взрывчатку! Это же готовый заряд! И немаленький!

Свиридов смотрел на меня сначала с недоумением, потом в глазах его появился интерес, а затем — и азарт.

— Снаряд… неразорвавшийся… А ведь это мысль, Ленька! Это очень даже мысль! Только… где его теперь искать? Столько времени прошло… Да и опасно это — с неразорвавшимся снарядом возиться. Рванет — и костей не соберешь.

— Найти можно, Иван Евграфович, — сказал я уверенно. — Я то место на всю жизнь запомнил. А насчет опасности… так нам ли ее бояться? Главное — взрывчатка будет! И тогда наш план… он снова может сработать!

Свиридов встал, прошелся по комнате.

— Хорошо, Ленька, — сказал он наконец. — Давай попробуем. Если найдем этот твой снаряд, и если в нем действительно есть тротил… то мы еще повоюем! Только бы не взорвался он в руках…

Надежда, почти угасшая вчера, снова вспыхнула в наших сердцах. Идея с неразорвавшимся снарядом захватила нас целиком. Это был рискованный, почти безумный шанс, но он был единственным. Динамита от красных больше ждать не приходилось, а бронепоезд вот-вот должен был уйти на фронт.

Главная проблема заключалась в том, как попасть на завод и откопать снаряд. После диверсий на заводе и гибели диверсантов охрана была усилена, и на территорию просто так было не проникнуть. Мой старый пропуск на обеденное время уже не действовал. Мы сидели в сарае Свиридова, ломая головы. И тут Гнатка, который в последнее время часто околачивался возле завода, пытаясь подработать или просто из любопытства, сказал:

— А чего там сложного-то, на завод попасть? Охрана, конечно, стоит у ворот, да по периметру ходят. Но в заборе дыр — как в решете! Мужики металлолом таскают через них по ночам, никто и не видит.

— Дыры в заборе? — оживился я. — А где именно? Сможешь показать?

— Да легко! — с видом знатока пожал плечами Игнат. — Там, со стороны старых заброшенных складов, что к реке выходят, преотличная дыра есть, целая секция забора почти вывалена. И еще одна — у дальней свалки, где раньше шлак с доменных печей сбрасывали. Туда и патрули-то редко заглядывают, место гиблое.

Это была зацепка! Настоящая, реальная зацепка! Если есть дыры, через которые таскают металлолом, значит, через них можно и проникнуть, и вынести то, что нам нужно. Но в одиночку я, конечно же, шестидюймовый снаряд бы не упёр. Он мало того что весит, как чугунный мост, да еще и очень неудобной формы. Поэтому мне крайне нужен был помощник на самом заводе, кто-то, кто помог бы его откопать. И такой человек был…

Поздним вечером, когда город уже затих, мы втроем: я, Свиридов и Гнатка, отправились к заводскому забору. С собой мы прихватили пару крепких лопат и два кайла, добытые хозяйственным Свиридовым у кого-то из своих знакомых.

Игнат не обманул — дыра в заборе со стороны старых складов была действительно внушительной. Несколько досок были выломаны, и через образовавшийся лаз вполне мог пролезть не только мальчишка, но и взрослый мужчина. Я осторожно просунул голову в проем, огляделся — темно, тихо, только ветер шелестит в кустах. Тихонько свистнул условным сигналом — два коротких, один длинный. И тут же с другой стороны забора, из темноты, донесся ответный, чуть приглушенный свист. Пётр!

Мы с Гнаткой и Свиридовым быстро пролезли через дыру на территорию завода. Рабочий-подпольщик встретил нас у самого лаза. Он вышел сегодня в ночную смену, и мог подсобить со снарядом.

— Ну, здорово, орлы! — прошептал он, крепко пожимая мне руку. — Готовы к подвигам?

— Готовы, чего бы нет, — так же шепотом ответил я. — Только вот поискать придется, где точно тот снаряд упал.

— Что, не помнишь? — разочарованно протянул Гнатка.

— Да помню, помню! — раздраженно откликнулся я. — Помирать буду — и то вспомню, как он рядом жахнул. Только место придется поискать! Столько времени прошло, я сразу-то не сориентируюсь!

— Да уж, — жестко усмехнулся Пётр — Такое не забывается. Ну, хватит трепаться! Пойдем уже. Только, чур — тихо, как мыши! Охрана тут хоть и дремлет по ночам, но всяко может обернуться…

Мы крались по темной, пустынной территории завода, стараясь держаться в тени строений, обходя освещенные участки. Гул работающих где-то в глубине цехов механизмов и шипение пара немного заглушали наши шаги. Пётр вел нас уверенно, хорошо зная все закоулки. Наконец, мы добрались до того самого места между прокатным и кузнечным цехами, где когда-то, во время белогвардейского обстрела, прямо передо мною со свистом воткнулся в землю неразорвавшийся снаряд.

Пришлось походить по территории. Вспоминая, где именно я стоял, и как было дело. С тех пор прошло полгода, так что неудивительно, что обнаружил наш страшный гостинец не я, а Пётр.

— Вот здесь он, родимый, — сказал он, указывая на холмик взрытой земли. — Неглубоко должен лежать. Ну, за работу!

Место падения снаряда заросло бурьяном, но было еще заметно. Сверху его присыпало тонким слоем недавнего декабрьского снега.

— Так, хлопцы, — произнес Иван Евграфович, демонстративно поплевав на ладони, — ну-ка, отойдите в сторонку. Мы с Петро на свете пожили, а вам к небесному царю рано. Лучше на стреме постойте, у вас это добре выходит!

Мы с Гнаткой послушно разошлись по углам цеха, следить, не завернет ли сюда случайный мародер или, не дай Бог, охранник, а взрослые принялись разрыхлять слежавшуюся, подмерзшую землю. Работа оказалась тяжелой, но через четверть часа упорного труда лопатами Свиридов и Пётр извлекли-таки на свет божий продолговатый, покрытый ржавчиной и замерзшей грязью металлический цилиндр с тупым носом и медными ведущими поясками. Снаряд! Он был на месте!

— Вот он, красавец! — прошептал Михалыч, с удовлетворением оглядывая нашу добычу. — Теперь надо его отсюда как-то утащить. Аккуратно!

Свиридов выдернул из-под тулупа дерюжный мешок. Аккуратно засунув в него снаряд, они с Петром взялись за мешок с дух сторон и осторожно, очень плавно понесли его обратно к дыре в заборе. Лишь тусклый свет луны, едва пробивавшийся через облака, освещал нам дорогу. Гнатка пошел впереди, предупреждая взрослых об опасности.

— Тут осторожнее, дяденьки, тут яка ни есть воронка… А тут рельсы лежат, снегом запорошены!

Добравшись до забора, мы с трудом протащили тяжелый снаряд через узкий лаз и оказались на свободе.

На прощание Пётр пожал нам руки. Ему надо было идти работать.

— Ну, бывайте, хлопцы! Дальше уж без меня. И поосторожнее с этой штуковиной. Не дай Бог…

— Спасибо, дядя Петя! — поблагодарил я его от всей души. — Ничего, не взорвёмся!

— Ну-ка, подсобите, ребята! — попросил нас Свиридов.

Мы помогли ему закинуть мешок со снарядом на плечо, и он, крякнув от натуги, понёс его на себе. Мы с Гнаткой семенили рядом, готовые в любой момент прийти на помощь или предупредить об опасности.

Путь до плавней, до нашего старого шалаша, показался мне на этот раз длинным, как никогда. Каждый редкий прохожий, каждый скрип калитки заставлял сердце замирать. Свиридов несколько раз останавливался передохнуть, и мы вновь помогали ему закинуть мешок за спину. Но все обошлось. Мы благополучно добрались до шалаша, и Свиридов осторожно опустил мешок с опасным грузом на землю, рядом с нашим трофейным телефонным аппаратом и мотком проводов.

— Ну вот, Ленька, — сказал он, вытирая пот со лба и тяжело дыша. — Теперь у нас, кажется, есть все, что нужно, чтобы угостить этих «дроздовцев» по-настоящему. Осталось только… извлечь начинку из этого гостинца. А это, я тебе скажу, дело будет поопаснее, чем провода со столбов тырить!

Он посмотрел на ржавый, покрытый замерзшей грязью снаряд, потом на меня. В его глазах не было страха, только твердая решимость.

Глава 26

Операция по извлечению взрывчатки из снаряда была назначена на следующую ночь. Днем Свиридов раздобыл железное ведро, несколько пустых консервных банок и моток толстой проволоки. Я же приготовил дрова и растопку. Местом для опасной процедуры выбрали глухой уголок плавней, подальше от случайных глаз.

Отец на мои вечерние отлучки смотрел косо, но из-за того, что был вымотан до предела работами на заводе, сил на мое воспитание у него не было. Мать переживала, но Вера с Яшей занимали все ее время, так что на меня не то чтобы махнули рукой, но и сильно не дергали. История с получением охранной грамоты при белых доказала, что я могу быть самостоятельным и решать проблемы.

Когда на город опустилась густая, тёмная декабрьская ночь, мы приступили. Костер развели небольшой, чтобы не привлекать внимания, но достаточно жаркий. Снаряд Свиридов предварительно осторожно вскрыл, открутив донный взрыватель. Теперь перед нами стояла задача — выплавить из металлической оболочки сам тротил.

Процесс был нервным и опасным. Тротил, или тол, как его еще называют, плавится при относительно невысокой температуре, но работать с ним нужно было предельно осторожно. Малейшая неосторожность — и все могло закончиться трагедией.

Мы установили ведро на импровизированный таган из камней, насыпали на дно немного песка, чтобы избежать прямого контакта металла с огнем и обеспечить равномерный прогрев. Потом Свиридов опустил снаряд в ведро, дожидаясь, когда его содержимое размягчится.

Вскоре над плавнями стал растекаться едкий, неприятный запах плавящегося тротила. Мы сидели у костра, напряженно наблюдая, как желтоватая масса медленно тает, превращаясь в густую, темную жидкость. Когда весь тротил расплавился, мы втроем сняли ведро с огня и, наклоняя снаряд вместе с ведром, стали разливать горячую, жидкую взрывчатку по консервным банкам. Остывая на декабрьском ветру, она снова застывала, превращаясь в плотные, тяжелые шашки.

— Ну вот, Ленька, — сказал Свиридов, вытирая пот со лба, когда последняя банка была заполнена. — Теперь у нас есть чем угостить этих «дроздовцев». Заряда хватит, чтобы не только паровоз, но и пару платформ в воздух поднять.

Радость от успеха, однако, была недолгой. Когда мы начали обсуждать, как именно будем подрывать этот заряд с помощью нашей «адской машинки» из телефонного аппарата и лейденской банки, выяснилась неприятная деталь.

— Понимаешь, Ленька, — сказал Свиридов, почесывая в затылке, — тротил этот… он просто так от искры не взорвется. Это взрывчатка инертная, ей нужен сильный начальный импульс. Ну, то есть, нужен капсюль-детонатор, начиненный чем-то более чувствительным, например, гремучей ртутью. А у нас такого нет!

Я похолодел. Значит, все наши усилия были напрасны? Наша мощная искра не сможет поджечь тротил?

— А… а порох? — спросил я с надеждой. — Если пороховым зарядом сработать, как детонатором?

— Порохом — да! — кивнул Свиридов. — Если его будет достаточно много, и он будет плотно упакован, то от его взрыва может сдетонировать и тротил. Но нужен хороший пороховой заряд, плотно утрамбованный в прочную замкнутую оболочку!

Стали чесать репы, придумывая, что бы такое соорудить. И тут я вспомнил про еще один свой «трофей». Маленькую, плоскую металлическую фляжку, которую я снял с убитого мною сотника-григорьевца. Она так и валялась у меня в тайнике, без дела. Фляжка была прочная, герметично закрывалась. По крайней мере, горилка сотника плескалась там в целости и сохранности! А если набить ее порохом…

— Иван Евграфович, — сказал я, — кажется, я знаю, что нам нужно. У меня есть фляжка. Металлическая, плоская. Если ее набить порохом, получится хороший заряд. А поджечь порох наша искра сможет, мы же проверяли!

Свиридов задумался.

— Фляжка? Железная? То, что надо! Да, это сойдёт за детонатор. Только где взять столько пороха, чтобы набить ее до отказа?

Этот вопрос тоже нашел свое решение. Свиридов принес на следующую ночь целый мешок винтовочных патронов — несколько сотен штук.

— Вот, — сказал он. — Подпольщики помогли. Пули нам ни к чему, а вот порох из гильз — самое то!

И мы принялись за кропотливую работу. Сидя при свете сальной свечи, мы с Костиком, Гнаткой и Свиридовым несколько часов подряд выкручивали пули из патронов и аккуратно высыпали бурый, зернистый порох в мою трофейную фляжку. Работа была нудной, но мы трудились с усердием, понимая важность момента. К утру фляжка была набита доверху. Наш самодельный детонатор был готов.

Теперь оставалось выбрать место для диверсии. Мы долго изучали окрестности Каменского; и, наконец, наш выбор пал на участок железнодорожного пути в нескольких верстах от города, где линия делала крутой поворот, проходя прямо по кромке крутого берега Днепра. Если пустить поезд под откос здесь, он наверняка перевернется, и улетит, возможно, до самых плавней, а то и до воды. Несомненно, ущерб будет чудовищен, и этот бронепоезд выйдет из игры до самого конца войны. А в том, что конец ее близок, мы не сомневались. Морозными зимними ночами до Каменского уже доносился грохот артиллерийской канонады. Красные наступали стремительно; я, привыкший на СВО совсем к другим темпам, мог только позавидовать им.

Следующей ночью мы втроем — я, Свиридов и Пётр Остапенко — отправились на место. С собой несли лопаты, банки с тротилом, наш самодельный детонатор, телефонный аппарат, лейденскую банку и моток провода.

Работа была тяжелой и опасной. Нужно было незаметно подобраться к насыпи, выкопать яму под рельсом, заложить туда заряд и детонатор, а потом так же незаметно протянуть провода к укрытию, откуда можно было бы произвести взрыв. Мы трудились в полной темноте, опасаясь каждого шороха. Луна, к счастью, опять скрылась за тучи

— Не бывает тут разъездов? — спросил Остапенко у Свиридова, упрямо махавшего киркой.

— Да бис его знает! — тяжело дыша, откликнулся он.

— Если что, тикайте в плавни! — посоветовал я.

Вдруг впереди раздался гул и свисток паровоза.

— Бежим! — закричал Свиридов, и мы бросились с косогора, укрываясь за кустарником.

Электрический прожектор разрезал тьму, и мимо нас прогрохотал по рельсам курьерский поезд.

— Тьфу, напугал! — выругался Свиридов, с трудом поднимаясь с припорошенной снегом земли.

Когда заряд был заложен, встал вопрос о маскировке провода. Черный, изолированный провод был хорошо заметен на фоне светлой щебенки насыпи и покрытой инеем сухой травы.

— Закопать его надо, — прошептал Остапенко. — Хотя бы неглубоко!

— Да где ж тут копать, в щебенке-то? — возразил Свиридов. — Да и времени нет. Уж скоро рассвет!

Мы уже начали отчаиваться, как вдруг с неба посыпались первые редкие снежинки. Снег! В конце декабря в этих южных краях снег был редкостью, а сейчас он показался нам настоящим чудом. Сначала это была мелкая пороша, потом снег повалил гуще, крупными, мохнатыми хлопьями. Через час вся земля, включая нашу железнодорожную насыпь и протянутый по ней провод, была укрыта тонким, но плотным белым покрывалом.

— Ну, Ленька, ты точно в рубашке родился! — прошептал Свиридов, глядя на заснеженную землю. — Сама природа тебе помогает! Теперь наш провод никто не заметит.

Мы отошли на безопасное расстояние, в небольшой лесок у подножия насыпи, где и решили устроить наблюдательный пункт и место для подрыва. Подключили провода к телефонному аппарату и лейденской банке. Все было готово. Оставалось только ждать. Ждать, когда по этому пути пойдет бронепоезд. И надеяться, что наш план сработает.

Заряд был заложен, провода замаскированы снегом, наша «адская машинка» стояла наготове в укрытии. Мы ждали. Но бронепоезд «Дроздовец» все не шел. Вместо этого из города стали доноситься все более тревожные слухи, а потом и далекий гул артиллерийской канонады. Красные наступали. Линия фронта стремительно приближалась к Каменскому.

Через пару дней стало ясно: «Дроздовец» на фронт, ни под Царицын, ни под Конотоп, уже не пойдет. Его назначили для обороны нашей территории, спешно перегнали на железнодорожную станцию Каменского и поставили на запасной путь, откуда его тяжелые орудия могли вести огонь по наступающим частям Красной Армии, подпирая оборону белых.

Похоже, наш план с подрывом на перегоне рухнул.

Мы снова собрались в сарае Свиридова, мрачные и подавленные.

— Что ж теперь делать, Иван Евграфович? — спросил я. — Заряд там, под насыпью, так и лежит. А поезд здесь, на станции. Не достать его теперь!

— Да уж, — вздохнул Свиридов. — Опоздали мы. Теперь он тут как крепость на колесах. Будет огрызаться до последнего. А потом, если белые отступать начнут, либо с собой его утащат, либо взорвут сами, чтобы нам не достался.

Повисло уныние.

— Вот если бы их вызвали куда-нибудь под Екатеринослав, хотя бы! — мечтательно произнес Пётр. — Вот мы бы их и подловили!

— Ну это да. Но вызовут их или нет — неизвестно! Да и когда? Что нам, в засаде, все время сидеть, что ли? Замёрзнем!

Тут мне в голову пришла блестящая мысль.

— А что если их обмануть?

— Как это?

— Ну, если бы кто-то позвонил в штаб белых в Каменском, сказал бы что из Екатеринослава, что требуется срочная помощь бронепоезда. Ну, они бы и поехали… прямо на нашу мину!

— Дак кто позвонит-то? — не понял Свиридов.

— Мы и позвоним. Можно врезаться в телефонные провода, да позвонить самим! — пояснил я.

Идея была настолько простой и одновременно настолько дерзкой, что все на мгновение опешили. Вызвать вражеский бронепоезд по телефону! Под ложным предлогом! Для этого времени мысль показалась необычайной и свежей.

Однако Свиридов, мрачно почесав небритый, покрытый седой щетиной подбородок, покачал головой.

— Мысль хорошая, но, Лёнька, в этот раз не выйдет у тебя кролика из шляпы вынуть, фокусник ты наш!

— Почему это? — не понял я.

— Дак вот посмотри на провода-то эти! Видишь, сколько их? И какой резать, и по какому звонить?

Тут только я понял, что он имел в виду.

На столбах, поддерживавших телефонные и телеграфные линии в Каменском, этих самых проводов висело по 25–30 штук. Действительно, в какой именно надо врезаться? Будь у нас время попробовать прослушать переговоры по каждому проводу, возможно, мы бы нащупали те, по которым осуществляются звонки в штабы деникинских войск, защищающих Каменское. Но времени на это не было.

Все молчали. Перспектива была безрадостной. Выручил Гнатка, который до этого сидел нахохлившись, как воробей, а тут вдруг спросил:

— А помните, Костик говорил… про отца Лиды? Что он телефонистом на станции работает?

Мы удивленно посмотрели на него. При чем тут отец Лиды?

— Ну, говорил, — подтвердил Костик. — Только не телефонистом — на связи там барышни сидят — а техником. А что?

— А то, — продолжал Гнатка, и в глазах его мелькнул знакомый хитрый огонек, — что если… если с его помощью… позвонить куда следует? Ну, в штаб ихний белый? И сказать, что «Дроздовец» этот… он срочно нужен где-нибудь в другом месте? Ну, там, в Екатеринославе, например? Он-то, раз техник, наверняка все линии знает! И как в штаб ихний позвонить, тоже!

— А ведь это мысль! — первым опомнился Свиридов. — Если удастся убедить их, что приказ настоящий, непременно вышлют бронепоезд. Они же сейчас в панике, наши наступают, им мост через Днепр у Екатеринослава страсть как надо удержать, а связь может барахлить… Могут и поверить! Ленька, — он повернулся ко мне, — ты с отцом Лиды знаешься? Чем он дышит? За большевиков, аль как?

Насколько я понимал, с отцом Лиды я был в никаких отношениях. Но та история, когда их ограбили казаки, и мать Лиды прибегала к моей жаловаться, прекрасно сохранилась в моей памяти. Тогда, насколько я помню, Николай Валерьянович еще и отхватил тумаков по личности… Не знаю, как он, а я бы на его месте такое свинство запомнил бы. И не отказался бы отомстить!

— Думаю, поговорить стоит, — наконец произнёс я, чувствуя, как снова начинает колотиться сердце. — А если не согласиться — есть чем надавить!

Следующим утром все проснулись от звуков канонады. Далеко, где-то в районе станции, взорвались первые снаряды красных.

— А ну-ка, все в подпол! — не терпящим возражений тоном приказал отец.

Мы просидели под обстрелом два дня. Началась жаркая пора: Каменское, опоясанное окопами и опутанное паутиной колючих заграждений, просыпалось и засыпало под оханье орудий и клекот ружейной перестрелки. Лишь глубокой ночью становилось тихо. Изредка срывали тишину испуганные залпы: это искали во тьме друг друга «секреты». А на заре на станции у бронепоезда «Дроздовец» начинали копошиться люди. Его мощные, 42-х линейные орудия с грохотом изрыгали смерть, посылая за Днепр снаряд за снарядом. На высоченной водокачке возле станции примостились на настланных досках деникинский офицер и телефонист. Отсюда они управляли артиллерийской стрельбой. В «цейсе» артиллерийских наводчиков прекрасно было видно движение красных частей. Вот на днепровский запорошенный снегом лед высыпали пехотные цепи в долгополых серых шинелях. Несколько раз красные бросались в атаку, пытаясь захватить городок, но деникинцы хорошо укрепились на подступах, окопались. Раз за разом вскипали ураганным огнем окопы, все кругом наполнялось сумасшедшим стрекотом выстрелов. Бронепоезд белых служил центром, становым хребтом их обороны. Красные то и дело пытались нащупать его огнём своих батарей, но «Дроздовец», маневрируя по путям возле станции, всегда благополучно избегал попаданий. И, залитые свинцовым ливнем, не выдерживая нечеловеческого напряжения, цепи большевиков отходили назад, оставляя на льду неподвижные тела.

На третий день, когда обстрел чуть утих, я отпросился наверх «до ветру»… и не вернулся.

Опрометью добежав до Свиридова, узнал последние новости. Оказалось, еще 20 декабря войска 14-й армии под командованием командарма Уборевича взяли Кременчуг, а теперь вышли на берег Днепра. Осталось подождать, когда Днепр, по которому уже шла ледяная шуга, покроет прочный лед. И вот, после особенно морозного утра части 45 стрелковой дивизии начали наступление на наш городок.

— Так и будет бодание это, покуда бронепоезд этот паскудный не подстрелят! — пожаловался Свиридов. — Надо его как-нибудь вызвать в другое место, как ты предлагал. Я сейчас соберу своих хлопцев, и пойдём к Николаю!

Выбрав момент, когда на улице стало потише, Свиридов отправился собирать «на дело» оставшихся в живых подпольщиков. Явились Пётр Остапенко и еще двое незнакомых мне рабочих. У всех при себе были револьверы. Когда сбор был завершен, мы все отправились к дому Лиды. Без её отца, без его знаний и доступа к телефонной станции, наш план был неосуществим.

Дверь нам открыла мама Лиды, Елена Петровна, немало удивленная столь позднему визиту.

— Ленька? Что-то случилось?

— Елена Петровна, нам бы с Николаем твоим переговорить, — отодвигая меня в сторону, протиснулся вперед Свиридов. — Дело у нас до него есть важное!

Женщина нахмурилась, но пустила внутрь, проведя в небольшую, чисто прибранную комнату. Николай Валерьяныч сидел за столом под висячей керосиновой лампой и что-то чинил. Это был ещё молодо выглядевший, хоть уже тронутый сединой на висках мужчина, сухопарый, с тонкими, интеллигентными чертами лица и внимательными глазами за стеклами круглых очков в роговой оправе. Подняв голову на вошедших, он произнёс:

— А, Иван Евграфович, здравствуй! Леонид, проходи, садись. Чем обязан?

Я сел на краешек табурета, чувствуя себя немного неловко. Предстоял трудный разговор.

— Николай, — начал Свиридов, явно стараясь выглядеть как можно убедительнее, — дело у нас к тебе, такое… деликатное. И опасное. Но очень важное для революции.

Николай Валерианович, помрачнев, отложил инструменты, посмотрел на Свиридова внимательным взором.

— Слушаю! Что за дело?

Понизив голос, Свиридов рассказал наш план, как вызвать бронепоезд «Дроздовец» из Каменского под ложным предлогом, отправив его прямо на заложенную нами взрывчатку. Николай Валерианович слушал его молча, не перебивая, только пальцы его нервно теребили очки. Когда Свиридов закончил, он долго молчал, глядя в одну точку.

— Да-а, Иван Евграфович… — протянул он наконец. — Дело ты задумал… серьезное. И опасное, как ты правильно сказал. Очень опасное.

— Понятное дело, Николай! Так времена-то какие стоят? Но другого выхода-то нет! Этот бронепоезд, пока на станции стоит — красные в город не войдут, так и будут обстреливать из-за Днепра. А ежели, к примеру, мы его под откос пустим, поможем, значит, нашим… то есть, красным… быстрее победить — так и скорее тихо станет!

Николай Валерьянович тяжело покачал головой.

— Красным… белым… — он устало махнул рукой. — Все они хороши. Одни грабят, другие расстреливают. Порядка ни при тех, ни при других нет. Вон, казаки эти… — лицо его исказилось от неприятного воспоминания, — когда город взяли, так и к нам в дом вломились. Патефон забрали, новый почти, и машинку швейную… Сказали — для нужд армии. Какие уж там нужды… Просто грабеж. И управы на них никакой.

Я видел, что обида на белых в нем сильна. Это давало нам некоторую надежду.

— Вот видите, — подхватил я. — Они же не остановятся. Сегодня патефон, завтра — последнее отберут. А если мы этот бронепоезд… того… то им это будет хороший урок. И, может, они поскорее отсюда уберутся.

— Уберутся одни — придут другие, — вздохнул он. — Война эта, кажется, никогда не кончится. А что ты от меня хочешь, Иван? Я человек маленький, от политики далекий. Чем я могу помочь в таком деле?

— Вы же на телефонной станции работаете, Николай Валерьянович! — сказал я прямо. — Вы знаете все линии, все коммутаторы. Нам нужно… позвонить в штаб белых. От имени кого-то из ихнего начальства. И передать приказ — срочно отправить «Дроздовец» в Екатеринослав. Будто бы там прорыв, и он нужен для обороны. Вы смогли бы… устроить такой звонок? Или хотя бы подсказать, по какой линии это лучше сделать, чтобы не вызвало подозрений?

Отец Лиды замолчал, нервно потирая переносицу. Я видел, как в нем борются страх и желание отомстить за обиду, помочь общему делу.

— Это… это очень опасно, Леонид, — сказал он наконец. — Если узнают… меня же… к стенке поставят. А у меня дети, жена… Нет, я не могу так рисковать семьей.

— Я понимаю, — сочувственно произнёс я. — Но… подумайте. Если все получится, это будет большая помощь. И никто не узнает, кто звонил. Мы все сделаем так, чтобы на вас тень не упала.

— А если не получится? Если они что-то заподозрят? Начнут проверять…

— Не должны, — я постарался говорить как можно увереннее. — Сейчас у них паника, суматоха. Красные наступают. Они любому приказу поверят, если он будет звучать достаточно убедительно. А мы… мы все подготовим. Нужно только… чтобы кто-то знающий соединил с нужным номером. Показал, к какому проводу присоединиться. И больше нам ничего не надо!

Он снова замолчал. Я видел, как тяжело ему дается это решение. Он был человеком мирным, привыкшим к своей тихой, размеренной жизни, и ввязываться в такие опасные игры ему было не по нутру.

И тут Свиридов нарушил молчание.

— Ты меня прости, Николай, — произнёс он, доставая из-за пазухи наган, — но только выбора у тебя нет.

Он кивнул Петру, молча стоявшему в дверях. Тот обернулся и сделал какой-то знак другим подпольщикам.

— Что вы делаете? Боже! — раздался возмущенный голос матери Лиды. Через несколько секунд ее с двумя детьми втолкнули в комнату. Лида в ужасе косилась на Остапенко, наставившего на его мать ствол тяжелого «люгера».

Отец Лиды понял все правильно.

— Хорошо, — сказал он наконец, и голос его был глухим, но твердым. — Я помогу вам. Рассказывай, что и как нужно сделать. Но учтите, гарантировать успех я не могу. Если что-то пойдет не так… я умываю руки. Я ничего не знаю, ничего не видел.

Свиридов кивнул.

— Ты только покажи нам, что и как, а уж мы сами все сделаем. В крайнем случае, скажешь, что был под дулом пистолета. Тем более, так оно и есть!

Мы еще некоторое время обсуждали детали: по какой линии лучше звонить, в какое время, кто будет говорить, что делать, если возникнут подозрения. Как опытный техник, он даже дал нам несколько дельных советов. Чувствовалось, что он, раз приняв решение, уже не колебался, а старался сделать все возможное для успеха нашего рискованного предприятия. Затем он собрался, накинул темную, неприметную одежду, взял небольшой фанерный чемоданчик, где лежали его инструменты. Лицо его было бледным, но решительным.

— Все готовы? — свистящим шепотом спросил он.

— Готовы, — ответил Свиридов. — Веди!

Два подпольщика остались в доме с Еленой Петровной и детьми, а мы со Свиридовым, Петром Остапенко и Николаем Валериановичем двинулись к телефонной станции. Она располагалась в небольшом одноэтажном здании недалеко от Управы, совершенно без охраны. Николай Валерьянович провел нас через задний двор, и мы без труда проникли внутрь, в помещение коммутатора.

Здесь, в полумраке, нарушаемом лишь тусклым светом керосиновой лампы, стоявшей на столе дежурного телефониста, царила особая атмосфера — гул проводов, тиканье часов, запах сургуча и канифоли. Стена была увешана сложным переплетением проводов, разъемов и переключателей. Для меня это был темный лес, но Николай Валерьянович ориентировался здесь как у себя дома.

— Вот, — сказал он, указывая на один из коммутаторов. — Это линия на штаб деникинцев, здесь, в Каменском. А вот эта, — он показал на другой, — идет на Екатеринослав, на узел связи тамошнего гарнизона. Но нам туда напрямую звонить нельзя, сразу подозрение вызовет. Мы сделаем хитрее.

Он быстро и ловко принялся орудовать своими инструментами, что-то переключая, соединяя провода, втыкая штекеры. Я с восхищением наблюдал за его работой. Вот что значит настоящий специалист!

— Готово, — сказал он наконец, вытирая пот со лба. — Я соединил вас напрямую со штабным коммутатором здесь, в Каменском. Но так, чтобы вызов выглядел как входящий из Екатеринослава, от «командующего оборонительным районом».

Свиридов сел за аппарат, откашлялся, покрутил ручку индуктора и взял трубку. На том конце провода приняли сигнал

— Алло! Штаб? — рявкнул он в трубку властным, не терпящим возражений голосом. — Говорит полковник Коновалов, начальник штаба командующего оборонительным районом Екатеринослава! Срочно к аппарату дежурного офицера! Да поживее, у меня нет времени!

На том конце провода, видимо, засуетились. Через минуту Свиридов уже разговаривал с каким-то заспанным поручиком.

— Поручик, благоволите записать распоряжение начальника оборонительного района! — отчеканил Свиридов, стараясь придать голосу максимальную официальность и строгость. — В связи с прорывом красных банд на Синельниковском направлении и угрозой захвата узловой станции, приказываю: бронепоезду «Дроздовец» немедленно, в течение часа, выступить из Каменского и следовать в район Синельниково для поддержки наших частей и отражения атаки противника! Повторяю — немедленно! Промедление смерти подобно! Все ясно? Повторите!

Поручик на том конце провода, судя по всему, был ошарашен таким напором и категоричностью. Он что-то лепетал, пытался задавать вопросы, но Свиридов пресекал все его попытки.

— Никаких вопросов, поручик! Выполнять! И доложить мне по прибытии! Конец связи!

И Свиридов с силой бросил трубку на рычаг. Лицо его, красное как после бани, покрылось испариной.

— Ну, кажись, клюнули, — произнёс он, вытирая пот со лба. — Голос у меня, конечно, не полковника Коновалова, но в такой суматохе, да еще и ночью, они разбираться не будут. Испугаются и выполнят! А теперь — главное, чтобы они не успели перезвонить в Екатеринослав для подтверждения приказа. А они могут. У них есть прямая линия.

— И что делать? — спросил я.

— Прервать связь, конечно! Николай, как это сделать?

— Так вот же, — Николай Валерианович, взяв со стола большие монтерские кусачки, подошел к распределительному щиту. — Вот этот провод, — он показал на толстый кабель в свинцовой оплетке, — это и есть их прямая линия на Екатеринослав. Если его… того — то никакой связи у них не будет. По крайней мере, несколько часов, пока не починят. А нам этого времени хватит.

Он посмотрел на Свиридова, потом на меня. В глазах его была решимость.

— Резать? — спросил он коротко.

— Режь ко всем чертям! — откликнулся Свиридов

Николай Валерианович примерился и одним движением перекусил толстый кабель. Раздался легкий щелчок, и несколько лампочек на коммутаторе погасли.

— Все, — сказал он с каким-то мрачным удовлетворением. — Теперь они отрезаны. По крайней мере, на время. Если пожелаете снять провода со столба — то нужный провод третий слева от столба, висит на втором от земли ряду!

Мы быстро покинули телефонную станцию тем же путем, каким и пришли — через задний двор. Николай Валерианович запер за собой все двери, чтобы не вызывать подозрений.

Теперь все зависело от нас. Мы втроем — я, Свиридов и Остапенко — под покровом ночи снова отправились к той самой насыпи, где лежал наш замаскированный снегом заряд. Снег за эти дни почти растаял, обнажив черный провод, но мы быстро присыпали его землей и сухой травой. Наша «адская машинка» — телефонный аппарат и лейденская банка — была наготове. Для надежного прерывания связи мы попросту завалили один из телеграфных столбов. Теперь, даже если белые попытались бы воспользоваться резервными линиями связи, у них бы ничего не вышло.

Ожидание было мучительным. Мы сидели в нашем укрытии в леске, не разводя огня, всматриваясь в подступавшую темноту и прислушиваясь к каждому шороху. Ночь тянулась бесконечно. Холод пробирал до костей. Нервы были натянуты до предела. Я то и дело проверял провода, контакты. Руки дрожали. А что, если не сработает? Если искра будет слабой? Если поезд пройдет мимо?

Наконец, далеко на востоке, со стороны станции, послышался знакомый гудок, а потом — тяжелый, мерный стук колес, приближающийся, нарастающий. Он! Идет!

Сердце заколотилось так, что готово было выскочить из груди. Остапенко схватил ручку телефонного аппарата, пальцы свело от напряжения. Свиридов замер рядом, его лицо в вечернем полумраке казались высеченными из камня.

Вот он показался из-за поворота — темный, массивный силуэт бронепоезда, тяжело ползущий по рельсам, из трубы паровоза вырывались клубы дыма и искр. Он приближался к заминированному участку. Сейчас… сейчас…

— Давай! — хрипло крикнул Свиридов.

Пётр изо всех сил крутанул ручку индуктора. Раз, другой, третий!

И в этот момент земля содрогнулась от страшного, оглушительного взрыва! Яркая, ослепительная вспышка озарила ночное небо, вырвав из темноты летящие в воздух комья земли, искореженные рельсы, куски шпал. Грохот был такой, что заложило уши. А потом — скрежет рвущегося металла, пронзительный визг тормозов, леденящие душу крики…

Бронепоезд, его передняя часть — паровоз и первая бронеплатформа — на полном ходу сошли с рельс. Паровоз, подброшенный взрывом, завалился набок и с грохотом покатился вниз по высокой насыпи, увлекая за собой искореженную платформу. Оставшиеся вагоны, сорванные с креплений, нагромоздились друг на друга, превратившись в груду железа. Из разбитого котла паровоза с ревом вырывался пар, смешиваясь с черным дымом и языками пламени, охватившего обломки.

Мы смотрели на это огненное, дымящееся чудовище, не в силах вымолвить ни слова. Получилось! Мы это сделали! Бронепоезд «Дроздовец» был уничтожен!

Картина была страшной и одновременно — завораживающе-красивой! Огонь плясал на обломках, освещая окрестности тревожным, багровым светом. До нас доносились крики раненых и редкие выстрелы — видимо, кто-то из уцелевших, не разобравшись, палил куда глаза глядят.

— Уходим! Быстро! — вывел нас из оцепенения голос Свиридова. — Сейчас сюда вся ихняя рать сбежится!

Мы бросились бежать прочь от этого места, прочь от огня и криков, углубляясь в спасительную темноту ночного леса. Я бежал, не чуя под собой ног, а в ушах все еще стоял грохот взрыва и перед глазами — картина летящего под откос бронепоезда.

На следующий день Каменское взяли большевики, на много десятилетий вперед установив здесь свою власть. Война для нашего города, когда он переходил из рук в руки, закончилась. Но для меня путь к вершине только начинался. Ведь мое деятельное участие в жизни подполья не осталось незамеченным…

Читайте вторую книгу серии: https://author.today/reader/454771

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Ленька-гимназист

Content

Лёнька-гимназист

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Nota bene