Ленька-активист

Глава 1

Вас вызывают в Москву!

Сколь многое значат эти слова для рядового советского функционера! Стоит хотя бы мысленно их произнести, и в голове тотчас же возникает целая феерия надежд и планов! Перевод в Наркомат…или, чем чорт не шутит, в аппарат ЦК! Москва, столица мировой революции, центр, откуда расходились все нити, манила не только карьерными перспективами, но и чисто бытовыми, материальными благами, о которых в провинции можно было только мечтать.

Столица, близость и внимание начальства, электрическое освещение, хорошая квартира в приличном доме, по соседству с чинами из обкома. Не угол в забитой битком коммуналке, где за стенкой храпит сосед, а за другой — плачет ребенок, и вечная очередь в единственный на всем этаже санузел. Нет, в Москве, если уж ты угодил на работу в центральный аппарат, обязательно получишь отдельную комнату. А может, если повезет, и целую квартиру! Пусть небольшая, неоднократно «уплотненная», но своя! И непременно — с отдельной ванной, где можно будет не спеша понежиться в горячей воде, а не обливаться из ковшика в общей бане раз в неделю. Представлялось, как я буду создавать новое жилище: стол, покрытый зеленым сукном, книжные полки до потолка, удобное кресло, в котором можно будет по вечерам читать или готовиться к выступлениям. Патефон с пластинками Шаляпина или Вертинского! Закрытые раздачи для сотрудников ЦК, Наркоматов, где можно «достать» то, о чем простые смертные и мечтать не смеют! Столичные театры — Большой! Художественный! Мейерхольд, Таиров! Балет! «Красные маки» — самый писк этого сезона! А может быть… Нет, это, конечно, чересчур смело, но может быть, вдруг все-таки случится так, что тебе предоставят в личное пользование настоящий автомобиль? Мечты, мечты…

Однако я, держащий сейчас в руках бумагу с заветными строками, испытывал совсем другие чувства.

* * *

Вот она, телеграмма. Казенная, тонкая, почти папиросная бумага, и слова на ней — сухие, как прошлогодние листья, но от них веяло ледяным сквозняком. «СРОЧНО ВЫЕЗЖАЙТЕ МОСКВУ РАСПОРЯЖЕНИЕ ЦК ВКП (Б) ТЧК ЯВИТЬСЯ ТОВАРИЩУ ЕНУКИДЗЕ ТЧК».

Вот так вот. Телеграмма не просто из Москвы — из ЦК партии. От самого Енукидзе, Авеля Сафроновича, не много ни мало — секретаря ЦИК СССР. Человека из «ближайшего окружения». Сердце мое, молодое, давно привыкшее к авралам, сделало неприятный кульбит. Интуиция буквально вопила: вызывают не для похвалы. Мое недавнее письмо в ЦК, подписанное несколькими комсомольскими вождями из Харькова, о «перегибах на местах в вопросе украинизации», где я, зная о недовольстве части русскоязычного населения, осмелился высказать высшему руководству некоторые рекомендации о методах ее проведения, вероятно, оно нашло-таки адресатов. И они теперь очень, очень недовольны мною. Я знал, что вмешиваюсь в большую политику. В частности, товарищ Сталин сейчас, в своем противостоянии с Зиновьевым и Каменевым, наоборот, поддерживал украинизацию, стремясь ослабить влияние «ленинградской» и «московской» оппозиции. И мое письмо, по сути, пошло вразрез с его нынешней тактической схемой. Это были уже не просто «игры разума», это была игра с огнем. Большая, опасная игра.

Поездка в поезде тянулась мучительно долго. Мне достался вагон с жесткими лавками, насквозь пропахший махоркой и креазотом, битком набитый разного рода советскими пассажирами — красноармейцами, служащими, прочей небогатой публикой. Сквозь пыльное, дребезжащее стекло мелькали унылые осенние пейзажи. Я прислушивался к стуку колес на рельсовых стыках, что будто бы монотонно отсчитывал последние мгновения моей спокойной жизни, и думал. Эта поездка определяла всю мою дальнейшую судьбу. Пан или пропал. Все зависит теперь от меня. Ах, если бы я мог убедить руководство, что мои действия продиктованы не фрондерством, а заботой о деле! Хотя — кого я обманываю? Отправляя то письмо, я шел ва-банк.

Москва встретила меня суетой, гудками автомобилей и какой-то деловитой, вечно спешащей озабоченностью на лицах прохожих. Кремль. Древние, краснокирпичные стены, башни, еще увенчанные старорежимными орлами, золотые маковки соборов. Затем — комендатура, долгая, придирчивая проверка документов. Молодой сотрудник спецохраны Кремля с холодными глазами долго вертел в руках мой комсомольский билет и трудовую книжку. Наконец, формальности были закончены, и меня направили в здание ЦК. Высокие, гулкие коридоры со сводчатыми потолками, тускло освещенные красными лампочками в пыльных плафонах. Кругом непривычный запах — смесь старой бумаги, сургуча и ароматного табака «Герцеговина Флор».

В конце коридора, молчаливый сотрудник в штатском, миновав кабинет Енукидзе, привел меня в небольшую, даже, можно сказать, скромную комнату. Стены до уровня груди покрыты темными деревянными панелями, выше — покрыты самой обычной побелкой, на полу — старый, довольно зашарканный паркет. Простой письменный стол из светлого дерева, заваленный бумагой, за которым сидел секретарь — молодой человек с бледным, усталым, но очень сосредоточенным лицом, в круглых роговых очках с толстыми стеклами. На столе — черный бакелитовый телефонный аппарат с блестящим никелированным диском и массивным рычагом. Несколько жестких стульев вдоль стены, обитых темным, потрескавшимся от времени дерматином. На стене — большой портрет Ленина в знакомой позе, указывающего путь, и еще один, поменьше, Дзержинского в профиль, с его пронзительным, не терпящим возражений взглядом. Тишина, почти давящая, нарушаемая лишь скрипом пера секретаря да монотонным тиканьем больших круглых настенных часов с оправой из цифр. Я присел на краешек одного из стульев, положив на колени свою тощую ручку. В приёмной, кроме меня, — ни души. Это было странно и еще больше усиливало тревогу.

— Это — Брежнев! — произнес сопровождавший меня чекист и затворил дверь.

Секретарь, не поднимая головы, негромко произнес:

— Товарищ Брежнев? Проходите. Иосиф Виссарионович вас примет.

Сердце мое замерло, ноги вдруг стали ватными. Сталин? Так меня вызвал сам Сталин? Ну ё-моё… Точно, не обойдётся без выволочки, а то и чего похуже!

И не успел я еще привыкнуть к этой мысли, как неожиданно открылась боковая дверь, и я услышал голос Сталина:

— Здравствуйте, товарищ Брэжнев! Заходите ко мне!

Я только и успел сказать:

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

Повинуясь приглашающему жесту Иосифа Виссарионовича, я прошел в его кабинет. Помещение было большим, но не несло ни малейших следов роскоши. Скорее тут царила деловая, рабочая обстановка. Высокие потолки с лепниной, оставшейся, видимо, еще с царских времен, два больших окна, выходящих на Ивановскую площадь, длинный стол для заседаний, покрытый зеленым сукном, с рядом простых деревянных стульев. Вдоль стены — высокие, до самого потолка, книжные шкафы из темного дерева, забитые книгами вперемешку с бесчисленными папками и скоросшивателями. На стенах — несколько больших карт: карта СССР, карта Европы, усыпанные пометками и флажками. И, чуть в стороне, рабочий стол — массивный, из темного дуба, тоже заваленный бумагами, книгами, стопками папок. На столе — несколько телефонов, пресс-папье из зеленого камня, письменный прибор, небольшая настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром, и… папка. «Личное дело. Брежнев Леонид Ильич. Член КСМ с 1923 г.».

Сталин встретил меня стоя. Он был в сапогах и френче и, пожалуй, только этим и был похож на того, каким его изображали. Ростом он был сильно ниже меня и, к тому же, довольно сутуловат, а вовсе не высок и строен, каким его изображали на уже красовавшихся повсюду портретах. Мало помогало ему и то, что, как я заметил, каблуки его сапог были непомерно высоки. Лицо его было не гладкое, как он выглядел на портретах и даже на фотографиях, а грубо рябое, все изрытое большими оспинами. Глаза вовсе не большие, а скорее маленькие, желтоватые, как у степного волка, внимательные, прятавшиеся в узкие щелочки. Волосы и усы неестественно черного цвета блестели и, хотя ему тогда не было и пятидесяти, он явно их красил.

Впрочем, с тех пор как я видел его, он не особенно изменился.

Пожав мне руку, Сталин предложил:

— Садитесь и курите. На меня не смотрите, я сидеть не люблю.

Тут же он достал из кармана френча коробку папирос «Герцеговина Флор», вынул из нее две штуки, отломил от картонных мундштуков табак и, высыпав его в трубку, закурил.

— Что же не закуриваете? — спросил он меня, прохаживаясь по комнате.

— Я не курю, товарищ Сталин! — сиплым от волнения голосом выдавил я из себя.

Продолжая свои манипуляции с трубкой, Сталин чиркнул спичкой, раскурил ее и, выпустив несколько густых сизых клубов дыма, продолжил:

— Ну, раз не курите, тогда рассказывайте по порядку.

Он остановился напротив меня, резко посмотрел в упор тяжелым, властным взглядом.

— Рассказывайте, как ви, Леонид Ильич, — его негромкий голос вдруг стал ледяным, — взялись поучать ЦК, как партии большевиков, в которой вы еще даже нэ состоите, следует проводить национальную политику? Письма пишэте… о «перегибах». Скажыте, кто вам давал такое право? Ви что, считаете себя умнее Центрального Комитета? Или, может, — его голос стал еще тише, но от этого еще более зловещим, — ви с теми, кто занял антипартийную линию, решили проявить солидарность? С товарищами Троцким, с Зиновьевым и Каменевым? Думаете, мы не видим, кто у вас там мутит воду?

Я судорожно сглотнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Взгляд Сталина был подобен рентгену, казалось, он видел меня насквозь, все мои страхи, все мои расчеты. Но отступать было поздно. Нужно было выкручиваться, сделав все так, чтобы он поверил. Или, в крайнем случае, счел меня полезным!

— Товарищ Сталин, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно, хотя внутри все дрожало от напряжения. — Никаких мыслей проводить антипартийную линию у меня не было и быть не могло! Я — комсомолец, воспитанный на победах нашей партии, и предан ей всем сердцем. А письмо это было продиктовано исключительно заботой о деле, о том, чтобы избежать ошибок, которые могли бы навредить нашей работе на местах…

— Ошибок? — перебил Сталин, и в его голосе прозвучала ледяная ирония. — Значит, ЦК партии, по-вашему, совершает ошибки, а ви, молодой комсомолец из Харькова, их исправляете? Смело, таварищ Брэжнев, очень смело. Может, вам сразу в Политбюро, а нас, стариков, всех гнать отсюда?

Он усмехнулся, но от этого мне стало еще хуже. Я все подробно расписал в том письме. Но, судя по всему, объяснения не помогают! Нужно показать свою преданность, готовность исправиться. И, возможно, вернуть в голову вождя мысль о том, что я все же могу быть полезен!

— А вэдь я вас помню, Леонид! — будто бы издали донесся до меня голос Сталина. — Ви тогда говорили со мною на перроне в Синэльниково, а затэм писали письма. В то время совсем мальчишкой были. Шустрый такой, глаза горэли. Сильно изменились с тех пор. Возмужалы!

Мысли вихрем пронеслись в голове, унося меня на семь лет назад, в мой родной город, только что освобожденный от деникинцев.

* * *

…Победа пришла внезапно, как это часто бывало в ту суматошную пору. Еще вчера на улицах нашего Каменского маршировали самоуверенные офицеры-дроздовцы в своих щегольских мундирах, проносились ингушские всадники генерала Слащева в черкесках и косматых папахах, а сегодня утром город проснулся от грохота артиллерийской канонады и треска пулеметных очередей. Красные части 14-й армии Южного фронта после нашего скромного, но, как оказалось, весьма полезного «подарка» в виде крушения бронепоезда «Дроздовец», перешли в решительное наступление. Белые, лишившиеся своей бронированной крепости на колесах, не смогли удержаться на позиции и спешно бежали, оставив город. Вскоре пал и Екатеринослав.

Уже к полудню все было кончено. По улицам городка, громыхая колесами орудий и тачанок, в Каменское зашли усталые, заснеженные красноармейцы в своих потертых, разномастных шинелях и буденовках со звездами. Лица у них были обветренные, суровые, но в глазах светилась радость победителей. Прошел целый отряд красных китайцев, проехали конные эскадроны, на станции пыхтел паром бронепоезд «Советская Россия». Жители, поначалу опасливо выглядывавшие из-за закрытых ставен, постепенно выходили на улицы. Кто-то встречал красных с радостью, нес хлеб, кто-то — сдержанно, выжидательно. Город, измученный сменой власти, погромами, голодом и страхом, замер в ожидании.

На следующий день на самой просторной площади Каменского, той самой, где полгода назад проходил деникинский парад, был назначен митинг. Командующий армией, командарм Уборевич, решил, судя по всему, не только вдохновить народ, но и перейти к новой, твердой власти.

Площадь была заполнена народом. Рабочие с Днепровского завода, в тулупах и полушубках, женщины в душегрейках и пестрых платках, старики и, конечно, мы, мальчишки, — Гнатка Новиков, Костик Грушевой, я, — протолкавшиеся поближе к наскоро сколоченной из досок трибуне. На ней уже восседали военные в кожаных куртках, с маузерами в деревянных кобурах и красными звездами, и среди них — несколько местных жителей, видимо — новый актив Каменского ревкома.

Митинг открыл член Реввоенсовета 14-й армии Семен Иванович Аралов. Высокий, худощавый, с энергичным, немного нервным лицом и глазами, пронзительно блестевшими из-под густых бровей. Он говорил громко, страстно, выбрасывая вперед руку, как будто рубя воздух. Голос его, усиленный жестяным рупором, гремел над площадью.

— Товарищи рабочие и крестьяне города Каменского! — начал он, и толпа на мгновение затихла, внимая каждому слову. — Великая Красная Армия, несокрушимая и легендарная, оплот рабочего класса и надежда всех эксплуатируемых, принесла вам освобождение от ига белогвардейских наймитов, иностранных интервентов, помещиков и капиталистов, от всех тех, кто паразитирует на теле нашей Родины, кто пьет вашу кровь и пот! Победа наша неотвратима, как восход солнца! Пламя мировой революции, зажженное в России, уже вскоре воссияет на весь мир! Скоро, очень скоро, трудящиеся всех стран сбросят оковы рабства и построят светлое царство труда!

Он долго говорил о мощи Красной Армии, о ее героических полководцах, о неизбежности победы над мировым империализмом. Слова были знакомы, я их уже слышал и от красных, и от петлюровцев, и даже от махновцев — каждый обещал свое «светлое будущее». Но в голосе представителя Реввоенсовета звучала такая непоколебимая уверенность, такая фанатичная вера в своих словах, что ему нельзя было не верить.

— Отныне и навсегда в Каменском установлена твердая революционная власть! — продолжил Аралов. — Власть Советов рабочих и крестьянских депутатов! Никакого снисхождения врагам революции! Никакой пощады контрреволюционной гидре!

Он представил нового коменданта города — сурового, молчаливого человека с обветренным лицом и шрамом через всю щеку. Объявил о восстановлении Ревкома, зачитал имена его сотрудников — в основном незнакомых, пришлых, но были и несколько местных, из рабочих активистов. Затем он достал из планшета длинный список и начал зачитывать фамилии тех, кто снимался с должностей, подлежал аресту за «пособничество врагу» и «контрреволюционную деятельность». Список был длинным, и начинался он с имен управляющих Днепровским заводом. Я видел, как бледнели лица людей в толпе, как они старались незаметно уйти. Новая власть пришла всерьез и надолго, и она определенно не собиралась шутить.

После этой суровой, почти зловещей части Семен Иванович закончил выступление. Теперь вперед вышел молодой высокий военный в очках, с резким, немного неприятным лицом.

— Теперь перед вами выступит командарм 14-й армии, товарищ Уборевич! — произнёс Аралов, покидая трибуну.

Я был потрясен. Так вот он какой, красный командарм Уборевич! Возглавляет армию в десятки тысяч штыков, а самому, на вид, лет двадцать — двадцать пять!

Тем временем командарм начал говорить. Видно было, что публичные выступления — не его стезя: произнося речь перед таким множеством людей, он явно чувствовал себя скованно и неловко. Сначала речь шла, как всегда, о победе Мировой революции и прочие общие фразы; но затем командарм перешел к другой части своего выступления и в его голосе появились почти искренние сердечные нотки.

— Революция, товарищи, не только карает врагов, она и щедро награждает своих героев — тех, кто, не щадя своей жизни, боролся за ее победу!

Тут он начал зачитывать другой список — список отличившихся. Сначала шли фамилии командиров и бойцов его армии, тех, кто первыми ворвался в город, кто проявил мужество и отвагу в боях. Затем — имена нескольких местных партизан, помогавших красным. И вдруг, совершенно неожиданно для меня, я услышал:

— … а также юных героев города Каменского, наших верных помощников, которые, несмотря на свой молодой возраст, впитали истинный революционный дух и внесли свой вклад в разгром врага! Да, такие есть среди вас. Это, — тут Уборевич скосил глаза в бумажку, — Брежнев Леонид! Новиков Игнатий! Грушевой Константин!

У меня перехватило дыхание. Сердце заколотилось так, что, казалось, выскочит из груди. Нас? Награждать? Вот это да!

Вдруг на плечо мне легла тяжелая рука. Оглянувшись, я увидел улыбающегося Свиридова — того самого, с которым мы готовили диверсию против «Дроздовца».

— Иван Евграфович! — обрадовался я. — Так ты про нас уже доложил «куда следует»?

— Пойдёмте, ребята! Представлю вас командарму! — усмехаясь в пушистые усы, Свиридов повел нас сквозь толпу к президиуму.

— Вот они, эти хлопцы! — произнес он, подходя к Семену Аралову.

— Очень кстати! Подойдите сюда, товарищи! — Аралов, радостно нам улыбнувшись, крепко пожал каждому руку. Мы, смущенные, растерянные, подталкивая друг друга, поднялись на трибуну.

— Вот она, товарищи, наша молодая смена! — провозгласил он, обращаясь к площади. — Наша надежда и опора! С такими орлятами мы построим коммунизм!

Затем он повернулся ко мне.

— Товарищ Брежнев, решением Реввоенсовета армии, за проявленную смелость и находчивость в борьбе с белогвардейской армией вы награждаетесь… — он сделал паузу, и кто-то сзади подал ему небольшой, завернутый в промасленную бумагу сверток. Аралов развернул его. В его руке блеснул вороненой сталью наган, — … наградным оружием!

И протянул револьвер мне. Тяжелый, холодный. Настоящее оружие!

— Погоди, парень, я сейчас разрешение выпишу. Эй, Митрюков, дай-ка осьмушку бумаги! — добродушно проговорил Аралов, и прямо здесь же, на митинге, химическим карандашом написал:

«Герою Гражданской войны Леониду Брежневу от РВС 14-й армии выдано наградное оружие — наган 1916 г. в. Член РВС Аралов. 02.01. 1920 г.».

Я стоял, как во сне, держа в руках эту символическую власть и признание, и не верил своим глазам. Наган! Настоящий, боевой! Это было больше, чем просто награда. Это — пропуск в другую жизнь.

Толпа взорвалась аплодисментами и одобрительными криками. Гнатке и Костику тоже вручили подарки — Гнатке, отрез хорошего сукна, а Костику — новые сапоги, о которых он давно мечтал. Мы стояли на трибуне, оглушенные, счастливые, и чувствовали себя настоящими героями…

Домой я летел как на крыльях. Наган, завернутый в тряпицу, тащил за пазухой тулупчика, с удовольствием чувствуя его приятную тяжесть. Но отец встретил меня нерадостно. Он сидел за столом на кухне, хмурый, осунувшийся. Мать молча поставила на стол чугунок с картошкой. Я напрягся — опять сейчас начнется!

И действительно. Только начал я есть, отец, посмотрев на меня тяжелым, недобрым взглядом, процедил в начинающие седеть усы:

— Ну что, герой? Опять в политику лезешь? Мало тебе было? А если опять белые повернутся, а? Что тогда с нами со всеми будет, а? Подумал об этом? Из-за твоих этих… героических действий… всю семью под монастырем подведешь! Ладно бы ты потихоньку свои дела крутил, а то ведь — прямо на площади, пред всем народом тебя ославили! Вернется Деникин — что делать будем, а?

Я знал, что он прав по-своему. Он боялся — за нас, за семью. Он уже натерпелся от всех этих властей, которые меняли друг друга, как картинки в калейдоскопе, и оставляя после себя разруху, грабежи и смерть. Но я-то знал то, чего не ведал ни мой отец, ни кто-то еще.

— Не вернутся они, бать, — твердо ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Красные пришли навсегда.

Отец еще больше помрачнел. Он поднялся из-за стола, подошел ко мне плотную. Я видел, как желваки ходят на его скулах.

— Эх, Ленька, Ленька… — произнес он тяжело. — Выпороть бы тебя хорошенько, как в детстве, чтобы дурь-то из головы выбить! Да как же к теперь к тебе подступиться-то… — он горько усмехнулся, — ты же у нас при оружии теперь. Ты нонече — влаасть!

Он махнул рукой и ушел в сени, сворачивая самокрутку. Я понял, что между нами пролегла еще одна невидимая трещина. Он еще жил прошлым, а я уже шагнул в будущее. И это будущее несомненно связано с этой новой, жестокой, но, увы, единственно возможной властью. А наградной наган был моим первым шагом на этом пути.

Миновала зима девятнадцатого-двадцатого годов. Зима, принесшая Красной Армии громкие, решающие победы. Был окончательно разгромлен Деникин на Юге, его остатки бежали в Крым, где их возглавил барон Врангель. На Востоке пал режим Колчака, причем самого «верховного правителя» расстреляли в Иркутске. Действительно, Гражданская война близится к концу. Но весной двадцатого года грянула новая беда — война с панской Польшей. Пилсудский, мечтавший о «Польше от моря до моря», ударив по ослабленной Украине, занял Киев. Снова потянулись на запад эшелоны с красноармейцами, снова зазвучали на митингах призывы «Все на борьбу с белополяками!».

Тем не менее наша жизнь в Каменском потихоньку входила в мирное русло. Днепровский завод почти не работал — не было ни сырья, ни топлива, да и рабочие разъезжались, кто куда. Открылись школы, в том числе и моя бывшая гимназия, снова ставшая «единой трудовой школой второй ступени». Я, конечно, опять сел за парту, наверстывая упущенное. В нетопленных классах учеба шла тяжело — многие посещали школу лишь ради пустых, но горячих щей. И была еще одна тревога, которая с каждым днем становилась все сильнее. Зима в тот год выдалась на удивление малоснежной, а весна пришла ранняя, сухая и ветреная. Солнце палило не по-апрельски жарко, земля быстро высохла, потрескалась. Дождей же почти не было: так прольется несколько капель, пыль прибьет, и снова — суховей.

Мать, Наталия Денисовна, все чаще с тревогой поглядывала на небо, вздыхала.

— Ох, Леня, чует мое сердце, недоброе это лето будет, — говорила она, когда мы сидели вечером на кухне. — Снегу не было, дождей нет… Земля сухая, как порох. Все приметы — к засухе. Как бы голод опять не начался, не дай Бог!

Ее слова тяжелым камнем падали в мою душу. Я-то прекрасно помнил, что действительно, в это время произойдёт страшный голод, особенно — в Поволжье. Мы, конечно, живем не на Волге, а на Днепре, но год все равно простым быть не обещает. Отец, Илья Яковлевич, обычно не одобряющий все эти «бабьи толки», тоже хмурился, качая головой.

— Да, Наташа, права ты, — соглашался он. — Старики говорят, такая сушь к большому недороду. На заводе уже идут разговоры, что с провиантом у нас туго будет. При большевиках-то не забалуешь: что по карточкам положено, то тем и жив будь. А чего-там с карточек-то проку? Муку по карточкам и так еле-еле выдают, а что дальше будет — неизвестно!

Дед Денис, старый луганский казак, знающий толк в крестьянских приметах, тоже качал большой седой головой:

— Да уж, не к добру все это. Птица низко летает, трава не растёт, скотина худая… Плохо дело, внучек. Очень плохо. Если небо не сжалится, не пролетит дождичка, будь беде великой.

Даже мой друзья, обычные беззаботные мальчишки чувствовали эту нависшую над всеми опасность. Днепр, обычно полноводный и мощный, заметно обмелел, обнажая песчаные косы. Пыль висела над городом вертикальным столбом, забиваясь в нос и в горло, скрипела на зубах. На уроках в школе пожилой учитель географии с умным видом рассказывал нам о циклонах и антициклонах, как о причинах засухи. Но его научные объяснения мало утешали. Мы видели сухую, растрескавшуюся землю, иссохшие ручьи, чахлые всходы на огородах и понимали — природа готовит нам тяжелое испытание. В городе чаще всего можно было увидеть очередь за хлебом, за керосином, за солью. Рынок снова отменили, но люди все же торговали «из-под полы», однако цены там росли не по дням, а по часам. Начались разговоры о продразвёрстке, о том, что у крестьян будут собирать последний хлеб для нужд армии и голодающих городов.

Тревога витала в воздухе, густая, как пыль от суховея. И я, тринадцатилетний мальчишка с наградным наганом за пазухой и слабым знанием будущего в голове, чувствовал себя песчинкой в этом надвигающемся урагане. Я мог бы предвидеть беду, но как ее предотвратить? Как помочь своим близким, своему городу, своей стране? Эти вопросы не давали мне покоя ни днем, ни ночью. Я понимал, что начинается настоящая, взрослая жизнь, полная опасностей и ответственности. И от того, какие решения я буду принимать, зависит не только мое будущее, но и будущее всех тех, кто был мне дорог.

Глава 2

Заканчивалась весна, приближалось лето, а жара в Каменском была такая, будто давно уже на дворе стояла середина июля. Злое, раскаленное добела солнце палило нещадно с самого утра, как будто хотело выжечь все живое на этой многострадальной земле.

Вода сильно спала, обнажив прибрежные коряги, плавник и широкие песчаные косы, похожие на ребра умирающего великана. Вода уже была по-летнему теплая, начинавшая «цвести» от жары, и старые рыбаки, качая головами, говорили, что рыбы в этом году, вернее всего, не будет.

Огороды, уже который год выручавшие жителей Каменского, производили печальное зрелище. Картошка, посаженная еще в середине апреля, взошла чахлыми, желтоватыми ростками и тут же начала вянуть, скручивая листочки. Морковка и буряк, посеянные с такой надеждой, и вовсе не показывались из растрескавшейся, как древесная кора, земли. Капустная рассада, которую мы с Верой и Яшкой поливали из старых, дырявых леек, несмотря на все наши старания, скручивалась в трубочки и сохла на корню.

— Ох, беда, Лёня, беда будет, — снова и снова вздыхала мать, глядя на наш засыхающий огород. Ее лицо, обычно миловидное и живое, выглядело озабоченным и усталым. — Если дождей не будет прямо сейчас — сгорит урожай, и хлеб на полях, и все сгорит!

Между тем, кушать-то хотелось уже сейчас, в мае. Отец получал рабочий паек — он снова ходил на завод, где авральным порядком мастерили еще одни бронепоезд, теперь уже для польского фронта. Однако муки по его карточкам давали все меньше, да и та была серой, сыроватой, с примесью куколя и спорыньи. Овощей своих не было. Вся надежда оставалась на рыбалку, которой мы с друзьями отдавали теперь все свободное время. Увы, в такую жару рыба действительно ловилась плохо. И все же мы продолжали ее ловить: авось, да что-нибудь и клюнет. Хоть мелкая плотвичка, хоть ерш, хоть пескарь — и то подспорье.

Но главной проблемой была вода. Единственная водоразборная колонка на нашей улице вновь не работала — во время декабрьских боев водокачку окончательно доломали. Оставалось таскать воду с Днепра. Но таскать ведрами на себе по крутому спуску, под палящим солнцем — дело тяжелое и неблагодарное, особенно для матери, у которой и без того дел — пруд пруди.

Стал я думать, что делать, и вот тут-то мне в голову и пришла идея. У нас во дворе под старой, наполовину высохшей грушей, стояла большая дубовая бочка, в которой раньше дедушка Денис солил на зиму огурцы. Теперь она была не востребована и просто рассыхалась под палящим солнцем. А что бы ее не применить в дело?

— Бать, — сказал я отцу вечером, когда он, усталый, чумазый, пропахший машинным маслом и горелым металлом, вернулся с завода. — А что если эту бочку на колеса поставить? Сделать такую, ну, водовозку. Налили бы сразу много воды на Днепре, привезли — и поливай себе на здоровье. Да и не только себе!

Илья Яковлевич поначалу от меня отмахнулся, как от назойливой мухи.

— Выдумки все это, Ленька. Глупости. Делать мне больше нечего, как тебе игрушки мастерить. И так на заводе урабатываюсь, с ног валюсь!

Но я не отставил. В воображении я уже видел: скоро, как заправский водовоз, покачу я ее по улице, под завистливыми взглядами соседей. И в выходной день я вновь подступил к нему:

— Ты подумай, бать — ведь это сплошные выгоды! И огород спасем, и матери будет легче, не придется ей таскаться с тяжелым коромыслом. Ведь если будет неурожай — карточки твои могут превратиться в пустые бумажки: не найдут тебе коммунисты хлеба, да и весь сказ. А огород — он ведь завсегда свое даст: не будет хлеба, хоть на бульбе с цибулей проживем! Да и соседям можно будет привезти воду — не за так, конечно. Копейка к копейке — так на прожитьё и наскребем!

Отец, почесал в затылке густые черные волосы, уже тронутые сединой у висков. Вероятно, идея ему тоже пришлась по душе: он и сам он видел, как гибнет наш маленький огород, наша последняя надежда на не голодную зиму.

— Ладно, — решил он наконец, и в его уставших глазах мелькнул огонек интереса. — Попробуем. Металла, правда, сейчас днем с огнем не сыщешь, все на нужды фронта идет, на бронепоезда эти проклятые. Но, может быть, какие-то ножи на заводе останутся. А колеса… колеса — это задачка. Где ж их взять, колеса-то?

Задача решилась неожиданно быстро. Гнатка Новиков где-то на задворках станции, в зарослях бурьяна, раздобыл два вполне еще крепких тележных колеса — видимо, от какой-то повозки, брошенной при отступлении то ли белыми, то ли красными — кто их там теперь разберет… Факт тот, что ободья ее были железные, хоть и ржавые, спицы — дубовые, крепкие, хоть и рассохшиеся местами. Отец притащил с завода несколько досок и железных уголков — остатки от какого-то старого заказа.

Несколько вечеров мы с ним колотили раму для бочки. Пилили, строгали, подгоняли… ругались на чем свет стоит. Я старался, чем мог, быть полезен: держал, подавал, бил гвозди, пилил, крутил ручку коловорота. Наконец мы сколотили прочную, тяжелую раму, усилили ее уголками, приладили ось, выточенную знакомым токарем на заводском станке, насадили колеса, водрузили на эту раму нашу бочку, укрепив ее старыми железными обручами. Получилось нечто громоздкое, тяжелое, неуклюжее, скрипучее, но, как показала первая же проба, вполне работоспособное. Я назвал это сооружение «водовозочкой», и страшно гордился своим изобретением.

И вот, в один из таких жарких майских дней, после уроков в школе, мы с Гнаткой и Костиком Грушевым, впрягшись в «водовозочку», отправились к Днепру.

Солнце стояло еще высоко, припекало немилосердно. Пыль, поднятая нашими босыми ногами, тут же оседала на потной коже. Мы влачили нашу повозку по усыпанному легким тополиным пухом Банному спуску, мимо покосившихся, вросших в землю хат Нижней колонии. В животе урчало, как в пустой бочке.

За пазухой у меня, как всегда, лежал мой наградной наган. Я почти не расставался с ним с того самого дня, как мне его вручили на площади, полюбив носить его с собой. Тяжелый, холодный, он приятно оттягивал рубаху и дарил мне какую-то особую уверенность в себе. Разумеется, сразу после обретения такого подарка я изучил его со всех сторон. Это была «офицерская», самовзводная модель; правда, попробовав его крайне тугой спуск, я понял, что стрелять без взведенного курка для меня означает нулевой шанс на попадание, по крайней мере — в цель меньше белого носорога. Конечно, я не собирался из него палить без необходимости, да и патронов у меня было всего несколько штук, которые я берег как зеницу ока. Но само его наличие согревало душу, делало меня как бы неуязвимым. Разумеется, все окрестные мальчишки знали о нагане и смотрели на меня с лютой завистью и исключительным уважением.

Наконец мы добрались до берега Днепра, где сидели флегматичные рыбаки. Только мы наладились было набрать воды, как нас осадили:

— Гей, хлопци, катитесь отсель, и так рыба не клюеть! — проворчал мрачный верзила в засаленной, выгоревшей на солнце кепке, сидевший на «нашем» месте с тремя самодельными удочками. Не став спорить, я направил нашу колесницу дальше, к другому удобному съезду.

— Вот жлоб! — возмутился Коська. — Нет бы, свернул удочки да пересел куда-нибудь, раз и так у него тут не ловится ничего! Ему — всего лишь зад поднять, а нам теперь волочить эту арбу лишних сорок сажен!

— Эх, хоть бы пару карасиков поймать, — мечтательно протянул Гнатка, завистливым взглядом проводив рыбаков. За последний год он здорово вытянулся, и теперь, длинноногий, худой, с вечно голодными глазами и торчащими скулами, напоминал мне недокормленного волчонка. — Мамка бы уху сварила… С лучком, с бульбой…

— Карасики… — хмыкнул Коська. — Тут бы хоть пескаря какого зацепить, и то радость. Или плотвичку. Я вчера видал, как старик Макар вытащил окуня с ладонь. Говорит, самая крупная рыба, что взял в этом году! А ведь мы тут и щуку ловили, и сомов…

Наконец, подойдя к берегу, где Днепр сделал небольшой изгиб, образуя тихую заводь, пыхтя и чертыхаясь, набрали воды, и, впрягшись, поперли бочку обратно, как вдруг услышали впереди какой-то шум: отчаянный плач, грубую мужскую ругань, топот ног.

Мгновение, другое, — и нам навстречу выскочил мальчишка лет десяти. Босой, в рваной, выцветшей рубашке, держащейся на одном плече, и таких же штанах, перевязанных вместо пояса бечевкой. Он бежал, не разбирая дороги, с ужасом в широко открытых глазах. А за ним, тяжело дыша и изрыгая проклятия, гнался тот самый бугай, что рыбачил на берегу.

— Стий, зараза! Стий, покажу, бо вбью, гаденя! Догоню — вси кости переломаю! — ревел мужик. Мальчишка, увидев нас, метнулся в сторону, к воде, но рыбак настиг его у самого уреза воды, схватил за шиворот и с силой начал трясти.

— Ах ти ж, падлюка мала! Украсти надумал, так⁈ Попавшись, злодюга! — и он от души врезал пацану ногою по ребрам, да так, что тот отлетел в сторону на пару шагов.

— Эй ты, дядька! Не трогай! Что ты делаешь⁈ — закричал я, подбегая и инстинктивно хватаясь за рукоять нагана под рубахой.

Мужик обернулся. Его маленькие, глубоко посаженные глазки горели яростью.

— А вам каке дело, шмаркачи? Не лезьте, куда не проситься, бо й вам перепаде! Он у меня рыба вкрале! Останню!

Он снова замахнулся ногой на мальчишку, который сжался в комок на земле, закрыл голову худыми, грязными руками и тоненько, жалобно всхлипывая, как щенок.

Тут уж мы не выдержали. Гнатка и Костик, как по команде, навалились на мужика с боков, пытаясь оттащить его от мальчишки.

— Та що ж вы делайте, бісові дети! — рычал он, отбиваясь локтями. — Пустить, покажи! Я его зараз навчу, як чужой брат!

Он был сильным, как бык, и легко раскидал бы нас поодиночке, но втроем мы кое-как его держали.

— А мы милицию позовем! — пригрозил Костик, самый голосистый из нас, хотя никакой милиции поблизости, конечно, не было. — За избиение малолетних знаешь, что будет? В каталажку загремишь!

Упоминание милиции, судя по всему, немного подействовало. Мужик перестал так яростно вырываться, но злоба в его глазах не поубавилась.

— Что это за милиция? — прохрипел он, тяжело дыша и отдуваясь. — Та вы знаете, сколько я ту рыбу ловит? Вин у меня остался заслуженным! Я целий ранок сидев, як дурень, одну нещасну рыбину спиймав, дитям додому нести, а это стерво… — Он злобно плюнул в сторону мальчишки. — Из ведра витяг, падлюка, пока я снасти сбирав!

Он вырвал руку одну и снова замахнулся на мальчишку.

Тут я не выдержал, и выхватил наградной наган. Вороненая сталь холодно блеснула на солнце. Красноречиво щелкнул взведенный курок.

— А ну, отставить!

Голос мой прозвучал неожиданно твердо и громко, даже для меня самого.

— Еще раз тронешь его — стрелять буду! Понял?

Мужик замер. Его глаза расширились, уставившись на револьвер в моей руке. Злоба на его лице сменилась сначала удивлением, а потом испугом. Он, видимо, не ожидал такого поворота. Одно дело — связываться с босоногими пацанами, и совсем другое — когда на тебя наставлено боевое оружие. Пусть даже в руках подростка.

— Ти… ти що, малий, здурив? — проблеял он, отступая на шаг. — Зброю на людей направляти? Та я…

— Я не шучу, — отрезал я, стараясь, чтобы рука с наганом не дрожала. — Отойди от него. И скажи толком, что случилось.

Мужик еще раз покосился на наган, потом на мальчишку, который все еще лежал на земле, но уже закончил плакать и с любопытством и страхом смотрел на меня.

— Та рыбу вин у меня вкрав, — уже не так уверенно пробурчал он.

Действительно, из-под рваной рубашки пацана торчал хвост небольшой, размером с ладонь, серебристой рыбешки — плотвички или уклейки. Жалкая добыча!

— Вот, бачите? — Мужик ткнул пальцем в рыбешку. — Моя! Я изловив! В тюрму б його, паразита!

Он протянул руку, выдернул рыбешку из-за пазухи мальчишки, брезгливо отряхнул ее от пыли и сунул себе в глубокий карман телогрейки.

— Ну, тепер все, — пробурчал он, все еще тяжело дыша и искоса поглядывая на мой наган. — Щоб я тебе тут больше не бачив, поганцю! Бо следующего раза не подивлюсь, чо малий, и николи тобе не допоможет.

Он еще раз злобно зыркнул на нас, сплюнул на землю и, натянув до самых ушей кепку, торопливо зашагал прочь, к своим удочкам, видимо, решив не искушать судьбу.

Мы остались с мальчишкой. Тот медленно поднялся на ноги, отряхивая от себя пыль. Он все еще дрожал, но уже не плакал.

— Ну, чего дрожишь? Живой ведь, — сказал я, опустив наган и пряча его обратно за пазуху, чувствуя, как медленно уходит нахлынувший в кровь адреналин. Руки еще немного тряслись от пережитого напряжения. — Как тебя зовут?

Мальчишка поднял на меня заплаканные, дрожащие, но уже с искоркой любопытства глаза. Худенький, грязный, одни кости да кожа, ребра торчат из-под рубашки, как стиральная доска. На него было больно смотреть. Голод…

— Митька… — прошептал он чуть слышно.

— Ну вот что, Митька, — сказал я, стараясь говорить, как можно мягче, хотя внутри все еще кипело от гнева. — Рыбу воровать — это ты брось. Пропадешь не за понюх табаку! Но и бить за это так нельзя. Пойдем с нами. Может, и тебе чего перепадет на удочку. Авось, на всех хватит. Голодный, небось?

Митька поднял на нас заплаканные, красные, опухшие глаза, в которых еще плескался недавний ужас. Губы его дрожали.

— Он… он бы меня убил… — прошептал он, снова всхлипывая и судорожно икая. — Я… я не хотел! Я просто дюже голодный!

— Знаем, знаем, — произнес Гнатка, мрачно глядя на свои босые, запыленные ноги. — Сами такие. Не ты один. Ну, пойдем, что ли? До хаты тебя отвести? Ты где живешь-то, герой?

При слове «хата» Митька вдруг зарыдал, да так горько и безнадежно, что нам стало не по себе.

— Нет у меня дома… — сквозь слезы, с трудом выговаривая слова, проговорил он. — Никого у меня нет… Совсем один…

Мы переглянулись. Это было уже серьезно. Одно дело — уличный сорванец, стащивший от голода рыбешки, и совсем другое — бездомный сирота.

— Как это нет? — удивился я, чувствуя, как внутри что-то неприятное похолодело. — А родители где? Мама, папа?

Митька вытер грязным рукавом рубашонки нос и заговорил. Из сбивчивых его объяснений вырисовалась совершенно нерадостная картина.

Сам он был из деревни, верстах в тридцати от Каменского, вверх по Днепру. Называлась она вроде Вербовка. Жили они небогато, как и все в деревне, но и не голодали — свой огород, тощая корова-кормилица, куры во дворе. А потом началась война, и, как водится, понеслось. Сначала пришли красные, забрали отца в армию. Сказали — бить буржуев и восстанавливать справедливость. Отец, крепкий, работающий мужик, обнял его на прощание, велел слушать мать и ушел. Больше Митька его не видел. Потом, когда Деникин наступил, в их тихую, затерянную в степи деревню ворвались белые. Не те, которые благородные офицеры из книжек, какие-то дикие, бородатые, в мохнатых папахах и черкесках, из «дикой дивизии», как их шепотом называли в деревне. Они грабили, убивали без разбора, насиловали женщин. Мать его, молодую еще, красивую, они избили, изуродовали, а потом… Митька замолчал, и по его щекам снова покатились большие, тяжелые слезы. От побоев и невыносимого горя мать вскоре и померла, и остался Митька один-одинешенек на всем белом свете.

Соседи, поначалу, жалели его, сироту. Подкармливали чем Бог пошлет. Но потом и у них стало туго. Озимые вымерзли под тонким, как марля, снежным покровом, а потом засохли, сожженные безжалостным солнцем. Яровые, посеянные в сухую, растрескавшуюся землю, так и не проклюнулись. В деревне уже тогда, в апреле, поняли — быть голоду. А в такое время — кому есть дело до чужого сироты, когда их дети плачут от голода?

— Дядько Петро, сосед наш, — рассказывал Митька, шмыгая носом и вытирая слезы тыльной стороной поворота, — мне раньши хлиба давав, такой добрый був… А теперь каждый раз: «Иди, Митько, куда очи дивляться. У мене самого дити голодныи».

И Митька пошел «куда глаза смотрят». Разумеется, в ближайший город. Ему, как и многим деревенским мальчишкам, казалось, что в городе жизнь сытнее, можно найти работу, прокормиться. Но и тут он никому не нужен. Ночевал, где придется — в брошенных домах, поврежденных артобстрелом, под перевернутыми лодками на берегу, зарываясь в старое, прелое сено. Пил теплую, мутную воду из Днепра. А вот с едой было совсем плохо. Попрошайничая, много не добудешь — кто теперь подаст, когда каждый кусок хлеба на счету? Работы не было и для взрослых мужчин, не то что для десятилетних мальчишек. Вот и дошел до воровства.

— Ладно, Митька, — сказал я, когда он закончил свой грустный рассказ. — Не плачь, слезами горю не поможешь. Что-нибудь придумаем.

— А что мы можем сделать? — растерянно спросил Костик, ковыряя босой ногой сухой землей. — К себе его не возьмешь, у самих дома — шаром покати, мамка и так не знает, чем нас кормить.

— Может, в детский дом его пристроить? — предложил Гнатка.

— А это мысль! — обрадовался я. — Детский дом — это тема! Пойдем, Митька, отведем тебя туда. Там и накормят, и оденут, и в школу будешь ходить.

Митька робко поднял на меня глаза, в которых мелькнула слабая искорка надежды.

— А там драться не будут? — с опаской спросил он.

— Да что ты, — усмехнулся я, стараясь делать вид, что верю в свои слова. — Там хорошие тети работают. Все будет хорошо, вот увидишь!

Конечно же, я догадывался, что жизнь в детдоме времен Гражданской войны — нифига не сахар. Но нужно было как-то успокоить пацана, дать ему какую-нибудь надежду.

Мы решили отложить полив на потом, теперь важнее было пристроить Митьку. Я взял его за худенькую узкую руку, пахнущую рыбой, и мы зашагали в город, к управе, в которой помещался ревком.

Местная власть располагалась все в том же старом, двухэтажном здании — бывшем купеческом особняке, покрытом облупившейся желтой штукатуркой со следами от пуль и пыльными, засиженными мухами окнами. После нескольких месяцев у власти большевики больше не ставили у входа часового, так что попасть внутрь не было проблемой.

Внутри было шумно, пахло типографской краской и махорочным дымом. По темным, крытым скрипучим паркетом коридорам сновали люди с обеспокоенными, усталыми лицами в потертых кожаных куртках, выцветших гимнастерках. Тут же было и несколько служащих-женщин в ситцевых платьях.

— Извините, граждане, а где найти отдел призрения беспризорных? — спросил я у первого попавшегося совслужащего, лысеющего товарища с пышными усами.

— Вам к Фотиевой, крайний кабинет справа! — ткнул он рукой в нужную сторону и заспешил дальше по своим канцелярским делам.

Мы без труда нашли нужный кабинет — узкую как гроб комнату с одним окном, выходившим во двор, где пышно цвела акация. За столом, заваленным кипами бумаг, сидела женщина неопределенного возраста, с бледным, невыспавшимся лицом, в простом ситцевом платье, с небрежно повязанной красной косынкой на голове. Она что-то быстро писала, макая перо в чернильницу-непроливайку. Митька забоялся заходить и остался на улице, так что зашли лишь мы втроем.

— Вам, чего ребята?

— Вы — Фотиева? Значит, мы к вам. Мальчонку в приют хотим определить! — сообщил я, протискиваясь в дверь.

Чиновница выслушала нас без особого интереса.

— Да, мальчик, — сказала она, когда я закончил, — таких, как этот твой Митька, сейчас — пруд пруди. Беспризорников вокруг — море! Только детского дома у нас нет. Ближайший — в Екатеринославе, и он переполнен сверх всякой меры. Рассчитан на пятьдесят человек, а там их уже больше ста пятидесяти! Была я там — ужас, что твориться! Спят вповалку на полу, в коридорах, на лестницах. Кормят, чем придется, чаще всего — пшенной кашей на воде да пустыми щами. Одежды нет, обуви нет, болезни всякие — тиф, дизентерия, чесотка… В общем, сказали они больше им никого не присылать!

— Так что, вы его не возьмете? — с досадой спросил я.

— Ну, запишу его в свою очередь. Может, через какое-то время место и освободится, если кто-нибудь из тамошних «постояльцев» сбежит или помрет. Но, честно говоря, мальчик, — она посмотрела на меня усталыми, выцветшими глазами, — не уверена я, что для него там лучше будет, чем на воле. У нас там, знаешь свои законы. Старшие младших обижают, последнее отбирают, и еду, и одежду. Воспитатели с ног сбиваются, а толку мало. Народ там скверный — и воришки, и хулиганы…

— Ладно, мы подумаем — хмуро ответил я, кивнул друзьям, и мы вышли обратно на запыленную улицу, чувствуя себя в тупике. Нда… Не все проблемы можно решить наганом!

— Ну и что делать будем? — спросил меня Коська. — Запишем, может, в детдом? Вдруг он там ко двору придется?

— Нет, — сказал я, глядя я вдоль пыльной, раскаленной улицы. — В Екатеринославе мы его не отправим. Пропадет он там.

— А что же делать? — Костик растерянно посмотрел на меня. — Не можем же мы его вечно с собой таскать!

— Нужно что-то придумать здесь, в Каменском, — нахмурился Гнатка. — Может, все-таки есть какой-нибудь приют? Церковный там, или еще какой?

Но такого приюта не было. Вот если его самим создать… Но кто нас, малолетних подростков, слушать будет? Пошлют, как эта Фотиева, и всего делов. Это не Макаренко, который за детдомовцев радел и целую систему их воспитания создал.

Макаренко! — прострелила меня мысль. — Вот кто точно смог бы нам помочь. Но как на него выйти-то? И пока выйдем, Митьке все равно надо где-то жить. Но сама идея хорошая. К тому же Макаренко создавал самоуправляемый детский дом. Может, начать самим такой делать? Детдом, где дети будут не только жить, но и работать, учиться, и вырасти чем-то более полезным для общества, чем воры и проститутки.

— Слушайте, ребята, — остановился я так резко, что Гнатка, не ожидавший этого, налетел на меня сзади. — А что, если нам самим… устроить детский дом? Прямо здесь, в Каменском!

Гнатка и Костик удивленно посмотрели на меня, потом друг на друга, потом — снова на меня.

— Ты что, Лень, с ума сошел? — первым пришел к себе Костик. — Какой детский дом? Мы и сами-то не сильно взрослые! Это же надо как-то устроить? И чем мы их будем кормить?

— А мы не будем просить, мы будем предлагать! — горячо возразил я, чувствуя, как идея захватывает меня все сильнее. — Создадим не просто приют, а… трудовую колонию! Для беспризорников. Таких, как Митька. Их ведь в городе полно! Мы их заберем, дадим пропитание. Поможем им обустроиться, наладить быт. А потом мы организуем их в отряды помощи! Будем помогать и Советской власти, и жителям города. Воду таскать, дрова пилить, в огородах работать, мусор убирать. И за это мы потребуем от властей помощи! Продуктами, одеждой, ну и там все такое. Это будет не попрошайничество, а сотрудничество! Мы — работа, они — снабжение. И назовем наш отряд… — я чувствовал, что меня понесло, но остановиться уже не мог. — «Пионеры»! Ну, то есть — первопроходцы. Как вам?

Гнатка и Костик слушали меня, открыв рты. Конечно, они недоумевали: идея показалась им, наверное, совершенно фантастической. Но потом, когда я продолжал рассказывать, расписывая все выгоды и перспективы, в их глазах зажегся интерес. Мальчишеская жажда приключений, желание быть активными, да и просто человеческое сочувствие к такому же, как Митька, потихоньку взяло свое.

— А что, — сказал Гнатка, почесав в затылке под своей выгоревшей кепчонкой. — Может, и выйдет что-нибудь путное. Все лучше, чем слоняться без дел да с голоду пухнуть.

— Но где мы это все сделаем? В шалаше? — скептически спросил Коська. Но меня уже было не остановить.

— Да ладно! Что у нас в Каменском, домов пустых нету? Вон, Митька же рассказывал, где он иногда ночевал! Приберемся там, марафет наведем, и можно жить.

Идею мои все же приняли, теперь осталось ее лишь воплотить. А как о нас люди заговорят, можно уже и в ревком идти — требовать (именно требовать, ведь система будет работать) — поставить нас на учет и хоть какое-то довольствие выделять. Если… нет, когда все получится, это станет одной из первых моих ступенек к власти. Покажу себя организатором, который продолжает содействовать в помощи простому народу, да еще и детей воспитывает. Ну и совесть моя будет чиста — хорошее же дело задумали!

Глава 3

Прошел месяц с тех пор, как мы с ребятами взяли шефство над Митькой и другими беспризорниками, организовав на свой страх и риск «пионерский отряд». Жизнь внесла коррективы во многие планы. Сначала я думал поселить ребят на вилле пана Колодзейского, но, увы, у меня не получилось — ее забрали под размещение отряда ЧОН. Пришлось довольствоваться одним из пустующих складов на заводе. Май сменился знойным, пыльным июнем, приближался июль. Солнце по-прежнему нещадно палило, выжигая последние остатки зелени, а долгожданные дожди так и не спешили на нашу измученную землю. Но мы не унывали. Жизнь в нашем «пионерском доме» понемногу налаживалась.

— Так, Митька, держи этот край! А ты, Васька, — крикнул я высокому, костлявому пареньку лет двенадцати с вечно голодными глазами, — натягивай веревку потуже, чтобы не провисала! Костик, ты следи, чтобы колья не шатались!

Мы сооружали над очередной грядкой самодельный навес от солнца — еще одна моя «рационализаторская» идея. Четыре крепких кола, выструганных из орешника, были воткнуты по углам небольшой, но еще не совсем засохшей овощной грядки. Между кольями были натянуты две толстые бечевки, а на них мы теперь пытались натянуть старую, дырявую рыболовную сеть, латаную-перелатаную, да так и брошенную своими изначальными владельцами. Мы же смастерили из нее импровизированную защиту от солнца. Хозяйка огорода, тетка Дарья, одинокая вдова красноармейца, стоявшая рядом и с тревогой наблюдавшая за нашими манипуляциями, обещала за работу дать нам немного вареной картошки и пару луковиц. Для вечно голодных детей это было целое состояние.

В нашем «пионерском отряде» к тому времени помимо Митьки, меня, Гнатки и Костика, было еще семеро ребят — трое мальчишек и четыре девчонки, все беспризорники, прибившиеся к нам за этот месяц. Жили они все вместе, в нашем «штабе» на заводе, спали вповалку на натасканной нами соломе, ели что придется, но зато были вместе, под нашей защитой, и это было главное.

Основным «промыслом» была доставка воды, как самая востребованная услуга в это непростое время. Наша «водовозочка», скрипучая, неуклюжая, но такая нужная, трудилась с утра до вечера. Мы разделились на бригады: одни таскали воду из обмелевшего Днепра, наполняя бочку, другие — развозили ее по дворам. К концу месяца у нас было уже семнадцать «постоянных клиентов» — дворов, куда мы регулярно доставляли воду для полива. Платили нам кто чем: кто давал хлеба, кто картошки; иногда платили деньги — обесценившиеся «керенки» или новенькие советские рубли, на которые, впрочем, мало что можно было купить.

Были и другие работы. Беспризорники, гордо называвшиеся теперь «пионеры», помогали колоть дрова, пололи огороды, убирали мусор на улицах, носили передачи в больницу. Особенно охотно нашими услугами пользовались те, кто работал в новой управе или в ревкоме — они целыми днями пропадали на службе, а за своими огородами и хозяйствами следить было некогда. Я был этому только рад. Во-первых, это была какая-никакая, а все же «работа на Советскую власть», что придавало нашему отряду определенный статус. А во-вторых, у меня появлялись связи, знакомства. Меня уже знали в лицо некоторые ревкомовские работники, здоровались, иногда даже расспрашивали о наших «пионерских» делах. Та же самая Фотиева, ведавшая социальной сферой, постоянно к нам обращалась. По слухам, слава о нашем отряде дошла даже до самого председателя ревкома, товарища Фирсова. И это внушало мне некоторые надежды.

В тот день, закончив с навесом у тетки Дарьи и получив заслуженную награду — по паре еще теплых, рассыпчатых картофелин в мундире и по хрустящей зеленой луковице каждому, мы возвращались в свой «пионерский дом». Шли гурьбой, уставшие, потные, но довольные. Впереди — недолгий отдых, а потом — снова за работу, таскать воду.

Но сегодняшний день преподнес нам сюрприз.

Когда мы проходили мимо старой водонапорной башни, возвышавшейся над станцией, как изуродованный символ войны, мы увидели там необычное оживление. У подножия башни копошились несколько рабочих, что-то чинили, стучали молотками, переругивались. А рядом с ними, заложив руки за спину и внимательно наблюдая за их работой, стоял сам председатель ревкома, товарищ Фирсов. Невысокий, коренастый, в неизменной кожаной тужурке, по случаю жары расстегнутой на груди, в сдвинутой на затылок фуражке со звездой.

Мы остановились поодаль, с любопытством наблюдая за происходящим.

— Что это они там делают? — спросил Костик.

— Не иначе, башню чинят, — предположил Гнатка. — Давно пора. А то воды в городе совсем нет.

У меня внутри все оборвалось. Вода пойдет из колонок? Это, конечно, хорошо для города. Но для нас, для нашего «пионерского отряда»… это был конец нашего главного заработка. Если вода будет в колонках, кто же станет платить нам за то, чтобы мы таскали ее из Днепра?

Нужно было что-то делать. И делать немедленно. «Куй железо, пока горячо», — мелькнула в голове известная поговорка.

Я решительно шагнул вперед, растолкав своих «пионеров».

— Товарищ председатель! — громко сказал я, подходя к Фирсову.

Тот удивленно обернулся. Рабочие тоже перестали стучать молотками и с любопытством уставились на меня.

— Ты кто такой будешь, хлопчик? — строго спросил Фирсов, смерив меня взглядом с ног до головы.

— Я — Брежнев Леонид, командир пионерского отряда имени Парижской Коммуны, — отрапортовал я, стараясь говорить как можно увереннее. — А это — мои бойцы.

Фирсов хмыкнул, но в его глазах мелькнул интерес.

— А, пионеры… Слыхал, слыхал про вас. Говорят, дельные ребята, помогаете городу. Ну, и чего тебе, «командир» надобно?

— Товарищ председатель, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Вы вот башню починили почти, воду в колонки даете. Это хорошо. Да только при этом у детей хлеб отнимаете!

Фирсов удивленно поднял брови. Рабочие вокруг загудели.

— Это как же так, отнимаю? — нахмурился председатель. — Я, наоборот, для народа стараюсь, чтобы вода была, чтобы жизнь налаживалась.

— А так, товарищ председатель, — продолжал я, чувствуя, как на меня смотрят десятки глаз, и от этого становилось немного не по себе, но отступать было поздно. — Наш пионерский отряд, он ведь не от хорошей жизни создался. Это — беспризорники, сироты. Родителей у многих война отняла. Жить нам негде, есть нечего. И мы вот, как вы, верно, знаете, сами себе приют организовали. И чтобы прокормиться, воду таскаем из Днепра, людям в огороды, тем и живы. А теперь, если вода в колонках будет, наша работа никому не нужна станет. И что тогда им делать? С голоду помирать? Или опять по улицам слоняться, воровать?

Кажется, мои слова произвели впечатление. Фирсов задумался, потирая подбородок.

— Так, говоришь, на доставке воды зарабатываете? — переспросил он. — И много у вас таких «работников»?

— Десять человек, товарищ председатель, — ответил я. — И еще семеро малышей, которых мы кормим. И мы не только воду таскаем. Мы и другую работу выполняем — дрова пилим, мусор убираем, старикам помогаем. Мы — полезные члены общества!

— Полезные, говоришь… — Фирсов снова хмыкнул, но уже не так строго. — Ну, допустим. И что же ты предлагаешь, командир? Чтобы я башню обратно сломал, чтобы вы и дальше воду таскали?

— Нет, товарищ председатель, — усмехнулся я. — Башню, конечно, ломать не надо. Вода городу нужна. Но раз уж так получилось, что ревком нас, можно сказать, работы лишает, так пусть другую работу даст. Ну и с оплатой что-нибудь порешать надобно! Мы ведь не дармоеды какие-нибудь. Мы работать хотим и можем. Дайте нам работу, и мы докажем, что «пионеры» — это настоящая опора Советской власти!

Я замолчал, переводя дух. Что же, я сказал все, что хотел. Теперь оставалось только ждать его решения.

— Так, значит, говоришь, работу вам давай? И плату за нее? — Фирсов прошелся взад-вперед, заложив руки за спину, — А какую работу, позволь спросить, вы, пионеры, выполнять можете? Кроме как воду таскать? Не на завод же вас ставить, малолеток.

— Любую, товарищ председатель! — горячо воскликнул я. — Какую поручите! Мы можем улицы подметать, мусор убирать. Можем в больнице помогать — полы мыть, больным воду носить. Можем на огородах общественных работать — полоть, поливать. Дрова пилить для школы или для столовой. Да мало ли работы в городе, где мужских рук не хватает, потому что все на фронте? Мы — не белоручки, работы не боимся!

— Хм… — Фирсов снова задумался. — Идея, конечно, не лишена смысла. Беспризорников в городе действительно много, и это — проблема. А если их организовать, направить их энергию в полезное русло… Может, и толк какой выйдет.

Он остановился, посмотрел на меня в упор.

— Ладно, командир. Убедил. Напишу в губком, чтобы ваш «пионерский отряд имени Парижской Коммуны» признали официально. Пайки выделим, и дел вам найдем. Город у нас запущенный, после всех этих… властей, — он выразительно хмыкнул, — дел невпроворот. Будете помогать городскому хозяйству. Но, — он поднял палец, — нужен будет над вами старший. Взрослый человек, который будет за вас отвечать, за дисциплину, за порядок. А то я вас знаю, сорванцов — без присмотра чего только не натворите!

Старший… Это было неожиданно, но, в общем-то, логично. Кто-то должен был нести ответственность. Но абы кого видеть над собой, какого-нибудь назначенного ревкомом чинушу, который будет только командовать и мешать, мне совсем не хотелось. И тут я вспомнил про рабочего Свиридова. Завод почти не работал, и он, несмотря на награды за уничтоженный бронепоезд, перебивался теперь случайными заработками. Вот кто мог бы стать для нас настоящим наставником и защитником!

— Товарищ председатель, — сказал я решительно. — Есть у меня на примете такой человек. Свиридов Иван Евграфович. Рабочий с Днепровского завода, инструментальщик. Человек уважаемый, подпольщик. Он сейчас не у дел. Он бы мог нашим отрядом руководить. И мы бы его слушались.

Фирсов кивнул.

— Свиридов… Знаю такого. Хороший мужик. Что ж, кандидатура подходящая. Присылай его ко мне завтра, поговорим. А ты, командир, — он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула усмешка, — заходи тоже. Будем составлять план работы для ваших… пионеров.

— Есть, товарищ председатель! — гаркнул я, чувствуя, как от радости и гордости у меня перехватывает дыхание. — Не подведем!

Жизнь нашего «пионерского отряда» круто изменилась. Нас признали, дали работу. Со Свиридовым я, хоть и не без труда, но договорился. Зайдя к нему в тот же вечер, рассказал весь расклад, и слезно попросил:

— Иван Евграфович, помоги ты нам, ради Христа. Возглавь, хотя бы временно, нашу коммуну!

— Лёнька, ты что, очумел? Да какой я тебе педагог? — возмутился поначалу Свиридов.

— Да мне, главное дело, чтобы перед начальством нас представлять. А так-то я сам с ними возиться буду!

— А ну как натворите чего?

— Да что они натворят, хуже обычного беспризорного баловства? Ну, стащат что-нибудь — так накажем!

В конце концов, Свиридов согласился. Он был человеком строгим, но справедливым, и ребята его уважали и слушались. Сам Иван Евграфович получил паек совслужащего, и, кажется, был вполне этим доволен. Надо сказать, что среди подростков он очень быстро завоевал авторитет: рассудительный и спокойный, а главное — очень мастеровитый, умеющий изготовить что угодно, Иван Евграфович вскоре стал примером для подражания у ребят. Несколько раз мы устраивали натуральные экскурсии по заводу, где он много рассказывал про его работу — про гигантские прокатные станы, мощные паровые молоты, прессы, бесконечно-длинные вальцы, огромные, ныне потухшие домны и мартены. Его слушали, открыв рот: для этих, по большей части деревенских ребят, увиденное казалось каким-то чудом, обителью гигантов, способных творить невообразимые простым смертным вещи.

Но эти «экскурсии» бывали все больше в выходные. В будние же дни мы работали с утра до вечера. Подметали улицы, убирали мусор, который скопился за годы разрухи, чинили заборы, помогали на огородах. Наша «водовозочка» теперь доставляла воду не только частным лицам, но и в городскую больницу, и в столовую, где кормили раненых красноармейцев. За работу мы получали паек — хлеб, пшено, иногда немного картошки или свеклы. Это было немного… но это было хоть что-то, а в это голодное время не стоило пренебрегать ничем.

На какое–то время все «устаканилось». Наша коммуна потихоньку росла, и я все чаще задумывался о дальнейших путях ее (и моего) развития. Что дальше? Посвящать свою жизнь борьбе с беспризорностью я не собирался. Кроме того, педагогических знаний у меня не было совершенно. Вот бы передать все это дело толковому специалисту! И тут я все чаще вспоминал о Макаренко. Этот знаменитый педагог, который, как я знал из своей прошлой жизни, именно в эти годы где-то на Украине создавал свою знаменитую колонию для беспризорников, творил чудеса, превращая малолетних преступников и бродяг в настоящих тружеников и патриотов. Его система воспитания, основанная на труде, коллективизме, самоуправлении — вот что нам было нужно! Но где его искать, этого Макаренко, как на него выйти? Украина большая — может, он сейчас где-нибудь под Харьковом? Да и как объяснить здесь, в Каменском ревкоме, кто он такой и почему его опыт так важен для нас? Ведь в этой реальности он был еще никому не известен.

Размышляя обо всем этом, я все чаще заходил в ревком, в отдел Фотиевой. Теперь она встречала меня уже не так враждебно, даже с некоторой долей уважения. Ее звали Вера Ильинична. Она была заведующей отделом народного образования, или сокращенно — наробразом. Я рассказывал ей о наших «пионерских» успехах, делился планами, осторожно закидывал удочку насчет организации учебы для наших ребят. Она слушала, вздыхала, обещала подумать, помочь.

И вот однажды, когда я пришел в очередной раз, она вдруг произнесла:

— Знаешь, Лёня, тут такое дело… Из Екатеринослава пришло распоряжение. Губернский детский дом там совсем задыхается: мест нет, да еще дети болеют. Тиф у них обнаружился. И вот теперь они хотят хотя бы часть из них «сбыть» по уездам, распределить по местным приютам, если таковые имеются. Нам, в Каменское, тоже предлагают взять человек двадцать-тридцать. Куда их девать — ума не приложу. Наш-то «пионерский дом» тоже не резиновый. Но, может, что и придумаем. Я вот собираюсь на днях в Екатеринослав, посмотреть, что там за дети, в каких условиях они содержатся, да и вообще, обстановку разведать.

Услышав слово «тиф», страшное в годы Гражданской войны, я поначалу даже растерялся.

— Так, Вера Ильинична, а как так-то? Это нам тифозных, что ли, пришлют? Да они же нам всех позаражают!

— Нет, Леня. Ты не понял. Пришлют как раз здоровых, а сам детдом закроют на карантин.

Немного успокоившись, я начал обдумывать положение, и тут у меня внутри все встрепенулось. Екатеринослав! Губернский центр! Может быть, там я смогу что-то узнать о Макаренко? Или, по крайней мере, о других подобных колониях? Да и у губкомовского начальства на глазах помаячить бы не мешало!

— Вера Ильинична, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал солидно, «по-взрослому», и не дрожал от волнения. — А можно мне с вами? Ну, в Екатеринослав? Я бы тоже посмотрел, как там детские дома организованы. Может, что полезное для нашего отряда почерпну. Да и с детьми бы познакомился, которых к нам пришлют. Помог бы вам выбрать самых… подходящих.

Фотиева удивленно посмотрела на меня.

— Тебе-то зачем это? Дел, что ли, в Каменском мало?

— Мало, Вера Ильинична, — не моргнув глазом, соврал я. — Хочется опыта набраться, посмотреть, как другие работают. Мы ведь только начинаем, а там, в губернии, наверняка уже все налажено. Да и просто, — я немного смутился, — интересно.

Она подумала, потом махнула рукой.

— А, ладно, езжай. Все равно одной скучно. Да и помощь твоя, может, и пригодится. Только учти, поездка казенная, на роскошь не рассчитывай. И харчи свои бери, если есть что!

Глава 4

Поездка в Екатеринослав с Верой Ильиничной обещала быть непростой с самого начала. Пробиться в поезд в те времена было целым искусством, сродни штурму вражеской крепости. Станция в Каменском, да и в любом другом городе, в часы отхода редких, как манна небесная, поездов, превращалась в бурлящий котел человеческих страстей. Выбравшись на перрон, мы увидели уже привычную картину: у каждого вагона — ревущая, напирающая толпа, и измученные чекисты, пытающиеся хоть как-то сдержать этот людской поток.

— Говорю вам, товарищи, вагон переполнен! На крышу и буфера — запрещено! — надрывался у ближайшего вагона молодой чекист. У Веры Ильиничны был с собой «мандат» — поручение на поездку от Фирсова. Но на железнодорожные власти он не произвел никакого впечатления.

— Мест нет, товарищи! — мрачно заявил охранник, кивая на переполненные зеленые вагоны.

Понимая, что церемониться некогда, я решительно взял Веру Ильиничну под локоть.

— Держитесь за меня, Вера Ильинична! Прорвемся!

И мы ринулись в самую гущу. Работая локтями, плечами, где-то пролезая под чьими-то руками, где-то перешагивая через узлы и мешки, осыпаемые руганью и толчками, мы, как два заправских ледокола, медленно, но верно продвигались к заветной двери вагона. Наган, рукоять которого я предусмотрительно выставил из кармана, иногда заставлял особо ретивых отступить. Наконец, неимоверными усилиями, втиснувшись в узкий проем, мы оказались внутри.

Вагон был набит людьми, и скорее напоминал банку шпрот. Духота, смрад от немытых тел, махорки и самогонного перегара ударили в нос. Люди сидели и стояли везде: на полках, под полками, в проходе. Мешки, узлы, бидоны, корзины занимали все свободное пространство.

— Куда прешь, слепой, что ли⁈ Ноги отдавил! — заверещала на меня какая-то баба необъятных размеров, восседавшая на узле, едва мы оказались в вагоне.

Мы с Верой Ильиничной с трудом нашли пятачок, где можно было хотя бы стоять, держась за поручни. О том, чтобы сесть, не могло быть и речи.

Вскоре наши соседи, компания матерых мешочников, занимавших лучшие места на нижних полках, начали проявлять к нам нездоровый интерес. Особенно их раздражала Вера Ильинична, которая, как «городская» и «начальница», по их мнению, занимала слишком много места.

— Эй, тетка, а ну подвинься! И так дыхнуть нечем, а тут еще вы со своими портфелями! — пробасил здоровенный детина с наглой ухмылкой, толкая Фотиеву плечом.

Вера Ильинична попыталась было возмутиться, ссылаясь на свой мандат, но ее никто не слушал.

— Мандат свой можешь засунуть… ну, ты знаешь куда, — скабрезно ухмыльнулся другой, помоложе, щелкая семечки прямо на пол.

Я понял, что добром дело не кончится. Эти типы чувствовали себя хозяевами вагона.

— Граждане, — вмешался я, стараясь говорить спокойно, но твердо. — Товарищ едет по важному государственному делу. Имейте уважение.

— А ты еще кто такой, щенок, чтобы нам указывать? — Молодой мешочник сплюнул шелуху мне под ноги. — Может, тебе тоже место освободить? На крыше?

Он угрожающе шагнул ко мне. Его дружки одобрительно загудели. Тут что-то нервы у меня не выдержали.

— Что же вы, гадье спекулянтское, думаете, вам все дозволено⁈ — голос мой сорвался на крик. Выхватив наган, я навел его на ближайшего ушлепка. — А ну, разойдись, пока я из вас решето не сделал! А семечки свои, сам знаешь куда, засунь!

Вид оружия произвел на мешочников отрезвляющее действие. Ухмылки медленно сползли с их лиц. Детина, что больше всех хорохорился, попятился, наткнувшись на своих подельников.

— Тише, тише, командир, чего сразу стрелять-то, — забормотал он. — Мы ж ничего… Мы ж по-хорошему…

— Вот и ведите себя по-хорошему! — отрезал я. — А то разговор короткий будет!

После этого инцидента нас больше никто не трогал. Вокруг нас образовался настоящий вакуум — мешочники отодвинулись от нас на добрых полметра и притихли, стараясь не попадаться мне на глаза. Вера Ильинична смотрела на меня со смешанным чувством удивления и благодарности.

Поезд, наконец, дернулся и медленно пополз, унося нас в Екатеринослав. К счастью, путь был недлинный — до Екатеринослава было всего лишь 35 верст.

Поезд, натужно пыхтя и отчаянно скрипя на стыках, тащился сквозь выжженную солнцем украинскую степь. За окном мелькали унылые пейзажи: потрескавшаяся, серая земля, редкие, пожухлые перелески, приземистые, беленые хаты с соломенными крышами, дымки над которыми тут же рвал на куски горячий, сухой ветер. Вагон, набитый до отказа людьми, их узлами, мешками и нехитрым скарбом, напоминал растревоженный муравейник. Пахло потом, махоркой, пылью и какой-то общей, застарелой безнадежностью.

Я сидел на жесткой полке, рядом с Верой Ильиничной, которая, измученная дорогой и духотой, дремала, уронив голову на свою объемистую сумку. Мои «пионеры» и их судьба, предстоящая встреча в Екатеринославе — все это крутилось в голове, не давая покоя. Но сквозь эти насущные заботы, как ростки сквозь асфальт, все настойчивее пробивались мысли о будущем: о том пути, который я выбрал или, вернее, который, как я считал, выбрал меня.

Я ведь не просто так ввязался во всю эту историю с беспризорниками. Да, жалость, сочувствие, желание помочь — все это было. Но было и другое — трезвый расчет. Я теперь Леонид Брежнев, хоть и попавший в это время и тело из далекого будущего, и я знал, чем все это закончится. Знал, что большевики победят, что Советская власть — это надолго, всерьез. И я хотел не просто выжить в этом новом, жестоком мире, но и занять в нем достойное место. А для этого нужно было подняться на самый верх. Стать Генеральным секретарем. И чем раньше, тем лучше.

Моя затея с «пионерским отрядом», с этой детской коммуной — это, конечно, хороший, благородный порыв. И он уже принес свои плоды: меня заметили в ревкоме, сам председатель Фирсов отнесся ко мне с некоторым уважением. Но я прекрасно понимал, что на одном этом далеко не уедешь. Ну, стану я известным в Каменском «организатором пионерского движения», ну, может, меня заметят в губернии. А дальше-то что? Тот же самый Макаренко, гениальный педагог, создатель уникальной системы воспитания, — какую он сделал карьеру при Советской власти? Да никакую. Да, его уважали, ценили, но в большую политику он так и не пробился. Остался «просто» выдающимся педагогом. А мне этого мало. Мне нужна была настоящая, большая политическая карьера. Как говорится в том старом анекдоте: «в колхозе больше всего пахала лошадь, но председателем она так и не стала».

Чтобы моя инициатива с «пионерами» стала не просто местным успехом, а трамплином для взлета, нужно нечто большее. Надо, чтобы о «пионерском отряде имени Парижской Коммуны» из города Каменского узнали и заговорили в Москве: в ЦК комсомола, а может, и в ЦК партии. Чтобы мой опыт признали передовым, образцовым, достойным подражания. Чтобы по всей стране начали создавать такие же отряды, такие же трудовые коммуны для беспризорников. Чтобы моя физиономия оказалась на передовицах газет. И вот тогда я, как зачинатель этого движения, его идейный вдохновитель и организатор, автоматически оказался бы в центре внимания. Меня бы начали приглашать на съезды, конференции, печатать мои статьи в «Правде» и «Комсомольской правде». Вот это, товарищи, было бы Дело!

Но для этого нужен покровитель. Тот, кто расскажет о моих делах и идеях в ЦК, тиснет первые статьи в газетах, в общем — даст хороший пинок моей карьере.

Кто это мог быть? Самый лучший вариант — кто-то из текущих вождей. Хоть это и маловероятно, но высокая цель, которую я сам себе поставил, иного не потерпит. И пусть к самим высоким чинам я сейчас вряд ли пробьюсь, но хотя бы понять, к кому надо стремиться необходимо. Чтобы не оказаться в обойме их противников, а держаться за их сторонников.

Я перебирал в уме имена тогдашних вождей. Ленин? Отличный выбор, но увы, век его недолог, да и занят он сейчас сверх всякой меры. Троцкий? Слишком увлечен мировой революцией и внутрипартийной борьбой. Зиновьев, Каменев? Черт их знает, что за люди! Бухарин? «Любимец партии», теоретик, но, как я знал, не слишком сильный организатор и не боец.

Оставался один. Почти незримый сейчас, в 1920 году, но потихоньку набирающий силу, и в ближайшие годы начинавший медленную политическую карьеру, подминая под себя партийный аппарат, методично убирая с дороги конкурентов. Тот, кто ценил не только идеологическую выверенность, но и практическую хватку, умение добиваться результата. Тот, кто сам вышел из низов и понимал психологию людей. Сталин.

Конечно же, Сталин. Пусть он и неоднозначная фигура, однако пока иной на горизонте нет, а сам я раньше него точно генеральным секретарем или иным руководителем не стану.

Если бы он обратил внимание на мой «пионерский» опыт, если бы он увидел в нем рациональное зерно, если бы он решил сделать его всесоюзным движением — это был бы мой звездный час. Его поддержка открыла бы мне все двери. Я стал бы не просто местным активистом, а фигурой всесоюзного масштаба. Да, судя по некоторым данным, он долбанутый на всю голову тиран. Но ведь именно ему суждено победить… А я хочу быть в стане победителей. Ну а уж потом… потом будет видно, сейчас загадывать так рано не имеет смысла.

Только вот как привлечь его внимание, донести до него свои идеи? Писать письма в ЦК? Это так же надежно, как бросать их в бутылках в Днепр — наверняка ЦК просто завален письмами всякого рода проходимцев и городских сумасшедших. Да даже если просто неравнодушных трудящихся — количество писем нивелирует мой шанс достучаться таким образом. Нет, с улицы туда не зайдешь, нужен другой путь. Надо устроить так чтобы он сам узнал обо мне, о моей работе. Через газеты, через доклады местных партийных органов, через рекомендации влиятельных людей, входящих в круг его общения.

Да, я понимал, что это будет непросто. На этом пути меня ждут и разочарования, и препятствия, и удары судьбы. Аппаратная борьба — это жестокая, беспощадная игра, где нет места сантиментам. Но я считал, что готов к этому. Я знал, чего хочу, и был готов идти к своей цели, не сворачивая. В конце концов, у меня есть гигантское преимущество перед местными, хм, «хронотуземцами» — я совершенно точно знаю, в какой из колесниц стоит стопроцентный победитель. Надо лишь заскочить в эту колесницу, хоть тушкой, хоть чучелом, хоть кем. А там уже сделать карьеру — дело техники…

Наконец, после почти часа пути, поезд, дергаясь и скрипя, вполз на вокзал Екатеринослава. Он оказался гораздо оживленнее, чем в нашем Каменском. Первое, что бросилось в глаза, — огромное количество красноармейцев. Они были повсюду: на перроне, в здании вокзала, на путях. Усталые, запыленные, в выгоревших гимнастерках и буденовках, они сидели на своих вещмешках, курили самокрутки из газетной бумаги, чистили винтовки, переругивались, смеялись. На запасных путях стояли целые эшелоны — теплушки, набитые людьми, платформы с орудиями, накрытыми брезентом, пулеметные тачанки, даже несколько неуклюжих, закопченных броневиков. Дымили походные кухни, а кое-где прямо на перроне, на ветру металось пламя костров, над которыми в прокопченных котелках варилась какая-то нехитрая солдатская еда. Воздух был густо пропитан запахом махорки, конского пота и навоза, дыма, паленой щетины и тревоги.

И над всем этим гамом, стуком колес, паровозными гудками, командами и руганью неслись песни. Из одного вагона, где на нарах, свесив ноги, сидели молодые ребята в новеньких, еще не обмятых шинелях, доносилась протяжная, немного печальная, но полная какой-то скрытой силы мелодия:

Слезами стонет мир безбрежный,

Вся наша жизнь — тяжелый труд,

Но день настанет неизбежный,

Цепи падут, оковы падут…

А от соседнего эшелона, где под залихватские переборы гармошки какой-то развеселый боец отплясывал «барыню», неслась другая, разухабистая, с издевкой и матерком:

Эх, улица, улица!

Гад Деникин журится,

Что сибирская Чека

Разменяла Колчака…

А теперь и Врангелю

Споем мы «аллилуйю»!

Красный штык его найдет,

В Крым обратно загонет!

Вся эта картина — красноармейцы, оружие, эшелоны, песни, — говорила о том, что война еще далеко не закончена. Что где-то рядом, совсем близко, идут бои, льется кровь.

Мы с Верой Ильиничной с трудом выбрались из вагона, протискиваясь сквозь толпу. Нужно было найти комендатуру, отметиться, узнать, где находится губернский отдел наробраза.

И вдруг, в этой сутолоке, я увидел знакомое лицо. Высокий, широкоплечий, с обветренным, волевым лицом и шрамом через всю щеку — тот самый Костенко, который был первым красным комендантом Каменского после изгнания григорьевцев! Тот самый, который премировал меня отрезом габардина, а затем я, при деникинцах, спасал его, раненого, прятал в нашем шалаше в днепровских плавнях, а затем отвозил на другой берег Днепра.

— Товарищ Костенко! — крикнул я, с трудом проталкиваясь к нему через толпу.

Он обернулся, удивленно посмотрел на меня, потом его лицо расплылось в широкой, радостной улыбке.

— Ленька! Лёнька Брежнев! Здорово, бродяга! Какими судьбами? Вот так встреча! А я тебя и не узнал сразу! Ты, я смотрю, подрос, возмужал!

Мы крепко, по-мужски, обнялись. Целоваться не стали.

— Да вот, Вера Ильинична, — я представил Фотиеву, — по делам службы, в Екатеринослав. А я, как бы, сопровождаю. А вы как здесь?

— А мы, Ленька, воюем, — Костенко сразу посерьезнел. — Нас с Северного Кавказа перебросили. Слыхал, небось, Врангель из Крыма выполз, гад? Пользуется, что наши силы заняты — кто на Польских фронтах, кто в Средней Азии, кто на Дальнем Востоке. Белогвардейцы, сволочи, недавно еще с Новороссийска тикали, а теперь вдоль Днепра прут, к Екатеринославской губернии пробираются. Нельзя им дать прорваться! Вот, республика все силы напрягает, чтобы его обратно в нору загнать. Целые дивизии сейчас на юг перебрасывают. Наш полк тоже здесь, грузимся. Видишь, какой кавардак на станции? Это все из-за нас, из-за военных грузов. Я только что от начальника движения — там ужас что твориться! Эшелоны идут один за другим, «пробки» на путях, телеграф трещит от приказов — «вне всякой очереди… в порядке боевого приказа… немедленно освободить путь…» За неисполнение — трибунал. Вон, в участковой ЧК, говорят, работа лихорадочная, не успевают разбираться!

— Так что же, товарищ Костенко, война опять к нам придет? Опять бои, разруха? — спросила Вера Ильинична

— Не дОлжно, гражданочка, — успокоил ее Костенко, хотя в его голосе не было полной уверенности. — Не допустим. Разобьем гада Врангеля, как и всех остальных.

Я слушал его, и вспоминал, что ситуация действительно серьезная. Врангель, последний оплот белого движения, собрал в Крыму значительные силы и, воспользовавшись тем, что основные силы Красной Армии были отвлечены на польский фронт, перешел в наступление. То, что его в итоге разобьют, не подлежит никакому сомнению. Но вот успеет ли он дойти до Каменского — этого я не знал. А если дойдёт? Мне непременно придется бежать — история с «Дроздовцем» широко известна. А если не успею? Черт… Черт!!!

— … даже штаб Юго-Западного фронта, говорят, из Кременчуга сюда, поближе к боевым действиям, перевели, — как будто издалека, развеивая набежавшие мысли, донесся до меня голос товарища Костенко. — В Синельниково теперь, сказывают, штабной поезд стоит. Ну, там, в Реввоенсовете, товарищ Сталин. Он еще Царицын оборонял, я тогда под его началом воевал. Мужик — кремень! Мы тогда крепко красновцам дали. Уж он-то не позволит Врангелю прорваться! Хребет ему переломит, как и Деникину с Колчаком…

Тадамм!!! Как будто гигантский гонг прозвучал в моей голове. На ловца и зверь бежит! Сталин сейчас не в Москве, не в Петрограде — а совсем рядом, в Синельниково! Это же всего ничего, верст двадцать по дороге на юг! Значит, тот, о ком я так много думал, тот, с кем я связывал свои карьерные амбиции, сейчас здесь, на Украине, руководит борьбой с Врангелем!

Тем временем Костенко, оглянувшись на свой состав, заторопился по своим делам.

— Ладно, Ленька, — он снова повернулся ко мне, — молодец, что дружишь с Советской властью. За нами — будущее, и не только нашей страны, а всего человечества! Ты, с оказией заходи к нам в эшелон, вон он, на третьем пути. Мы сегодня навряд ли отчалим, да и завтра, наверное, тоже. А я, если время будет, чайком тебя угощу, сахарином поделюсь. Расскажешь, как там у вас в Каменском теперь дела!

Он назвал номер своего эшелона и тепло попрощался, спеша по своим командирским делам. А я остался стоять посреди этого вокзального хаоса, оглушенный новостью и обуреваемый новыми, еще более смелыми планами. Сталин был здесь, рядом. Это был шанс. Отличный, невероятный, фантастический шанс! Но… как им воспользоваться?

Глава 5

Из задумчивости меня вывел голос Веры Ильиничны.

— Ну что, Лёня, — произнесла она, кладя руку мне на плечо, — пойдем в губком, тут недалеко должно быть!

— Конечно! — автоматически ответил я и, думая о своем, пошел за нею.

Пробираясь сквозь толпу, мы вышли на привокзальную площадь, где теснились извозчики на пролетках с худыми, измученными лошадьми, и стояли какие-то телеги, груженые бочками и мешками. Вера Ильинична, уже бывавшая в Екатеринославе, быстро сориентировалась и повела меня по широким, пыльным, разбитым воронками, заплеванным подсолнечной шелухой улицам. Город, определено, видал лучшие времена: вокруг я видел красивые дома с прекрасной архитектурой, но с облупившейся штукатуркой и выбитыми стеклами, разрушенные лавки, сгоревшие остовы трамваев, навеки застрявшие на путях, поваленные театральные тумбы. Чувствовалось, что война и разруха не обошли стороной и этот крупный промышленный центр.

Губком партии располагался в бывшем здании Дворянского собрания — помпезном, с колоннами и лепниной, но, как и весь город, порядком обшарпанном и утратившим былой лоск. Внутри царила та же суета и неразбериха, что и на вокзале. В длинных, гулких коридорах пахло дешевым табаком, сургучом и карболкой. На парадной лестнице курили и что-то со смехом рассказывали друг другу люди в кожаных куртках, с маузерами на боку; советские чиновники в вышиванках и косоворотках под защитными френчами сновали по коридорам с озабоченными лицами и кипами бумаг под мышкой.

Мы долго плутали по этим коридорам, стучась в разные двери и пытаясь найти нужный нам отдел. Наконец, после нескольких безуспешных попыток, нас направили в небольшую, тесную комнатку, где за столом, заваленным бумагами, сидел уставший, небритый человек в очках с треснувшим стеклом и почему-то в тюбетейке. Это и был заведующий губернским отделом народного образования.

Вера Ильинична, предъявив свой мандат и изложив суть нашего дела, довольно быстро получила то, за чем мы приехали: официальную бумагу на отбор двадцати детей из екатеринославского детского дома для перевода их в Каменское, в наш «пионерский отряд», а также направление на бесплатный проезд обратно для всей нашей будущей «делегации». Кроме того, нам дали адрес самого детского дома, который, как оказалось, располагался где-то на окраине города, в бывшем купеческом особняке.

— Ну вот, Леня, — сказала Вера Ильинична с некоторым удовлетворением, когда мы вышли из губкома, сжимая в руках заветные бумаги. — С официальной частью, можно сказать, управились. Теперь надобно устроить самое главное: отобрать детей. Предлагаю не откладывать это дело в долгий ящик, а взять лихача и сразу же отправиться туда.

Предложение Фотиевой было вполне разумным, но… Но мои мысли были уже далеко и от Екатеринослава, и от детского дома, и даже от собственной «пионерской коммуны». Все воображение устремлялось туда — в Синельниково, на узловую станцию в 20 с лишком верстах от Екатеринослава, где, по словам Костенко, сейчас находился штабной поезд Юго-Западного фронта, членом Реввоенсовета которого и был товарищ Сталин. Определенно, это был шанс, который нельзя упускать. Одна только встреча могла бы резко изменить всю мою жизнь, всю мою будущую карьеру…

Наконец, я решился.

— Вера Ильинична, — произнес я, стараясь, чтобы голос мой звучал как можно более безразлично. — А может быть, вы отправитесь в детский дом одна? У вас и бумага официальная есть, и опыт общения с такими учреждениями побольше моего. А я… я бы хотел еще немного задержаться в городе. У меня тут есть одно дело… неотложное.

Фотиева удивленно посмотрела на меня.

— Какое еще неотложное дело, Леня? Я тебя не понимаю! Ведь ты же сам говорил, что хочешь посмотреть, как устроены губернские детские дома, набраться опыта…

— Говорил, Вера Ильинична, говорил, — вздохнул я. — Но, честно говоря, после того бардака, который мы видели сегодня в губкоме, у меня большие сомнения, что увижу какой-то особый порядок и «передовой опыт». Опять же, тиф… не хотелось бы заразиться! А дело у меня действительно важное: хочу сходить к товарищу Костенко, еще раз повидаться с ним, поговорить. Может, чем смогу помочь нашим бойцам. Да и вообще…

Я замялся, не зная, как объяснить ей свое истинное намерение.

Фотиева посмотрела на меня с некоторым недоумением, но и с любопытством. Она была женщиной неглупой и, видимо, чувствовала, что я чего-то не договариваю.

— Ну, хорошо, Леня, — сказала она наконец после недолгого раздумья. — Если хочешь — иди. Только не задерживайся надолго. Поезд завтра в двенадцать, не опаздывай. Встретимся на перроне, у того же вагона, в котором приехали, если получится. А детей я постараюсь отобрать самых крепких и толковых, не волнуйся. И — никакого тифа!

— Спасибо, Вера Ильинична! — искренне поблагодарил я ее. — Я недолго, честное слово. Управлюсь с делами — и сразу на вокзал.

Она кивнула, еще раз посмотрела на меня с каким-то непонятным выражением и направилась в сторону ближайшего извозчика.

А я, не теряя ни минуты, бросился обратно на вокзал. Сердце колотилось как сумасшедшее, отбивая какой-то лихорадочный, тревожный ритм, в голове стучала одна навязчивая мысль, затмевая все остальные: Синельниково! Синельниково! Это был шанс, который выпадает раз в жизни, и я, нутром чуя его значимость, не мог, не имел права его упустить.

На вокзале по-прежнему царил тот же самый первобытный хаос, что и два часа назад. Красноармейцы, лошади, окутанные паром составы, разудалые песни под гармошку, перемежающиеся с отборной матерной руганью — все смешалось в один оглушительный, тревожный гул. Первым делом нужно было вновь отыскать эшелон Костенко. В этом бардаке это было непросто; однако, после долгих поисков, я увидел его невысокую фигуру в порыжевшей от солнца кожанке у одного из товарных вагонов-теплушек, где солдаты, отдуваясь и матерясь, грузили тяжелые, продолговатые ящики защитного цвета.

— Товарищ Костенко! — крикнул я, подбегая к нему и пытаясь перекричать вокзальный шум.

Он удивленно обернулся.

— Ленька! Опять ты? Чего запыхался — бежал, что ли? Что случилось?

— Выручайте, товарищ Костенко! Мне срочно, просто позарез, нужно в Синельниково! — выпалил я, переводя дух и чувствуя, как от волнения пересыхает в горле. — Вы не знаете, какой эшелон туда пойдет в ближайшее время? И… и не могли бы вы помочь мне на него сесть?

От волнения даже никакой правдоподобной причины подобрать не смог. Но была надежда, что Костенко не станет ничего уточнять и сильно расспрашивать, помня мои прошлые заслуги и мою помощь ему.

Костенко смерил меня удивленным, изучающим взглядом.

— В Синельниково? — переспросил он, понизив голос и отводя меня немного в сторону от галдящих солдат. — А зачем тебе туда, Леня, если не секрет так срочно понадобилось?

Все же спросил.

— По очень важному делу, товарищ командир, — так же понизив голос и стараясь придать своему лицу как можно более значительное выражение, ответил я. — Государственной важности, можно сказать. И касается это не только меня.

Я чувствовал, что несу чушь, особенно в глазах опытного командира. Ну какое дело государственной важности может быть у подростка? Ладно бы я ему еще бумагу какую показал, что являюсь просто курьером. Но ничего путевого сейчс в мою голову просто не лезло. Казалось, главное добраться до Синельниково, а там… Что там будет я и сам пока слабо представлял.

Костенко хмыкнул, потирая свой шрам на щеке. Видимо, моя решимость и таинственность произвели на него некоторое впечатление. Он знал меня как мальчишку не робкого десятка, способного на неожиданные поступки.

— А ты не на фронт ли собираешься? — вдруг с подозрением спросил он. — Точно только до Синельниково?

— Точно, точно! — уверил его я.

А у самого от сердца отлегло. Он сам придумал себе причину моей нервозности, а то что-то объяснять я был не в силах.

— Ну, смотри, Ленька, дело твое, — сказал он после недолгого раздумья. — Если тебе так надо, есть у меня тут один знакомый начальник эшелона, на соседнем пути стоит. Говорит, как раз сейчас будет отправляться, на фронт, через Синельниково. Пойдем, попробую тебя в одну теплушку к этим ребятам пристроить. Может, и возьмут попутчика. Только веди себя там смирно, не высовывайся!

— Спасибо, товарищ Костенко! Век не забуду! — Я был на седьмом небе от счастья. — Вы меня очень выручили!

— Да не за что, Ленька, — он по-отечески хлопнул меня по плечу. — Ты меня и не так выручал! Удачи тебе в этих твоих «государственных», — ехидно хмыкнул он, — делах. И береги себя там!

Он провел меня к одной из теплушек, уже набитой красноармейцами, и, переговорив о чем-то с их старшим, сурового вида усатым военкомом, кивнул мне:

— Залезай, Леня. В Синельниково эшелон не останавливается, но паровоз скорость сбросит, соскочишь. Договорились?

— Договорились, товарищ Костенко! Еще раз спасибо!

Я пожал ему руку и полез в темное, пахнущее махоркой и зноем, нутро теплушки. Красноармейцы с любопытством разглядывали меня, но вопросов не задавали.

Какое-то время мы стояли; затем последние отлучившиеся бойцы вернулись в вагон, поезд дернулся, заскрипел и, медленно набирая ход, пополз из Екатеринослава на юг. Я сидел на каких-то ящиках, приткнувшись в углу, и старался не привлекать к себе внимания. Ветер свистел в щелях теплушки, сажа и искры из трубы паровоза летели прямо в открытую дверь, но я почти не замечал этого. Все мысли были сосредоточены на предстоящей, критически важной для меня встрече.

Красноармейцы, мои случайные попутчики, оказались ребятами словоохотливыми. Поначалу они с недоверием косились на меня, «штатского», непонятно как затесавшегося в их воинский эшелон, но потом, разговорившись, немного оттаяли. Ехали они, как я понял, на пополнение в одну из дивизий, сражавшихся с Врангелем.

— Ну что, хлопцы, — сказал один из них, молодой, белобрысый парень с озорными голубыми глазами, раскуривая самокрутку. — Похоже, этому Врангелю, черному барону, теперь карачун придет. Вишь, кака силища на него собралась! А там, глядишь, и мировая революция подоспеет. И заживем тогда!

— Заживем, ага, — хмыкнул другой, постарше, с угрюмым, изрытым оспой лицом. — Если доживем. Конца-краю этой войне не видать.

— А я слыхал, — вмешался третий, худой, чернявый, с хитрыми глазками, — что скоро деньги совсем отменят. Коммунизм же строим! Сначала нам, красноармейцам, и этим… совслужащим. А потом — и всем остальным.

— И как без денег? — спросил скептически настроенный рябой солдат.

— Ну как, известно как! По коммунистически! Каждому по потребностям, от каждого по способностям. Паек будут давать, а деньги — тю-тю. Вот это житуха будет!

— Деньги отменят? — удивился белобрысый. — А как же тогда? Без денег-то? На что ж тогда, скажем, бабу в городе «уговорить», или там, самогонки штоф?

— Дурак ты, Сенька, — усмехнулся чернявый. — При коммунизме бабы сами давать будут, по разнарядке. А горилки будет — залейся, и не самогона мутного, а «казенки». Все общее будет, все народное. Захотел — пошел в магазин, взял, что надо, и никаких денег. Красота!

— А я вот думаю, — возразил угрюмый. — Что без денег — это плохо. Как тогда считать, кто сколько работает, а кто — лодыря гоняет? Все ж на шею сядут, работать никто не захочет. И начнется опять бардак, похуже, чем сейчас. Деньги, они, конечно, зло, но без них — никак. Порядок должен быть.

Разгорелся жаркий спор. Одни доказывали, что отмена денег — это прямой путь к светлому будущему, к равенству и братству. Другие сомневались, опасаясь, что это приведет к еще большей разрухе и анархии. Я слушал их споры, не вмешиваясь, и думал о том, что эти простые, неграмотные мужики, уже теперь догадывались о трудностях, которые потом, уже в моей, будущей жизни, станут камнем преткновения для всей нашей советской системы.

До Синельниково было не так уж и далеко, меньше часа езды. Когда поезд начал замедлять ход, подъезжая к какому-то небольшому расхлябанному деревянному мосту перед самой станцией, военком до этого дремавший в углу, открыл глаза и кивнул мне:

— Ну, паря, приехали. Давай, выпрыгивай, а дальше — пешочком. Тут недалеко, версты полторы не больше!

Я поблагодарил его и моих случайных попутчиков. Поезд по мосту ехал всего верст десять — двенадцать в час, но прыгать все равно было страшно — совсем рядом проплывали толстенные деревянные, пахнущие креазотом балки, влепиться в которые мне очень не хотелось, а помост под рельсами весь был искурочен снарядами. Тем не менее, приловчившись, я выпрыгнул. Каблуки громко стукнули по доскам настила, я по инерции пробежал несколько метров за поездом, и вот, я уже на твердой земле. Уфф… Доехал.

Станция Синельниково, когда я до нее добрался, представляла собой небольшой, но оживленный железнодорожный узел. Несколько путей, небольшое, но крепкое здание вокзала из красного кирпича, водонапорная башня, какие-то пакгаузы. Но сейчас здесь было необычно многолюдно и суетливо. Повсюду сновали военные — от простых красноармейцев до командиров с ромбами в петлицах, слышались отрывистые команды, трещали телеграфные аппараты, у перрона фыркал и пыхтел сизым дымом автомобиль. Чувствовалось, что здесь действительно находится какой-то важный штаб, центр принятия решений.

Штабной поезд разительно выделялся среди других своей солидностью. Он был составлен из больших салон-вагонов темно-зеленого цвета, с тщательно зашторенными окнами, у которых, несмотря на мороз, недвижно стояли на часах двое рослых, подтянутых красноармейцев с винтовками с примкнутыми, тускло поблескивавшими на солнце, штыками. Возле вагона курили и о чем-то разговаривали между собой люди в хорошо сшитых кожаных куртках, добротных военных френчах — очевидно, работники штаба. Да, это явно был он, штабной поезд Юго-Западного фронта, о котором говорил Костенко.

С независимым видом пройдя мимо, я затаился за углом пакгауза, наблюдая за этой деловитой суетой и лихорадочно соображая. Пробраться внутрь, мимо такой охраны, было почти невозможно, да и бессмысленно. Нужно было придумать какой-то предлог, какой-то ход, чтобы меня хотя бы выслушали и допустили к будущему вождю и лучшему другу всех физкультурников.

Раздумывая, как лучше все это устроить, я сразу отбросил мысль рассказать «всю правду». Нет, это было бы слишком наивно, слишком неправдоподобно. Он просто не поверит, примет меня за экзальтированного сумасшедшего или, хуже того, за провокатора, подосланного какими-нибудь его врагами. Но чем тогда я могу его «зацепить»? Насколько я знаю из исторических романов и кинофильмов, товарищ Сталин, вообще говоря, никогда не любил фантазии — это «человек дела». Значит, он ценит не всякие завиральные идеи, а конкретные действия. Что же, попробую-ка я показать лицом свои немногочисленные, но вполне весомые заслуги. Крушение «Дроздовца» — это не кот начхал. При желании можно сделать из этого факта далеко идущие выводы о большом будущем диверсионной борьбы на железных дорогах! Да и из «пионерской коммуны» можно сделать некий маяк, пропагандистский пример работы партии с молодежью! В конце концов, настоящие «пионеры», появившиеся примерно в это же время, активно продвигались как важная часть воспитания политически активной смены. Так, а если все эти идеи его не заинтересуют? Сходу, конечно, трудно что-то придумать еще. Ну да ладно, по ходу разговора попробую придумать еще что-нибудь. Как говорится, «война план покажет».

Устроившись за пакгаузом, я продолжал наблюдать за обстановкой. Преодолеть часовых я не надеялся — разумеется, никто не пустит в штабной поезд какого-то непонятного парнишку. Но вдруг Сталин выйдет на перрон покурить? По собственному опыту я помнил, что люди, безвылазно сидящие в вагонах, да еще и в такую жару, рано или поздно начинают испытывать непреодолимое желание «выйти размяться». Наверняка Иосиф Виссарионович — не исключение!

Время шло, а Сталин все не выходил. Постепенно я начал догадываться, что причина, по которой современные мне пассажиры выскакивают на перрон, для товарища Сталина не существует — ни про какие антитабачные правила пока еще и слыхом не слыхивали, а значит, он спокойно может курить в собственном вагоне. Ндааа… И что же мне делать?

Стемнело. На станцию опустилась душная июльская ночь. На перроне зажгли керосиновые фонари; они лениво горели, тускло освещая лишь небольшие пятачки вокруг себя. Перрон затих, замер в ожидании рассвета. Только изредка доносился далекий паровозный гудок или приглушенный кашель часового.

Но окна в одном из вагонов штабного поезда по-прежнему ярко горели. Желтый, теплый свет лился из-за плотно задернутых штор, словно маяк во тьме. Определенно, именно там сейчас работает Сталин! Еще в прошлой жизни я читал, что будущий Генеральный секретарь — «сова», любит работать по ночам, и под его ритм работы еще придется подстраиваться и партийным, и советским органам, и наркоматам!

Что же, теперь я примерно знаю, в каком вагоне он находится. Осталось лишь попасть туда.

И тут в моем мозгу возник отчаянный, безумный план. Раз нельзя войти через дверь, значит, нужно попробовать по-другому!

Глава 6

Поначалу мелькнула мысль пробраться по крышам вагонов, но я ее отбросил. Расстояние между вагонами слишком велико, придется перепрыгивать с крыши на крышу, и меня неминуемо обнаружат по стуку каблуков по гулкой деревянной крыше. Решил идти «низом» — под вагонами. Страшно, конечно, но в целом — безопасно: в отличие от дизельного или электропоезда, паровоз никуда не поедет внезапно. Сначала ему надо развести пары, а это очень небыстрое дело.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет, я, стараясь двигаться как можно тише и незаметнее, пробрался под стоявшие на соседнем пути товарные вагоны. От колесных пар тянуло запахом смазки, между шпалами кое-где пробивалась трава.

Револьвер вдруг остро уперся в ребра. Черт! Я же совсем про него забыл!

Что делать? Так и идти, прямо с оружием? Опасно! А что, если меня заметят? Что, если поймают? Расстреляют сгоряча прямо на месте как диверсанта, и никто даже не узнает, зачем я сюда пришел! С другой стороны, бросить его здесь — тоже не дело: начнут осматривать пути, обнаружат, и результат будет такой же, как не хуже того. Ааааа, что делать?

Нащупав за пазухой теплый металл нагана, я немного успокоился. Месяц назад я упросил Свиридова сделать на нем дарственную гравировку. Несомненно, она привлечет внимание, а в совокупности с разрешением на оружие, сможет послужить доказательством, что я — не какой-то там диверсант, а заслуженный человек, принесший немалую пользу Советской Республике. А вот патроны, пожалуй, стоит вынуть, тем более что их и осталось–то всего две штуки.

Так я и сделал. Остановившись на минуту, на ощупь вынул из барабана длинные патроны Нагана и засунул их в карман. Все-таки так спокойнее!

Ползком я медленно и бесшумно двигался от вагона к вагону, пока не оказался прямо под штабным салон-вагоном Сталина. Я понял, что достиг цели, когда увидел отсвет от горящих окон на перроне рядом с рельсами. Я слышал, как над головой, в вагоне, ходят люди, как скрипят половицы, доносятся приглушенные голоса. Сердце готово было выпрыгнуть из груди от страха и волнения.

Но отступать было поздно. Я осторожно вылез со стороны, противоположной зданию станции, огляделся в поисках часового. Никого! Возможно, посты охраны здесь только в начале и конце перрона, а я уже в середине поезда. Еще раз оглядевшись, я ступил на металлическую лестницу, ведущую к тамбуру и, затаив дыхание, начал осторожно подниматься. Дверь оказалась не заперта. Потянув за ручку, я открыл дверь и скользнул внутрь. Тут было тихо, горел тусклый электрический свет.

Собрав всю свою волю в кулак, я шагнул внутрь. И в тот же миг на меня, как из-под земли, навалилась охрана! Сильные грубые руки скрутили, вывернули суставы, прижали лицом к дощатому полу. Вот же черт побери!

— Взяли гада! — прохрипел кто-то над ухом. — Кто такой? Что здесь делаешь?

Тем временем другой быстро обыскал меня и, конечно же, немедленно нашел за пазухой мой наградной наган!

— Оружие! — торжествующе крикнул один из чекистов. — Понятно, что за фрукт! Белогвардейский выкормыш, покушение хотел устроить! Ну, сволочь, готовься встать к стенке!

— Эт… это наградной наган! — задыхаясь от боли, едва слышно прохрипел я. — У меня… у меня на него бумага есть!

— Бумага? — усмехнулся другой чекист, тот, что был постарше, с холодными, безжалостными глазами. — Бумагу мы тебе сейчас сами выпишем. Путевку в расход. А ну, тащи его!

Меня подняли и поволокли по коридору, больно тыча в спину прикладом. Я пытался кричать, объяснять, что я не враг, что у меня важное дело, но увы — никто не слушал меня. Неужели это конец? Неужели я вот так глупо, нелепо погибну, не успев ничего сделать, ничего изменить?

В этот момент из глубины вагона донесся знакомый, глуховатый, с характерным акцентом голос:

— Что за шум, таварищи? Что праисходит?

Чекисты замерли. Дверь одного из купе была раскрыта, и на пороге, освещенный падающим из дверного проема желтым светом, стоял Сталин. В полувоенном кителе, с маленькой трубкой в руке. Он смотрел на нас пронзительными, волчьими глазами, и в его взгляде не было ни удивления, ни страха, только холодное, изучающее любопытство.

— Вот, товарищ Сталин, — отрапортовал чекист, вытягиваясь в струнку. — Задержали неизвестного. Пытался проникнуть в ваш вагон. При нем обнаружено оружие. Подозреваем покушение!

Сталин медленно перевел взгляд на меня, потом на наган в руках чекиста.

— Оружие, гаваришь? — он прищурился, внимательно разглядывая меня. — Что-то молод он для тэррориста. Нэужели Врангель опустился столь низко, что направляет на вэрную смэрть детей? А ну-ка, дай сюда!

Чекист с готовностью протянул ему наган. Сталин взял его, повертел в руках, внимательно рассмотрел гравировку на рукоятке.

— «Герою Гражданской войны Леониду Брежневу от РВС 14-й армии», — прочитал он вслух. — Интересна… А ты, значит, и есть тот самый Леонид Брежнев, о котором писали в газэтах? — спросил он, переводя взгляд с нагана на меня, и обратно на наган.

Ого, про меня, оказывается, и в газетах писали! А я и не знал. Но мысль промелькнула толком не задержавшись.

— Да, товарищ Сталин! Это мой наган. Подарок от товарища Аралова! У меня и разрешение есть! — пискнул я, с досадой понимая, что поневоле разговариваю каким-то детским, плаксивым голосом.

— Дакумент, гаваришь? — Сталин посмотрел на чекиста. — А ну-ка, праверь. И телеграмму в Каменское дай, в ревком. Пусть падтвердят, что есть такой герой, Леонид Брежнев. А если все так, как он гаварит, — он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула какая-то непонятная усмешка, — тагда, может, и пагаварым. Отчего не пагаварыть с человеком, который так настойчиво этого добиваэтся? Мне вот прямо ынтересно, какие такие «важные дела» привели его ко мне среди ночи, да еще и таким… аригинальным спосабом!

Удерживающие меня чекисты с неохотой ослабили хватку. Молодой командир с холодным взглядом забрал у меня разрешение на оружие, справку из ревкома и скрылся в своем купе. Вслед за ним ушел и Сталин. А я остался стоять посреди коридора под прицелом чекиста, осознавая, что самый главный, самый страшный экзамен в моей жизни только начинается.

Ожидание тянулось мучительно долго. Мне разрешили сесть на жесткую лавку в тамбуре. Стараясь успокоиться, я лихорадочно перебирал в уме все возможные варианты развития событий. А что, если из Каменского не придет подтверждение? Или придет, но не такое, на какое я рассчитываю? Что, если меня все-таки примут за провокатора или шпиона?

Наконец, молодой военный вернулся с телеграфным бланком в руке. Он быстро пробежал его глазами, и на его лице впервые появилось что-то похожее на удивление. Он еще раз внимательно посмотрел на меня, потом на телеграмму.

— Ну что ж, товарищ Брежнев, — сказал он уже совсем другим, почти уважительным тоном. — Из Каменского подтвердили, и даже дали вам весьма лестную характеристику. Правда, председатель ревкома, товарищ Фирсов, утверждает, что ты командирован в Екатеринослав, в губком, а ты вон, оказался в Синельниково. Странно… Ну, что же, проходи. Товарищ Сталин тебя ждет!

У меня отлегло от сердца. Первая, самая трудная преграда была взята.

Меня провели внутрь вагона, в небольшое, сильно прокуренное, но аккуратно обставленное купе, которое, видимо, служило одновременно и кабинетом, и приемной. За простым письменным столом, заваленным картами и бумагами, сидел Сталин. Он поднял на меня свои знаменитые желтоватые, пронзительные глаза.

— Здравствуй, таварищ Брежнев, — сказал он. — Садись. Рассказывай, зачем пажаловал к нам ползком по-пластунски? Что это за такой важный разговор у тебя-ка мне?

Я сел на краешек мягкой, обитой кожей вагонной лавки.

— Товарищ Сталин, — начал я. — Я приехал к вам…

— Пагади, — перебил он меня. — Прежде чем ты начнешь, скажи мне вот что. За какие такие заслуги, маладой человек, в твои-то годы ты удостоился наградного нагана?

С чего такой вопрос, если Сталин сам сказал, что обо мне в газетах писали? Или там не называли причины? Но какая мне сейчас разница? Я вкратце рассказал ему о диверсии на «Дроздовце» и помощи красным. Сталин слушал внимательно.

— Пахвально, — сказал он. — Ну а теперь давай к делу. С чем приехал?

И вот тут я, немного осмелев, решил начать с «пионеров». Я с жаром рассказывал о беспризорниках, о нашем «пионерском доме», о том, как мы организовали ребят на труд. Но чем больше я говорил, тем явственнее видел, что мои слова не производят на него особого впечатления.

— «Пионеры» говоришь… «Пионэры» — это, канешно, харашо, — сказал он, когда я закончил. — С маладежью надо работать. Напиши в РКСМ, в КСРМУ, там должны твоей задумкою заынтересоваться. Ну а у нас, у эРКаПэБе, сейчас другие задачи. Врангель наступает, да еще польский фронт… Не до пионэров нам сейчас!

Я понял, что промахнулся. Нужно было срочно менять тактику!

— Вот этот вот «Дроздовец», товарищ Сталин… Группа подпольщиков, в которую входил и я, взорвала его, применив электрозапал. Бронепоезд был сильно поврежден, его так и не восстановили. Это очень действенный способ, в будущем он может быть очень успешно использован для борьбы в тылу врага!

— А каково его устройство?

Я вкратце рассказал.

Сталин, несколько секунд подымив трубкой, встал из-за стола и начал расхаживать по тесному купе. Надо же… Кажется, у Петра I тоже была такая привычка — думать на ходу.

— Согласэн! — наконец произнес он. — Очэнь полезная штука. Особенно оценили бы ее в армии товарища Буденного, только вот снабдить его такими приборами мы уже не успеем. Он ужэ спешит на Польский фронт. А так — дай описание этой «адской машинки», будэм внедрять в РККА! Что-то еще?

Тут я немного растерялся. Похоже, в кругах военного командования настроены довольно оптимистично и не планируют в ближайшее время разводить партизанщину. Мое предложение с электроподрывом интересно… но не более того. Домашние заготовки кончились. Пора импровизировать!

А что тогда может заинтересовать верхушку ЦК партии? Если не порох, значит… хлеб!

— Товарищ Сталин, — начал я снова. — Я понимаю, что главная задача — это фронт. Но есть и другая проблема — голод. Засуха страшная, урожая не будет!

— Да! Это ты правыльно замэтил! — кивнул Сталин. — Война — это не только снаряды, но и зэрно.

— Так вот, — обрадовавшись похвале, продолжил я. — А у бывших эксплуататорских классов — у недобитой буржуазии, у помещиков, у купцов, а особенно — у церкви, — скопились огромные, просто несметные ценности: золото, серебро, драгоценные камни, антиквариат, а также и продовольствие — спрятанный хлеб, мука, крупы, консервы. Все это лежит мертвым грузом, припрятано в тайниках, в подвалах, кладовых, в то время как трудовой народ, рабочие и крестьяне, голодают. Я считаю, товарищ Сталин, что эти ценности нужно немедленно изъять, конфисковать в пользу государства, в пользу голодающих. И на эти средства закупить хлеб за границей, там, где он еще есть, или направить их на помощь тем регионам, которые больше всего страдают от засухи и недорода. Но сделать это нужно не стихийно, как это, к сожалению, иногда бывает на местах, когда местные активисты или отряды ЧК действуют на свой страх и риск, вызывая озлобление населения, а законно, цивилизованно, по специальному декрету Советской власти. Создать авторитетные комиссии, с участием представителей рабочих и крестьян, провести тщательный учет всех изымаемых ценностей, обеспечить их сохранность и целевое использование.

Сталин слушал, и его взгляд стал внимательнее.

— Интэресная мысль, таварищ Брежнев, — сказал он после паузы. — Своевременная. Этот вопрос… его нужно будет обсудить на самом высоком уровне. В ЦК. Я паставлю этот вопрос пэред товарищами.

Он помолчал, потом добавил:

— Да, товарыщ Брэжнев, я вижу ты парень смелый и с головой. В таком возрасте думаешь о государственных делах! Это харашо.

У меня отлегло от сердца. Кажется, я его заинтересовал.

— Товарищ Сталин, — сказал я, осмелев. — Разрешите мне иногда писать вам. О положении на местах, о своих соображениях. У меня часто бывают хорошие мысли.

Сталин усмехнулся в усы.

— Хорошо, пыши. Только коротко и по существу. А чтобы письма твои уж точно дошли, — он написал несколько слов на бланке, — вот тебе адрес. Посылай сюда, на мое имя.

Он протянул мне листок. Это была победа! У меня появился прямой канал связи с самим Сталиным!

— Спасибо, товарищ Сталин! — Я вскочил.

— Иди, работай, таварищ Брежнев, — сказал он. — Отправлайся в свое Камэнское. И помни: партия тебе доверяет. Оправдай это довэрие!

Он открыл дверь купе. Тотчас перед ним с готовностью вытянулся молодой военный.

— Отправьте товарища Брэжнева обратно в Камэнское. Позаботьтесь чтобы он добрался в целости. И…вэрните наградноэ оружие. Тем более что патронов в нэм все равно нет… — и он пожал мне руку на прощание.

— Мне бы в Екатеринослав, — заметил я, — я там с нашей представительницей наробраза детей набираю в «пионеры».

— Харашо, значит, даставим в Екатеринослав.

* * *

— Что малчитэ, Леонид? — вырвал меня из воспоминаний голос Сталина.

Я снова был в его кабинете, вызванный телеграммой по поводу моего письма о перегибах украинизации.

— Да тоже вспомнил, товарищ Сталин, нашу первую встречу. Вот только она не на перроне была, а в вашем вагоне.

— Пахвальная память. Можэт, и первое свое пысьмо помнитэ?

— А как же, — кивнул я, снова погружаясь в воспоминания.

* * *

Я вышел из штабного вагона, как во сне, почти не чуя под собой ног. В ушах шумело, перед глазами все плыло. Но на душе было легко, светло и радостно. Я сделал это! Я поговорил с человеком, что в ближайшие тридцать лет будет руководить огромным Советским Союзом… И он меня не только выслушал, но и, кажется, услышал! А в кармане у меня лежал драгоценный листок с адресом Секретариата ЦК РКП (б), куда я теперь мог отправлять письма для самого товарища Сталина… Это было почти невероятно.

Молодой военспец с холодными, ничего не выражающими глазами, тот самый, что так сурово допрашивал меня и проверял документы, теперь смотрел на меня совсем по-другому. В его взгляде читалось нескрываемое удивление и даже какая-то доля уважения. Видимо, сам факт того, что товарищ Сталин уделил мне, никому не известному пареньку некоторую часть своего внимания, произвел на него сильное впечатление.

— Товарищ Брежнев, — произнес он уже не казенным, а почти человеческим голосом. — Товарищ Сталин приказал позаботиться о вашем возвращении в Екатеринослав. Сейчас я провожу вас на станцию, найдем подходящий эшелон.

Он коротко переговорил с кем-то по телефону, затем кивнул мне:

— Пойдемте. Есть один воинский эшелон, возвращается с фронта, как раз проходит через Синельниково и делает остановку в Екатеринославе для доставки раненых. Я договорюсь, чтобы вас взяли.

Мы вышли на перрон. Суета и шум здесь не утихали даже глубокой ночью. Помощник Сталина уверенно провел меня мимо часовых, мимо костров, у которых грелись красноармейцы, к одному из длинных, темных составов, стоявших на запасных путях. У теплушки, из которой доносились приглушенные голоса и запах махорки, стоял заспанный, недовольный начальник поезда — пожилой железнодорожник в видавшей виды форме.

— Товарищ начальник поезда, — властно обратился к нему мой сопровождающий. — Вот этого молодого человека, — он указал на меня, — необходимо доставить в Екатеринослав. Это приказ члена Реввоенсовета фронта, товарища Сталина. Обеспечьте ему место в вагоне и все необходимое. Понятно?

Начальник поезда, услышав слово «Реввоенсовет», устало кивнул.

— Так точно, товарищ командир! Будет исполнено в лучшем виде! — пообещал он. — Найдем товарищу самое лучшее место! Пойдем, парень! — махнул он мне рукой, и мы направились к ближайшему эшелону.

Он тут же распахнул дверь теплушки и что-то рявкнул дремавшим внутри красноармейцам. Те зашевелились, освобождая мне место на жестких, дощатых нарах.

Сопровождавший меня командир на прощание крепко пожал мою руку.

— Счастливого пути, товарищ Брежнев. И… удачи вам в ваших начинаниях. Товарищ Сталин очень ценит таких, как вы. Молодых, горячих, а главное — с головой!

Я поблагодарил его и полез в душное, насквозь прокуренное нутро теплушки. Поезд вскоре дернулся, заскрипел, и медленно, набирая ход, пополз на север, навстречу новой, еще неведомой мне, но наверняка удивительной жизни.

* * *

Обратный путь в Екатеринослав в теплушке воинского эшелона, возвращавшегося с фронта и проходившего через Синельниково, показался мне на удивление коротким и легким. Я ехал вместе с легкоранеными, отправленными с фронта в тыловые госпиталя. Я сидел на жестких нарах, среди перебинтованных, пахнущих карболкой красноармейцев, и раздумывал о том, как странно все-таки мое новое, молодое тело реагирует на сильные эмоции и стрессы. Вот я: умственно — вполне взрослый, опытный, и даже циничный человек из будущего. Но тринадцатилетнее тело Лёньки Брежнева, судя по всему, все-таки вносит существенные коррективы в мое поведение. Иногда я сам изумляюсь, насколько инфантильными, почти детскими, выглядят со стороны мои действия, слова, порывы… Находясь в своем собственном, 34-летнем теле, разве полез бы я под поезд? Да ни за что на свете! Вообще, в «своем времени» я был гораздо более сдержан, более холоден, более расчетлив. Видимо, не только мой разум управляет этим телом Леньки Брежнева, но и, в какой-то, может быть, даже значительной степени, наоборот — молодое, горячее, еще не остывшее от детских игр тело влияет на мой разум, на мои эмоции. Хорошо это или плохо? Кто знает… Время покажет. А пока — нужно было возвращаться в Каменское, к «пионерам», да и к другим, более ответственным делам. И писать письма. Письма товарищу Сталину.

Глава 7

С тех самых пор началась новая пора моей жизни. Прежде всего, нам действительно выделили два десятка разновозрастных беспризорников, всех до одного стриженных «под ноль» — так в стране боролись с тифом. Одетые в одинаковую казенную одежду, худые, с испуганными или злыми, волчьими глазами, они поначалу дичились и нас: «администрацию», и беспризорников — старожилов. Но потом, видя наше доброжелательное отношение, немного оттаяли, начали знакомиться с прежними обитателями коммуны, переговариваться, смеяться. Первой задачей для них стало устройство двухъярусных нар — хоть занимаемый нами заводской склад и был достаточно просторен, но я думал о зиме. Протопить такое большое помещение будет невозможно, придется выгородить сравнительно компактную часть, и устроить в ней печку. Прошлись по пустующим цехам, нашли доски, неиспользуемые стеллажи, надергали из старых построек гвоздей, стали сколачивать нары и перегородки. Я пока больше наблюдал, присматривался к каждому, пытаясь понять, что это за «контингент» нам достался. Важно было выделить неформальных «лидеров» и понять, на что они годны.

Вот что еще интересно — когда адреналин не бушует в крови, и эмоции не переполняют меня, я способен действовать вполне разумно и думать наперед. Но стоит лишь им «взять верх» — и мои поступки позже самого себя начинают шокировать. Заметку в уме я себе об этом сделал, но как с этим бороться и стоит ли, ведь гормоны влияют на общее развитие тела, не знаю.

Сразу выяснилось, что дело плохо. Среди «екатеринославских» сразу выделялся один парень, самый старший, лет четырнадцати — пятнадцати на вид. Звали его Гришка, по кличке «Крюк» — за большой, крючковатый нос и какую-то мерзкую, хищную ухмылку, не сходившую с его лица. Он был крепким, жилистым, с наглыми, бегающими глазками и повадками матерого уличного вожака. Вокруг него тут же сгрудились еще двое таких же «отчаянных», взявшие на себя роль его верных «шестерок».

Я сразу понял, что с этим Крюком у нас будут проблемы. Он и в екатеринославском детдоме, как потом выяснилось, был «заводилой», держал в страхе всех младших, отбирал у них еду, заставлял на себя работать.

Так оно и вышло. Очень скоро Крюк попытался установить свои порядки. Работать он и его дружки категорически отказывались, целыми днями слонялись без дела, задирали других ребят, воровали еду из общего котла, отнимали у младших последние куски хлеба. На все увещевания Ивана Евграфовича, нашего «старшего товарища», они только нагло ухмылялись и огрызались.

— А чего это мы должны работать? — бахвалился Крюк, развалившись на нарах. — Мы — не простофили какие-нибудь. Пусть другие пашут, а мы будем жить в свое удовольствие. И кто нам что сделает?

Терпение наше лопнуло через несколько дней, когда Крюк со своими прихвостнями избил Митьку, нашего первого «пионера», за то, что тот не захотел отдать им свою порцию каши. Тот прибежал ко мне, плача и размазывая по лицу кровь из разбитого носа.

— Ну все, Крюк, доигрался, — сказал я мрачно, сжимая кулаки. — Пора тебе показать, кто в доме хозяин.

Мы с Гнаткой и Костиком, которые за последние месяцы благодаря моим тренировкам и своему упорству неплохо освоили азы самбо, подошли к Крюку, когда тот, развалясь на нарах, хвастался перед своими дружками очередным «подвигом».

— А ну, вставай, герой, — сказал я спокойно, но так, что у Крюка мурашки побежали по спине. — Поговорить надо.

Он было попытался огрызнуться, но, увидев наши мрачные, решительные лица, явно немного струхнул.

— А чего это ты?.. — пробормотал он, лениво слезая с нар и пытаясь «форсить», сохранить остатки своей наглости.

Но мы не стали с ним вести долгие разговоры. Я сделал обманное движение и бросил через себя. Через мгновение Крюк, не ожидавший такого быстрого и техничного нападения, уже лежал на полу, а мы втроем крепко держали его, выкручивая руки. Двое его дружков, увидев, как быстро и легко мы расправились с их вожаком, даже не попытались прийти ему на помощь, а только испуганно попятились.

— Ты чего, комиссар, дерешься, — жалобно завизжал тот, но я не стал тратить время на лишние объяснения.

Мы оттащили извивающегося и вопящего Крюка на середину двора, где уже собрались все наши «пионеры», с любопытством и страхом наблюдая за происходящим.

— Знач так, слушайте все! — громко сказал я, обращаясь в основном к новеньким ребятам. — С сегодняшнего дня в нашем «пионерском доме» устанавливаются новые порядки! Никакого воровства, никакого хулиганства, никакого издевательства над младшими! Все будут работать, все будут учиться, все будут жить по нормальному, по-товарищески, помогая друг другу! А кто не согласен, кто хочет жить по старым законам, — я выразительно посмотрел на Крюка, — тому здесь не место! Еще раз услышу, что ты кого-то щемишь — отп**жу так, что дружки не узнают! Пшел работать, падаль!

«Шестерки», опасливо косясь на меня, бросились помогать своему поверженному лидеру.

— Слухай, Грицько, у його нахан есть! — испуганным тоном буркнул один из них.

— Да-да, а еще у «його» имеется указание товарища Сталина стрелять таких как ты, без предупреждения, — нехорошо улыбаясь, добавил я.

На следующий день пришлось устроить общее собрание коммуны.

Я подробно объяснил им наши правила: работа наравне со всеми, участие в общих делах, учеба (с сентября беспризорников собирались отправить в «единую трудовую школу», ту самую, что еще не окончил я сам), взаимопомощь, честность. Никакой махорки, никакого самогона. И главное — категорический запрет «дедовщины», никаких «паханов» и «шестерок». Все равны.

Наглого Крюка мы «поставили на вид». Его проступок был разобран на общем собрании, ему было вынесено строгое предупреждение. Он, конечно, затаил злобу, пытался саботировать работу, отлынивал, подбивал других на неповиновение. Но мы были к этому готовы. Мы просто перестали давать ему еду. Наш главный принцип — «кто не работает, тот не ест» — действовал безотказно. День, два, три Крюк хорохорился, пытался что-то отнять или украсть, но его быстро ловили и наказывали — дополнительной работой или лишением ужина. Удивительно, но вскоре все дети, словно почувствовав, за кем тут сила, буквально начали чморить бывшего заводилу. На четвертый день, поняв, что его бунт провалился, и что никто его здесь жалеть и кормить задаром не собирается, он попросту исчез. Собрал свои немногочисленные манатки и сбежал. Куда он подался — мы не знали, да и не очень-то интересовались. Скатертью дорога.

Двое его дружков, оставшись без своего лидера и увидев, что мы настроены решительно, быстро присмирели и постепенно влились в наш коллектив. Конечно, не все шло гладко. Были и ссоры, и драки, и мелкое воровство. Но мы терпеливо, шаг за шагом, прививали им новые правила жизни, учили их уважать друг друга, ценить труд, стремиться к знаниям.

И я видел, как постепенно меняются эти дети, еще недавно дикие, озлобленные, не верящие никому и ничему. В их глазах появлялся интерес, любопытство, надежда. Они начинали улыбаться, смеяться, играть. Они становились похожи на обычных детей.

И это было самой большой наградой за все наши труды и заботы. А впереди нас ждали новые вызовы, новые трудности. Но я знал, что мы справимся.

* * *

Пролетело еще два месяца, знойное жаркое лето сменилось столь же жаркой осенью. Урожай на наших огородах, несмотря на все наши старания, на самодельные навесы от солнца и почти ежедневный полив водой из Днепра, оказался, как и предсказывали старики, весьма скудным. Картошки выкопали мало, да и та была мелкая, как горох. Причем слово «выкопали» не очень-то подходило к ситуации — на жаре чернозем буквально окаменел, так что бульбу и корнеплоды пришлось буквально вырубать заступами и топорами! Морковь и свекла уродились получше. Неплох оказался урожай цибули и чеснока. Но больше всего порадовала капуста, которую мы особенно тщательно поливали. Она уродилась на славу — большие, тугие кочаны обещали нам хоть какое-то подспорье на зиму. Да только вот грядки наши никак не были рассчитаны на ораву в два десятка человек, присланную из Екатеринослава! Тут мы не могли обойтись без поддержки ревкома. А между тем, как раз с этой поддержкой дела шли все хуже. Хлеб по карточкам выдавали с перебоями, да и тот был низкого качества, с примесью отрубей. Чай исчез совершенно: вместо него в нашей семье (да и по всей стране, пожалуй), начали заваривать «чай» из сушеной моркови. Цены на подпольном рынке взлетели до небес, и немногие могли позволить себе купить даже мешок картошки или пуд муки. «Пятаковские» деньги стремительно обесценивались; в воздухе витало предчувствие тяжелой, голодной зимы. А главное — наше снабжение со стороны Каменского ревкома становилось все скуднее. Кроме муки, нам иногда давали еще гречку и селедку, причем последняя из-за жары выдавалась «ржавой», источавшей скверный запах. Вера Ильинична Фотиева, курировавшая нас от наробраза, только разводила руками — в городе не было лишних продуктов даже для официальных детских учреждений.

Поняв, что надо уже принимать самые крутые меры, я подумал-подумал, да и решил пойти сразу по двум направлениям. Во-первых, обратиться к товарищу Сталину. Во-вторых — не надеясь на помощь из Москвы (до нее, как известно, далеко, да и других проблем в ЦК хватает), придумать что-то на местном уровне.

Первым делом я засел за послание Сталину. Драгоценный листок с адресом Секретариата ЦК так и лежал у меня во внутреннем кармане пиджачка. Пришло время пустить его в ход.

После пары часов усилий (до чего же неудобно писать пером!) на свет появилось следующее творение:

Члену Р. В. С. Юго-Западного Фронта члену ЦК РКПб, Товарищу Сталину Иосифу Виссарионовичу (Кобе) лично в руки.

От организатора пионерского отряда имени Парижской Коммуны города Каменского Екатеринославской губернии, Брежнева Леонида.

Дорогой товарищ Сталин!

Пишет вам Леонид Брежнев, с которым вы встречались на ст. Синельниково. Как я уже рассказывал вам, товарищ Сталин, при поддержке местного ревкома, силами беспризорных детей и подростков, ранее слонявшихся по улицам и занимавшихся зачастую антиобщественными делами, был организован пионерский отряд, объединенный в трудовую коммуну. Размещаемся мы в бывшем складе Днепровского завода. Нам удалось не только обеспечить кровом, питанием и элементарным уходом более тридцати беспризорников, но и вовлечь их в общественно-полезный труд. Наши пионеры, под руководством старших товарищей, занимаются заготовкой дров для школ и больниц, помогают в уборке городских улиц, ухаживают за огородами одиноких стариков и семей красноармейцев, оказывают посильную помощь местным органам Советской власти.

Труд, товарищ Сталин, как учит нас великий Ленин, не только облагораживает человека, но и является лучшим средством воспитания. И мы на практике видим, что это действительно так. Наши подопечные на глазах превращаются в сознательных, дисциплинированных, активных строителей новой жизни. Они уже чувствуют себя нужными, полезными членами нашего молодого советского общества.

Однако, товарищ Сталин, мы сталкиваемся и с серьезными трудностями. Главная из них — это продовольственный вопрос. Скудный урожай нынешнего года, вызванный страшной засухой, ставит под угрозу само существование нашей коммуны. Того, что нам удается заработать или получить от ревкома, совершенно недостаточно, чтобы прокормить наших воспитанников. А впереди — долгая, голодная зима.

В связи с этим, у меня возникло предложение, которое, как мне кажется, могло бы не только помочь нашей коммуне, но и иметь более широкое, общегосударственное значение. Я предлагаю на базе нашей пионерской коммуны и прилегающих к ней пустующих земель организовать Товарищество по совместной обработке земли — ТОЗ. Мы могли бы своими силами, при небольшой помощи со стороны государства семенами и инвентарем, обрабатывать землю, выращивать овощи, картофель, может быть, даже немного зерновых. Это позволило бы нам не только обеспечить себя продовольствием, но и сдавать излишки государству, внося свой посильный вклад в борьбу с голодом.

Более того, товарищ Сталин, я глубоко убежден, что подобный опыт организации трудовых коммун и ТОЗов для беспризорных детей и подростков мог бы быть с успехом применен и в других городах и регионах нашей Советской Республики. Ведь сейчас, после Гражданской войны и разрухи, тысячи, десятки тысяч детей остались без крова и присмотра. А ведь это — наше будущее, это те, кто завтра будет строить коммунизм! Их нужно уже сейчас вовлечь в активную, сознательную жизнь, воспитать из них настоящих борцов за дело революции.

Я слышал, товарищ Сталин, что где-то на Украине есть такой товарищ Макаренко, педагог, который также занимается работой с беспризорниками, организуя их в трудовые колонии и добиваясь при этом замечательных результатов. К сожалению, я не знаю его точного адреса и не имею возможности связаться с ним. Но, может быть, было бы целесообразно поручить товарищу Макаренко, или другим опытным педагогам и организаторам, обобщить этот передовой опыт и распространить его по всей стране? Создать целую сеть таких пионерских трудовых коммун, которые стали бы настоящими кузницами новых, советских людей.

Простите меня, товарищ Сталин, за смелость и, возможно, за излишнюю назойливость. Но я пишу Вам это письмо, потому что верю в Вашу мудрость, в Вашу заботу о будущем нашей страны, о ее детях. И я готов отдать все свои силы, всю свою энергию на то, чтобы помочь партии в этом великом и благородном деле — воспитании нового человека, строителя коммунистического общества.

С ком. приветом,

Организатор пионерского отряда им. Парижской Коммуны,

Л. И. Брежнев.

Город Каменское, Екатеринославской губернии.

12 сентября 1920 года.

Закончив письмо, я несколько раз перечитал его, внес последние поправки. Затем аккуратно переписал все на чистый лист бумаги, стараясь, чтобы почерк был как можно более четким и разборчивым. Сложил листок вчетверо, засунул в самодельный конверт из оберточной бумаги и вывел на нем тот самый, заветный адрес: 'Москва, Кремль, ЦК РКП (б), Секретариат, лично товарищу Сталину И. В. (Кобе).

Отнести письмо на почту я не решился. Кто знает, дойдет ли оно оттуда, не затеряется ли в пути, не попадет ли в чужие руки? Я вспомнил, что через Каменское как раз должен был проходить один из воинских эшелонов, направлявшихся в Москву. Письмо я отправил через Фирсова, чтобы он переправил его в Москву по «официальным каналам». Это было гораздо надежнее.

Впрочем, какой-то быстрой реакции я не ожидал. Продолжалась война. Красная армия потерпела поражение под Варшавой, а Врангель продолжал напирать. Дошло до того, что передовые части так называемой «Русской армии» взяли Синельниково и угрожали Екатеринославу! В таких условиях явно не стоило ожидать от Сталина какой-то быстрой помощи. Она, может быть, и поступит — через несколько месяцев. А до тех пор надо было крутиться самому.

Долго я думал, что тут предпринять. И нашел. Чай!

Из-за блокады в стране не было ни чая, ни кофе. Все выкручивались, как могли, в основном перебивались подобием чая из сушеной моркови. Но я из прежней жизни помнил, что есть такая шутка как кипрей — то есть иван-чай. Вполне сносный суррогат, пригодный для употребления вместо чая.

Кипрея этого у нас было — просто завались! Заводские цеха со всех сторон обрастали этой травкой — только собирай! Правда, надо было еще научиться его правильно сушить, вернее, «ферментировать». Да и сезон уже к концу подходит. Тут пришлось сильно поэкспериментировать, но поначалу ничего не выходило. Помощь пришла, откуда не ждали.

Однажды, явившись поздно вечером домой, я не мог скрыть своей усталости и досады.

— Ты что, сынок? — подавая ужин, участливо склонилась надо мною мать.

— Да вот, иван-чай хочу сделать, а не выходит.

— Так спроси деда! Он в прежние времена, еще в Луганске, бывало, делал его. Душистый получался чаёк, ароматный!

— Да ну? Вот спасибо! — обрадовался я, на радостях бросившись обниматься.

На следующий день поутру я выловил деда на станции. Он подрабатывал тут грузчиком.

— Иван-чай? Да, помню, как правильно сушить! — отвечал дед Денис. — Только сейчас он уже отцвел весь, поздновато ты спохватился, Леня. Но показать могу.

Вскоре он уже предметно показывал нашим «коммунарам» нехитрую технологию этого дела.

— Первым делом — подсушить, подвялить. Затем — скатать в колбаску, чтобы сок дал, да оставить в темном месте на полтора суток. Ну а потом — досушивай да пакуй! — объяснил он.

Дело пошло. Вскоре мы уже могли предложить на рынке вполне себе приемлемые варианты кипрейного чая. Все лучше повсеместного «морковного». Конечно, это не золотое дно, но для нашей коммуны получился заметный приварок: на вырученные средства можно было купить то ароматного подсолнечного масла, то селедку, то сало.

В общем, жить стало лучше, жить стало веселее. Прям по Сталину.

Глава 8

В этих хлопотах незаметно пролетело два месяца. Внезапно, уже в начале ноября, в Каменское нагрянула зима. Еще в конце октября, когда деревья не успели скинуть свою пожухлую, багряно-золотую листву, ударили крепкие, почти зимние морозы. Земля, не укрытая снежным одеялом, промерзла, превратившись в твердый, звенящий камень. Редкие, чахлые всходы озимых, которые крестьяне в окрестных селах все же посеяли, надеясь на чудо, почернели и пожухли под ледяным дыханием заморозков. Старики, качая головами, говорили, что такой ранней и лютой осени они не помнят на своем веку. И всем стало ясно: чуда не будет. Следующий, двадцать первый год, тоже будет голодным, возможно, еще более страшным, чем нынешний.

В измученной шесть лет непрекращающимися войнами Советской Республике продолжался настоящий бардак. Газеты, которые изредка доходили до нашего Каменского, пестрели триумфальными реляциями о победах Красной Армии, о приближающейся победе Мировой революции, о близящемся коммунизме, но стоило выглянуть на улицу, и суровая, безжалостная правда тотчас же разрушала иллюзии.

Шли слухи, что на Тамбовщине еще в августе разгоралось крестьянское восстание под предводительством некоего Антонова, недовольного продразверсткой и политикой «военного коммунизма». По всей Украине, в том числе и в сельской местности вокруг Каменского, земля буквально кишела бандами всех мастей и расцветок. Это были и остатки разбитых петлюровских отрядов, и недобитые деникинцы, и какие-то «зеленые», воевавшие против всех, и, конечно же, многочисленные отряды батьки Махно, этого неуловимого анархистского атамана, который то заключал союзы с красными, то воевал против них, наводя ужас на мирное население.

Правда, с одним врагом, казалось, было покончено. Газеты взахлеб писали о блестящей победе Красной Армии над бароном Врангелем. Его не пустили дальше Синельниково, а затем, в результате решительного контрнаступления Южного фронта под командованием Фрунзе, белые армии были окончательно разбиты. Остатки их бежали в Крым, откуда их потом эвакуировали на кораблях Антанты. Это была большая, важная победа, знаменовавшая собой, по сути, конец организованного белого сопротивления на Юге России.

Но, как это часто бывает, едва успели отгреметь победные салюты, как на смену одной беде пришла другая. Сразу же после разгрома Врангеля начались ожесточенные бои между вчерашними союзниками — Красной Армией и отрядами Нестора Махно. Батька, не желавший подчиняться никакой власти, кроме своей собственной, снова поднял знамя анархии, и по Украине покатились новые волны насилия, грабежей и террора. Сельская местность вокруг Каменского снова наполнилась бандами — теперь уже бывших махновцев, озлобленных, потерявших всякую надежду, готовых на все ради куска хлеба и наживы. Они нападали на села, грабили обозы, убивали советских работников, держали в страхе все население.

Игнат был крайне огорчен случившимся. Его симпатия к движению Махно никуда не делась. И однажды он мне заявил:

— Знаешь, Лёнька, я больше в ревком ни ногой. И вообще, с большевиками дел не хочу иметь. Гниды они, предатели!

И больше он не появлялся — ни на занятиях, ни в коммуне.

Ноябрь сменился декабрем, принеся с собой настоящие сибирские морозы и еще большую неопределенность. Снег, выпавший в конце октября, так и лежал тонким, неровным покрывалом, не в силах скрыть промерзшую, потрескавшуюся, как старая кожа, землю. Днепр давно уже замер, скованный толстым, зеленоватым, неровным льдом, и только черные, зловещие, незамерзающие полыньи у берегов, где течение было особенно сильным, напоминали о том, что под этой ледяной броней все еще течет могучая, непредсказуемая река.

В нашем «пионерском доме» на заводском складе мы тоже чувствовали это тревожное дыхание времени. Запасы продовольствия, с таким трудом собранные за лето и осень, таяли на глазах. Паек, что нам выделял ревком, становился все меньше и не регулярнее. Свиридов, наш «старший товарищ», ходил мрачнее тучи, пытаясь выбить хоть какие-то дополнительные продукты для наших ребят. К счастью, мы заранее подготовились к холодам: из найденного в одном из цехов шамотного кирпича сложили печь, натаскали старых шпал и плавника от Днепра, создав запас дров. Даже плиту удалось соорудить из заводского железа.

На Днепровском заводе, который еще недавно, во время войны, гудел, как растревоженный улей, днем и ночью выпуская из своих ворот бронепоезда и эшелоны со снарядами, теперь царила гнетущая, почти кладбищенская тишина. Война, по крайней мере, та, большая, Гражданская, закончилась, Врангель был разбит, поляки отброшены, и заказов на военную продукцию больше не было. Завод, по сути, встал. Цеха, еще недавно освещенные пламенем доменных печей и вспышками электросварки, теперь стояли темные, холодные, занесенные первым снегом, который забивался во все щели и покрывал толстым слоем станки и оборудование.

Рабочие, лишившись заработка и всякой надежды на лучшее, жили, кто чем мог. Многие, особенно те, у кого были родственники в деревне, подались туда, в надежде прокормиться крестьянским трудом, хотя и там, после засушливого лета, было несладко. Другие, те, кто остался в городе, перебивались случайными заработками или просто откровенно голодали. Некоторые, пользуясь общей разрухой и отсутствием должного контроля со стороны ослабевшей заводской администрации, потихоньку расхищали остатки металла, проволоки, инструментов, всего, что еще можно было унести с огромной, почти не охраняемой территории завода. Из этого «трофейного» металла они в своих холодных, нетопленых квартирках или в наскоро сколоченных сараюшках мастерили разные нехитрые, но такие нужные в хозяйстве поделки для крестьян из окрестных сел — подковы для лошадей, гвозди, скобы, бочарные обручи, серпы, косы, даже примитивные плуги. Обменивали все это на продукты — на мешок картошки, на кусок мороженого сала, на немного муки грубого помола. Это был своего рода натуральный обмен, возвращение к первобытным формам хозяйствования, когда деньги теряли всякую ценность, а главной валютой становился хлеб.

Отец мой, Илья Яковлевич, тоже, как и многие другие мастеровые, пытался таким образом прокормить семью. Он был человеком честным, старой закалки, воровать не умел и не хотел, но и смотреть, как голодают его дети, Вера, Яшка и я, тоже не мог. Так что, нет-нет, да и приносил он с завода какой-нибудь кусок железа, обломок трубы или старый напильник, из которого потом в нашем холодном сарае, при тусклом свете коптилки, сделанной из консервной банки, долго и упорно мастерил что-нибудь полезное для обмена. Мать, Наталия Денисовна, молча смотрела на это, только тяжело вздыхала да крестилась украдкой.

А я с интересом и нетерпением ждал какого-то результата от своего письма товарищу Сталину. Конечно, я знал, что быстрого решения ждать не приходится. Сталин в 20-м году — это не тот самовластный диктатор, каким он станет через 15 лет. Все вопросы сейчас решаются коллегиально, через Политбюро и ЦК, и Ленин, пока еще живой и почти здоровый, является там главным авторитетом. И все же, я надеялся вскоре получить хоть какой-то сигнал, что линия наших коммуникаций, с таким трудом и риском налаженная летом этого года, пусть через пень-колоду. Но все же работает! Невольно в голову лезли всякие дурацкие мысли. Вдруг оно затерялось в пути? Или его просто отложили в сторону, как очередное прошение от какого-то неизвестного мальчишки? Эта неизвестность мучила меня, не давала покоя.

* * *

Однако в конце декабря я получил наглядное свидетельство того, что мой разговор с И. В. Сталиным не прошел бесследно. В газетах опубликовали декрет ЦК РКП (б) и Совнаркома о начале кампании по изъятию церковных ценностей в пользу голодающих.

Я, прочитав об этом в пожелтевшем, истрепанном листке «Правды», который с опозданием на две недели дошел до нашего Каменского, не мог скрыть своего удивления и некоторой потаенной гордости. Неужели это — хотя бы отчасти — результат моего ночного разговора со Сталиным в Синельниково? Неужели он действительно вынес мою идею об использовании церковных богатств для борьбы с голодом на обсуждение ЦК, и ее, в конце концов, приняли? Конечно, я понимал, что мое скромное предложение, высказанное тринадцатилетним мальчишкой, было лишь одной из множества капель в том огромном море факторов, которые привели к этому судьбоносному решению. Но мне все равно хотелось верить, что и мои слова, сказанные тогда в прокуренном купе штабного вагона, тоже имели какой-то, пусть и небольшой, вес, были услышаны и приняты во внимание.

Кампания по изъятию церковных ценностей началась по всей стране, в том числе и у нас, в Каменском. Были созданы специальные комиссии из представителей ревкома, местного отделения ЧК, комсомольских активистов. В их задачу входило проведение тщательной описи и последующего изъятия из всех церквей, монастырей и молитвенных домов всех предметов из золота, серебра, платины, драгоценных камней, которые не были непосредственно необходимы для отправления религиозного культа.

И то, что я увидел в последующие дни, меня, мягко говоря, обескуражило и заставило о многом задуматься. С одной стороны, я, как убежденный атеист и комсомолец, свято веривший в то, что религия — это «опиум для народа», понимал необходимость этих мер. Страна голодала, люди пухли и умирали от недоедания, и оставлять огромные богатства, веками копившиеся в церковных ризницах, лежать мертвым грузом, в то время как дети просили хлеба, было бы просто преступлением перед народом. В конце концов, Господу Богу явно все равно, в какой чаше подают людям причастие — в глиняной или в золотой. Но то, как эта кампания проводилась на местах, зачастую вызывало у меня глубокое недоумение.

Многие священнослужители, особенно из старого, «дореволюционного» духовенства, встречали членов комиссии в штыки, с нескрываемой враждебностью. Они отказывались добровольно отдавать церковные ценности, прятали их, замуровывали в стенах, устраивали громкие скандалы, проклинали «безбожную» Советскую власть, подбивали верующих на открытое сопротивление. Представители же власти, в свою очередь, часто действовали грубо, бесцеремонно, по-солдатски прямолинейно, не считаясь ни с чувствами верующих, ни со здравым смыслом. Они забирали все подряд, не разбирая, что действительно является предметом роскоши, и может быть использовано для закупки продовольствия, а что — необходимой, неотъемлемой частью богослужения, святыней для тысяч людей. Это вызывало только озлобление, глухое недовольство и еще больше настраивало значительную часть населения против Советской власти.

Особенно тяжело проходило изъятие ценностей из нашей заводской церкви — большого, красивого храма, построенного еще при основателях Днепровского завода. В тот день, когда комиссия ревкома в сопровождении отряда вооруженных чекистов, подошла к церкви, у ее ворот уже собралась большая толпа верующих — в основном женщины, старушки в темных платках, но были и рабочие с завода, мужики из окрестных сел. Они стояли молча, с суровыми, осуждающими лицами, и в этой тишине чувствовалось огромное напряжение.

Из церкви вышел настоятель, отец Василий, — пожилой, седовласый священник с добрыми, но сейчас очень печальными и усталыми глазами. Он был бледен, но держался с достоинством.

— Что ж, господа комиссары, — сказал он тихим, но твердым голосом, обращаясь к председателю нашей комиссии, суровому чекисту в кожаной куртке. — Воля ваша. Бог вам судья. Мы не можем противиться силе. Но знайте, что вы совершаете великий грех, поднимая руку на святыни Господни.

— Меньше слов, поп, — грубо оборвал его чекист. — Не тебе нас учить, что грех, а что — нет. У нас приказ. А приказ есть приказ. Открывай церковь!

С тяжелым вздохом отец Василий отпер тяжелые, окованные железом двери храма.

Комиссия вошла внутрь. В полумраке, освещенном лишь тусклым светом из узких, высоких окон да мерцанием нескольких свечей перед иконами, церковь казалась особенно величественной и таинственной. Пахло ладаном, воском и чем-то еще, старинным, намоленным.

Началась опись и изъятие. Чекисты и члены комиссии деловито снимали со стен иконы в тяжелых, массивных серебряных и позолоченных окладах, украшенных драгоценными камнями, которые тускло поблескивали в полумраке. Снимали золотые и серебряные лампады, кресты, дорогую церковную утварь. Женщины, стоявшие в церкви, не выдержали, заплакали в голос, причитая и крестясь.

— Ироды! Антихристы! — истерично закричала какая-то старушка, цепляясь за руку чекиста, пытавшегося снять с иконостаса особенно большую и древнюю икону Божьей Матери. — На кого руку подняли, изверги! Не будет вам прощения ни на этом свете, ни на том!

— Молчать, контра! — рявкнул чекист, грубо отталкивая ее. — А то сейчас и тебя вместе с твоей иконой отправим, куда Макар телят не гонял!

Я видел, что отец Василий, в принципе, готов был пойти на уступки, готов был отдать часть церковных сокровищ на нужды голодающих — например, золотые и серебряные оклады с икон, которые не имели прямого отношения к богослужению, различные драгоценные украшения, пожертвованные богатыми прихожанами, слитки золота и серебра, которые, по слухам, хранились в монастырских подвалах. Но когда речь заходила о священных сосудах — о чашах для причастия, сделанных из чистого серебра, о дарохранительницах, о напрестольных крестах и Евангелиях в драгоценных окладах, — здесь священники стояли насмерть. Они говорили, что это — святыни, без которых невозможно совершать таинства и, что отдать их на переплавку — значит совершить тягчайшее святотатство, предать свою веру.

Но члены комиссии были неумолимы. У них был приказ — изымать все ценное. И они его выполняли, не обращая внимания ни на слезы верующих, ни на увещевания священников, ни на здравый смысл.

Я видел, как из алтаря выносили тяжелые серебряные оклады икон, от которых исходил какой-то особый, древний свет. Видел, как снимали с престола массивные серебряные чаши, из которых причащались тысячи людей. Видел, как сжимаются от гнева и бессилия кулаки у стоявших рядом мужиков, когда какой-нибудь особенно ретивый чекист или комсомольский активист с циничной ухмылкой пытался сорвать с алтаря серебряную дарохранительницу или вырвать из рук священника напрестольный крест. Это было неправильно и попросту глупо: все это настраивало народ против и так уже не очень-то популярной власти.

И тут мне в голову пришла, как мне показалось, очень важная и своевременная мысль. Мысль, которая, как мне казалось, могла бы не только помочь разрешить этот острый конфликт между властью и церковью, но и принести реальную, ощутимую пользу народу, возможно, даже спасти тысячи человеческих жизней.

Вот снимают с икон оклады, забирают чаши. Все это сделано из серебра. А серебро — это не только драгоценный металл, символ богатства и роскоши, но и, что гораздо важнее, довольно сильный природный антисептик. Еще в древности люди знали о его удивительных обеззараживающих свойствах, пили воду из серебряных сосудов, чтобы не заболеть, прикладывали серебряные пластины к ранам для их скорейшего заживления. А сейчас, в условиях послевоенной разрухи, страшной антисанитарии, почти полного отсутствия лекарств и квалифицированной медицинской помощи, когда по всей стране гуляли страшные, смертоносные эпидемии — тиф, холера, дизентерия, — это уникальное свойство серебра могло бы оказаться поистине бесценным. Оклады икон ведь целуют! Ложку для причастия — суют в рот сотням людей! Если она из серебра — это хоть как-то препятствует распространению эпидемий. А когда все эти вещи заменят жестяными и оловянными — что начнется?

Так. Надо срочно отписать, чтобы приняли меры. Надо предложить не просто изымать у церкви все серебряные священные сосуды, превращая их в безликие слитки металла, а заменять их на такие же, но не серебряные, а посеребренные? Внешне они выглядели бы почти так же, как и настоящие серебряные, и это могло бы хоть немного успокоить верующих, уменьшить их негодование. А изъятое массивное серебро можно было бы направить не только на закупку хлеба для голодающих, но и на изготовление тех же посеребренных предметов для других церквей, или даже на чеканку полноценной серебряной монеты, которая, несомненно, пользовалась бы гораздо большим доверием у населения, чем стремительно обесценивающиеся теперь «совзнаки».

А главное — сохранение серебра в качестве основного материала для церковной утвари, особенно для чаш для причастия, из которых во время службы пьют сотни, а то и тысячи людей, могло бы стать важным фактором в предотвращении распространения различных инфекций. Ведь еще не утихла страшная эпидемия «испанки», унесшая миллионы жизней, когда брюшной и сыпной тиф еще косит людей направо и налево! Да тут любая дополнительная мера по борьбе с эпидемиями, по сохранению здоровья нации, была бы не просто желательной, а жизненно необходимой.

Эта мысль показалась мне настолько важной и своевременной, что я решил немедленно, не откладывая в долгий ящик, написать об этом товарищу Сталину. Так я и сделал: выпросил в ревкоме драгоценный лист чистой бумаги, снова сел за свой старенький, шаткий стол, достал чернильницу с густыми, почти застывшими чернилами, и снова, тщательно подбирая слова, стараясь быть кратким, ясным и предельно убедительным, начал писать.

Я изложил ему свою идею о необходимости замены массивных серебряных священных сосудов на посеребренные, подчеркнув не только экономическую целесообразность такого шага (ведь изъятое серебро можно было бы использовать на нужды государства), но и, что самое главное, его огромную санитарно-эпидемиологическую значимость. Я писал о том, что это поможет сохранить здоровье и жизни тысяч, а может быть, и миллионов людей. Предотвратить новые, еще более страшные вспышки эпидемий, которые в условиях послевоенной разрухи, голода и почти полного отсутствия медицинской помощи могли бы стать для нашей молодой, еще не окрепшей Советской Республики настоящей катастрофой, похуже любой контрреволюции.

Конечно, оставалось лишь догадываться, как товарищ Сталин, отнесется к этому моему предложению. Может быть, он, как человек прагматичный и далекий от всяких там «санитарных тонкостей», сочтет это мелочью, недостойной его высокого внимания. А может, наоборот, увидит в этом рациональное зерно, проявление государственной мудрости и подлинной заботы о народе, о его здоровье. Но попытаться стоило. Ведь если моя идея, пусть даже в самой малой степени, поможет спасти хотя бы одну человеческую жизнь, это уже будет не напрасно.

Девятнадцатого декабря (по старому стилю — шестого) тысяча девятьсот двадцатого года мне исполнилось четырнадцать лет. «Праздновал» я этот день, конечно, весьма скромно, если не сказать — никак. И все же, четырнадцать лет — цифра. Теперь я уже почти взрослый человек. Теперь я могу вступить в комсомол. И тут было о чем подумать.

С одной стороны, вступить в Коммунистический союз рабочей молодёжи Украины (КСРМУ) — это было почетно, открывало новые возможности. В будущем — это прямой путь в партию, к той самой власти, к которой я так стремился. Но, с другой стороны, у меня была моя собственная «партия» — мой пионерский отряд. И я был его командиром, его организатором, и мне очень хотелось, чтобы именно наша, каменская коммуна стала первой, официальной, признанной на самом высоком уровне пионерской организацией. Чтобы именно мы стали образцом для подражания, маяком, так сказать. И если я сейчас вступлю в комсомол, то как бы отойду на второй план, стану просто одним из многих.

И после некоторого раздумья, я подумал: лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме. «Раз уж моя идея с конфискацией церковных ценностей, — размышлял я, сидя вечером у тускло горевшей лампы в нашем доме в Нижней Колонии, — пусть и не в том виде, как я предлагал, но все же нашла отклик наверху, то, может быть, и про пионеров там, в Москве, вспомнят? Может, и мое первое письмо товарищу Сталину не пропало даром, дошло до него, и он задумался над моими предложениями?»

Эта мысль грела мне душу, придавала надежды. И я решил не торопиться с комсомолом, еще немного подождать. В конце концов, комсомол от меня никуда не денется, а вот шанс стать зачинателем всесоюзного пионерского движения может больше и не представиться.

И, как ни удивительно, интуиция меня не подвела. Уже в феврале двадцать первого года до нашего захолустного Каменского дошли слухи, а потом и газетные вырезки, о том, что в Москве, в ЦК РКП (б), всерьез обсуждается вопрос о создании массовой детской коммунистической организации.

Газеты писали об этом скупо, намеками, но из этих обрывочных сведений можно было понять, что вокруг этого вопроса разгорелись нешуточные споры. С одной стороны, выступала Надежда Константиновна Крупская, супруга Ленина, которая давно уже вынашивала идею создания организации, подобной скаутской, но на коммунистической основе. Она видела пионеров как «юных ленинцев», которые должны хорошо учиться, быть примером для своих сверстников, изучать марксизм-ленинизм и готовиться стать достойной сменой старшему поколению большевиков.

С другой стороны, как можно было понять из тех же газетных намеков, была и другая точка зрения: пионеры должны заниматься не только учебой и идеологической подготовкой, сколько трудовым воспитанием. И за этой точкой зрения, что характерно, стоял товарищ Сталин. Ведь именно об этом я и писал ему в своем первом письме! О трудовых коммунах, о помощи селу, о вовлечении беспризорников в строительство коммунизма через труд!

Споры, видимо, были жаркими. Газеты мельком упоминали о «дискуссии», «различных подходах», об «отсутствии единого мнения». Но я нутром чуял, что за этими обтекаемыми формулировками скрывается серьезная борьба мнений, борьба за то, какой быть этой новой, еще не рожденной организации.

И вот, наконец, в марте, в одной из центральных газет, которую мне показал председатель ревкома товарищ Фирсов, было напечатано официальное сообщение: ЦК РКП (б) принял «Положение о детских коммунистических группах имени Спартака — пионерах».

Я с жадностью впился в строки этого исторического документа. И сердце мое забилось от радости и гордости. Это была победа! Наша победа! Потому что «Положение» это, по сути, представляло собой компромиссный вариант, в котором явно прослеживались и идеи Крупской, и мои собственные, те, что я изложил в своем письме Сталину, и которые, видимо, нашли у него поддержку.

Да, в пионерские отряды, согласно этому «Положению», должны были приниматься школьники, как и предлагала Крупская. Они должны были хорошо учиться, быть дисциплинированными, изучать историю революционного движения, следовать заветам партии. Но, в то же время, и это было главным для меня, они должны были активно участвовать в общественно-полезном труде, помогать взрослым в строительстве новой жизни, бороться с беспризорностью, неграмотностью, разрухой. Именно на это упирал я в своем письме, именно это, как мне казалось, и поддержал Сталин!

«Трудовое воспитание, — говорилось в „Положении“, — должно стать основой всей деятельности пионерских отрядов. Пионеры должны не только учиться, но и работать, приносить реальную пользу Советской Республике, своим трудом приближая светлое будущее — коммунизм!»

В общем, похоже, все получилось!

— Ну что, пионерский командир, — сказал товарищ Фирсов, с улыбкой глядя на мое сияющее лицо. — Поздравляю! Твоя взяла! Теперь ваш «пионерский дом» — не просто самодеятельность, а ячейка всероссийского движения! Будете у нас первыми официальными пионерами! Готовься, скоро из губернии приедет инструктор, будет вас организовывать по всем правилам.

* * *

— Шаррах!

Далекий грохот, отозвавшийся звоном оконных стекол и посуды в серванте, заставил меня открыть глаза. Вокруг царила тьма.

За первым грохотом почти сразу же последовала сухая, частая дробь пулеметной очереди, а затем — несколько отрывистых, как щелчки бича, винтовочных выстрелов.

Я мгновенно вскочил, сердце забилось как бешеное, отгоняя остатки сна. Тревога, холодная, омерзительная, как паутина, сжала грудь стальными тисками. Неужели опять? Опять бандиты? Опять бой? Наш город, казалось, никогда не узнает покоя!

Глава 9

— Что такое! Лёня, мне страшно! — захныкал проснувшийся Яша.

Я встал, накинул одежду. На ощупь, в темноте, нашарил под подушкой свой наградной наган. Холодный, тяжелый, он привычно лег в руку, придавая какую-то странную, почти иррациональную уверенность, хотя я прекрасно знал, что патронов в нем всего две штуки, да и те — старые, скорее всего с осечками.

Сунув за пояс наган, отдернул с окна хилую занавеску, пытаясь разглядеть что-то в утренней мартовской хмари. Что там, черт побери, происходит?

— Куда ты, сынок? — раздался мамин голос.

— Оставь, Наталья, — сипло спросонья пробасил отец. — Он уж взрослый, мы ему не указ! Пусть что хочет, то и вытворяет.

Торопливо выскочив на улицу, на ходу запахивая полушубок, я бросился в сторону ревкома. Откуда донесся взрыв? Вероятно, откуда-то с окраины города, со стороны железнодорожной станции. Выстрелы постепенно смолкали, но спокойнее от этого не стало.

Город уже давно жил в осаде банд. То и дело случались нападения на поезда, однако в самом Каменском бандиты пока еще показываться не решались. Но, похоже, сегодня они окончательно охамели…

На углу Банного Спуска и улицы Интернационала я наткнулся на Коську.

— Что там, Лень? — выкрикнул он, ежась от пронизывающего ночного холода. Голос его дрожал то ли от холода, то ли от волнения.

— Не знаю, — ответил я так же шепотом, прислушиваясь к далеким, уже затихающим звукам выстрелов. — Но похоже, на станции что-то серьезное случилось.

— Да не, не на станции. Подалее.

— Что там может взорваться далее?

— Мабуть, «зеленые» пути взорвали. Пойдем, посмотрим!

Мы бросились в сторону станции. Тусклые фонари на станции, мерцавшие на ветру, как пьяные, светились сквозь туман, выхватывая из темноты небольшие, дрожащие пятачки заснеженной земли.

Когда мы, запыхавшиеся и промокшие, добрались до станции, там уже царила страшная, невообразимая суматоха. Люди из ревкома, в бекешах и валенках, с маузерами на боку, чекисты, с ног до головы в коже, с маузерами и кольтами, милиционеры в разномастной униформе, какие-то активисты с красными повязками на рукавах — все суетились, бегали, кричали. Чувствовалось, что произошло что-то очень серьезное, из ряда вон выходящее.

— Что случилось, товарищи? Что произошло? — спрашивал я, пытаясь хоть что-то узнать в этой неразберихе, но меня никто не слушал, все были слишком заняты.

— Бандиты! На поезд напали! На специальный! — витиевато выругавшись, наконец крикнул мне какой-то станционный рабочий. — Контра недобитая!

Постепенно, из обрывков разговоров, из ругани и криков, картина произошедшего начала проясняться. В двух верстах от города, на небольшом, глухом перегоне произошло дерзкое, хорошо спланированное нападение на специальный поезд — тот самый, что вез в Москву конфискованные по всему Юго-Западу Украины церковные и буржуйские ценности. Бандиты, которых, по словам немногих уцелевших охранников, было не меньше двух десятков, прекрасно вооруженных и, видимо, хорошо знавших местность, действовали быстро, решительно и жестоко. Они заложили под рельсы перед поездом мощный заряд пироксилина. Прогремел оглушительный взрыв, и паровоз вместе с несколькими передними вагонами сошел с рельсов. Когда охрана и члены комиссии, сопровождавшие ценный груз, выскочили из вагонов, пытаясь разобраться, что произошло, из темноты, из придорожных кустов, по ним ударили из пулеметов и винтовок. Завязался короткий, но ожесточенный бой. Увы, силы были слишком неравны — у нападавших даже был пулемет. Бандитам удалось перебить почти всю охрану, взломать опломбированные вагоны и похитить большую часть бесценного груза. И какой это был груз! Слухи, доносившиеся обрывками из возбужденных, гневных разговоров чекистов и ревкомовцев, поражали воображение, заставляли не верить своим ушам. Ущерб, нанесенный Советской Республике, был огромен, неисчислим.

— Девятьсот пудов серебра! Двенадцать пудов чистого золота! Понимаешь, двенадцать пудов! — громко, с надрывом, почти с отчаянием говорил какой-то чекист в новенькой кожаной куртке, с наганом на боку, размахивая руками и обращаясь не то к своим товарищам, не то просто в пустоту. — Это же целое состояние! Это же можно было купить хлеба на всю Украину, на всю зиму! В спину ударили, гады!

От таких цифр у меня голова пошла кругом. Девятьсот пудов серебра и двенадцать пудов золота — это просто невероятный, колоссальный, почти фантастический груз! Несколько тонн драгоценного металла! Как такое вообще можно было утащить, да еще и по такой погоде, по бездорожью?

— Ушли, гады, — прошипел другой чекист, помоложе, с небритым, землистого цвета лицом и злыми, воспаленными глазами, обращаясь к своим товарищам. — Как сквозь землю провалились, черти. Но с таким грузом, с такой тяжестью, далеко не уйдешь! Это тебе не мешок с мукой унести. Километров десять, от силы пятнадцать, смогут утащить по такой погоде, не больше. Значит, где-то здесь, неподалеку, и спрятали! В каком-нибудь овраге, в лесу, в заброшенной шахте… Весь город, всю округу перевернем, а найдем! Из-под земли достанем!

Среди суетившихся на станции людей, в этом хаосе света и тени, криков и выстрелов, я вдруг увидел знакомое лицо. Петр Остапенко. Он стоял немного поодаль, у стены какого-то пакгауза, окруженный несколькими молодыми парнями, одетыми кто во что горазд.

— Петр! Товарищ Остапенко! — крикнул я, с трудом пробираясь к нему через толпу возбужденных, галдящих людей.

Он обернулся, и его лицо, обычно такое открытое и веселое, сейчас было хмурым и озабоченным.

— А, Леонид! И ты здесь? Вот оно что… Видел, что натворили, гады?

— Что произошло, Петр? Расскажи толком! — попросил я, чувствуя, как у меня от волнения перехватывает дыхание.

— Напали на поезд с церковными ценностями. Это те самые бандиты, что по всей округе уже не один первый месяц бесчинствуют, — сказал он, и по широкому лицу его заиграли желваки. — Давно мы за ними охотимся, да все никак поймать не можем. Уж больно хитры и осторожны, как лисы. Почти всю охрану перебили, сволочи. И груз, конечно, увезли. Думаю, несколько подвод было. Сейчас милиция и ЧК их по горячим следам ищут. А мы… мы, комсомольцы, тоже решили помочь. Я теперь, Леонид, как ты, может, уже слышал, руководитель нашей городской ячейки комсомольского союза молодежи Украины. А это — мои ребята, активисты, лучшие из лучших. Готовы в любую минуту, днем и ночью, бороться с врагами Советской власти!

— А как думаешь, Петр, — спросил я, вспомнив слова того чекиста о том, что бандиты не могли далеко уйти с таким тяжелым грузом, — куда они могли спрятать все это золото и серебро? Ведь это же не иголка в стоге сена.

Но чего-то нового Остапенко не рассказал.

— Непонятно, как ушли, вот что! — хмуро сообщил мне Петр. — Кругом снег лежит. Серебро тяжелое, его в кармане не унесешь. Говорю — подводы нужны. А нигде не видно следов — ни коней, ни телег…

Петр на мгновение задумался, потирая высокий, нахмуренный лоб.

— Причем с таким грузом, даже с подводами далеко не уйдешь, — медленно проговорил он. — Особенно по такой погоде, когда все дороги то развезло, то морозом схватило. Наверное, где-то неподалеку и припрятали, в каком-нибудь укромном месте.

— Где же они могут спрятать столько серебра? — удивился я.

— Кто знает, Леня, кто знает… Может, в каком-нибудь пустующем сарае на окраине. Надо искать здесь, в окрестностях Каменского, не дальше десяти-пятнадцати верст. Дальше они просто не смогли бы утащить такую тяжесть!

Я кивнул. Мысли лихорадочно, как бешеные, закрутились у меня в голове. Где? Где могли эти проклятые бандиты спрятать несколько тонн серебра и золота, эти несметные сокровища, так нужные сейчас голодающей стране?

В раздумьях я отправился в пионерскую коммуну. Наш отряд уже был полон слухов.

— Товарищ старший пионер, а правда, что бандиты поезд с золотом ограбили? — тут же пристали ко мне дети и подростки.

— Да, правда, ребята. Пути взорвали, восемь товарищей застрелили. Очень большой ущерб причинен нашей Республике! — подтвердил я.

— Вот гады! Сволочь такая! У голодающих отобрали! — раздались вокруг возмущенные голоса.

— Ладно, не ругайтесь. Пионеру это не к лицу. Давайте, займитесь делом. Семиренко и Ярцев — за дровами, Мищук — за водой, Тарнавская и Шаповалов — на кухню. Остальные — на станцию, там вагон разгрузить надо!

Продолжая оживленно переговариваться, все разошлись по делам. Вдруг ко мне подошел Митька. Он был слишком мал для такой тяжелой работы, и потому только учился. Когда ребята постарше уходили на тяжелую работу, такую как разгрузка вагонов, его приходилось оставлять дневальным.

— Дядя Лёня, я вам хочу кое-что рассказать. Только с глазу на глаз!

— Хорошо. Пойдём на кухню.

По загадочному и немного бледному лицу Митьки видно было, что он чем-то напуган.

— Дядя Леня. Помните, был у нас беспризорник по кличке Крюк?

— Да, конечно. Он когда от нас убежал, вроде бы связался с какой-то дрянной компанией…

— Я видел его. Здесь, на заводе. На дальних складах, возле железнодорожных путей!

— Когда?

— Еще осенью, когда мы кипрей собирали. Идем мы по заводу. Я дальше всех зашел. И вдруг, смотрю, какие-то хмыри возле амбаров трутся. И Крюк с ними, гадина… Потом видел его там же, с Филином, скупщиком краденого.

— Ну ладно, и что?

— Дядя Лёня, я тут намедни видал, как у того же амбара две дрезины стоят. Лошадьми запряженные. И опять, люди вокруг ходили… Крюк с ними был.

— Ну хорошо, ладно. Надо проверить. Молодец, Митька. Посматривай тут, вдруг он попробует спереть что-то у нас! — похлопал я его по плечу, сам же занятый мыслями не о каком-то Крюке, а о ночном происшествии.

— Непременно, дядя Лёня!

И Митька убежал в общую залу, мне же надо было идти в школу. Наскоро перекусив вареной картошкой, я побрел в сторону здания бывшей гимназии, на ходу прикидывая, на сколько уроков опоздал. Правда, это давно не было какой-то проблемой — я давно уже учился экстерном.

День прошел в обычной кутерьме. И школа, и город были полны самых разнообразных слухов. Школьники младших классов на полном серьезе рассказывали друг другу про неуловимых «попрыгунчиков».

— Ходют они, завернутые в простыни. На ногах — пружины. Раз! — и он уж перед тобой. Бах! Бах! Убил, ограбил, бац, и перепрыгнул сразу на соседнюю улицу! Его милиция хочет схватить, а он — раз — и перепрыгнул прямо через вагон! Потому и поймать их не могут!

Учеба в тот день не шла мне в голову. Раз за разом мои мысли возвращались к этому злополучному ограблению. И как так получилось, что огромная, тяжелая партия ценностей исчезла без следа? Это казалось выше всякого понимания.

Из школы я вернулся в отряд, затем, уже вечером, в сумерках побрел домой. Пересекая железную дорогу, бросил взгляд в одну, в другую сторону. Тускло поблескивавшие рельсы бесконечной лентой устремлялись вдаль, пропадая в туманном воздухе…

И вдруг меня как прострелило. Дрезины. ДРЕЗИНЫ! И как я сразу после слов Митьки не сообразил⁈

* * *

Вот они как все устроили! Подогнали по параллельному пути дрезины, загрузили серебро, да и увезли потом. Но далеко так действительно не уедешь — ведь с железной дороги сильно-то не свернешь! Значит… значит они разгрузились где-то рядом с железной дорогой. А что может быть лучше заводского склада, в который железнодорожные пути входят прямо внутрь?

Крюк! Этот тип, которого Митька видел возле складов. А потом еще и дрезины… Неужели поезд ограбили те самые бандиты, с которыми он якшался? Неужели Крюк был одним из них, наводчиком или соучастником? Наверняка он, зная все потайные ходы и выходы на заводской территории, предложил им спрятать награбленное именно там, на этих дальних, почти не охраняемых складах, где их никто и никогда искать не будет? Вот так-так! Сейчас это кажется логичным и очевидным, а вот еще утром, не отойдя от ночного происшествия, провести параллель у меня не получилось.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодный, колючий озноб. Вот она, разгадка! Или, по крайней мере, ключ к ней, самая вероятная ниточка.

Так. Похоже, мне следует срочно поделиться своими соображениями. И я бросился в ревком.

Несмотря на позднее время, товарищ Фирсов оказался на месте. Перед ним горела лампа с зеленым абажуром, на столе лежала куча разного рода бумаг, а пепельница перед ним была полна окурков.

— Брежнев? Заходи. Что, не спиться? Вот и мне, брат, тоже. Куча декретов, циркуляров, инструкций… А я ведь военный, мне все эти хозяйственные дела, как собаке контрабас. Не разбираюсь я, в общем. Еще и бандитское нападение это…

— Товарищ Фирсов, я как раз насчет бандитов. Тут мне поступили сведения от пионеров нашего отряда, что бандиты могут хранить похищенные ценности на территории Днепровского завода. Думаю, надо бы срочно все проверить!

Услышав это, Фирсов привстал с места.

— Серьезно? Так-так…

— Собирайте отряд — милиция, ЧОН, все, кого сможете найти!

Тут Фирсов сразу как-то сник.

— Никого особенно-то нет, Леонид. ЧОН уехал в уезд. Там устроена облава на атамана Чеглака. Подозревают, что это он напал на поезд — у кого, как не у него, есть силы на такое дело!

— Хорошо, но хоть кто-то есть? Надо действовать быстро, пока ценности не перепрятали!

— Ну, разве что, наш комсомольский актив. Они в депо живут. Остапенко у них главный.

— А милиция?

— Милиция у нас есть, но всего пять человек. Да и то, прямо скажем, ненадежные люди, с ними каши не сваришь. Иди лучше к комсе, к Остапенко!

Не теряя времени, я бросился к станции. Мне уже было известно, что в городе наконец-то, после долгих мытарств и согласований с губернским начальством, организовалась первая настоящая комсомольская ячейка. А вот о том, что ее возглавил Петр Остапенко — тот самый молодой, высокий, светловолосый и синеглазый рабочий с Днепровского завода, с которым мы когда-то, еще при деникинцах, вместе готовили дерзкую диверсию против бронепоезда «Дроздовец», я узнал лишь утром от него самого.

Парень он был смелый, решительный, идейный, настоящий «комиссар в пыльном шлеме», и я нисколько не удивился, что именно ему, а не кому-нибудь из более старших и опытных партийцев, доверили такое ответственное и хлопотное дело — создание комсомольской организации в нашем неспокойном городе.

Располагалась эта ячейка, как мне рассказали ребята, в пустующем, полуразрушенном здании старого железнодорожного депо, на самой окраине Каменского, недалеко от станции. Место было, прямо скажем, не слишком уютное — огромное, гулкое, продуваемое всеми ветрами, с выбитыми стеклами и ржавыми, покосившимися воротами, — но зато просторное и, главное, бесплатное, что в наше голодное время было немаловажно. И вот уже вскоре я стоял возле железнодорожного депо.

Сильно поврежденное последними боями с деникинцами, здание депо производило удручающее, почти зловещее впечатление. Но в одном из его дальних, менее всего разрушенных помещений, в небольшой, наскоро отгороженной горбылевыми досками каморке, теплилась жизнь. Здесь, при тусклом, дрожащем свете единственной керосиновой лампы, и располагалась первая в Каменском ячейка Коммунистического союза рабочей молодёжи Украины (КСРМУ), как гласила немного кривая, но гордая вывеска, намалеванная красной краской на куске холста.

Постучав, я решительно вошел внутрь.

Здесь было тесно, дымно от едкой махорки, не очень чисто, но зато царила атмосфера какого-то особого, заразительного, присущего только молодости энтузиазма. За грубо сколоченным из неструганых досок столом, покрытым старой, истрепанной газетой вместо скатерти, сидели несколько молодых парней в потертых, засаленных гимнастерках и рабочих спецовках, оживленно, с жаром обсуждая какие-то свои насущные комсомольские дела. Среди них я сразу узнал Петра Остапенко — высокого, широкоплечего, с открытым, энергичным лицом и густыми, непокорными, светлыми волосами, выбивавшимися из-под старенькой, заломленной набекрень кепки.

— А, Леонид! Какими судьбами? Заходи, заходи, гостем будешь! — Петр искренне, от всей души обрадовался, увидев меня. — Проходи, не стесняйся!

Он представил меня своим товарищам, которые с любопытством разглядывали меня, незваного гостя. Одного звали Окунев. Худой, интеллигентного вида паренек в круглых очках на тонком носу, отвечавший в ячейке за агитацию и пропаганду. Другой, по фамилии Битяй, крепкий, коренастый рабочий с огромными, мозолистыми, руками и добродушной, немного смущенной усмешкой — бывший махновец. Сергей Бирюзов, молодой, горячий, с горящими, фанатичными глазами, секретарь комсомольцев депо, готовый, казалось, в любую минуту броситься в бой за мировую революцию. Артем Жога — рабочий парень, молчаливый, немного угрюмый, с тяжелым взглядом исподлобья, рабочий котельного ремонта, и несколько других ребят. Все они были молоды, полны революционного энтузиазма и непоколебимой веры в светлое коммунистическое будущее.

— Вот тут мы и живем! — обводя руками вокруг, сообщил Пётр. — У нас, как и у вас, пионеров, «коммуна». Частной собственности нет, все общее… Жалованье, паек,

посылки — все делим поровну. Личной собственностью осталось лишь оружие.

Все строго: член коммуны, нарушивший закон об отмене собственности и

обманувший доверие товарищей, исключается из коллектива!

— Хорошо, хорошо! — перебил его я. — Ты погоди, я по делу. Надо бандитов накрыть!

— Что? Брежнев, погоди, не частИ. Объясни толком, кого накрыть, где накрыть?

— Хорошо, слушайте…

Глава 10

— Хорошо, слушайте, — сказал я, понизив голос и стараясь придать ему как можно больше значительности. — Это насчет ограбления поезда с церковными ценностями, которые везли из Екатеринослава в Москву. Я слышал, пока никого не нашли?

Комсомольцы закивали, их лица посерьезнели. Эта новость была у всех на устах, с каждым часом обрастая все новыми, невероятными подробностями и слухами.

— Так вот, — продолжал я, чувствуя, как все взгляды устремились на меня. — У меня есть некоторые сведения, товарищи. Один из моих пионеров, мальчишка наблюдательный, видел на днях у дальних, заброшенных складов Днепровского завода того самого Крюка, который когда-то был у нас в отряде, а потом сбежал. Околачивался он там, прятался, вел себя очень подозрительно. А Крюк этот, как говорят, связан со скупщиком краденого, Филином, которого мы с милицией недавно накрыли. И у меня есть подозрение, что именно на этих дальних складах бандиты могли спрятать часть награбленных церковных ценностей. Место там глухое, почти не охраняемое, идеальное для тайника.

Выслушав меня, Петр с сомнением покачал головой.

— На заводе конечно много пустых складов и цехов. С тех пор как бронировочные работы прекратились, там почти совсем нет народу. Но почему именно там? С таким же успехом ценности могли спрятать в чьём-то сарае!

— Смотри, Пётр, какое дело. На завод ведут маневровые пути. А ребята мои видели там дрезины. Понимаешь? Серебро, верно, на дрезинах перевезли, по путям прямо на заброшенный склад! Поэтому-то и нет никаких следов вокруг — ни от лошадей, ни от подвод!

Это произвело впечатление. Комсомольцы зашумели, — моя теория действительно казалась логичной.

— Надо действовать быстро! — воскликнул Бирюзов. — Милиция наша, сами знаете, слабая, неопытная, народу у них не хватает.

— Вот я и пришел к вам, товарищи! — с радостью подхватил я. — Милиция не справится — все силы брошены на борьбу с уличной преступностью. Отряд ЧОН, который мог бы помочь в таком серьезном деле, в полном составе сейчас в уезде, гоняется за бандой атамана Чеглака. Остались только вы. А действовать надо действительно быстро: сейчас, может быть, ценности здесь, а завтра — поминай, как звали. Давайте устроим засаду на этих складах, попытаемся поймать этих гадов с поличным, если они там появятся? А заодно, может, и найдем там что-нибудь из похищенных ценностей?

Предложение мое было встречено с бурным, энтузиазмом. Глаза у ребят загорелись азартом. Я их понимал: это было настоящее, боевое, опасное дело, возможность проявить себя не на словах, а на деле, внести свой реальный вклад в борьбу с контрреволюцией и бандитизмом, которые все еще мешали строить новую, советскую жизнь. Для этих, вчерашних мальчишек, это казалось и приключением, и одновременно — важным делом.

— А что, товарищи, дело говорит Леонид! Правильно говорит! — горячо поддержал меня Петр Остапенко, вскакивая со своего места и ударяя кулаком по столу. — Хватит нам тут, в этой конуре, бумажки перебирать да лозунги на стенах малевать! Пора и настоящим делом заняться! Покажем этим бандитам, что такое комсомольская хватка, что такое революционная бдительность! К оружию, товарищи!

* * *

Решено было действовать немедленно, в ту же ночь, пока бандиты не успели перепрятать награбленное, если оно действительно было там. Мы быстро, но тщательно разработали план. Основная группа комсомольцев была вооружена — у кого браунинг, у кого наган. Ну а я, конечно, был со своим наградным оружием. Первым делом мы пошли к нашей «пионерской коммуне».

— Петр, не найдется для меня немного патронов? — на ходу попросил я. — А то надежных совсем нет!

Остапенко без размышлений передал мне горсть длинных патронов к Нагану.

Шумной толпой придя в коммуну, мы взяли с собою Митьку. Он уже спал — пришлось разбудить.

— Ну что, веди, где ты там видел дрезины и Крюка?

— Пойдемте, дяденьки! — тихо произнес он, и мы отправились на другой конец завода.

Ночь выдалась темная, безлунная, как говорят, хоть глаз выколи. Низкие, тяжелые тучи плотно закрывали небо, изредка роняя на замерзшую землю мелкую, колючую снежную крупу. Пронизывающий, ледяной ветер завывал в трубах и проводах, нагоняя жути. Вскоре мы подошли к нужному пакгаузу.

— Вот здесь! — тихонько шепнул мне Митька.

— Давайте, братва! Только тихо! — скомандовал Остапенко.

Пакгауз оказался пуст, но в нем не чувствовалась той заброшенности, что обычно появляется в местах, давно оставленных людьми. Чиркнув спичкой, Пётр осмотрелся по сторонам. В углу мы заметили подобие очага, сложенного из выломанных из стен кирпичей, и старые, драные одеяла — не так давно здесь кто-то спал.

— О, смотри-ка окурок! — Сергей Бирюзов, присев на корточки, поднял с утоптанного пола короткий, почти истлевший остаток самокрутки. — Недавно курили! Так, а вон там что?

Взгляд наш упал на штабель ящиков, торопливо сложенных посередине пустынного помещения.

— Та-ак… Смотри-ка! Печать комиссии по изъятию ценностей! Это они! Они, точно! –радостно выпалил Сергей.

— Тише! — вдруг прошипел Пётр. — Всем молчать!

Поначалу все было тихо, и я уж подумал, что Остапенко просто приструнил Сергея, напомнив про режим тишины. Но вдруг снаружи, совсем рядом, послышался тихий, но отчетливый, какой-то вкрадчивый скрип снега под чьими-то осторожными, крадущимися шагами. Потом еще один. И еще. Кто-то приближался к пакгаузу. Мы замерли, превратившись в слух.

— Идут, гады, — едва слышно прошептал Петр, крепко сжимая в руке черный маузер. — Приготовиться! Без команды не стрелять!

Дверь пакгауза, старая, рассохшаяся, со скрипом, от которого у меня мурашки побежали по спине, приоткрылась, и в образовавшуюся узкую щель просунулась чья-то голова в большой, лохматой папахе. Неизвестный внимательно огляделся по сторонам и, видимо, не заметив ничего подозрительного в густом мраке пакгауза, удовлетворенно хмыкнул и шагнул внутрь. За ним, так же осторожно, вошли еще двое. Все трое были высокими, крепкими, одетыми в полушубки и валенки. Похоже, все они были вооружены — кто обрезом, кто «шпалером».

— Ну что, Михась, тут схороним эти цацки, чи, може, в другое место, понадежнее, потянем? — глухим, простуженным басом обратился один из них, тот, что был в папахе и, видимо, главарь, к подельнику. — А то Филин, падла, больно уж цену за них сбивает, говорит, рискованно сейчас с этим… церковным добром… связываться. Вся милиция на ушах стоит, ищут.

— Да тут и оставим пока, атаман, — утвердительно согласился другой, пониже ростом, но пошире в плечах, с грубым, обветренным лицом. — Место глухое, надежное, никто сюда не сунется. Переждем немного, пока вся эта шумиха вокруг поезда уляжется, а там видно будет. Может, и покупатель посговорчивее найдется. А Филин — жмот первостатейный. На что нам он? Мы столько взяли, что на всю жизнь хватит! Теперь главное, чтобы кипеш улегся.

— Да пускай тут все пока полежит, — поддакнул третий. — Кто ж сюда сунется, в такую-то богом забытую дыру? — самонадеянно усмехнулся он, самый молодой и вертлявый из троицы. — Тут только крысы серые да мы, люди вольные, гуляем. Да и то по ночам.

Похоже, они были так уверены в своей полной безнаказанности, в том, что это место — их надежное убежище, что даже не потрудились хотя бы осмотреться повнимательнее. Это их и сгубило.

— Руки вверх! Вы окружены! Бросай оружие, а то стрелять будем без предупреждения! — громко, властным металлическим голосом крикнул Петр Остапенко, выскакивая из своего укрытия за грудой ящиков.

Бандиты от такой неожиданности замерли на мгновение, как громом пораженные, а потом, опомнившись, попытались оказать сопротивление. Тот, что был в папахе, их атаман, первым понял, что произошло. Он с быстротой молнии выхватил из-за пояса обрез и, не целясь, выстрелил в нашу сторону. Бухнуло, как из мортиры! Яркая, с россыпью искр вспышка выстрела на мгновение ослепила меня. Пуля с визгом просвистела у самого уха, обдав лицо горячим, едким запахом пороха.

— Шабаш! Тикаем! — раздался истошный вопль молодого бандита. — Рвем когти! — продолжал кричать он, бросаясь к выходу.

В следующее мгновение началась настоящая перестрелка. В тесном, темном, замкнутом пространстве пакгауза оглушительно грохотали выстрелы, от которых закладывало уши, летели во все стороны огненные искры, пахло острым, удушливым пороховым дымом. Я тоже несколько раз выстрелил из своего верного нагана, целясь в мелькающие в полумраке темные фигуры. Один из бандитов, тот самый атаман в папахе, который стрелял из обреза, дико вскрикнул, выронил оружие и, схватившись за живот, тяжело рухнул на грязный, утоптанный пол, сраженный чьей-то пулей. Двое других, видя, что дело плохо и, что их главарь убит, с отчаянными криками попытались прорваться к выходу, отстреливаясь на ходу.

— Держи их! Не упусти гадов! — кричал кто-то из комсомольцев, бросаясь им наперерез.

Завязалась короткая, яростная, беспощадная рукопашная схватка. Бирюзов, молодой, горячий, самый отчаянный из комсомольцев, с криком бросился на одного из бандитов, пытаясь вырвать из рук финку. Тот, извернувшись, как змея, ударил его ножом в бок. Бирюзов вскрикнул от острой боли, но не отступил, вцепившись в бандита мертвой хваткой. Подоспевшие на помощь товарищи скрутили бандита, вырвав у него нож. Третьему бандиту, самому молодому и проворному, все же удалось вырваться из пакгауза, но на улице его уже ждали наши ребята из группы оцепления. После недолгой погони и его поймали.

Все было кончено буквально через несколько секунд. Один бандит был убит, двое других — ранены, крепко связаны и обезоружены. У нас тоже был один раненый — Бирюзову сильно порезали плечо, кровь текла ручьем, но, к счастью, рана оказалась не смертельной. Мы тут же перевязали его, как могли, оторвав от рубахи Жоги чистый кусок ткани.

Притащили лом. Петр Остапенко дрожащими от волнения руками вскрыл один из ящиков. И мы все замерли, не веря своим глазам. Там, тускло поблескивая в неверном свете наших фонарей, лежали они — похищенные ценности: массивные серебряные оклады с икон, золотые кресты, тяжелые, чеканные чаши для причастия, украшенные драгоценными камнями, какие-то часы, серебряные вилки и ложки…

— Нашли! Нашли, товарищи! — закричал кто-то из комсомольцев, и в его голосе была такая неподдельная, мальчишеская радость, что у меня у самого навернулись на глаза слезы. — Мы их нашли! Вернули народу!

Всеобщий восторг, охвативший нас в ту минуту, трудно передать словами. Мы обнимались, смеялись, хлопали друг друга по плечам, забыв и о недавней опасности, и о холоде, и об усталости. Это была наша общая победа! Мы не только помогли милиции обезвредить опасную банду, но и вернули государству, народу, огромные ценности, которые могли бы пойти на закупку хлеба для голодающих, на спасение тысяч жизней.

Так, в бою, в настоящем, опасном деле, я еще ближе познакомился с местными каменскими комсомольцами. Это были настоящие ребята — смелые, решительные, беззаветно преданные делу революции, готовые, не задумываясь, отдать свою жизнь за правое дело. И я понял, что с такими товарищами можно идти и в огонь, и в воду, можно свернуть любые горы. А наш «пионерский отряд» получил свое первое, настоящее боевое крещение. И это, я чувствовал, было только начало.

Когда, привлеченные звуками выстрелов, на заводе показались милиционеры и люди из ревкома, все уже было кончено. Они только ахнули от удивления и восхищения, увидев результат нашей ночной «операции»: убитого бандита, двух связанных пленников и ящики, складированные в глубине пакгауза. Затем обнаружили и три дрезины стоявшие на маневровом пути за складом.

Склад тщательно обыскали. Нашли пулемет Льюиса, несколько винтовок и револьверов. Выжившего бандита допросили, через него взяли еще несколько человек. Оказалось, у них был информатор на железной дороге. Всех бандитов схватить не удалось, но большая часть после серии облав вскоре оказалась в ЧК.

А атаман Чеглок тоже получил свое. Через месяц его заманили в засаду, и, раненный, он достался ребятам из ЧОН.

* * *

Весна 1921 года принесла две сногсшибательные новости. Во-первых, вспыхнул Кронштадтский мятеж. Балтийские матросы, «краса и гордость русской революции», как называл их Троцкий, вдруг организовали Временный революционный комитет и, захватив город и корабли, через их мощные радиостанции передали в эфир резолюцию матросского митинга о немедленных перевыборах Советов и просьбу о помощи. Руководителем мятежа был объявлен царский генерал Козловский. По партийной линии велено было объявить мятеж «черносотенно-эсеровским», но вопрос о том, каким образом балтийские матросы вдруг качнулись в сторону черносотенцев и эсеров, был совершенно непонятен. Более того, полевые части Красной Армии категорически отказывались атаковать матросов. Дошло до того, что пришлось отправить на лед Финского Залива часть делегатов X съезда РКПб. В общем, что-то гнило в королевстве Датском.

Вторым, не менее шокирующим событием, стал результат этого самого X съезда. Он провозгласил «новую экономическую политику», суть которой заключалась в допущении некоторых элементов рыночных отношений. Декретом ВЦИК от 21 марта 1921 года, принятым на основании решений X съезда РКП (б), продразвёрстка была отменена и заменена натуральным продналогом, который был примерно вдвое ниже.

Поначалу у нас никто ничего не понял, но настроения среди комсомольского и партийного актива были прескверные.

— Ну как это так? — недоумевал Петр Остапенко. — Только-только победили, всю контру разогнали, такие дела делали — и вот, здрасьте! Какой же это коммунизм? Куркули теперь нам в лицо смеяться будут!

— Ну, ты вот сам подумай, Петр, — пытался объяснить ему я, — вот живут эти селяне, пашут, сеют, и уже который год у них забирают вообще все. Те недоумевают: «Вроде Советская власть у нас. Вроде землю дали. А хлеб весь отбирают. В 18 году отняли. Объяснили — вот, германцы, Краснов, чехословаки, Петлюра, Скоропадский, социалистическое отечество в опасности. Ладно. В 19 году — опять отняли. Сказали 'Колчак, Деникин, Юденич, отечество в опасности». Ладно. Пришел 20 год: снова все отнимают! Говорят: «белополяки, Врангель, отечество в опасности». Так отдавать-то уже нечего — неурожай! А теперь что? Всех разбили. Если снова устраивать продразверстку, это будет просто плевок в лицо всем крестьянам. Они облегчения ждут. Слышали, в Тамбовской-то губернии что творится? Во-от! Пролетариат должен с крестьянством дружить, это же не буржуи!

— Это мелкобуржуазный элемент! — недовольно заявил Бирюзов.

— Да. Но это — большинство населения страны. Не расстреливать же их за то, что они заражены частнособственнической психологией?

Самого меня НЭП, конечно же, не застал врасплох. То, что военный коммунизм не работал, было понятно давно. Что сказать: даже наша «пионерская коммуна» всю зиму выживала во многом за счет того, что мы потихоньку торговали сушеным кипреем и разными железками с завода. Но я не решался писать про это Сталину: предложение вернуться, по сути, к капитализму было бы настолько смелым поступком, что в коммунистической среде на него мог решиться только такой признанный лидер партии и авторитет, как товарищ Ленин. Если бы я написал об этом, меня бы записали в оппортунисты и пораженцы. А вот у Ленина прокатило.

Но теперь, когда джинн был выпущен из бутылки, можно было уже высказать свое мнение на злобу дня. И я снова сел за перо. Бумагой, правда, служила серая обертка, а чернилами — сок ягод бузины. Ну да ладно. Будет и на нашей улице праздник.

'Дорогой товарищ Сталин.

Новая экономическая политика, провозглашенная решениями 10-го Съезда РКПб, создают нам как новые возможности, так и дополнительные опасности. Прежде всего, развитие НЭП немыслимо без организации товарообмена, в том числе и на низовом уровне. Централизованный товарообмен не сможет отразить всех чаяний и интересов селян и самых разнообразных слоев населения нашей огромной страны. Прошу в возможно кратчайшие сроки поставить вопрос о разрешении рыночной торговли хотя бы собственноручно изготовленным товаром и самолично выращенными продуктами. Конечно, при этом возможна в той или иной форме ползучая реставрация капитализма. Но рабочий класс способен дать на это свой ответ. Предлагаю, товарищ Сталин, бросить в комсомольские и партийные массы клич: «Все на кооперацию». Пусть большевики дадут свой ответ буржуазному делячеству, пусть они покажут, что тоже умеют хозяйствовать, налаживать мирную жизнь так же, как умели рубить врагов пролетариата! Вероятно, вам известны хорошие советские экономисты, способные разработать хорошую программу советской кооперации и железной рукой провести ее в жизнь. В новых условиях это будет самым лучшим ответом капитализму: большевики должны разбить его в экономике так же, как разбили на поле боя интервентов. И самым первым делом предлагаю разрешить и всячески поощрять устройство золотодобывающих артелей. Это прекрасный способ экстренного получения финансовых средств, столь необходимых для закупки товаров для самых неотложных нужд Советской Республики.

С комприветом, Л. Брежнев'.

«Не знаю, повлияет ли мое письмо хоть на что-то, — думал я, запечатывая его, — но, возможно, Сталин заметит логичность и лояльность моих предложений. Кооперация — это отлично. Беспроигрышная тема: вроде и про НЭП, а вроде бы и вполне по-ленински, по-коммунистически. Не затерялось бы только мое письмецо…»

Глава 11

Ночной бой на дальних складах, который закончился полной нашей победой, отдался по городу гулким, раскатистым эхом. Во-первых, акции нашей «пионерской коммуны» на невидимой городской бирже авторитета взлетели до небес. На нас теперь смотрели не как на ватагу оборванцев, таскающих воду и подметающих улицы, а как на заправских героев, оберегающих покой трудового народа. Даже отец, встретив меня на следующий день, не стал по обыкновению читать нотаций, а лишь хмуро похлопал по плечу костистой, пахнущей металлом и махоркой рукой и буркнул: «Смотри, Ленька, не зарывайся. Геройство — дело хорошее, да только пуля — дура, не разбирает, где герой, а где нет».

Во-вторых, наша совместная операция с комсомольцами сцементировала нас крепче любого указа или декрета. Мы с Петром Остапенко и его ребятами стали почти что боевыми побратимами. Они теперь нередко заглядывали в наш «пионерский дом», приносили то краюху хлеба, то кулек похожего на толченое стекло сахарина, делились последними новостями и гарной махоркой. Мы, в свою очередь, помогали им, чем могли — девчонки из моего отряда штопали их выцветшие гимнастерки, стирали в днепровской воде белье.

Но самое главное — наша ночная вылазка открыла для меня новые, совершенно неожиданные горизонты. Начальник нашей каменской милиции, пожилой, усатый бывший царский вахмистр по фамилии Захарченко, после этого случая посмотрел на меня совсем другими глазами.

— Ну, Брежнев, ну, голова! — говорил он, с восхищением тряся мою руку своей огромной, как лопата, ладонью. — Мы тут с ног сбились, ищем этих бандитов по всей округе, а они, оказывается, у нас под самым носом сидели! А ты их, можно сказать, голыми руками взял! Вот что значит революционная бдительность и смекалка!

Я, конечно, скромно отнекивался, говорил, что это все заслуга моих «пионеров» и комсомольцев, но в душе разливалось теплое, приятное чувство собственной значимости.

— Слушай, Леонид, — сказал мне Захарченко через несколько дней, отведя в сторону за угол ревкома. — У меня к тебе предложение. Деловое и важное. У меня в милиции народу — кот наплакал. Пять человек на весь город. Да и те, прямо скажем, не орлы. А преступности — море: спекуляция, воровство, разбои. Каждый второй, почитай, самогон из свеклы гонит, добро на спирт переводят, сволочи… Нам бы сейчас глаза и уши в городе — цены бы им не было. А твои-то «пионеры», они ведь везде снуют, что твои мыши, все видят, все слышат. Может, организуешь мне из них, так сказать, негласную агентурную сеть? Пусть прислушиваются, присматриваются, кто чем дышит, у кого чего происходит… А всю информацию — мне. Конфиденциально. А я уж, со своей стороны, не останусь в долгу. Помогу, чем смогу — и с пайком для твоих ребят, и с одежонкой какой-никакой. После конфискаций чего только у нас в участке не появляется! Ну как, по рукам?

В прошлой жизни «блатная романтика» девяностых усердно отучала «стучать» и доносить на преступников. Однако в нынешнее время я не видел ничего зазорного помогать новой власти. Наоборот, для моей будущей карьеры предложение показалось заманчивым. Стать, по сути, негласным помощником начальника милиции, иметь доступ к информации, влиять на ситуацию в городе — это было именно то, что мне нужно.

— По рукам, товарищ Захарченко, — не раздумывая, согласился я.

И работа закипела. Я собрал своих самых толковых и наблюдательных ребят — прежде всего, конечно, Костика Грушевого; затем — Митьку, который после истории с Крюком стал моим самым верным «агентом», шустрого и языкастого, но очень внимательного Ваську, и еще нескольких ребят постарше. Я объяснил им задачу: не просто работать, а смотреть в оба, слушать и запоминать.

Мои «пионеры», как муравьи, расползались по всему городу, и информация потекла. Они работали на огородах, носили воду, помогали в больнице, разгружали вагоны на станции, стояли в бесконечных очередях за хлебом. Они общались с десятками, сотнями людей, и, как губка, впитывали все слухи, все разговоры, все новости.

— Дядя Леня, — с горящими глазами докладывал мне вечером Митька, и его глаза горели от важности поручения, — а у тетки Моти, что на Новых Планах живет, вчера мука появилась. Цельный амбар набит. Говорит, брат из деревни привез. А я того брата ни разу и не видел. И на мешках — знаки Красной Армии. Как есть, сперли казенный хлеб через начснаба какого-нибудь!.

— А у купца бывшего, Сидорчука, — сообщал Костик, — по ночам в подвале лампа горит. И люди какие-то приходят, с мешками. Говорят, он там соль прячет, спекулирует. По три фунта за мешок картошки меняет, буржуй недорезанный!

— А на рынке сегодня один мужик сапоги новые продавал, хромовые, — добавлял Васька. — Говорил, на фронте трофейные взял. А я такие же сапоги на днях видел у начальника продсклада…

Всю эту информацию, тщательно отфильтрованную и проверенную, я передавал Захарченко. И результаты не заставили себя ждать. Через несколько дней милиция нагрянула с обыском к тетке Моте и нашла у нее не один, не пять, а аж двадцать мешков муки, припрятанных в амбаре. Оказалось, ее «примак», работавший на железнодорожном складе и подрабатывавший на мельнице, потихоньку таскал зерно. У купца Сидорчука в подвале действительно обнаружили целый склад соли. А «трофейные» сапоги оказались крадеными с того самого продсклада, о чем неопровержимо свидетельствовал штамп внутри голенища. Каждый такой успешный рейд был для нас маленькой победой. Мы чувствовали себя настоящими борцами с контрреволюцией и спекуляцией. Захарченко был доволен, и регулярно подкидывал нам то мешок картошки, то несколько буханок хлеба. Жизнь, казалось, налаживалась.

Но чем больше мы занимались этой «борьбой», тем чаще я ловил себя на мысли, что все это — сизифов труд. Мы ловили мелких спекулянтов, отбирали у них припрятанные продукты, иной раз и самих сажали в «каталажку». Но на их место тут же приходили другие. Потому что сама жизнь, сама экономическая ситуация толкала людей на это. Невозможно было запретить торговлю, когда паек, выдаваемый государством, не мог прокормить семью. А ведь уже был объявлен НЭП!

Правда, решения X съезда ВКП (б) докатились до нашего Каменского, как волны от брошенного в воду камня, вызвав сначала недоумение, потом — ропот, а затем — настоящий взрыв деловой активности. Продразверстку отменили, заменив продналогом. А летом декретом СНК разрешили торговлю.

Город мгновенно преобразился. Еще вчера пустые и унылые улицы вдруг ожили, зашумели, запестрели. На центральной площади, где еще недавно проходили грозные митинги, стихийно возник огромный, шумный, грязный, но полный жизни базар. Из окрестных сел потянулись подводы, груженые всем, чем была богата истощенная, но все еще щедрая украинская земля. Крестьяне, еще вчера со страхом прятавшие каждый мешок зерна от продотрядов, теперь открыто выставляли на продажу картошку, свеклу, капусту, сало, молоко в глиняных крынках, яйца. Появились торговцы-мешочники, привозившие из других городов соль, керосин, спички, ситец в веселенький цветочек. Открылись маленькие лавчонки, мастерские, трактиры. В воздухе, еще недавно пахнувшем только пылью и тревогой, теперь витал густой, аппетитный запах свежеиспеченного хлеба, жареных семечек, квашеной капусты и дешевого табака.

Мои «пионеры» были в растерянности.

— Леня, а что же теперь? — спросил меня Костик, с удивлением глядя на этот бурлящий котел частной инициативы. — Теперь что, все спекулянты? Всех ловить надо?

Я смотрел на этот базар, на этих людей с их простыми, земными заботами, и понимал, что старые методы борьбы уже не работают. Бесполезно было гоняться за теткой, продающей стакан семечек, или за мужиком, привезшим на рынок мешок картошки. Это была уже не спекуляция, а новая экономическая реальность. Частная торговля, которую мы еще вчера считали злом и контрреволюцией, сегодня была разрешена, узаконена.

— Нет, Костик, — сказал я, вздохнув. — Всех не переловишь. Да и не нужно. Времена изменились.

Я понял, что нам нужно менять тактику. Бороться не с торговлей как таковой, а с ее уродливыми проявлениями — с обманом, обвесом, с завышенными ценами на товары первой необходимости. И, главное, нужно было противопоставить этой стихии частного предпринимательства что-то свое, советское, коллективное.

НЭП открывал перед нами новые горизонты. И я был полон решимости использовать эти возможности на все сто процентов. В конце концов, чтобы построить социализм, нужно сначала научиться делать хорошие сапоги и торговать ими не хуже, чем любой нэпман. А это мы, большевики, уметь были просто обязаны.

Мое последнее письмо к товарищу Сталину ушло в Москву с надежной оказией, но я не питал иллюзий. В столице сейчас, после Кронштадта и X съезда, наверняка творилось нечто невообразимое. Пока там наверху будут спорить о путях развития, нам здесь, внизу, нужно было как-то выживать. НЭП, хлынувший на улицы города бурным, мутным потоком, решал одни проблемы, но тут же создавал другие. Да, на рынке появилась еда, но цены на нее кусались, как цепные псы. Наша торговля кипрейным чаем и мелкими поделками давала какой-то приварок, но прокормить ораву из двадцати семи вечно голодных ртов было невозможно. Нужно было решать продовольственный вопрос кардинально.

Идея с ТОЗом — Товариществом по совместной обработке земли — не давала мне покоя. Я понимал, что это — отличный шанс решить наши проблемы.

— Нам нужна земля, Иван Евграфович, — говорил я Свиридову, нашему взрослому «куратору», когда мы сидели вечером в нашей коммуне, пропахшей дымом от печки-буржуйки и запахом вареной картошки. — Своя земля. Чтобы мы могли сами для себя выращивать овощи. Иначе зимой мы просто-напросто перемрем с голоду.

Свиридов, человек основательный и привыкший к заводскому порядку, поначалу отнесся к моей затее скептически.

— Земля… — хмыкнул он в свои пшеничные усы. — Ты думаешь, Ленька, нам ее кто-то даст? Хорошую землю крестьяне сами не отдадут, а плохая — на что она нам? Да и чем мы ее обрабатывать будем? Руками?

— А мы и не будем просить хорошую, — ответил я. — Мы попросим ту, которая никому не нужна. Вон, за заводом, сколько пустырей. Сплошной шлак да бурьян. Никто на нее и не позарится. А мы возьмем. И сделаем из нее огород.

— Из шлака-то? — недоверчиво покачал головой Свиридов. — Это ж не земля, а отрава.

— Ничего, Иван Евграфович. УдОбрим. Главное — получить разрешение!

Этот разговор у нас состоялся еще в начале мая, когда НЭП уже был объявлен, но открытый рынок пока не появился.

На следующий день мы со Свиридовым отправились в ревком, к Фирсову. Председатель выслушал нас, пожевывая потухшую папиросу. Идея, как ни странно, ему понравилась.

— ТОЗ из беспризорников? — переспросил он, и в его усталых глазах мелькнул огонек интереса. — Это, братцы, мысль! И с идеологической точки зрения правильно, и мне головной боли меньше — сами себя кормить будете. Ладно. Берите землю за заводом. Там десятин пять пустыря. Все равно никак не используется. Оформляйте товарищество, составляйте устав. Я подпишу.

Земля, которую нам выделили, представляла собой унылое зрелище. Это был даже не пустырь, а какой-то мрачный лунный пейзаж: земля, перемешанная со шлаком, битым кирпичом, ржавыми обрезками металла и угольной пылью. Казалось, на этой мертвой, отравленной почве не сможет вырасти даже лебеда.

Но у меня был план.

— Так, ребята, слушай мою команду! — собрал я своих «пионеров». — Задача номер один — очистить землю. Весь этот мусор — в кучи. Камни, железо, стекло — все отдельно.

И работа закипела. Мы, как муравьи, несколько дней, по вечерам, таскали, убирали, расчищали наш будущий огород. Затем началась вторая, самая важная часть моего плана — удобрение.

Я обошел всех в Нижней Колонии, у кого еще остались коровы.

— Тетка Дарья, — говорил я, — мы вам коровник почистим, все выгребем, а вы нам за это навоз отдадите. Вам — чистота, а нам — удобрение.

— Так на свежем навозе сгорит у тебя урожай, — удивилась она.

— А мы его понемногу будем добавлять. Без него — вообще ничего не вырастет.

Люди, измученные нехваткой рабочих рук, охотно соглашались. И вот уже наша скрипучая «водовозочка», переоборудованная под перевозку удобрений, целыми днями таскала на наш участок драгоценный коровий навоз. Пришлось повозиться, чтобы сделать бочку съемной, и при этом — можно было ее относительно быстро вернуть на прежнее место, но с помощью Ивана Евграфовича справились.

Мы смешивали навоз с золой, которую собирали по всем печкам, с речным илом, который таскали ведрами с Днепра, с обычной землей с окраин города. Это была адская, грязная, вонючая работа, но мы ее сделали.

А потом пришло время теплиц. Но не обычных. Главная беда нашего климата — не холод, а беспощадное, выжигающее солнце. Нам нужно было не греть, а затенять.

По заводским свалкам мы насобирали старых, разбитых оконных рам, сбили из них каркасы. Сверху натянули то, что удалось раздобыть: старые мешки, дырявый брезент, рыболовные сети, которые нам отдали за ненадобностью. Получились уродливые, кособокие сооружения, но они создавали спасительную, ажурную тень.

И, конечно, полив. Нам удалось наладить временный водопровод от общей водокачки, используя существующий заводской водопровод.

Первый урожай мы сняли уже через четыре недели после посадки. Это были нежные, хрустящие листья салата, острая, сочная редиска, пучки душистого укропа. Когда мы принесли все это в нашу коммуну, ребята смотрели на эту зелень, как на чудо. Они никогда не думали, что на мертвой заводской земле может вырасти что-то живое.

— Дядя Леня, а это… это правда наше? — с недоверием спросил Митька, осторожно трогая пальцем упругий, красный бочок редиски.

— Ваше, ребята, ваше, — улыбался я. — Сами вырастили.

Усилия наши не пропали даром. Лето снова выдалось сухим и жарким, у многих в городе огороды опять погорели. А у нас, под нашими самодельными навесами, на удобренной и политой земле, все росло как на дрожжах. Урожай был не то чтобы богатый, но вполне приличный, как в обычный, не засушливый год. Под конец лета мы собрали и картошку, и свеклу, и морковь, и огромные, тугие кочаны капусты.

Этим урожаем мы, конечно, поделились. В основном с теми, кто нам так или иначе помогал. Но и на рынок часть, пусть и гораздо меньшую, отнесли. Другое время настало, чтобы бесплатно все раздавать.

Часть я отнес домой. Мать, увидев целую корзину отборной картошки и овощей, всплеснула руками и даже прослезилась. Отец, хмурый и немногословный, долго вертел в руках крупную, ровную свеклу, потом крякнул и сказал: «Ну, гляди-ка. А я не верил». И в его голосе я впервые за долгое время услышал нотки неподдельного уважения.

Часть урожая мы отнесли Захарченко, в милицию. Он, увидев наши дары, расчувствовался, долго жал нам руки и клялся, что теперь-то его ребята будут ловить спекулянтов с удвоенной энергией.

И, конечно, я не забыл про Веру Ильиничну. Когда я принес ей в ревком корзину с овощами, она долго смотрела на меня своими уставшими, но умными глазами.

— Ну, Леонид, — сказала она, качая головой. — Удивил ты меня. Честное слово, удивил. Из ничего, можно сказать, урожай снял. Может, из тебя и вправду толк выйдет. Настоящий советский хозяйственник.

В этих хозяйственных хлопотах, в ежедневной, иногда тяжелой борьбе за урожай, незаметно пролетело лето. Наступила осень двадцать первого года, сырая, слякотная и холодная. Вместе с пронизывающими ветрами, которые гуляли по пустым заводским корпусам, и затяжными, мелкими, как из сита, дождями в город пришли и другие новости, которые заставили меня о многом задуматься.

Однажды, проходя мимо заводской церкви, я увидел нечто, отчего на мгновение замер, не веря своим глазам. Из ворот храма, пахнущих ладаном и талым снегом, выходили прихожане после службы. В основном старушки в темных платках, несколько женщин помоложе, пара рабочих с постными, сосредоточенными лицами. И в руках у отца Василия, который благословлял их на выходе, был крест. Не тот простой, наскоро выструганный из дерева, которым он пользовался последние месяцы, а большой, напрестольный, тускло поблескивающий металлом под серым, низким небом. И чаша для причастия, которую дьякон бережно уносил в алтарь, тоже была не оловянной, а блестящей, похожей на серебряную.

Я подошел ближе, смешавшись с толпой. Присмотрелся. Да, это были не те, старинные, массивные серебряные сосуды, которые комиссия ревкома с таким шумом и криками изъяла весной. Те были тяжелыми, с чернью, с затейливой резьбой. Но и не грубая жестяная подделка. Это были добротно сделанные, покрытые толстым слоем серебра предметы. Они выглядели почти как настоящие, и лишь наметанный глаз ювелира мог бы отличить их от цельнолитых.

Внутри у меня что-то дрогнуло, теплой волной разошлось по груди. Неужели? Неужели мое письмо, нацарапанное на серой оберточной бумаге и отправленное в Москву с такой слабой, почти призрачной надеждой, все-таки дошло? Неужели там, в Кремле, среди грозных декретов о борьбе с контрреволюцией и планов мировой революции, кто-то прочел мои мальчишеские рассуждения о санитарной пользе серебра и принял их к сведению?

Я стоял и смотрел на этот крест, на эту чашу, и чувствовал, как по спине пробегает холодок. Это было почти невероятно. Я, четырнадцатилетний мальчишка из захолустного Каменского, смог, пусть и косвенно, повлиять на решение, принятое на самом верху. Мой голос был услышан. Это окрыляло. Это придавало уверенности в том, что я выбрал правильный путь. Значит, тот невидимый канал связи, который я с таким трудом и риском проложил в Синельниково, действительно работал.

Эта новость совпала по времени с другим, не менее важным для меня событием. В Каменское наконец-то докатилась официальная волна пионерского движения. Из губернии приехал молодой, энергичный инструктор в потертой кожанке, скрипучей портупее и с фанатично горящими глазами. Он собрал нас, прочитал нам длинную, но зажигательную лекцию о целях и задачах детской коммунистической организации и торжественно принял весь наш отряд в пионеры. Нам повязали красные галстуки из кумача, и мы хором, немного невпопад, произнесли клятву верности делу Ленина.

А через неделю в екатеринославской газете «Звезда» появилась небольшая заметка под заголовком «Первые пионеры Каменского». Я держал в руках этот пожелтевший, пахнущий типографской краской листок и чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Вот она, первая ступенька славы! Меня заметили, обо мне написали. Пусть пока только в губернской газете, которую здесь читали от случая к случаю, но это было только начало.

И тут же встал вопрос: а что дальше? Мне уже исполнилось четырнадцать. Возраст подошел. Пора было вступать в комсомол. Петр Остапенко давно уже звал меня к себе, говорил, что таким, как я, прямая дорога в ряды комсомольского авангарда.

— Ленька, ну чего ты тянешь? — допытывался он. — Ты же наш, по духу, по делам. Давай, пиши заявление. Мы тебя единогласно примем. Будешь в ячейке, настоящее дело делать, а не с сопляками возиться.

С одной стороны, это было логично и правильно. Комсомол — это следующая ступень, это путь в партию, к той самой власти, о которой я мечтал. Но, с другой стороны, что-то меня останавливало.

Сейчас я был сам себе начальником. Командиром пионерского отряда. Организатором ТОЗа. Пусть это была маленькая, но моя собственная «империя». Я сам принимал решения, сам нес за них ответственность. Меня уважали ребята, со мной считались в ревкоме. А что будет, если я вступлю в комсомол? Я стану рядовым членом ячейки. Мне дадут поручение — распространять газеты или рисовать стенгазету. Меня будут учить, как правильно понимать линию партии, меня будут воспитывать. Конечно, я быстро бы выдвинулся, я в этом не сомневался. Но на это ушло бы время. А сейчас у меня была уникальная возможность действовать самостоятельно, проявлять инициативу, которую, как я теперь знал, ценили там, наверху.

«Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме», — снова и снова повторял я себе старую поговорку. Торопиться не стоит. Комсомол от меня никуда не денется. А вот шанс закрепить за собой репутацию талантливого организатора, зачинателя нового дела, можно было и упустить.

И я решил повременить.

Тем более что в голове у меня уже зрел новый, еще более грандиозный план, рожденный самой жизнью, самой новой экономической политикой.

Наш опыт с ТОЗом был успешным, но я понимал, что на одном огороде далеко не уедешь. Нам нужно было настоящее, прибыльное дело, которое могло бы не просто кормить нашу коммуну, а приносить реальный доход.

И я снова вспомнил про иван-чай.

Торговля им на рынке шла бойко. Наш «копорский чай», как его называли в народе, приготовленный по дедовскому рецепту, высушенный и ферментированный, пользовался большим спросом. Люди, изголодавшиеся по нормальному чаю, охотно покупали наш душистый, терпкий напиток.

— А что, если поставить это дело на широкую ногу? — думал я, глядя на то, как мои ребята на базаре ловко отвешивают сухие листья в бумажные кульки. — Что, если организовать не просто кустарный промысел, а настоящий кооператив? Артель по сбору, переработке и продаже иван-чая?

Идея захватила меня. Я видел это почти наяву. Мы могли бы привлечь к сбору травы не только наших пионеров, но и других безработных ребят, женщин, стариков. Мы могли бы оборудовать на заводе, в одном из пустующих цехов, настоящую сушильню на кирпичах, поставить длинные столы для скручивания листьев. Мы могли бы придумать красивую упаковку — не просто бумажные кульки, а аккуратные пачки с яркой этикеткой, нарисованной нашим Костиком, который неплохо владел карандашом: «Кооперативная артель им. Парижской Коммуны. Иван-чай. Сбор 1921 года. Город Каменское».

Мы могли бы продавать наш чай не только на местном рынке, но и поставлять его в столовые, в больницы, в другие города. Это было бы настоящее, большое дело! И, что самое главное, это было бы в полном соответствии с духом НЭПа. Мы не спекулировали бы, а производили. Мы создали бы свой, советский, кооперативный бизнес, который мог бы на равных конкурировать с «частником».

Вечером я собрал своих ближайших соратников — Свиридова, Петра Остапенко, самых толковых ребят из коммуны.

— Товарищи, — начал я, стараясь говорить как можно более убедительно, и разложил на столе лист бумаги с набросками своего плана. — У меня есть предложение. Давайте создадим кооператив. Чайный кооператив.

Я изложил им свой план. Они слушали, наклонившись над столом, и я видел, как в их глазах загорается огонек интереса. Это была не просто идея. Это был выход. Это была надежда на сытую, осмысленную жизнь.

— А что, — сказал Свиридов, задумчиво почесывая затылок и разглядывая мои каракули. — Дельная мысль, Ленька. Очень дельная. С сырьем проблем нет, этого кипрея у нас — завались. Рабочие руки — тоже найдутся. А если дело пойдет, так это ж какое подспорье будет! Это ж не картошку на шлаке растить.

— И это будет наш, комсомольский, пионерский ответ нэпманам! — с жаром подхватил Петр, ударив по столу кулаком так, что подпрыгнула керосиновая лампа. — Мы докажем, что и без буржуев можем хозяйствовать! Покажем этим мешочникам, как надо работать по-советски!

Решение было принято единогласно. Пусть начнем мы только в следующем году, сейчас уже сезон закончился, но ведь и подготовиться к нему время будет!

В ту ночь я долго не мог уснуть. В голове роились планы, расчеты, идеи. Я уже видел, как гудят наши сушильни, как пахнет свежеферментированным чаем, как вереницы подвод везут наш товар на ярмарку.

Одновременно с этим пошли слухи о другом. Говорили, что на те самые церковные ценности, которые с таким трудом собирали по всей стране, за границей, в Америке, закуплен хлеб. И что пароходы с этим драгоценным грузом уже идут в черноморские порты — в Одессу, в Николаев. А оттуда зерно поездами повезут в самые голодающие губернии.

И эти слухи вскоре подтвердились. Через нашу станцию пошли новые эшелоны — с юга на север. Тяжелые, товарные составы, груженые американской мукой в белых холщовых мешках с непонятными синими иностранными буквами, консервами в блестящих жестяных банках — тушенкой, сгущенным молоком. Это была помощь голодающим, надежда на спасение для миллионов.

Но там, где есть богатство, тут же появляются и те, кто хочет на нем нажиться. Едва первые поезда с заграничным продовольствием тронулись из портов, как на них начались налеты. Те самые недобитые бандиты, что еще вчера грабили села, теперь переключились на новую, куда более лакомую добычу. И вскоре Захарченко попросил меня вновь принять участие в борьбе с бандитизмом.

Только теперь все было по-взрослому.

Глава 12

Через несколько дней меня вновь вызвал к себе начальник милиции Захарченко. Он сидел в своем тесном, пахнущем сургучом и дешевой махоркой кабинете, хмурый и озабоченный.

— Садись, Леонид, — сказал он, кивнув на единственный колченогий стул для посетителей. — Дело есть до тебя серьезное. Ты, я знаю, парень с головой, может, чего и присоветуешь.

Он достал из стола несколько бумаг — милицейские сводки, исписанные неровным, пляшущим почерком.

— Вот, гляди. За последнюю неделю — три нападения на «хлебные» поезда. На перегоне между нашей станцией и Верховцево. Почерк один и тот же. Останавливают поезд — или пути разбирают, или завал на дороге устраивают. Затем — налетают, убивают охрану, грабят. Берут самое ценное — муку американскую, консервы, сахар. И как сквозь землю проваливаются. Ни следов, ничего. А у меня людей — сам знаешь, и дел у нас по уши, не разгребёшься. Что делать — ума не приложу.

Я взял сводки, пробежал их глазами. Сухие, казенные строки, за которыми стояли кровь, смерть и украденный у голодающих хлеб. А главное — бандиты, не стесняясь, портят паровозы и вагоны, дефицитнейшие и нужнейшие стране.

— А что думают в ЧК, в уезде? — спросил я.

— Думают, что это остатки какой-то крупной банды. Гоняются за ними по полям, а толку — ноль. А я вот что думаю, Ленька, — Захарченко понизил голос и наклонился ко мне через стол. — Не в лесах их искать надо. Здесь они, рядом. Слишком уж точно они знают, когда и какой поезд пойдет, в каких вагонах самый ценный груз. У них на станции есть свои люди. Наводчики. А кто — черт его знает.

— Наводчики… — задумчиво повторил я. — Это мысль. И вот тут, товарищ Захарченко, может, мои «пионеры» снова и пригодятся!

— Тоже первым делом подумал об этом. Но согласитесь ли? Не испугаетесь? А главное — каким образом помочь сможете? Ты своих лучше знаешь, подскажи, — вперил он в меня свой взгляд.

— Не испугаемся. А каким образом… да тут просто все, — сказал я, и в голове у меня начал быстро складываться план. — Самое очевидное — наблюдение за разгрузкой составов. Давайте сделаем так: мои ребята, под видом беспризорников, будут присутствовать при каждой операции. Как будто хотят сами что-то урвать по мелочи, если что упадет. А на самом деле — наблюдать. Кто из грузчиков как себя ведет, кто с кем шепчется. Возможно, уже на этом этапе происходят хищения или наводка на нужные эшелоны. Еще кого-нибудь из старших, кто писать и читать умеет, можно учетчиком поставить, бумаги заполнять о приеме груза.

Захарченко слушал, и его нахмуренное лицо постепенно прояснялось.

— А что, это идея! Дети, они же неприметные. Хорошо, Леонид, договорились. Дам твоим ребятам официальное предписание. Пусть будут нашими наблюдателями.

— Но это еще не все, — продолжил я. — Это только половина дела. На станции мы, может, и выявим наводчика. А где искать самих бандитов и награбленное?

— Вот это и есть самый главный вопрос, — вздохнул Захарченко. — Твои мысли?

— Я думаю, искать их надо в деревне. В окрестных селах. Ведь где-то они должны ночевать, питаться, сбывать краденое. Они же не в воздухе висят. А в деревне сейчас каждый чужак на виду.

— Это верно. Да только как это проверить? Милиционера в каждое село не пошлешь, — Захарченко посмотрел на меня испытующе, словно проверяя — правильно ли я понял его задумку.

— А мы пошлем не милиционеров, — усмехнулся я. — Мы пошлем беспризорников.

Я изложил ему вторую часть своего плана. Захарченко долго молчал, обдумывая.

— Рискованно, Ленька, — сказал он наконец. — Очень рискованно. Если бандиты их раскусят — живыми не оставят. Я думал, ты чего еще подскажешь.

— Рискованно, — согласился я. — Но другого выхода я не вижу. А ребята у меня — тертые калачи. Не пропадут.

На следующий день операция началась. Костик Грушевой, как самый бойкий, возглавил «учетную группу» на станции. А для «деревенской разведки» я выбрал Митьку и Ваську. Мы нашли для них самые рваные штаны и рубахи, измазали сажей лица. Они снова стали похожи на тех затравленных волчат, какими были год назад.

Их «агентурная работа» была настоящим искусством выживания и наблюдения. Днем они плелись от села к селу, заходя в каждый двор с одной и той же заученной, жалобной песней: «Дядечка, тетечка, подайте Христа ради кусочек хлебушка сиротинушке голодному…» Их гнали, на них спускали собак, но иногда какая-нибудь сердобольная баба выносила им огрызок черствого хлеба или вареную картофелину.

Ребята оказались наблюдательными и сметливыми. Их глаза, привыкшие к жизни на улице, подмечали все. Есть ли у хозяйки на руках свежие мозоли от работы в поле, или они белые и холеные? Пахнет ли из хаты сытным борщом или только кислой капустой? Новая ли на мужике рубаха или латаная-перелатаная?

Самым главным источником информации были, конечно, деревенские пацаны. Митька и Васька были мастерами втираться к ним в доверие. Увидев ватагу мальчишек, гоняющих палкой тряпичный мяч, они не подходили сразу. Сначала садились поодаль, на завалинку, и просто смотрели. Потом, когда игра заканчивалась, Митька подходил к самому задиристому и предлагал сыграть в «чижика» или «в пристенок» на какой-нибудь трофейный патрон или блестящую пуговицу.

— А вы чьи будете? — спрашивали местные, с любопытством разглядывая пришлых.

— Да ничьи мы, — вздыхал Васька, мастерски изображая вселенскую скорбь. — Сироты. Из-под Полтавы идем, от голода бежим. Говорят, у вас тут посытнее.

И начинался разговор. За игрой в ножички, за ловлей пескарей в местной речке, они выуживали из деревенских ребят все новости.

— А у вас тут чужие не появлялись? — как бы невзначай спрашивал Митька.

— Да были тут одни, — отвечал какой-нибудь местный паренек. — На хуторе у Петро Нечипорука останавливались. Дядьки такие, с ружьями. Страшные. Тот им самогон носил, а они ему — банки железные, с мясом. Батька мой пробовал, говорит, вкусно, не то, что наша солонина.

Васька, сидя рядом и выстругивая палочку, запоминал: «Хутор Петро Нечипорука. Село Диброва. Консервы».

Они ночевали, где придется — в стогах сена, в пустых сараях, под навесами. И даже ночью их работа не прекращалась. Они смотрели и слушали, как скрипят по ночной дороге несмазанные колеса телеги, когда все честные люди уже спят. Наблюдали, как в чьей-то хате на отшибе до утра идет пьяная гульба, хотя в селе нет ни капли самогона. Подсматривали, как кто-то поздно ночью закапывает что-то тяжелое в саду.

Каждая деталь, каждый слух, каждое подозрение складывались в общую мозаику.

В одном из сел, под названием Кринички, они, как обычно, прибились к ватаге местных мальчишек. Играли в «бабки», купались в заросшем ряской пруду, воровали в старом барском саду зеленые, кислые яблоки. И, как это часто бывает у мальчишек, дело дошло до ссоры. Не поделили то ли самый красивый голыш, найденный на берегу, то ли право первому лезть на самую высокую вербу.

Слово за слово, и вот уже Митька, хоть и был меньше ростом, но закаленный уличной жизнью, сцепился с местным заводилой, рыжим, конопатым пареньком по имени Степан.

— Ах ты, бродяга! Приблуда! — визжал Степан, пытаясь достать Митьку кулаком. — Я тебе сейчас покажу, как с нашими связываться!

— Сам ты… — отбивался Митька. — Я, хоть и голыдьба, но за Советскую власть!

Упоминание Советской власти, видимо, особенно взбесило Степана.

— Ах ты, сволочь краснопузая! — взвизгнул он. — Да плевал я на вашу Советскую власть с ее комиссарами! Вот погоди, приедет мой дядько, он вам всем покажет! Он вам всем кирдык устроит! У него наган есть, он никого не боится, даже ваших чекистов!

Эта фраза, брошенная в запале мальчишеской драки, прозвучала для Митьки и Васьки, которые стояли рядом, как удар грома. Дядька с наганом, который не боится Советов…

Вечером, когда страсти улеглись, Васька, как бы невзначай, подсел к Степану.

— А что, Степка, твой дядько и вправду такой смелый? — спросил он, выковыривая из кармана замусоленную конфету-подушечку. — На, угощайся.

Степан, польщенный вниманием и угощением, тут же заважничал.

— Еще бы! Мой дядько Опанас — он ого-го какой! Он и красных бил, и белых. Он сейчас в городе живет, делами важными занимается, хоть сам и из Диброва. А как приедет, так всегда мне гостинцы привозит — то конфеты, то пряники. А недавно даже банку сгущенки привез, американскую!

Банка сгущенки. Американская. Та самая, из «хлебного» поезда. Все слухи, собранные до этого, словно всплыли в голове мальчишки, складываясь в единое полотно. Круг начал замыкаться.

В ту же ночь Митька прибежал на старую мельницу. Он был грязный, уставший, но глаза его горели от возбуждения.

— Дядя Леня, — задыхаясь, прошептал он. — Кажется, есть кое-что. В селе Диброва, это верст пятнадцать отсюда, есть хутор. Стоит на отшибе. Хозяин там — мужик хмурый, нелюдимый, зовут его Петро. Так вот, у этого типа, говорят, на днях консервы американские появились. Он их на самогон меняет. А еще… я сам видел… вчера ночью к нему на хутор две подводы приезжали. Тихо так, без скрипа. Колеса тряпками обмотаны. И люди с ружьями. Они из сарая мешки таскали. Тяжелые! А еще…

И он рассказал про этого Опанаса с наганом. У меня внутри все замерло. Вот оно. Ниточка… ведущая очень далеко.

— Молодец, Митька, — сказал я, с трудом сдерживая волнение. — Ты просто молодец. А теперь беги в коммуну, отдохни. А я — к Захарченко. Похоже, сегодня ночью у нас снова будет работа.

Весть, принесенная Митькой, всколыхнула наше сонное болото.

На следующий день Захарченко, взяв с собой двух парней из ячейки Петра Остапенко, отряд ЧОНовцев и самых надежных милиционеров, уже ехал в Диброво. Они не стали устраивать облаву. Разыскав этого Опанаса, устроили обыск. Нашли муку в мешках с маркировкой на английском языке, консервы. На допросе он быстро раскололся и сдал всю цепочку.

Оказалось, банда была не такая уж и большая — всего семь человек, в основном бывшие махновцы, не пожелавшие сложить оружие. А наводчиком на станции был один из грузчиков, которого они подкупили самогоном и обещанием доли. Награбленное они прятали по разным хуторам, у своих дальних родственников, таких как Петро из Дибровы.

Всю банду повязали в течение недели. Часть украденного продовольствия удалось вернуть. Это была наша общая, большая победа.

Но эта история лишь подтвердила мои самые худшие опасения. Наше Каменское мы кое-как очистили. Но по всей Украине, по всей стране, таких банд были сотни. Голод и разруха порождали преступность, а преступность усугубляла голод. Это был замкнутый, порочный круг.

И власти, кажется, тоже это поняли. Только успели мы с ребятами отпраздновать нашу победу над бандитами, как уже через десять дней на Украину снова хлынули эшелоны с красноармейцами. Но теперь им ставили двойную задачу. Первая, официальная, — помощь в сборе урожая и его отправка в голодающие районы центральной России. Вторая, негласная, — борьба с бандитизмом и контроль за крестьянами. Об этом я узнал случайно, когда возвращался от нашей коммуны домой через станцию вокзала.

— Смотреть в оба, товарищи! — говорил на инструктаже командир одного из таких отрядов. — Не только помогать, но и следить, чтобы кулачье не утаивало хлеб. По закону, тридцать процентов урожая они должны сдать государству по продналогу. А они, гады, норовят припрятать, да на рынке потом втридорога продать. Ваша задача — обеспечить выполнение плана хлебозаготовок. Любой ценой.

И снова в села пошли вооруженные люди.

Между тем, жизнь в нашей коммуне и в городке шла своим чередом. И если операция по поимке бандитов была делом острым, сиюминутным, то параллельно с этим разворачивалась другая, не менее важная работа — закладка фундамента нашего будущего.

Осень уже вступила в свои права. Дни стали короче, холоднее, небо все чаще затягивала серая, низкая хмарь, из которой сыпал то мелкий, нудный дождь, то колючая снежная крупа. Иван-чай давно отцвел. Сбор его в этом году принес нам больше сорока пудов кипрейного чая, но мы думали о большем. На следующий год я решил открыть большой кооператив, для которого кипрейный чай стал бы лишь одним из направлений работы. Разумеется, для серьезной торговли нужны совсем другие объемы, и к этому стоило заранее подготовиться.

И мы начали готовить. Под наш будущий «чайный цех» Фирсов выделил нам еще один пустующий заводской сарай — большой, кирпичный, с протекающей крышей, но зато просторный. Первым делом мы с ребятами взялись за ремонт. Латали крышу старым толем, который удалось выменять у железнодорожников на несколько пачек нашего чая, затыкали щели в стенах паклей, вставляли в оконные рамы уцелевшие куски стекла.

Потом началось обустройство. Свиридов, как опытный мастеровой, взял на себя техническую часть. Он раздобыл на заводе списанные металлические листы, из которых мы соорудили большую печь для сушки. Над печью, под самым потолком, натянули рядами проволоку — на ней мы собирались развешивать пучки травы.

— Главное в нашем деле — правильная ферментация, — поучал меня Иван Евграфович, с видом знатока разглядывая наши самодельные конструкции. — Лист нужно сначала подвялить, потом скрутить, чтобы сок дал, а уж потом — на сушку. Для скручивания нам понадобятся длинные, гладкие столы, — все это я уже знал со слов моего деда, но перебивать или перечить не стал. Мало ли, может еще что нового услышу.

И мы начали мастерить столы. Из досок, из старых дверей, из всего, что удавалось найти на огромной заводской территории.

Параллельно шла организационная работа. Петр Остапенко, как секретарь комсомольской ячейки, взял на себя агитацию. Он ходил по домам, по рабочим баракам, рассказывал о нашем будущем кооперативе, звал людей записываться в артель.

— Товарищи! — говорил он на импровизированных собраниях, и его синий, ясный взгляд горел энтузиазмом. — Нечего горбатиться на нэпманов и спекулянтов! Давайте создавать свое, народное, советское производство! Будем работать на себя, на общее благо!

Желающих оказалось на удивление много. Безработные мужики, женщины, у которых мужья погибли на фронте, подростки, не знавшие, куда приткнуться — все они видели в нашем кооперативе надежду на кусок хлеба, на какую-то стабильность в этом шатком, непредсказуемом мире. Мы составляли списки: кто пойдет на сбор, кто на скрутку, кто на сушку и упаковку.

Но самым сложным было составить устав. Тут разгорелись настоящие дебаты.

— Я считаю, все должно быть по-коммунистически! — горячился молодой комсомолец Бирюзов, тот самый, что был ранен в перестрелке с бандитами. — Все доходы — в общий котел. А распределять — поровну, по-братски!

— Поровну-то оно поровну, — возражал ему прагматичный Свиридов. — Да только один будет работать от зари до зари, а другой — в носу ковырять. И что, им обоим одинаково платить? Так у нас все производство встанет. Нет, оплата должна быть по труду. Кто больше сделал — тот больше и получил.

Я слушал их споры и понимал, что оба по-своему правы. С одной стороны, нужно было сохранить дух коллективизма, товарищества. С другой — нельзя было убивать стимул к работе.

— А давайте сделаем так, — предложил я. — Создадим основной фонд кооператива, куда будет идти, скажем, половина всей прибыли. Эти деньги пойдут на развитие, на закупку нового оборудования, на помощь нуждающимся членам артели. А вторую половину будем распределять между работниками, в зависимости от выработки. И введем паи. Каждый, кто вступает в кооператив, вносит свой пай — кто деньгами, кто трудом, кто инструментом. И в конце года, помимо зарплаты, будем распределять часть прибыли еще и по паям. Так будет справедливо.

Мое предложение, как компромиссное, устроило всех. Мы долго корпели над этим уставом, прописывая каждый пункт, споря до хрипоты над каждой формулировкой. Это был наш первый опыт настоящего, взрослого, хозяйственного законотворчества.

Но даже в этой суете я не переставал думать о будущем. Чайный кооператив — это хорошо, это правильно, но слишком узко и мелко. Надо было думать о большем. НЭП — это время возможностей. Нужно было искать и другие ниши, другие направления.

Я часто бродил по городу, по ожившему, шумному рынку, присматривался, прислушивался. Что нужно людям? В чем они больше всего нуждаются?

Ответ лежал на поверхности. Одежда и обувь. Люди ходили в обносках, в латаных-перелатаных шинелях, в стоптанных, дырявых сапогах. Мануфактуры не было, а та, что изредка появлялась на рынке, стоила баснословных денег.

А что, если?.. — думал я. — Что, если организовать швейную мастерскую? Или сапожную? У нас в городе много женщин, которые умеют шить. Много старых сапожников, которые сидят без дела. Если дать им помещение, инструмент, сырье…

Еще большим был спрос на сельскохозяйственные орудия. Крестьяне готовы были менять хлеб на почти любые изделия из металла — от плугов до гвоздей. И производство не сказать чтобы сильно хитрое — жители Каменского, привычные к работе с железом, могли наладить производство любого уровня. Даже мой отец на этом зарабатывал, когда завод окончательно встал. Правда, для производства нужен металл.

И тут я вспомнил про старые, брошенные на заводских складах запасы. Далеко не любое железо шло на бронепоезда, да и вывезли во время войны большевики не все. Там, на складах, я знал, лежали десятки тонн железа. А почему бы не начать изготовление плугов, заступов, да и иных сельхозорудий? Деревня даст на это отличный спрос.

А дальше? Дальше можно было подумать и о большем. Например, о мыле. Мыловарение — дело нехитрое. Нужен жир и щелок. Щелок можно делать из золы, которой у нас после зимы будет полно. А жир… жир можно было бы выменивать в деревнях на тот же чай, плуги или на одежду.

Идеи роились в голове, одна цеплялась за другую. Я чувствовал себя не просто командиром пионерского отряда, а настоящим предпринимателем, своего рода антикризисным менеджером, участвующим в управлении целой разоренной страной. И я был полон решимости поднять ее из руин. Шаг за шагом. Кооператив за кооперативом. Вот только мои мечты чуть не полетели под откос. И кто бы мог подумать, что вмешается в мои планы отец!

Глава 13

Наш чайный кооператив, родившийся из отчаянной нужды и мальчишеской предприимчивости, потихоньку становился на ноги. Мы отремонтировали сарай, соорудили печи, сколотили рабочие столы. Дело двигалось, и я, несмотря на все трудности, был полон радужных надежд. Но, как это часто бывает, удар пришел оттуда, откуда я его совсем не ждал.

Однажды вечером отец, вернувшись со своих случайных шабашек, сел за стол, хмурый и молчаливый. Он долго крутил в руках пустой стакан, потом посмотрел на мать, на меня и глухо произнес:

— Все, Наташа. Собираться надо. Уезжаем отсюда!

Мать всплеснула руками.

— Куда мы поедем, отец? Что ты выдумал?

— В Курск, — твердо сказал отец. — Обратно. Там у меня родня осталась, какая-никакая. А здесь что? Работы нет, завод стоит, и, видать, долго еще стоять будет. Голод один кругом.

— Так и в России голод, Илюша, — тихо возразила мать. — В газетах пишут, в Поволжье — ужас что творится.

— В Поволжье — да, — согласился отец. — А в Курске, может, и полегче будет. Ты посмотри, что делается. Эшелоны идут один за другим. Красноармейцев привезли. И что они делают? Хлеб наш вывозят. Весь, подчистую. Куда везут? В Россию. Значит, там, в России-то, полегче будет, раз туда все везут! А здесь, на Украине, нас ждет одна голая степь. Так и будем лебеду жрать. Нет, хватит. Поедем.

У меня внутри все оборвалось. Уехать? Сейчас? Когда я только-только наладил связи, когда наш кооператив вот-вот должен был заработать, когда я был в шаге от того, чтобы стать заметной фигурой в городе? Это рушило все мои планы.

— Бать, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Какой Курск? Ты что? У нас же здесь все… дело начинается. Кооператив.

Отец посмотрел на меня своим тяжелым, усталым взглядом.

— Кооператив… — хмыкнул он. — Игрушки все это, Ленька. Сегодня — кооператив, завтра — придет какой-нибудь комиссар и все отберет. Да и что это за дело — траву сушить? Копорский чай твой этот… При царе за такое сажали, а сейчас, вишь, артели устраивают. Не по мне все это. Я — рабочий, мастеровой. Я с металлом всю жизнь работал, а не с вениками.

— Так это же не просто трава! — возмутился я. — Это — деньги! Это — хлеб! Мы наладим производство, будем продавать, кормить и себя, и других! Я уже со всеми договорился, нам и помещение дали, и люди есть!

— Договорился он, — горько усмехнулся отец. — Ты еще молод, Ленька, жизни не знаешь. Сегодня тебе дали, завтра — отняли. А ты — школьник еще. Куда я, туда и ты. Собирай свои книжки, и дело с концом.

Я понял, что он это серьезно. Его сломила усталость, безработица, который год длящаяся безнадега. Он хотел бежать отсюда, бежать в Курск, откуда он приехал когда-то в Каменское и где еще жили наши родственники. И он был прав в одном: я был еще несовершеннолетним, и его родительская власть надо мной была непререкаемой.

Нужно было что-то делать. Убедить, уговорить, найти доводы, подобрать аргументы. Не просто эмоциональные, а такие, которые могли бы убедить его, мастерового человека, привыкшего к солидному, настоящему делу.

— Бать, — сказал я, садясь напротив него. — Послушай. Я понимаю, торговля чаем — это не твое. Но это только начало. Это — так, чтобы пережить зиму, ребятам моим дело посильное дать, ну и вообще, чтобы встать на ноги. А у меня есть и другая идея. Для тебя. Для настоящего дела.

Отец недоверчиво посмотрел на меня.

— Какая еще «идея»?

— Смотри, — я взял со стола огрызок карандаша и на куске старой газеты начал быстро рисовать. — НЭП — это не только торговля. Это — возрождение села. Крестьянам теперь можно продавать излишки. Значит, они будут заинтересованы в том, чтобы больше сеять, больше пахать. А чем им пахать? Инструмента-то нет. За годы войны все износилось, поломалось. Плуги, бороны, сеялки — все на ладан дышит. А на заводах, вроде нашего, их не делают — там все на военные заказы было перестроено.

Я видел, как в глазах отца появляется интерес. Он наклонился над моим рисунком.

— Так вот, — продолжал я, чувствуя, что нащупал верный путь. — Мое предложение такое. Мы создаем еще один кооператив. Металлообрабатывающую артель. По ремонту и производству сельскохозяйственного инструмента. У тебя, бать, золотые руки. Ты знаешь металл, как свои пять пальцев. С тобой — Свиридов, другие мастеровые с завода, которые сейчас без дела сидят. Мы возьмем еще один пустующий цех. Договоримся, чтобы нам разрешили использовать станки, которые все равно ржавеют без дела. Будем чинить старые плуги, делать новые лемеха, бороны, косы, серпы. Да мало ли что мужику в хозяйстве нужно!

Я говорил, и сам увлекался своей идеей. В том, что мне дадут добро на создание такого кооператива, сомнений у меня не было.

— Спрос будет огромный, бать! Крестьяне за хороший плуг сейчас последнюю рубаху отдадут. Будут менять на хлеб, на сало, на все, что нам нужно. Мы не просто будем выживать, мы станем нужными, уважаемыми людьми! Это же твое дело, настоящее, мужское! Металл!

Отец молчал. Он смотрел на мои корявые чертежи, нахмурив свои густые брови. Я видел, как в его голове идет борьба. С одной стороны — манящая, но туманная перспектива Курска. С другой — реальное, понятное ему дело, здесь, дома. Возможность снова работать с металлом, снова почувствовать себя мастером, хозяином своей судьбы.

— А где… где металл-то брать? — наконец спросил он, и я понял, что это уже не возражение, а вопрос по существу.

— А на заводе, бать, на заводе! — воскликнул я. — Там же его многие тонны лежит — списанного металла, обрезков, старых деталей! Все ржавеет, валяется тут и там, лежит мертвым грузом. Мы договоримся с ревкомом, чтобы нам это передали. Мы не украдем, мы возьмем официально, для дела! Для помощи селу! Это же сейчас — главная задача партии и правительства!

Мать, до этого молча сидевшая в углу, подошла к нам.

— Илюша, — сказала она тихо. — А ведь Леня, может, и правду говорит. Куда мы поедем, в неизвестность? А здесь — свой дом, свои люди. И дело, может, и вправду выгорит. Ты же сам извелся весь без работы.

Отец поднял на меня глаза. В них уже не было той безнадежной усталости. В них загорелся огонек. Огонек надежды, азарта, интереса.

— Ладно, — сказал он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Ладно, комиссар. Уговорил. Попробуем.

Это была моя первая, но, может быть, самая важная победа. Я не просто отстоял свои планы. Я вернул отцу веру в себя. И я понял, что теперь мы — одна команда. И вместе мы сможем свернуть любые горы. А против нового кооператива и правда никто не возражал. Дурных нема.

Зима двадцать второго года, вопреки всем опасениям, оказалась для нас не такой уж и страшной. Да, было голодно, холодно, но мы держались. Наша «пионерская коммуна» жила своей, напряженной, но осмысленной жизнью. Мы работали в наших артелях — чайной и новой, металлообрабатывающей, учились в школе, помогали городу. И это чувство общности, чувство того, что мы делаем важное, нужное дело, согревало нас лучше любой печки-буржуйки.

А потом пришла тихая, застенчивая весна, с робким, акварельным солнцем, с первыми, пахнущими талым снегом и прелой землей, проталинами. И вместе с этой весной в наш город приехал человек, встреча с которым стала для меня еще одним знаковым событием.

Однажды, когда я был в ревкоме, докладывая Фирсову об успехах нашего «металлического» кооператива, секретарь, молодой парень в застиранной гимнастерке, высунулся из-за двери:

— Брежнев, к тебе тут, — сказал он. — Из губернии, говорят. По твою душу.

Я вышел в гулкий, пахнущий карболкой коридор и увидел незнакомого мне человека. Он был невысок, коренаст, в простой, но добротной военной форме без знаков различия, в хорошо начищенных, хоть и стоптанных, сапогах. Лицо у него было простое, немного уставшее, с сетью морщинок у глаз, но сами глаза — очень живые, умные и проницательные — смотрели на меня с нескрываемым, почти изучающим любопытством.

— Ты будешь Леонид Брежнев? — спросил он, протягивая мне руку. Голос у него был низкий, спокойный, но с какой-то внутренней силой.

— Я, — ответил я, пожимая его крепкую, мозолистую руку. — А вы?..

— Макаренко. Антон Семенович, — представился он.

Я замер. Макаренко! Тот самый! Легендарный педагог, о котором я так много думал, на которого ссылался в своем письме Сталину! Он сам приехал сюда, в наше Каменское!

— Антон Семенович! — выдохнул я. — Вот это да! Какими судьбами?

Макаренко усмехнулся в свои аккуратные усы.

— Да вот, твоими, можно сказать юноша! Приключилась со мной история, почти анекдотическая. Вызывают меня, понимаешь, в губком партии. Я уж думал, опять за мои «непедагогические» методы воспитания в колонии нагоняй давать будут. Опять начнут про «казарменный режим» и «отсутствие гуманизма» рассказывать. А они мне, представь себе, говорят: «Вот, товарищ Макаренко, до нас из ЦК дошли сведения о вашем передовом опыте трудового воспитания. Есть мнение, что его нужно изучать и распространять. А сообщил об этом опыте, между прочим, некий юный организатор пионерской коммуны из города Каменского, товарищ Брежнев. Не знаете такого?»

Он смотрел на меня с лукавым прищуром, и я почувствовал, как у меня горят уши.

— Я, признаться, опешил, — продолжал Макаренко. — Удивился страшно. Кто такой, думаю, этот Брежнев, что и про меня знает, и, главное, до самого ЦК достучаться смог? Это ж какой талант надо иметь, чтобы твое письмо там не просто прочитали, а еще и отреагировали! Вот и решил, как только выдалась возможность, приехать, посмотреть. Что же это за чудо-коммуна у вас тут, и что за командир такой предприимчивый?

Я был одновременно и смущен, и горд. Значит, мое письмо действительно произвело эффект! Оно не просто дошло до Сталина, оно запустило целую цепь событий, которая в итоге и привела этого выдающегося человека сюда, ко мне.

Я с радостью и гордостью показывал Макаренко наше хозяйство. Нашу коммуну на старом заводском складе, наши двухъярусные нары, застеленные соломенными тюфяками, нашу столовую с огромным закопченным котлом, в котором булькала пшенная каша. Наш ТОЗ на бывшем пустыре, где уже зеленели аккуратные, как по линейке, ряды первых всходов. Наш чайный кооператив, где в большом сарае уже сушились первые, собранные этой весной, листья кипрея, и стоял густой, пряный аромат. И, конечно, нашу главную гордость — металлообрабатывающую артель, где мой отец и другие мастеровые, стуча молотками и ругаясь, чинили старые плуги и ковали новые лемеха.

Макаренко ходил, смотрел, задавал короткие, точные вопросы. Он говорил мало, больше слушал. Но я видел по его глазам, что он все понимает, все оценивает.

— Да, — сказал он, когда мы закончили осмотр и сидели в моем маленьком «кабинете», отгороженном от общей спальни фанерной перегородкой. — Организовано у вас все толково, с хозяйственной жилкой. Труд, коллектив, самоуправление — все это правильно, все это по-нашему. Видно, что командир здесь не штаны просиживает.

Но я чувствовал, что в его оценке есть какая-то сдержанность, какая-то недосказанность.

— Антон Семенович, — спросил я прямо. — Вам что-то не нравится? Я вижу, вы сомневаетесь.

— Не то чтобы не нравится, — вздохнул он, доставая из кармана портсигар. — Закуришь? Нет? Ну и правильно. Так вот… Просто у нас с тобой, Леонид, задачи немного разные. Я работаю с правонарушителями. С ворами, с грабителями, с малолетними проститутками. С теми, у кого душа искалечена, сломана. Моя главная задача — не просто накормить и организовать, а перевоспитать. Сломать старые, воровские привычки и создать нового человека. Это, я тебе скажу, адский труд. А у тебя здесь, я вижу, откровенных уголовников нет. У тебя — сироты, беспризорники. Их нужно не столько перевоспитывать, сколько просто вернуть в нормальную, человеческую жизнь. Поэтому твой опыт в плане организации труда мне очень интересен. А вот в плане воспитания как такового…

— А как же идеология? — перебил я его. — Мы же не просто работаем. Мы проводим политзанятия, читаем газеты, изучаем историю партии. Мы воспитываем из ребят настоящих пионеров, будущих комсомольцев, строителей коммунизма!

Макаренко снова усмехнулся, выпустив облачко дыма.

— Идеология — это хорошо. Это — каркас, на который все нанизывается. И то, что вы этим занимаетесь, вызывает у меня большое уважение. Это очень правильно и нужно. Но это, так сказать, воспитание «сверху». А мне приходится иметь дело с тем, что «снизу» лезет, с той грязью, которая в душах сидит. Это как… ты строишь новый дом, а я — капитально ремонтирую развалины, из которых сначала еще и нужно выгрести тонны мусора.

В тот вечер мы проговорили до поздней ночи. Я рассказал ему о своих планах, о том, что скоро закончу школу и собираюсь ехать в большой город, учиться на инженера.

— Вот только за коммуну душа болит, Антон Семенович, — сказал я. — У нас, конечно, есть взрослый куратор, Иван Евграфович Свиридов. Человек он золотой, работяга, ребята его уважают. Но он — не педагог. Он производственник. Начнет завод работать, и уйдет он снова туда, инструментом заниматься. Вот уеду я учиться, и боюсь, как бы коммуна моя не развалилась. Не могли бы вы… ну, не знаю… взять над нею шефство?

Макаренко задумался, глядя на пляшущий огонек керосиновой лампы.

— Взять шефство… — повторил он. — Переехать сюда, в Каменское, я, конечно, не могу. У меня своя колония, свои заботы. Но помогать советом, делиться опытом — это можно устроить. Буду присылать вам свои методические материалы, наработки. Будем переписываться. А если что-то срочное — приезжайте ко мне в Полтаву, не стесняйтесь.

На следующий день я рассказал об этом разговоре Свиридову. И, к своему удивлению, увидел на его лице обиду.

— Шефство, значит? — проговорил он, отводя глаза и ковыряя щепку на столе. — Макаренко… Значит, я, по-твоему, не справляюсь? Плохой из меня куратор?

— Да что вы, Иван Евграфович! — воскликнул я. — Вы — наш спаситель, наш отец родной! Без вас бы ничего этого не было! Но вы же сами понимаете, вы — производственник. Ваше дело — станки, металл, планы. А он — педагог. Профессионал. Он знает, как с детьми работать, как их души лечить. А вы будете нашим хозяйственным директором, главным инженером! Каждый должен заниматься своим делом. Вы же не пойдете к сапожнику зубы лечить?

Свиридов подумал, потом крякнул и виновато улыбнулся.

— А ведь ты, Ленька, прав. Какой из меня воспитатель… Я и со своими-то не всегда сладить могу. Ладно. Пусть будет этот ваш Макаренко. Если для дела польза, я не против.

Так у нашей коммуны появился еще один очень важный руководитель.

Разговор с Макаренко оставил во мне смешанное чувство. С одной стороны, я был рад и горд, что смог привлечь внимание такого человека. С другой — я еще острее почувствовал, что педагогика — это не мое. Мне надо идти дальше. Получать высшее образование, или скорее — «обновлять» его. Идти в хозяйствование, в производство. В политику. И я был готов идти по нему.

Лето двадцать второго года пронеслось, как один долгий, жаркий и суматошный день. Жизнь кипела. Наш чайный кооператив заработал на полную мощь. С утра до вечера мои «пионеры» и нанятые нами женщины из Нижней Колонии собирали на пустырях и склонах иван-чай, а в нашем большом сарае, где теперь густо пахло травами и дымом, его сушили, ферментировали и упаковывали. Дела шли настолько хорошо, что мы даже смогли заказать для нашего чая красивые, яркие этикетки.

Следом за чайной артелью, начали расти и другие наши предприятия. Металлообрабатывающий кооператив, который возглавил мой отец, стал настоящей кузницей для всей округи. Крестьяне из окрестных сел целыми обозами ехали к нам, чтобы купить плуг, заказать новые серпы или просто купить гвоздей. Отец преобразился. Он снова стал тем, кем был всегда — мастером, хозяином своего дела. Его глаза горели, он с утра до ночи пропадал в цеху, и в его голосе снова появились властные, уверенные нотки.

А потом появилась и швейная мастерская. Мы договорились с ревкомом, и нам передали со складов несколько рулонов списанного брезента и солдатского сукна. Свиридов, оказавшийся не только хорошим производственником, но и талантливым организатором, собрал лучших швей в городе. «Зингеры», конечно, пришлось купить на прибыли от чайного промысла. Вскоре из-под этих машинок, стрекотавших, как кузнечики, начали выходить прочные рабочие куртки, штаны, рукавицы, которые на рынке расхватывали, как горячие пирожки.

Я был мозговым центром, генератором идей, но разорваться на все эти кооперативы, конечно, не мог. Приходилось делегировать. Чайную артель я поручил Петру Остапенко, который с комсомольским задором взялся за дело. Швейную — Свиридову. Я же оставался кем-то вроде председателя правления всего нашего разросшегося «холдинга», решал общие, стратегические вопросы, улаживал дела с властями, искал новые возможности. Может со стороны это смотрелось бы и странно, но не в это время, когда люди еще помнили, как в гражданскую войну были молодые командиры больших подразделений, которым всего шестнадцать лет от роду. Сейчас смотрели больше на твои личные качества, а не на возраст. Хотя незнакомые со мной люди и удивлялись поначалу, с чего это к мальчишке подростку прислушиваются.

Время летело незаметно. К концу 22-го года я «по-ленински», экстерном закончил последние классы 2-й ступени «единой трудовой школы», бывшей гимназии. Впереди маячил новый, решающий этап. Мне исполнилось 16 лет: нужно было получать высшее образование.

Однажды, когда я в очередной раз был в ревкоме, Фирсов, отложив бумаги, посмотрел на меня своим усталым, но внимательным взглядом.

— Ну что, командир, школу, я слышал, закончил? — спросил он. — Куда дальше думаешь?

— В институт, товарищ Фирсов, — ответил я. — На инженера. В Харьков хочу.

Тот, услышав, выразительно присвистнул.

Харьков, тогдашняя столица Украины, был центром науки, промышленности, культуры. Именно там, в Технологическом институте, готовили лучших инженеров-машиностроителей, что так нужны были сейчас стране.

— Харьков, значит? — кивнул Фирсов. — Что ж, дело хорошее. Инженеры нам нужны, как воздух. Страну поднимать надо. Я свое слово помню, Леонид. Напишу тебе такую рекомендацию, что тебя в любой институт без экзаменов примут. Ты для нашего города сделал столько, сколько иные партийцы за десять лет не сделали. Заслужил.

И в начале двадцать третьего года, когда зима уже перевалила за середину, Фирсов сдержал свое обещание. Он вручил мне официальный бланк, исписанный размашистым почерком и скрепленный гербовой печатью — направление от ревкома на учебу в Технологический институт имени Ленина в Харькове! Вот это да! Это был мой билет в новую жизнь.

Вечером, когда за столом собралась вся наша семья, я решил огласить произошедшее.

— Бать, мама, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и решительно. — Я уезжаю учиться!

— Учиться — это хорошо, — одобрительно кивнула мать. — Грамотный человек всегда себе дорогу найдет.

— И куда же ты собрался, ученый ты наш? — спросил отец. Он сидел во главе стола, солидный, важный, настоящий хозяин. За последний год он сильно изменился, расправил плечи, в голосе появилась уверенность.

— В Харьков, — сказал я. — В Технологический институт. На инженера-машиностроителя.

На кухне повисла тишина. Было слышно только, как потрескивают дрова в печи да тикают старые ходики на стене. Я видел, как темнеет лицо отца.

— В Харьков? — переспросил он медленно, словно не веря своим ушам. — На инженера?

— Да, — подтвердил я. — Вот, даже рекомендация от товарища Фирсова есть.

Отец взял у меня бумагу, долго, внимательно читал, шевеля усами. Потом аккуратно сложил ее и положил на стол.

— Значит, так, — сказал он, и голос его стал жестким, как металл. — Ни в какой Харьков ты не поедешь.

Я опешил.

— Как это… не поеду? Бать, ты чего?

— А того, — он ударил по столу широкой, мозолистой ладонью так, что подпрыгнули стаканы. — Хватит. Наигрался в кооперативы, в пионеров. Пора за настоящее дело браться. Ты мне здесь нужен. В артели. У меня заказов — на год вперед. Рук не хватает. А ты — голова светлая, с бумагами, с расчетами управляешься. Будешь моим помощником. Управляющим. А через пару лет я тебе все дело передам. Будешь хозяином. Чем тебе не жизнь?

— Бать, я не хочу быть хозяином артели! — воскликнул я. — Да и нет там хозяина, это же не компания, как при царе было! Я хочу учиться! Хочу стать инженером, строить новые заводы, большие машины!

— Глупости все это, — отрезал отец. — Заводы… Машины… Пока их еще построят. А здесь — живое дело, живые деньги. Я для тебя все наладил, а ты — бежать? Нет. Я сказал, ты останешься здесь.

— Илья, — робко вмешалась мать. — Да пусть бы ехал, раз душа просит…

— Молчи, женщина! — рявкнул на нее отец. — Не твоего ума дело! Я сказал!

Он встал из-за стола, высокий, сильный, непреклонный. Он привык, что его слово — закон.

Я тоже встал. Мы стояли друг против друга, как два быка, готовые сцепиться рогами. В его глазах я видел гнев, упрямство и… да, страх. Страх снова потерять то, что он с таким трудом обрел. И еще… он понимал, что я не просто на инженера пойду учиться. Нутром чуял, хоть я прямо об этом не говорил. И он не хотел, чтобы его сын шел в политику, по-своему понимая мое счастье.

— Я поеду, — сказал я тихо, но так, чтобы он услышал.

— А я сказал, — процедил он сквозь зубы, и желваки заходили на его скулах, — ты никуда не поедешь.

Глава 14

Мы стояли друг против друга, как два быка на узком мосту: отец, высокий, сильный, привыкший, что его слово в доме — закон, и я, шестнадцатилетний подросток, в котором вдруг проснулось упрямство, способное сдвинуть горы. Воздух на нашей маленькой кухне, казалось, сгустился, стал тяжелым, наэлектризованным.

— Я сказал, ты никуда не поедешь, — процедил отец сквозь зубы, и желваки заходили на его скулах. — Хватит. Наигрался в комиссаров. Пора за ум браться.

— Бать, я еду учиться, — спокойно, но с неожиданной для самого себя твердостью повторил я. — Становиться инженером. Это и есть — браться за ум.

— Инженером… — горько усмехнулся он. — Ты сам-то в это веришь? Ты и здесь-то, пионерский командир, с ревкомом дружбу водишь, в коммунарию лезешь. А уж в столичном-то городе — вообще беда! Закружит тебя, и поминай как звали. В лучшем случае — в тюрьме, в худшем — у мокрой стенки окажешься. Я не хочу для тебя такой судьбы!

Его голос дрогнул, концы ощерившихся усов уныло обвисли. И я вдруг понял, что за его гневом и упрямством скрывается не просто отцовский деспотизм, но прежде всего — страх, беспокойство за меня. Он боялся потерять сына, предвидя, что эта безжалостная машина власти, в которую я так отчаянно стремился, однажды сожрет меня.

— Бать, — сказал я уже мягче, глядя ему прямо в глаза. — Послушай. Ты прав, политика — это опасно. Но от нее не спрячешься. Она все равно придет за тобой. В твой дом. В виде продотряда, в виде налога, в виде комиссара, который наставит маузер и скажет тебе, что делать, как жить. Это нельзя предотвратить, но можно возглавить. Уж лучше быть пастырем, чем овцой в стаде!

Лицо отца немного прояснилось.

— Что значит — возглавить? — остро глядя мне в глаза, переспросил он.

— А то и значит. Если ты не можешь победить стихию, стань ее частью. Я иду туда, в эту власть, не для того, чтобы меня съели. А для того, чтобы самому решать, кого и когда мне есть. Чтобы быть не винтиком в этой машине, а тем, кто ее направляет. Сделать так, чтобы она работала не на разрушение, а на созидание. Чтобы такие, как ты, могли спокойно работать, а не дрожать от страха, раскрывая утренние газеты. Понимаешь?

Он долго молчал, глядя на меня тяжелым, изучающим взглядом. Конечно же, ему, простому рабочему человеку, трудно было понять мои мотивы, но и он не мог не почувствовать в моих словах какую-то странную, недетскую, но очень мощную логику.

— Очень уж ты умный стал, Ленька, — наконец вздохнул он. — Не по годам умный. Ладно. Черт с тобой, езжай. Видно, судьба у тебя такая. Только помни одно: голова у тебя одна, и другой не будет.

* * *

В самом конце прошлого 1922 года случилось вполне ожидаемое для меня событие: образовался Союз Советских Социалистических Республик. Газетные публикации сменили тон: от прозелитического ожидания мировой революции вдруг перешли к восхвалению перемен в Республике Советов. Началось практическое выполнение плана ГОЭЛРО, была заложена Волховская ГЭС, начались разговоры про ДнепроГЭС. Как ни странно, бодрый тон советских газет повлиял и на меня: желание отправиться в Харьков было столь велико, что с началом весны нового, 1923- го года я уже начал собирать манатки. Коммуну пионеров мне удалось сдать на Макаренко, руководителем кооперативов я и так не был, больше «рождая идеи», так что здесь вообще никаких особых перемен не ожидалось. В комсомол, однако, я так пока и не поступил: решил сделать это в Харькове, в институтской ячейке.

И вот, однажды вечером, перед отъездом, когда я укладывал в свой дешевенький фанерный чемоданчик нехитрые пожитки — смену белья, несколько книг, тот самый аттестат и драгоценную бумагу с гербовой печатью, в нашу дверь тихонько постучали.

На пороге стояла Лида, наша соседка. За эти годы она сильно изменилась. Из угловатого, большеглазого подростка она превратилась в стройную, красивую девушку. Ее темные косы стали еще гуще, а в глазах появилась какая-то взрослая, затаенная грусть.

— Леня, — сказала она тихо. — Я слышала, ты уезжаешь?

— Уезжаю, Лида, — кивнул я. — В Харьков. Учиться.

Она вошла в комнату, села на краешек лавки. Долго молчала, теребя в руках кончик своей косы.

— Надолго? — наконец спросила она, не поднимая глаз.

— Навсегда, наверное. Учеба, потом работа… Если повезет, попаду в Москву или Петроград. Может, останусь в Харькове. Посмотрим!

— Значит, забудешь нас? — в ее голосе прозвучали нотки такой глубокой тоски, что у меня что-то екнуло внутри.

— Как же я вас забуду, — усмехнулся я. — Разве такое забудешь?

Она вдруг подняла на меня свои огромные, темные, полные слез глаза.

— Леня, — прошептала она. — Ты мне… ты мне нравишься. Давно.

Я замер. Признание Лиды застало меня врасплох. Я всегда относился к ней, как к маленькой девочке, не раз выручавшей меня. Я был ей безмерно благодарен. Но… для меня она все еще оставалась девчонкой. Милой, славной девчонкой. Подростковая влюбленность — дело такое: она проходит быстро, почти как весенняя гроза. Но это все в теории, а на практике я сейчас стоял перед юным, милым созданием, в сердце которой буря была в самом разгаре. Она смотрела на меня с такой отчаянной, храброй надеждой, что у меня сжалось сердце.

— Лида, — сказал я, подбирая слова и чувствуя себя крайне неловко. — Ты… ты очень хорошая. Правда. И я тебе очень благодарен. За все.

— Значит, я тебе не нравлюсь? — прямо спросила она, и губы ее задрожали.

— Лида, — сконфуженно произнес я, взяв ее за холодные, дрожащие руки. — Ты еще совсем юная. А я… я уезжаю в большой город, в другую жизнь. Кто знает, как все сложится. Мир большой, Лида. Но если нам суждено быть вместе, мы будем.

Это была полуправда, уклончивый ответ, который не давал никаких обещаний, но оставлял ей надежду. Я видел, как в ее глазах, полных слез, зажегся маленький огонек.

— Правда? — прошептала она. — Ты правда так думаешь?

— Правда, — кивнул я.

Она ушла, унося с собой эту хрупкую надежду. А я остался один, с тяжелым чувством на душе.

На следующий день я уезжал в Харьков. На перроне, у вагона поезда, меня провожали отец, мать, маленькие Вера и Яшка.

Поезд дернулся.

— Отъезжаем! Поторопитесь! — покосившись на мой чемоданчик, выкрикнул железнодорожник с флажком в руке.

Я поцеловал мать, обнял отца.

— Береги себя, сынок, — сказал он мне на прощание.

Я запрыгнул на подножку. Перрон плавно поплыл мимо. Вагон, гремя на стыках рельсов, медленно пополз, увозя меня из моего детства, из моего родного города, в новую, неизвестную, но такую манящую жизнь. Впереди был Харьков. Впереди была судьба.

* * *

Харьков оглушил, ошеломил, подхватил и закружил в своем бурном, деловитом, столичном водовороте. После нашего тихого, провинциального Каменского он казался настоящим Вавилоном. Огромные каменные дома, которые здесь с дореволюционных времен так и называли «доходными», особняки с лепниной и коваными балконами, витрины магазинов, в которых, о чудо, уже появились первые нэпманские товары — блестящие заграничные ботинки, шелковые чулки и даже патефоны. А еще — грохочущие по брусчатке трамваи, автомобили, фыркающие сизым, едким дымом, и толпы людей — вечно спешащих, озабоченных, деловых.

Харьковский технологический институт, куда я пришел подавать документы, поразил меня своими размерами и какой-то особой, академической атмосферой. Когда-то, в своем времени, я учился в безликом бетонном здании, устроенном в стиле конструктивизма. Но как же оно отличалось от этого мощного дореволюционного здания! Длинные, гулкие коридоры с высокими сводчатыми потолками, где каждый шаг отдавался эхом, огромные аудитории, в которых пахло мелом, старыми книгами и стояла какая-то особая, «академическая» тишина.

Приемная комиссия еще не работала. Меня направили в деканат механического факультета, располагавшийся в одной из боковых аудиторий. За длинным столом, покрытым зеленым сукном, сидели несколько человек. Двое — молодые ребята в гимнастерках, видимо, студенты-активисты, с важным видом обсуждали какие-то дела. Чуть поодаль сидел пожилой, седовласый профессор в пенсне, с бородкой клинышком, похожий на Чехова, рассеянно читал газету, но за его внешней безучастностью я почувствовал, что его умные, немного усталые глаза внимательно наблюдают за всем происходящим.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал я, подходя к столу и протягивая свою папку с документами.

Молодой парень с комсомольским значком на груди лениво взял мои бумаги, начал их перебирать. Аттестат, справка о происхождении… его лицо не выражало никакого интереса. Но когда он дошел до рекомендации Фирсова, написанной на гербовом бланке ревкома, его брови поползли вверх.

— Ого! — присвистнул он, толкая локтем своего соседа. — Гляди, Петро, какой орел к нам прилетел. Сам председатель Каменского ревкома рекомендует. «Организатор пионерского движения… создатель трудовых кооперативов… проявил мужество в борьбе с бандитизмом…»

Второй парень тоже заглянул в бумагу.

— Ничего себе. А с виду и не скажешь!

Теперь они смотрели на меня уже совсем другими глазами — с любопытством и уважением. Даже профессор в пенсне оживился и, отложив газету, поправил пенсне, с интересом поглядывая на меня

— Ну что ж, товарищ Брежнев, — сказал первый, уже совсем другим, деловитым тоном. — Документы у вас в порядке. Происхождение — рабочее. Характеристика — блестящая. На какой факультет думаете поступать?

— К вам, на механический, — твердо ответил я.

— Механический — это хорошо, — кивнул Петро. — Это — сердце индустрии. Но учти, молодой человек, у нас на факультете есть разные направления. Надо будет выбрать свою специализацию!

— А какие есть? — спросил я.

— Ну, во-первых, паровозостроение, — начал объяснять второй комсомолец, и его глаза загорелись. — Очень перспективное направление. Стране нужны паровозы, как воздух. Наш ХПЗ — гигант, ему требуются сотни инженеров. Будешь строить мощные, надежные машины, лучше английских, сильнее американских!

— А еще — двигатели внутреннего сгорания, — подхватил Петро. — Это тоже новое, интересное дело. Трактора, автомобили, авиационные моторы. За этим будущее. Но учеба там сложнее. Требует глубоких знаний термодинамики, химии… А еще есть технология металлов. Это, товарищ, основа основ. Как правильно лить сталь, как ее обрабатывать, какие станки для этого нужны. Без этого ни один паровоз, ни один трактор не построишь. Серьезнейшая наука! Опять же, подъемные механизмы, сельхозмашиностроение… В общем, на любой вкус!

Заметив мою растерянность, пожилой профессор решил прийти мне на помощь.

— А вы, молодой человек, не торопитесь. У вас еще есть время подумать. Вступительные экзамены проходят летом, так что у вас еще два с половиной месяца, чтобы определиться и подготовиться к сдаче. При институте действует рабфак, вы можете походить на лекции вольнослушателем, присмотреться, поговорить со студентами, с преподавателями. Понять, что вам ближе.

— Экзамены? — удивился я. — А разве с такой рекомендацией…

— Рекомендация, молодой человек, это очень хорошо, — мягко улыбнулся профессор. — Она дает вам право на поступление вне конкурса, при прочих равных. Но знания никто не отменял. Экзамены по математике, физике и русскому языку сдавать придется всем. Мы должны быть уверены, что вы сможете осилить программу. Она у нас очень сложная.

— Понятно. А к кому подойти насчет слушаний на рабфаке?

— У рабфаковцев отдельный кабинет, рядом с профкомом! — отвечал Петро, и почему-то нахмурился. — Прямо по коридору и налево.

— Понятно. А что насчет общежития?

— Общежитие? — удивился второй комсомолец. — Это только после поступления! А вы, товарищ Брежнев, еще даже не абитуриент!

Я вышел деканата механического факультета в смешанных чувствах. С одной стороны, приняли меня душевно. С другой — предстояли экзамены, к которым нужно было серьезно готовиться.

Конечно, то обстоятельство, что я приехал поступать сильно раньше срока, создало мне массу неудобств. Вот, надо было срочно искать жилье и, очевидно, работу — ведь проживание придется как-то оплачивать. Но, с другой стороны, у меня было время освоиться в Харькове, впереди было несколько месяцев на подготовку к экзамену, и я был полон решимости использовать это время с максимальной пользой. И первым делом стоило познакомиться поближе с ребятами, находившимися в примерно таком же, как я, положении — слушателями рабочего факультета.

Не без труда найдя кабинет рабфака в переплетении институтских коридоров, я зашел внутрь.

Тут сидело два профсоюзных активиста и парень из рабфака — еще молодой, но рано начавший лысеть комсомолец с крепкими, рабочими руками и спокойным, уверенным взглядом. Звали его Павел.

Принял он меня отлично.

— Жаль, прямо жаль, что у тебя есть аттестат! Пошел бы к нам на рабфак, а там без экзамена бы и поступил, куда хочешь!

— Да я надеюсь, экзамен смогу сдать. Вот в общежитие бы мне попасть!

— Это как ты, интересно знать, хочешь устроиться? — усмехнулся Павел. — У нас рабфаковцам не всем общежития дали, а ты пока кто? Забудь.

— Так что же делать?

— Комнату снимай, или хотя бы угол. Но лучше — комнату. Иначе заниматься тяжело будет.

— И сколько в Харькове стоит снять комнату?

— Ну, где-то червонцев десять — пятнадцать!

— А в совзнаках?

— Пол-лимона и выше!

— Это что, у вас тут за червонец по пятьдесят тыщ дают? — оторопел я. — Зимой еще пятнадцать было!

— А ты не привык еще, что ли? — саркастически усмехнулся Павел.

Я очень скоро понял, что с такими расходами привезенных из Каменского денег мне надолго не хватит. Столичные цены, что сказать…

— И как же ребята обходятся? — спросил я Павла.

— Работать надо, — просто ответил он. — Я вот после лекций на завод иду. На ХПЗ.

— На паровозостроительный? — удивился я. — Кем?

— Помощником мастера в сборочном цеху. Я ведь оттуда, по заводской путевке в институт поступил. Меня там все знают. Работа, конечно, не сахар, но зато свои пять миллионов в месяц имею. Хватает и на комнату, и на еду, и девчонку в кино сводить. А главное, — он понизил голос, — паек рабочий дают. Хлеб, крупа, масло… Не то, что наша студенческая баланда.

— Слушай, Павел, — сказал я, чувствуя, как бешено заколотилось сердце. — А… а нельзя ли и мне туда устроиться? И сколько там платят, если не секрет?

Павел усмехнулся.

— Платят, Леня, по-разному. Главное — паек. А деньгами… ну, если подсобником устроиться, поначалу миллиона два с половиной, может, три дадут.

У меня перехватило дыхание. Три миллиона!

— Не радуйся раньше времени, — охладил мой пыл Павел. — Ты эти миллионы в червонцы переведи. Сейчас за червонец на черном рынке, почитай, пятьдесят тысяч дают. Так что зарплата твоя — полсотни червонцев. Хорошие деньги, не спорю. На комнату за червонцев десять-пятнадцать хватит, и на жизнь останется. Но главное, повторюсь, — паек! Хлеб, сало… Это тебе не наша студенческая баланда на воде!

— Так что, сможешь устроить?

Павел смерил меня оценивающим взглядом.

— А что, наверное, смогу. Парень ты, я вижу, хваткий, с головой. Поговорю с нашим начальником цеха. Нам как раз толковые ребята нужны. Студентов-технологов он уважает.

В ожидании трудоустройства я снял комнату возле вокзала — небольшое полуподвальное помещение, отдав за него почти половину привезенных с собою средств. И пусть окно смотрело в земляной карман, а внутри был лишь шаткий стол, деревянная лавка и скрипучие половицы, но это было первое мое собственное жилье в этом времени!

Через два дня Павел принес радостную весть.

— Собирай манатки, инженер! Берут тебя. Учеником слесаря. На первое время. А там — как себя покажешь.

Я был на седьмом небе от счастья. Может, гормоны так играют подростковые, а может от того, что за четыре года жизни в новом теле я уже так свыкся быть мальчишкой-подростком, что неосознанно заново проходил все этапы жизни как в первый раз. Свою прошлую жизнь я помнил, но уже без эмоционального окраса. Все застилал новый опыт этой жизни, будто «подсвеченный» и выпуклый, благодаря детским эмоциям.

Вот и сейчас я смотрел на новые возможности не как опытный инженер-конструктор, а как тот, кем и являюсь сейчас — подросток.

Работа на заводе! Это было не просто решение жилищной проблемы. Это был шаг в настоящую, взрослую, рабочую жизнь. Это был опыт, который не получишь ни в одной аудитории. Такие мысли и эмоции меня захлестывали с головой.

На следующее утро я впервые ехал на работу. Проснувшись задолго до рассвета, отправился на трамвайную остановку. Утренний Харьков был еще погружен в сизую, промозглую мглу. Редкие фонари выхватывали из темноты мокрую от ночного дождя брусчатку.

Трамвай, дребезжа и скрипя, подкатил к остановке. Он был набит битком. Рабочие в замызганных спецовках, женщины с корзинами, какие-то служащие в допотопных «тройках» — все ехали на заводы, на фабрики, начинать свой трудовой день. Я с трудом втиснулся на заднюю площадку, чувствуя себя частью этого огромного, утреннего потока.

Трамвай медленно полз по городу, останавливаясь на каждой остановке. Постепенно народ выходил, стало чуть посвободнее. И вот, на одной из них, на Вокзальной улице, всех пассажиров ждал огромный сюрприз, от которого у меня перехватило дыхание…

Глава 15

Двери трамвая со скрипом открылись, и в вагон, вызывая сначала недоуменный ропот, а потом взрыв хохота и возмущенных криков, вошла группа людей. Человек десять, мужчин и женщин. Они были… совершенно голые. На них не было ничего, кроме набедренных повязок, с наскоро намалеванными буквами. Сложив их вместе, я прочитал: «ДОЛОЙ СТЫД!».

Они вели себя совершенно раскованно. Смеялись, переговаривались, не обращая никакого внимания на ошарашенных пассажиров. Одна из девушек, с короткой стрижкой и отличной, крепко сбитой фигуркой, вскочила на сиденье и, размахивая руками, пронзительным голосом закричала:

— Товарищи! Долой мещанские предрассудки! Долой буржуазную мораль! Стыд — это пережиток проклятого прошлого! В новом, коммунистическом обществе все будут равны, и нечего нам скрывать друг от друга! Да здравствует свободная любовь и свободное тело!

Вагон гудел, как растревоженный улей. Какая-то старушка в платке испуганно крестилась. Здоровенный рабочий в кепке побагровел от гнева.

— Ироды! Бесстыдники! Детей бы постыдились! — кричал он.

А «бесстыдники» только смеялись в ответ. Наконец, на следующей остановке они выбежали наружу, не переставая смеяться над окружающими.

— Приходи к нам, товарищ! — бросила напоследок самая активная девица, выступавшая с пассажирского кресла. — У нас на Журавлевке собрания, клуб. Не пожалеешь!

И, вихляя аппетитным задом, последней соскочила с подножки трамвая.

Несколько выбитый этим происшествием из колеи, я вышел на остановке перед заводом и, все еще изумленно покачивая головой, побрел к проходной.

Харьковский паровозостроительный завод имени Коминтерна сразу напомнил мне Днепровский завод. Он был столь же могуч и огромен: высокие цеха, многочисленные железнодорожные пути, проходящие почти в каждый цех, высокие кирпичные и железные трубы и паутина электрических и телеграфных проводов. Только был один важный нюанс: Днепровский завод стоял, а Харьковский — работал вовсю. Страна страшно нуждалась в технике для железных дорог. На запасных путях завода, ожидая ремонта, стояли целые караваны из разномастных паровозов, в основном — трудяг «Овечек» и мощных «Щук», а в цехах уже разворачивалось производство новых партий.

Отдел кадров помещался в здании заводской конторы. Поднявшись на нужный этаж, я оказался в лабиринте конторок и окошек. В большом общем зале толпился народ: кто-то принимался на работу, кто-то увольнялся, кого-то переводили из цеха в цех. Все шумели, курили в открытые настежь окна и болтали о том о сём, но больше всего, конечно — про пайки и зарплаты.

— Опять совзнаками отсыпали! — возмущался молодой рабочий. — Пока до дому донесу, они уж вдвое дешевле станут!

— А ты, Митька, не зевай, — поучал его старый мастер. — Дуй сразу на рынок, меняй на муку или пшено. Или на червонцы, если найдешь у кого. Совзнак — это не деньги, это бумага! Сегодня она — зарплата, завтра — в нужник с ней сходишь.

— А спецам-то, инженерам, червонцами платят, — с завистью добавил кто-то. — У них жизнь! И когда порядок будет?

— Говорят, Ильич совсем плох. Второй удар у него…

— Тише ты! За такие разговоры и в ЧК загреметь можно.

— А кто ж тогда вместо него будет? Троцкий, говорят, метит. Он в армии популярен.

— А мне наш, Сталин, больше по душе. Мужик он крепкий, порядок наведет. А то с этим НЭПом распустились все.

— Да уж, бардак. Как есть, неустроица! Опять света нет в бараке. Говорят, на станции авария. Когда уже наладят все по-человечески?

— А у нас в общежитии клопы одолели. Хоть святых выноси. Начальству жаловались — а толку?

— Вчера на рынке сало видел. Цена — как за паровоз. И это на Украине, где этого сала всегда было…

— Да что сало — масла путного не найдешь. Одно только постное. А помните, как при царе жили? Хоть и гнули спину на хозяина, а колбаса в лавках завсегда была…

— Цыц ты, контрик! При царе и нагайка была. Забыл?

— Ребзя, а где тут прием на работу? — спросил я молодых парней, куривших у форточки.

— Вон в ту дверь тебе! — указали мне.

Наконец я пробился в нужный кабинет. За столом, заваленным личными делами в картонных папках, сидел молодой человек в круглых роговых очках и новомодной клетчатой рубашке-«ковбойке». Он смерил меня скучающим взглядом.

— На работу, значит? — спросил он, лениво перебирая мои документы. — Специальность?

— Учеником слесаря, — ответил я.

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот шестой.

Парень в ковбойке поднял на меня глаза.

— Шестой? Так тебе ж, парень, всего шестнадцать лет. Не положено. Кодекс законов о труде читал? Прием на работу — с восемнадцати. В исключительных случаях, на легкий труд — с шестнадцати, но по особому разрешению инспекции. А слесарное дело — труд нелегкий. Так что иди, подрасти годика два.

Он вернул мне документы, давая понять, что разговор окончен.

Обескураженный, я вышел из заводской конторы и побрел по заводской территории. Что же теперь делать? На шею родителей сесть не получится — они и так уж еле сводят концы с концами, несмотря на открытый кооператив. Да и не хочется, откровенно говоря. Искать другую, менее престижную и денежную работу на стройке или на разгрузке вагонов? Наверное, именно так и придется сделать…

Размышляя, я подошел к ближайшему цеху. Оттуда доносился знакомый звук работы: погромыхивал металл о металл, через раскрытые ворота виднелись шумящий кузнечный горн, пламя вагранки, слышался шум токарных станков, похожий на отдаленный рокот моря. Решил зайти внутрь. Не застрелят же за это!

В цехе было сумрачно, багровое пламя нагревательных печей бросало тревожные отсветы на строй массивных станков, на стеклянные кабины мостовых кранов, которые гудели и ползали под кровлей. Толкая перед собой платформу с металлом, пронзительно кричал похожий на самовар паровозик; вспыхивали ослепительные огни газовых резательных аппаратов; с хрустом жевал сталь мощный пресс-гильотина.

Чуть в стороне возвышались огромные корпуса паровозов — здесь их собирали на специальных стапелях. Сборка производилась клепкой, и в цеху стоял неумолчный стук молотков по раскаленному железу. Пройдя мимо рядов гидравлических прессов и штабелей с листами котельного металла, я оказался прямо рядом с одним из собираемых корпусов.

Бригада клепальщиков состояла из бригадира, одного подручного и одного нагревальщика. Подручный едва поспевал хватать у них раскаленные стержни и вколачивать их ручником в отверстия. Их подавал горновщик от стоявшего чуть поодаль горна.

Несколько заклепок уже грелось. Вот нагревальщик потянулся клещами в горн, вытащил заклепку, посмотрел на нее и сунул обратно. Некоторое время спустя вновь схватил ее, вытащил — она вся искрилась. Нагревальщик мигом сунул заклепку в отверстие, в ту же секунду бригадир прижал ее ручником. Не успел он убрать свои клещи, как второй подручный поддержкой прижал головку заклепки. Затем на нее градом посыпались удары. Все происходило с молниеносной быстротой.

Так же быстро бригадир кладет ручник в сторону и берет клещи с обжимкой. Несколько движений и ударов — и заклепка врастает в корпус будущего паровоза. Вся бригада действовала как хороший автомат. Заглядевшись на их работу, я не сразу узнал бригадира. Ба, да это же Павел, с которым я познакомился на комсомольском собрании! Точно он!

— Перекур! — вдруг скомандовал Павел и, смахнув пятерней пот, повернул ко мне разгоряченное лицо.

— Брежнев? — изумился он не менее меня. — Трудоустраиваться пришел?

— Ты, оказывается, клепальщик! А я-то думаю, откуда рукопожатие такое крепкое! — пошутил я.

— Ну как, нашел отдел кадров? — спросил Павел, окидывая меня критическим взглядом.

— Найти-то нашел, да толку мало. Работы не дают.

— Чего это они? Я же договорился уже! Сами объявления везде развесили: нужны люди, — а канителят.

— Да говорят, молодой еще, шестнадцать лет мне!

— Ах, вон чего! Ну, я думал, ты постарше! — изумился Павел. — Ну да какая разница — заклепки подавать и баба может, не то что такой бугай, как ты. Погоди, я сейчас к начальнику цеха схожу. Не хотят брать слесарем — в нашу бригаду тебя возьмем!

Действительно, он ушел, а буквально через пять минут вернулся с клочком бумаги, вырванным из тетради.

— Вот, держи. Отдашь в отделе кадров. Как оформишься — не уходи, у нас в пересменку будет митинг по поводу ультиматума Керзона.

С этой запиской я снова отправился в контору. Тот же парень в ковбойке недовольно посмотрел на меня.

— Опять ты? Я же тебе русским языком сказал…

Я молча протянул ему записку. Он пробежал ее глазами, и выражение его лица изменилось.

— От самого Косогора? — удивленно переспросил он, назвав начальника цеха по заводскому прозвищу. — В бригаду Косянчука? Ну, раз сам начальник цеха просит… Ладно. Пиши заявление. Оформим учеником нагревальщика. На шесть часов. Понял?

— Понял, — кивнул я, хотя прекрасно знал, что работать буду все восемь.

Когда я вернулся в цех, там уже собирались рабочие. Дневная смена еще не ушла, ночная уже подходила. В центре цеха, на импровизированной трибуне из ящиков, стоял секретарь заводской партячейки.

— Товарищи! — гремел его голос, перекрывая шум станков. — Английские империалисты, в лице своего министра Керзона, снова бряцают оружием! Они предъявили нашей молодой Советской Республике наглый, подлый ультиматум! Они думают, что мы испугаемся! Но мы, рабочий класс, отвечаем им: руки прочь от Советской России!

— Правильно! Не боимся буржуазного звона! Долой подлеца Керзона! — закричали в толпе.

— Мы дадим достойный ответ на происки буржуазии! — продолжал оратор. — Наш ответ — ударный труд! Каждый сделанный нами паровоз — это гвоздь в гроб мирового империализма! Мы призываем всех вас подписаться на заем для постройки эскадрильи «Наш ответ Керзону»!

В общем, митинг получился коротким, но ярким. После него ко мне подошел Павел.

— Ну что, оформился?

— Оформился.

— Вот и ладно. А это, — он кивнул на своих ребят, — наша комсомольская ячейка. Знакомься.

Я пожал руки нескольким парням, таким же молодым и горячим, как сам Павел.

— Брежнев, — представился я.

— Знаем, знаем, — улыбнулся один из них. — Нам уже Павел про тебя рассказал. Про пионеров твоих, про кооперативы. Голова! Вступай в комсомол, заявление завтра от тебя ждем!

Заявление я, конечно, подал. Правда, все получилось не так гладко, как всегда. Просто так в 23 году в комсомол не брали — нужен был испытательный срок!

С моими характеристиками меня приняли в кандидаты без лишних вопросов, установив минимальный кандидатский стаж — шесть месяцев. Пока же я стал «кандидат в члены КСРМУ», должен был изучить программу и устав. Выдали кандидатскую карточку. Собрания ячейки я уже мог посещать, но пока без права голоса.

Моим «поручителем» и наставником стал Павел Косянчук, мой бригадир. Хоть по документам он и числился как помощник мастера, это не мешало ему командовать целой бригадой и такое на заводе не было чем-то удивительным. Он вводил меня в курс заводской комсомольской жизни, давал первые поручения — в основном, распространять среди рабочих газеты и листовки, агитировать за подписку на заем «Наш ответ Керзону». Я старательно все выполнял, стараясь проявить себя.

Но не все шло так гладко, как мне хотелось бы. В нашей цеховой ячейке был один парень, Степан, по фамилии Туфта. Он был немного старше меня, работал в соседней бригаде и считался одним из самых активных и «идейно подкованных» комсомольцев. И с самого начала он отнесся ко мне с какой-то непонятной, глухой неприязнью.

— А, новый «герой» к нам пожаловал, — процедил он сквозь зубы, когда Павел представлял меня на первом собрании. — Из Каменского, значит. Слыхали, слыхали про ваши подвиги. В газетах писали, как же!

Я чувствовал в его словах ядовитую иронию, но решил не обращать внимания.

Через несколько дней, когда мы сидели в нашей комсомольской каморке после смены — тесной, насквозь прокуренной комнатушке с портретом Ленина на стене — разговор зашел об оружии, о Гражданской войне. Кто-то хвастался трофейным браунингом, кто-то рассказывал, как бил белых из пулемета.

— А у нашего Брежнева, — сказал Павел, хлопнув меня по плечу, — наган наградной есть. От самого Реввоенсовета 14- й армии!

Все с любопытством посмотрели на меня.

— Правда, что ли? — спросил кто-то. — А покажи!

— Да я его с собой не ношу, — ответил я. — На квартире лежит. Зачем на заводе оружие?

— В комнате, говоришь? — ехидно усмехнулся Туфта. — А может, и нет никакого нагана? Может, ты все это выдумал, герой каменский? Чтобы пыль в глаза пустить, в доверие втереться? Любите вы, такие вот выскочки, чужие заслуги себе приписывать!

В каморке повисла неприятная тишина. Это было прямое, публичное оскорбление. Кровь бросилась мне в лицо.

— Ты, шкура, за свои слова ответишь, — сказал я тихо, поднимаясь.

— Да пошел ты, трепло! — презрительно сплюнув, бросил он в ответ.

Через мгновение я рывком поставил его на ноги и провел прием через бедро. Поднялась суматоха, нас тотчас же растащили. Обошлось без телесных повреждений, не считая того, что Степка, когда я его бросанул, крепко приложился затылком об пол.

— Вы что, с ума сошли⁈ — кричал Павел, оттаскивая меня в сторону. — Драку в ячейке устраивать! Это же… это же антипартийный поступок!

Случай имел серьезные последствия. Туфта побежал жаловаться «наверх». В комсомольскую организацию завода, и вскоре ячейка собралась, чтобы решить вопрос о моем исключении из кандидатов. На собрании Туфта выступил с обличительной речью:

— Я считаю, товарищи, — говорил он, патетически размахивая руками, — что таким, как этот Брежнев, не место в наших рядах! Он — карьерист и выскочка, прикрывающийся выдуманными заслугами! Он склонен к дракам, к партизанщине, к недисциплинированности! Он не достоин носить высокое звание комсомольца!

Я стоял и слушал, и чувствовал, как земля уходит у меня из-под ног. Несколько человек, из сторонников Степана, поддержали его. Вопрос о моем приеме повис в воздухе.

Но тут слово взял Павел Косянчук.

— А я считаю, товарищи, что это — поклеп! — сказал он твердо. — Я знаю Леонида как честного, идейного парня, хорошего рабочего и активиста. А то, что он не стерпел оскорбления, так это только говорит о его чести. А вот поведение самого товарища Туфты вызывает у меня большие вопросы.

— Какие еще вопросы⁈ — взвился тот.

— А такие, — спокойно ответил Павел. — Я вот заметил, что ты, Степан, слишком уж часто на собраниях цитируешь товарища Троцкого. И все тебе не нравится — и НЭП, и линия партии на смычку с крестьянством. Все ты критикуешь. Не занимаешься ли ты, часом, фракционной деятельностью? Не пытаешься ли ты внести раскол в наши ряды, противопоставляя себя решениям ЦК?

Слова Павла произвели эффект разорвавшейся бомбы. Фракционная деятельность! В 1923 году это было страшным обвинением. Все взгляды тут же устремились на Степана. Тот побледнел, замялся.

— Товарищ Троцкий — признанный вождь нашей партии! — с вызовом заявил он. — И если вы требуете единовластия ЦК, то мы, его сторонники, имеем право организовать свою фракцию!

— Да неужели! — взвился Павел. — Опять «большевики» и «меньшевики»? Не много ли на себя берете, троцкисты?

В общем, вопрос об «антиобщественно поведении товарища Брежнева» плавно перетек во внутрипартийную склоку, а там сам собою затих. Чему я был только рад.

* * *

Весна сменилась жарким, пыльным харьковским летом. Дни мои теперь были расписаны по минутам. С утра, еще до рассвета, я ехал на дребезжащем трамвае на завод. Восемь часов в адском грохоте и зное клепального цеха. Работа подручного у нагревателя была нехитрой, но требовала сноровки и выносливости. Я таскал уголь, раздувал горн, следил, чтобы заклепки нагревались до нужного, соломенно-желтого цвета, и подавал их Павлу. К концу смены я был черный от копоти, оглушенный шумом, и руки гудели от усталости.

А вечером, после короткого ужина в рабочей столовой, начиналась учеба. Первое время я приходил на рабфак, затем и у них начались каникулы, и пришлось заняться самоподготовкой. Я сидел в своей каморке на чердаке, при свете тусклой лампочки, и до поздней ночи корпел над учебниками. Математика, физика, русский язык… После нескольких лет Гражданской войны и моей бурной деятельности в Каменском школьные знания основательно выветрились из головы. Приходилось наверстывать, вспоминать, решать задачи, повторять правила русского языка.

И чем ближе были экзамены, тем сильнее нарастало волнение. Да, у меня была блестящая рекомендация. Да, я был рабочий, студент-комсомолец, почти образцовый представитель нового поколения. Но, как сказал тот старый профессор, знания никто не отменял. А провалиться на экзаменах, после всех моих успехов, после всех моих амбициозных планов, было бы не просто обидно, а унизительно.

— Ну что, инженер, грызешь гранит науки? — подтрунивал надо мной Павел, когда мы встречались в цеху. — Как успехи?

— Да так, потихоньку, — отмахивался я. — Вспоминаю, что такое синусы и косинусы.

— Ты это, Ленька, не дрейфь, — подбадривал он. — Главное — политграмота. А синусы — это дело наживное. Наш брат, пролетарий, и не такие крепости брал.

Увы, но от других абитуриентов я вскоре узнал, что одной политграмотой сыт не будешь. Профессора старой закалки, что принимали экзамены, ценили не лозунги, а знания.

И вот этот день настал.

Глава 16

Институт в дни экзаменов гудел, как растревоженный улей. В коридорах толпились абитуриенты — такие же, как я, ребята в потертых гимнастерках и косоворотках, девушки в ситцевых платьях. Все — бледные, невыспавшиеся, взволнованные, с лихорадочным блеском в глазах. Кто-то лихорадочно листал конспекты, кто-то шепотом повторял формулы, кто-то просто нервно курил у окна.

Первым был письменный экзамен по русскому языку. Диктант. Текст оказался из Тургенева, сложный, с обилием знаков препинания и какими-то архаичными оборотами речи. Я писал, пытаясь унять невольную дрожь. Каждое слово, каждая запятая казались решающей. Впрочем, скосив глаза на соседку по парте — девушку с короткой стрижкой, в типической комсомольской «юнгштурмовке», я заметил, что она волнуется еще больше меня.

Потом была математика — письменная и устная. Задачи на первый взгляд показались мне несложными, но от волнения в голове все путалось. Я сидел над листком бумаги, исписанным цифрами и формулами, и чувствовал, как по спине течет холодный пот. Тем не менее, когда я, сделав несколько глубоких вдохов, немного успокоился, получилось решить все довольно прилично. Из пяти задач неправильной оказалась лишь одна.

На устном экзамене меня гоняли по тригонометрии. Седой, строгий профессор с лицом, похожим на печеное яблоко, задавал каверзные вопросы, заставлял выводить формулы, доказывать теоремы. Я отвечал, от волнения, все же экзамен влиял на все мое будущее, сбивался, снова отвечал, и мне казалось, что я вот-вот провалюсь.

Одним из самых коварных экзаменов оказалась физика. Мои прошлые познания и помогали, и в то же время заставляли теряться. Какие-то формулы еще не были очевидными, что-то я уже и позабыть успел. Да и в бытность инженером я работал больше с программами, где все формулы уже были забиты и нужно было лишь вводить параметры беспилотника, не обсчитывая лично каждый угол наклона лопастей и прочность материала. Это сейчас сыграло со мной дурную шутку. Но все же подготовка сыграла свою роль. Пусть я не надеялся на высший балл, но все же шанс на успешную сдачу был.

Когда я вышел из аудитории, ноги были ватными, а в голове шумело. Черт, я уже успел позабыть, как ненавижу экзамены! И к тому же, совершенно непонятно было, сдал я или нет. Ну, впрочем, я сделал все, что мог: теперь оставалось только ждать.

Несколько дней ожидания были пыткой. Я не мог ни есть, ни спать. Ходил на завод, механически выполнял свою работу, а сам мысленно снова и снова прокручивал в голове ответы на экзаменационные вопросы, находил ошибки, корил себя за глупые оговорки.

Наконец, когда я в очередной раз пришел на смену, Павел объявил:

— Брежнев, говорят, там списки вывесили. Иди, посмотри, приняли тебя или нет!

— А ты как? — не удержался я от вопроса.

— А я — что? Я с рабфака, нас без экзаменов принимают!

— Вот же ты гад! — шутливо ткнул я его кулаком.

— Все претензии к товарищу Луначарскому!

Разумеется, сразу после смены я поскакал в институт. Действительно, на доске объявлений в вестибюле института вывесили списки зачисленных. Огромная толпа абитуриентов толпилась вокруг. Я с трудом протолкался сквозь плотное кольцо тел. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Я бегал глазами по строчкам. Фамилии, фамилии, фамилии… И вдруг — нашел.

«Механический факультет. Группа С-1. Брежнев Л. И.».

Я стоял и смотрел на эти буквы, и не верил своим глазам. Зачислен. Я — студент! Я сделал это! Вот только почему «С» — станкостроение? Я же сдавал документы на ДВС?

Посещение деканата расставило все по местам.

— Увы, юноша, но на специализацию «Двигатели внутреннего сгорания» слишком много желающих. Деканат волевым решением перебросил часть студентов на другие направления! — сообщила мне девица с короткой стрижкой и немного скошенными глазами за толстенными линзами очков.

Поначалу это расстроило меня донельзя. Дело в том, что предыдущей специальностью в моем родном мире и времени было приборостроение, и теперь я хотел овладеть двигателестроением как самой перспективной специальностью по состоянию на 1923 год. Конечно, еще лучше была бы радиотехника, но такого факультета не было ни в Харькове, ни где бы то ни было в мире.

Впрочем, поразмыслив, я решил, что ничего плохого в станкостроении нет. В конце концов, прямо по специальности я работать не собирался. А оставив направление ДВС, я, возможно, тем самым освобождал дорогу какому-нибудь перспективному двигателисту, который сможет поднять эту отрасль народного хозяйства на небывалую высоту…

Так, началась моя новая жизнь. Лето пролетело, как один миг, в суете между заводскими сменами и подготовкой к экзаменам. А осенью, сжимая в кармане заветное удостоверение студента механического факультета, я шагнул в новый, неизведанный мир.

Мир этот пах мелом, старыми книгами и какой-то особой, будоражащей кровь атмосферой студенчества.

С первых же дней обучения выяснилось крайне необычное для меня обстоятельство. В институте была принята «бригадная» система обучения! То есть, нас разбили на группы по 5–6 человек, один из нас становился «бригадиром». И на занятиях на все вопросы преподавателей отвечал один «бригадир»! Это было дико и для меня, и для старых профессоров, явно неодобрительно относившихся к такого рода экзерсисам. Зато комсомольские ячейки были без ума от этой системы: предполагалось, что внутри каждой бригады происходит «самообучение», лидеры помогают отстающим, и прочие сусальные благоглупости. Конечно, сразу же появились «халявщики», что пытались выехать на высоком горбу бригадира. Впрочем, пока меня это не сильно волновало: для меня институтские материалы в основном были «повторением пройденного», причем изложенного в очень доступной, популярной форме.

Почти сразу же я перевелся из заводской комсомольской ячейки в институтскую. Это было логично и правильно. Мое «дело» о драке со Степаном Туфтой, к счастью, осталось в прошлом, а характеристика с завода была блестящей. В институте меня приняли как своего.

Институтская комсомольская ячейка была настоящим бурлящим котлом. Здесь были ребята со всех факультетов: и химики, мечтавшие открыть синтетические каучуки, и строители, рисовавшие на серых листах бумаги проекты будущих городов-садов. Но костяк, самая активная и шумная часть ячейки, были, конечно, наши, «механики». А среди механиков тон задавали «двигателисты» — студенты, выбравшие своей специальностью конструирование двигателей внутреннего сгорания.

Это была особая каста

— Понимаешь, Леня, — говорил мне с горящими глазами секретарь нашей ячейки, студент-двигателист третьего курса по имени Алексей. — Паровоз — он к рельсам привязан, как цепной пес. Автомобиль — совсем другое дело, но без дороги тоже никуда. А лучше всего — самолет. Он свободен! Он может лететь, куда поведет его рука пилота! Это — символ нашей новой жизни, нашего порыва в будущее!

Я только понимающе кивал. Авиация! В 1923 году это слово звучало, как музыка, как заклинание. Это слово будоражило умы, пьянило, обещало невиданные горизонты. Газеты пестрели сообщениями о новых рекордах, о перелетах, об успехах советских авиаконструкторов. По всей стране шел сбор средств на постройку эскадрилий. «Ультиматум», «Красный летчик», «Ильич» — эти названия гремели на митингах, писались на транспарантах.

И мои новые товарищи-комсомольцы были заражены этой «авиационной лихорадкой» до мозга костей. Они не просто мечтали о небе. Они хотели строить его сами.

— Мы тут свой кружок организовали, — рассказывал мне Алексей, понизив голос, словно речь шла о великой тайне. — Авиамодельный. Но это только для начала. А на самом деле, — он оглянулся по сторонам, — мы хотим построить свой собственный планер. Настоящий. Чтобы летать.

— Планер? — удивился я. — А как же вы его построите? Из чего?

— А из чего придется, — усмехнулся он. — Фанера, рейки, перкаль… Главное — расчет. И мотор. Мы хотим попробовать приспособить легкий мотоциклетный двигатель.

Я слушал его, и во мне просыпался азарт. Я, человек, знавший о реактивных лайнерах и космических кораблях, вдруг почувствовал это пьянящее, ни с чем не сравнимое чувство — быть у истоков, стоять в самом начале великого пути.

Они собирались вечерами, после лекций, в подвале одного из корпусов. При тусклом свете лампочки расстилали на полу огромные листы ватмана, чертили какие-то замысловатые схемы, спорили до хрипоты о профиле крыла, о площади рулей, о центре тяжести.

— Нет, Алексей, угол атаки слишком большой! Он же у тебя свалится в штопор!

— А если увеличить размах крыла?

— Тогда потеряем в маневренности!

Я с головой окунулся в эту бурлящую, полную надежд и споров жизнь. Ходил на собрания «двигателистов», слушал их горячие, немного наивные, но такие искренние речи о покорении неба. Некоторые из них так были увлечены авиастроением, что просто напрашивалась идея открыть в институте новый факультет — авиационный. Но при всем моем уважении к их энтузиазму, я, как практик, видел и слабые стороны их затеи.

Постройка планера — дело долгое, сложное, требующее не только знаний, но и дефицитных материалов. А главное, оно объединяло лишь узкий круг специалистов-«двигателистов». Остальные студенты — химики, строители, «паровозники», станочники — оставались в стороне.

И вот однажды, на общем комсомольском собрании факультета, когда снова разгорелись жаркие дебаты о необходимости развивать авиацию, я попросил слова.

— Товарищи, — сказал я, выйдя на трибуну. — Строить свой самолет — это, конечно, дело великое и нужное. Но это дело долгое, и под силу оно не всем. Прямо скажем, специалистов по аэродинамике среди нас нет, теорию никто не преподает, оборудования — тех же продувочных труб — тоже не имеется. В таких условиях мы может заниматься лишь кустарщиной, а это комсомольцам не к лицу!

— Что за пораженческие разговорчики! — выкрикнул кто-то из задних рядов.

— А я предлагаю, — продолжал я, глазами выискивая гада, устраивающего эти провокационные выкрики, — сделать то, что объединит всех нас, студентов всех факультетов. То, что мы можем сделать быстро, своими силами, и что даст реальный, практический толчок развитию авиационного дела в нашем институте, да и по всей области.

В аудитории затихли, с любопытством глядя на меня.

— Я предлагаю построить парашютную вышку!

Сначала воцарилась тишина, а потом зал взорвался одобрительным гулом. Я попал в самую точку. Идея была простой, понятной и, главное, очень заманчивой.

— Правильно! — крикнул кто-то с задних рядов. — А то прыжки с самолета — это, конечно, здорово, да поди найди этот «свободный» самолет! К нему и на пушечный выстрел не подпустят!

— И приоритет там отдают тем, у кого уже есть опыт! — подхватил другой. — А где его взять, этот опыт, если с земли не прыгал? Замкнутый круг получается!

Идея была встречена на «ура». Она давала каждому, а не только избранным «двигателистам», возможность прикоснуться к небу, почувствовать себя летчиком, парашютистом.

Идея о парашютной вышке, брошенная мной на комсомольском собрании, упала на благодатную почву. Она взорвалась энтузиазмом, как пороховой склад. Строить самолет — это было где-то далеко, почти нереально, как полет на Марс. А вышка… вышка была здесь, рядом. Ее можно было потрогать, на нее можно было залезть, с нее можно было прыгнуть. Это была осязаемая, реальная мечта о небе.

В тот же вечер мы собрались в одной из пустующих аудиторий. Человек двадцать самых активных комсомольцев с разных факультетов. Воздух был наэлектризован, гудел от возбужденных голосов.

— Значит, так, товарищи, — начал я, взяв в руки кусок мела и подходя к доске. — Идея есть. Теперь нужен план. Какую вышку мы хотим строить? Какой высоты? Какой конструкции?

— Высокую! — крикнул кто-то. — Чтобы дух захватывало! Метров пятьдесят!

— Пятьдесят — это ты загнул, — возразил ему студент-старшекурсник со строительного факультета, серьезный парень по имени Борис. — Ты представляешь, какие там ветровые нагрузки? Ее же, как спичку, сломает. И фундамента под такую махину у нас нет. Я думаю, для начала метров тридцать — за глаза хватит. Это высота десятиэтажного дома, между прочим.

— А конструкция? — спросил я. — Деревянная? Металлическая?

— Конечно, металлическая! — с жаром воскликнул Алексей, лидер «двигателистов». — Мы же будущие инженеры! Должны строить из самого передового материала! Сделать ажурную, легкую конструкцию. Как у товарища Шухова в Москве! Его башня на Шаболовке — это же поэма из металла!

— Поэма-то поэма, — снова охладил его пыл Борис, со строительного факультета. — Да только где мы столько металла возьмем? Его на паровозы не хватает. А расчет такой гиперболоидной конструкции — это высшая математика, мы с ней полгода возиться будем. Нет, товарищи. Наш вариант — дерево. Сосна. Дешево, доступно и надежно, если с умом делать. Предлагаю простую ферменную конструкцию. Четыре опорные стойки, укосины, распорки. Прочно, и рассчитать несложно.

Разгорелся жаркий спор. «Металлисты» кричали о прогрессе, «деревянщики» — о реализме. Но в конце концов здравый смысл победил. Решили строить из дерева, но добавить металлические растяжки для защиты от ураганного ветра.

Следующий вопрос — механизм. Как поднимать раскрытый купол парашюта наверх?

Признаться, тут я сначала удивился — ведь прыгают-то из самолета с упакованным парашютом. Но все оказалось просто и логично — высота у нас маленькая и парашют не успеет на ней раскрыться. Поэтому и была практика прыжков с заранее раскрытым парашютом. Дальше уже пошло обсуждение механизма подъема этого парашюта наверх.

— Лебедка нужна, — сказал парень с нашего, механического, факультета, специалист по «подъемным механизмам». Звали его Семен, по происхождению — шахтер с Донбасса. — Электрическая — это мечта, мотора у нас нет. А вот ручную, с редуктором, мы сами спроектировать и собрать можем. Рассчитаем передаточное число, чтобы два человека могли спокойно купол поднимать.

И они тут же, на доске, начали выводить какие-то формулы, чертить схемы шестеренок и барабанов, споря о прочности троса и надежности тормозного механизма.

И тут встал главный, самый болезненный вопрос.

— Хорошо, — сказал Борис, когда основные параметры были согласованы. — Проект мы сделаем. Рассчитаем. Но из чего строить? Где брать бревна? Гвозди? Проволоку для троса? В магазине этого не купишь, а если и купишь у нэпмана, так он с нас три шкуры сдерёт.

В аудитории повисла тишина. Это была та самая проза жизни, о которую разбивались самые прекрасные мечты.

И тогда я снова взял слово.

— Товарищи, а зачем нам нэпманы? У нас есть свой, родной завод. ХПЗ. Он — наш старший брат, наш авангард рабочего класса. Я предлагаю обратиться к заводскому комитету комсомола и к парткому с просьбой о шефской помощи.

— Думаешь, дадут? — с сомнением спросил кто-то. — У них у самих план горит.

— А мы и не будем просить новое, — ответил я. — Мы попросим то, что им не нужно. Списанные бревна, которые идут на дрова. Старый металлический трос со списанного крана. Обрезки металла из цеха, которые все равно в переплавку пойдут. Для завода — это мелочи. А для нас — это наша вышка! Мы же ее не для себя строим, а для всего города, для воспитания будущих летчиков, защитников нашей Советской Родины! Это — наше общее, комсомольское дело!

Мои слова были встречены аплодисментами. Идея обратиться за шефской помощью к заводу вдохнула в проект новую жизнь.

А я тем временем лихорадочно размышлял.

Я ведь не просто так закинул эту идею с вышкой. Нет, вышка — это не только прикольный аттракцион, но и, при правильном ее использовании — трамплин для карьеры. Одно дело — быть старостой группы, комсомольцем и активистом, каких в институте сотни. И совсем другое — стать лидером большого, заметного, общегородского проекта. Это был мой шанс заявить о себе не только в институте, но и на уровне города. И надо было приложить все старания, чтобы не упустить его зря!

Через несколько дней, когда проект вышки, разработанный Борисом, уже лежал у меня на столе — аккуратный чертеж на листе ватмана — я, надев свою лучшую, еще не заношенную гимнастерку, отправился в Харьковский горком ВКП (б).

Горком располагался в старом особняке на одной из центральных улиц. Внутри царила деловая, немного нервная атмосфера. По коридорам сновали люди с озабоченными лицами и кипами бумаг под мышкой. Меня принял заведующий орготделом — молодой человек с холодными усталыми глазами и цепким, оценивающим взглядом.

Я с комсомольским задором изложил ему нашу идею. Рассказывал о горячем желании студенчества овладеть небом, о нашем проекте, о том, какой огромный патриотический и оборонный эффект будет иметь постройка парашютной вышки.

Заворготделом слушал меня, не перебивая, постукивая карандашом по столу. На его лице не отражалось никаких эмоций.

— Вышка, значит? — сказал он, когда я закончил. — Парашюты… Романтика. А кто вам, товарищ Брежнев, разрешил заниматься этой… самодеятельностью? У нас есть план работы, утвержденный ЦК. В нем про парашютные вышки ничего не сказано. У нас сейчас главная задача — борьба с неграмотностью и работа в деревне. А вы тут с какими-то прожектами.

— Но, товарищ, — попытался возразить я, — это же оборонное дело! Подготовка будущих летчиков!

— Обороной у нас занимается армия, — отрезал он. — А вы, комсомольцы, должны выполнять решения партии. Идея, конечно, интересная, но несвоевременная. И, главное, нет на это ни средств, ни ресурсов. Так что идите, товарищ, и занимайтесь тем, чем вам положено.

Я вышел из горкома, как оплеванный. Первый штурм провалился. Бюрократическая машина даже не заметила моего порыва. Но я не собирался сдаваться. Я знал, что любую стену можно пробить, если найти в ней слабое место или зайти с другой стороны.

И начал действовать.

Конечно. первой моей мыслью было написать Сталину. Но, обдумав все хорошенько, я ее отверг. Ведь именно на Сталина был рассчитан весь эффект строительства этой бандуры! Сама по себе вышка мне была нахрен не нужна: мне надо было произвести впечатление на партийное и советское руководство, получить пару статей в газетах с (чем черт не шутит) моим портретом, создать здесь, на местном уровне такую шумиху, такой прецедент, чтобы информация о нем сама дошла до Кремля. Чтобы товарищ Сталин прочитал обо мне где-нибудь, вспомнил, кто я такой есть, и подумал: «Вах, маладэц!» Чтобы он увидел во мне не просто талантливого «писарчука», бомбардирующего ЦК партии письмами с разной степени завиральности идеями, а человека дела, что умеет добиваться своего, организовывать массы, решать проблемы.

В общем, решать этот вопрос надо было по-другому.

Первым делом я пошел к руководству нашего института. Ректор, старый профессор, выслушал меня с сочувствием, но развел руками. А вот секретарь парткома, по фамилии Ковалев, бывший красный командир, человек дела, высоко оценил идею (разумеется, я преподнес ее не как мою личную инициативу, а как решение комсомольцев института).

— Оборона — это дело святое, — сказал он. — Напиши мне подробную докладную записку. Я ее на партбюро вынесу. И напишу в ЦК, товарищу Квирингу!

Моей следующей целью стало Харьковское отделение Общества друзей воздушного флота (ОДВФ). Это была мощная общественная организация, предшественница Осоавиахима, имевшая огромное влияние и, что немаловажно, собиравшая по всей стране немалые средства на постройку самолетов.

Отделение ОДВФ располагалось в небольшом помещении в центре города. Внутри было тесно, на стенах висели плакаты с призывами «Пролетарий, на самолет!», модели самолетов, сделанные из фанеры и бумаги, и фотографии летчиков в кожаных шлемах. Меня принял председатель отделения — пожилой, полный энтузиазма человек в потертом френче, бывший авиатор еще царской армии, с седыми, пышными усами.

— Парашютная вышка? — переспросил он, когда я изложил ему нашу идею, и его глаза загорелись. — Молодой человек, да это же замечательно! Просто замечательно! Мы тут агитируем, собираем копейки на постройку эскадрилий, а вы предлагаете реальное, практическое дело для популяризации авиации!

— Именно так, товарищ председатель, — подхватил я. — Мы хотим, чтобы небо стало доступным не только для избранных, но и для широких масс трудящихся. Чтобы каждый рабочий, каждый студент мог почувствовать себя авиатором.

— Золотые слова! — он хлопнул ладонью по столу. — Это же какая агитация! Представляете, в газете напишут: «Студенты Харькова строят парашютную вышку!». Да к нам после этого народ валом повалит, членские взносы понесет! Мы на эти деньги еще один самолет построим! А ведь у нас сейчас ставится вопрос об организации в Харькове Центрального аэроклуба! Вышка была бы очень полезна для этого дела! Чем мы можем вам помочь?

— Нам нужна ваша поддержка, — сказал я. — Моральная и организационная. Для начала — рекомендательное письмо. Чтобы, когда я пойду к сильным мира сего, то мог бы говорить не только от имени комсомольцев института, но и от имени вашего уважаемого Общества.

— Письмо? Будет вам письмо! — воскликнул он. — Такую инициативу мы обязаны поддержать! Я напишу от имени нашего правления самое горячее ходатайство!

Вооружившись этим первым успехом, я отправился дальше — в Военно-научное общество (ВНО) при Украинском военном округе. Это была уже серьезная, военная организация, объединявшая командиров Красной Армии, интересовавшихся военной наукой и техникой.

Здесь меня встретили более сдержанно. Председатель общества, суровый командир с несколькими ромбами в петлицах, выслушал меня молча, не выказывая никаких эмоций.

— Значит, вышка, говорите? — спросил он, когда я закончил. — А практическая польза от этого вашего… аттракциона какая? Для обороноспособности, я имею в виду.

Я был готов к этому вопросу.

— Польза прямая, товарищ командир, — четко ответил я. — Первое: массовая допризывная подготовка. Мы сможем за короткий срок пропустить через вышку сотни, тысячи молодых людей, которые получат начальные навыки обращения с парашютом. В случае войны это будут уже готовые бойцы для воздушно-десантных частей.

При словах «воздушно-десантные части» командир слегка приподнял бровь. Идея таких подразделений в 1923 году была еще очень новой и экзотической.

— Второе, — продолжал я, — это отбор и психологическая подготовка будущих летчиков. Прыжок с вышки — это отличная проверка на смелость, на выдержку. Мы сможем выявлять ребят, которые не боятся высоты, которые способны сохранять хладнокровие в экстремальной ситуации. Это готовый контингент для летных школ.

— Хм… воздушно-десантные части… психологическая подготовка… — задумчиво протянул командир. — Мыслите вы, товарищ студент, масштабно. Стратегически. Это хорошо. В ваших рассуждениях есть здравое зерно.

— Мы просим ВНО поддержать нашу инициативу, — сказал я. — Хотя бы рекомендательным письмом на завод. Нам нужны материалы для строительства.

Командир некоторое время молчал, барабаня пальцами по столу.

— Ладно, — сказал он наконец. — Письмо я вам дам. Обратитесь от нашего имени к директору ХПЗ. Укажу, что ваш проект имеет важное оборонное значение. Посмотрим, что из этого выйдет.

Теперь у меня на руках были два мощных козыря: поддержка общественности в лице ОДВФ и поддержка армии в лице ВНО. С этими бумагами я снова пошел на ХПЗ. Но на этот раз не в отдел кадров, а прямо в приемную директора.

Звали его Сергей Васильевич Файер. Непросто было попасть в его приемную, но мандат комсомольской организации раскрывал многие двери.

— Товарищ директор, — говорил я, — ваши рабочие, ваша молодежь тоже захотят прыгать. Это поднимет боевой дух. Это — отличная реклама для завода. Представьте заголовки в газетах: «Рабочие ХПЗ покоряют небо!».

Директор, человек хитрый и дальновидный, ухватился за эту мысль. Поддержка заводского гиганта была нам обеспечена. Правда, золотых гор он не обещал:

— Леса у меня, товарищ Брежнев, как вы сами понимаете, нет. Но можем изготовить крепления — железные уголки, подкосы, опоры — из обрезков, оставшихся от раскроя котельного железа.

— И на том спасибо! А болты?

— Будут вам и болты! — пообещал Сергей Васильевич.

От Файера я пошел к военным. Главный мой ход был направлен на военных.

— Мне нужно к военным, — сказал я Павлу на следующий день. — К авиаторам. Кто у них тут главный?

— Авиаторы у нас в основном в Чугуеве стоят. Но и в Харькове есть. Штаб 2-го разведывательного авиаотряда имени Ильича, кажется, здесь. Командир у них — бывший царский офицер, но наш, красный. Говорят, мужик суровый, но дело свое знает.

Как оказалось, в Харькове располагалось несколько учебных летных частей. Через комсомольцев я добился встречи с ее командиром. Это был настоящий, боевой летчик, с обветренным лицом и стальными глазами, летавший еще в «империалистическую» войну.

— Парашютная вышка? — переспросил он, с интересом разглядывая наши чертежи. — А ведь это, черт возьми, гениально! У меня военлеты есть, а парашютистов нет. Боятся прыгать. А тут — наземная подготовка! Отличная идея, товарищ студент! Я вас поддержу. Напишу письмо в штаб округа. И парашют, настоящий, боевой, для образца, вам выделю. И инструктора пришлю, чтобы научил ваших ребят, как с ним обращаться.

Итак, я собрал «каре» из разного рода поддерживающих бумажек. Но до кучи решил подстраховаться. Из разговоров комсомольских вожаков, бывавших на съездах комсомола, я уже знал, что один из секретарей ЦК, Лазарь Шацкин, являвшийся, как поговаривают, действительным «теневым» вождем РКСМ, был известен еще и своим интересом к новым, нестандартным формам работы с молодежью. Через институтскую ячейку я отправил ему в Москву подробное письмо, в котором изложил нашу идею и пожаловался на «зажим инициативы».

Диверсия удалась. Через две недели меня снова вызвали в горком. Тот же заворготделом встретил меня уже совсем по-другому. На его столе лежали письма — от парткома института, от директора ХПЗ, от командира авиабригады.

— Ну, товарищ Брежнев, — сказал он, кисло улыбаясь. — Настойчивый вы, однако. Подключили тяжелую артиллерию. Что ж, раз такое дело, раз есть поддержка со стороны армии и пролетариата… Горком решил поддержать вашу инициативу. Стройте!

Я вышел из его кабинета победителем. Я не просто пробил стену. Я заставил эту огромную, неповоротливую машину работать на себя. Я понял главный закон аппаратной борьбы: одна идея, даже самая гениальная, ничего не стоит. Сила — в союзах, в связях, в умении найти нужных людей и убедить их в своей правоте.

И это был самый важный урок, который я вынес из истории со строительством нашей вышки. Урок, который пригодится мне еще не раз на моем долгом пути наверх.

На следующий день мы с Алексеем и Борисом уже были в заводском комитете. И нас поддержали. Идея построить в городе парашютную вышку силами студентов настолько понравилась заводскому начальству, что нам не только выделили все необходимые материалы, но и дали в помощь бригаду плотников и разрешили изготовить детали для лебедки в инструментальном цеху.

И работа закипела. Энтузиазм, с которым студенты взялись за постройку вышки, был заразителен, как тифозная горячка. Вечерами пустырь за институтом гудел, как растревоженный улей. Стук топоров, визг пил, молодецкие окрики и смех — все это сливалось в одну радостную, созидательную симфонию. Я смотрел на эти горящие, увлеченные лица и понимал: с этими парнями и девчатами можно устроить не один и даже не два таких показательных проекта.

Место под башню по согласованию с горкомом нам выделили в городском парке. И вот, вечерами, после лекций и работы, или по воскресеньям, мы таскали тяжелые, пахнущие смолой сосновые бревна, пилили, строгали, долбили пазы, мазали балки олифой. Воздух был наполнен стуком топоров, визгом пил и веселыми, молодыми голосами. Работа была тяжелой, опасной, но мы делали ее с каким-то веселым, непринужденным азартом, с песнями, шутками. Это была наша первая, настоящая, общая стройка.

К тому времени, когда мы закончили, наступила зима. Выпал первый, глубокий, пушистый снег, укрыв землю белым, чистым одеялом. Наша тридцатиметровая вышка, выкрашенная красной краской, гордо возвышалась над заснеженным парком, как символ нашей общей победы.

Как раз в эти дни закончился мой кандидатский стаж. На торжественном собрании ячейки, под аплодисменты товарищей, мне вручили заветный красный билет с профилем Ленина. Теперь я был полноправным комсомольцем.

Первые прыжки решили приурочить к годовщине образования СССР. Новость о том, что в городе появилась парашютная вышка, и что прыгнуть с нее может любой желающий, разнеслась по Харькову мгновенно.

В назначенный день у нашей вышки собралась огромная толпа. Были не только комсомольцы и студенты: пришли молодые рабочие с заводов, служащие, куча самого разного люда, нэпманы в кожаных пальто, и просто любопытные горожане.

Первыми прыгали мы, комсомольцы-активисты. Я стоял на верхней площадке, ветер трепал волосы, а земля внизу казалась далекой и игрушечной. Сердце уходило в пятки. Но отступать было поздно. И вот, первым я шагнул в пустоту. Рывок… и тишина, невероятная, звенящая тишина, в которой слышно только, как свистит ветер в стропах. А затем ее разорвал восторженный рев толпы внизу.

После нас в очередь на вышку выстроились и обычные горожане. Комсомольцы, только что совершившие первый в своей жизни прыжок, горячо делились впечатлениями, хлопали меня по плечу. Вдруг кто-то коснулся моей руки:

— Товарищ, это вы придумали эту вышку? Такой молодой, а уже такой дерзкий!

Я обернулся и обомлел.

Глава 17

Я обернулся. Передо мной, нетерпеливо постукивая по заснеженной земле носком ботинка, стояла невысокая девушка. Зимнее солнце, низкое и яркое, било ей в лицо, и она щурилась, отчего у уголков глаз собирались веселые лучики.

В тот же миг память, услужливая и коварная, подсунула мне другую картину: вот эта самая дамочка, совершенно нагая, с гордо вскинутой головой, с красной лентой через плечо, на которой было начертано «ДОЛОЙ СТЫД», вещала про отказ от буржуазных предрассудков в весеннем харьковском трамвае. Я вспомнил, как она стояла, не замечая ошарашенных взглядов, и в моей голове, против воли, всплыли все детали ее молодой, крепкой, совершенной в своей естественности фигуры.

— Эмм, ну… мы все придумали! — наконец выдавил из себя я.

— О, да вы еще и скромны, как истинный строитель коммунизма? Но меня вы не обманете: ваши друзья уже все про вас рассказали! Я — Вика! — заявила девушка, протягивая мне узкую, но крепкую ладонь. — А вы — Леонид. Красивое имя. Как у спартанского царя!

Я смотрел на нее и не мог отвести взгляд. В ней была какая-то особая, дерзкая, почти мальчишеская красота, которая так разительно отличалась от томной прелести нэпманских барышень. Коротко остриженные, густые темные волосы, выбившиеся из-под простой вязаной шапочки, упрямо вились на висках. Высокие, точеные скулы придавали ее лицу немного татарское, хищное выражение, а чуть вздернутый, прямой носик — задорное и насмешливое. Но главным были глаза — большие, темно-карие, почти черные, в которых, казалось, плясали неукротимые огоньки, как у бесенка.

— Что молчим? — насмешливо продолжала она. — Или на земле вы не такой смелый, как в небе?

Я с трудом взял себя в руки, пытаясь скрыть свое смятение за маской шутливой бравады.

— Язык тоже на месте, гражданка, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто любуюсь. Не каждый день увидишь девушку, которая так смело шагает с тридцатиметровой высоты.

— А я не каждый день вижу командиров, которые краснеют, как гимназистки, — парировала она, и в ее глазах заплясали чертики. — Видимо, у вас, комсомольцев, стыд еще не до конца изжит.

— Стыд — это буржуазный пережиток, — машинально ответил я заученной фразой. — А у нас, комсомольцев, есть только революционная целесообразность. И сейчас она подсказывает мне, что нужно срочно уложить этот парашют.

— Ну, конечно, парашют важнее, чем живая девушка, — она картинно вздохнула. — Вся ваша комсомольская суть. Железки, шестеренки, планы… А где же романтика, где порыв души?

— Порыв души был, когда я с вышки шагал, — усмехнулся я. — А сейчас — трудовые будни. Вы, я смотрю, тоже не чужды порывов. В трамваях, например.

Она звонко расхохоталась.

— А, так вы меня видели? Что ж, тем лучше. Значит, наша агитация работает. Мы несем в массы идеи нового быта, новой морали!

— И как, успешно? — спросил я. — Много уже народу освободили от предрассудков?

— Процесс идет, товарищ Леонид! — загадочно улыбнулась она. — И у вас есть все возможности присоединиться к нашему движению. С вашей помощью мы бы свернули горы!

И посмотрела на меня долгим, многообещающим взглядом. Я чувствовал, что еще немного — и потеряю голову.

— Знаете что, товарищ агитатор, — сказал я, решив перехватить инициативу. — Агитация — дело хорошее, но выкрикнуть пару лозунгов — это недостаточно для того, чтобы идея овладела массами. Товарищ Ленин вон, двадцать лет вел агитацию, пока не получилась революция. Вы готовы на такие жертвы?

— Я готова на все! — дерзко заявила она.

— Прекрасно, просто прекрасно. Так может, сходим вечером в кино? А потом — в какую-нибудь ресторацию. Осудим буржуазные условности, с которыми, несомненно, там столкнемся, а заодно и обсудим перспективы мировой революции в деле их изживания!

Она на мгновение задумалась, потом ее глаза снова озорно блеснули.

— В кино? С комсомольцем-активистом? А вы не боитесь, что я испорчу вас своей свободной моралью?

— А я не из пугливых, — ответил я. — Не боюсь ни высоты, ни свободной морали. Ну так что, идем?

— Идем, — кивнула она. — В семь. У кинотеатра «Боммер». Не опаздывайте, командир. Я не люблю ждать.

Она повернулась и легко, по-мальчишески, пошла прочь, оставив меня с гулко бьющимся сердцем. Я смотрел ей вслед и понимал, что этот вечер обещает быть очень, очень интересным.

До этого момента я считал, что увлечение девушками — это опасная, ненужная роскошь на начальном этапе карьеры. Пустая трата времени и сил, которые можно было бы направить на более важные, государственные дела. Не то чтобы я старательно избегал этого, держал себя в ежовых рукавицах, но и каких-то активных действий не предпринимал. Но сейчас, глядя в эти смеющиеся, дерзкие глаза, я чувствовал, как вся моя воля и выдержка начинают таять, как снег на раскаленной «буржуйке».

* * *

Вечером, тщательно вымывшись ледяной водой из-под крана в заводской раздевалке, я надел свою единственную «выходную» рубаху, которая, увы, уже лоснилась на локтях, и видавшее виды, но еще приличное галифе, купленное по случаю с рук на толкучке возле Сумской. Мое старенькое, потертое, еще школьное пальто с бобриковым воротником грело плохо, но другого, увы, не было — вещи стоили здесь невероятно дорого, на каждую покупку приходилось копить. Тщательно причесался, раздумывая, не купить ли бриолина — в это время модны были прилизанные проборы, как у известных голливудских киноактеров — и отказался от этой затеи: бриолин явно проходил по статье «буржуазных предрассудков». Часов у меня не было, так что выйти пришлось сильно заранее, дабы не опоздать. Сердце колотилось, как у мальчишки, впервые идущего на свидание. Хотя, по сути, так оно и было. Моя прошлая жизнь не в счет, а в этой, новой, это был мой первый, настоящий выход «в люди» с представительницей прекрасного пола.

Кинотеатр «Боммер», старейший в Харькове, гудел, как растревоженный улей. У входа толпилась самая разная публика. Морозный воздух был густо замешан на запахе дешевых папирос, конского навоза от стоящих у тротуара саней и горячих пирожков, которыми тут же, с лотка, торговала по уши закутанная в шерстяные платки торговка.

Разумеется, мне долго пришлось ждать Вику под тусклым светом фонаря. Я уже было решил, что мы непременно опоздаем на сеанс, когда ее изящная фигурка появилась среди снующих туда-сюда ломовых дровней и «лихачей». На фоне серой, бедно одетой толпы выглядела она просто ошеломительно. На ней была модная в том сезоне шубка-«горжетка» из серого каракуля с большим воротником, из-под которой виднелось элегантное платье; на голове — маленькая, кокетливая шляпка-клош, надвинутая на самые брови, а на ногах — изящные ботики на каблучке. Было видно, что она из «хорошей» семьи, из тех, кого называли «ответственными работниками». На ее фоне я, в своем старом пальто и стоптанных сапогах, выглядел, как бедный родственник.

— Не опоздал, товарищ активист! — усмехнулась она, демонстрируя жемчужные зубки. — Похвально. Для комсомольца пунктуальность — важное достоинство!

— Ах, оставьте! Такой же предрассудок, как и все остальное.

Давали американский фильм с Мэри Пикфорд. В этом году вся страна сходила по ней с ума. Фильм назывался «Полианна» — сентиментальная история о девочке-сироте, которая учила всех «играть в радость».

Мы вошли в зрительный зал. Он был набит битком, пахло мокрой от снега одеждой, пылью и нафталином. Тапер, пожилой человек с лицом обиженного гения, уже сидел за расстроенным пианино и наигрывал что-то бравурное. Мы с трудом нашли свои места в одном из задних рядов.

Погас свет. На экране замелькали черно-белые кадры. Мэри Пикфорд, с ее кудряшками и огромными, наивными глазами, страдала, радовалась, плакала и смеялась. Тапер, вдохновенно колотя по клавишам, сопровождал ее приключения то печальными, то веселыми мелодиями. Обстановочка в зале была самая расслабленная: гражданки сидели прямо в головных уборах, мужчины, не стесняясь, курили и лузгали семечки.

Я сидел рядом с Викторией, чувствуя тонкий аромат духов и тепло ее тела. В полумраке зала, под стрекот киноаппарата, все мои страхи и сомнения улетучились. Я был просто молодым парнем рядом с красивой девушкой, ну и сделал то, что сделал бы на моем месте любой другой парень: осторожно, словно боясь спугнуть птицу, я положил свою руку на ее колено, обтянутое плотной тканью платья.

Она не отстранилась. Только на мгновение повернула ко мне лицо, и в полумраке я увидел, как блеснули ее глаза. В них была все та же насмешка, но теперь к ней примешивалось что-то еще — любопытное ожидание.

После сеанса мы вышли на морозную, заснеженную улицу.

— Ну как тебе американская агитка? — спросил я, пытаясь говорить небрежно.

— Слишком много сахара, — поморщилась она. — Ну и, разумеется, самый яркий пример буржуазной морали. Настоящая, свободная женщина не должна ждать милости от богатых тетушек. Она должна сама строить свое счастье.

— И как же, по-твоему, она должна его строить, в «мире капитала»? — усмехнулся я.

— Смело. Решительно. Отбросив все предрассудки, — она посмотрела на меня в упор. — А теперь, командир, куда мы идем изживать буржуазные пережитки? Ты обещал ресторацию!

Я повел ее в небольшое кафе на Сумской, которое мне порекомендовал Павел. Это было нэпманское заведение, с белыми скатертями, официантами в крахмальных рубашках и заоблачными ценами. Впрочем, я, получив на заводе первую зарплату червонцами, мог себе это позволить. Мы сидели за столиком у окна, пили горячий чай с лимоном и ели котлеты, которые оказались на удивление вкусными. Виктория рассказывала о своем обществе «Долой стыд», о борьбе за новую мораль, о грядущем освобождении человечества от оков стыда и ревности. Выглядело все, конечно, крайне забавно: девушка в красивой модной одежде, распространяющая вокруг себя аромат духов, с жаром рассказывала про отказ от условностей. Но Вика явно верила в то, о чем рассуждала, и мне не хотелось ловить ее на противоречиях — так хороша она была, увлеченная этой, по-своему прекрасной утопией.

— А ты, Леонид? — наконец, спросила она. — Хочешь присоединиться к тем, кто строит новый мир?

— Знаешь, — усмехнулся я, — что-то я думаю, что строить его нужно не посредством лозунгов, а более весомым способом: с помощью паровозов, турбин и парашютных вышек.

Она рассмеялась.

— Таковы все мужчины. Вечно копаетесь в ваших шестеренках, компаундах и экономайзерах!

— Я — только в шестеренках! Компаунды — это у паровозников, тут я не причем!

Вечер пролетел незаметно. Когда я расплатился, отдав за ужин почти треть своей зарплаты, она посмотрела на меня с вызовом.

— Ну что, товарищ Брежнев, может быть, проводишь меня до дома? Или ты боишься, что твоя комсомольская ячейка вынесет тебе строгий выговор за аморальное поведение?

— Возможно, моя комната ближе, — сказал я, чувствуя, как снова начинает колотиться сердце.

Трамваи уже не ходили, но мы были рады прогуляться по ночному Харькову. Хрустя свежевыпавшим снегом, уже за полночь добрались мы до моей каморки. Тут было холодно и неуютно, единственная лампочка тускло освещала железную кровать, шаткий стол и стопку книг. Но мы этого не замечали. Едва войдя на порог, я просто притянул ее к себе. В ту ночь мы были не комсомольским активистом и не проповедницей свободной любви — мы были просто мужчиной и женщиной, двумя молодыми, полными жизни существами, затерянными в этом огромном, холодном, суматошном городе. Не было больше ни лозунгов, ни планов — осталось лишь тепло двух человеческих тел, нашедших друг друга.

* * *

Наш успех с парашютной вышкой не остался незамеченным. Через несколько дней после торжественного открытия в харьковской газете «Пролетарий» вышла большая статья под заголовком «Комсомольцы штурмуют небо!». В ней с восторгом описывалась наша инициатива, приводились восторженные отзывы первых «парашютистов», а в конце красовалась моя фотография — я, в своей саржевой рабочей куртке, с комсомольским значком на груди, стою на фоне нашей вышки. Подпись гласила: «Леонид Брежнев, студент ХТИ, комсомолец, инициатор и руководитель строительства».

Я держал в руках этот пожелтевший, пахнущий типографской краской листок и понимал — это прекрасный момент, когда надо ковать железо, пока горячо. Нельзя было дать этой волне утихнуть: нужно было оседлать ее и направить в нужное русло. Товарищ Сталин, может быть, даже не увидит этой статейки, а если и обратит на нее внимание, то не факт, что догадается, что этот самый Брежнев из газеты — тот самый его корреспондент, не один год бомбардирующий его письмами. Надо закрепить успех!

В тот же вечер, вымотавшись после учебы и смены, я, заперевшись в своей каморке, снова сел за стол: пришло время для очередного письма товарищу Сталину. Теперь я писал ему не как безвестный комсомолец из провинции, а как организатор успешного, замеченного прессой, дела.

'Дорогой товарищ Сталин!

Спешу доложить Вам о скромном, но, как мне кажется, важном успехе на фронте работы с молодежью. Силами комсомольской ячейки нашего Харьковского технологического института была построена и введена в эксплуатацию первая в городе парашютная вышка. Эта инициатива, поддержанная партийными, военными и хозяйственными организациями города, вызвала огромный энтузиазм среди студенчества и рабочей молодежи. Сотни молодых людей уже совершили свои первые прыжки, получив начальные навыки и, что самое главное, заразившись любовью к небу, к авиации.

Я глубоко убежден, товарищ Сталин, что этот наш скромный опыт имеет огромное значение для всей страны. В то время как наши враги бряцают оружием, мы должны готовить тысячи, десятки тысяч смелых, сильных, технически грамотных защитников нашей Советской Родины. И авиация, как самый современный и грозный вид вооружения, должна стать делом всей нашей молодежи.

Однако, наблюдая за работой на местах, я вижу одну серьезную проблему. Сейчас у нас существуют две большие общественные организации, занимающиеся военно-патриотическим воспитанием: Общество друзей воздушного флота (ОДВФ, а у нас на Украине — ОАВУК) и Доброхим (Общество друзей химической обороны и химической промышленности). Обе делают важное, нужное дело. Но действуют они разрозненно, по сути, «раздергивают» нашу молодежь, растаскивают ее по разным кружкам, вместо того чтобы дать ей комплексную, всестороннюю подготовку к будущей войне.

А ведь будущая война, товарищ Сталин, будет войной и моторов, и авиации, и химии. Летчик, не умеющий пользоваться противогазом, будет беззащитен перед газовой атакой на аэродром. А пехотинец, не знающий, как бороться с вражескими самолетами, станет легкой мишенью для бомбардировщиков.

В связи с этим, у меня возникло предложение: считаю, что было бы в высшей степени целесообразно объединить эти две организации — ОАВУК и Доброхим — в единое, мощное Всесоюзное общество. Такое объединение позволило бы нам сконцентрировать финансовые и организационные ресурсы, направив их на решение общих задач, создать единую, комплексную программу допризывной подготовки молодежи, которая включала бы в себя не только авиамоделизм и парашютный спорт, но и изучение основ химической защиты, стрелковое дело, радиотехнику, топографию, воспитывать не просто «друзей авиации» или «друзей химии», а по-настоящему универсального бойца за свободу пролетариата, готового к любым вызовам современной войны.

Мы могли бы создать при этом Обществе целую сеть учебных пунктов, аэроклубов, тиров, где наша молодежь, без отрыва от производства и учебы, получала бы все необходимые первоначальные военные знания. Особенно здорово было бы, если бы успешно прошедшие обучение юноши получали сокращение срока действительной службы в армии.

Простите меня, товарищ Сталин, за смелость моих суждений. Но я пишу Вам это, потому что уверен: только так, объединив все наши усилия, мы сможем подготовить нашу страну к грядущим битвам и обеспечить нерушимость наших советских рубежей.

С комсомольским приветом,

Член КСРМУ, студент ХТИ,

Л. И. Брежнев'.

Я перечитал письмо несколько раз. Нда… Дерзко, конечно. Я, простой студент, предлагал реорганизовать две всесоюзные оборонные организации. Но я чувствовал, что прав. Мое знание из будущего, мой опыт подсказывали мне, что именно такой, комплексный подход к подготовке — это ключ к успеху. В реальности Осоавиахим, решавший именно эти задачи, будет создан, насколько я помню, в начале тридцатых годов. Я же предлагал всего — навсего ускорить этот процесс.

Запечатав письмо, я на следующий день отправил его по заветному адресу. Конечно, возможно, что меня сочтут наглым выскочкой, лезущим не в свое дело. А может… может, и на этот раз мой голос будет услышан. Все-таки, теперь за мною есть не только слова, но и некие конкретные дела.

Прошло две недели, и однажды, после очередного собрания факультетского бюро, ко мне подошел Алексей, секретарь нашей ячейки. Он был в приподнятом настроении, его глаза горели.

— Ну, Леня, ну, ты даешь! — хлопнул он меня по плечу. — Перевернул ты нашу тихую жизнь с ног на голову! Раньше мы что? Стенгазеты, диспуты, борьба с «хвостистами»… Скука смертная. А теперь — дело! Настоящее, живое дело! К нам в ячейку народ валом повалил, заявления пачками несут!

— Так это же хорошо, — улыбнулся я. — Значит, работаем в правильном направлении.

— Правильном-то правильном, — кивнул Алексей. — Да только вот в чем загвоздка. Вышку мы построили. Прыжки наладили. А дальше-то что? Энтузиазм у ребят — через край бьет. Энергию нужно куда-то направлять. А то, боюсь, как бы они нам с этаким-то энтузиазмом весь институт по бревнышку не раскатали!

И он посмотрел на меня с хитрым, выжидательным прищуром.

— Я вот что подумал, Леня. Ты у нас — голова. Генератор идей. Может, есть у тебя еще какие-нибудь соображения, куда бы еще направить этот наш созидательный порыв? Только что-нибудь такое же… масштабное. Чтобы дух захватывало.

Я усмехнулся. Конечно, у меня были идеи. Вагон идей!

Глава 18

— Есть одна мысль, Алексей, — сказал я после недолгого молчания. — Даже не мысль, а целое направление — масштабное и очень-очень важное, я бы сказал, поважнее парашютной вышки!

— Ну-ка, ну-ка, выкладывай! — оживился он.

— Скажи мне, что сейчас, кроме авиации, больше всего волнует людей? О чем пишут в газетах, о чем говорят на собраниях?

— Ну… — Алексей задумался. — НЭП, борьба с уклонами… Мировая революция…

— Нет, — перебил я его. — Я говорю о технике. О том, что можно потрогать руками.

— Ну, авиация, электрификация, радио…

— Вот! — сказал я. — Именно. Радио. Для большинства обывателей это — диковинка, забава. Несколько радиолюбителей-энтузиастов собирают в своих каморках детекторные приемники, слушают в наушниках треск и писк из Москвы. А ведь радио — это не забава, это самое мощное оружие нашей эпохи. И мощный пропагандистский инструмент!

Я видел, что Алексей не совсем понимает, к чему я клоню.

— Понимаешь, — продолжал я, понизив голос и увлекая его в сторону от шумного коридора. — Радио — это голос. Голос нашей партии, который может долететь до самого глухого села, до самой далекой заставы. Это — уши. Уши нашей разведки, которые могут услышать врага за сотни верст. Это — нервная система нашей огромной страны. И тот, кто будет контролировать эту систему, будет контролировать все. Мы, комсомольцы, мы — будущие инженеры, должны быть в авангарде этого дела. Мы должны не просто слушать радио. Мы должны его делать!

— Делать? — удивился Алексей. — Но как? Это же сложно, это наука, лаборатории…

— А мы начнем с простого! — горячо воскликнул я. — Для начала — создадим в нашем институте радиокружок. Соберем единомышленников. А затем, на этой базе, настоящую радиолабораторию! Будем изучать теорию, собирать приемники, ставить опыты. Для начала — создадим в нашем общежитии радиоточку. Один хороший приемник, а от него — провода в каждую комнату и наушники. Чтобы все ребята могли слушать последние известия из Москвы.

— Это идея! — загорелся Алексей. — И точно лучше, чем на гитаре тренькать.

— А дальше — больше, — продолжал я, чувствуя, как моя собственная идея захватывает меня. — Мы начнем конструировать свои собственные приемники. Не детекторные, а ламповые. Я тут почитал кое-какую литературу… Есть такая схема, называется «супергетеродин». Она позволяет принимать очень слабые, далекие станции. Представляешь, мы сможем слушать не только Москву, но и заграницу! Узнавать, что там у них творится, ловить голоса с другой стороны планеты!

Я говорил, и сам поражался, как легко и складно ложатся на язык сложные технические термины, которые в моей прошлой, инженерной жизни были для меня обыденностью.

— А потом, — я перешел почти на шепот, — мы сможем создать свою, портативную рацию. Не такую, как сейчас в армии — громоздкий ящик, который на телеге возят. А маленькую, которую один человек сможет унести. Представляешь, какая это будет помощь для нашей Красной Армии, для ЧК?

Алексей впечатлился услышанным. Как и все «двигателисты», он был помешан на технике, и мои слова звучали музыкой в его ушах.

— И это еще не все! — вдохновенно продолжал я. — Если дело пойдет, мы сможем поставить вопрос перед руководством института об открытии нового факультета. Радиофака! Будем готовить не просто инженеров-механиков, а инженеров-радистов, специалистов по самому передовому направлению науки и техники!

— Ну, факультет — это ты, конечно, загнул! — заявил Алексей. — Такого нигде в мире нет!

— Нигде нет, а у нас будет! — усмехнулся я. — Начнем с малого, с кружка, а затем, чтобы нас все слышали, построим свою, институтскую, радиостанцию. С большой антенной-вышкой. И будем выходить в эфир! Рассказывать о наших достижениях, читать лекции, передавать последние новости! Как тебе такая идея, секретарь? Достаточно масштабно?

— Да еще как! Ты, Леня, — голова! — похвалил меня комсорг. — Буревестник технической революции!

И дело закипело. Мы выпросили у руководства небольшую каморку в подвале, бывшую кладовку. Выгребли оттуда многолетний мусор, побелили стены, сколотили столы. С миру по нитке, по крупице, начали собирать оборудование. Конечно, оборудование для радиосвязи было не из той категории, что можно добыть на толкучке. Но у меня были некоторые связи: и посещение Военно-Технического общества в деле добычи радиоламп казалось самым многообещающим. И вот, я вновь отправился туда.

Меня принял председатель общества, тот самый суровый командир с ромбами в петлицах, которому я уже представлял до того проект вышки. Звали его товарищ Рогов, и вид у него был такой, будто он только что вернулся с инспекции на передовой. Он сидел за массивным дубовым столом, под портретом Троцкого в буденовке, и изучал какую-то документацию.

— А, студент-парашютист, — сказал он, подняв голову, когда я вошел. — Снова с прожектами? Что на этот раз? Предлагаешь построить катапульту для запуска красноармейцев на вражеские позиции?

В его голосе слышалась легкая ирония, но я уловил за ней доброжелательное отношение. Хороший знак!

— Почти угадали, товарищ Рогов, — ответил я, стараясь держаться уверенно. — Только не катапульту, а невидимые уши для нашей армии.

Он поднял на меня свои стальные, пронзительные глаза.

— «Невидимые уши»? Говори яснее, студент. Не люблю загадок.

— Я говорю о радио, товарищ командир. Наша комсомольская инициатива пошла дальше: мы создали в институте радиолабораторию. Изучаем теорию, собираем приемники. Вот, хотим поставить радио на службу обороне Республики.

— Похвально, — сухо кивнул Рогов. — Радио — вещь нужная. И в чем проблема?

— У нас большие трудности с элементной базой, — перешел я на деловой тон. — Нет деталей! Лампы, конденсаторы, трансформаторы… То, что можно достать у нэпманов на рынке — либо барахло, либо стоит, как крыло самолета. А то, что нужно для создания надежной, современной военной техники, достать невозможно.

Рогов нахмурился.

— И что ты предлагаешь? Чтобы Реввоенсовет округа снабжал ваш кружок импортными лампами? У нас их для действующих частей не хватает.

— Никак нет, товарищ командир! — твердо сказал я. — Мы просим дать нам то, что армии уже не нужно. На армейских складах связи, я уверен, хранятся тонны трофейного или списанного радиооборудования. Старые немецкие рации «Telefunken», английские, американские… Для армии они уже устарели, а для нас, для нашей лаборатории, — это бесценный клад!

Я видел, как его взгляд становится внимательнее. Мое предложение было практичным.

— Мы могли бы их разбирать, изучать конструкцию, использовать детали для наших опытов, — продолжал я с жаром. — Мы хотим не просто повторять чужое, мы хотим создавать свое, советское, лучшее! Понимаете, товарищ командир, сейчас в мире идет настоящая гонка. Кто создаст более мощную и надежную радиосвязь, тот получит огромное преимущество в будущей войне. И мы, комсомольцы, будущие советские инженеры, не хотим отставать!

Рогов встал из-за стола, прошелся по кабинету.

— Так… Значит, вы хотите получить доступ на склады и ковыряться в старом железе?

— В общем-то — да. Поковыряться, поизучать, и на основе этого создавать новое. Например, компактную полковую радиостанцию. Или сверхчувствительный приемник для радиоразведки. Я надеюсь, институт станет мощной конструкторской базой. Для этого есть все — не хватает лишь первого импульса. Это как машину завести — сначала приходится покрутить стартер, зато потом она сама едет!

Командир остановился у окна, посмотрел на плац, где несколько красноармейцев деревянными лопатами сгребали снег.

— Хм… неофициальное конструкторское бюро… — задумчиво протянул он. — Мыслишь ты, студент, масштабно. Можно сказать — стратегически. Это хорошо. Есть в твоих рассуждениях здравое зерно!

Он вернулся к столу, сел, побарабанил пальцами по зеленому сукну.

— Ладно, — произнес он, наконец. — Я тебя поддержу. Но при одном условии.

— Я вас слушаю!

— Раз в месяц ты будешь лично мне докладывать о результатах работы вашей лаборатории. Обо всех ваших идеях, чертежах, опытах. Все, что может представлять интерес для обороны, должно немедленно ложиться мне на стол. Понятно?

— Так точно, товарищ командир! — по-военному гаркнул я, чем заслужил его удивленный взгляд.

И лишь после понял, что «так точно» — это выражение из царской армии, а в обиход военных вернется лишь позже. Повезло, что товарищ Рогов сам из бывших офицеров.

— Вот и договорились, — кивнул он секунду спустя.

Он взял лист бумаги и на бланке Военно-научного общества своим твердым, размашистым почерком написал несколько строк.

— Вот. Это — «отношение» на имя начальника складов связи УВО, товарища Степанова. Передашь ему от меня. Думаю, он не откажет.

Начсклад Степанов не отказал. И дело пошло.

Вечерами в нашей лаборатории было не протолкнуться. Студенты, забыв про танцы и кино, сидели, склонившись над схемами, паяли, мотали катушки, спорили до хрипоты о том, как лучше организовать обратную связь в регенераторе. Воздух был густым от запаха канифоли и азарта.

А потом, в конце января 1924 года, случилось то, чего все давно ждали и боялись.

Новость пришла, как удар грома среди ясного неба. Умер Ленин.

Утром газеты вышли с траурными рамками. Из репродукторов на улицах, установленных в самых людных местах, неслись траурные марши, прерываемые голосом диктора, зачитывавшего правительственное сообщение. Город замер, погрузился в какое-то оцепенение. Люди ходили с растерянными, встревоженными лицами, говорили шепотом. Казалось, оборвалась какая-то главная, несущая нить, на которой держался весь этот новый, еще такой хрупкий мир.

На следующий день по всему городу, на всех заводах и во всех учреждениях, прошли траурные митинги. В нашем институте митинг состоялся в самой большой, колонной, аудитории. Она была набита до отказа. Студенты, преподаватели, рабочие с ХПЗ — все пришли проститься с вождем.

На сцене, за столом, покрытым красным кумачом, сидели члены парткома, ректор, наш комсомольский актив. В центре стола — большой портрет Ленина, обрамленный черной лентой.

Выступил ректор, секретарь парткома. Выступали старые большевики, вспоминавшие о встречах с Ильичем. Говорили долго, с надрывом. Потом слово дали мне, как одному из самых активных комсомольцев.

Я вышел на трибуну. В зале стояла мертвая тишина. Я смотрел на сотни обращенных ко мне лиц, на которых читались растерянность, скорбь и тревога за будущее, и понимал, что сейчас от меня ждут не просто красивых слов. От меня ждут уверенности.

— Товарищи, — начал я, и мой голос, усиленный акустикой зала, прозвучал неожиданно твердо и гулко. — Умер Ленин. Ушел из жизни величайший гений человечества, наш вождь, наш учитель. Это — невосполнимая утрата для всех нас, для всей нашей страны, для всего мирового пролетариата. Но Ленин не умер! Ленин жив в наших сердцах, в наших делах! Он жив в дымящихся трубах наших заводов, в гудках паровозов, в огнях строящихся электростанций! И лучшей памятью об Ильиче будет не скорбь и слезы, а наш, товарищи, ударный труд, учеба, укрепление единства партии и комсомола! Мы, молодое поколение, должны подхватить знамя, выпавшее из его могучих рук, и с честью пронести его дальше, к полной и окончательной победе коммунизма!

Я говорил, а сам думал о другом. О том, что теперь, после смерти Ленина, борьба за власть в Кремле разгорится с новой, чудовищной силой. И от того, кто победит в этой борьбе, зависела судьба не только партии, но и всей страны. И моя собственная судьба тоже.

* * *

После смерти Ленина перемены не заставили себя долго ждать. Одной из первых, и самых ощутимых, стала финансовая реформа.

Гиперинфляция, вызванная печатанием ничем не обеспеченных совзнаков, достигла своего апогея. Люди получали зарплату миллионами, но на эти миллионы едва можно было купить буханку хлеба. Экономика задыхалась.

И вот, в феврале 1924 года, правительство наконец решилось. Выпуск совзнаков был прекращен, они изымались из оборота. Единственным законным платежным средством в стране объявлялся твердый, обеспеченный золотом червонец. Были выпущены новые казначейские билеты и серебряная разменная монета. Старые совзнаки подлежали обмену по чудовищному курсу: 50 тысяч рублей дензнаками образца 1923 года за один новый, советский рубль. А так как в 1923 году уже была деноминация 1 к 100, то за один новый рубль давали 5 миллионов рублей образца 1922 года. Для страны это было спасением. Для многих простых людей, не успевших обменять свои обесценившиеся миллионы, — трагедией.

В нашей студенческой среде реформу встретили со смешанными чувствами.

— Ну, наконец-то, — говорил Павел, разглядывая золотую монету — точь-в-точь царский империал, только вместо двуглавого орла на аверсе его был изображен мужик-сеятель. — Хоть на деньги похоже, а не на фантики.

— Порядок будет, — соглашался я.

— Ага. Царские деньги, один-в-один. Поигрались с пайками, с миллионами, и от чего ушли, к тому и возвратились! — тут же растерянно возражал Павел.

Впрочем, все соглашались, что теперь все стало проще и понятнее. Зарплата на заводе, стипендия, цены на рынке — все считалось в твердых рублях и копейках. Эпоха миллионов и миллиардов закончилась. Начиналась новая, более стабильная, но, как я понимал, не менее сложная и опасная жизнь. Борьба за власть вступала в свою решающую фазу. И я должен был быть к ней готов.

Эпоха миллионов закончилась. И я, получив на заводе первую зарплату новыми, хрустящими, пахнущими типографской краской рублями, отправился платить за свою чердачную каморку.

Моя хозяйка, мадам Гершензон Аделаида Израилевна, была колоритной дамой уже довольно-таки почтенного возраста. Вдова зубного врача, она умудрилась сохранить в своей большой квартире осколки дореволюционного быта: плюшевые портьеры, фикус в кадке и привычку говорить с легким одесским акцентом. Я постучал в ее дверь и, когда она открыла, с гордостью протянул новенькую купюру:

— Аделаида Израилевна, вот, за комнату. Как договаривались, десять рублей.

Она взяла деньги, поднесла их к своим подслеповатым глазам, покрутила в руках.

— Молодой человек, — сказала она, и в ее голосе прозвучали нотки крайнего недоумения. — Что это вы мне даете? Это что, деньги?

— Так реформа же, Аделаида Израилевна, — попытался объяснить я. — Совзнаки отменили. Теперь это — «твердый рубль». Один такой рубль стоит пятьдесят тысяч старыми!

Мадам Гершензон поджала губы и посмотрела на меня, как на неразумное дитя.

— Молодой человек, не делайте мне голову с вашей реформой. Я женщина старая, в ваших советских играх не разбираюсь. Я что, по-вашему, не помню, как раньше было? При Государе императоре цены были твердые: фунт мяса — двадцать копеек, десяток яиц — пятачок. Потом пришли вы, большевики, и начались эти ваши миллионы. Я долго в них не верила, все вещи продавала по старым, твердым ценам. И что же теперь? Нет уж.

Она с негодованием протянула мне деньги обратно.

— Нет уж, извольте! Хочу получать по-прежнему! Миллионы, так миллионы!

— Но, Аделаида Израилевна, — пытался увещевать я ее. — На эти десять рублей вы сейчас на рынке купите больше, чем на старые «миллионы» на прошлой неделе.

Я показывал ей газеты с текстом декрета, пытался объяснить ей про золотое обеспечение, про паритет. Все было бесполезно. Она стояла на своем.

В конце концов, я нашел выход. Я пошел в ближайший банк, разменял один из своих червонцев на гору старых, уже никому не нужных, совзнаков и принес ей целую пачку этих блеклых бумажек.

— Вот, Аделаида Израилевна, — сказал я, вываливая на стол это бумажное богатство. — Ваши миллионы.

Мадам Гершензон просияла.

— Вот! Вот это я понимаю. Вот это — деньги. А то — «твердый рубль»… Сколько мошенников развелось последнее время!

Она ушла в свою комнату, а я остался стоять посреди коридора, раздумывая, как же сложно иметь дело с упертыми пожилыми дамами.

* * *

Впрочем, с молодыми иметь отношения — тоже не сахар. По крайней мере, с Викой они как начались крайне странно, так и развивались черти как — резко, прерывисто, как телеграфная морзянка. Она все больше напоминала мне кошку, что гуляет сама по себе: приходила, когда хотела, и уходила, не прощаясь, по-английски. После ее визитов в моей холодной каморке еще долго пахло ее духами, а на душе оставалось смешанное чувство опустошенности и какого-то странного, болезненного счастья. Вика могла пропасть на неделю, не давая о себе знать, а потом вдруг явиться ко мне поздно вечером, без предупреждения, с горящими глазами и какой-нибудь безумной идеей.

— Леня, а давай завтра махнем за город, на лыжах! — заявляла она, сбрасывая у порога свою каракулевую шубку.

— Вика, у меня завтра зачет по сопромату, — пытался возражать я.

— Сопромат подождет! — смеялась она. — А зима — нет!

И мы ехали. Или шли в театр, или просто бродили по заснеженным улицам ночного Харькова. Она была неутомима, полна какой-то дикой, необузданной энергии. С ней никогда не было скучно, но никогда не было и спокойно.

Все дело в том, что она жила в другом мире. Дочь крупного «ответственного работника», она имела доступ ко всему, о чем я и мои товарищи могли только мечтать: поездки в ГУМ в Москву, хорошая одежда, импортные товары. Ей не нужно было думать о завтрашнем дне, о деньгах, о пайках, о карьере.

Иногда наши встречи обходились мне очень дорого.

— Леня, я умираю, как хочу пирожных! — заявляла она, останавливаясь у витрины нэпманской кондитерской, где на подносах, как драгоценности, лежали эклеры и «наполеоны».

И я, скрепя сердце, заходил и оставлял там свой недельный заработок, покупая ей эти воздушные, пахнущие ванилью и буржуазной роскошью пирожные. Она ела их с детским восторгом, а я смотрел на нее и думал о том, как я протяну теперь до зарплаты и у кого можно урвать очередную «пятерку». Но я не мог ей отказать. Было в ней что-то такое, что заставляло меня забывать и о сопромате, и о деньгах, и о моих амбициозных планах. Нет, я, конечно, пытался говорить с ней о своих планах, о будущем, о карьере. Но она только смеялась в ответ:

— Ах, оставь этот мелкобуржуазный треп! — говорила она. — Кто знает, что будет завтра? Может, мировая революция, а может, и комета на землю упадет. Жить нужно здесь и сейчас, Леня! Дышать полной грудью!

Я понимал, что так долго продолжаться не может, что эти отношения — тупик. Что рано или поздно мне придется сделать выбор между этой пьянящей, разрушительной страстью и предначертанным мне путем наверх. Увы, но мы просто были из разных миров. Я — целеустремленный, расчетливый, строящий свою карьеру по кирпичику. Она — дитя новой, безумной эпохи, живущая одним днем, одним порывом.

Развязка наступила в феврале. В один из тех серых, промозглых дней, когда небо над Харьковом висит низко, как грязная мокрая тряпка, и кажется, что до весны еще целая вечность. Я возвращался с завода, уставший и злой. В цеху случился аврал, и я, промерзший до костей, мечтал только об одном — добраться до своей каморки и завалиться спать. И вдруг, на углу Сумской, увидел ее. Вика шла под руку с высоким, щеголевато одетым молодым человеком в форме командира РККА с двумя «шпалами» в петлицах. Они о чем-то весело смеялись, и она, запрокинув голову, смотрела на него снизу вверх тем самым взглядом, который я так хорошо знал. Взглядом, который обещал все.

И тут внутри у меня что-то оборвалось. Нет, я, конечно, всегда помнил о ее «свободных» взглядах: она говорила об этом постоянно. Но одно дело — знать, и совсем другое — видеть.

Через три дня она, как ни в чем ни бывало, заявилась ко мне. Принесла откуда-то добытые апельсины, пахнущие солнцем, морем и далекими, недоступными странами.

— Леня, смотри, что у меня есть! — щебетала она, раскладывая их на моем шатком, заваленном чертежами столе. — Будем изживать витаминный голод! Настоящие, из Яффы!

Я молчал, глядя в окно, за которым кружился редкий снег.

— Что с тобой? — она удивленно посмотрела на меня. — Ты какой-то… неживой. Сопромат опять завалил?

— Я видел тебя Вика, — сказал я тихо, не поворачиваясь. — На Сумской. С военным.

Она на мгновение замерла, потом ее брови удивленно поползли вверх.

— Видел? Ну и что? Это мой старый знакомый, мы вместе в кружке эсперанто занимаемся. Он — очень славный малый. Мы просто гуляли.

— Просто гуляли? — горько усмехнулся я, поворачиваясь к ней.

— Леня, ты что, ревнуешь? — она рассмеялась, и этот легкий, беззаботный смех резанул меня по сердцу. — Я же тебе говорила: ревность — уродливый пережиток собственнической морали. Это чувство, которое унижает и того, кто ревнует, и того, кого ревнуют. Мы — свободные люди. Мы не принадлежим никому, как вещи!

— Ну, то есть — сегодня со мной, завтра — с ним?

— А почему нет? — она посмотрела на меня с искренним недоумением. — Если мне хорошо с тобой, и хорошо с ним? Разве это преступление? Любовь — это не паек, который выдают по карточкам, в одни руки. Это — солнце, оно светит для всех!

И в этот момент я понял, что все кончено. Я не мог, не хотел жить по ее правилам. Мне нужно было все или ничего.

— Знаешь, Вика, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо и отчужденно. — Я, наверное, не дорос до твоей свободной морали. Я — собственник. Пережиток прошлого. И поэтому я не вижу больше смысла в наших встречах!

Она удивленно посмотрела на меня.

— Ты что… ты меня прогоняешь? Из-за этих глупых, мещанских предрассудков?

— Я просто ставлю точку, — сказал я. — Мы слишком разные.

На ее лице отразилась целая гамма чувств: удивление, обида, гнев.

— Ну и дурак, Брежнев! — фыркнула она. — Сухарь! Живи со своими сопроматами и чертежами, комсомольская вобла!

Она схватила свою шубку и, не прощаясь, выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что в единственном окошке зазвенели стекла.

А я остался один. В моей каморке еще пахло забытыми апельсинами и ее духами. Но было тихо и пусто. Нда… Вот тебе, парень, наука! Я сам того не заметив, привязался к ней.

А зря.

* * *

Разрыв с Викторией оставил в душе горький, неприятный осадок, но времени на рефлексию не было. Жизнь неслась вперед, как скорый поезд. Наша радиолаборатория, начавшись с горстки энтузиастов в каморке, превратилась в серьезное предприятие. Мы не только собрали несколько десятков детекторных приемников для общежитий, но и сконструировали свой первый, пусть и маломощный, ламповый передатчик.

Апофеозом нашей деятельности стало строительство радиовышки. Она была не такой высокой, как парашютная, — всего метров пятнадцать, — но для нас она была настоящей Эйфелевой башней. Мы установили ее на крыше самого высокого корпуса института. Простая, решетчатая конструкция из дерева, с натянутыми, как струны, проводами антенны.

В день первого выхода в эфир в нашей лаборатории собрался весь комсомольский актив. Алексей, бледный от волнения, сел за передатчик.

— Внимание, внимание! — торжественно произнес он в микрофон. — Говорит радиостанция Харьковского технологического института имени товарища Ленина! Начинаем нашу первую передачу!

Это была победа. Маленькая, но наша. Мы вышли в эфир.

На следующий день Алексей подошел ко мне, сияя, как начищенный пятак.

— Ленька, все прошло на ура! Это победа, это триумф! Нас слышали по всей губернии! Мне уже звонили из горкома, поздравляли! Сказали, нужно срочно подготовить подробный отчет о нашей работе. Для ЦК комсомола и для парткома.

— Отчет? — переспросил я. — Хорошо. Подготовим.

— Не «подготовим», а «подготовишь», — усмехнулся Алексей. — Ты у нас — генератор идей, тебе и карты в руки. Напиши так, чтобы там, в Москве, ахнули. Распиши все перспективы, про радиофикацию, про факультет, про военное применение. Ты это умеешь.

Да, я это умел. Когда отчет был готов, я отнес его Алексею. Он пробежал его глазами, и лицо его вытянулось.

— Леня, ты что? — спросил он с удивлением. — Это же никуда не годится!

— Почему? — опешил я. — Что-то не так с содержанием?

— С содержанием-то все в порядке, — вздохнул он. — Даже очень хорошо, я бы сказал. А вот с формой — беда.

— С какой еще формой?

— С языковой, — Алексей посмотрел на меня, как на неразумное дитя. — Ты что, газет не читаешь?

Он взял со стола свежий номер газеты «Комуніст» и ткнул пальцем в передовицу.

— Вот, читай.

Я взял газету. И ничего поначалу не понял. Почему-то она была на украинском языке.

— Что это?

— Це українська мова, товаришу Брежнєв, — с деланным, ироничным акцентом ответил Алексей. — С недавних пор — язык нашего делопроизводства.

И тут до меня дошло. Коренизация. Политика, о которой я читал в учебниках истории, но как-то не придавал ей значения, вдруг обрушилась на меня во всей своей бюрократической красе.

— Пришел циркуляр из ЦК КП (б)У, — продолжал меж тем Алексей. — В рамках борьбы с великорусским шовинизмом и для развития национальных культур, все официальное делопроизводство, вся отчетность, все вывески в учреждениях переводятся на украинский язык. В обязательном порядке. Так что, дорогой товарищ, будь добр, переписывай свой гениальный отчет на мову. Иначе его в горкоме даже читать не станут.

Глава 19

Эх, и хлебнул я горя с этой «мовой» — мама дорогая! Сидел над отчетом, как средневековый монах над еретическим трактатом. Простая, казалось бы, задача — изложить на бумаге наши успехи с радиолабораторией — из-за этого идиотского формализма превратилась в настоящую пытку. Я — человек, привыкший мыслить формулами и схемами, вдруг столкнулся с вязкой, неподатливой материей нового, казенного украинского языка.

Слова, которые я знал с детства, которые были частью меня, вдруг стали чужими, неправильными. Нужно было писать не «институт», а «інститут», не «радио», а «радіо». Привычные русские обороты заменялись какими-то громоздкими, искусственными конструкциями. Но особенно бесило то, что в общем-то, все было понятно и так, что на русском, что на украинском. Но надо было вот именно «на украинском». А нафига, если и так понятно? Как будто нам делать нечего, одни буковки заменять другими!

— Олексию, а як буде по-вашому «передающая антенна»? — спрашивал я у своего товарища-комсорга.

— «Передавальна антена», — не отрываясь от своих бумаг, отвечал он.

— А «конденсатор переменной емкости»?

— «Конденсатор зминной эмности», — вздыхал Алексей.

— А «синхронная передача»?

— Та бис його знае! Слухай, Ленько, купи соби словник. И не морочь мени голову, бо в мене и так вид цих паперив голова пухне!

В общем, переписывал я этот отчет трижды, и каждый раз он мне не нравился все сильнее. Выходило нечто страшно корявое, неестественное, как будто его писал иностранец, но, в конце концов, я его одолел. И, отправив бумагу в горком, я решил разобраться: что за блажь пришла в голову партийному руководству? Начал расспрашивать, читать газеты, слушать разговоры в институтских коридорах. И то, что я узнал, меня, мягко говоря, удивило.

Я-то думал, что украинизация — это недавнее изобретение большевиков, их попытка заигрывать с национальными окраинами. Но, как оказалось, корни этого явления уходили гораздо глубже, еще в царские времена. Просветил меня на сей счет председатель военного общества Рогов:

— Ты думаешь, Ленька, это наши придумали? — произнес он, доставая из шкафчика графин с подозрительной прозрачной жидкостью. — Это все — старая песня. Еще до революции англичане и австрийцы вбросили эту идею: «Российская империя — тюрьма народов». Понимаешь? Чтобы раскачать нашу державу изнутри, раздробить ее на мелкие, слабые кусочки, которые легко будет подмять под себя. Они поддерживали всех этих… националистов, печатали им газеты, давали деньги. Ну давай, вздрогнем!

— Вздрогнем! — поддержал я. — А большевики?

— А большевики эту идею подхватили, — усмехнулся мужчина. — Сначала — чтобы воевать против царя. А теперь — чтобы показать всему миру, и в первую очередь той же Англии: «Мы — не такие! Мы не тюрьма народов! Мы — свободный союз свободных республик!». Понимаешь, какая хитрая тут игра? Они выбили у Запада их главный козырь. Теперь англичане не могут обвинить нас в угнетении национальностей. Наоборот, мы теперь — главные защитники и покровители национальных культур. Но только, Леонид, как бывает у нас всегда, увлеклись с этим делом. И пошло все не туда!

— Язык-то он, может, и хороший, певучий, — заключил Рогов, прикрывая тяжелой пробкой графин с водкой, — да только чего ж его силой-то в глотку пихать? Я всю жизнь по-русски говорил, и дед мой говорил. И что же, я теперь — «великорусский шовинист»?

Слушал я все это и в голове, в моем сознании человека из будущего, складывалась крайне неприглядная картина. Уж кто-кто, а я-то прекрасно понимал, о чем он говорит: на местах эта, в общем-то, неглупая и вполне дальновидная политическая игра превратилась в откровенный фарс и издевательство над здравым смыслом. Русскоязычные города, такие как Харьков, где по-украински почти никто и не говорит, вдруг должны теперь стать украиноязычными! Партийным, советским, хозяйственным чиновникам, не сдавшим экзамен на «мове», грозили увольнением. В школах и институтах вводилось обязательное преподавание на украинском, хотя для этого не было ни учебников, ни квалифицированных преподавателей. Конечно, все это вызывало сначала недоумение, потом — насмешки, а затем глухое, пока еще неявное, но от этого не менее сильное сопротивление.

Н-да… Уж я-то помнил, чем вся эта «дружба народов» закончится: как эти, казалось бы, безобидные языковые игры, эти «культурные» различия, через несколько десятилетий превратятся в настоящую, кровавую вражду. Как на этих дрожжах взойдет уродливое, человеконенавистническое тесто украинского национализма. И вот — здесь и сейчас зарождалась истоки этой трагедии. В этих циркулярах, в этих переписанных наспех вывесках, стремительно исчезающих русских газетах и также быстро заполоняющих все киоски газетах украинских, в глухом раздражении миллионов людей — от приехавшего в город крестьянина, что и по-русски то толком читать не умеет, не то что по–украински, и до ответственных работников, вынужденных заучивать речи на чужом языке.

И что я мог сделать? Противостоять этому открыто? Безумие. Меня бы тут же раздавили, обвинив в том самом «великорусском шовинизме» или еще чем-нибудь этаком. У нас же любят обвинять… Но и сидеть сложа руки, зная, к чему все это приведет, я не мог.

Нужно было что-то придумать. Найти какой-то другой, обходной путь. Не бороться с коренизацией, а попытаться направить ее в другое, менее опасное русло. Предложить такую идею, которая, с одной стороны, соответствовала бы генеральной линии партии на развитие национальных культур, а с другой — не противопоставляла бы русских и украинцев, а, наоборот, сближала бы их.

Понятно, что тема эта, огромная и важная, вполне была поводом для очередного послания товарищу Сталину. Но торопиться я не стал: вопрос национальной политики сложен и неоднозначен. Надо было собрать сначала побольше фактов, свидетельствующих в мою пользу, причем фактов бесспорных, весомых. Требовались конкретные, живые примеры того, как эта самая «коренизация», или, как ее здесь чаще называли, «украинизация», претворяется в жизнь и какая хрень из этого выходит.

И я решил провести свое собственное, маленькое социологическое исследование. Прежде всего — начал разговаривать с людьми. Со студентами, с комсомольскими активистами, с рабочими на заводе, с мелкими служащими в учреждениях. Я подходил к ним с самым невинным видом.

— Товарищи, выручайте, — говорил я, показывая свой корявый, переписанный на «мову» отчет. — Совсем замучился с этим делопроизводством. Язык знаю плохо, из русскоговорящей семьи, из Каменского. А требуют, чтобы все было по-новому. У вас, я вижу, получается. Как справляетесь? Может, секрет какой есть?

Ну и что вы думаете? Мне тотчас же начинали жаловаться в ответ! Оказалось, что эта проблема волновала всех. Люди, видя во мне товарища по несчастью, охотно делились своими бедами и маленькими хитростями.

— Секрет, говоришь? — усмехнулся профорг, товарищ Розанов, когда я спросил его, как он решает такие проблемы. — Секрет простой, Ленька. Жена у меня из-под Полтавы, вот она мне и помогает. Я ей по-русски диктую, а она на мову переводит. А без нее — труба. Я ж в этих ваших «інститутах» и «радіо» сам черт ногу сломит.

— А в жизни-то, в быту, вы на мове говорите? — спросил я.

— В быту? — удивился он. — А зачем? Мы ж на заводе все по-нашему, по-рабочему, говорим. А с женой — так и вовсе на суржике, вперемешку. Она по-своему, я по-своему, друг друга понимаем, и ладно.

И примерно в таком духе отвечали все. «Черт его знает, зачем все это — начальство дурью мается» — вот основное настроение советских работников, что вынес я из этого общения.

И постепенно передо мной начала вырисовываться интересная картина. В обычной, повседневной жизни «мова» почти не использовалась. Харьков, промышленный, рабочий город, говорил, думал и даже ругался по-русски. Да, были те, кто знал украинский хорошо — в основном, недавно приехавшие из окрестных сел, такие как жена Павла, или представители старой, дореволюционной интеллигенции, для которых в царские времена это было вопросом принципа. Были те, кто мог кое-как понять, о чем идет речь, но сам изъяснялся с трудом, смешивая слова и создавая тот самый невообразимый «суржик». Но для большинства горожан украинский язык оставался чем-то чужим, искусственным, навязанным сверху.

Особенно комично это выглядело в учреждениях. Вывески на всех конторах были переписаны на украинский. «Губернський комітет», «Народний комісаріат», «Робітничо-селянська інспекція» — эти непривычные слова смотрелись на фоне русской речи, звучавшей в коридорах, как экзотические растения, высаженные в неподходящую почву.

А с делопроизводством творилось и вовсе нечто невообразимое.

— Спрашиваешь, как мы отчеты пишем? — хохотал Алексей, секретарь нашей институтской ячейки. — О, это целая наука! У нашего завхоза, товарища Бобрикова, для этого есть специальный человек. Девчонка одна, Галя. Она сидит и тупо переписывает все его русские бумаги на украинский!

— То есть у нашего завхоза имеется личная переводчица? — удивился я.

— Какая, к черту, переводчица! — махнул рукой Алексей. — Она сама эту мову знает, как я китайский. У нее просто есть «самоучитель украинского языка для совслужащих» и словарь. Вот она и сидит, как мартышка, подставляет одно слово вместо другого. Получается такая абракадабра, что без слез читать невозможно! Но зато — все на мове, чин-чинарем! Ну и чего: сдает, значит, Бобриков отчет, а в горкоме ставят галочку: «украинизация на данном участке проходит успешно».

Я слушал и понимал, что вся эта кампания — это, по большей части, огромная, всесоюзного масштаба, показуха. Фикция. Игра в «дружбу народов», в которой никто, по сути, не был заинтересован, кроме горстки идеологов в столице. Но эта игра была опасной. Она порождала раздражение, отчуждение, лицемерие. Она создавала почву для будущих, гораздо более серьезных конфликтов.

И я еще больше укрепился в своей мысли. Нужно было что-то делать. Предложить альтернативу. Противостоять коренизации напрямую — это, конечно, было политическим самоубийством. А направить ее в другое, более разумное, более созидательное русло. И я надеялся, что мое письмо, которое я собирался написать в Москву, станет тем самым камешком, который сможет вызвать лавину. Или хотя подкинуть пару-тройку камешков под колеса этой слепой, бюрократической машины.

* * *

Пока я вел свою тихую «агентурную» работу, собирая факты о внедрении украинизации, жизнь в нашей радиолаборатории била ключом. Мы не просто паяли схемы. Мы создавали настоящее, живое радио.

Наш маломощный передатчик, собранный из трофейных деталей и чистого энтузиазма, работал. Поначалу мы выходили в эфир бессистемно, по вечерам. Кто-нибудь из ребят садился к микрофону и просто читал вслух передовицу из «Правды» или последние известия из сводок РОСТА. Но я понимал, что этого мало. Чтобы наше радио стало по-настоящему популярным, ему нужна была программа.

Я собрал наш «радиокомитет» — Алексея, Павла и еще нескольких самых активных ребят.

— Товарищи, — сказал я. — Мы должны превратить нашу радиостанцию из простой «говорильни» в рупор комсомольской жизни. Нам нужна сетка вещания!

Идея была встречена с восторгом. Мы тут же, на клочке бумаги, набросали первую в истории нашего института программу передач.

— Утром, — говорил я, — будем давать «Последние известия». Коротко, четко: что произошло в стране, в городе, в нашем институте.

— А вечером — «Рабочая газета», — подхватил Алексей. — Будем зачитывать самые интересные статьи из центральной прессы. О международном положении, о борьбе с оппозицией.

— И музыку! — воскликнула одна из наших активисток, девушка по имени Катя, обладательница длинных кос (что было редкостью в это время) и чистого, звонкого голоса. — Обязательно музыку! Можно ставить патефон прямо к микрофону, и все всё услышат!

Так у нас появились первые дикторы. Ими стали те же студенты. Катя, с ее прекрасной дикцией, читала стихи и объявления. Павел, своим густым, солидным басом, вел «Политчас». Я сам иногда выступал с обзором технических новостей.

Но я понимал, что на одном энтузиазме мы далеко не уедем. Нам нужны были деньги. На новые лампы, на детали, на более мощный передатчик.

— А где взять деньги? — спросил я на очередном заседании нашего комитета.

— Собрать членские взносы, — предложил кто-то.

— Опять людей обирать! К тому же — это копейки, — отмахнулся я. — Нет, ребят. Деньги нужно зарабатывать!

— Как? — удивился Алексей.

— А вот так, — я показал ему газету, пестревшую объявлениями. — Реклама, товарищи! Двигатель торговли, как говорят нэпманы.

— Реклама? На комсомольском радио? — усомнился Алексей. — Нас же в разложении обвинят, в перерожденчестве!

— А мы будем рекламировать не что попало — только полезные, нужные советскому человеку товары! — ответил я. — Галоши завода «Красный треугольник». Папиросы фабрики «Дукат». Это же наши, советские предприятия! И частников можно. Но только тех, кто производит, а не спекулирует. Какая-нибудь артель «Красный сапожник». Они нам заплатят червонцами. А на эти червонцы мы купим новые детали и построим такой передатчик, что нас будет слышно не только в Харькове, но и в Москве!

Мои аргументы подействовали. Через неделю в нашем эфире, между сводкой новостей и революционной песней, прозвучало первое рекламное объявление. Поначалу аудитория была невелика, но мы через горком пробили идею устраивать «радиоточки», и постепенно наша радиостанция становилась все популярнее. Мы ввели новые рубрики: «Письма трудящихся», где зачитывали рассказы рабочих об их рационализаторских предложениях, «Правовая Консультация», «Уголок атеиста». Наше радио слушали не только в институте, но и по всему городу и области.

Тем временем вновь наступила весна. Учебный год подходил к концу. Я успешно сдал сессию; жизнь, казалось, вошла в стабильную, накатанную колею: учеба, завод, радио.

И вот однажды, в конце мая, меня вызвали в горком. В кабинете меня ждал не заворготделом, а сам первый секретарь Харьковского горкома, человек суровый, немногословный, из старых большевиков.

Он долго молча разглядывал меня, потом произнес:

— Слышал я о тебе, Брежнев. Много слышал. И про пионеров твоих в Каменском, и про вышку, и про радио. Хорошо работаешь. С размахом, по-большевистски.

Я скромно молчал, пытаясь догадаться, к чему он клонит.

— Секретарь вашей институтской ячейки, Алексей, заканчивает учебу. Уезжает по распределению на Урал, на большой завод. Нам нужен новый человек на его место. Человек с головой, с энергией, с организаторской жилкой.

Он сделал паузу, посмотрел на меня в упор.

— Партком и бюро горкома решили рекомендовать на эту должность тебя. Мы хотим выдвинуть твою кандидатуру на отчетно-выборном собрании в институте на должность секретаря комсомольской организации ХТИ. Как ты на это смотришь?

У меня перехватило дыхание. Секретарь комсомольской организации всего института! Это была не просто должность. Это была власть. Это был огромный, головокружительный скачок в моей карьере. От простого старосты группы — до руководителя одной из крупнейших комсомольских организаций в столице.

— Я… я готов, товарищ секретарь, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Если партия и комсомол доверяют…

— Вот и хорошо, — кивнул он. — Готовься. Собрание через неделю. И помни: доверие нужно оправдывать. Делом. Ты понял, Брежнев? Делом! И первое дело такое: надо разгромить и поганой метлой выкинуть из комсомола всех сторонников Троцкого!

Глава 20

Остаток дня я провел, как во сне. Ноги казались ватными, в ушах шумело. Секретарь комсомольской организации всего института! Это не просто карьерный скачок, не-е-ет! Это — приглашение в большую политику, в ту самую внутрипартийную борьбу, к которой я столько лет морально себя готовил. Я думал, что готов. Но одно дело — знать правила игры, и совсем другое — оказаться на шахматной доске в роли одной из второстепенных фигур.

Почему выбрали именно меня? Алексей, наш нынешний секретарь, был отличным парнем, идейным, честным. Но он был «ленинцем» до мозга костей. Для него Ленин был иконой, а все остальные — просто его ученики. В нынешней ситуации, когда соратники скрупулезно делили наследие вождя, такая позиция была не самой выгодной: кому-то наверху явно нужен был человек, который четко определился со стороной.

Когда-то в характеристике я, среди прочего, не без умысла упомянул о своей встрече со Сталиным в Синельниково. И этот, казалось бы, незначительный факт, строчка в личном деле, возможно, теперь сыграла свою роль. Там, в горкоме, увидели во мне не просто активного студента, а человека, который имел, пусть и мимолетный, но личный контакт с одним из сегодняшних главных претендентов на власть. Что же, на меня сделали ставку. Важно не облажаться!

Вернувшись в институт, я сразу пошел к Алексею.

— Алексей, меня вызывали в горком, — сказал я. — Предлагают мою кандидатуру на твое место.

Он посмотрел на меня своим честным, немного уставшим взглядом.

— Я знаю, Леня. Мне уже звонили. Что ж, я рад за тебя. Ты — голова, ты справишься!

— Справлюсь, — кивнул я. — Но мне нужна твоя помощь. До отчетно-выборного собрания — неделя. За эту неделю я должен понять, кто есть кто в нашей ячейке, а главное: кто за кого. Чтобы, когда я вступлю в должность, я знал, на кого можно опереться, а от кого — ждать удара в спину.

— Понимаю, — кивнул он. — Натуральная грызня! Я от этого, честно говоря, устал. Но, так и быть, тебе помогу!

Он дал мне краткую характеристику на всех, кого хоть немного знал. Дальше дело уже было за мной: я разговаривал с ребятами, заводил споры о политике, о статьях в «Правде», которая сейчас, в начале 25-го года, вела яростную кампанию против Троцкого, обвиняя его во всех смертных грехах.

И картина, которая передо мной открылась, оказалась сложной и неоднозначной.

Катя, наш лучший диктор, девушка с ангельским голосом, оказалась горячей сторонницей Бухарина.

— Он же самый умный, самый образованный! — говорила она с жаром. — «Любимец партии», как его называл сам Ильич! Умница, интеллигент! Он за крестьянина, за НЭП, за постепенное врастание в социализм!

Я слушал ее и делал мысленную пометку. Бухарин… Сегодня он — союзник Сталина в борьбе с Троцким. Но я-то знал, что пройдет всего несколько лет, и его тоже объявят врагом, «правым уклонистом», а там и расстреляют. Значит, Катя — ненадежный элемент. Ее нужно будет либо осторожно переубеждать, либо держать на расстоянии, не допуская до серьезных дел. И никакой дружбы, только работа.

Алексей, как я и думал, был «ленинцем». Он с тоской смотрел на грызню вождей и не видел среди них никого, кто мог бы сравниться с Ильичем.

— Мелкие они все, Леня. Мелкие, — вздыхал он. — С Лениным партия понесла невосполнимую потерю: остальные и в подметки ему не годятся! Эпигоны и интриганы. Делают вид, что у них идеологические разногласия, а сами просто делят шкуру неубитого медведя!

Таких, как он, я помечал как «не определившихся» на сегодняшний день, но при этом — потенциальных союзников. Их вполне можно было переубедить, привлечь на свою сторону, апеллируя к «единству партии» и «ленинским заветам».

Хуже было с троцкистами. Их оказалось на удивление много, особенно среди гуманитариев, студентов младших курсов. Это были «горячие головы», романтики, опьяненные идеей мировой революции.

— Троцкий — признанный вождь Красной Армии! — с горящими глазами кричал на одном из собраний молодой комсомолец, известный в институте поэт. — С ним мы одержали победы над белогвардейцами и интервентами! Он зажег пламя революции в Европе! А эти… аппаратчики, Сталин, Зиновьев… они душат революцию, они заигрывают с нэпманами, с кулаками! Они — наш красный термидор!

Да, троцкисты были ребята боевые. К счастью, как я быстро понял, большинство из них в техническом плане ничего из себя не представляли, и их уход не нанес бы серьезного ущерба нашей работе. Но их нужно было изолировать.

А вот среди будущих инженеров, самой ценной для меня части актива, оказалось довольно много тех, кто склонялся к будущей «ленинградской оппозиции» — Зиновьеву и Каменеву. Их симпатии выражались не настолько ярко, как у троцкистов, но, увы, они присутствовали. Сталина вообще мало кто знал, так что комсомольцы и молодые коммунисты отдавали предпочтение более ярким вождям.

В общем, нужно было не просто возглавить ячейку, но и основательно ее «почистить». Осторожно, без шума, изолировать троцкистов, постепенно, методично «перевоспитывать» бухаринцев и зиновьевцев, подводя их к мысли о том, что единственная правильная линия — это линия ЦК. Ну, то есть, Сталина.

На отчетно-выборном собрании все прошло, как по маслу. Мою кандидатуру, предложенную горкомом и поддержанную парткомом института, утвердили почти единогласно.

Я стоял на трибуне, слушал аплодисменты и чувствовал не только триумф, но и тяжесть опускающейся на мои плечи ответственности. Игра началась; я сделал свой первый ход и знал, что отступать уже некуда. Впереди ожидалась жаркая схватка, грязная, жестокая политическая борьба без правил. Мой путь наверх, к вершине власти, начинался здесь, в этой гулкой аудитории, среди этих молодых, наивных, полных надежд лиц, которых мне предстояло вести за собой, а кого-то — безжалостно сбросить с дороги. Таковы были правила этой игры. Их можно было принять, или уйти. И я принял их.

* * *

Итак, первой и главной моей задачей на обозримое будущее стала «чистка» ячейки. Нужно было избавиться от самых «буйных» троцкистов, пока они не успели полностью перетянуть актив на свою сторону.

Действовать нужно было быстро, но осторожно. Началось лето, сессия была сдана, учеба закончилась. Придраться к неуспеваемости, к «хвостам», было невозможно. Пришлось искать другие поводы.

Я начал с малого. С дисциплины. Один из самых ярых сторонников Троцкого, тот самый поэт, был пойман на пьяной драке в студенческой столовой. Раньше на это, возможно, закрыли бы глаза, но я раздул из этого целое дело. Собрал бюро, произнес пламенную речь о недопустимости пьянства и морального разложения в комсомольских рядах.

— Товарищи, — говорил я, грозно сверкая глазами и энергично рубя воздух ребром ладони, — как может человек, именующий себя комсомольцем, авангардом пролетариата, уподобляться нэпманскому отребью? Это — не просто бытовое хулиганство! Это — дискредитация нашего Союза, плевок в лицо всему рабочему классу!

Поэта, конечно, исключили. С формулировкой «за моральное разложение». Он кричал, что это — месть за его политические взгляды, но его никто не слушал.

Другого активиста, тоже из «горячих голов», я подловил на другом: он имел неосторожность публично, в курилке, возмутиться политикой украинизации.

— Да что это такое! — кипятился он. — Заставляют на этой «мове» говорить, которую никто не понимает! Это же издевательство!

На следующий день на заседании бюро я уже зачитывал докладную записку.

— Товарищ, — обратился я к нему с ледяной вежливостью. — Вы, кажется, не согласны с национальной политикой нашей партии? Вы считаете, что решения ЦК об украинизации — это «издевательство»? Вы не находите, что от ваших слов за версту несет тем, что товарищ Ленин называл великодержавным, черносотенным шовинизмом?

Парень побледнел. Он пытался оправдываться, говорил, что его не так поняли. Но было поздно. Его исключили с формулировкой «за проявления великодержавного шовинизма и несогласие с линией партии в национальном вопросе».

Так, одного за другим, за лето я избавился от пятерых самых активных троцкистов. Поводы были разные: пьянство, неуплата членских взносов, аморальное поведение, шовинистические высказывания. Все это было мелко, грязно… но эффективно. Мне нравилось в этот момент представлять себя хирургом, что по кусочкам удаляет опухоль, дабы спасти весь организм от заражения.

Лето было моим союзником. Большинство студентов разъехалось по домам, и мои действия не вызвали большого резонанса.

Но когда в сентябре начался новый учебный год, и студенты вернулись в аудитории, меня ждал неприятный сюрприз. Исключенные из комсомола троцкисты не собирались сдаваться и развернули против меня настоящую войну! Ходили по общежитиям, по группам, рассказывали, что я — карьерист, аппаратчик, прихвостень Сталина, который душит живую революционную мысль.

— Он устроил террор в ячейке! — кричали они. — Он преследует за инакомыслие! Товарищи, не молчите! Скажем «нет» бюрократии и зажиму критики!

Их агитация нашла отклик. Многие студенты, особенно первокурсники, еще не искушенные в аппаратных играх, начали роптать. В коридорах на меня косились, шептались за моей спиной. Чувствовалось, что ситуация накаляется.

Я понял, что в одиночку мне не справиться. Нужно было опереться на авторитет старших товарищей. Я отправился в горком, к тому самому первому секретарю, который и рекомендовал меня на эту должность.

Он выслушал мой короткий, деловой отчет о ситуации, не перебивая.

— Так, значит, оппортунисты пошли в контратаку? — задумчиво произнес он, когда я закончил. — Что ж, ожидаемо. Они так просто не сдадутся. Будут выжидать подходящего момента, чтобы ударить нам в спину. Сам Троцкий, хоть и отстранен от постов в Реввоенсовете и Наркомате военно-морского флота, дал своим сторонникам директиву выжидать во всеоружии. А что ты собираешься делать? Ждешь, что мы пришлем комиссию, которая их разгонит?

— Обойдусь без комиссии. Я готов бороться сам, товарищ секретарь, — твердо ответил я. — Но мне нужен совет. Как лучше поступить, чтобы не просто заткнуть им рот, а разгромить их идейно? Чтобы вся комсомольская масса увидела их истинное, фракционное, раскольническое лицо.

На лице секретаря промелькнула тень одобрительной улыбки. Ему явно понравилось, что я пришел не жаловаться, а советоваться, готов самостоятельно решать свои проблемы.

— Правильно мыслишь, Брежнев. Поступай так и дальше! Выносить сор из избы, вызывать комиссию — это показать свою слабость. Ты должен разбить их на их же поле. Собери общее комсомольское собрание, и дай им бой — открытый, публичный! Не оправдывайся — наступай. Покажи всем, что за их красивыми фразами о «свободе критики» скрывается гнилая, антипартийная сущность. Разоблачи их. Не как пьяниц и хулиганов, а как политических противников. Понял?

— Конечно, товарищ секретарь, — радостно кивнул я.

— Вот и действуй. А мы, если что, поддержим.

Этот разговор придал мне уверенности. Конечно, это будет проверка на зрелость, на умение держать удар, на бойцовские качества. И я не имел права ее провалить.

Прежде всего, я тщательно все обдумал. В сущности, позиция моя была железобетонной: позицию Троцкого уже осудили в ЦК, так что его сторонники теперь были натуральными раскольниками, а о единстве рядов много говорил еще Ленин. Вообще, Ильич еще при жизни стал иконой ВКП (б), и если подобрать серию цитат из его трудов про недопустимость раскола партии, да еще и какой-нибудь негатив про Троцкого (а Ленин, надо признать, за свою жизнь много чего наговорил — против любого найдется цитата, в том числе и против Сталина), то победа будет в кармане.

В тот же день я объявил о созыве общего комсомольского собрания института. Аудитория была набита битком. В воздухе висело напряжение, но я знал, о чем надо говорить. И вот я вышел на трибуну: внешне спокойный, собранный, хотя внутри меня все ходило ходуном.

— Товарищи, — начал я. — В последнее время в нашей организации появились нездоровые, фракционные настроения. Группа исключенных за различные проступки товарищей пытается расколоть наши ряды, противопоставить себя ячейке, комсомолу, партии. Они кричат о «зажиме критики», о «терроре». Но давайте разберемся, что стоит за этими словами на самом деле.

Я со значительным видом обвел глазами зал.

— Да, товарищи, в партии есть дискуссия. Есть разные мнения по поводу НЭПа, по поводу темпов индустриализации. Но есть решения съездов, есть линия Центрального Комитета. И для каждого настоящего большевика, для каждого комсомольца, эта линия — закон! — я тут же добавил несколько фраз Ильича о единстве, подчеркивая, почему нужно придерживаться мнения партии, а не спорить с ним. — А что нам предлагают эти так называемые «критики»? — продолжил я. — Они предлагают нам вернуться к методам военного коммунизма, к «закручиванию гаек». Они зовут нас на баррикады мировой революции, забывая о том, что наша главная задача сейчас — построить социализм в одной, отдельно взятой стране. ЦК партии решил одно, а они не признают своего поражения и пытаются протащить другое! Они противопоставляют себя партии, пытаются создать свою фракцию, ослабляют наше единство перед лицом мирового империализма. И кем бы они ни прикрывались, какими бы громкими именами ни жонглировали, их фракционная деятельность — это удар в спину нашей революции! Это — объективная помощь нашим врагам!

Слова мои звучали жестко, чеканно, гвоздями вбиваясь в сознание слушателей. Имя Троцкого не было названо, но все прекрасно понимали, о ком идет речь.

— Некоторые тут говорят о «свободе критики», о праве на «особую платформу». Но давайте вспомним, чему учил нас товарищ Ленин! Еще на X съезде он прямо сказал: «Довольно оппозиций!». Почему? Потому что мы — не говорильня, не клуб по интересам. Мы — боевой штаб пролетарской революции! И в нашем штабе не может быть нескольких приказов, не может быть фракций, тянущих в разные стороны! Ильич в своей резолюции «О единстве партии» черным по белому написал, что любые фракционные выступления должны вести к немедленному исключению из партии. Это — его политическое завещание нам! И тот, кто сегодня пытается создать свою фракцию, кто противопоставляет себя решениям Центрального Комитета, тот идет против Ленина, тот предает дело всей его жизни!

Шумок пробежал по залу — имя Ленина, как всегда, произвело должное впечатление.

— Нам не нужна их «критика», которая ведет к расколу! — закончил я. — Нам нужно железное, монолитное единство вокруг нашей партии, вокруг ее Центрального Комитета! И тот, кто против этого единства, тот — враг!

На секунду воцарилась тишина. Но вот сначала один студент робко захлопал, потом к нему присоединились еще хлопки… С трибуны я сошел под оглушительные аплодисменты. Оппоненты были раздавлены. Вместо спора с ними, я предпочел их заклеймить. Провести черту: по эту сторону — мы, партия, единство, по ту — они, фракционеры, раскольники, пособники врагов.

Да, я понимал, что такие «методы» будут очень популярны позже, во времена, которые назовут «репрессиями». И применять их мне было не очень приятно. И если бы троцкисты не несли четкий курс на разрушение и раскол, я не стал бы так поступать. Но ничего полезного в их действиях я не видел, вот и пошел по более простому и жесткому варианту.

* * *

После этого собрания все изменилось. Ропот в коридорах стих. На меня стали поглядывать не только с уважением, но и с опаской. Пришло понимание, что я перестал быть просто «своим парнем», активным студентом. Теперь я стал представителем власти. Маленьким, но настоящим, и от этого немного страшным. И, как ни странно, это новое ощущение мне нравилось. Чувствовалось, как я расту, набираю силу. И что это — только начало.

Жизнь шла своим чередом, поделенная между тремя мирами: гулким, пахнущим раскаленным металлом миром завода; тихим, пыльным миром институтских аудиторий; и моим любимым, самым настоящим — миром нашей радиолаборатории.

Наше радиотехническое дело продвигалось семимильными шагами. Мы не только наладили регулярное вещание нашей институтской радиостанции, но и, после нескольких месяцев упорной работы, бессонных ночей и яростных споров, создали свое первое, по настоящему инновационное изделие — портативную радиостанцию.

Конечно, «портативной» она была весьма условно. Это был громоздкий деревянный ящик, обитый для прочности кожей, весом килограммов под тридцать, который с трудом мог унести на спине один человек. Но она работала! Мы провели испытания, и нам удалось установить устойчивую связь на расстоянии в пять километров. Для нас это был настоящий триумф.

Разумеется, я тут же попытался устроить из этого успеха перформанс для вышестоящих товарищей.

— Товарищи, — предложил я на собрании актива, — а давайте представим успехи нашего института «лицом»! Выполним рацию в корпусе из хорошего дерева — скажем, из ореха или карельской березы — и пошлем в подарок в ЦК!

Предложение вызвало неоднозначную реакцию. Большинство комсомольцев радиокружка сдержанно одобрили идею, но пара ребят, (к досаде моей — самых толковых) вдруг начали возражать.

— А кто ж это все делать-то будет? Ты, что ли, Брежнев? У нас учеба, работа, радиоклуб, коллоквиумы на носу. А тут еще показуху для ЦК клепать. Сколько можно? Мы не ослы, чтобы нас навьючивать! — возмутился Петро Дмитрук, основной конструктор нашего «первенца».

— А чего же ты сразу противопоставляешь себя коллективу! Все поддерживают, а ты — в кусты? — набросился на него я.

— «Все» поддерживают, потому что не «все» будут по ночам платы паять! — огрызнулся он.

— Ты хочешь сказать, что один делал наше радио?

Комсомольцы недовольно зашумели. Конечно, Дмитрук сделал самую ответственную часть работы, но присваивать себе все успехи с его стороны тоже было неправильно.

— Ты, Брежнев, эту демагогию брось! Я такого не говорил!

— Это не демагогия, а политика нашей партии. Демократический централизм, — голосом, в котором звенел металл, произнес я. — И такой подарок — не «показуха», а возможность наглядно продемонстрировать на самом верху успех нашего коллектива! Сейчас я поставлю вопрос на голосование. Если актив проголосует «за», ты вместе со всеми будешь делать радио для ЦК, или положишь комсомольский билет на этот вот стол. Если «против» — я сниму предложение. Так решаются вопросы в Политбюро, в ЦК партии, так же они решаются и здесь. Ты согласен с политикой партии?

Дмитрук мрачно кивнул. Вылететь из комсомола означало сильно подмочить себе карьеру, и все это понимали.

Мое предложение было принято с небольшим большинством голосов.

* * *

В общем, чем больше я погружался в организационную работу, тем тяжелее это было с моральной точки зрения. Я чаще сталкивался с той самой бюрократической стеной, которая выводила меня из себя. Украинизация.

Я с грехом пополам научился писать отчеты на «мове». С каждым разом получалось все лучше, я даже обзавелся словарем и самоучителем. Но любви к этому процессу это не добавляло. Я, как инженер, привыкший к точности и ясности формулировок, не мог смириться с этой искусственной, навязанной сверху необходимостью.

И я видел, что я не один такой. Глухое раздражение нарастало, особенно среди технической интеллигенции, среди моих товарищей-инженеров.

— Это же саботаж, Леня! — кипятился на одном из собраний нашего кружка один из лучших наших конструкторов, парень, симпатизировавший Зиновьеву. — Нам нужно чертежи делать, расчеты вести, а нас заставляют на этих курсах украинского сидеть! Я должен думать о прочности балки, а не о том, как правильно написать «опір матеріалів»!

Я понимал, что это не просто недовольство. Каменев и Зиновьев, временные союзники Сталина в борьбе с троцкизмом, уже начали осторожно, но настойчиво критиковать «перегибы» в национальной политике. И если я не предприму ничего, то мои лучшие, самые толковые инженеры, которые сейчас симпатизировали будущей «ленинградской оппозиции», со временем могут уйти к ним, а сам я останусь с горсткой агитаторов, не способных отличить резистор от анода.

Терять этих людей я не мог: их необходимо было перетянуть на свою сторону. А для этого нужно было показать им, что я — за них; возглавить это глухое недовольство, направить его в правильное, конструктивное русло.

И я решил «поднять волну».

Осторожно, один на один, я обсудил эту щекотливую тему с самыми авторитетными студентами, с преподавателями, с молодыми инженерами на заводе.

— Товарищи, — говорил я. — Политика партии по развитию национальных культур — это, безусловно, правильно. Но посмотрите, во что это превращается на местах: это же бездумное, казенное бумагомарательство! Определенно, это перегиб, и мы, инженеры, техническая интеллигенция, должны помочь партии исправить его! Давайте соберем подписи под коллективным письмом в ЦК. Но не с требованием отменить коренизацию, нет: с предложением сделать ее более гибкой, более разумной.

Моя идея была проста. Весь союзный документооборот, вся техническая и научная документация должны вестись на одном, понятном всем, языке — на русском. Это язык науки, язык производства, язык нашей многонациональной Красной Армии. А местное делопроизводство… пусть оно ведется так, как удобно «на местах». Если в селе все говорят по-украински — пусть пишут на «мове». А если в рабочем, русскоязычном Харькове удобнее по-русски — пусть будет по-русски. Или на двух языках. Главное — здравый смысл и польза для дела, а не формальное исполнение циркуляра.

Мое предложение нашло горячий отклик. Люди устали от этого бюрократического идиотизма. Сбор подписей начался. Мы действовали осторожно, но настойчиво. К началу двадцать шестого года под нашим письмом стояли уже сотни подписей — студентов, инженеров, преподавателей.

И вот, в одну из холодных январских ночей, я снова сел за стол. Впереди лежало два письма. Одно — короткая сопроводительная записка к собранным подписям, для ЦК КП (б)У. А второе, главное, — личное, подробное письмо товарищу Сталину. В нем я не только излагал наши предложения, но и тонко, между строк, давал понять, что «перегибы» в национальной политике создают почву для оппозиционных настроений, которыми умело пользуются враги партии.

Запечатывая конверт, я понимал, что делаю самый рискованный шаг в своей карьере. Я бросал вызов не просто местным чиновникам. Я бросал вызов одному из столпов тогдашней партийной идеологии.

Последствия могли быть самыми серьезными. Меня могли обвинить в великодержавном шовинизме, в оппортунизме, в попытке ревизии ленинской национальной политики.

Но я шел на этот риск сознательно. Может, получится устроить так, что проклятые ХИМАРСы никогда не появятся тут, под Харьковом, спустя девяносто семь лет? Да, на мою судьбу это послание может иметь самое негативное влияние.

Но оно стоит того.

Глава 21

Я судорожно сглотнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и заскачет по дощатому полу сталинского кабинета. Воспоминания схлынули, оставив после себя лишь чувство правильности своего выбора и ощущение фатализма.

Взгляд Хозяина был подобен рентгену, проникающему в самые потаенные уголки души, он видел меня насквозь, все мои страхи, все мои расчеты, всю мою мальчишескую браваду. Но отступать было поздно. Слишком поздно. Нужно было отвечать. И отвечать так, чтобы он поверил. Или, по крайней мере, счел меня не просто очередным оппозиционным «умником», а человеком, пусть и заблуждающимся, но искренне преданным делу партии. Хотя кого я обманывал? Я поставил на кон все — свою карьеру, свою свободу, возможно, и саму жизнь. От меня ждали ответа и не время раскисать.

— Товарищ Сталин, — начал я, стараясь, чтобы голос мой, несмотря на предательскую дрожь в коленях, звучал твердо и уверенно. — Никакого умысла идти против линии партии, против решений Центрального Комитета, у меня не было, и быть не могло. Я — комсомолец, воспитанный партией, и я предан ей всем своим существом, каждой каплей крови. То письмо, о котором вы говорите, было продиктовано исключительно заботой о деле, о том, чтобы избежать тех серьезных ошибок, которые, как мне кажется, допускаются на местах при проведении политики украинизации, и которые могут повредить нашей общей работе, нашему единству…

— Ошибок? — перебил он меня, и в его голосе, до этого тихом и вкрадчивом, прозвучала ледяная, почти змеиная ирония. Его желтоватые глаза опасно сузились, превратившись в две узкие щелочки. — Значит, Центральный Камитет партии, Политбюро, па-вашему, таварищ Брэжнев, савершают ошибки, а ви, маладой камсамольский важак из Харькова, их исправляете? Смело, таварищ Брэжнев, очень смело. Прямо-таки вызывающе смело. Может, вам сразу в Политбюро, а? Будете там нас, старых бальшэвиков, учить, как правильна ленинскую национальную политику праводить?

Он усмехнулся своей знаменитой, ничего хорошего не предвещающей усмешкой, от которой у меня мороз пробежал по коже, а сердце ухнуло куда-то в пятки. Я понял, что нужно срочно менять тактику. Объяснения и оправдания здесь не помогут. Он ждал другого. Он ждал либо полного, безоговорочного раскаяния, либо… либо я не знал, чего он ждал.

— Товарищ Сталин, — я поднял на него глаза, стараясь выдержать его тяжелый, буравящий взгляд. — Я не смею учить партию. Я просто… я вижу, что происходит на местах. Я вижу, как эта политика, проводимая зачастую формально, без учета реальной обстановки, вызывает недовольство у значительной части населения, особенно у русскоязычных рабочих и специалистов, которые составляют костяк нашего промышленного пролетариата на Украине.

Сталин молча слушал, попыхивая своей неизменной короткой трубкой. Ароматный дым «Герцеговины Флор» медленно расползался по кабинету, смешиваясь с запахом старых бумаг и чего-то еще, неуловимо-тревожного.

— Таварищ Брэжнев, — сказал он наконец, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки. — Ви, я вижу, не панимаете всей глубины и сложности момента. Сейчас, когда мы ведем решительную борьбу с трацкистско-зиновьевской аппазицией, когда эти… бывшие важди, — он презрительно скривил губы, — пытаются раскалоть партию, падарвать ее единство, любое выступление против линии ЦК, даже самое, казалось бы, невинное, даже прадиктованное самыми «благими намерениями», льет воду на мельницу наших врагов. Ви панимаете это?

Он сделал паузу, давая мне возможность осознать всю серьезность его слов.

— Близится время решающей схватки, таварищ Брэжнев, — продолжал он, и его голос стал еще тише, но от этого еще более зловещим. — Схватки, в которой будет решено, кто паведет партию и страну дальше — мы, верные ленинцы, или эти… фразеры и оппартунисты во главе с Троцким. Он сейчас мобилизует всех своих старонников, всех недовольных, всех, кто мечтает о реставрации капитализма. И в ближайшее время, я в этом уверен, эти антипартийные силы аткрыта выступят против партии, против ее генеральной линии. И в этой борьбе, таварищ Брэжнев, не может быть нейтральных. Каждый должен будет сделать свой выбор. Каждый должен будет апределиться, на чьей он стороне. Или за партию, за ее Центральный Камитет, за линию верных ленинцев. Или — за Троцкого, за оппазицию, за раскол. Третьего не дано. Ви меня панимаете?

Он смотрел на меня в упор. Он требовал ответа. Немедленного, однозначного.

— Товарищ Сталин, — сказал я твердо, чувствуя, как отступает страх, уступая место какой-то холодной, отчаянной решимости. — Я свой выбор сделал давно. Еще тогда, в девятнадцатом, когда пошел против Деникина. Я — за партию. Я — за Центральный Комитет. Я — за вас, товарищ Сталин. Безусловно и безоговорочно.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Но он не спешил с выводами.

— Харашо, — кивнул он. — Это правильный выбор, таварищ Брэжнев. Выбор настоящего бальшэвика. Но тогда объясните мне, пачему ви, будучи на словах за партию, на деле выступаете против ее палитики, против решений Политбюро? Палитика каренизации, украинизации — это ведь не мая личная прихоть. Это — ленинская национальная палитика, направленная на развитие национальных культур, на привлечение на нашу сторону трудящихся масс всех наций и народностей. А ви, получается, льете воду на мельницу тех, кто хател бы сарвать эту палитику, тех, кто мечтает о «единой и неделимой», тех, кто не панимает всей важности решения национального вапроса для судьбы нашей революции.

— Товарищ Сталин, — возразил я, стараясь говорить как можно более убедительно. — Я ни в коем случае не против ленинской национальной политики. Я — за развитие украинской культуры, украинского языка. Но та политика коренизации, которая проводится сейчас на Украине, те методы и те темпы, которыми она осуществляется, на мой взгляд, приведут не к укреплению Советской власти, а к ее ослаблению, а возможно, и к катастрофе.

— Канкретнее, таварищ Брэжнев, канкретнее, — потребовал он, и в его голосе снова прозвучала сталь. — Без общих фраз. Факты. Аргументы. Виводы!

Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Это был мой последний шанс.

— Товарищ Сталин, я вижу, как на местах, в Харькове, в Донбассе, чрезмерное, я бы сказал, форсированное усердие в насаждении украинского языка и вытеснении русского, особенно в административном аппарате и в системе образования, приводит к росту недовольства. И не только среди русскоязычного населения, но и среди тех украинцев, которые привыкли пользоваться русским языком, считать русский языком науки, техники, межнационального общения. Это, товарищ Сталин, может привести, и уже приводит, к росту местного, украинского национализма и сепаратистских настроений.

— Национализма? — Сталин прищурился. — Ви так считаете, таварищ Брэжнев? А не путаете ли ви здоровое стремление нации к развитию сваей культуры с буржуазным национализмом?

— Ни в коем случае, товарищ Сталин! — горячо возразил я. — Я сам рожден на Украине, люблю свою землю, свой язык и культуру. Но я вижу, как под прикрытием правильных лозунгов о национальном возрождении активизируются элементы, которые мечтают о «самостийной Украине», о ее отрыве от Советского Союза. Они используют украинизацию как ширму для своей контрреволюционной деятельности. И форсированная, непродуманная украинизация административного аппарата, системы образования, прессы, проводимая без учета реальной языковой ситуации, без достаточного количества квалифицированных кадров, только льет воду на их мельницу. Это объективно подрывает единство нашего пролетарского государства и создает благодатную почву для бывших петлюровцев, для кулаков, для всей той сволочи, которая спит и видит, как бы нам навредить. Таких «скрытых самостийщиков» на Украине полным-полно, и политика коренизации льет воду на их мельницу.

— Так, так… — Сталин задумчиво пожевал мундштук трубки. — А что канкретна, па-вашему, не так с кадрами и образованием?

— Товарищ Сталин, для полномасштабной украинизации, для перевода всего делопроизводства, всего образования, всей науки на украинский язык требуется огромное количество квалифицированных учителей, переводчиков, редакторов, ученых, инженеров, владеющих украинским языком на высоком, профессиональном уровне. А где мы их возьмем в такие короткие сроки? Их просто нет! В результате что получается? На ответственные посты назначаются люди не по деловым качествам, а по языковому признаку. Опытных, преданных делу партии специалистов, но, к сожалению, не владеющих в достаточной степени украинским языком, увольняют или задвигают на вторые роли. А на их место приходят молодые, неопытные, но зато «национально свядомые» кадры, — тут я не врал, просто описывал ситуацию, которая разовьется чуть позже.

Все, что я говорил, уже было, но пока что не достигло катастрофических высот. Но если сейчас ничего не сделать, то будущего, из которого я попал в это время и место, неизбежно наступит. Поэтому я продолжал говорить:

— Недостаток специалистов неизбежно приведет к резкому снижению качества и образования, и делопроизводства, и научной работы. Также необходимы колоссальные средства на издание учебников, научной и технической литературы на украинском языке, на переоборудование типографий, на создание новых культурных учреждений — ресурсы, которые сейчас жизненно необходимы нам для проведения индустриализации, для укрепления обороноспособности страны.

— А что с рабочим классом? — спросил Сталин, внимательно глядя на меня. — Как он реагирует на эту… украинизацию?

— Товарищ Сталин, в крупных промышленных центрах Украины, таких как Харьков, Донбасс, Екатеринослав, значительная, если не преобладающая, часть квалифицированных рабочих, инженеров, техников — русскоязычные или представители других национальностей, для которых украинский язык не является родным. Принудительный перевод всего делопроизводства, технической документации на украинский язык может вызвать, и уже вызывает, не только их законное недовольство, но и прямой саботаж, снижение производительности труда. Русский язык, товарищ Сталин, исторически, на протяжении веков, являлся и является языком межнационального общения для трудящихся масс нашей огромной страны. Резкое, административное вытеснение его из официальной сферы, из образования, из науки в Украине может затруднить, и уже затрудняет, коммуникацию между республиками, обмен опытом, кадрами, достижениями социалистического строительства. Это неизбежно приведет к культурной изоляции Украины, к непониманию, к отчуждению.

— То есть, ви считаете, что мы должны свернуть украинизацию? — в голосе Сталина снова прозвучали стальные нотки.

— Ни в коем случае, товарищ Сталин! — поспешно возразил я. — Ленинская национальная политика — это единственно правильная политика. Но проводить ее нужно мудро, гибко, без перегибов и кампанейщины. Нельзя рубить с плеча, не считаясь с реальной обстановкой, с настроениями людей. Украинизация, товарищ Сталин, проводится зачастую формально, для галочки, для отчета перед начальством. Чиновники переходят на украинский язык только на бумаге, в официальных документах, а на деле, в повседневной работе, продолжают говорить и думать по-русски. Это профанация, это дискредитирует саму идею и вызывает только раздражение и насмешки у населения. Нужно не гнаться за дутыми показателями, не устраивать административный нажим, а проводить глубокую, терпеливую, разъяснительную работу среди масс.

— А как же быть с Красной Армией, таварищ Брэжнев? — неожиданно спросил Сталин. — Она ведь у нас многонациональная. Как там с языком?

— Товарищ Сталин, как раз в РККА украинизация как нигде способна наделать бед! Армия ведь должна быть единым, монолитным, хорошо слаженным организмом. Форсированная украинизация, особенно если она приведет к снижению уровня владения русским языком среди призывников и командного состава из Украинской ССР, неизбежно создаст серьезнейшие проблемы в управлении войсками. Как командиры будут отдавать приказы, как бойцы из разных республик, из разных национальностей, будут понимать друг друга в бою, если русский язык перестанет быть общепринятым, обязательным языком в армии? Это прямая, непосредственная угроза нашей обороноспособности, особенно в условиях обострения международной обстановки. Необходимо обеспечить, чтобы каждый красноармеец, каждый командир, независимо от его национальности, в совершенстве владел русским языком — языком командного состава, языком военной науки и техники, языком боевого товарищества. Украинизация не должна идти в ущерб этой важнейшей, первостепенной задаче.

— Ви так думаете и о внешнепалитических аспектах? — Сталин прищурился, и в его глазах мелькнула хитрая искорка.

— Да, товарищ Сталин! Не следует также забывать, что наши империалистические враги, в первую очередь — панская Польша, которая все еще мечтает о реванше, активно используют так называемый «украинский вопрос» в своих враждебных, подрывных целях. Они всячески разжигают националистические настроения на Украине, поддерживают петлюровских недобитков и прочую контрреволюционную сволочь, мечтают о расчленении Советского Союза, об отторжении от него Украины. Чрезмерное, неумеренное педалирование национальных особенностей, форсированная, непродуманная украинизация могут дать им дополнительные козыри в этой подрывной работе, поднимая недовольство уже в среде русскоязычного населения — самого лояльного к нашей власти. Наша национальная политика, товарищ Сталин, должна быть предельно выверенной, мудрой и осторожной, чтобы не давать ни малейшего повода внешним врагам спекулировать на национальном вопросе. Опять же, вопрос антисемитизма…

— А что с антисемитизмом, таварищ Брэжнев? — тут же переспросил Сталин. — Эта зараза, как известно, на Украине имеет глубокие корни!

— И это, товарищ Сталин, возможно, самое опасное, — я понизил голос, чувствуя, что касаюсь очень больной темы. — История Украины, к сожалению, на протяжении веков была омрачена страшными, кровавыми проявлениями зоологического, пещерного антисемитизма, особенно в периоды активизации мелкобуржуазного, хуторянского национализма, как это было, например, при Петлюре, когда еврейские погромы унесли десятки тысяч жизней. Я и сам там нагляделся всякого… Некоторые элементы, примазавшиеся к процессу украинизации, могут сознательно или, что еще хуже, бессознательно способствовать возрождению этой проблемы, вытесняя представителей других национальностей, в том числе и в первую очередь — еврейских трудящихся, из культурной, общественной и политической жизни республики. Пролетарский интернационализм, как я понимаю, — это незыблемая, ленинская позиция. Любые, даже самые малейшие проявления национального чванства, великодержавного или местного шовинизма, антисемитизма, даже если они прикрываются красивыми фразами о «национально-культурном строительстве», должны беспощадно, каленым железом выкорчевываться из нашей партийной и советской практики. Украинизация, как и вся наша ленинская национальная политика, должна служить великому делу сближения наций, их взаимному обогащению, а не их разобщению, не их противопоставлению друг другу, не возрождению старых, враждебных пролетариату, реакционных идеологий. Но на востоке Украины она не нужна. Там сложился воистину интернациональный пролетариат, не нуждающийся в искусственном насаждении какой-либо культуры. Товарищ Сталин, я вслед за всей Харьковской губернской комсомольской организацией вношу предложение — отдать вопрос о коренизации на усмотрение губернских Советов. Да и стоило бы, товарищ Сталин, подумать о федерализации Украины в целом. Это слишком разнородное образование, в разных губерниях и краях которой на одни и те же вопросы смотрят сильно по-разному.

Я закончил свою длинную, сбивчивую, но, как мне казалось, искреннюю и аргументированную речь. В кабинете повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем больших настенных часов да моим собственным прерывистым дыханием. Я смотрел на Сталина, пытаясь угадать по его непроницаемому лицу, какое впечатление произвели на него мои слова. Он молчал, задумчиво посасывая свою потухшую трубку, и его желтоватые, чуть прищуренные глаза, казалось, смотрели сквозь меня, куда-то в неведомую даль.

Его лицо, и без того суровое, казалось сейчас высеченным из серого гранита. Я видел, как ходят желваки на его скулах, как подрагивают кончики его густых, темных усов. Он явно был очень недоволен. Я внутренне похолодел, прощаясь с жизнью, с карьерой, со всеми своими планами и надеждами.

«Ну вот и все, — мелькнула отчаянная мысль. — Доигрался, Ленька. Договорился. Сейчас он нажмет кнопку, войдут чекисты, и…»

Но Сталин не нажимал кнопку. Он продолжал молча, не мигая, смотреть на меня своим тяжелым, испытующим взглядом. И это молчание было страшнее любого крика, любого обвинения.

Наконец, он медленно, очень медленно, словно нехотя, выпустил изо рта струйку дыма и произнес своим глухим, чуть заметно дрогнувшим от сдерживаемого гнева голосом:

— Таварищ Брэжнев. Я вас прашу: перестаньте разводить здесь демагогию и аппартунистические шатания. Ви — камсамолец. А камсамол, как известно, — это боевой памощник и резерв нашей партии. И камсамол — это не место для дискуссий, тем более по таким серьезным, принципиальным вапросам, как национальная палитика. Ви еще слишкам молоды, слишкам неопытны, чтобы чему-то учить партию, ее Центральный Камитет, ее вождей. Ваша главная задача сейчас — самому учиться, учиться и еще раз учиться коммунизму, изучать марксизм-ленинизьм, чтобы стать настоящим, закаленным коммунистом, а не учить нас, старых бальшэвиков с доревалюционным партийным стажем, как нам работать и какую палитику праводить. Панимаете?

Так-так. По тональности беседы похоже, что мне дают последний шанс.

— Да, Товарищ Сталин.

— Ви много писали мне за прошедшие семь лет, — задумчиво продолжал он, — и, надо признать, каждый раз я убеждался, что, затрагивая тот или иной вопрос, ви в канэчном счете оказывались правы. Сначала ви своевременно подняли тэму конфискации нетрудовых богатств ради спасэния голодающих. И, действительно, ваши предложения о замене священных изделий посэребренными суррогатами были вполне разумны. Затем очень верно подметили важность коопэрации, как нашего, большэвисткого ответа нэпманскому разгулу. В общем, в той или иной стэпени, ви всегда оказываетесь правы…

Трубка Сталина погасла. Энергично выбив пепел и вновь достав еще пару папирос, он принялся набивать ее. На какое-то время воцарилось молчание.

— Есть мнение, — продолжал между тем он, — что вапросы коренизации Украины слишкам сыльно атвлекают вас от учебы и работы на благо нашэй Родины. И ми это исправим!

Слова Сталина прозвучали зловеще, и я гулко сглотнул. Но что он на самом деле имел в виду, я понял уже существенно позже.

Продолжение здесь — https://author.today/reader/461784/4298558

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Ленька-активист

Content

Ленька-активист

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene