Хуан Карлос Кесадас

О чём думает только что отрубленная голова

Juan Carlos Quezadas

En qué piensa una cabeza recién cortada

© 2009, 2014 Juan Carlos Quezadas, text

© 2014 Carla Besora, illustrations

© 2014 A buen paso, Mataró

First published in Spain under the title En qué piensa una cabeza recién cortada

This translation published by arrangement with Anna Spadolini Agency, Milano

All rights reserved

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом „Самокат“», 2025

* * *

Хосану, с которым в разгар перекрестного огня мне удалось сбежать от буров, ведь за прудом, приоткрыв один глаз, продолжает присматривать кайман.

ХКК

Прогуливался Фу Си по берегу реки, как вдруг поднялся перед ним водяной столб. Возникло из глубин существо — наполовину дракон, наполовину лошадь, на спине его виднелись отметины от завитков косматых волос.

Были это триграммы «И цзин»[1].

Линии, на основе которых разработали идеографические знаки китайской письменности.

Потому письменность и считают подарком драконов.

Ло зовется та благословенная река, приток Хуанхэ. Сидеть и наблюдать за течением ее вод осенним днем — божественное наслаждение.

Отрывок из «Балконов ада», приписываемых Яну Пу, III в. до н. э.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Меня зовут Ян Пу, и живу я в затерянной в лесу пещере. Питаюсь черешней и личинками, которых собираю средь камней. Ручей протекает близ моего дома… точнее пещеры, потому недостатка в воде я не испытываю.

Я не одинок: рядом всегда Сюн, мой пес. Мы неразлучны. Мы защищаем друг друга. Нам по нраву быть вместе.

Меня зовут Ян Пу, и родился я в один день с Цинь Шихуаном[2], самым кровожадным императором в истории Китая. Родились мы одновременно. В одном месте. Словно близнецы. Разделенные лишь какими-нибудь двадцатью минутами.

Мы произошли на свет вдали от дома, в изгнании, потому как в ту пору наше родное царство Цинь враждовало с царством Чжао, и тогда в попытке остановить кровопролитие правители подписали договор, обязуясь отправить представителей самых выдающихся семей в царство противника, создать своего рода двор знатных пленников. Это стало бы гарантией, что ни один из двух враждующих народов не попытается напасть на другой, потому как в случае вторжения первыми жертвами оказались бы эти живые щиты.

У матерей наших была одна на двоих повитуха, и несколько мгновений мы провели в одной колыбели с будущим императором, но дальше наши пути разошлись, потому как Цинь Шихуан — сын наследного принца по имени Ижэнь, а я — всего лишь отпрыск придворного летописца.

Но все же связь наших судеб не прервалась. Ведь со временем мы унаследовали ремесла отцов: Цинь Шихуан стал первым императором Китая, я же принялся строчить истории. Настоящие и вымышленные. Синие и желтые. О любви и о безумии. Одна из них была о старом моряке, который во время плавания по вечерам рассказывал небылицы команде. Он говорил, что их нашептывал ему ветер. Правда, потом оказалось, что старик солгал: истории придумывал он сам. Члены команды почувствовали себя обманутыми и отрезали лжецу язык (а после выбросили за борт, но этот грустный конец написал не я, просто так вышло, и точка. Ни убавить, ни прибавить).

Я так и не попал в Зал Литературной славы[3] Запретного города[4], ибо закончил свой земной путь за семьсот лет до того, как воздвигли один и другой. Но будьте уверены: если бы они уже существовали, то меня бы обязательно пригласили туда читать свои рассказы.

Они не были плохими.

Но не были и хорошими.

И все же в них жила магия.

Долгие годы я обменивал истории на еду. Люди были счастливы послушать меня, а я был счастлив получить яблоко и немного хлеба. Когда-то я служил придворным летописцем Цинь Шихуана, но бежал после кораблекрушения. Я покинул его, страшась, что тиран сожрет меня, как когда-то сожрал четыреста шестьдесят летописцев своего царства.

Потому я удалился в лес и обрел там умиротворение.

Слова, которые ты сейчас читаешь и которые, кажется, идут из глубины моей души, на самом деле выдумал другой писатель. Он не боится челюстей императора, но, быть может, боится чего-то другого.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Вот и закончилась война. Враждующие царства обменялись пленниками, и мои родители смогли наконец вернуться в Цинь, на родину.

Воспользовавшись смятением и неразберихой, Ижэнь завладел троном. Подданные поначалу тешили себя надеждой, что юный правитель сумеет навести порядок в царстве, погруженном в хаос после кровопролитной войны.

Мой отец, один из приближенных нового властелина, с воодушевлением примкнул к новому двору. Но быстро понял, что дела плохи: Ижэнь был тираном, который воспользовался властью ради личной выгоды, а придворные лишь сочиняли ему похвалы.

Положение отца моего сделалось затруднительным, потому как в царстве Цинь не знали полутонов: либо ты приветствуешь форму правления Ижэня, либо ты против него. Обличительству там было не место. Тиран привечал только тех, кто восхвалял его.

Видно, таковы все, кто одержим властью.

Мой отец, благоразумный человек, сообразил, что лучше держаться подальше от гнезда скорпионов, иначе он подвергнет опасности наши с матерью жизни. И вот однажды на рассвете мы, переодевшись в торговцев, покинули город. Отец посадил меня на плечи, взял за руку мать, и вместе мы скитались пятьдесят восемь недель в поисках пристанища.

Так мы добрались до Чаоху, озера, казавшегося морем.

«Чудесный вид», — произнесла мама, и тотчас отец распознал скрытый в этих простых словах намек. Он спустил меня с плеч и принялся строить дом.

В Хэфэе.

На берегу Чаоху.

С видом на горизонт.

Думаю, это и привило мне страсть к путешествиям. Желание узнать, что прячется по ту сторону. Любую ту сторону: реки, озера, двери или же запутанного разума безумного правителя. Не имеет значения.

Главное — узнать.

Разоблачить обманчивую действительность (возможно, в этом и есть конечная цель писательства).

Уничтожить ее маску.

Но самое интересное, что настоящая история моего происхождения, моей связи с Цинь Шихуаном, двух изгнаний моей семьи, всего того, что, как я думаю, есть зерно, из которого вырос я сегодняшний, долгое время оставалась тайной, хранимой в глубине души моих родителей.

«Мы родом из Линшаня, Чудотворных гор[5]», — отвечал отец всякий раз, когда я спрашивал о наших корнях.

И никакого упоминания ни о царстве Цинь, ни тем более о его служении при дворе. «Мы из семьи заводчиков драконов — все, что я могу тебе сказать», — серьезно отвечал он, ставя точку в разговоре.

Через несколько лет родился Ма Сычжу, мой брат. Поначалу я его ненавидел, но со временем он стал моим лучшим другом. Союзником, помогающим справиться с насмешками других детей из Хэфэя, которые безо всяких видимых причин обзывали нас «саньши».

Мне было невдомек, почему нас двоих так прозвали. Я знал, как и все, что саньши — это маленькие человечки, что прячутся в горле у людей и питаются слюной. Ночью они покидают тело, в котором обосновались, и поднимаются к небесному двору, чтобы донести Владыке Небес о грехах хозяина.

Саньши.

Саньши.

Саньши.

Каждый раз, заслышав эту глупую кличку, я мучился сомнениями. Я хотел понять, почему нас так прозвали. Глядя в свое отражение на поверхности озера, я как мог широко открывал рот, пытаясь обнаружить в горле следы этих созданий, но, сколько бы ни старался, так ничего и не находил.

Иногда по вечерам я дожидался, пока Ма Сычжу заснет, и пытался застать саньши ровно в тот момент, когда они будут покидать горло брата. Однако сон всегда одолевал меня прежде, чем я мог стать свидетелем чего-либо.

— Где я могу повстречаться с саньши? — спросил я однажды отца, набравшись смелости.

— С саньши? А зачем ты хочешь с ним увидеться? — вместо ответа он закидывал меня вопросами.

— Я хочу посмотреть, что они из себя представляют.

— Они очень похожи на нас, но размером с муравьиную лапку.

— На кого — на нас? — не унимался я, еще больше запутавшись в этих «нас». Речь о «нас», то есть из нашей семьи или о «нас» в более широком смысле?

— Саньши не отличаются от людей: у них по две руки, ноги, два широко раскрытых глаза и язык, готовый растрепать создателю обо всех наших прегрешениях.

— А они хорошие?

— Ни хорошие, ни плохие. Саньши просто делают свою работу.

— Местные нас с братом обзывают саньши, — признался я отцу с опаской, не зная, как он это воспримет. Однако мысли об этих созданиях терзали меня так долго, что я должен был положить этому конец.

Отец ответил не сразу, сначала он разразился таким хохотом, что слезы выступили у него на глазах.

— Когда я был маленьким… меня тоже… так обзывали… — Только и смог произнести он, давясь от смеха. — Нас кличут саньши… потому что мы малюсенькие, — и новый взрыв хохота накрыл его.

Только и всего: из-за низкого роста нас сравнивали с этими питающимися слюной маленькими созданиями.

Прошли годы, восемь или девять, — достаточно для того, чтобы местные позабыли эту кличку (с одной стороны, потому что много времени утекло, с другой, Ма Сычжу стал выше почти каждого из них). Несмотря на это, я все еще мечтал познакомиться с саньши. Мне хотелось выяснить, действительно ли я один из них. Я постарался узнать о них все, обошел колдунов, волшебников и знатоков Дао. Мне поведали многое об этих духах, но никто так и не смог дать ответ, как же изловить саньши.

Поэтому-то я и решил изобрести собственный способ. На основе мне уже известного, но добавив к нему кое-что для достижения окончательного успеха.

Я решил перво-наперво отыскать грешника, готового пойти со мной на сделку; потом выпить несколько чашек зеленого чая, чтобы побороть сон; после — усыпить грешника, дождаться, пока саньши покажутся у него изо рта, и заманить их в сосуд со слюной самых привлекательных девушек Хэфэя. Если духам нравится слюна, то они получат ее сполна.

Найти грешника было легко: Ма Сычжу.

Грех: закатить пирушку с ежевичным вином (от которого он к тому же и заснет).

Со слюной вышло немного сложнее, но под конец мне удалось получить и ее: целый месяц я должен был в обмен на слюну поставлять свежую рыбу одной семье, — сестрам Ма Вэньцзэ, — как ни странно, одним из самых ярых приверженок обзывательств.

Подумать только, свежая рыба в обмен на четыре ложки слюны!

Чистой воды грабеж!

Тридцать рассветов подряд провел я в своей лодчонке в ожидании клева. Я пожалел об этой нелепой сделке, но когда наконец добыл слюну и вино, все мои страдания остались в прошлом, ведь я был в шаге от поимки саньши.

Наступила назначенная ночь, Ма Сычжу опорожнил несколько бокалов вина. Поначалу пагубного эффекта от опьянения не наступало, но через некоторое время глаза его уменьшились и округлились — о ужас! круглые глаза! Он начал раскачиваться на стуле, словно дерево на ветру, и тут изо рта его посыпались всякие бессвязности. И по тому, как он менее чем за минуту дюжину раз повторил, что очень меня любит, я понял: наконец брат достиг должного опьянения.

Вскоре он свалился, потерпев поражение в схватке со сном. И я начал опрокидывать в себя чашечки зеленого чая, чтобы побороть охватывающую меня сонливость. Я был начеку, в одной руке держал свечу с длинным фитилем, а в другой — сосуд со слюной сестер Ма Вэньцзэ.

Но прошло три или четыре часа — и все впустую. Ни тени саньши. Ни намека на крошечную тень.

Порой я плутал в раздумьях, на которые нас обыкновенно наводит огонь (даже если это робкое пламя свечи). Размышлял, что все это, быть может, — лишь бессмысленная трата времени. И вот, когда я уже собирался прекратить свою охоту, вознамерившись поддаться сну, я заметил, что горло брата начинает странным образом пульсировать. Как бывает, когда мы глотаем что-то, но наоборот: вместо того, чтобы падать вниз, что-то пыталось выбраться наверх.

Рот его слегка приоткрылся.

Я задрожал от волнения. Так, что даже несколько капелек слюны пролились из сосуда прямо на свечу. Пламя дрогнуло несколько раз, напитавшись влагой и угрожая погаснуть.

Казалось, вот-вот комната погрузится в темноту. Но, к счастью, в конце концов победил свет, и, приложив немалые старания, свеча выстояла и вновь осветила меня.

Я наблюдал, как в горле брата нарастает бульканье.

Саньши! Я вот-вот поймаю саньши!

— Помоги мне, Ян Пу! Помоги! — гортанно произнес брат, выныривая из тяжелого сна, в котором пребывал до последнего момента.

— Потерпи немного, вот-вот появятся саньши! — попросил я, радостно поднося сосуд со слюной ему ко рту.

Бульканье нарастало.

Нарастало и мое волнение.

Просьбы о помощи доносились из глубины Ма Сычжу.

— Помоги мне, помоги!

— Тише, тише! Они уже выходят!

Я приблизился и заглянул ему прямо в рот.

И ровно в этот миг мощная струя рвоты, отдающей ежевичным вином, ударила мне прямо в лицо.

То, что вылетело из горла брата, никак нельзя было назвать саньши. Тошнотворная субстанция, окатившая мое лицо, не более чем симптом ужасного опьянения, вот что это было.

Больше двадцати минут я приводил себя в порядок: отмывал лицо и одежду, а после зажег новую свечу. Внутренний же хаос все еще не отпускал меня: с того самого дня не переношу ежевичное вино.

Я отбросил всякую надежду поймать саньши и собрался уже лечь спать рядом с братом, который почти моментально погрузился в глубокий сон. Устроившись в кровати, я хотел было погасить свечу, но тут снова заметил странное движение в горле Ма Сычжу. Мысль о том, что это, возможно, новый рвотный позыв, привела меня в бешенство.

Спазмы продолжались.

Послышалось бульканье.

Что бы то ни было, рвота или саньши, оно должно было вот-вот явиться на свет. Инстинктивно я прикрыл лицо руками, одним глазом все-таки подглядывая через решетку собственных пальцев.

Ма Сычжу приоткрыл рот, и вдруг саньши, словно альпинист по отвесной скале, с большим трудом взобрался по его верхней губе. Добравшись наконец до верха, он устроился на отдых, даже не замечая меня.

Движения мои всегда были неуклюжими, но вдруг какая-то загадочная сила подтолкнула меня, и я, быстро и осторожно, схватил пальцами саньши и поместил в сосуд со слюной, которая чудесным образом пережила разрушительные последствия рвоты. Иногда мы совершаем действия, которые сами не осознаем. Будто кто-то, более умный, сильный или смелый, на несколько мгновений овладевает нашим телом.

Возможно, каждый из нас, людей, это не одно существо. Может, мы представляем собой множество душ, одновременно обитающих в одном теле, и поэтому иногда удивляемся собственным поступкам. Как хорошим, так и плохим. Поэтому мы никогда не можем быть уверены в реальности собственных достижений.

— Ты саньши? — глупо спросил я, тут же поняв, что вновь превратился во всегдашнего неразумного Ян Пу.

— А ты как думаешь? — Дух, как и все вокруг, ответил вопросом на мой вопрос. — Чего тебе от меня нужно?

Я не нашелся с ответом. Увидев, как он скользит по поверхности слюны, я понял, что на самом деле у меня нет никаких причин держать его в плену. Я не до конца осознавал, зачем мне нужно было охотиться за саньши. Возможно, чтобы увидеть, на самом ли деле они похожи на нас, но для этого достаточно было просто посмотреть на саньши, когда он отдыхал на губе-скале Ма Сычжу.

— Отпусти меня, — приказал дух.

Мне захотелось в последний раз взглянуть на него перед тем, как вернуть в рот брату, поэтому я как можно ближе подошел к сосуду. Саньши расценил мои действия по-своему; скорее всего он вообразил, будто я собираюсь проглотить его, потому как в этот самый момент он испустил полный отчаяния вопль:

— Не ешь меня! Пожалуйста, не причиняй мне вреда!

Меня расстроили его слова, и я поспешил убрать сосуд со слюной от лица. Я уже было собрался объяснить саньши, что и не думал причинять ему никакого вреда, а хотел отпустить его, как вдруг из крошечного ротика духа последовало предложение, которому суждено было изменить мою жизнь:

— Если ты отпустишь меня, то я наделю тебя способностью видеть призраков!

Глаза у меня заблестели от волнения. Предложение саньши было весьма кстати, учитывая мою привычку изучать обратную сторону вещей. Мне бы открылась таинственная вселенная, прими я это предложение. Я бы всегда мог видеть призраков, привидения, ночных духов.

— Согласен! — выпалил я, долго не раздумывая. Несмотря на крошечные размеры саньши, от меня не укрылось, как спокойствие вновь овладело его чертами. Потом он попросил меня подойти как можно ближе. «Пока зрачок твоего правого глаза не коснется моего лица», — объяснил он. Я подошел вплотную, и мы замерли друг напротив друга. Саньши был лысый, с пробивающейся козлиной бородой. Через несколько секунд дух сказал прильнуть к его лицу левым глазом. Я подчинился.

— Готово! — довольно воскликнул саньши. — Один раз дунул — и с твоих глаз спала пелена смерти. Теперь ты будешь свидетелем всего, что происходит в потустороннем мире. Пелена смерти невидима, она в тысячи раз тоньше сеточки мушиного крыла, но несмотря на эту хрупкость, ни огонь, ни гром, ни голос самого дьявола не могут ее сорвать. Ее может убрать только дуновение саньши, пчелы или скорпиона, — с гордостью объяснил дух.

Я тут же огляделся, в надежде увидеть привидение, но саньши все понял и сказал:

— Если ты будешь искать привидений, то они никогда не придут. Дай им самим явиться, — отчитал меня он. — А сейчас верни меня в рот Ма Сычжу, ведь мне еще предстоит долгая дорога к небесному двору.

Я, будучи человеком слова, исполнил свою часть уговора и попрощался с саньши.

А потом, должно быть, настал черед привидений.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Призраки никого не могут напугать (разве что погрозят, потрясая мечом и извергая проклятия).

Призраки никого не могут напугать, потому что они тени, скользящие с осторожностью. Лишь порой встречаются оформленные фигуры, да и те исчезают, стоит только моргнуть.

Иногда в пелене смерти попадаются разрывы, и тень призрака достигает глаза, но человек, увидевший призрака, никогда не уверует в то, что это случилось на самом деле.

— Кто там? — тщетно вопрошает он.

— Я видел призрака, — неуверенно рассказывает он через два дня отцу или часовому, с которым вместе стоит на посту.

— Я видел тысячи теней, — отвечают ему, и тогда тот, кому явилось привидение, убеждается, что ему померещилось. Но это самообман, потому что призраки существуют. Они так же реальны, как ветер, качающий сосны. Как коготь, острый и черный, коготь красного волка.

Мне это известно с того самого утра, когда саньши дунул в мои глаза: «Призраки так же реальны, как мы с тобой».

Бояться их не стоит, однако.

Опасаться призраков нет нужды.

(Или есть?)

Гораздо хуже ветер, который может унести обжитый твоей матерью дом и уничтожить выращенный твоим отцом урожай.

Гораздо хуже ветер, который может потопить мою лодку, лишить жизни брата и выбросить меня три дня спустя на берег Острова Бессмертных.

Гораздо хуже черный коготь красного волка, который может одним ударом лишить тебя головы.

Гораздо хуже мы с тобой.

Но призрак подобен клопу, что всю жизнь прячется в матрасе. Или жаре и холоду. Они всегда с тобой, даже если ты их не замечаешь, потому что ни саньши, ни пчела, ни скорпион не дунули тебе в глаза.

(Сейчас, прямо в эту секунду, за тобой наблюдают, быть может, три призрака… Не оборачивайся, не отрывай глаз от страницы… Чтобы они не поняли, что ты их заметил… Если хочешь, чтобы они испарились, резко захлопни книгу… Хлоп! — и они исчезнут… Если хочешь понаблюдать за ними, то притворись, что увлечен чтением, и попытайся краешком глаза сфокусироваться на темном пятне слева… Делай это осторожно… не поворачивая головы…)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Мне шел двадцать второй год. Я смотрел на снег, что падал в саду дома, и незаметно погрузился в сон, тогда-то меня и поглотил рассказ, прикинувшийся кошмаром.

Такое всегда случается с писателями: история сама выбирает, кто поведает ее миру, а не наоборот. Рассказы, истории, поэмы бродят по миру и, встретив подходящего писателя, предстают перед ним, надев маску. Это может оказаться идея, кошмар или забытое воспоминание. Любое порождение разума.

И писатель считает, что он сам придумал свою историю, но это не так.

Мне шел двадцать второй год, и пока я созерцал снегопад, мне открылась следующая история.

Было холодно. Я пребывал одновременно и в саду своего дома, и в равнине на севере. За пределами Хайлара, за пределами изведанного. Я находился, как это порой случается во сне, в двух местах одновременно: в саду дома и там, где, по словам отца, земля весь год покрыта снегом.

Я был внутри дома из черного стекла или льда.

Снаружи большой костер освещал пространство серебристым светом.

Было холодно, но меня больше беспокоило предчувствие ужасной беды. Это худший из страхов — боязнь неизвестности, несчастья, которое неизбежно должно настичь нас.

Все мои органы чувств были настороже в ожидании сигнала, когда вдруг я услышал рычание и уловил приближение чьей-то тени.

Сквозь лед мне удалось различить силуэт красного волка.

Красные волки боятся огня и уважают человеческие жилища, но мы же сейчас внутри кошмарного сна, поэтому зверь принялся грызть ледяную стену, словно сахарную.

Я пытался отогнать его, но, вместо того чтобы успокоить, похоже, лишь разозлил еще больше. Мое пристанище растрескивалось на части. Бежать было некуда. Острые клыки волка быстро прогрызали себе дорогу через хрупкую стену.

Волк добрался до меня. Он проник в полуразвалившуюся ледяную лачугу, и его зеленые глаза встретились с моими. Его взгляд вмещал всю ненависть мира. И он метнулся к моей шее, скорее как дьявол, чем животное. Быстрее быстрого.

Хлынула кровь, и через огромную дыру, проделанную его клыками, ускользнула моя душа.

Моя голова не отделилась от тела лишь благодаря нескольким мышцам и сухожилиям, которые зверю не удалось порвать.

Я смотрел на происходящее со стороны, но боль разорванной плоти была настоящей. И глубокой. Словно болели не шея, плечо и ключица, а меня накрыла вселенская боль.

Волк ушел.

И тогда я умер.

Обескровленный, в хижине из черного льда.

— Прости, но я, кажется, только что умер, — сказал я отцу, который вдруг возник рядом, и мы оба грустно воззрились на мой труп.

— Да, Ян Пу, тебя только что убил красный волк.

— Я могу как-нибудь это исправить?

— Смерти не избежать, а вот забвения — вполне. Запиши свою историю. Запиши все истории, что откроются тебе, и тогда ты никогда не умрешь.

— Наши предки разводили драконов, а мы ловим рыбу, так как же я напишу историю? — возразил я отцу.

— Есть красивая выдумка, а есть бессмысленная правда. Это все, что тебе нужно знать, чтобы стать писателем. Я был придворным летописцем в царстве Цинь, которым правил Ижэнь, но сбежал прежде, чем написал то, что должен был. Я всю жизнь раскаиваюсь, что так поспешно покинул двор. Думаю, оставшись, я поведал бы о многочисленных бесчинствах Ижэня. Теперь, вероятно, тебе придется вернуться туда, чтобы встретить свою настоящую судьбу. Чтобы записать историю Цинь Шихуана, нового тирана.

И мой отец рассказал мне об изгнании нашей семьи, нашего с императором почти одновременного появления на свет и историю пятидесяти восьми недель странствий, отделивших нас от Хэфэя.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пятьдесят восемь недель я шел в том направлении, откуда прибыли мои родители. У меня было много времени на размышления, и большинство моих мыслей вертелись вокруг слов отца: «Есть красивая выдумка, а есть бессмысленная правда».

В конце концов я достиг царства Цинь. Явившись ко двору, я сразу же предстал перед Ли Сы, философом и советником Цинь Шихуана, и попросил его взять меня на место придворного летописца.

Ли Сы посмотрел на меня сверху вниз и с презрением бросил: «Да что ты вообще знаешь? Что тебе есть рассказать?»

Я мог поведать ему о своей способности видеть призраков или о том, что мой отец принадлежал к одной из самых могущественных семей этой империи, или о том, что мне удалось изловить саньши, или о том, как меня качали в одной колыбели с Цинь Шихуаном, но, вспомнив слова отца, я гордо ответил:

— Я владею знанием, достаточным для того, чтобы заново изобрести мир.

— И что же это за знание?

— Оно откроется в моих летописях. Его невозможно передать словами. Его нужно почувствовать. Как сладость апельсина или тепло, согревающее нас летом. Объяснить это невозможно, но оно существует.

Ли Сы рассмеялся. Но от меня не укрылось, что слова мои произвели на советника благоприятное впечатление.

— Что ж, по крайней мере в тебе достаточно тщеславия, необходимого писателю. — Он помолчал, снова оглядев меня, но уже по-другому. Ли Сы присматривался ко мне, словно к лошади, которую собирался купить. — Мне по нраву твоя смелость, юноша, — заявил он через некоторое время, неторопливо кивая.

— Большое спасибо, господин.

— Но где Инь, там и Ян, — сказал он с недоверием. — Мне кажется, ты слишком молод.

— Я одного возраста с правителем, — ответил я, не подумав, что мои слова могут прозвучать дерзко. — Если Цинь Шихуан способен управлять империей, то и я без труда справлюсь с сочинительством пары историй.

Советник вновь смерил меня взглядом, но по промелькнувшему в его глазах огоньку я понял, что убедил его. Через несколько мгновений он протянул мне руку:

— Ты принят, Ян Пу.

И так, с несуществующим козырем в рукаве, я стал придворным.

Работа моя была незатейливой: Цинь Шихуан хотел, чтобы я писал рассказы на определенные темы, и я их сочинял к его превеликому удовольствию.

Между нами не завязалось тесной дружбы, и, тем не менее, тогда как с другими он был деспотичен и груб, должен признать, ко мне он всегда относился с уважением.

Я никогда не говорил ему, кто я на самом деле. Несмотря на то, что родились мы в один день, мне трудно было поверить, что этот постаревший и мрачный человек мой ровесник. Готов поклясться, выглядел он лет на пятнадцать или двадцать старше меня.

Думаю, дело было в том, что я чувствовал, мне многое еще предстоит узнать, а Цинь Шихуан мучился от предчувствия, что конец его близок. Очень близок.

Со временем я понял, что Цинь Шихуан гораздо опаснее, чем его отец. Его подлость не знала пределов.

Он ничем не гнушался ради исполнения собственных желаний. А Ли Сы вместо того, чтобы помогать правителю добрым советом, только распалял его жестокость.

Я повторял историю жизни своего отца, но пока не мог покинуть двор, ведь мне оставалось разгадать пару загадок: истолковать кошмарный сон про красного волка и черный лед и понять смысл слов, что стали для меня молитвой: «Есть красивая выдумка, а есть бессмысленная правда».

Я должен был остаться, потому что чувствовал: душе моей еще многое предстоит узнать.

И так прошло двадцать лет.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Цинь Шихуан всю жизнь был одержим бессмертием. Словно боялся, что ему не хватит отмеренного времени на все те злодеяния, которые он задумал совершить.

Ему мерещились признаки скорой кончины в самых незначительных вещах: прыщик около уха казался ему злокачественной опухолью, пятнышко на коже — предвестником того, что у него отказала печень. Каждый вечер тирана терзала кошмарная бессонница, напоминавшая, что однажды от него не останется ничего. Мысль о смерти приводила его в ужас. Тогда Ли Сы и рассказал ему об Острове Бессмертных.

— За триста горизонтов от берега Ханчжоу, где рождается солнце, живут те, кому никогда не придется умирать. Они варят эликсир, дарующий вечную жизнь всякому, кто его отведает, — говорил советник, выдавая древнюю легенду за собственное знание.

Когда Ли Сы раскрыл это Цинь Шихуану, я тоже был в Императорском зале. Я видел, как зажглись его страшные глаза, и мгновение спустя он уже приказал снарядить экспедицию.

— Я хочу, чтобы мой флот отправился в этот рай и получил — уговорами ли, силой — порцию варева.

— В анналах судьбы записано, что слово Цинь Шихуана — закон, — ответил Ли Сы, — но для начала нам надлежит спуститься в Зал предсказаний, дабы узнать, как лучше подготовиться к путешествию.

За все то время, что я прослужил главным летописцем Цинь Шихуана, мне ни разу не доводилось сопровождать его в Зал предсказаний. И от слов Ли Сы я остолбенел, потому как знал: посещение Зала все равно что прогулка по аду.

В Зале предсказаний рождались прогнозы, помогающие правителю принять верное решение. Об этом месте ходили пугающие слухи: будто грядущее зачитывал наполовину человек, наполовину скелет; будто для того, чтобы попасть в конец Зала, нужно пройти сквозь мумии всех тех, кто не пережил полученных впечатлений; будто входящий узнавал дату и точное время своей смерти; в общем, поговаривали разное, но все это были людские толки и россказни, потому что, по правде говоря, я не знал никого, кто бы на самом деле побывал там.

— Подготовь все хорошенько, Ли Сы, — приказал Цинь Шихуан. — Я хочу, чтобы наше посещение Зала предсказаний увенчалось успехом.

На следующий день мы отправились в это таинственное место. Нас было лишь пятеро: Цинь Шихуан, Ли Сы, два императорских охранника и тот, кому было суждено обо всем этом поведать. Мы долго спускались по тем же самым ступеням, что вели в центр Земли.

У каждого в руке факел, а к плечу, по просьбе императорского советника, прикрепили платок из черного шелка. Время от времени пламя выхватывало из темноты крысиные гнезда или огромные колонии тараканов. Тысячи рыжих спинок двигались единым организмом (страх заставлял меня думать, что это, возможно, не полчище, а одно единственное насекомое, огромное и устойчивое, словно плато).

Мы со стражей были напуганы, нам было неуютно, но Цинь Шихуан и Ли Сы двигались спокойно, уверенными шагами, словно по аллее.

С той самой ночи, когда саньши наделил меня даром видеть призраков, я оказался свидетелем многих вещей, от которых у самого бесстрашного героя кровь застыла бы в жилах. Но ужасная вибрация, идущая из Зала предсказаний, превосходила самый страшный кошмар.

— Сюда, — произнес советник. Ступени уходили вниз, но мы свернули в коридор, в котором воняло чем-то, похожим на запах мокрой псины, только в десять, сто, тысячу раз сильнее.

С потолка капало. Это бог весть откуда просачивались подземные воды. Наши волосы намокли, и факелы угрожающе заморгали. Вонь усиливалась. Это точно был запах, исходящий от мокрой шерсти какого-то животного.

— Госпожа будет рада видеть вас, — сообщил Ли Сы императору, когда мы подошли к двери.

Тук-тук-тук — и с той стороны послышался пронзительный вопль.

— Итак, судя по приветственному крику, полагаю, мы пришли вовремя, — шутливо заметил тиран.

Должно быть, существо за дверью обладало большой властью, раз имело смелость пренебречь визитом Цинь Шихуана. Я был свидетелем того, как император совершал чудовищные акты мести над теми, кто не пал ниц в его присутствии. За примером далеко ходить не надо: Фань Дэсиню, еще одному летописцу, Цинь Шихуан приказал отрубить ступни за то, что тот отказался встать перед ним на колени. «Теперь, мой дорогой Фань Дэсинь, ты всегда будешь стоять на коленях, являя бесконечное уважение своему правителю», — сказал тиран летописцу, навестив его по выздоровлении.

Тук-тук-тук — и снова раздался пугающий рев.

Все факелы вмиг погасли. Охранники обнажили оружие, но Ли Сы их успокоил:

— Не стоит волноваться, свет погас по приказу Ван Цзиньпин. Она говорит, это ради нашего блага.

Быть может, спокойствие вернулось в души стражников. Но меня все это ужасало. Как эта женщина смогла погасить факелы? Почему она исторгает завывания вместо слов? Как выглядит существо, ожидающее нас за дверью?

— Предсказание в темноте? — спросил тиран, прервав мои размышления.

— По мнению госпожи, некоторые вещи мужчинам вообще лучше никогда не видеть. Настал час прикрыть глаза платками.

— Но ведь я же с ней знаком, — возмутился правитель.

— Прошло много времени. Проклятие продолжает сбываться все быстрее: уши, клыки… — начал объяснять советник, но Цинь Шихуан перебил его.

— Замолкни, Ли Сы, хватит. Думаю, ты прав: пусть лучше мой взгляд не запачкает эта грязь.

Уши? Клыки? Грязь? Сомнения накапливались в моей голове. В чем заключалось проклятие, о котором говорил Ли Сы? Кроме того, я не переставал думать о том, что некая Ван Цзиньпин, должно быть, очень могущественна и обладает полным доверием Цинь Шихуана, ведь совсем скоро он полностью будет в ее власти: безоружный, с закрытыми глазами — мечта тысяч жителей Цинь, которые, оказавшись на ее месте, смогли бы положить конец всем беззакониям императора.

Когда глаза пяти посетителей были наконец закрыты шелковыми масками, Ли Сы снова постучал в дверь.

Я не понимал, как могло место со столь помпезным названием оказаться в действительности мерзкой помойкой, окруженной сточными водами дворца. Еще меньше я представлял себе туфли Цинь Шихуана, касающиеся поверхности, наполовину состоящей из грязи, наполовину — из фекалий. Меня ужасала мысль, что вскоре тирану все это может надоесть, и он изольет свой гнев на меня как на самого низкого в иерархии его слуг, но мысль эта мгновенно испарилась, потому как вдруг мы услышали хлопанье крыльев. Я пытался разобрать, что это за птица, но тут снова раздался вопль. Всего лишь в нескольких метрах от нас. Теперь мы смогли услышать всю его мощь, и я тут же подумал, что у женщины с таким голосом должны быть серьезные проблемы с горлом, возможно, вызванные какой-нибудь болезнью.

— По словам Ван Цзиньпин, принимать у себя Цинь Шихуана — большая честь, — перевел Ли Сы.

— Давайте оставим похвалы и перейдем к сути, — приказал правитель, — мне мерзко стоять по щиколотки в грязи. Шаги Цинь Шихуана должны вести его к славе, а не к грязи.

Ван Цзиньпин снова испустила ужасающий вопль. Не нужно владеть этим странным языком, чтобы понять: слова тирана не доставили ей большого удовольствия. Так я и понял, что эта женщина прекрасно понимает наш язык.

— Что она сказала? — спросил Цинь Шихуан.

— Ничего, ничего, — постарался сгладить неловкость Ли Сы.

— Скажи мне, Ван Цзиньпин, госпожа пещер, обладательница распрекраснейших клыков из слоновой кости; та, что днем почивает, поскольку враждует с солнцем; та, что в хитрости соперничает с драконом, — начал Цинь Шихуан свою полную сарказма спесивую речь, — скажи мне, прекрасная Ван Цзиньпин, что я должен сделать, чтобы моя экспедиция на Остров Бессмертных увенчалась успехом.

Хозяйка Зала предсказаний ответила другим звуком. То уже был не вопль, а скорее очень высокий хрип, похожий на одышку у крыс.

(Если верить моему воображению, то речь должна была бы идти о крысе размером с женщину, которая решилась открыть будущее группе мужчин. До чего же невероятные фантазии может вызвать у нас страх!)

— Она говорит, что вы должны совершить жертвоприношение судьбе.

— Жертвоприношение? — рассеянно переспросил Цинь Шихуан.

— Да, — начал объяснять философ, — накормить огонь телами трех цыплят, парой зайцев и каким-нибудь некрупным животным.

— Где мы возьмем зайца? — воскликнул тиран в замеша- тельстве.

— Мы могли бы отправить одного из охранников к придворному скотоводу, — робко предложил Ли Сы.

Меня прошиб холодный пот, потому что я прекрасно знал тирана.

— Три цыпленка… пара зайцев… — перечислял Цинь Шихуан вполголоса, как человек, который поглощен какой-то мыслью. И через несколько секунд размышлений он затараторил. — Вот! Есть! Сэкономим на походе охранника к скотоводу.

— И что же мы принесем в жертву?

— Пару рук солдата императорской охраны! — ответил правитель, не в силах скрыть гордость за столь удачно найденное решение. — Судьба несомненно будет польщена. Руки, служившие Цинь Шихуану, всегда ценятся выше, чем никому не известное животное.

— Это уже слишком, речь лишь о маленьком жертвоприношении, — остановил его Ли Сы, пытаясь предотвратить ужасное злодеяние, которое вот-вот должно было свершиться.

— Мои жертвоприношения — это мое решение! — вскричал Цинь Шихуан и, судя по приветствию, с которым он обратился к Ван Цзиньпин, именно в этот момент он избавился от платка, закрывавшего ему глаза. — Здравствуйте, повелительница темноты. Такая же прекрасная, как и всегда!

Наша хозяйка снова издала вопль и исчезла с быстротой грызуна, потому что когда я убрал с глаз повязку, ее уже не было среди нас. И тогда я заметил, что Цинь Шихуан пристально смотрит в глаза ближайшему охраннику.

— Ваши руки, командир! Я требую ваши руки!

Охранник забормотал что-то, словно ребенок, у которого хотят отнять любимую игрушку.

— Ваши руки или вашу голову! Я предоставляю вам выбор. Всем известно великодушие Цинь Шихуана, — заносчиво бросил ему тиран.

Я не собираюсь описывать, что произошло после. Скажу лишь, что все разрешилось стремительно и наихудшим образом.

Когда огонь полностью поглотил жуткое приношение Цинь Шихуана судьбе, вновь раздался голос (если это можно было назвать голосом) Ван Цзиньпин.

— Госпожа уже возвращается и просит нас снова прикрыть глаза, — перевел Ли Сы.

— Я останусь как есть. Еще не родился тот, кто будет указывать Цинь Шихуану, что ему делать. Я сыт по горло этой летающей крысой! — недовольно заявил правитель.

Охранник с отрубленными руками неподвижно лежал там же, в грязи. Второй, дрожа всем телом, смог лишь пробормотать бессмысленную фразу:

— Разве вы не слышите падающие снежинки? Думаю, они за мной.

— Я тоже не буду завязывать глаза, — сказал я, думая, что все уже увидел. Есть ли что-то страшнее того, чем то, свидетелем чего я уже стал?

В это мгновение лицо Цинь Шихуана осенила доселе неизвестная мне благосклонность, и он несвойственным ему тоном произнес:

— Ян Пу, думаю, тебе лучше завязать глаза. Ван Цзиньпин и вправду ужасна. Не хочу, чтобы увиденное навсегда изменило ритм твоего прекрасного слога.

Я успел заметить, как Цинь Шихуан с Ли Сы воспользовались последними всполохами жертвенного огня, чтобы зажечь пару факелов. Потом я повязал на глаза платок и почти незаметно, постепенно погрузился в грязь.

Мне хотелось плакать, но слезы не рождались в моих глазах. Половина моего разума старалась найти объяснения страшным событиям, свидетелем которых я стал, в то время как вторая половина прислушивалась к окружающим меня звукам.

По ужасному воплю, прозвучавшему рядом, я понял, хозяйка Зала предсказаний вернулась.

— Она говорит, что ваше будущее написано на пепелище жертвенного огня, — перевел советник.

— И что там написано? — нетерпеливо спросил Цинь Шихуан.

Но ни Ван Цзиньпин, ни Ли Сы не ответили. Все замерли, ожидая чего-то. Словно то, что предстояло прочитать на пепле, было очевидно. Я слышал, как предсказательница обходит огонь, наверное, в поиске лучшего угла обзора. Иногда она останавливалась очень близко от меня. Я понимал это по запаху сырости, который обрушивался на меня со всей своей силой. И эта вонь раздражала нос и горло, вызывая кашель.

Порой Ван Цзиньпин подходила так близко, что касалась моих ног своим ворсистым одеянием. Ее прикосновения вызывали у меня приступ тошноты, будто ко мне прикасалась не женщина, а ходячий сгусток нечистот.

Снова послышалась мышиная одышка.

— Она говорит, что видит что-то, — перевел советник.

Еще что-то на крысином языке.

— По ее словам, на пепле начертана формула.

Последовал долгий, непрерывный и грязный вопль.

— Трижды одиннадцать кораблей могут пересечь границы жизни… — начал переводить Ли Сы. — Трижды девять душ могут открыть шкатулку смерти… Дамы и воины, чтобы петь и сражаться… Но нужно действовать осмотрительно, потому что тысяча — это отказ… Это отказ.

— И это все? — спросил Цинь Шихуан.

— Это все, — сказал Ли Сы, когда пифия издала утвердительный вопль.

Потом я услышал, как Ван Цзиньпин исчезает в темных уголках своего пристанища. На этот раз окончательно.

— Все ясно: нужно отправить на тридцати трех кораблях девятьсот девяносто девять путешественников, мужчин и женщин. Если отправлю тысячу, все провалится; а если же я прислушаюсь к словам крысы и отправлю назначенное ей число, то Цинь Шихуан обретет вечную жизнь, — объяснил Цинь Шихуан, говоря о себе в третьем лице, как это всегда делают зарвавшиеся люди.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Шесть тысяч терракотовых солдат в армии, которой Цинь Шихуан командует в загробном мире. Шесть тысяч статуй в натуральную величину захоронены в непосредственной близости от его могилы. С ними — сотни лошадей монгольской породы и бронзовые колесницы, которые, по словам императора, пригодились бы ему, чтобы перемещаться по дорогам загробного мира.

Для изготовления лиц воинов не использовали формы. Каждое из шести тысяч уникально. Их роднит лишь общее выражение неприветливости. Чужаку сразу дают понять: он должен уйти.

Убраться оттуда.

«Бойся меня, ибо в любой момент я могу обнажить меч и отрубить тебе голову. Лезвие моего меча так беспощадно, удар моей руки так точен, что у разума твоего еще останется время понять, что голова и тело твои — уже две раздельные сущности».

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В полдень мы отправились на Остров Бессмертных. Тридцать три корабля. Девятьсот девяносто девять пассажиров общим счетом. Мужчины и женщины.

Согласно приказу Цинь Шихуана, (и велению Ван Цзиньпин,) женщины должны были стать подарком жителям острова, хотя на самом деле речь шла о гнусном подкупе ради пары капель эликсира. Тиран думал, что у всего есть своя цена, что все можно так или иначе купить, даже если разменной монетой выступает человеческое достоинство.

Женщины из сонма его наложниц были обучены искусству пения и танца. Некоторым едва исполнилось четырнадцать, в их черных глазках отражался страх, вызвать который может только предчувствие смерти.

Ма Сычжу, мой брат, вызвался сопровождать меня в столь тяжелом путешествии. Поначалу я отказался, но легче бороться с мощью тайфуна или вулкана, чем с упрямством брата.

Когда мы покидали порт, в присутствии Цинь Шихуана, женщины пели оды и восхваляли своего императора, но как только корабли удалились от берега, ликование сменилось плачем.

На нашем судне раздавались стенания под укачивание волн (смею предположить, что на всех кораблях происходило нечто похожее).

— Нет никакой надежды, — забормотала одна из девушек рядом со мной и Ма Сычжу. — Острова Бессмертных не существует! Невозможно добраться до места, где восходит солнце. Мы идем на верную гибель.

Слова девушки вызвали бурю рыданий. Все женщины рядом с нами заплакали.

— Тише, тише, — попросил тогда мой брат. — Я знавал парочку моряков, которые смогли добраться до балкона, откуда они теперь взирают на ад, ту печь, что питает солнце, восход которого мы видим по утрам, — солгал Ма Сычжу, пытаясь успокоить женщин.

Заслышав подобную ложь, я испустил вздох неодобрения, который (сейчас я это понимаю), по счастью, не был замечен стенающими.

— А что, есть балкон, с которого можно наблюдать за адом? — удивилась еще одна девушка.

— Конечно, — ответил мой брат, не в силах скрыть гордость, которую он ощутил, став обладателем интересной истории.

Я унаследовал от отца должность придворного летописца, поэтому Цинь Шихуан и отправил меня в экспедицию; мне надлежало записывать каждую деталь, а потом предоставить ему отчет. Я в семье был писателем, однако Ма Сычжу, а не мне удалось выдуманной от начала и до конца историей успокоить этих несчастных.

Мы, писатели, как я уже объяснял, всегда охотимся за историями, поэтому эти подаренные братом образы и превратились в мою собственную, которую я назвал «Балконами ада».

— А какие они, эти балконы ада? — спросила девушка, которая еще несколько мгновений назад стенала, но теперь уже немного приходила в себя.

— Море оканчивается пропастью, — косноязычно начал объяснять брат, пытаясь поймать парившую над нами историю и не зная, что мне уже удалось ее ухватить. — Балконы ада — это… когда ты поднимаешься на гору… как говаривали знакомые моряки…

И так, Ма Сычжу, спотыкаясь, безуспешно пытался проложить курс для своего рассказа. Несмотря на трагичность нашего положения, меня забавляло, как брат силится одолеть воображаемый белый лист перед ним. Белый лист — вечный враг всех сочинителей.

Альпинист борется со снегами Гималаев.

Монах — с искушениями, идущими от его собственного сердца.

Призрак — с наполняющей его полужизнью-полусмертью.

Писатель — с тонким и безобидным белым листом, что колышется от слабого ветра, но, смоченный чернилами, способен разрушить империю или подарить поцелуй любимой женщины.

— Балконы ада — это… в последний раз начал Ма Сычжу, прежде чем его прервал я, старший брат, писатель в нашей семье.

И я рассказал историю, которую следовало бы назвать «Балконы ада».

«…и тогда звезды снова засияли на небе», — закончил я, ставя финальную точку в своем повествовании. И хотя некоторые женщины уже спали, большинство продолжало слушать, желая узнать развязку. Но самое главное, что эта вереница слов смогла успокоить их души.

— Это выдумка или правдивая история? Твой брат в самом начале сказал, что знаком с моряками, — спросила женщина, из-за которой все началось.

— Ну… Возможно… Истории всегда… — Сейчас настала моя очередь спотыкаться в попытке подобрать подходящее выражение.

— Это такая же чистая правда, как морской бриз, увлажняющий твое лицо, или как эта луна. Вот увидите, с нами ничего не случится. Мы найдем балконы ада, и Сионко укроет нас своим одеялом, — пришел на помощь Ма Сычжу, ссылаясь на защиту несуществующего полубога, которого я выдумал каких-нибудь пару минут назад.

— Сионко позаботится о нас, — с надеждой прошептала еще одна женщина перед тем, как закрыть глаза, уютно прижавшись к плечу одной из наложниц.

Я лишь кивнул. А потом меня затрясло. Все решили, что от холода, но на самом деле — от страха.

Первая женщина права: это было безнадежное путе- шествие.

Годы спустя призрак Цзинь Чжаолу поведает мне ту небылицу, которую Ли Сы сочинил, чтобы объяснить провал экспедиции.

Должен сразу сказать, не было ни огромной рыбины, ни смертельного удара хвостом. Просто судьба узнала, что Цинь Шихуан ее ослушался: «Трижды девять душ могут открыть шкатулку смерти… Тысяча — это отказ…», а поскольку нас на тех кораблях была тысяча (скоро ты узнаешь, почему тысяча, а не девятьсот девяносто девять), то судьбе не осталось ничего иного, кроме как поступить соответствующим образом.

Вот я дрожу от холода на палубе корабля, а в следующую секунду уже барахтаюсь в море. В мире без ориентиров, где верх и низ почти неразличимы; хотя, по правде говоря, сложно было вообще что-либо различить в той темноте.

Вокруг меня тонули десятки людей, но ничего не было слышно. Ни крика отчаяния, ни просьбы о помощи. Возможно, смерть и была этой тишиной, в которую мы все погружались. Возможно, смерть и была этой прозрачной темнотой, от которой у нас глаза вылезали из орбит. Как если бы повернуть небо так, чтобы оно смотрело на звездную ночь, и мы видели бы ее сквозь закопченное стекло.

Я умирал, и вся моя жизнь действительно проносилась в голове на огромной скорости, но по неведомой причине вдруг остановилась, добравшись до ночного кошмара про волка и лед. Тысяча счастливых моментов было в моей жизни, тысяча важных событий, но судьба пожелала, чтобы последним моим воспоминанием стал ночной кошмар. На этот раз волк не кусал меня, а пытался что-то сказать. Он шевелил губами, размахивал лапами, словно жестикулировал, но я его не понимал.

Все превратилось в тишину.

Даже то, что я воспринимал глазами, было тишиной.

(Попробуй умереть такой ночью, как эта. Попроси, чтобы от тела твоего отрезали уши, а его похоронили далеко-далеко. Где ничто не сможет помешать твоему сну. И уже там, без ушей, в земле, прислушайся. Слушай внимательно. То, что ты не сможешь услышать, — шумный праздник по сравнению с тишиной моря.)

И когда я уже собрался отдаться на волю смерти, именно в тот момент, когда я решил прекратить борьбу, кто-то схватил меня за волосы и вытянул на поверхность. Я вдыхал воздух до тех пор, пока мои легкие чуть не лопнули. Потом закашлялся так, словно хотел вывернуть их, как носок, наизнанку, и только тогда понял: меня спас Ма Сычжу, мой брат.

— Держись за эту доску и не отпускай ни за что на свете, — приказал он.

Тут ко мне вернулись звуки. Крики и стоны. Шум волн, разбивающихся о бесполезные доски, когда-то бывшие кораблем. Тридцатью тремя кораблями, если быть точным. Все они затонули одновременно.

Ма Сычжу нырял за другими, но каждый раз возвращался из глубин ни с чем. Я видел, как он слабеет, как раз за разом попусту рискует жизнью, потому как было очевидно, никто больше не выжил. Слишком много времени прошло с того момента, как наш корабль взлетел на воздух, словно фейерверк на праздник дракона.

— Ма Сычжу, все кончено. Мы больше не можем ничего сделать, все погибли, — сказал я, опасаясь за его безопасность, и на этот раз уже я схватил его за волосы, чтобы он снова не нырнул.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Царство Цинь ненавидело Цинь Шихуана.

Китай ненавидел Цинь Шихуана.

Остальной мир его не знал, но если бы узнал, то тоже возненавидел бы.

Тем не менее, Цинь Шихуан считал, что все его любят.

Боготворят.

«Весь мир знает и любит меня», — каждое утро повторял он себе, глядя в великолепное зеркало водной глади, что украшало его комнату.

Удивительно, насколько глупым может стать человек. Насколько легко обмануть самого себя.

Насколько легко и опасно.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Безмятежность моря.

В темноте ночи.

Двое вцепились в доску.

— Я чувствую себя виноватым оттого, что дал этим женщинам надежду своей историей про балконы ада, — сказал Ма Сычжу.

— Нельзя винить себя за то, что даришь надежду. В конечном счете это — единственное, что мы можем дать. Все в этом мире — обман, глупая иллюзия, — возразил я.

— Надежда способна придать сил двигаться дальше.

— Надежда — это ложь!

— Я, например, точно знаю, что ты спасешься, — очень спокойно, в противовес мне, ответил брат. — В словах, которые я сказал женщинам, я не был уверен. Но эти не вызывают у меня сомнения: ты выживешь, брат.

— Спасусь? Ты с ума сошел? Разве не чувствуешь ты, как спины акул бьются о наши ноги? Они лишь ждут приказа, чтобы напасть.

— Приказа? Чьего?

— Повелителя рыб.

— Ты точно лишился рассудка, Ян Пу, — сказал Ма Сычжу с легкой улыбкой. — Повелитель рыб! Придет же такое в голову!

— Вот, они опять тут! Не чувствуешь? — в ужасе спросил я мгновение спустя, ощущая присутствие хищниц.

— Это не акулы, а, скорее всего, дельфины… Знаешь что… в каком-то смысле совершенно неважно, кто они такие, потому что я знаю, ты спасешься.

— Опять ты со своими глупыми надеждами!

Безмятежность моря.

В темноте ночи.

Двое вцепились в доску. И три десятка акул трутся об их ноги в ожидании — и правда — сигнала к нападению.

Двадцать четыре часа спустя.

Волны кружат в быстром танце.

День закончен.

Двое вцепились в доску.

— Мне кажется, Ян Пу, однажды ты напишешь эту историю.

— Что?

— Ты что, уснул?

— Вроде да.

— Я говорил, что мне кажется, будто однажды ты напишешь эту историю.

— Я собираюсь умереть сегодня, вряд ли я успею.

— Ты поведаешь о злодеяниях Цинь Шихуана и о нашем с тобой путешествии, о том, как мы вместе с отцом отправились к песчаным берегам Циньчжоу, и о твоей способности видеть мертвых…

— Замолчи, Ма Сычжу! Разве ты не видишь, что мы умираем?

— Ты спасешься, Ян Пу, и однажды расскажешь эту историю.

— Завтра в это время мы уже будем мертвы. От нас не останется ничего.

— Через две тысячи лет кто-нибудь прочитает о нас и посмеется над твоим безверием. Я в этом уверен.

Волны хлещут жестоко, сбившись с ритма, обезумев от сильного ветра, предвестника бури. Уже ночь. Два уставших человека держатся за доску, которая уже не выдерживает их веса.

Один думает, что скоро ему придется разжать руки.

Еще двадцать четыре часа спустя.

Спокойное море, а над ним — затянутое облаками небо, что защищает от палящего солнца. Несколько цапель летают над дрейфующей доской. Но у распростертого на ней человека после трех дней борьбы с мощью морской стихии нет сил разглядывать птиц. Он крепко спит. Почти без сознания. Пожалуй, единственное, что единит его с реальностью, так это инстинкт самосохранения, эта тоненькая ниточка жизни, что заставляет его из последних сил цепляться за доску.

И если б человеку на доске не было так плохо, то он бы заметил, что горизонт уже не та ужасная, далекая, лишающая надежды линия, которую он созерцал последние три дня.

Нет, сейчас горизонт — это прекрасный пляж, деревня на берегу моря, дым, валящий от печей, потому как настало время обеда, и покрытые лесом горы вдалеке.

Такой сейчас горизонт.

Спящий человек — я, Ян Пу. И сейчас я распростерт на доске, куда брат уложил меня перед тем, как броситься в объятия верной смерти.

Ма Сычжу понял, что деревяшка не выдержит веса двух несчастных, и разжал руки.

Я открываю один глаз и вижу, что меня вот-вот выбросит на берег.

Несомненно, судьба захотела, чтобы только я добрался до Острова Бессмертных.

Ожидания Ма Сычжу оправдались.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Я открыл глаза, почувствовав, что лицо мне облизал щенок.

Это было единственное движение, на которое я был способен, — поднимать и опускать веки. Рядом остановился человек, но лучи солнца, падающие на мое лицо, не позволили разглядеть его.

— Хотите воды? — спросил бессмертный, и я, хоть и страдал от обжигающей внутренности жажды, не ответил, пораженный тем, что жители острова говорят на моем языке.

Между тем, пес продолжал облизывать меня. Сейчас он перешел к левому уху.

— Вам нужно попить. Ваша кожа пепельного цвета. Это цвет смерти, — сказал мужчина, поднося мне ко рту флягу.

Тот факт, что бессмертный обеспокоен смертью, уверил меня в том, что, должно быть, состояние мое и вправду печально. Я попытался приподняться, но не смог из-за острой боли в области почек. Я испустил жалобный стон, напугавший собаку.

Мужчина подложил мне под спину руку и осторожно помог привстать. Боль немного отступила. Когда мне наконец удалось сесть, незнакомец опять поднес флягу, и я, словно голодный теленок, опустошил ее.

Солнце уже не било в глаза, и мне в конце концов удалось рассмотреть, как выглядят бессмертные. Кожа человека была рыжей, как глина. Лицо избороздили десятки морщин. Словно на нем запечатлелись тысячи путей, которые этот бессмертный прошел за свою жизнь. Никуда не ведущие маленькие тропки и длинные глубокие колеи, наполненные болью и страданием.

Я увидел всю бессмысленность хиромантии: для чего искать судьбу в линиях руки человека, если у него на лице гораздо четче, линия за линией начертана вся его жизнь.

У бессмертного были густые брови, улыбка счастливого ребенка и одно-единственное ухо, правое. Меня удивило, так же, как когда-то при встрече с саньши, что бессмертные ничем не отличаются от нас, разве только у них одно ухо. А так они не отличались от жителей царства Цинь. И от жителей всего мира.

И собаки здесь были обычными. Возможно, более приставучие, учитывая, как этот щенок продолжал надоедливо облизывать и покусывать меня.

— Пойдемте ко мне в хижину. Я приготовлю вам чего-нибудь поесть.

Я собирался спросить у гостеприимного хозяина про эликсир, цель потерпевшей крах экспедиции, из-за которой я и оказался на его острове, но в последний момент устыдился, это показалось мне неуместным.

Скорее всего, у меня еще будет время рассеять все сомнения.

(Возможно, даже целая вечность).

Я двигался с трудом. Казалось, каждый сустав расплавили в кузнечном горне. Хозяин заметил это, срезал ветку и сделал мне из нее посох.

Мы прошли метров пятьсот вглубь острова, потом поднялись на невысокий холм, с которого я различил деревню бессмертных: небольшое поселение, разделенное надвое аллеей, которая вела на крохотную площадь. Единственным украшением площади был вырезанный из дерева Инь-Ян.

Это место напомнило рыбацкую деревню, где я бывал в детстве с отцом и братом. Она называлась Циньчжоу и омывалась Бохайским, внутренним, заливом.

Когда мы подошли ближе к поселку, там меня ждало новое разочарование: дома бессмертных очень походили на те, в которых жили мы, те, кому в один прекрасный день суждено было умереть: двери, окна и небольшой садик перед входом.

Мы прошли всю деревню прямо по главной улице. Ни души не вышло нам на встречу. Проходя мимо Инь-Яна, бессмертный поклонился, а вслед за ним и я. А вот щенок не испытывал почтения и подошел к постаменту, на котором покоилась деревянная фигура; обнюхал ее три или четыре раза, присел и недолго думая начал без зазрения совести справлять нужду.

— Сюн, побольше уважения! — закричал бессмертный, выхватив у меня ветку и швырнув ее в животное.

Снаряд полетел, но не достиг цели, пес пригнулся и продолжил свое дело.

Я чуть покачнулся, лишившись опоры. Все это выглядело странно. Я не знал, смеяться или плакать. Мой огорченный хозяин вновь поклонился изваянию, взглядом пригласив меня последовать его примеру. Мне не осталось ничего другого, кроме как присоединиться к этой церемонии покаяния, отчего все мои суставы заскрипели, словно тело на самом деле было старыми ржавыми доспехами.

— Глупый пес! — пробурчал он, еще не закончив поклона.

Сюн серьезно взглянул на него, не до конца понимая недовольство хозяина. Для животного Инь-Ян, добро и зло, не имели никакого отношения к невинной «колбаске», оставленной почти непроизвольно.

«Какие странные эти люди!» — наверняка подумал он.

Пока мы добирались до дома, бессмертный успел помириться со своим псом, и они уже играли с не пойми откуда взявшейся веревочкой. Они были счастливы, а мне не хватало сил выдерживать боль в костях.

— Это из-за нехватки воды. Я приготовлю вам кое-что, за что вы будете благодарить меня всю жизнь.

Сердце мое подпрыгнуло, когда я представил, что он собирается угостить меня напитком бессмертия. Моя жизнь продлится годы, годы и годы. Столько, сколько можно вообразить. Сердце мое подпрыгнуло, мысли смешались, я, по правде говоря, не знал, готов ли принять такое серьезное решение. Хорошо не умереть в шестьдесят или семьдесят, но вот дожить, например, до пятисот тысяч трехсот двадцати семи лет — совсем другое дело. Если уже сейчас боль в суставах стала невыносимой, то даже представить себе невозможно, что произойдет с моими костями спустя столько лет.

Напиток бессмертия годился для персонажей типа Цинь Шихуана, одержимых манией увековечить себя в бронзе и граните. Для простых же, обычных людей, как я, — не очень.

Если разобраться, бессмертие — своего рода наказание судьбы (эта участь тяготит вампиров, живых мертвецов и в какой-то степени моих друзей призраков).

— Готово! — воскликнул мой спаситель, снимая с огня дымящий котелок.

— Это же напиток бессмертия? — робко уточнил я.

— Почти, — ответил хозяин, и лицо его озарила заговорщицкая улыбка.

Он поднес тарелку, и я разглядел, что бессмертие скрывалось за чем-то сильно напоминающим обычный грибной суп. На этом таинственном острове, воспетом поэтами и обожествленном власть имущими, жизнь текла поразительно просто.

— Ешьте, вам полегчает, — настаивал островитянин.

— Я не готов, — огорченно пробормотал я. Тяжелая тень бессмертия накрывала меня с головой.

— Не нужно быть мудрецом, чтобы насладиться тарелочкой супа, — заметил хозяин. Все еще озарявшая его лицо улыбка могла исчезнуть из-за моего странного поведения.

— А потом?

— А потом видно будет… Если вы беспокоитесь из-за денег… не волнуйтесь. Я привык помогать жертвам кораблекрушений. Их прибивает сюда течениями Желтого моря.

Я застыл, глядя на волшебное снадобье, а бессмертный тем временем откупоривал бутылку, которой на вид была тысяча лет.

— Черешневый ликер, попробуйте, он чудесен, — сказал хозяин, наливая немного в глиняную чашечку и ставя ее около тарелки с супом.

Я все еще боролся сам с собой. Сомневался, есть или не есть, пить или страдать от жажды. Все мои органы чувств были против: насыщенный рубиновый цвет ликера бил по глазам, а от аромата, источаемого бульоном, я захлебывался слюной. В угощении не было ничего плохого. У меня несколько дней и крошки не было во рту, к тому же я боялся обидеть отказом радушного хозяина.

В конце концов ничего плохого не случится, если я позволю себе наесться вдоволь!

И я отдался на волю богов. На всякий случай попросил прощения и принялся за грибы своей вечной жизни. На вкус они оказались неплохи. Можно было бы добавить немного сои, но в общем и целом они были вкусными. Я сделал глоток вина, и блаженство разлилось по моему горлу. Оторвавшись от еды, я встретился глазами со своим новым другом и увидел, как улыбка наполнила его взгляд.

Мой спаситель смеялся глазами, а это — самый искренний смех.

— Я же говорил, это чудо как вкусно. Его выдерживают в бамбуковых бочках, — объяснил он, имея в виду вино.

— А вы не будете ужинать? — поинтересовался я.

— Позже. Сейчас мне нужно кое-что сделать, я вернусь к ночи, но не беспокойтесь, с вами останется Сюн, он надежный спутник, — заверил меня бессмертный, наливая еще ликера в чашечку.

Сюн безупречно справился со своими обязанностями спутника: как только закрылась дверь, он свернулся калачиком у меня на коленях. Я сидел в позе лотоса перед столиком, на котором стояла еда, и пес на коленях не давал мне добраться до супа. Мне пришлось сильно напрячь спину, чтобы устроиться поближе к столику и выпить содержимое тарелки, но это было сладкое неудобство.

Мне даже в голову не пришло прогнать собаку.

Эта безмятежная мордочка покоилась на моем бедре и наполняла меня спокойствием. Предыдущие дни выдались сложными, и сейчас, глядя на ее умиротворенное выражение, я наконец успокаивался.

Я доел суп. Не знаю, сколько раз мне пришлось наполнить чашечку черешневым ликером, но в какой-то момент я почувствовал первые признаки бессмертия: тело отяжелело, а в голове разыгрался настоящий тайфун. Тело и душа расходились в разные стороны. С каждым разом у меня уходило все больше сил на то, чтобы пошевелиться, но зато с каждой секундой мне открывались все новые великие истины. Мой мозг, словно плотину, осаждали идеи. Их было так много, что они угрожали перелиться через край, но сколько бы я ни пытался, не мог их остановить. Мысли обрушились на меня лавиной.

— Мой брат встретил смерть всего лишь три дня назад, а я вот стал бессмертным, — сообщил я Сюну, пытаясь слегка приподнять перемычку своего разума.

Животное в ответ лишь испустило вздох.

— Сейчас мы с Ма Сычжу разделены навсегда. Раньше мне достаточно было умереть, чтобы соединиться с ним. Умерев, он закрыл за собой маленькую дверь, и больше ничего. Он был там, за ней, а я — нет. Сейчас мы навсегда разделены, между нами вечность. Ма Сычжу с другой стороны-с другой стороны-с другой стороны, и мне не постичь этого бытия. Я не могу найти его в пределах своего разума. Это не-бытие.

Животное не вздохнуло, и ухом не повело, чтобы отогнать муху. Оно оставалось неподвижным. Спящим. Игнорирующим мои мучительные размышления.

— Но, возможно, на самом деле именно я нахожусь в не-бытии. То, где нет смерти, не может существовать. Не должно существовать. Возможно, именно я погиб во время кораблекрушения, и за прегрешения боги отправили меня в ад.

В этот момент носа собаки достиг резкий неприятный запах таракана, пробегавшего мимо. Сюн открыл один глаз и понял, что нападать на нарушителя поздно: таракан уже исчезал в трещине в стене. Животное снова заснуло.

Я попытался налить себе еще, но в бутылке не осталось ни капли. Я и не заметил, как прикончил ликер. Но вместо стыда за свой проступок, я испытывал чувство свободы. Было очевидно, бессмертие действует на дух, словно увеличительное стекло: радостное становится очень радостным, а печальное — очень печальным, но в то же время оно приводит тело в заторможенное состояние. Меня стало неодолимо клонить в сон.

С размеренностью черепахи я пробормотал пару последних слов:

— Нет, это не может быть адом… У демонов не могло бы быть такого прекрасного щенка, как ты… Они не могли бы выглядеть, как твой любезный хозяин. Нет, я точно не в аду… я в доме бессмертного.

И пес принялся размеренно вылизывать мне руку, отчего я погрузился в сон.

— Доброе утро, солнце уже высоко, — сказал островитянин на следующий день, увидев, что я проснулся.

Стоило открыть глаза, как свет ослепил меня. Но это был не свет, а огонь. Голова раскалывалась, словно какой-то демон решил замесить тесто из моих бредовых мыслей, а оно всеми силами пыталось вырваться наружу.

Во рту засушливая пустыня.

Руки тряслись.

Я вспомнил бутылку черешневого ликера, которую так непредусмотрительно выпил, и глубокое чувство стыда охватило меня. Вчерашнее изобилие, сегодня обернулось опустошением.

— Я хотел принести свои извинения за бутылку…

— Не обращайте внимания, дружище, вам многое пришлось пережить. Я был рад помочь. Кораблекрушение и пожар — худшие из человеческих бед.

— Вода и огонь… — философски заметил я.

— Вода и огонь, — согласился бессмертный.

И мы оба погрузились в молчание. Он — потому что был мудрым человеком, а я — потому что меня снова одолел сон.

— Я заварю Лун Дин, он улучшит ваше состояние, — сказал бессмертный через некоторое время, снова разбудив меня.

— Вода и огонь, приправленные парой веточек? Нет уж, спасибо, — пошутил я, протягивая руку к дымящей чашке, которую предлагал мне хозяин.

— Все в этом мире хорошо, главное — найти золотую середину: и огонь, и вода, и даже черешневый ликер, — добродушно заметил бессмертный и перешел к знакомству, до которого мы так и не дошли вчерашним вечером. — Меня зовут Сун Сяомэн. Я родился тысячу лет назад в Шэньси[6], но судьба прибила меня к этим песчаным берегам.

— А я Ян Пу. Из царства Цинь.

Моему гостеприимному хозяину не удалось сдержать чувств, смесь беспокойства и отвращения отразились на его лице. Словно бы я признался, что у меня в ране живут белые червячки, из тех, что появляются на трупах.

— Говорят, ваш царь сошел с ума.

Меня удивило, что новости об отправленных Цинь Шихуаном экспедициях распространились так далеко. Я собирался рассказать, что именно моя провалившаяся экспедиция должна была раздобыть эликсир, необходимый для того, чтобы сделать Цинь Шихуана бессмертным, но мое благоразумие в очередной раз помешало совершить эту ошибку. Я лишь слегка кивнул.

— А правда, что Цинь Шихуан потребовал, чтобы его могила имела прямую связь с центром Земли? — спросил бессмертный.

— Да, правда. Из достоверных источников мне известно, что строители добрались туда, — сказал я, вспомнив свое посещение Зала предсказаний.

— А что находится в центре Земли?

— Камни в пламени. Весь огонь, которым пользуется правитель, происходит из этих котлов: свет, что его освещает, вода в его ваннах нагревается от этого огня, еда, которую для него готовят. Чистый огонь, говорят. Огонь, предназначенный для богов.

— Это просто огонь и больше ничего, такой же, как там, — сказал бессмертный, показывая на свою глиняную печь, и в тоне его чувствовалось раздражение, вызванное задумками Цинь Шихуана.

— Сотни людей погибли из-за его прихоти, — объяснил я.

— Это ужасно.

— Это страшно. Я прекрасно его знаю, потому что я его… вернее был его… — тут я засомневался, в каком времени говорить о себе, куда поместить себя — в прошлое, настоящее или будущее. — Я раньше был главным летописцем Цинь Шихуана. Я должен был записывать события его жизни.

— Какая тяжелая задача! — сочувственно воскликнул бессмертный.

— Мои глаза стали свидетелями вещей, видеть которые не должен был никто.

— Вы правы, друг мой, — понимающе произнес хозяин. — В ваших глазах я вижу отражение целого сонма призраков.

— Это единственное, что у меня осталось: призраки.

Повисла напряженная тишина. Это было то самое непроницаемое безмолвие, при котором последние сказанные слова отзываются невидимым эхом и продолжают отчетливо звучать, хотя на самом деле никто их не слышит. Призраки звука.

Тишина была такой долгой, что время остановилось.

Вечером, немного оправившись от похмелья и последствий кораблекрушения, я присоединился к ежедневной прогулке бессмертного с собакой.

Мы шли то в одну, то в другую сторону, но всегда оказывались на пляже.

— Нам нравится смотреть на закат, — заметил хозяин, показывая в сторону бесконечного моря.

Солнце выглядело пылающей монетой, которая вот-вот должна скрыться в толще воды. Этот прекрасный вид вернул меня к мыслям о бессмертии. Рано или поздно это нужно было сделать, и я, хоть и располагал бесконечностью, предпочел с самого начала узнать правила игры.

— Суп, которым вы меня угостили, был эликсиром вечной жизни, правда же?

— Похоже, он пошел вам на пользу: вчера на этом самом берегу вы были потерпевшим кораблекрушение, а сегодня уже спокойно сидите и наслаждаетесь закатом, — улыбнулся Сун Сяомэн.

— Конечно, я понимаю, что это очень вкусный грибной суп… — робко возразил я, — но я хочу знать, не было ли в нем еще чего-нибудь, хочу знать, стану ли я вечным.

На лице бессмертного отразилась борьба чувств. Любезность, которую он до сих пор проявлял, на мгновенье исчезла.

— Вечным? А кто вечный? — удивленно произнес он.

— Вы, пес, жители этого острова… думаю, что и птицы тоже, — принялся перечислять я.

— Понятия не имею, о чем вы.

— Мы на Острове Бессмертных, — заявил я, абсолютно уверенный в своих словах.

— Мы в Циньчжоу, на полуострове Вафандянь, а море там вдалеке — это Бохайский залив.

Меня потрясли его слова. Все было лишь сказкой, которую я сам и сочинил. Неожиданно я понял, что этот рыбацкий остров и есть тот самый остров, на который мы с отцом и братом ездили много лет назад, поэтому-то он и казался мне знакомым. Я здесь уже бывал.

Злополучные волны вернули меня к берегам Китая, на остров Вафандянь, огромный вытянутый язык суши, единственное место в Китае, откуда можно увидеть закат, потому что он выходит на запад, в отличие от остальных земель, повернутых в сторону восходящего солнца.

— Простите, — пробормотал я, — я слегка запутался.

— Мне нечего вам прощать, я уже говорил, кораблекрушения — тяжелая штука, — ответил островитянин, с прежним спокойствием.

И мы оба снова забылись, созерцая закат.

Солнечные лучи почти касались поверхности моря. Светило вот-вот должно было погаснуть. Это второй в моей жизни закат, первый я наблюдал тут же, рядом с Ма Сычжу и отцом.

Вода начала побеждать огонь.

Пламя тонуло.

И я отчетливо вспомнил, как впервые наблюдал чудо заката. В тот раз у нас троих, свидетелей, ноги были в воде. Мы были словно заворожены движением волн. Однако в то мгновение, когда вода принялась поглощать солнце, Ма Сычжу отпустил руку отца и помчался к берегу, стараясь не касаться воды. «Не хочу обжечься кипящей водой», — объяснил он. Мне, все еще державшему отца за руку, показалось, что это логично, и я тоже высвободился и помчался на песок. Отец остался в море, смеясь над нами. Мы же внимательно переводили взгляд с горизонта на отца и с отца на горизонт. Понятно, что морская вода и солнечное пламя не касались друг друга. «Так и должно быть: вода всегда побеждает солнце», — сказал отец, пытаясь успокоить нас. Мы не понимали, почему так происходит, и продолжали уговаривать его выйти из воды. И тут на лице отца появилось удивленное выражение, словно что-то пошло не так, как он предполагал. Удивление переросло в замешательство, и он бросился к берегу с криком, что ему обожгло ноги. Когда он добежал до пляжа, то обнял нас с братом и снова засмеялся.

Мы рассмеялись вместе с ним.

Жаль, что почти всегда дети и взрослые смеются по разным причинам.

Жизнь — одна большая ложь, которую мы создаем день за днем: если хотим верить, что призраков не существует, то просто отрицаем их присутствие в нашем мире… и готово! — они исчезают. Если хотим стать всемогущими, как Цинь Шихуан, то становимся ими в мгновение ока.

Мне хотелось верить, что Ма Сычжу умер не зря, и я нафантазировал Остров Бессмертных, существовавший лишь в моем воображении. Когда Сун Сяомэн рассказывал, откуда он, и в шутку бросил, что родился тысячу лет назад, мне захотелось воспринять его слова буквально. То же случилось, и когда он назвал суп эликсиром бессмертия.

Мой гостеприимный хозяин употреблял резиновые слова. Эластичные и игривые, но я обманывал себя и заворачивал их в стальную обертку. Сун Сяомэн говорил словами поэта, а я воспринимал ушами писаря.

В то время я занимался писательством, но все еще не замечал, что слова — это призраки, которые живут собственной жизнью. В тот день на пляже Циньчжоу я осознал, что судьба слов похожа на судьбу животных и растений: они рождаются, растут, размножаются и, наконец, умирают или перерождаются.

Сказать «призрак» — то же, что сказать «друг» и «монстр».

Сказать «смерть» — то же, что сказать «начало» и «кровь».

Сказать «счастье» — то же, что сказать «никогда».

«Никогда» означает молчаливо наблюдать на пляже за заходом солнца.

Можете убедиться сами: сегодня мои слова резиновые, гибкие, словно тетива лука.

Хочется надеяться, что и такие же меткие, как стрелы.

— Я ухожу, — объявил я Сун Сяомэну на утро после череды открытий, которые я совершил на пляже. — Вы спасли мне жизнь и были великодушны ко мне.

— Хотя у вас так и не получилось стать бессмертным? — пошутил он, стараясь сделать момент расставания не таким серьезным.

— У меня все еще остались сомнения, — ответил я, вспомнив о гибкой сущности слов. — Возможно, ваше тело не будет жить вечно… Вероятно, вы не доживете, как я поначалу думал, до тысячи лет; однако, может статься, что о рыбаке Сун Сяомэне будут помнить две тысячи лет, помнить как о радушном хозяине и владельце дивного пса, — сказал я, вспомнив пророческие слова Ма Сычжу на просторах моря.

— Это прекрасный вариант бессмертия.

— Могу я задать нескромный вопрос?

— Задавайте.

— Как вы потеряли ухо?

— Я был внутри дома из черного льда. И тут явился красный волк и начал пожирать стены, а когда он проделал достаточно широкое отверстие и просунул в него голову, то тут же откусил мне ухо, — стал объяснять мой новый друг. — Все это кошмарный сон; но проснувшись, я обнаружил, что у меня нет уха. Думаю, оно скорее всего затерялось где-то в мире снов.

Я удивился, снова встретившись с красным волком и черным льдом. И почти рассказал рыбаку, что со мной произошло нечто подобное, но он остановил меня:

— Лучше вам ничего не говорить. Я уже все узнал, — сказал Сун Сяомэн, показывая пальцем на отсутствующее ухо. — К счастью, не все нужно слушать ушами.

На такие слова радушного хозяина мне осталось только нетерпеливо улыбнуться и поторопиться с прощанием.

— В общем, дружище Сун Сяомэн, полагаю, пришло мне время отправляться в путь. Предстоит еще многое рассказать.

— Вы опять станете придворным летописцем Цинь Шихуана? — спросил слегка обеспокоенно мой новый друг.

— Нет, даже не думайте! Пока тиран жив, я не вернусь в царство Цинь.

— А чем вы тогда займетесь?

— Не знаю… буду бродить по лесам, наверное. Ходить из деревни в деревню и обменивать свои истории на миски риса, сказки о призраках — на бутылки черешневого ликера, — ответил я, стараясь выглядеть остроумным.

Мой друг, которого до вчерашнего дня я считал бессмертным, дружелюбно покачал головой.

— Это прекрасная новость.

— Слушать сказки о призраках? — вежливо уточнил я.

— Нет, дружище… хорошая новость состоит в том, что вы собираетесь бродить по лесам. Кто знает, вдруг однажды на краю дороги вы повстречаете свое истинное «я». В лесах полно разных призраков.

— Мне достаточно просто держаться подальше от Цинь Шихуана.

— Вам понадобится спутник для ваших одиноких странствий, я отдаю вам Сюна.

— Но Сюн ваш.

— Нет, дружище. Сюн принадлежит вам. Он всегда ждал именно вас. С самого рождения, три месяца назад, животное знало, что вы придете за ним. Так всегда: собак не покупают, они приходят. Если такое животное ждет тебя, рано или поздно ты его встретишь.

Судя по внимательному взгляду Сюна, Сун Сяомэна не обманывал: похоже, животное не желало пропустить этот разговор. Он знал, что часть его будущего зависит от него.

— Хоть иногда ему взбредает в голову справить нужду на Инь-Ян, полагаю, Сюн окажется хорошим спутником, — сказал я, с благодарностью принимая подарок нового друга.

С этими словами я взял посох, который рыбак изготовил для меня. На самом деле, если не считать надетой на меня одежды, эта убогая палка была моей единственной вещью. Поклонившись этому доброму человеку, я покинул его жилище, зная, что мы никогда больше не увидимся.

Пес, лизнув бывшего хозяина влажным языком, попрощался с ним и поспешил за мной, догнав на распутье.

— Берег или горы? — спросил я.

Сюн посмотрел в каждую из сторон. Казалось, он размышляет над преимуществами каждого пути. Через несколько секунд он заглянул мне в глаза и выбрал дорогу в горы.

Лучшего решения и быть не могло.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Мы с Сюном годами бродили по горам.

Знавали добрые и худые времена: встречали жестоких охотников, принимавших нас за добычу, но случалось нам повидаться с добрыми и мудрыми призраками.

Одной исключительно холодной зимой мы столкнулись с гималайским йети, который, завидев нас, недовольно зарычал и затерялся в вершинах гор.

Питались мы, как я уже говорил, черешней и личинками, хотя порой на нашем пути попадались гостеприимные деревни, где нас угощали куском хлеба и миской молока.

Бывали дни, когда нас терзали страхи, но случались дни, когда мы смеялись.

Желтые дни и зеленые.

Вечные беседы, в которых я задавал вопросы Сюну, а пес отвечал через год, два или десять лет, но я не отчаивался, поскольку знал, рано или поздно во взгляде друга найду ответ.

Однажды я рассказал ему о посещении Зала предсказаний; о том, каково было стоять рядом с Ван Цзиньпин, ужасной пифией.

Сюн посмотрел мне в глаза и, похоже, сразу позабыл об этом.

Я бы хотел сделать то же самое, но воспоминание не отпускало меня.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Неожиданная гроза загнала нас Сюном в пещеру.

Едва мы вошли, как я сразу понял: в пещере призрак. Поскольку глаза собак не закрыты пеленой смерти, которая не дает видеть привидения, Сюн тоже сразу заметил его, но убегать было поздно: мы стали заложниками потустороннего обитателя.

Вход в пещеру оставался открытым. И для любого стороннего наблюдателя собака и человек, испуганно прижавшиеся друг к другу, могли свободно покинуть место своего заточения, но на самом деле все обстояло не так: цепи, которые духи вешают на людей, обычно невидимые, но очень крепкие.

Никто не видел сумасшествия, но оно существует.

Нельзя продать килограмм страха, но страх есть, тяжелый, как балласт.

Это может случиться в любой момент: делаешь шаг и попадаешь в устроенную духом ловушку. Ты можешь находиться среди толпы и при этом быть один, отданный на милость своего похитителя. И видеть лица мертвецов там, где всего несколько мгновений назад были обычные, ничем не примечательные мужчины и женщины.

Я никогда не видел, чтобы Сюн так трясся. Несомненно, привидение было могущественным.

— Покажись, злобная тень, — попросил я, но несмотря на мои мольбы дух не явился.

Время от времени вспышки молнии, сопровождавшие грозу, освещали внутренности пещеры. Поначалу голубые лучи выхватывали из тьмы Сюна, камни, их тени и меня.

Но потом с каждой вспышкой стали проявляться изувеченные, но не лишенные человеческих черт лица, и сомнения мои рассеялись.

С каждым ударом молнии в пещере показывались два, три, четыре призрака. В основном женщины. На всех были туники; на мужчинах — белые, на женщинах — черные. Привидения окружили нас, но, никто не смотрел нам в глаза. Они не обращали на нас внимания, но в то же время казалось, что они чего-то ждали от нас. Словно зрители в театре, что устраиваются поближе к сцене, на которой ничего не происходит, потому что актеров еще нет.

Женщины запели на каком-то странном языке.

На языке мертвых, уверен.

То была не песня, а жалобные стенания.

Сюн не залаял, я не произнес ни слова. Это ничего бы не дало. Через некоторое время после очередной вспышки появился последний призрак. Мертвые женщины замолкли.

— Я Цзинь Чжаолу, — представился дух, — капитан одного из кораблей, что отправились из Ханьчжоу в направлении восходящего солнца. Все, кого ты здесь видишь, погибли вместе со мной. Кто-то утонул, кого-то сожрали морские твари.

— Что вам от меня нужно? — поинтересовался я.

— Тридцать три корабля, полные юношей и девушек, солдат, отправились в ту экспедицию. Девятьсот девяносто девять мертвецов забрало себе море. Ты один спасся. Тридцать четвертый пассажир последнего корабля.

— На моем корабле тоже было тридцать три пассажира. Я был последним, тридцать третьим. Это то, о чем Ван Цзиньпин предупредила Цинь Шихуана в Зале предсказаний: тысяча — это отказ. Надеюсь, это не имело отношения к провалу экспедиции.

— Нас было тридцать четыре, — сообщил Цзинь Чжаолу, делая шаг ко мне, одним резким движением разрывая на себе рубашку. — Моего брата не было в списках.

Я глазам своим не верил: из груди призрака торчало крошечное существо размером с новорожденного ребенка. Его живые глаза встретились с моим взглядом.

— Мы родились сросшимися, и я развивался нормально, а мой брат остался крошечным, — принялся объяснять призрак. — Жизнь приберегает причуды за каждым углом: той ночью море захотело забрать девятьсот девяносто девять жизней. Не тысячу. Поэтому ты спасся.

— Что вам от меня нужно? — повторил я свой вопрос.

— Мы знаем, что ты рассказываешь истории, мы хотим, чтобы ты поведал и нашу. Чтобы рассказал о мерзостях, совершенных Цинь Шихуаном. О беде, которую он посеял при жизни. Мы хотим, чтобы это не забылось. Чтобы память о тиране осталась навсегда, чтобы никогда ни в каком уголке земном снова не появился подобный ему правитель.

— При жизни? Это значит, что..?

— Это значит, что Цинь Шихуан умер вскоре после нас. Умер самым жестоким способом.

И призрак Цзинь Чжаолу рассказал мне последнюю историю тирана.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— О чем думает голова, когда понимает, что ее отрубили? — спросил я у Сюна, вспомнив проклятие, которое, как поговаривают, обрушится на всякого, кто осмелится потревожить гробницу Цинь Шихуана.

Сюн, как всегда, безмолвствовал.

«О чем думает голова, когда понимает, что слетела с плеч?» — спрашиваю тогда я сам себя.

Но не могу ответить.

Ответить на этот вопрос может лишь только что отрубленная голова.

(И надеемся, ей не хватит на это времени.)

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Каждый прожитый день без новостей об экспедиции на Остров Бессмертных был настоящей мукой для Цинь Шихуана.

В отчаянии он постоянно спрашивал о ней у Ли Сы, которому в голову и пришла эта безумная идея, но у советника на кончике языка всегда вертелся подходящий ответ, чтобы при необходимости донести его до ушей глупого императора:

— Огромная рыбина размером с ваше царство преградила путь нашим кораблям. Я заставил трудиться всех придворных колдунов над заговором против чудища.

Месяцы спустя Ли Сы получил известие о кораблекрушении и, не имея возможности и дальше лгать императору, выдумал версию жуткой гибели. У берегов только что прокатился тайфун, и Ли Сы воспользовался капризом погоды, чтобы придать убедительности своим словам:

— Огромная рыбина ударом хвоста разнесла в щепки наши корабли. Этот дождь, что пролился на вас, Ваше Величество, — результат удара того чудища. Даже до царства Цинь докатилась наглость огромной рыбины!

Цинь Шихуан не горевал о нашей смерти.

Он не спросил ни про кого из нас. Даже про тебя, Ян Пу, придворного летописца.

Единственным его ответом на печальное известие стал приказ готовить корабль с лучшей командой, потому что он лично отправится на Остров Бессмертных за эликсиром. Бесполезными оказались советы Ли Сы и остальных придворных, которые предупреждали, что будет большой неосмотрительностью отправиться в путешествие. Через несколько дней Цинь Шихуан отчалил в поисках, как думал он, вечной жизни, хотя на самом деле, он отправился навстречу верной смерти.

Император умер в открытом море.

О его кончине узнали лишь те двое, что имели доступ в его каюту: Ли Сы и Лю Тан, врач. Задумавшись о трагических последствиях, которые это известие могло принести царству, оба решили утаить новость и, сославшись на приступ старой болезни тирана, приказали тут же возвращаться к берегу.

Карета везла императора из порта в империю Цинь. Тело его начали населять черви, и вонь стояла невыносимая. Цинь Шихуан, мечтавший о бессмертии, превратился в смердящую разлагающуюся плоть. Чтобы никто не заподозрил о смерти тирана, Ли Сы каждый день навещал императора и делал вид, будто они обсуждают важные дела. Философ часами разговаривал с трупом.

Вскоре вонь сделалась настолько нестерпимой, что Ли Сы решил замаскировать смрад с помощью двух повозок с тухлой рыбой, которые ехали немного впереди и позади кареты императора.

Как только останки тирана прибыли во дворец, народу поведали о смерти Цинь Шихуана.

Местом погребения стал мавзолей, строительство которого началось в день прихода императора к власти: пирамида более ста метров в высоту, внутри которой возвышается статуя Цинь Шихуана, укрытая медным куполом, символизирующим звездное небо. У ног тирана простирается его царство в миниатюре, а по нему текут ртутные реки — символ бессмертия, — которые благодаря сложному механизму находятся в постоянном движении.

Даже в загробном мире прихоти Цинь Шихуана были оплачены кровью невинных: решив, что рабочие, занимавшиеся строительством загробного дворца, знают все его тайны, император приговорил их к смерти, чтобы ни один из секретов не стал известен расхитителям гробниц.

Более двухсот человек пали жертвой.

Цинь Эрши Хуан, сын тирана, решив унять скорбь наложниц отца, овдовевших после его смерти, приказал замуровать всех их в стены мавзолея.

Та же участь постигла и животных личного зоопарка Цинь Шихуана.

Вот такую историю поведал мне призрак Цзинь Чжаолу.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Однажды вечером Сюн преподнес мне пару ответов. Пес дремал, положив мордочку на лапу, но вдруг резко открыл глаза, и я четко прочитал в них: «Это крыса, а не женщина. Ван Цзиньпин, прорицательница из Зала предсказаний, — гигантская крыса. Приговоренная к пожизненному мраку за колдовство. Возможно, когда-то она и была человеком, но не теперь».

На мгновенье я снова почувствовал отвращение к тому месту. Лишь на мгновенье, но оно было столь явственным, что меня накрыл приступ тошноты. Я понял, что ног моих тогда касалось не одеяние прорицательницы, то был влажный мохнатый хвост огромной крысы, и вокруг шумели крылья не птиц, а летучих мышей.

Определенно Цинь Шихуан был связан с темными силами.

Не успел я прийти в себя от потрясения, как в глазах пса промелькнул второй ответ: «Я не до конца уверен, но кажется, отрубленная голова может думать о романе… Пока все еще живая покоится в корзине, она способна сочинить сюжет великого романа; быть может, историю ужасного тирана… впрочем, кому на самом деле это ведомо. По-моему, отрубленным головам полагается быть слегка взбалмошными».

И пес принялся чесать за ухом.

Самокат

Наш сайт: https://samokatbook.ru/

ИЩИТЕ НАС В СОЦСЕТЯХ:

#samokatbook

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.

Выходные данные

Хуан Карлос Кесадас

О чём думает только что отрубленная голова

Художественное электронное издание

Перевод с испанского Полины Елисеевой

Иллюстрации Карлы Бесоры

Литературный редактор Екатерина Потапова

Верстка Екатерина Сярая

Корректор Катерина Ходасевич

Художественный редактор Юлия Сиднева

Ведущий редактор Екатерина Потапова

Главный редактор Ирина Балахонова

ООО «Издательский дом „Самокат“»

Юридический адрес: 119017, г. Москва, ул. Ордынка М., дом 18, строение 1, офис 1

Почтовый адрес: 119017, г. Москва, ул. Ордынка М., дом 18, строение 1, офис 1

Телефон (495) 180-45-10

info@samokatbook.ru

www.samokatbook.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

«И цзин», «Книга Перемен» — один из первых философских трактатов Древнего Китая.

2

Цинь Шихуан (настоящее имя Ин Чжэн, 259 до н. э. — 210 до н. э.) — первый императора Китая. В 13 лет стал правителем царства Цинь, самого сильного на тот момент из сражающихся древнекитайских царств. Впоследствии он объединил под своей властью весь Китай и в 39 лет провозгласил себя Цинь Шихуанди — великим императором, основателем династии Цинь. — Здесь и далее примечания переводчика.

3

Зал Литературной славы — один из залов Запретного города, где размещалась дворцовая типография, читали лекции выдающиеся ученые.

4

Запретный город — самый большой дворцовый комплекс, бывший дворец китайских императоров. Построен в период с 1406 по 1420 годы.

5

«Чудотворные горы» — роман китайского писателя, лауреата Нобелевской премии по литературе Гао Синцзяня. На русский язык не переведен.

6

Шэньси — провинция в центре Китая.

Content

Хуан Карлос Кесадас
О чём думает только что отрубленная голова

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Самокат

Выходные данные

Примечания