Памела Биннингс Юэн

Королева Парижа

Роман-фантазия о Коко Шанель

Посвящается моему отцу, лейтенанту Уолтеру Джеймсу Биннингсу, капитану торпедных катеров 279 и 281 на Тихоокеанском театре военных действий во время Второй мировой войны

«Дайте им быстроходные катера, потому что они намерены подвергнуть себя опасности».

Я, Коко Шанель, открыла для себя первое правило выживания: верить можно только самой себе.

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог

Париж, Вандомская площадь

Осень 1944 года

Когда-то весь Париж лежал у моих ног. И Европа тоже. Мир принадлежал мне. Даже когда в 1939 году в приступе досады я закрыла Дом моды Шанель, мой великолепный № 5 продолжал продаваться, пока Пьер не украл его. Chanel № 5 был совершенством. Аромат пропитал мою легенду, осветил мой мир, словно сверкающая звезда, которая держится в невесомости вселенной исключительно по милости неведомых сил. Этот аромат носил мое имя, он сделал меня знаменитой и до сих пор превосходит мои мечтания.

Как и я, № 5 обладает силой, он держит в своей власти, сохраняя стойкость. Аромат, подобно призраку, продолжает парить в воздухе даже после того, как сама субстанция уже исчезла. Проблема в том, что такой запах пробуждает воспоминания и у меня, и у других людей, и не всегда эти воспоминания приятные.

Я совершала ужасные вещи. Но у меня действительно не было выбора. И я всегда осознавала риск. Но все же я никогда не думала, что настанет этот момент. Немецкие войска покинули Париж, и отпущения грехов в последнюю минуту не будет. Для меня не будет. Спросите разгневанную толпу внизу, на Вандомской площади.

Вчера сквозь кружевную штору я наблюдала в окно моего номера в отеле «Риц», как жестокие головорезы сорвали одежду с красивой молодой женщины. Она показалась мне знакомой. Но где теперь ее любовник, офицер СС? Она стояла обнаженная среди толпы, пока ее брили наголо. Бешеная толпа ликовала, когда ей выжгли на лбу свастику.

О, я до сих пор слышу ее крики.

Я не поверила своим глазам, когда увидела, как по улице вереницей шли женщины, связанные одной веревкой. Их называли горизонтальными коллаборационистками. Они плакали, молили о пощаде. Но нацисты ушли, и наступило время возмездия.

Это чистка.

Скоро они придут за мной. При мысли об этом я дрожу как последняя трусиха. Когда они придут, я пойду сама, не позволю меня тащить, даже если не осталось никого, кому есть до этого дело. В конце концов, я мадемуазель Шанель. Возможно, они обо мне забудут. Возможно, я спущусь вниз и выпью чашку чая. Возможно, она станет для меня последней.

Странная штука жизнь. Вы скажете, что такая яркая звезда, как № 5, могла бы вознести меня к свету, а не низвергать во тьму. Полагаю, все началось с предательства Пьера.

Или, возможно, мое падение началось раньше. Может быть, все началось с Андре?

Часть первая

Глава первая

Франция, Прованс

Весна 1940 года

Тем утром в начале мая Канны, старинные, тесно застроенные, все еще оставались причудливой звездой Лазурного Берега. Весна пришла в Прованс, и яркое солнце заливало город абрикосовым сиянием. За бульваром белел песок пляжа, и золотые искры танцевали на зеленой глади моря. На Лазурном Берегу невозможно было поверить в то, что железный кулак рейха уже схватил Чехословакию, Польшу, Норвегию и Данию. Но в городе ходили упорные разговоры о том, что немцы нацелились на Францию.

Габриэль Шанель – для большинства Коко – не верила в то, что это может оказаться правдой. Она сидела за столиком в тени на бульваре и смотрела на море. Перед ней стояла чашка чая, как это бывало практически всегда, когда она жила в «Ла Паузе»[1], своей вилле на побережье. Она смотрела по сторонам, наслаждаясь свежим соленым воздухом. Хорошо ненадолго уехать из Парижа, подальше от стрессов войны, от размышлений о том, что будет дальше, и от тех толп, которые наводнили Париж, спасаясь бегством из городов и селений у границы с Германией. Как только они поймут, что зря снялись с места, они вернутся домой, и Париж снова вернется к нормальной жизни.

Коко не тревожилась, скорее, испытывала легкую досаду. Франция объявила войну Германии девятью месяцами раньше, и с тех пор ничего не произошло. По крайней мере, здесь, на Ривьере. Странная война, подумала Коко. Даже герцог и герцогиня Виндзорские не покинули свою резиденцию на мысе Антиб, неподалеку отсюда. Если бы немецкое вторжение было неминуемым, Дэвид первым бы уехал, невзирая на дружбу с немецким фюрером.

Бывший король Англии, Эдуард VIII, которого в ближнем кругу звали Дэвидом, не скрывал своего восхищения Гитлером. И после того как Дэвид отрекся от престола ради женщины, которую любил, фюрер принимал его в Берлине с королевскими почестями. Но столкнуться с реальной войной – это совершенно другое. Дэвид совсем не такой стойкий, как Уоллис. Под любезными манерами и ухоженной внешностью герцогини скрывалось острейшее жало, которое при необходимости выпускало яд скорпиона. Коко видела, как Уоллис до смерти жалила тех женщин, которые подбирались слишком близко к Дэвиду.

Но большинство мужчин и поначалу некоторые женщины влюблялись в камуфляж Уоллис. Даже министр иностранных дел Германии фон Риббентроп, отличавшийся непростым характером, влюбился в нее. По крайней мере, ходили такие слухи. Он посылал Уоллис букет красных гвоздик каждое утро в течение нескольких месяцев перед ее свадьбой с Дэвидом, даже когда в Британии разгорался скандал из-за его отречения.

Коко сморщила нос, гадая, почему именно гвоздики, а не розы, но взгляд ее бродил то по бульвару слева от нее, то по пляжу с другой стороны, а затем устремлялся в море. Слепящее солнце не помешало ей разглядеть очертания шхуны, бросившей якорь вдали от берега. На мгновение ей показалось, что это «Летящее облако», одна из яхт герцога Вестминстерского. Но, разумеется, это было невозможно.

Коко в последний раз была на борту «Летящего облака» похожим весенним днем много лет назад. Яхта принадлежала самому богатому человеку Англии, Хью Ричарду Артуру Гровенору, герцогу Вестминстерскому. Друзья звали его Бендор. В то утро она стояла на главной палубе, наслаждаясь видом. Вода в гавани была гладкой, словно стекло. Между берегом и «Летящим облаком» стояли на якоре десятки судов меньшего размера. Бендор подошел сзади и поцеловал ее в шею, удивив Коко. Потом он облокотился на поручни, посмотрел на бухту и сказал, что ему надо обсудить с ней кое-что важное. Она мгновенно поняла, в чем дело.

Наконец-то он задаст ей этот вопрос. Что ж, она заставит его подождать ответа после стольких лет собственного ожидания. В конце концов, заставлять ждать – это прерогатива женщины. Ему придется помучиться, хотя бы немножко, из-за того, что он так долго откладывал этот разговор.

Коко обрадовалась, почувствовав, что ее будущее наконец-то обеспечено, поэтому спокойно стояла рядом с ним, пока Бендор собирался с мыслями. Но после первых же его слов ей пришлось отвернуться, пока он радостно сообщал о том, что сделал предложение очаровательной английской леди и эта леди согласилась. Бендор положил руку на плечо Коко, говоря, что ему не терпится их познакомить. Ну да, любовницу и будущую жену.

В эту секунду она испытала невероятное унижение, каждый мускул в ее теле напрягся, пока она осознавала новость. Бендор женится на другой, не на Коко! Ее любовник берет в жены английскую розу, женщину, которая, в отличие от Коко, родилась с правильной стороны от невидимой черты. Той самой черты, которая не позволяла Коко посещать публичные праздники и частные вечеринки под руку с Вестминстером. Та же черта не давала ей зайти с ним в загон с лошадьми на скачках или присутствовать в ложе герцога в опере или на балете.

У Коко нынешней при воспоминании о том моменте задрожала рука, когда она взяла чашку с чаем. Бендор выглядел счастливым, он выжидающе смотрел на нее. Мысли Коко метались, жаркий гнев разгорался в ее груди. Она вцепилась в поручни и сделала несколько быстрых вдохов и выдохов, пытаясь успокоиться. Она помнила, что в те минуты старалась сосредоточиться на простых вещах: солнце, согревающем ей плечи, купающихся на этом самом каннском пляже, что плескались на мелководье.

Не раздумывая, она протянула руку назад, к тому месту на шее, куда он поцеловал ее, и одним резким движением сняла длинную нить жемчуга. Крупные, молочно-белые, бесценные жемчужины, его подарок. Из горла Бендора вырвался сдавленный звук, и герцог протянул руку в то же мгновение, когда она перегнулась через поручни и бросила бусы в воду.

Бендор зарычал. Его глаза вылезли из орбит, он попросту запаниковал, развернулся на месте и закричал:

– Вся команда на палубу! Все должны нырять!

Когда начался переполох, зазвучали свистки, раздался топот бегущих ног, Бендор продолжал кричать, Коко сняла изумрудные браслеты и тоже бросила их в море. Она стояла и смотрела, как они отправились следом за жемчугом в темные глубины.

Коко не смогла сдержать улыбку, потягивая чай. Время залечивает не все раны, но это было так давно.

– Мадемуазель! – Она вздрогнула, когда чей-то оклик издалека ворвался в ее мысли, и яхта «Летящее облако» исчезла.

Коко подняла глаза, прищурилась от солнца и увидела, что кто-то спешит к ней. Шарль Прюдон! Откуда он взялся? Управляющий директор Дома Шанель должен был заниматься делами в Париже, а не носиться по бульвару в Каннах. Она больше не занималась от-кутюр, но в магазине на улице Камбон еще оставался персонал, торгующий духами и косметикой. Коко в ожидании откинулась на спинку стула. В самом деле, она никогда раньше не видела, чтобы директор двигался так быстро.

– Я надеялся найти вас здесь, – задыхаясь, произнес он и схватился за край стола.

Она подняла бровь и улыбнулась.

– Доброе утро, директор Прюдон. – Коко заметила, что его костюм и галстук измяты, как будто он спал в одежде, лицо раскраснелось, дышал он тяжело и часто. – Садитесь, пожалуйста. – Она указала на стул. – Что привело вас в Канны?

– Я привез вам письмо, мадемуазель. – Прюдон протянул ей конверт через стол. – На нем написано срочно, поэтому я сел в ночной экспресс. Я только что со станции.

Коко взяла конверт, посмотрела на адрес отправителя. Отправителем значился Жорж Боден, генеральный управляющий парфюмерной фабрики в Нейи, на которой производили ее духи.

– Письмо доставили вчера. – Прюдон достал из кармана носовой платок и вытер лоб. Сняв шляпу, он рухнул на стул.

В молчании Коко вскрыла конверт и достала письмо. Пробежав глазами по странице, она поджала губы, потом начала внимательно перечитывать написанное. Невероятно! Сердце пропустило удар. Она подняла глаза, но смотрела мимо Прюдона. Это не могло быть правдой.

Неожиданно осознав, что Прюдон пристально на нее смотрит, она справилась с дрожью в руках, сложила письмо и убрала в конверт. Коко не отводила глаз от рыжей кошки, сидевшей на тротуаре позади директора. Животное изогнулось, медленно вылизывая обрезанный хвост, как будто времени не существовало.

Но время никуда не исчезло, и, если написанное в письме правда, Коко должна действовать немедленно. Кошка потянулась, спрыгнула на мостовую и сверкнула на Коко зеленым глазом. В эту же секунду из-за угла на большой скорости выехал автомобиль. Коко уронила конверт на стол, когда кошка метнулась под колеса. Раздался громкий сигнал клаксона, завизжали тормоза, и автомобиль умчался прочь.

Прюдон повернулся, чтобы проследить за ее взглядом. Но к этому моменту исчезли и автомобиль, и кошка. Коко не сводила глаз с мостовой, но улица была пустынна и чиста.

Директор уставился на нее.

– С вами все в порядке, мадемуазель?

Она кивнула. Прюдон махнул рукой, подзывая официанта. И уже через минуту тот стоял рядом с Коко. Чистая белая салфетка была перекинута через его руку. Официант вопросительно поднял бровь и нагнулся к Коко.

– Там только что была кошка, вон на том месте, когда из-за угла выскочил автомобиль. – Она повернулась к официанту. – Мне это показалось?

Официант выпрямился и улыбнулся.

– Это была крупная рыжая кошка с половиной хвоста, мадемуазель?

Она кивнула, все еще удивленная.

– Да, вы правы.

Мужчина сложил руки на груди.

– Тогда вы стали свидетельницей лучшего трюка Цыганки – исчезновения. – Он пожал плечами. – Она избегает любой беды. Это цыганский трюк, что-то вроде магии.

Коко со вздохом снова посмотрела на лежащий перед ней конверт. Она бы не отказалась от такой магии прямо сейчас.

– Принести вам еще чаю? Этот, должно быть, совершенно остыл.

– Нет, благодарю. Все в порядке.

Официант повернулся к Прюдону.

– Что-нибудь желаете, месье? Аперитив? Чай?

Директор покачал головой и посмотрел на часы.

– Не сегодня. У меня нет времени. – Когда официант отошел, Прюдон повернулся к Коко. – Что с письмом? Я привез дурные вести?

– Да, месье Прюдон, это действительно плохие вести. Но вы правильно сделали, что приехали. Дело срочное.

Он открыл было рот, чтобы ей ответить, но она подняла руку.

– Помолчите, прошу вас. Я должна подумать.

Ее ответ должен быть быстрым и фатальным для Пьера. Ей следовало ожидать, что Пьер Вертхаймер провернет что-то подобное, когда он перебрался из Франции в Америку. Он говорил, что хочет убежать от немцев и угрозы войны. А теперь это письмо! С тех пор как они вместе создали «Общество Мадемуазель» в 1924 году, чтобы продавать № 5, ей приходилось не раз сражаться с ним, чтобы защитить права на свой парфюм и на свое имя.

Какой же дурой она была. Но когда они познакомились, к ней только-только начал приходить успех благодаря созданным ею для своего парижского Дома платьям. И она только что создала № 5. А Пьер с его деньгами и крупными парфюмерными компаниями захотел стать инвестором. Его компании «Ленталь» принадлежала фабрика под Парижем, которая была готова сразу производить и распространять ее парфюм. Идея партнерства между ними казалась мечтой.

Они заключили сделку, и в результате Коко стала владелицей всего лишь десяти процентов акций «Общества Мадемуазель». Контрольный пакет получили Пьер и его брат Поль. В те времена она была новичком в парфюмерном бизнесе и сосредоточилась на том, чтобы сделать себе имя в от-кутюр. Детали соглашения она оставила Пьеру. И он, такой добродушный, успешный и богатый, казался ей очень мудрым. Он занимался всеми контрактами, всеми юридическими моментами в окончательной документации. А она не поняла, что ему незачем думать о ее выгоде.

Из-под ресниц Коко изучала директора Прюдона. Ей понадобится его помощь, поэтому она должна ему довериться. Она никому не доверяла. Но он проработал с ней много лет. Он знает цену осмотрительности, особенно в полном конкуренции мире моды. И он точно знал, что сдержанность – это постоянное условие его работы.

Коко переплела пальцы и прямо посмотрела на него.

– Я должна довериться вам, директор Прюдон. – Она помолчала немного. Когда он кивнул, Коко продолжила: – Судя по всему, мой деловой партнер – вор.

– Прошу прощения? – Его глаза расширились. – Вы говорите о месье Вертхаймере?

– Да. Да! – Коко сделала глубокий вдох, стараясь справиться с накатившей яростью.

Между бровями Прюдона пролегла глубокая складка. Он нагнулся вперед на тот случай, если их подслушивали, и понизил голос.

– Насколько я знаю, месье Вертхаймер и его брат вместе с семьями переехали в Америку несколько месяцев назад. – Он склонил голову к плечу. – В Нью-Йорк, если я не ошибаюсь?

– Да, они эмигрировали.

После того как Гитлер занял Польшу, Пьер решил, что это предупреждение для всех еврейских семей и что эта непонятная война вполне реальна. Коко взяла конверт и принялась обмахивать им лицо, словно веером.

– Но какое отношение…

– По словам месье Бодена, Пьер взял… Нет, не так. Пьер Вертхаймер украл с фабрики мою формулу № 5.

– Украл! – Прюдон отвел глаза. – Я всегда считал его джентльменом. Вы уверены, что тут нет никакой ошибки, мадемуазель?

– Да, месье Прюдон, я абсолютно уверена. Судя по всему, Ален Жобер, правая рука Пьера, два дня назад прибыл в Нейи из Нью-Йорка. У него была письменная доверенность и инструкции от Пьера, чтобы забрать формулу Chanel № 5. – Коко замолчала, перебирая жемчуг ожерелья. – Месье Боден уверяет, что ему не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться. Поэтому Ален Жобер уехал, увозя с собой формулу моего самого драгоценного аромата.

По выражению лица Прюдона она поняла, что директор наконец полностью осознал ее слова. Формула украдена. Та самая формула № 5, которая никогда не покидала сейф в Нейи, поскольку формула духов, как и рецепты лучшего шеф-повара, полностью зависят от их секретности. Шифр от сейфа знали всего три человека: Коко, Пьер и Жорж Боден.

Разумеется, Коко, не доверявшая никому, хранила копию формулы в своем сейфе в Доме моды.

Прюдон покачал головой.

– Месье Вертхаймер вор! Мадемуазель, как такое возможно? Забрать формулу без вашего согласия!

– Все довольно просто. Ален Жобер порой бывает просто устрашающим. – Ее улыбка получилась горькой.

– Но все знают, что № 5 ваш. Формула ваша.

– Да, – Коко как будто выплюнула это слово. – Но как месье Боден напоминает мне в этом письме, Пьер Вертхаймер контролирует компанию.

На лице Прюдона появилось озадаченное выражение, а голос понизился до утешающего шепота.

– Напрасная кража, мадемуазель. Мир знает, что это вы создали № 5. Поэтому аромат и носит ваше имя. И № 5 всегда производили в Нейи. Зачем эта формула господину Вертхаймеру в Америке?

В самом деле. Хороший вопрос.

Неожиданно картина стала абсолютно ясной. Пьер не собирается возвращаться во Францию. Он осмелился похитить формулу № 5 из Нейи только по одной причине: он намерен выпускать парфюм в Америке. Для него это возможность раз и навсегда отделаться от ее жалоб. Он перенесет бизнес в Нью-Йорк, избавившись от Коко. Он выкинет ее из дела, пока она в ловушке в Европе, охваченной войной. Как бы ни складывались дела у Германии, Пьер бросит Коко.

Chanel № 5 всегда производили в Нейи. Почему же Пьер поступил так подло, почему действовал тайком, почему прислал Алена вместо того, чтобы открыто обсудить все с ней? Осознав всю глубину предательства делового партнера, Коко шлепнула ладонью по столешнице, и Прюдон поморщился. Никто не знал, насколько она зависела от дохода, который давал № 5. Да, у нее были накопления в виде золота и инвестиций, хранящихся в сейфе в Женеве. Но когда годом раньше она закрыла Дом моды после забастовки работниц, № 5 стал главным источником ее дохода. Она вздернула подбородок.

– Chanel № 5 мой, господин Прюдон. Формула моя. Я креативный партнер в компании. Да, № 5 – мои первые духи, но они же и самые лучшие. Я создала аромат после многих лет планирования и долгих месяцев работы в сырых химических лабораториях в Грассе.

И Пьер сделал это именно сейчас! Даже если бы она захотела снова открыть Дом моды, то теперь совершенно невозможно раздобыть ткани, когда Гитлер воюет в других частях Европы. С тех пор как Франция объявила войну Германии, даже ткацкие фабрики в стране были реквизированы в пользу непонятной войны. Коко прищелкнула языком, подумав об утраченных шелках, шерсти и хлопке.

«Не война закрыла твой Дом моды, Коко. Это сделал твой характер.

Что ж, в этом не было моей вины».

Они вынудили ее закрыть Дом Шанель, когда ее «маленькие ручки», ее швеи, присоединились к коммунистическим толпам во время забастовки. Они требовали платить им больше, чем они уже сумели выжать из своей хозяйки. Это были плохие времена, громилы рушили прекрасные памятники, атаковали предприятия и таких, как она, работодателей. А ведь она набирала своих девушек с улицы, учила каждую, платила хорошую зарплату. Как они посмели восстать против нее, ее «маленькие ручки», преградив ей вход в собственный Дом моды?!

Разве не понятно, почему она многих уволила?

Они сказали, что она сделала это назло.

Хотя в то время это было еще и отличным решением для бизнеса. Доходы от № 5 уже затмевали продажи платьев.

И что теперь? Эта кража всего лишь еще одна в череде попыток Пьера помешать ей в бизнесе на каждом повороте. Годами они сражались из-за созданных ею духов, спорили о каждом элементе дизайна, о распространении, маркетинге, продажах. Пусть не ей принадлежит бóльшая часть акций «Общества Мадемуазель», но единственным имуществом компании являются парфюмы Коко Шанель и немного косметики. Ее творческий талант намного важнее количества принадлежащих ей акций. Эта кража, эта попытка выкинуть ее из бизнеса стала последней каплей. Она не позволит Пьеру победить.

И тут ее осенило. План был настолько логичным, что она едва сдержала улыбку.

«Общество Мадемуазель» – это французская компания, и она подчиняется французским законам, а не законам США. И права на № 5 принадлежат французской компании, а не Пьеру. Коко сжала губы. Любой справедливый суд во Франции решит, что раз Пьер в Америке на неопределенное время, а Коко во Франции, то это дело мадемуазель защищать самое ценное имущество компании.

Она немедленно подаст иск. Она будет бороться за моральную и легальную необходимость контролировать компанию. Chanel № 5 – достояние Франции. И, как напомнил директор, и компания, и духи уже носят ее имя. Да, этот план сработает так или иначе. Так как Гитлер наступает, Пьер не осмелится вернуться во Францию, чтобы сражаться в суде.

Директор Прюдон молча ждал, его брови сошлись на переносице, а глаза блуждали по пейзажу за спиной Шанель.

– Месье Прюдон? – Ее голос звучал очень мягко, когда она подалась к нему.

– Я к вашим услугам, мадемуазель.

– Нам нужно немедленно приняться за работу.

Шаг первый – остановить производство ее духов в Америке. Для начала она скупит весь оставшийся жасмин в Провансе, чтобы он не достался Пьеру. Жасмин, выращенный в Провансе, это главный ингредиент № 5. Жасмин из других источников уменьшает аромат. Синтетическая замена его просто убьет.

Шаг второй – она использует приобретенный жасмин, чтобы производить парфюм в Нейи. Она будет продавать его по всей Европе, пока политическая ситуация на континенте не стабилизируется. А потом она сразится с Пьером на мировой арене. В конце концов, № 5 – это Шанель.

И шаг третий – при необходимости она будет отстаивать это в суде.

Коко посмотрела на Прюдона из-под полуопущенных век. Пока она скажет директору только то, что ему необходимо знать.

– Как мой эмиссар, вы отправитесь в Грасс сегодня же днем и приобретете весь жасмин, который еще есть на рынке в этом регионе.

Он нахмурился.

– В Грасс?

– Да, в Грасс, парфюмерную столицу мира. – Коко махнула рукой в сторону севера. – Это недалеко, примерно минут тридцать от Канн. Как вам известно, для № 5 мы используем только лучший жасмин, который растет в этом регионе. Большинство тех, кто выращивает здесь жасмин, продают урожай химикам в Грассе. Нам нужно спешить. Сбор жасмина скоро начнется, и мы опоздали с выходом на рынок. К счастью, Грасс – городок маленький. Вы зайдете к каждому представителю парфюмерных компаний.

– Но, мадемуазель…

– Я должна получить весь запас жасмина, который еще есть в продаже. То, что осталось от поставок прошлого года, хранится на фабрике в Нейи. Если Пьер только что решил украсть формулу и производить № 5 в Нью-Йорке, то едва ли он успел подумать о том, чтобы оплатить жасмин нового урожая. На этом мы его и обойдем. Сбор урожая совсем скоро, так что он уже опоздал. – И она уточнила: – Это понятно?

Прюдон приподнял шляпу и слегка пожал плечами.

– Я собирался сегодня же вернуться в Париж, мадемуазель, чтобы приступить к работе в Доме завтра с утра.

– Нет, нет, нет. Вы нужны мне здесь. – Коко указала на белые здания гостиниц, выстроившиеся вдоль бульвара у него за спиной. – Снимите номер в отеле «Мажестик» за мой счет и наймите автомобиль с шофером. Это дело важнее всего.

– Но месье Вертхаймер…

– Chanel № 5 мой, месье Прюдон, и формула моя. – Коко провела большими пальцами под воротничком блузки, расправляя и выравнивая его. – Это я придумала аромат, чтобы он обозначал Шанель для каждой женщины в мире и для следующих поколений. Я не позволю Пьеру отобрать его у меня.

Прюдон опустил подбородок на грудь. Коко приняла это как знак согласия.

– Я выбрала каждый ингредиент для № 5. Их в формуле больше семидесяти, месье директор. И химик смешал их в соответствии с моими точными инструкциями. – Она постучала пальцем по кончику носа. – У меня талант чувствовать запах, знаете ли.

Прюдон снова кивнул.

– Я Нос, месье директор.

– Вы художник.

Коко никогда не думала о себе как о художнике. Но если говорить об этом аромате, то да, пожалуй.

– Chanel № 5 – это икона, это Франция.

«И без него расходы вскоре превысят доходы, и мои фонды истощатся».

Прюдон надул щеки, потом выдохнул.

– Понимаю. Разумеется, № 5 – это икона. Да, я поеду в Грасс. Но что вы станете делать со всем этим жасмином, когда мы его купим, мадемуазель?

Коко чуть улыбнулась ему.

– Я решила заняться Нейи и бизнесом. Я буду выпускать № 5 без Пьера. На данную минуту моя первейшая забота – это обеспечить адекватные поставки на тот случай, если странная война с немцами станет реальной.

– Это может оказаться достаточно сложным. Летний урожай, скорее всего, уже продан.

Коко сурово посмотрела на него.

– Покупайте все, что сможете. Если урожай зарезервирован, предложите цену выше, чем в заключенных контрактах. Я разрешаю вам удвоить цену. – Прюдон нахмурился, но Коко продолжала с напором: – Напомните им, что надо думать о будущем. Напомните им, что вы представляете Дом Шанель. И им нечего терять, потому что мое предложение гарантирует немедленную прибыль в неспокойное время.

– А месье Вертхаймер? – Прюдон покачал головой. – Ох, мадемуазель, пойдут разговоры.

– При упоминании Пьера напоминайте им, что он в Америке, а я здесь, и между нами океан и война. Теперь именно я буду вести дела.

Поколебавшись немного, директор кивнул.

– Возможно, это и есть реальная война, мадемуазель.

Она склонила голову к плечу.

– Возможно, вся жизнь – война, месье директор. – Коко откинулась на спинку стула и принялась один за другим разглаживать пальцы на перчатках. – Пусть продавцы в Грассе подготовят контракты к завтрашнему дню, я их просмотрю. Я должна немедленно получить жасмин.

Но директор все еще колебался.

– Мадемуазель, мы обсуждаем покупку целых плантаций цветов. Я не уверен, что мы сможем перевезти такое количество. Грузовые составы были конфискованы правительством для военных нужд.

Она оперлась локтями о столешницу.

– Я вижу, что вы плохо учились, директор Прюдон. Разумеется, мы не станем перевозить живые цветы. Химики из Грасса извлекут из цветов эссенцию. Придется мне дать вам несколько уроков об ароматах, – с коротким смешком сказала Коко. – Конечный продукт – это масло, полученное из цветов, так называемый абсолют. После экстракции его хранят в литровых стеклянных бутылях. Один килограмм абсолюта жасмина содержит масло, полученное из цветков со многих акров. – Она подняла плечо. – Перевозка в Нейи не станет проблемой.

Прюдон покраснел.

– Разумеется. Мне следовало это знать.

– Так как мы не продаем платья, месье директор, вы должны понимать важность такого шага для нашего Дома. – Ее тон стал резким. – Не сомневайтесь, Грасс это тоже понимает. В Грассе должны понять, что мадемуазель Шанель требует верности в обмен на бизнес.

– Да, мадемуазель.

«Подумай дважды, Коко. Пьер верил в тебя с самого начала, когда ты была еще рискованным вложением, когда Дом Шанель был новым и никому не известным. Помнишь ли ты, как он показал тебе первый флакон № 5, выпущенный после того, как было основано «Общество Мадемуазель»?»

Этот первый флакон до сих пор хранится у нее в сейфе на улице Камбон.

Но прошло столько лет, и Пьер изменился. Если она не будет действовать быстро, он ее уничтожит. Она этого не допустит. Она никогда не вернется к своей старой жизни, к тому, чем она была.

На Коко нахлынули старые страхи. Габриэль, малышка, которой она когда-то была, брошенная отцом, со стертыми в кровь руками, стоящая на коленях и скребущая каменный пол в коридоре аббатства на горе в Обазине. Она даже теперь чувствовала запах желтого мыла, леденящий холод северной части здания, где жили сироты.

Плиты в длинном коридоре образовывали узор в виде цветков с пятью лепестками. Пять – это ее счастливое число. Монахини сказали ей, что, когда она вымоет каждый камень, она сможет поесть. Господь говорит, что только чистоплотным, хорошим девочкам можно есть. Тогда она была Габриэль, сирота. Еще не Коко.

Пять, пять, пять, даже тогда она знала, что это число принесет ей удачу.

Коко вздрогнула, снова ощутив холод того коридора. Она не сомневалась, что приняла правильное решение. Деньги – это безопасность. Chanel № 5 – это еще раз безопасность. Пьер не оставил ей выбора, приходится бороться за то, что принадлежало ей. Никогда больше она не будет мыть полы ради еды и крова.

– Мадемуазель?

Голос Прюдона вернул ее в реальность. Она снова была Коко, и стены, возведенные ею за годы после Обазина, снова поднялись вокруг нее.

– Все, достаточно, – нетерпеливо сказала она. – Прошу вас, месье директор, отправляйтесь в Грасс. Вы останетесь в Каннах до тех пор, пока все контракты не будут подписаны. Мы проведем здесь столько времени, сколько потребуется.

– Да, разумеется. – Прюдон взял шляпу и встал.

– Завтра утром жду вас ровно в десять у меня на вилле. Так у нас будет время подписать и вернуть контракты.

Когда директор ушел, что-то мягкое коснулось ее лодыжки. Коко отодвинула стул, посмотрела вниз и увидела рыжую кошку, смотревшую на нее агатовыми глазами, зелеными с янтарными прожилками. Коко нагнулась и подхватила Цыганку на руки. Обняв кошку, она прошептала:

– Все хорошо, моя сладкая, ты в безопасности. – Коко позволила кошке устроиться у нее на коленях. Почесывая шелковистую шерстку за ушами, она заметила, что к ней торопливо идет официант.

– Прошу прощения, мадемуазель, – сказал он, протягивая руки к кошке.

Коко покачала головой.

– Нет, оставьте ее. Мы понимаем друг друга.

– Никто не понимает кошку, – хмыкнул официант. – А это умная кошка. Она скрывает свои мысли, как опытный вор.

– Пожалуй, я возьму ее домой.

Официант дернул подбородком в сторону отелей на бульваре.

– Цыганка живет там, в переулках, за кухнями. Она одичавшая, мадемуазель, она не останется. Цыганка не может без свободы улиц.

Коко гладила довольную кошку. Цыганка была теплой и мягкой. Но официант был прав. Она неохотно согласилась с ним:

– Я приму ваш совет, месье. Кошка останется свободной. Но пока я не ушла, принесите нам миску сливок.

Глава вторая

«Ла Пауза», неподалеку от Канн

Весна 1940 года

Вечером того же дня Коко сидела во дворе. Воздух, согретый мягким бризом, благоухал ароматами лаванды, мимозы и гиацинтов. Ветер с моря прогнал мысли о письме, которое Прюдон привез из Парижа.

Днем, когда боль от воровства Пьера еще не утихла, она отправила письмо с сожалениями Уоллис и Дэвиду на мыс Антиб. Слишком поздно она отказалась от званого ужина, который устраивали герцог и герцогиня Виндзорские, и понимала это. Не принято доставлять неудобства бывшему королю Англии, но такова жизнь. Пока она не получит контракты из Грасса, она не успокоится.

Вилла «Ла Пауза» расположилась в роще оливковых деревьев на скалистом мысу над Средиземным морем и была ее убежищем. Частично это был подарок Вестминстера перед его женитьбой. Всего лишь частично, потому что он купил участок, а Коко стала дизайнером дома и следила за стройкой, контролируя все до последней детали, даже состаренное дерево и фальшивую патину на ставнях, что придавало дому аристократичный вид, как у ношеных, но элегантно скроенных и сшитых твидовых пиджаков Вестминстера. Такой дом построил бы ее папа, если бы ему повезло и… если бы он вернулся.

Освещенная лунным светом Коко перебирала длинные нити жемчуга. Они заменили подарок Вестминстера, который теперь покоился на дне моря. Мама всегда носила нитку жемчуга вокруг шеи, пока не умерла от страшного кашля.

После смерти мамы папа отправил младших братьев Коко работать на ферму. Она до сих пор помнит, как мелькали их маленькие ножки, когда они бежали за старым фермером через поля, а папина повозка уезжала все дальше и дальше. Она смотрела вслед мальчикам, пока они не превратились в точки на горизонте.

А потом и папа ушел.

Он оставил Антуанетту, Жюли-Берту и Габриэль, всех трех сестер, в аббатстве в Обазине. Он пообещал вернуться за своими детьми, как только заработает денег, чтобы о них заботиться. Даже теперь при воспоминании об этом Коко помрачнела. Пока они долго ехали в сиротский приют, он сказал дочерям, куда они едут. Услышав эту новость, девочки зарылись в солому и теснее прижались друг к другу. Папа дал им яблоки, чтобы они поели. Но Антуанетта и Жюли-Берта плакали часами напролет. А Габриэль держала горе в себе.

В сумерках в Лиможе папа остановил повозку перед лавкой. Вывеска на двери обещала «Честные цены за ваш фарфор, серебро, украшения». Папа долго сидел, не шевелясь, сжимая в руке мамино ожерелье, как будто взвешивал его. Его лицо исказила гримаса. И Габриэль подумала, что он может заплакать. Но вместо этого он спрыгнул с повозки, выпрямился, крепче сжал пальцы и направился в лавку.

Коко вспомнила, как ощутила прилив надежды, пока смотрела на дверь. Папа передумал! Он продаст ожерелье, получит деньги и построит для них дом, обязательно теплый, и там будет место для сада. Ее охватило предчувствие счастья, когда она лежала на соломе и представляла это новое будущее. Они заведут корову и будут выращивать овощи. Они пойдут в школу, после полудня мальчики будут работать, а девочки – готовить еду и убираться. Папа будет торговать на деревенских рынках и каждый вечер возвращаться домой.

Но через несколько минут он вышел из лавки, втянув голову в плечи и нахмурившись. Глаза его смотрели сердито. Габриэль снова зарылась в солому. У папы был вспыльчивый характер. Отвязывая мула, он проорал: «Шейлок!» Габриэль почувствовала, как повозка покачнулась под его весом, когда он сел на место возницы.

– Десять франков! – пробормотал он, хватая вожжи. – Десять жалких франков за ее жемчуг.

Этого не хватит, чтобы заплатить за дом.

Жюли-Берта подняла голову.

– Папа, что такое шейлок?

– Шейлок – это вор, еврей.

– Вернись туда, папа! – Габриэль села в повозке. Она подала голос, когда ее охватило отчаяние. – Скажи этому человеку, что жемчуг стоит больше.

– Тихо, девочки. – У отца был напряженный, сдавленный голос. – Это не поможет. – Он стегнул вожжами мула. – Слушайте папу. Когда вы бедны, всем на вас плевать. Бедняки страдают. Вы должны это понять. Готовьтесь сражаться за все то, чего вы хотите в жизни. Это единственный способ выжить. – Он плюнул в сторону лавки, и повозка загрохотала по улице.

Огни деревни остались позади, дорога стала у`же. Если не считать тяжелой поступи мула и звука деревянных колес на неровной грунтовой дороге, мир вокруг них был темен и тих, когда они поднимались в гору к аббатству. Обнявшись с Антуанеттой и Жюли-Бертой, Габриэль вдруг отчетливо поняла, что мама ушла навсегда и папа оставит их в Обазине так же, как он оставил мальчиков у фермера. Это был поворотный пункт.

Коко посмотрела через двор виллы, ощущая внутри ту же пустоту, которую чувствовала в ту далекую ночь. Странно это – оглядываться назад. Она редко позволяла себе такое. Но перед ее внутренним взором предстал папа, шаркающей походкой уходящий по коридору и скрывающийся за дверью. Она смотрела ему вслед, все еще надеясь, что он передумает. Но он даже не обернулся.

Девочки быстро узнали, что папа за их пребывание в монастыре не платит и они должны отрабатывать свое содержание. Габриэль старалась помогать обеим сестрам, но в конце концов они оказались не слишком крепкими и не слишком стойкими. Много лет спустя обе покончили жизнь самоубийством. А братья… Ну что с ними поделаешь? Они живы и нищенствуют. Иногда они пишут ей, и порой она посылает им деньги. Какое-то время она еще надеялась. А потом поняла, что семьи у нее больше нет.

Правда такова: после той ночи, когда папа ушел, она знала, что осталась одна.

Коко закурила сигарету и положила голову на спинку кресла, наблюдая, как дым кружится в темноте. Она отлично справилась одна. Тогда она еще была Габриэль и зависела от других. Теперь она полностью изменилась, она Коко. Она построила новую жизнь, и Габриэль осталась в прошлом. Правда о бедности и несчастьях осталась ее секретом.

Знал его только один человек. Она отдалась ему телом и душой в ту же минуту, когда они встретились. Шелест волн у подножия утесов в «Ла Паузе» успокаивал ее, завораживал, позволяя течь опасным воспоминаниям. Ритм волн убаюкивал, почти гипнотизировал. Теплая вода набегала на берег и отступала. Бой Кейпл был единственным мужчиной, которого она когда-либо любила. Как же она ему верила!

Нет. Она бросила сигарету на землю и раздавила носком туфли. Этим вечером у нее достаточно проблем, чтобы думать о Бое Кейпле. Коко встала, пересекла сад, чтобы выйти к крытой дорожке, огибающей двор. Галерея напоминала ей о монахинях, скользящих по переходам и читающих молитвы.

Она вошла в спальню через высокие стеклянные двери, открытые навстречу бризу. Горничная Алиса только что разобрала постель. При виде Коко она улыбнулась и быстро вышла. Коко сняла одежду и надела белую шелковую ночную сорочку, которую Алиса разложила на кровати. Это была одна из любимых сорочек – на тонких бретелях и без всяких прочих украшений.

Коко подошла к туалетному столику и села перед зеркалом. Оставшись одна, она разглядывала свое отражение, чуть повернув голову направо. Фотографы называли ее профиль классическим – нос идеальной формы, челюсть излишне квадратная, но сильная, шея длинная и стройная. Оливковый тон кожи, унаследованный от папы – она всегда утверждала, что это загар, – чуть темнее, чем предпочитало общество. Но он выгодно подчеркивал ее большие черные глаза под бровями вразлет и короткие черные завитки, обрамлявшие лицо. Бой однажды сказал, что она не хорошенькая в общепринятом смысле, но красивая. Она до сих пор пыталась расшифровать эту его фразу. Коко улыбнулась, взяла щетку, но потом встала и подошла ближе к зеркалу.

Когда в уголках ее глаз появились эти мелкие морщинки?

Коко выключила все лампы в спальне, оставив только ночник на столике у кровати. Скользнув под шелковые, пахнущие лавандой простыни, она протянула руку за книгой, которую оставила накануне у кровати. Это был новый роман Колетт. Коко вздохнула, устраивая книгу на коленях. Колетт отличная писательница, но дружить с ней сложно.

Мысли Коко не задержались на романе, а вернулись к предательству Пьера. В прошлом они с Пьером воевали из-за разных взглядов на «Общество Мадемуазель» и духи, созданные Коко, но каждый раз им в итоге удавалось сохранить их дружбу. На самом деле Коко часто гадала, не влюблен ли в нее Пьер немного. Несколько раз он присылал ей букет ее любимых белых камелий, даже тогда, когда она выигрывала дело в суде.

Коко вспомнила тот день, когда они встретились впервые. Он был похож на красивую картину. Солнечный день на скачках. Ветер колышет красные, белые и синие флаги, всюду насыщенные цвета драгоценных камней, и все это в густом соленом морском воздухе на побережье Нормандии.

Пьер выглядел изысканно, высокий и стройный, с темными волосами и высоким лбом. Он всегда улыбался. Коко восхищалась его стилем – модный жилет, аккуратный галстук и пальто из светлой шерсти, шляпа-дерби слегка сдвинута набок. Но особое внимание привлекали его глаза, глубоко посаженные, с дружелюбными искорками и морщинками в уголках. И очень темные круги под ними.

При воспоминании об этом Коко вздохнула. Она всегда считала, что по глазам Пьера ничего прочесть нельзя. Был ли он в те времена ее истинным другом или все же конкурентом?

Она захлопнула книгу Колетт, отбросила ее в сторону и погасила свет.

Когда Шарль Прюдон вернется из Грасса, она подпишет все контракты и решит судьбу Пьера. Ни один французский суд не отклонит иск о признании ее единственной владелицей «Общества Мадемуазель» после того, как ее юристы представят его в суде.

Но, как это всегда бывало при появлении проблем, внутри нее заговорила Габриэль: «Пьер победит тебя, и что ты станешь делать, если он со всеми его деньгами выиграет суд? Мы снова станем бедными».

Ее мозг тут же начал подсчитывать расходы. Номер в отеле «Риц». Но это же ее дом. А еще расходы на содержание «Ла Паузы» и на поддержку того, что осталось от бизнеса в Доме моды.

Коко щелкнула языком: «Я не позволю Пьеру выиграть».

Перекатившись на спину, она уставилась в потолок. Если бы Бой Кейпл оказался в эту минуту с ней рядом, он бы обнял ее. Он бы прошептал, что любит свою маленькую Коко, и ей не пришлось бы жить в нескончаемой борьбе. Он бы негромко сказал, что Коко его единственная любовь навеки.

Длинные темные ресницы Боя коснулись ее щеки. Его дыхание щекотало ей шею. Глаза Коко начали закрываться, а бриз тем временем гулял по комнате, бледная луна освещала любовников. Обнявшись, они погружались в волшебство, Коко и Бой. И снова Бой Кейпл был ее любовником, отцом, братом, другом, наперсником. Ее защитником.

Глава третья

Компьень, замок Руайальё

1904 год

В тот день, когда я впервые увидела Боя в Руайальё, Этьен так спешил попасть в загоны с лошадьми, что едва остановился в холле замка, чтобы коротко представить нас друг другу. Он тут же ушел, а Артур Кейпл, известный всем как Бой, остался на месте и молча изучал меня. Не говоря ни слова, он приподнял мой подбородок. Его зеленые глаза встретились с моими, и я не отводила от него глаз, от этого вырубленного творцом из камня мужчины, обожженного солнцем так же, как и я. Мне показалось, что он способен заглянуть в мои мысли и мою душу. Я слышала голос Этьена, приветствовавшего кого-то во дворе. Сверху эхом отдавались шаги горничной, ходившей по деревянному полу. Но Бой и я были словно отгорожены от этих звуков. Я была одурманена.

Он наконец заговорил, нарушив напряжение момента.

– Значит, это и есть малышка Коко. – Бой сделал шаг назад и сунул руки в карманы, сразу сделавшись беззаботным. – Ты фея, такая же восхитительная, как хвастался Этьен. – Когда он улыбался, его глаза смеялись. – Я слышал, что ты была самой популярной певицей в Мулене и заставила Этьена за тобой побегать.

Когда в семнадцать лет я вышла из монастыря, Этьен уговорил меня бросить сцену в кабаре в Мулене, что неподалеку от Обазина, и привез меня в свое имение Руайальё, расположенное примерно в сорока пяти километрах к северо-востоку от Парижа. Этьен был высок, красив и женат, хотя его жена жила в другом месте. Он был богат, а я была молода и бедна, совсем девчонка. В Мулене я оставила работу швеи в мастерской портного и пение за чаевые по вечерам в кабаре «Ротонда».

Эти вечера были возбуждающими: сверкали огни, играла музыка, люди танцевали. Все военные, расквартированные в Мулене, приходили в «Ротонду», как и молодые люди из города. Они приветствовали меня, пока я с важным видом расхаживала по сцене и пела. Мне нравилось все это: мужчины и мальчики, запахи кожи, дыма и вина, гнилые дубовые доски старой сцены. Они называли меня Коко, по имени героини одной из моих песенок. Имя прижилось. Я сказала себе, что я больше не бедняжка Габриэль.

В Руайальё, впервые после смерти мамы, я сразу почувствовала себя в безопасности. Благодаря Этьену у меня была своя комната, собственное пространство и роскошная большая кровать с шелковыми простынями и грудой подушек. И я могла спать допоздна.

Той весной, когда я впервые приехала в Руайальё, по утрам я наслаждалась бездельем, через открытые окна смотрела на просторные поля поместья Этьена, сверкающие свежей зеленью и золотыми валками соломы, на конюшни неподалеку, выстроенные из того же старого серого камня, что и сам замок. Я вдыхала чистые ароматы скошенной травы, сухих лепестков попурри в вазах, лимонной полироли для дерева и душистого дрожжевого хлеба, который пекли в кухне внизу.

Пока я жила в аббатстве, у меня постоянно урчало в животе от голода. Но теперь я могла съесть хоть целую буханку, если бы мне этого захотелось! И все это потому, что Этьен Бальсан выбрал меня. Я была его любовницей, и это был мой новый дом. Этьен сказал, что я могу жить в Руайальё столько, сколько захочу, – вечно.

Конюшни Этьена славились по всей Европе. Он был почти французским аристократом – по образованию, если не по крови. Деньги в его семье были «старые». Этьен научил меня ездить верхом, спокойно чувствовать себя за столом, накрытым на тридцать человек, и делать вид, что я люблю человека, которого в душе я считала только другом.

У Этьена было много домов и много любовниц, а где-то жила его жена, но она не была помехой. Я знала, что я особенная, не похожая на других. Когда другие его женщины приезжали в замок с визитом, они были одеты в длинные платья с тугими корсетами, сжимавшими талию. Они пользовались макияжем, делали сложные прически, носили шляпы и ездили верхом в дамском седле. Я носила старые хлопковые сорочки Этьена, его бриджи и старый сюртук, которые я перешила. Тогда у меня были длинные волосы, и когда мы ездили верхом, я позволяла им свободно развеваться на ветру.

Мы мчались наперегонки. Он дразнил меня, утверждая, что я езжу как банши. Я была Коко, его любовницей, но еще я была ему другом. Уже тогда мне хватило мудрости понять, что дружба часто живет дольше, чем любовь.

Бой Кейпл покорил мое сердце в Руайальё. Элегантный в любое время дня и в любой ситуации. У него были тонкие усики, волосы зачесаны назад так, чтобы прикрывать уши по новой и современной моде. Бой был англичанином, изящным, остроумным и с деньгами, которые ему приносили угольные шахты в Ньюкасле, корабли и железные дороги. Состояние он составил собственными руками, а не унаследовал от отца, как Этьен. Бой был очаровательным, умным, богатым, холостым и спортивным. Он играл в поло и владел конюшнями с пони. Как и у Этьена, у него было много любовниц. А еще он был проницательным и амбициозным, но это я упустила из виду.

Меня потянуло к Бою с первой же минуты нашей встречи. Но поначалу я пыталась справиться с чувствами. Я думала: «Что ж, вот еще один мужчина, которому нравятся хорошенькие кокетки».

После нашей первой встречи Бой приезжал в Руайальё почти каждые выходные. Мы были просто друзьями, но только внешне. Нас сильно тянуло друг к другу. Я это ощущала и знала, что Бой тоже это ощущает. Я чувствовала, что в этом мужчине есть какая-то глубина, которую он еще мне не открыл.

Каждые субботу и воскресенье замок заполнялся друзьями Этьена. От восхода и до поздней ночи мы находили для себя занятие: долго завтракали, потом катались верхом, играли в карты, разыгрывали фарсы и загадывали шарады, устраивали пикники и ужины, танцевали, пили коктейли на террасе и много смеялись. На выходные мужчины приезжали с любовницами и никогда с женами. Бой обычно выбирал меня в качестве партнерши в играх, и мы почти всегда выигрывали.

Моим самым любимым временем были теплые вечера, когда другие гости расходились, а мы с Боем сидели вдвоем. Он был прирожденным учителем, и ему удалось увлечь меня рассказами об астрономии, о звездах, Луне, планетах и о том, как во Вселенной все сбалансировано.

Мне нравилось слушать его. Он хорошо владел своим низким, с выразительными модуляциями голосом, когда рассказывал о других измерениях во времени и в пространстве. От него я узнала названия созвездий и связанные с ними мифы, истории богов, любовников и трагедий. Мы часто говорили о музыке, об искусстве, об истории, и он всегда подводил разговор к философии и тому миру, который он называл духовным.

Порой я чувствовала себя дурочкой. Я католичка и знала о загробной жизни, но Бой говорил совершенно о другой духовности. И однажды вечером я попросила его объяснить.

Бой встал, подошел к низкой каменной стене, окружавшей террасу, и сорвал цветок с вьющегося жасмина.

– Смотри, – сказал он, поворачиваясь ко мне и поднимая цветок вверх.

Это был обычный цветок. Бой протянул его мне, я взяла и вдохнула аромат. Бой вернулся в кресло и с улыбкой смотрел на меня.

– Тебе нравится аромат? Форма? Цвет?

Я кивнула.

– Этот цветок вызывает у тебя воспоминания?

Я закрыла глаза, снова понюхала жасмин и мгновенно оказалась в прошлом, в сиянии солнечного света. Я почти чувствовала его тепло на моих плечах. Я снова сидела в папиной повозке с братьями и сестрами. Колеса повозки подпрыгивали на рытвинах узкой грунтовой дороги, идущей через поле сладко пахнущего жасмина. Мы направлялись на летнюю праздничную ярмарку в каком-то местечке в Провансе. И мама была с нами, живая, она сидела рядом с папой на месте возницы.

– Видишь? – ворвался в мои воспоминания голос Боя.

Я открыла глаза, положила цветок на колени и кивнула.

– Ничего не заканчивается. Хотя реальных растений уже нет, тех самых цветов, которые ты когда-то видела и нюхала, их суть остается. Спустя многие годы запах выпускает на волю воспоминания, связанные в твоей голове с этим ароматом, и возвращают те же самые ощущения радости, счастья.

– Да. Хорошие воспоминания. – Я обдумала это. – Теперь я понимаю. В самом деле, что-то остается от этих старых мертвых цветов. Судя по твоим словам, выходит, что прошлое становится настоящим.

Бой удовлетворенно улыбнулся.

– Материальные цветы давно сгнили. Но ощущения, которые они порождают своим запахом, остаются. Итак, – он чуть поднял брови, – откуда, по-твоему, происходят эти чувства?

Я посмотрела на залитое лунным светом поле и сказала, не думая:

– Из воспоминаний, разумеется. – Удобно устроившись в кресле, я вытянула ноги и сцепила пальцы за головой.

Бой рассмеялся.

– Это циклическое мышление, Коко.

Я перевела на него взгляд и смотрела, как он достает из кармана трубку, золотую зажигалку и кожаный кисет с табаком. Мне нравился аромат табака Боя.

– Что ж, наверное, я никогда раньше об этом не думала, – ответила я, пожав плечами. Мне было любопытно, и я молча ждала, пока он набил трубку, постучал ею о столешницу и зажег.

Затем, попыхивая трубкой, он заговорил так, что я поняла, насколько это для него важно.

– Чувства, как, к примеру, счастье, которое дали тебе воспоминания, не материальны, это не цветок и не стол. У чувств нет структуры, они эфемерны. Но, как и воспоминания, они реальная часть каждого из нас.

Я сидела, не шевелясь, слушала и хотела понять.

– Эмоции, чувства исходят из души, твоего внутреннего я. Они появляются после того, как мозг получит информацию о цветке, о его цвете, форме, аромате. – Дым из трубки Боя поднимался к небу. – Они приходят к нам из духовного мира, который существовал задолго до нашего рождения и будет существовать после нашей смерти. Поэтому человеческая душа, твое внутреннее я, Коко, не ограничена человеческими границами времени, пространства или структуры. Это эфемерные части твоего существа, как счастье, которое ты испытала, когда понюхала жасмин. К этим моментам ты можешь прикоснуться в любое время. Они навсегда остаются частью тебя.

Бой жестом указал на звезды.

– Поэтому с этой точки зрения мы все бессмертны. – Вынув трубку, он держал ее в руке. – На самом деле наши души могли даже жить на земле в предыдущих жизнях.

– То есть ты буддист?

Бой улыбнулся.

– Я просто пытаюсь объяснить, как связано все во Вселенной. – Он замолчал и посмотрел на меня. Я кивнула.

– Что же касается нас… У людей более высокая связь с духовным миром, чем у других живых существ, потому что наши чувства позволяют нам делать выбор, действовать в соответствии с нашей волей. И эти действия приводят к последствиям, которые, в свою очередь, ведут к следующим действиям. И это происходит снова и снова, вечно.

– Но, как только я умру, мои действия прекратятся, – заметила я, решив, что поняла его.

Бой покачал головой.

– Когда мы действуем, каждый из нас оставляет след, появляются последствия. И эти связи никогда не обрываются. Таким образом, все во Вселенной связано через вечность.

Я смотрела на дым, поднимающийся из его трубки, гадая, вечно ли он будет плыть через Вселенную и время.

– Ты поняла, к чему я веду? Так как наши действия дают эффект, который никогда не заканчивается, мы должны думать о том, что делаем. Мы не должны выбирать наугад.

«Пока что в моей жизни все было совершенно случайно».

Бой искоса посмотрел на меня.

– Если ты откроешь свой разум, Коко, ты начнешь понимать. Если захочешь, я могу дать тебе книги, чтобы ты прочла.

– Да, я бы этого хотела, – сказала я. Мне очень хотелось понять эту идею, в которую Бой верил и которую любил. Бой Кейпл так сильно отличался от Этьена и от любого другого мужчины, с которым я когда-либо была знакома.

Он положил трубку на стол рядом с ним и опустился на колени передо мной. Взял мое лицо в ладони и принялся его изучать, словно старался запомнить. Потом его губы коснулись моих. Это был долгий, глубокий поцелуй, от которого по моему телу побежали мурашки, как будто пузырьки в хорошем шампанском. С этой минуты я поняла, что пропала. Я безнадежно влюбилась в Боя.

*****

Прошел целый месяц, прежде чем Бой стал моим любовником. У каждого из нас случается поворотный момент в жизни, который меняет все: и будущее, и даже то, как мы относимся к своему прошлому. Когда папа оставил меня в аббатстве, это был один из таких моментов. Другим моментом стало то, что я влюбилась в Боя.

В тот день мы вместе ехали верхом через поля Этьена по направлению к Компьенскому лесу, до которого было около двух километров. Флост, моя кобыла, нервничала, ей хотелось пуститься вскачь, но на опушке леса Бой повел своего коня шагом и жестом указал на тропинку, ведущую в рощицу нежных серебристых берез. Я много раз там каталась. Но когда я ехала следом за Боем по извилистой тропе в тени деревьев, я чувствовала, что между нами происходит что-то чудесное.

Воздух, прохладный и свежий, был пропитан густым ароматом сосен и сырой листвы. Прозрачный зеленый свет пробивался сквозь листву. Наше молчание оживляло только пение птиц, изредка нарушаемое печальным свистом черного дятла и шуршанием лис, кроликов и других мелких животных в кустах. В высокой траве по краям тропы росли голубые, желтые и алые дикие цветы.

– Я хочу показать тебе одно место, – сказал Бой, когда мы оказались на маленькой поляне, залитой солнцем. – Следуй за мной. – Он направил своего коня вправо. Мы покинули тропу и проехали по поляне на другую сторону. Я услышала шум льющейся воды. Лошади пошли на звук.

Мы остановились, когда увидели, как прозрачная вода, сверкая на солнце, падала с каменистого уступа в бассейн из известняка.

– Красиво, правда? – Бой повернулся в седле и посмотрел на меня. Я подъехала к нему. Я ездила верхом в этом лесу больше года, но никогда не видела этого места.

Мы спешились, привязали лошадей к кусту, посидели на плоском камне у ручья. Мы говорили и любовались игрой воды и света, серебристые и золотистые искры танцевали на ее пузырьках. Сердце гулко билось в моей груди, так как я знала, что будет дальше. И я хотела его.

Бой положил руки мне на плечи и повернул меня к себе. Когда наши глаза встретились, звуки леса исчезли для нас. Он взял мое лицо в ладони и поцеловал меня. Его губы сначала нежно ласкали мои, потом он стал настойчивее, его язык проскользнул внутрь, и я ответила ему, чувствуя, как слабею от его прикосновений. Он подхватил меня на руки. Я обхватила руками его шею, и он отнес меня на мягкий зеленый мох под деревом и уложил между его корнями, выступающими из-под земли. Я задрожала, когда он лег рядом со мной, оперся на локоть, пока другая его рука легко касалась моей груди и живота. Я открыла ему свои объятья.

Он был мне нужен.

Бой улыбнулся, его глаза не отрывались от моих, пока его пальцы возились с пуговицами моих брюк для верховой езды. Казалось, на это ушла целая вечность. Когда он стянул их с меня, у меня перехватило дыхание. Я потянулась к нему, изголодавшаяся, и прижала его к себе. В тишине леса наши тела слились. Не существовало ничего, кроме Боя и меня.

Я любила Боя. И после этого дня я полностью ему доверилась. Лучший друг Этьена клялся, что тоже любит меня, он повторял это снова и снова.

Наш роман мы держали в секрете. Я говорила себе, что Этьен не будет жалеть о потере своей маленькой любовницы. И потом, в Руайальё гостила знаменитая кокетка, красавица Эмильенна д’Алансон. Этьен не заходил в мою спальню уже больше недели. Но мы все равно ему не сказали. До поры до времени.

Я приехала в Руайальё бедной девушкой и никому не говорила о своем прошлом, за исключением Боя. Когда меня спрашивали, я отвечала, что меня воспитывали две строгие старые тетушки в своем доме недалеко от Мулена. Сначала я рассказала эту историю и Бою, как и всем остальным. Но после того дня, когда мы впервые занимались любовью, я сказала ему правду. Бой был крайне удивлен тем, что я придумала свое прошлое от начала и до конца.

Ложь – так он называл мои истории.

Я же называла их маленькими невинными выдумками. Бой по-настоящему так ничего и не понял. Ложь требует намерения обмануть. А когда я скрывала свое прошлое, моей единственной целью было выживание. Я хотела от моих друзей уважения, а не жалости.

Я сказала ему об этом. А еще я сказала, что лгу только о самом важном.

Глава четвертая

«Ла Пауза», неподалеку от Канн

Весна 1940 года

После бессонной ночи Коко с нетерпением ждала возвращения Шарля Прюдона из Грасса. В своем кабинете она работала над письмом Рене де Шамбрену, своему адвокату в Париже, рассказывая, как Пьер украл формулу аромата № 5. «Пришло время восстановить справедливость», – написала она, и поэтому ей требовалась его помощь. Недостаточно купить жасмин. Она должна получить контроль над «Обществом Мадемуазель». Даже Пьер Вертхаймер, несмотря на его богатство и власть в деловом мире, должен подчиняться закону.

Да, ее дело верное. Она немедленно начнет бороться, подписав контракт с Грассом, как только приедет Прюдон. Оторвавшись от письма, Коко оперлась локтями о стол и положила подбородок на руки. Эта часть виллы выходила на море. Высокие стеклянные двери были открыты навстречу бризу, прохладному и бодрящему. Именно это ей и было нужно, чтобы успокоиться.

Она услышала голос Алисы в дальнем конце коридора, потом раздался голос Прюдона. Наконец-то. Коко выпрямилась в кресле, вернула ручку на подставку из оникса и убрала письмо в ящик. Днем она поедет с Прюдоном в Грасс, чтобы подписать контракты и организовать перевозку абсолюта в Нейи. Улыбаясь, Коко откинулась на спинку кресла.

На пороге появился директор Прюдон со шляпой в руке.

– Доброе утро, месье Прюдон. – Коко протянула руку. – Давайте контракты. Я быстро их просмотрю, и мы вместе вернемся в Грасс, чтобы их подписать. – Но в ту же секунду она заметила, что в руках у него только шляпа и больше ничего. Где его портфель? Где документы? Она смущенно подалась назад.

Брови Прюдона сошлись на переносице.

– Сожалею, но у меня плохие новости, мадемуазель.

Коко поняла, что не может произнести ни слова.

– Как я и опасался, мы опоздали, так как до сбора летнего урожая осталось всего два месяца. Они сказали, что весь жасмин в районе уже продан. Контракты на этот сезон были подписаны много месяцев назад. Поставки ограничены из-за мобилизации. В этом году сложно найти сборщиков.

Коко перевела взгляд на открытые двери, на бледно-голубую воду, уходящую за горизонт. Она видела в ней отражение высоких белых облаков. Этот прекрасный день был испорчен.

– Я сожалею, мадемуазель.

Она застыла, услышав жалость в его голосе, потом резко повернулась к Прюдону и холодно посмотрела на него. Этого она допустить не могла. Никто не смеет жалеть Шанель.

– Вы посетили все парфюмерные производства? Вы сказали этим старикам из Грасса, что я готова заплатить? – Прюдон открыл было рот, чтобы ответить, но Коко подняла руку. – Я не верю, что они отказались от такого количества денег. Должно быть, вы выражались недостаточно ясно. Вы назвали им нашу саму высокую цену?

– Да, мадемуазель. Никто не согласился. Разумеется, ваше предложение было очень щедрым. Но, судя по всему, деньги не имели значения. Они настаивают на том, что все поставки уже оплачены. – Его взгляд метнулся к дверям, как будто он собирался сбежать, но все же продолжил. – Некоторым я предлагал двойную цену по сравнению с обычной ценой контракта. Я давил на них. Но все же они отказались.

Коко вцепилась пальцами в край стола и не сводила с него глаз. Это, должно быть, какая-то ошибка. Ей не следовало отправлять в Грасс подчиненного. Она немедленно сама поедет туда. Местные определенно не откажут женщине, создавшей Дом Шанель, женщине, придумавшей № 5.

– Вы немедленно вернетесь в Париж, месье Прюдон, – сказала она, нажимая на кнопку, чтобы вызвать Алису. Она легенда в мире моды и духов. Она сама справится с этой проблемой. Судя по всему, ей самой придется разбираться с серьезными проблемами в бизнесе. Хотя перспектива ехать в Грасс и ходить там с протянутой рукой была для нее практически невыносимой. – Вы нужны на улице Камбон, месье Прюдон. Я сама поеду в Грасс. По дороге мы завезем вас в ваш отель в Каннах.

– Как скажете, мадемуазель. – За его спиной появилась Алиса. Коко приказала немедленно подать машину.

*****

С заднего сиденья сверкающего черного «Даймлера» с крышей цвета бургундского вина Коко проинструктировала Жака, своего местного водителя, сначала подъехать к отелю «Мажестик» и только потом ехать в Грасс. Она плотно сжала губы. Поездка ее пугала. Но отказаться от нее она не могла не только потому, что хотела отомстить Пьеру, но и потому, что, получив контроль над компанией, она должна будет обеспечить постоянные поставки жасмина на фабрику в Нейи.

На подъезде к Каннам движение замедлилось, а на бульваре Круазетт автомобили еле ползли. Заскучавшая, раздраженная Коко смотрела то на отели, магазины и кафе справа от нее, то на море слева. Вдруг ее внимание привлек магазинчик, мимо которого они проезжали. На вывеске было написано «Дом Бесс». Ниже красовалась надпись «Ароматы Прованса». Она смотрела на вывеску через плечо. Коко никогда не слышала об этом Доме.

Сидящий рядом с ней Прюдон глазел на толпу.

– Что происходит?

Автомобиль проехал еще один дюйм, и Жак повернул голову.

– Только что прибыл парижский поезд. Я слышал, что ни в одном отеле на побережье нет свободных номеров. Говорят, что на этот раз немцы действительно придут. А вы как думаете, месье?

– Мы разбили их в 1918-м и сделаем это снова, если они будут настолько глупы и все же попытаются. Но я полагаю, что для меня найдется место, чтобы сегодня же вернуться в Париж.

– Что за глупость! – не сдержалась Коко. – Немцы не войдут во Францию. – Она выдавила из себя улыбку. Она говорила легким тоном, совершенно не совпадающим с ее настроением. – И потом, у нас есть линия Мажино. Наши солдаты подготовлены.

Улица перед отелем «Мажестик» оказалась заблокирована автомобилями тех, кто приехал в гостиницу. От выхлопных газов нечем было дышать. Жак снял фуражку и потер лоб.

– Нам придется подождать, месье, чтобы подъехать ко входу.

Коко смотрела на шоферов и посыльных, выгружавших чемоданы и сумки из авто, а затем относивших их ко входу в отель. На тротуаре скопились мужчины в котелках, костюмах и галстуках. Они разговаривали друг с другом, пока их жены, дети и няньки крутились вокруг.

Это могло длиться целую вечность.

Прюдон повернулся к ней.

– Думаю, мне лучше выйти здесь, мадемуазель.

– Полагаю, да. Я ожидаю, что на улице Камбон все будет в порядке, когда я вернусь в Париж. Надеюсь, это будет скоро. – Коко посмотрела на свои часы. – Как обычно, месье Прюдон, будьте сдержанны. Не отвечайте ни на какие вопросы о моих делах здесь.

– Разумеется, мадемуазель.

«Даймлер» остановился. Коко понизила голос.

– И проведите инвентаризацию в Нейи. Используйте любой предлог, но, когда вернусь, я должна знать, как обстоят дела. И заказывайте все необходимое для бутика. Если на фабрике кто-либо начнет жаловаться, дайте ясно понять, что вы действуете по моему приказанию.

– Да, мадемуазель. – Прюдон вышел из автомобиля, закрыл дверцу, повернулся и приподнял шляпу. – Удачи в Грассе, мадемуазель.

Им предстояла дорога в Грасс. Жаку удалось развернуть машину на бульваре. Коко молчала, ее мысли были заняты маленьким парфюмерным магазином, который она видела по дороге в город. Дом Бесс. Если это был местный парфюмер, продававший собственные творения, то он, возможно, выращивает собственный жасмин. Возможно, ей совершенно незачем ехать в Грасс. Возможно, этот мелкий фермер оценит возможность продать излишек сырья Дому Шанель.

Жак посмотрел на нее через плечо.

– В Грасс, мадемуазель?

Она подалась вперед.

– Пока нет. Там был маленький магазинчик… Слева. Да, вот он. Я хочу в него зайти.

Стоя на тротуаре, Коко рассматривала духи, выставленные на витрине. Когда она открыла дверь, у нее над головой звякнул колокольчик. Помещение было залито солнечным светом, в воздухе пахло чистым белым ароматом, как будто белье сохло на ветру. Это была квинтэссенция Прованса.

Из двери в задней части магазинчика появилась молодая женщина.

– Здравствуйте, мадам, – сказала она с улыбкой. – Я могу вам помочь?

Коко потеребила свой мягкий белый воротничок и огляделась.

– Мне бы хотелось понюхать некоторые духи. Что-нибудь с хорошей нотой жасмина, но не слишком сладкое. – Она вскинула подбородок. – Не один цветок, что-то более сложное.

Девушка улыбнулась и ответила, что у нее есть несколько вариантов. Особенно она рекомендует один.

– Прошу вас, пройдите со мной. – Она направилась к прилавку. Коко пошла за ней, проводя затянутой в перчатку рукой по стеклу. Пока продавщица доставала флаконы с полки под прилавком, Коко посмотрела на кончики пальцев. Перчатка была чистой. Она поставила сумочку на прилавок и стала ждать.

Девушка поставила перед ней четыре флакона и достала несколько полосок бумаги из банки, стоявшей на полке позади нее. Открывая по очереди пробки на флаконах, она опускала в них полоски и передавала Коко.

Коко неспешно помахивала ими перед носом. Через несколько секунд она повторила процесс, на этот раз задерживаясь над каждой полоской дольше, прежде чем перейти к следующей. Да, как она и думала, последний аромат «играл». Легкий и не слишком сладкий, ноты сердца – жасмин и роза. Она различила ноты иланг-иланга, цветков апельсина, шалфея, бергамота, кедрового дерева и буквально капельку ириса. Великолепная композиция. Именно то, что ей хотелось. И, что ее удивило, аромат почти такой же элегантный, как у № 5. У парфюмера явный талант.

– Я возьму вот эти. – Она положила палец на последний флакон в ряду. – Один флакон.

Продавщица кивнула, улыбаясь.

– Хороший выбор. Мои любимые духи, «Любовь Прованса». Я так и думала, что они вам понравятся. – Она помолчала немного. – Цена двадцать франков.

Открывая сумочку, Коко небрежно спросила:

– Это работа местного парфюмера?

Девушка достала белую упаковочную бумагу с полки на стене.

– Да, мадемуазель. – Она завернула флакон и завязала его тонкой атласной лентой, потом протянула упаковку Коко. – У семьи ферма недалеко от Грасса.

– Значит, они сами выращивают цветы?

– О да. Бесс – это старинная семья парфюмеров в нашей местности. Поколения…

– Я бы хотела встретиться с парфюмером.

– Я не знаю, что вам ответить. – Продавщица крепко сжала руки. – Об этом никто раньше не просил. Господин Бесс редко приезжает в город, поэтому я плохо его знаю.

Коко постаралась скрыть свое нетерпение.

– Я завтра покидаю Канны, уезжаю в Париж. Я должна с ним встретиться до отъезда. Позвоните ему, я подожду. Спросите у него, возможна ли встреча. Я Габриэль Шанель из Дома Шанель в Париже.

Девушка прикрыла рот рукой.

– Да, разумеется.

– Скажите ему, что я хотела бы встретиться с ним сегодня же, если это возможно.

– Да, мадам… мадемуазель Шанель. Я немедленно ему позвоню. – Продавщица развернулась и бросилась в заднюю часть магазина. Текли минуты. Коко положила свои вещи на прилавок. Чтобы дозвониться из Канн на ферму, требовалось время. Из-за двери до нее донесся голос продавщицы, негромко говорившей по телефону.

Наконец девушка снова вышла в зал.

– Мадемуазель Шанель может посетить ферму во второй половине дня, если пожелает, – сказала она.

– Отлично. – Коко улыбнулась ей. Она нашла независимый источник жасмина. Пьер еще поплачет. – Сориентируйте меня. Далеко ли до фермы?

– Около сорока километров, мадемуазель. – На листке бумаги продавщица принялась рисовать карту. – Едете на север. Недалеко от Канн проезжаете Мужен. Не доезжая до Грасса, повернете на запад, вот тут. – Она постучала ручкой по бумаге. – Ферма семьи Бесс находится на дальней стороне деревни Флёр. У входа есть вывеска. Если вы доехали до Баржемана, то вы проехали.

Коко взяла карту, подхватила свою сумочку и упакованные духи, поблагодарила продавщицу и вышла. Ей определенно повезло. По качеству духов она поняла, что фермер производит собственный абсолют. Он представитель старой школы, парфюмер, контролирующий каждый шаг создания композиции, от первого до последнего. Она купит весь абсолют жасмина, который у него есть в запасах, и использует его для производства № 5 в Нейи.

И будь прокляты Грасс и Пьер.

Глава пятая

Флёр, Прованс

Весна 1940 года

Как только Канны остались позади, дорога сузилась, и вскоре они въехали в лес. Ветер залетал в открытые окна, ероша волосы Коко. Пригладив кудри, она устроилась поудобнее на мягком кожаном сиденье и наслаждалась восхитительными запахами – чистыми прохладными ароматами ели, кипариса и кедра.

Она преисполнилась надежды, когда открыла в маленьком магазинчике новый источник жасмина, и утренняя печаль отступила. Впервые после получения письма Коко расслабилась. Она действовала, она контролировала ситуацию. И было некоторое утешение в мысли о том, что если она не сумела купить жасмин в Грассе, то и Пьер не сможет.

В отдалении появились предгорья Морских Альп, темные силуэты гор встали на востоке. Они проезжали залитые солнцем поля с раскиданными то там, то тут домами с красными крышами. «Даймлер» ехал через виноградники и рощи оливковых деревьев, а потом снова оказывался в темном лесу под покровом простиравшейся на целые мили густой зелени. Недалеко от Мужена и нужного им поворота шоссе пошло вверх. По полям на невысоких холмах рядами двигались мужчины и женщины, собиравшие цветы. В воздухе разливался сильный и сладкий аромат.

– Майские розы, – сказал Жак.

Деревня Флёр еще не показалась вдали, когда Коко услышала идеально слаженный перезвон церковных колоколов. На мгновение они напомнили ей об аббатстве в Обазине. Коко закрыла глаза и прогнала эти мысли прочь, в глубину мозга, где жила Габриэль. Теперь она Коко, напомнила она себе. Дни бедности и тревоги миновали, и даже Пьеру Вертхаймеру не удастся вернуть ее туда.

Деревушка Флёр оказалась маленькой и не такой старой. Всего несколько веков, как пояснил Жак. Они проехали через толпу на базаре, где на прилавках высились яркие пирамиды фруктов, лежали овощи и травы – зеленая и белая спаржа, золотистые абрикосы, фиолетовые сливы, едва не лопающиеся от сока, ярко-красная клубника. Были там и баночки с взбитым медом.

– В это время года клубнику привозят из Испании, – пояснил Жак и улыбнулся Коко в зеркале заднего вида. – Через несколько недель у нас будет собственная клубника ранних сортов. Моя жена делает заготовки и продает их в Мужене. Меня она на кухню не пускает, когда работает, боится, что я все съем еще до того, как она заполнит банки.

Как бы ей хотелось остановиться… Но у нее не было времени.

Они проехали через аркаду и выехали на вымощенную булыжниками дорогу, вдоль которой стояли низкие прочные здания, окрашенные солнцем в янтарный цвет. Между некоторыми из них уходили вглубь узкие переулки. Дорога резко повернула, и перед ними появилась церковь с привычной для Прованса открытой колокольней из кованого железа, созданной с таким расчетом, чтобы выдерживать мистраль.

Справа площадь обрамляли магазинчики и открытое кафе. В центре оставили заросший травой участок, посредине которого журчал маленький фонтан. У церкви они повернули налево и выехали из деревни через ветрозащитные посадки из кипарисов.

Еще полмили, и они увидели въезд на ферму. Над узкой грунтовой дорогой наверху железной арки красовалось название «Дом Бесс». Солнце стояло высоко в чистом голубом небе, воздух был прозрачным. Коко пришла в восторг. Эта ферма была решением проблемы. И никакой Грасс ей не нужен.

Автомобиль проехал под аркой и двинулся по дороге между полями, засаженными рядами цветущих роз. Коко глубоко вдохнула сладкий от запаха глины и нагретой земли воздух. Дорога повела их дальше, между кустов летнего жасмина. Его аромат пьянил.

Недалеко от конца дороги Жак указал на дом из квадратного желтоватого камня, похожий на другие здания деревни. За ним Коко разглядела длинное одноэтажное строение из такого же камня и решила, что там расположено парфюмерное производство.

«Даймлер» остановился перед домом. Жак вышел и помог выйти Коко. Практичный провансальский стиль, решила она: дом смотрел на юго-восток, отсекая северный ветер. Окна с толстыми стеклами и ставнями были достаточно маленькими, чтобы защищать от дождя и снега, но достаточно большими, чтобы пропускать свет. Изогнутая рыжая черепица на покатой крыше была уложена так, чтобы образовались стоки для дождевой воды.

Услышав шум, Коко повернулась и увидела девушку, спешащую к ней откуда-то из-за дома. Та подняла руку и улыбнулась.

– Я услышала шум мотора, – крикнула она. – Добро пожаловать в Дом Бесс, мадемуазель Шанель!

Девушка выглядела как возбужденный жеребенок – красивая, изящная, с пружинистой походкой. Коко решила, что ей нет и двадцати одного года. Подойдя ближе к приехавшим и тяжело дыша, девушка перебросила через плечо длинную белокурую косу, и в ней засверкали золотистые искорки. Коко поразили ее большие сияющие глаза цвета аметиста, гладкая мягкая кожа, натуральный цвет губ и румянец.

– Позвонила Сюзетта из магазина, – задыхаясь, сказала девушка. – Мы вас ждали.

Коко, изучая девушку взглядом кутюрье, протянула руку так, чтобы кончики их пальцев соприкоснулись. Такая внешность пропадает в глубинке Прованса. Если бы Коко продолжала создавать модели, она бы обязательно наняла эту девушку манекенщицей.

Дверь дома распахнулась, и на пороге появился мужчина в возрасте. Отец семейства, парфюмер Бесс, догадалась Коко. Она смотрела на него, оценивая, пока он спускался по ступеням и шел к ним по узкой грунтовой дорожке под газовыми фонарями, свисавшими с веток деревьев у него над головой. На пороге осталась стоять женщина-тень – седые волосы, неясные черты лица. Как это уже бывало не раз, Коко задумалась о том, почему женщины в определенном возрасте позволяют себе просто исчезнуть.

Мужчина остановился рядом с девушкой.

– Я Ури Бесс, – представился он. Голос у него был резкий, раздраженный. – А это Мариэль, моя дочь.

– Благодарю вас за то, что вы позволили мне приехать, господин Бесс. Я Габриэль Шанель.

– Я знаю, кто вы. – Она явно не произвела никакого впечатления на этого грубого, тяжело работающего провансальца, раздраженного тем, что его день нарушили.

– Идемте, – пригласил Бесс. – Мы покажем вам, где мы работаем. – Положив руку на плечо дочери, он направил ее к длинному зданию позади дома. Коко пришлось последовать за ним. Женщина, остававшаяся на пороге, исчезла.

Когда они обошли дом, девушка остановилась, чтобы подождать Коко, а Ури Бесс продолжал идти вперед.

– Прошу вас простить моего отца, мадемуазель. Мы готовимся к сбору летнего урожая, и он немного нервничает. Нам сейчас трудно найти работников. – Девушка пожала плечами. – Все молодые люди уйдут на фронт, если начнется война. – Мариэль взяла Коко под руку. – Но, насколько я понимаю, вы приехали ради этого. Вот наше производство.

– Замечательно, – оценила Коко и после короткой паузы спросила: – Вы продаете весь ваш товар в магазине в Каннах?

– Да, мадемуазель, но у нас есть несколько клиентов за рубежом. – Мариэль с гордостью посмотрела на нее. – У нас маленькая ферма, всего лишь около шестидесяти акров. Но этого более чем достаточно, чтобы каждый год заполнять полки нашего магазина в Каннах.

Коко кивнула. Да, все так, как она надеялась. Магазин в Каннах был пуст. У них обязательно есть запасы.

Ури Бесс открыл дверь, отступил в сторону, пропуская вперед Коко и свою дочь, и вошел следом за ними. Помещение было сумрачным и прохладным, низкий потолок лежал на балках из грубого темного дерева. Камень и дерево много лет впитывали разнообразные ароматы. Закрыв дверь, Бесс включил электрическую лампочку под потолком. Другим источником света было окно, выходившее на коттедж и дорогу. У окна стоял большой дубовый стол – рабочее место парфюмера.

Девушка придвинула к столу высокий табурет.

– Прошу вас, мадемуазель. Не хотите ли присесть?

Коко проигнорировала табурет. Она была невысока[2], грациозна и с хорошей осанкой, поэтому предпочла разговаривать с недружелюбным фермером, стоя в полный рост. Если манеры Бесса станут лучше, она, возможно, предложит ему долгосрочный контракт на покупку его абсолюта жасмина. Хотя угроза войны скоро минует и цены упадут. Так стоит ли брать на себя обязательства?

Коко поставила сумку на стол, сунула руки в карманы юбки и осмотрелась. Ури Бесс скрылся за дверью рядом с камином в дальнем конце комнаты. Должно быть, дверь вела к цветочным полям, предположила Коко. На полках слева от нее стояли сосуды с названиями ингредиентов с этикетками, написанными от руки, – корни растений, специи, травы, мускус, амбра, абсолют циветты. Там были емкости и с химическими веществами.

– Синтетические ингредиенты?

– Да, мадемуазель, – ответила девушка, забирая тряпку с рабочего стола.

Справа от Коко, на другой стене, располагались еще полки с флаконами из толстого янтарного стекла, в которых, как она догадалась, находились абсолюты, полученные из цветов. В углу под полками на полу стоял маленький черный железный сейф.

– Папа сейчас вернется, – сказала Мариэль. – Прошу меня простить. – Она отошла к камину, где был подвешен двойной медный чан. Девушка болтала о ферме, об урожае и жизни в деревне, пока чистила чан снаружи и они ждали возвращения парфюмера.

Наконец вернулся Бесс. Кивком указав на полки с ингредиентами, Коко сказала:

– Я вижу, что вы используете синтетические вещества, господин Бесс. Позвольте спросить, где вы изучали науку, химию?

Густые брови мужчины сошлись на переносице. Он был примерно на фут выше Коко и, хотя немного сутулился, оставался мускулистым и крепким. Кожа потемнела от солнца, непослушные седые волосы были жесткими.

– Соединение синтетических веществ и природных материалов – это искусство, мадемуазель, а не наука. Художнику незачем знать химический состав красок, чтобы писать картины. То же самое относится и к парфюмерам. – Он положил руку на чан рядом с ним. – Мужчины семьи Бесс, – он бросил взгляд на дочь, – и женщины на протяжении поколений создавали духи.

Коко перевела взгляд на Мариэль.

– О! Значит, вы тоже создаете ароматы?

– Да, мадемуазель. – Девушка чуть вздернула подбородок и добавила: – Сюзетта сказала, что сегодня утром вы купили флакон моих духов «Любовь Прованса». Я создала их сама. Я надеюсь когда-нибудь работать в Париже.

– Меня интересуют именно эти духи. – Девушка выглядела слишком молодой, чтобы создать такой изысканный аромат. – Расскажите мне о жасмине. Какой процесс вы используете для получения масла?

Мариэль соединила ладони и улыбнулась.

– Разумеется, мы используем только цветы, выращенные на наших полях.

– Сейчас мы собираем урожай роз, – прервал ее Бесс. – И, как вы понимаете, формула «Любви Прованса» – это тайна.

Разумеется, мелкий фермер должен хранить свои секреты. Но тон его был неприветливым. Руки Коко в карманах сжались в кулаки, ногти вонзились в ладони, но голос прозвучал спокойно.

– Я здесь не для того, чтобы шпионить, господин Бесс.

– Что ж, тогда ладно. – Его рука погладила бок чана. – Если речь идет о майских розах, то вот здесь мы отделяем масло от цветков и листьев с помощью мацерации. Используем высокую температуру. В этом чане сырье кипит в растворителях, а потом мы отправляем их в экстрактор вон там. – Он кивком указал на дверь и комнату за ней. – Конечный продукт, масло, как вы сказали, и есть абсолют.

– Да, это мне известно.

– Но с жасмином, – вступила в разговор Мариэль, – мацерации мы предпочитаем старинный метод.

– Мари! – прервал ее Бесс. Коко уставилась на него. Как же тяжело с провансальцами! В Париже она привыкла к большему почтению.

Фермер подошел к дочери и вцепился рукой в ее плечо.

– Довольно. Нашей посетительнице пора уходить. – Он бросил взгляд на Коко. – Нам нужно работать.

– Но я проделала такой путь!

Его глаза стали ледяными.

– Вам не повезло. Это Мари разговаривала с продавщицей из магазина в Каннах. Я бы предложил вам не тратить время понапрасну, мадемуазель. Мы заняты. И обычно мы не пускаем сюда посетителей. – Мариэль, стоявшая рядом с отцом, покраснела.

Коко прислонилась к краю рабочего стола и принялась перебирать жемчуг на шее, борясь с нарастающим раздражением.

– Возможно, вы неправильно поняли цель моего визита. Я приехала по делу, если вы захотите меня выслушать. Я хочу приобрести абсолют жасмина, который у вас есть. Какую цену вы хотите за кило?

– Сейчас у нас всего лишь один флакон, – сказала Мари. – В нем один килограмм. Сбор урожая будет только в середине лета.

– Излишки нашего абсолюта жасмина уже обещаны, мадемуазель Шанель. – Тон старика был грубым.

Холодная улыбка исчезла с лица Коко.

– Весь абсолют? Даже после сбора урожая?

– Все, что мы не используем.

– У вас есть контракт?

– Я дал слово.

– Кто покупатель?

– Вас это не касается, но я могу вам сказать. – Его взгляд уперся в Коко. – Я слышал, что ваш человек вчера был в Грассе и пытался приобрести контракты на жасмин. Мой друг сказал, что он был настойчив. Но, как вам должно быть известно, мы все привыкли иметь дело с господином Вертхаймером.

В комнате стало тихо. Запах вдруг стал удушающим. Коко скрестила руки на груди, чувствуя, как колотится сердце, когда фермер добавил:

– Возможно, вы об этом не знали, но господин Вертхаймер уже забронировал урожай в Грассе, и у нас тоже.

Коко изо всех сил пыталась справиться с собой. Она поняла, что этим и объясняется тот прием, который ждал Прюдона в Грассе. Но, возможно, еще не поздно. Она предложит больше денег, чем Пьер, по крайней мере, вот этому фермеру. Это даст сигнал остальным. И это только начало.

– Я заплачу восемьдесят тысяч франков за полную емкость, которая у вас есть сейчас. – Это было щедрое предложение, выше, чем цены в Грассе, выше, чем хитрый бизнесмен Пьер Вертхаймер предложил бы мелкому фермеру в Провансе. – И столько же за килограмм вашего будущего летнего урожая, за все излишки, которые вы не планировали использовать.

– Странно, что вы пытаетесь обойти вашего партнера.

– В настоящий момент у нас разные интересы. – Коко смахнула пылинку с рукава. – Предложенной мной суммы хватит, чтобы инвестировать в вашу собственность и расшириться. Достаточно, чтобы удвоить размер вашей земли и вашей будущей продукции, месье.

Рука Бесса отпустила плечо дочери.

– Как я уже сказал, жасмин продан.

– Девяносто тысяч. – Почти вдвое больше рыночной цены.

– Уберите ваши деньги, – рявкнул Бесс. – Вы как будто не понимаете, мадемуазель. Я дал слово. Это дело чести.

– Сто тысяч франков за килограмм, месье Бесс. – Он будет дураком, если откажется.

Он отступил назад и покачал головой.

– Полагаю, наш разговор окончен.

Осознав слова Бесса, Коко уставилась на него, изучая глубокие морщины на лбу, вертикальные складки между бровями, темные круги под глазами и запавшие щеки. Как он мог отказаться от такого предложения? Жизнь мелкого парфюмера не могла быть легкой, когда клиентам, ожидавшим следующего хода Гитлера, было не до парфюмерии.

– Прошу вас. Вам пора уйти.

Коко развернулась и быстро направилась к выходу. Она пересекла двор и прошла вдоль стены дома до машины с прямой спиной и высоко поднятой головой.

Увидев ее, Жак выбрался из машины и поспешил к пассажирской дверце, чтобы открыть ее. Коко хватала ртом воздух, она никак не могла вдохнуть полной грудью. Ей пришлось прижать руки к груди, чтобы усилием воли заставить сердце биться медленнее. Жак завел мотор.

«Пьер получит жасмин и выиграет. Матерь Божия, святая Тереза Маленький цветок, молитесь обо мне. Пьер все у меня отберет».

Потянувшись к сумочке, она вытащила из внутреннего кармана маленькую потертую карточку. Края обтрепались, но она никогда с карточкой не расставалась. На ней было написано, что она католичка, и эта карточка гарантировала, что, когда ее не станет, в церкви святой Магдалины в Париже по ней прочтут поминальную мессу.

Коко держала карточку в руках, и сердцебиение постепенно замедлялось. Наконец-то ее легкие получили желанный воздух, она снова могла дышать. Откинувшись головой на подушки, Коко обмахивала лицо рукой. Но когда автомобиль проезжал под аркой и выезжал на дорогу, Коко все еще чувствовала боль от встречи с Ури Бессом.

Она так устала от событий этого дня. Она должна помнить, кто она такая, кем она стала. Она Коко Шанель. Закрыв глаза, она увидела себя спускающейся по зеркальной лестнице на улице Камбон в тот день, когда был выпущен № 5. Она держала в поднятой руке прямоугольный флакон с янтарными духами. Простой дизайн был ее собственным. Внизу в шоу-руме засверкали вспышки репортеров.

Коко вспомнила, как ей тогда удалось придумать единственную фразу для прессы, идеальную, но которая прозвучала как импровизация. Эту фразу должны были запомнить все и постоянно цитировать.

Когда репортеры начали выкрикивать свои вопросы, она рассмеялась и легко и непринужденно произнесла продуманную фразу, словно спонтанную: «Женщина без Chanel № 5 – это женщина без будущего».

Как и все остальное в ее жизни, эти слова были тщательно срежиссированы.

Но когда они проезжали по деревушке Флёр, улыбка Коко погасла. Потому что теперь ей нужно было найти другой способ защитить свое будущее.

Глава шестая

Из Канн в Париж

Весна 1940 года

На другое утро Коко уже сидела в своем купе в «Голубом экспрессе», который курсировал между Лазурным Берегом и Парижем. Она прижалась лбом к оконному стеклу и смотрела на пролетавшие мимо деревья, фермы, коров, дома и городишки. С момента получения письма из Нейи ее не покидало ощущение, что времени у нее ничтожно мало. Сколько осталось до того, как Пьер воскресит бизнес в Америке, украв у Коко формулу? Несколько недель? Несколько месяцев?

Вытащив из кармана носовой платок, Коко промокнула слезы на щеках, сердясь на себя за слабость. Нет, она не станет упиваться жалостью к себе. Это не первая битва, которую она вынуждена вести со своим партнером. Что ж, на этот раз она его прикончит. Коко уронила платок на колени, охваченная новой решимостью. Она рассмотрит все варианты.

Когда поезд остановился на Лионском вокзале в Париже, Коко и Алиса оказались среди густой толпы. Люди толкались, отпихивали друг друга в отчаянном желании сесть на поезд, идущий на юг. На платформе Коко велела носильщику идти вперед с багажом и прокладывать им путь в этом жужжащем улье. Они с Алисой двинулись следом.

Голубой «Роллс-Ройс» Коко ждал их у входа на вокзал. Она выбрала цвет автомобиля как дань «Голубому экспрессу» с его голубыми спальными вагонами с золотой отделкой. Ее шофер Эван, работавший у нее много лет, открыл пассажирскую дверь и помог сначала ей, а потом Алисе сесть в машину. Затем он погрузил чемоданы в багажник.

– Из-за чего такое столпотворение, Эван?

– Говорят, немцы на подходе, мадемуазель.

Улицы, по которым они ехали от вокзала до отеля «Риц», оказались запружены легковыми автомобилями и грузовиками, медленно двигавшимися по направлению к ведущим на юг шоссе, подальше от города. Когда они наконец добрались до Вандомской площади, «Роллс-Ройс» встал в очередь из автомобилей. Эван не стал глушить мотор, положил локоть на открытое окно и объявил, что им, судя по всему, придется подождать. Коко свирепо посмотрела на вереницу автомобилей, ожидавших своей очереди, чтобы подъехать ко входу. Справа от нее стеной стояли мужчины, женщины, дети, домашние питомцы, коробки, сундуки и чемоданы, еле-еле двигаясь по направлению к гостинице.

Вспомнив толпы в Каннах и на вокзале, Коко подалась вперед и похлопала Эвана по плечу.

– Даже здесь?

– Они из северных пригородов и городов, – ответил шофер. – Бегут от бошей.

Коко застонала, откинулась на спинку сиденья и поймала его взгляд в зеркале заднего вида.

– Ты можешь что-нибудь сделать?

– Да, мадемуазель.

Эван выехал из очереди, рванул вперед и влез перед другим автомобилем, поставив машину у самого входа в «Риц». Коко проигнорировала звуки автомобильных сигналов. Эван заглушил мотор и поспешил на помощь Коко.

– Эй! – крикнул водитель авто, оказавшегося за ними. – Эй вы там! За кого вы себя принимаете? – Но когда два швейцара, стоявших у входа, бросились навстречу Коко, мужчина замолчал и стукнул кулаком по капоту.

– Поставь машину в гараж, – приказала Коко Эвану, кивком поприветствовала каждого из швейцаров, не обращая ни малейшего внимания на разъяренного мужчину. – А потом принеси багаж ко мне в номер.

Просторный холл гостиницы был полностью оккупирован членами множества семей – мужчины, женщины, дети, казалось, занимали каждый свободный дюйм. Они сидели на диванах, в креслах, на стульях, некоторые умудрились втиснуться в кресло вдвоем или даже втроем. Коко прошла мимо людей, сидевших на полу и даже на широкой изогнутой мраморной лестнице, вытянув ноги и опершись спиной на чемоданы.

Коко оглядела открывшуюся ей сцену, мысленно подсчитывая урон, нанесенный прекрасным гобеленам и коврам, бархатным сиденьям и резным столикам из красного дерева, изящным стеклянным лампам. Одеяла, подушки, корзины для пикника, детские игрушки – все это было разложено у главного входа в отель «Риц».

Но она слишком устала, чтобы жаловаться. Остановившись у стойки портье, Коко обратилась к единственному мужчине, которому в тот момент доверяла.

– Жерó, я дома.

Старший портье поднял на нее глаза, кивнул и тут же повернулся к человеку, стоявшему перед ним. Коко опешила: ни теплой улыбки, ни распростертых объятий в честь ее возвращения. В этой толпе мадемуазель Шанель словно бы и не существовало.

Коко наградила его тяжелым взглядом.

– Париж во время настоящей войны будет отвратительным зрелищем, – пробормотала она и принялась проталкиваться через толпу к лифтам. Алиса последовала за ней. Нажав на кнопку вызова, Коко посмотрела на свою горничную.

– Я сейчас выпью чашку очень горячего чая и съем круассан… с мармеладом. – Она никогда особо не любила горько-сладкий апельсиновый джем, который предпочитал Бой, но это вошло у нее в привычку.

Когда решетки лифта открылись и с ней поздоровался лифтер, Коко повернулась к Алисе и увидела, что девушка зевает. Она махнула рукой в сторону комнат для прислуги.

– Ничего не надо, Алиса. Иди спать. Чай мне принесет кто-нибудь другой.

Глава седьмая

Париж

Весна 1940 года

В то утро над Парижем висело зловещее облако. Служба новостей Би-би-си сообщила, что Гитлер обратил свой взор на Францию. Третий раз на неделе Ален Жобер стоял перед закрытым решеткой входом в BankLeval на авеню Ош, глядя на табличку «Закрыто», вывешенную на ней. Ален добыл для Пьера формулу № 5, но оставшаяся часть его задания требует помощи Анри Леваля, банкира Пьера, который должен был передать ему новый паспорт. Он обо всем договорился с Анри еще до отъезда из Нью-Йорка. Если немцы войдут в страну до того, как он покинет Париж, ему потребуются новые документы, бумаги с другим, менее узнаваемым именем.

И Ален, и Пьер понимали опасность этого путешествия. Они оба были евреями, которых хорошо знали в Париже. Но немцы двигались быстрее, чем они могли предположить. Семья Алена перебралась на Манхэттен семью годами ранее. И хотя Ален уже был гражданином США, проблема заключалась в том, что он оставался гражданином Франции и на него распространялись ее юрисдикция и законы.

– Ты съездишь туда и сразу вернешься, – сказал тогда Пьер.

И вот уже заканчивалась первая неделя мая, а он все еще был в Париже. Так где же Анри Леваль?

Судя по всему, банкир застрял в своем офисе в Женеве. Боши наступают, и пока что ни один из них не может ничего сделать. Алену удалось всего лишь раз поговорить с Анри по телефону, потом линии были перерезаны. Анри заверил Алена, что новый паспорт для него готов и он понимает, что паспорт нужен срочно. Возможно, Анри что-то знал такое, что нельзя обсуждать по телефону, так как большинство разговоров записывались.

Жобер вытащил из пачки сигарету «Голуаз» и, согнувшись над ладонью, сложенной горстью, зажег ее. Он выпрямился, втянул в себя дым и пошел пешком через город по направлению к своей квартире рядом с площадью Этуаль. До нее было около километра. Что ж, он застрял в Париже. Когда он приехал во Францию, Коко была на Лазурном берегу и под ногами не путалась. Пьер отлично выбрал время. Но она, скорее всего, уже вернулась, и управляющий заводом в Нейи сразу же назовет ей его имя.

Коко устроит скандал, назовет случившееся кражей. Она и не вспомнит о том, что Пьеру принадлежат и компания, и формула. Этого она никогда до конца не понимала. Ален не ладил с Коко, его выводили из себя ее вмешательство в бизнес, ее взрывной темперамент. Но это проблема Пьера, а не его.

Жобер свернул за угол и увидел красивую женщину. Он с удовольствием смотрел, как она идет ему навстречу, покачивая бедрами и слегка размахивая руками. Она была одета в костюм, похожий на творения Коко – короткая юбка, короткий жакет, мягкая ткань обнимала ее бедра и грудь.

Коко одобрила бы такой образ, пусть даже он разил наповал, особенно дополненный короткими белыми перчатками и жемчугом. Красный берет, скрывавший волосы, был надет под задорным углом. Ален встретился с ней глазами, но она лишь коротко улыбнулась и торопливо прошла мимо. Он вздохнул. Как все изменилось! Годом раньше она бы замедлила шаг и посмотрела на него.

Недалеко от площади Этуаль Ален свернул к отелю «Наполеон» на авеню Фридланд. В маленьком баре рядом с вестибюлем, кроме бармена, не было ни души. Ален снял шляпу и сел у стойки.

– Добрый вечер, господин Жобер. Что ж, вы выбрали неудачное время для возвращения в Париж. – Бармен покачал головой, вытирая бокал изнутри и снаружи маленьким белым полотенцем.

– Я здесь примерно с неделю.

– Я думал, вы умнее. Не следовало вам приезжать. Разве вы не слышали новости? – Бармен поставил бокал на стойку и потянулся к мойке за следующим. – Если бы мне было куда уехать, меня бы уже здесь не было.

Ален пожал плечами.

– Как всегда коньяк?

– У вас хорошая память. И себе налейте.

Бармен кивнул в знак благодарности, вытащил бутылку из-под стойки, поставил на нее два стакана и налил на два пальца коньяка в каждый.

Ален поднял свой стакан.

– Ваше здоровье! – Бармен ответил тем же и, запрокинув голову, одним глотком выпил коньяк.

– В Дюнкерке было достаточно тяжело. А теперь говорят, что военные действия начались в Бельгии, – сказал бармен. – «Радио Парижа», как обычно, ничего не рассказывает о том, что происходит. Но Би-би-си сообщает, что боши идут через Арденны.

– Я не слышал об этом. – Ален отпил глоток коньяка, поставил стакан и начал выписывать им круги на стойке. – Это плохие новости. Линия Мажино не удержится. Они ее обойдут, или люфтваффе просто-напросто разбомбит ее.

Бармен кивнул.

– Возможно, это только слухи, но поговаривают, что правительство покидает Париж. – Он состроил гримасу. – Эти ублюдки не будут сражаться за нас. Вот увидите. Они сбегут в Тур или Бордо и оставят нас страдать под бошами.

*****

Ждать возвращения Леваля было не только неудобно, но и скучно. Несколько дней спустя Ален вечером сидел на террасе кафе «Купол», одного из его самых любимых. Все говорили о вторжении немцев, и парижане уже начали покидать город, направляясь на юг. Улицы были почти безлюдными, все ждали.

Потягивая пиво, Ален вспоминал хорошие времена и вечер с Летти перед самым его отъездом из Нью-Йорка в Париж по поручению Пьера. Он улыбнулся этим воспоминаниям, они отвлекали его от звуков взрывов в пригородах.

В этот вечер Париж вибрировал от страха, ужас клокотал под поверхностью городских улиц. И Ален стал думать о красивой, избалованной Летти Харлоу и других женщинах в Нью-Йорке, проплывавших по его жизни на своих прелестных облачках. Они были в безопасности в стране, защищенной океаном от ужасов войны. Ален вспомнил гнев Летти, когда он объявил, что уезжает на некоторое время, и отказался говорить, куда именно он едет и когда вернется.

Его мысли нарушили трое мужчин за соседним столиком. Они упомянули человека, которого он когда-то знал. Ганс фон Динклаге был хорошим другом Коко, насколько он помнил. Она представила этого мужчину и его жену Пьеру и Алену несколько лет назад.

В те времена фон Динклаге официально был специальным атташе при посольстве Германии в Париже, но Пьер всегда называл его пятой колонной – нацистским шпионом – или того хуже. Его жену звали Каци. И да, Пьер еще говорил, что она еврейка. Странная была пара.

Ален покосился на мужчин и расслабился. Он их не знал. Но продолжил слушать.

– Ты слышал, что я сказал? Ганс Динклаге снова в Париже.

– Думаю, это имеет смысл. – Раздался смешок. – Он здесь для того, чтобы приветствовать солдат. Мне он никогда не нравился.

– Дамы будут счастливы его видеть. И моя жена тоже.

Динклаге был высоким красивым блондином с внешностью бонвивана, насколько помнил Ален. Он взял стакан с пивом и обнаружил, что тот пуст. Он поставил стакан на стол, закурил сигарету и снова прислушался.

– Ты прав. Брак никогда не останавливал Динклаге. И у него куча денег.

– Он работал в гестапо еще в 1938 году.

– В самом деле?

– Не верю. – Мужчина, вступивший в разговор, невнятно произносил слова. – С Динклаге было все в порядке. Свой парень. Определенно умел устраивать вечеринки. – Он сделал знак официанту.

– Послушайте. – Мужчина, сидевший ближе всех к Алену, понизил голос, и Жоберу пришлось напрячь слух. – Все умные люди тогда знали, что Динклаге шпион, работал он в гестапо или нет. Мой приятель из ИнтерПресс получил эту информацию прямиком из Второго управления. – Он замолчал, когда подошел официант с новой бутылкой вина, поставил ее на стол и забрал пустую.

– Вы же никогда не видели, чтобы он работал, верно? – Остальные как будто с ним согласились. – Тогда откуда у него большая квартира? Тысяча франков в месяц, не меньше, и это до того, как франк упал.

– Я слышал, что у него еще и вилла на побережье в Санари-сюр-Мер.

– А помните его маленький серебристый двухместный автомобиль? Дамы были от авто без ума. Я всегда думал, что моя жена немного потеряла рассудок.

– Что ж, вилла в Санари – это достаточно удобное место, если ты шпион, так как наши военно-морские базы расположены совсем рядом, в Тулоне.

– Интересно, тот автомобиль все еще у него?

Ален услышал достаточно. Оставив на столике несколько банкнот, он встал. Ему следует быть осторожным, раз приехал старый друг Коко. Она уже знает, что это он похитил формулу с завода в Нейи, и без раздумий сдаст его кому-нибудь вроде Динклаге, если узнает, что Жобер в городе. Хуже того, Коко точно знает, где он живет.

Часом позже в своей квартире на улице Божон Ален спрятал формулу № 5 в почти незаметный тайник между подкладкой и кожей старого потертого саквояжа. Он использовал его раньше, когда выполнял другие поручения Пьера.

Жобер надел брюки с отворотами и достойную сорочку, упаковал практичные брюки из коричневого твила, пару джемперов, твидовый пиджак, необходимое нижнее белье и носки. Уже наступил июнь, поэтому он на всякий случай добавил еще и дождевик. Бросив в чемодан старую кепку, он его закрыл. В саквояж Ален убрал подробную карту Франции и радиоприемник на батарейках, который скоро окажется под запретом, в этом он не сомневался. Закрыв и заперев все окна, Жобер выключил свет, надел мягкую фетровую шляпу, запер дверь и ушел.

Спустя несколько часов Ален уже снял маленькую квартиру на Левом берегу неподалеку от Сорбонны, в восьми кварталах от Сены. Две комнаты на третьем этаже в доме без лифта, ванна в конце коридора. Тут он был просто американцем по имени Ален. Возможно, соседи заподозрят в нем еврея, но наверняка они этого знать не будут. Хозяин ничего не сказал, он был рад получить деньги.

Ален бросил чемодан на пол, саквояж поставил на стол. В квартире воняло мочой, дешевым виски и мышами. Бежевая краска на голых стенах облупилась. В передней комнате стояли стул, маленький стол, плита с кастрюлей на ней и неработающий ледник. В задней комнате на полу лежал голый матрас. В каждой комнате с потолка свисала электрическая лампочка.

Он пощелкал выключателями – обе работали – и снова выключил свет. На улице уже стемнело, незачем становиться мишенью. Окна квартиры выходили на улицу, оба были занавешены полосами хлопчатобумажной ткани, вероятно, оторванными от старой простыни. По бокам были пришиты крючки, чтобы открыть и зацепить «занавески». Сойдет, пока он будет ждать возвращения Анри Леваля из Швейцарии, а потом он отсюда уберется.

Сняв рубашку, он повесил ее на спинку стула. Закурил, подтащил стул к окну и задернул штору, поставил приемник на пол и включил его. Вечер был жаркий, но дул легкий ветерок. В воздухе висела дымка, скрывающая звезды, сквозь которую пробивался лунный свет. В городе было затемнение, весь свет приглушен.

Приемник ожил, затрещал. Это было статическое электричество, а потом… Блицкриг!

Ален застыл, затушил сигарету и подался вперед, вслушиваясь. Би-би-си сообщала, что восьмого мая этого года немецкие войска ударили, словно молния. Они прошли через Арденны и вошли в Голландию. Ален слушал около часа, пока не приобрел твердую уверенность в том, что боши избегают Франции. Во всяком случае, пока.

Но спустя два дня, когда Ален коротал время в баре отеля «Наполеон», его облегчение растаяло как дым, когда зазвонили колокола ближайшей церкви. Им почти сразу же начали вторить колокола других церквей по всему городу. Это было зловещее предупреждение парижанам. Бармен застыл. Он встретился взглядом с Аленом, когда засигналили автомобили на улице, на площади Этуаль, на прилегающих улицах и на Елисейских полях. К этой какофонии присоединились голоса. Полицейские кричали, свистели. Под окном бара вскрикнула женщина.

Ален повернул голову, когда в вестибюль отеля торопливо вошли с улицы двое мужчин. Это были бизнесмены в костюмах и галстуках с атташе-кейсами в руках. Они кричали, жестикулировали и сразу направились к стойке.

– Вы слышали? – спросил один из них, буквально падая на барный табурет рядом с Аленом и глядя на него широко раскрытыми глазами.

Бармен посмотрел на него.

– Что там случилось?

Другой бизнесмен сел с другой стороны от Алена. Он кинул свою шляпу на барную стойку и вытер лоб рукой.

– Они направляются к нашим границам и дальше на равнины. Это война. Они раздавят Шартр, мы будем следующими. – Он понизил голос: – Париж следующий.

– Готов поспорить, что они уже пересекли границу. – Первый бизнесмен вытащил носовой платок из кармана и вытер капельки пота над губой. – Чистый виски всем, – сказал он и бросил взгляд на Алена.

Бармен поблагодарил и потянулся за стаканами.

– Послушайте, наша пехота их остановит.

– Так вы ничего не знаете? – мужчина развел руками. – Би-би-си только что сообщила новость. Правительство объявило Париж открытым городом. Мы легкая добыча, господа. Мы беспомощны. У нас не будет защиты, когда придут боши. – Он взял стакан у бармена и залпом выпил виски.

Глава восьмая

Париж

Весна 1940 года

На другой день после возвращения в Париж Коко проснулась и увидела Париж в дыму. Здания на другой стороне Вандомской площади были затянуты серой дымкой и выглядели словно тени. Откинув одеяло, Коко подошла к окну и прижалась лицом к стеклу. За окном летел пепел. На площади у стоянки такси собралась толпа: мужчины, женщины, дети, с чемоданами, коробками и домашними питомцами.

– Что происходит?

Алиса встала за спиной хозяйки и тоже смотрела на людей внизу.

– Я не знаю, мадемуазель.

Алиса быстро помогла Коко одеться.

Внизу она увидела Жеро. Он был на своем обычном месте за стойкой портье. Казалось, он никогда не спал. Коко встала у стойки, рассматривая по-прежнему переполненный людьми холл отеля.

– Что происходит?

Жеро мрачно посмотрел на нее.

– Правительство бежит из Парижа в Тур, мадемуазель. И кажется, что, несмотря на разногласия, все хотят сопровождать тиранов. Магазины, кафе, булочные и даже наши памятники, все закрывается. – Он посмотрел на швейцаров у входа в отель, старавшихся сдержать натиск очередной толпы. «Риц» был переполнен.

– Правительство уезжает? – ошеломленно переспросила Коко. – Но почему они бросают нас и куда едут? И откуда весь этот дым? Город горит?

Жеро посмотрел на нее.

– Наше прекрасное правительство решило, что Париж не будут защищать от врага. Солдаты жгут запасы бензина на подступах к городу. – Он отвернулся и надул щеки. – А дипломаты перед отъездом жгут документы.

– Ну что ж, я полагаю, странная война все-таки стала настоящей. – Но ей не было страшно. Коко Шанель в Германии любили. И в глубине души она не верила, что немцы возьмут Францию. Они же проиграли в мировой войне.

Но все же следовало принять кое-какие меры предосторожности. Покончив с легким завтраком за своим обычным столиком у окна в углу ресторанного зала отеля, Коко прошла по улице Камбон до Дома Шанель, как делала это почти каждое утро, когда бывала в Париже. Продавщица, одетая в темно-синий костюм и белоснежную блузку, как того требовал дресс-код, открыла дверь при приближении Коко.

– Доброе утро, мадемуазель, – поздоровалась она, когда Коко вошла в Дом и скользнула в облако № 5, который девушка распылила перед ее приходом. Над головой сверкали хрустальные люстры, мраморные плитки блестели под ее туфлями на невысоких каблуках, когда Коко проходила мимо стеклянных витрин с драгоценными украшениями и бижутерией, шарфами, ремнями и рядами поблескивающих флаконов с № 5.

Это было то, что осталось из ассортимента Дома. Ступив на изогнутую мраморную лестницу и оказавшись среди зеркал, смотрящих друг на друга с противоположных стен, периферическим зрением Коко увидела свои бесконечные отражения. В глубине души она улыбнулась. Зеркала подтвердили, что она реальная, что она существует.

Шарль Прюдон, ломая руки, ждал ее наверху лестницы. Он приветствовал Коко легким поклоном.

– Как хорошо, что вы вернулись. Вы слышали, мадемуазель? Худшее оказалось правдой. Они идут сюда.

– Соберите всех, – приказала Коко, проходя мимо него и направляясь через ателье к своим личным комнатам. Он шел за ней следом. – Не думаю, что вы правы, но на всякий случай мы должны подготовиться.

На это он ничего не ответил и шел за Коко, раздававшей четкие инструкции.

– Опустите металлические жалюзи на окнах. Пусть девушки уберут все с витрин в магазине. Нужно все упаковать в бумагу и солому. Украшения, флаконы с духами, сумки, ремни – все это необходимо завернуть в три слоя бумаги, а потом поместить в солому. Вот так. – Она жестами показала, как это нужно сделать.

– Потом все нужно сложить в кладовой. – Коко остановилась на пороге своих апартаментов и повернулась к Прюдону. – В конце дня, когда мы будем уходить, кладовую следует запереть. Также вы закроете и запрете решетки на дверях. – Она подняла палец. – Никто не уйдет до тех пор, пока я лично не увижу, что все надежно убрано и закрыто.

– Кое-кто из сотрудниц просит отпустить их пораньше, мадемуазель. У них семьи…

Она подняла брови.

– Разумеется, нет. Это не обсуждается. Все останутся до тех пор, пока все три этажа не будут очищены, а товары не будут надежно упакованы и заперты. – Коко строго посмотрела на Прюдона. – Это ясно?

Директор сложил руки и сцепил их под подбородком.

– Да, мадемуазель.

Коко отвернулась и открыла дверь. Ей не терпелось остаться одной. Чувствуя, что директор Прюдон продолжает стоять на пороге, она помедлила, но все же повернулась к нему.

– Вы давите на меня, месье директор! – У нее разболелась голова. Коко нахмурилась. – Что ж, если у них маленькие дети…

– Да, но таких немного.

– Хорошо. Все те, у кого есть маленькие дети, могут уйти сейчас. – Она посмотрела в глаза Прюдону. – Но остальные должны остаться и помочь. Вы меня поняли?

– Да, мадемуазель, разумеется.

Когда Коко закрыла за собой дверь, в квартире ее встретила блаженная тишина. Звуки с улицы приглушали плотные шелковые шторы и гобелены. Она прошла через коридор в гостиную, по пути коснулась каждой коромандельской ширмы. Большинство из них были подарены ей Боем.

Опустившись на длинный мягкий бежевый диван, Коко скинула туфли, откинулась на угловые подушки и подняла ноги повыше. Достав из серебряной коробки на столике сигарету «Житан», она закурила. Ее апартаменты в «Рице» предназначались только для нее, они были ее личным пространством. А эта роскошная квартира была ее лицом, которое она демонстрировала миру, когда ей этого хотелось. Тут она встречалась с репортерами или принимала клиенток и друзей, иногда занималась бизнесом, а порой просто отдыхала.

Коко смотрела на окружающую обстановку с удовольствием женщины, которая больше не зависит от мужчины, чтобы жить хорошо. Но это был и взгляд бедного отчаявшегося ребенка, который все еще жил внутри нее. Несколько минут ее взгляд касался красивой мебели в восточном стиле, сотканных вручную ковров со сложным орнаментом из Персии и Китая, ярких ширм, плодов из хрусталя, аметиста и розового кварца, свисающих с люстр над головой.

Она смотрела на прекрасные вещи, которые собирала долгие годы, на скульптуры и картины, украшавшие комнаты, изысканные венецианские маски, предметы искусства из золота, серебра и оникса, драгоценные шкатулки. Как и на лестнице, зеркала в квартире усиливали свет и множили отражения окружающей ее красоты.

Как в библиотеке Этьена или в библиотеке Боя, тут были поднимавшиеся до потолка полки книг в кожаных переплетах с тисненными золотом названиями на корешках. Большинство этих книг когда-то принадлежали Бою. При мысли о нем на лице Коко появилась улыбка. Она прочла почти все эти книги и многие другие, чтобы впитывать и узнавать, как научил ее Бой.

Вся эта роскошь, вся красота, все, на что она потратила жизнь, теперь оказалось в опасности.

Учитывая то, что творилось в городе, времени было мало. Ей не следовало ждать ответа на письмо, которое она отправила из «Ла Паузы» своему адвокату несколькими днями ранее. Она немедленно позвонит Рене де Шамбрену и потребует с ним встречи не позднее следующего дня. Коко подошла к телефону на письменном столе, стоявшему за ширмой в углу комнаты. Она сняла трубку, дождалась ответа оператора и назвала номер. Присев на край стола, Коко стала ждать соединения.

Секретарь Рене сообщила ей, что адвокат на юге Франции, консультирует премьер-министра и его кабинет по поводу дипломатической ситуации. Нет, она не знает, когда он вернется, особенно учитывая то, что немцы близко. Нет, не завтра. Возможно, через несколько недель или даже больше. Телефонные линии за пределами города уже перерезаны.

Коко медленно положила трубку на рычаг. Ей оставалось только ждать. Она принялась ходить взад и вперед по комнате, постепенно осознавая реальность войны.

Каждая секунда ее бездействия – это подарок Пьеру Вертхаймеру. Ни одна женщина не может получить свое место в мире даром. Безопасность – это все. Нет ничего важнее, даже любовь не так важна. Она рано усвоила этот урок с Боем Кейплом.

Глава девятая

Руайальё

1905 год

Я со смехом отбросила волосы назад, когда Флост галопом влетела во двор замка, опередив Боя.

– Мне в самом деле нужен компаньон по верховой езде, чтобы он не отставал от меня, – крикнула я ему.

Он улыбался, когда спешивался, и отдал поводья конюху.

– Ты рисковала, когда прыгала через изгородь, Коко. – Бой обошел мою лошадь и помог мне спешиться. – Я позволил тебе выиграть, бесстыжая девчонка. Но я вижу, что только разжег твое безрассудство. В следующий раз мы будем ездить по кругу.

– Объездка лошадей? Да, это тебя вполне устроит.

– Я серьезно. – Он взял меня за руку и повел в замок. – Я не хочу тебя потерять. – От этих слов у меня потеплело на сердце.

Из вестибюля с сияющим полом из древесины грецкого ореха широкая мраморная лестница поднималась на второй этаж. Там находились моя спальня, спальня Этьена и апартаменты Эмильенны, прекрасной Эмильенны, в прошлом любовницы герцогов королевской крови и даже королей. Теперь она стала любовницей Этьена и поселилась в Руайальё, что меня вполне устраивало. Я оставалась подружкой Этьена, его особым другом. Остальные семь спален наверху предназначались для гостей.

Лестницы на третий этаж, где жили слуги, располагались в дальнем конце каждого крыла замка, по одной лестнице с каждой стороны. Мы стояли в вестибюле, слева от нас находился бальный зал, справа располагалась гостиная, за ней салон, потом большая столовая, а за ней более уютная обеденная зона меньшего размера. В задней части замка были кухни и кладовые.

Это был мой дом. Так уверял меня Этьен. Какой же наивной я была. В то утро мы с Боем направились в заднюю часть замка и проходили мимо распахнутых дверей в бальный зал. Я удивилась, увидев, что ковры скатали и поставили лестницы-стремянки. На них стояли рабочие, балансируя на последней ступеньке, и развешивали гирлянды из плюща по всему потолку. В плющ были вплетены цветы и яркие ленты. Цветы украшали и люстры. Я остановилась в проеме дверей и всплеснула руками.

– Как красиво! – воскликнула я, вдыхая сладкий аромат, плывущий из зала. Меня охватило возбуждение. Если это были приготовления к балу, то повод должен был быть особенным.

Бой продел руку под мой локоть и попытался увести меня. Но я как будто приклеилась к полу, разглядывая великолепное помещение с высоким потолком. Солнечный свет лился через ряд двойных стеклянных дверей. По залу сновала армия горничных, вытирая, полируя, расставляя на столах серебряные подсвечники, хрусталь и фарфор. Столы были накрыты белоснежными скатертями, свисающими складками до самого пола.

С громким вздохом Бой выпустил мою руку, и я сунула руки в карманы бриджей. Я позаимствовала их у Боя и обрезала до нужной длины. Когда Бой это заметил, он очень удивился.

– У нас сегодня званый вечер? – спросила я. – Этьен ничего не говорил об этом, и мне нечего надеть. Мне придется одолжить что-нибудь красивое у Эмильенны.

– Коко, – пробормотал Бой, отворачиваясь. – Мне жарко, я устал. Давай посидим на террасе, там прохладно, и попросим принести нам холодной воды и печенья.

Я пошла за ним и поспешила его догнать. Мы прошли мимо библиотеки, потом мимо кабинета Этьена и вышли на террасу. Эмильенна уже была там. Она стояла у балюстрады и смотрела, как конюхи тренируют лошадей.

Я обратила внимание на то, что на ней длинное атласное, туго затянутое в талии платье с пышной юбкой в зеленую и темно-красную полоску, которое мне не нравилось. Это платье она обычно надевала для путешествий.

Волосы она убрала под широкополую шляпу, украшенную традиционным нагромождением искусственных фруктов и цветов. Платье и шляпа были тяжелыми и некомфортными. Одна перчатка уже была у нее на руке, другой она похлопывала себя по ладони. Эмильенна повернулась к нам.

– Ты уезжаешь? – удивилась я и тут же заметила, как они с Боем переглянулись. Что-то между ними происходило. Во мне вспыхнула ревность.

– Когда ты уезжаешь, Эмильенна? – спросил Бой. На меня он даже не посмотрел.

– Не раньше чем через час или около того, – ответила она.

– Хорошо. – Бой подошел к свободному креслу. Это был шезлонг, предназначенный для отдыха и солнечных ванн.

Эмильенна кивнула и направилась к двери.

– Я подожду в библиотеке, – сказала она.

Я посмотрела ей вслед, и когда Эмильенна вышла, я повернулась к Бою и удивленно подняла бровь.

– Это что сейчас было?

Вытянувшись на шезлонге, Бой затенил глаза рукой и странно посмотрел на меня. Он похлопал по месту рядом с собой.

– Сядь со мной рядом, Коко. Нам надо поговорить.

Я услышала напряжение в его голосе. Это было первое предупреждение. Мне показалось, что тень нашла на солнце, но я умела скрывать свои чувства.

– Вы двое деликатны, как фейерверк, – заметила я со смешком. – Вы с Эмильенной неожиданно влюбились друг в друга? Поделись со мной тайной. – Говоря это, я шла к нему, но на полпути остановилась и вместо того, чтобы сесть рядом с ним, устроилась на соседнем кованом стуле, повернув его так, чтобы видеть выражение лица Боя.

Он мгновенно сел и перенес ноги так, чтобы сидеть лицом ко мне. Бой протянул ко мне руки и взмолился:

– Дорогая, пожалуйста, иди сюда.

Я промолчала.

Зажав руки между коленями, он посмотрел мне прямо в глаза.

– Коко… – Я сжалась, услышав его тон. – У нас небольшая проблема. Жена Этьена, графиня Бальсан, приезжает сегодня днем со своим окружением.

– Что? Сюда? – Я вцепилась руками в сиденье стула. Когда я впервые приехала в Руайальё, Этьен ясно дал мне понять, что они с женой живут раздельно, его жена выбрала для проживания Лион и еще ни разу не была в этом замке, всего лишь одном из многочисленных домов Этьена. Я решила, что, как и большинство светских жен, графиня предпочитает смотреть в другую сторону.

Я подтянула ноги к груди, обхватила руками колени и недоверчиво посмотрела на Боя.

– Это правда?

Он кивнул.

– Завтра вечером они с Этьеном принимают гостей. Это будет бал и банкет в честь их племянницы, дочери ее сестры. Как сказал Этьен, девушка только что обручилась.

– Но почему здесь?

Бой пожал плечами.

– Из-за местоположения, я полагаю. Племянница живет в Париже.

А я как же? Мне придется встретиться с его женой? Я была ошеломлена. Следующие слова Боя потрясли меня.

– Ты не пойдешь на бал, Коко. Это непозволительно.

Общество такого не позволяет.

Я услышала голос монахини: «Только хорошим, чистым девочкам разрешено есть, Габриэль».

Мне было больно, я чувствовала себя униженной. Мне вдруг стало холодно и одиноко. Злые слова рвались наружу. Я уже было собралась дать им волю и зло прищурила глаза, когда внутренний голос предупредил меня: если я допущу столкновение наших миров, моего и Боя, между нами все может измениться. И вместо того чтобы разразиться гневной тирадой, я встала, сцепила руки за спиной и подошла к балюстраде, чтобы скрыть слезы, щипавшие мне глаза.

Я слышала, как Бой встал с кресла и направился ко мне. Я моргнула, чтобы остановить слезы. Из бального зала доносились разговоры и смех, мужчины флиртовали с девушками. Бой положил руки мне на плечи и развернул меня к себе. Я опустила голову. Он притянул меня ближе, и я прижалась щекой к его груди. Не Бой придумал правила общества, сказала я себе. Такова жизнь. Он любит меня. Когда-нибудь мы поженимся, и все станет правильно.

– Что я должна делать? – пробормотала я.

Отодвинув меня на расстояние вытянутой руки, Бой посмотрел на меня с грустной полуулыбкой и нежно убрал локоны с моего лба.

– Подожди здесь минуту, Коко. Я приведу Эмильенну, она хочет с тобой поговорить.

Я кивнула, но, когда Бой ушел, повернулась спиной к двери и прижала кулаки к дрожащим губам.

Через несколько минут меня окликнул спокойный голос. Я обернулась и увидела стоявшую у дверей Эмильенну. Бой ушел. Отодвинув юбку в сторону, она села на стул.

– Бой попросил меня поговорить с тобой, – начала она. – Он тревожится, что тебе будет больно, и, как большинство мужчин, – она подняла глаза к небу, – он не может заставить себя сказать правду. Поэтому он попросил меня объяснить.

Я стояла молча. Во мне поднималось знакомое чувство страха. Я ощутила подобный страх несколько месяцев назад, когда Флост в последний момент затормозила задними ногами и отказалась брать препятствие. Я уже поднялась в седле и от резкого толчка перелетела через ее голову. В ту долю секунды, пока я летела на землю, я уже предчувствовала ужасную боль, которую вот-вот испытаю.

Эмильенна все поняла по моим глазам.

– Сядь, Коко, – попросила она, складывая руки на коленях.

Я сжала губы, уперла руки в бедра. Я не собиралась облегчать ей задачу.

– Нет, спасибо.

Эмильенна со вздохом откинулась на спинку стула.

– Ты наверняка понимаешь, дорогая, почему ты не можешь остаться в Руайальё в эти выходные, так как скоро приезжает жена Этьена.

– Но это мой дом, Этьен ведь обещал. В Руайальё я чувствовала себя в безопасности.

Она покачала головой.

– Ты, разумеется, знаешь, что мы, дамы полусвета, не можем встречаться со светскими дамами. Ни тебя, ни меня не принимают семьи и друзья наших любовников.

Я покраснела от оскорбления, но все же пожала плечами.

– У меня нет ни малейшего желания встречаться ни с женой Этьена, ни с ее друзьями. Я буду кататься верхом.

– Так нельзя.

– Я так решила. – Мой голос звучал ровно, но я поняла ее слова и ощущала острую боль от унижения. А потом на меня накатила ослепляющая ярость, направленная на весь мир и общество, на его несправедливые правила, на Этьена, на Эмильенну и на Боя тоже. Я подошла к балюстраде, резко развернулась, оперлась на нее и скрестила руки на груди, мысленно представляя скучных молодых девушек, которые оккупируют Руайальё в эти выходные в поисках мужа. Они будут искать такого, как Бой Кейпл.

– Не глупи, – утомленно сказала Эмильенна. – Ты любовница Этьена, не друг и не ребенок.

Я не спала с Этьеном с того момента, как мы с Боем полюбили друг друга. Я открыла было рот, собираясь запротестовать, но она подняла руку, призывая меня к молчанию.

– Если ты будешь настаивать на том, чтобы остаться, ты поставишь его в трудное положение, и Боя тоже. – Она натянула вторую перчатку, которую держала в руке, и принялась разглаживать палец за пальцем. – И, разумеется, если ты останешься, тебе придется спать на третьем этаже с прислугой, пока гости не уедут. Питаться ты будешь в кухне вместе со слугами.

– Я не буду.

– Таковы правила. – Эмильенна встала, поправила шляпу кончиками пальцев. – Ты не сможешь ездить верхом. Тебя вообще не должно быть видно. – Наши глаза встретились. – Потому что, если это случится, дорогая, Этьену придется попросить тебя уехать. В том случае, – добавила она, глядя мимо меня, – если ты будешь настолько глупой, что останешься.

По моей щеке покатилась слеза, и я сердито смахнула ее.

– Это всего лишь выходные.

– Мне некуда идти. – Мне было неприятно, что мой голос дрогнул.

– Бой сказал, что ты можешь остановиться в его квартире на бульваре Мальзерб в Париже.

– Одна?

Эмильенна подняла бровь.

– Разумеется. Бой остается на бал. Если он уедет с тобой, будет скандал. – Заметив выражение моего лица, она добавила более мягким тоном: – Он беспокоился, что ты не поймешь.

Когда я услышала эти слова, у меня как будто камень лег на душу. Бой доверился Эмильенне. Была и еще одна проблема. Когда она расскажет о нас Этьену, я могу потерять место в Руайальё, мой дом.

Как будто прочитав мои мысли, она сказала:

– Не бойся, Коко. Хранить секреты – это мое ремесло. – Бросив взгляд на свои золотые с изумрудами часы на запястье, недавний подарок Этьена, Эмильенна подошла ко мне, взяла под руку и попробовала увести меня к двери. – А теперь у тебя есть десять минут, чтобы собрать вещи. Я пришлю кого-нибудь за твоим багажом.

Когда наша карета катилась к воротам Руайальё, я увидела, как Бой выезжает из конюшни на своем жеребце. В нашу сторону он не смотрел.

Эмильенна похлопала меня по руке.

– Не беспокойся, скоро вы снова будете вместе. Он сожалеет, что все так устроено. Говорит, что любит тебя. И ты можешь верить Бою Кейплу.

Я молча смотрела на дорогу. Я могла бы сразу догадаться, уже тогда.

Глава десятая

Париж

Лето 1940 года

Несколько дней спустя Коко, выйдя из ресторана, остановилась у стойки портье. Жеро поднял глаза от радиоприемника.

– Люфтваффе, – сказал он. – Помяните мое слово, мадемуазель, они скоро будут здесь.

– Но наши войска сражаются. Они их не пропустят.

Жеро покачал головой.

– Танки вермахта – это для нас слишком. Они прокладывают себе путь к Парижу, сминая нашу пехоту. Они уничтожают поля, ровняют с землей деревни. Говорят, бои ожесточенные.

Коко вскинула брови.

– Сколько еще у нас есть времени?

– Немного. Моторизованные артиллерийские и пехотные дивизии движутся быстро. И они знают, что Париж открыт и безоружен. – Портье поднял палец. – Подождите минуту. Слушайте! Что-то происходит.

Он жестом подозвал Коко, и она обошла стойку и встала с ним рядом. Они молчали, сблизив головы, и ждали, слушая потрескивание в эфире.

Наконец, из приемника раздался сильный резкий голос:

– Говорит рейхсминистр доктор Йозеф Геббельс. – Его голос оказался выше, чем ожидала Коко, и из-за помех его было плохо слышно. – От имени Германии я сегодня обращаюсь к гражданам Франции. От имени Германии, защитницы людей. – При этих словах кулак Жеро беззвучно опустился на стойку. – Парижане, ради сохранения порядка вы должны оставаться на месте! Не покидайте ваши дома, и вы будете в безопасности.

Снова помехи в эфире, а затем:

– Повторяю: ради сохранения порядка не пытайтесь бежать.

Коко медлила все эти дни, решая, уехать из Парижа или остаться. Но высокомерие рейхсминистра побудило ее действовать. Поспешно поднявшись в номер, она рявкнула на Алису:

– Мы должны немедленно ехать. Поторопись. Мы покидаем Париж.

Алиса смотрела на нее во все глаза и не двигалась с места. Коко дважды щелкнула пальцами.

– Быстро, быстро. – Девушка подпрыгнула. – Сейчас же, Алиса. У нас нет времени. Ты должна немедленно упаковать вещи. Мы отправляемся в «Ла Паузу», чтобы все это пересидеть, поэтому собери подходящий гардероб. У меня должно быть два, нет, три кофра. И возьми все мои украшения, кроме тех, которые находятся в хранилище отеля. Немцы ничего не сделают с «Рицем», они захотят сами им пользоваться. И свой чемодан тоже собери.

– Да, мадемуазель.

Вспомнив о толпе на вокзале, Коко добавила:

– Позвони вниз и скажи Жеро, что мне понадобится отдельное купе в ночном поезде в Канны. И нам нужна будет машина, чтобы добраться до станции. Скажи ему, чтобы он об этом позаботился.

– Телефоны отеля не работают, мадемуазель. Говорят, что линии перерезаны.

– Тогда сходи вниз. – Взяв флакон № 5 с туалетного столика, Коко нанесла капельку духов за каждое ухо. – Да, скажи Жеро, что кто-то должен забрать наш багаж через полчаса. Ни минутой позже. «Голубой экспресс» отходит в десять часов.

Трижды Алиса спускалась вниз, чтобы передать Жеро распоряжение Коко – немедленно забрать багаж, но у остальных постояльцев гостиницы возникла та же идея. Когда носильщик, наконец, пришел, Коко бросила взгляд на свои часы. Половина девятого, а поезд отходит в десять.

Вандомская площадь была пустынна, когда маленький голубой «Роллс-Ройс» Коко проехал ее и направился дальше вниз по Рю-де-ла-Пэ. Вечер выдался ясный, но город был затянут дымом. Алиса сидела на заднем сиденье рядом с Коко. Автомобилей практически не было, и Коко немного расслабилась. Пешеходы торопливо шли по тротуарам, мимо проезжали доверху заполненные грузовики. Хозяева магазинов, попадавшихся им по пути, заколачивали витрины, закрывали решетки перед входом.

Стояла удушливая, тяжелая жара. Когда они отъезжали от отеля, Коко настояла на том, чтобы открыть окна автомобиля, несмотря на протесты Эвана. В городе небезопасно, предупредил он. И вот теперь запах бензина и гари обжигал ее ноздри. Дым проник в машину, и вскоре белые перчатки Коко покрылись гарью. Эвану пришлось все же остановиться и поднять стекла.

На переднем сиденье рядом с Эваном стояла корзина с едой, которую Жеро заказал в кухне отеля: холодная жареная курица, ветчина, четверть круга сыра бри, свежий горячий хлеб, крекеры и бутылка охлажденного белого вина на тот случай, если вагон-ресторан будет закрыт.

– Мне сказали, что это последний поезд на юг из Парижа, мадемуазель, – предупредил Эван, когда они выезжали. – Ваше отдельное купе зарезервировано. Отправление в десять часов. В вашем распоряжении всего час и тридцать минут.

Вспомнив его слова, Коко посмотрела на часы. Восемь сорок пять. Прошло пятнадцать минут, а улицы по-прежнему были пусты. Несмотря на все предыдущие задержки, у них все еще оставалось достаточно времени, чтобы успеть на поезд.

Она вспомнила уютное спокойствие «Ла Паузы» и поняла, что ей вообще не следовало оттуда уезжать. На этот раз она оттуда не вернется, пока в Париже все не успокоится, так или иначе. Если придут немцы, они, по крайней мере, люди цивилизованные, хотя суровые и скучные. Она никогда не верила в те дикие истории, которые о них рассказывали.

Когда они свернули на авеню Оперы, оказалось, что толпа перегородила затянутую дымом улицу. Эван сбросил скорость, и «Роллс-Ройс» еле полз, пока шофер пытался проехать сквозь толпу, постоянно сигналя. Женщина, шедшая рядом с машиной, споткнулась, когда Эван вывернул руль, чтобы не наехать на велосипедиста. Она выронила корзину, которую несла, и на мостовую вывалилась одежда. Свирепо сверкая глазами на Эвана, она потрясала кулаками и кричала, пока автомобиль продвигался вперед. Сердитые лица прижимались к окнам, заглядывали внутрь, расплющив носы, некоторые осыпали их проклятиями.

– Это из-за «Роллс-Ройса» они злятся, мадемуазель, – сказал Эван, поймав ее взгляд в зеркале заднего вида. Коко кивнула, думая о забастовке рабочих, о том, как тяжело она зарабатывала на этот автомобиль, и вот теперь такое! Она содрогнулась, подумав о новой Франции, о рабочих, коммунистах и евреях, сеющих беспорядки, об отребье на улицах Парижа, жаждущем разрушать, а не строить.

Прошло еще пять томительных минут, но автомобиль все еще полз через толпу. Потом еще десять и еще. Капельки пота выступили на лбу Коко. Она высматривала впереди очертания вокзала, снова и снова смотрела на часы. Уже девять пятнадцать. До отправления поезда оставалось всего сорок пять минут. Последний поезд из Парижа.

Неожиданно автомобиль остановился.

– Что происходит, Эван? – Чтобы лучше было видно через ветровое стекло, Коко ухватилась за спинку кресла Эвана и подалась вперед.

Алиса застонала и уткнулась лицом в ладони.

– Говорят, боши насилуют женщин, а потом убивают.

– Замолчи! – рявкнула Коко.

– Вот и вокзал, мадемуазель, но посмотрите на это! – Эван указал вперед. Мужчины, женщины, дети, велосипеды, детские коляски перегораживали мостовую и тротуары, создавая непреодолимую преграду между «Роллс-Ройсом» и вокзалом. Впереди за баррикадой перед вокзалом стояли военные с оружием на изготовку. Коко увидела, как какой-то мужчина полез по стене вокзала, чтобы добраться до крыши. Когда, наконец, достиг своей цели, он выпрямился, широко расставил ноги и замахал руками. По толпе прокатился рев, людям как будто бросали вызов.

Коко повернула голову к Эвану, впервые испугавшись. Париж превратился в рычащего зверя.

– Что теперь?

Алиса ахнула, а Коко подпрыгнула, когда бородатая физиономия прижалась к стеклу рядом с ней. Круглые глаза с диким выражением уставились на нее из-под густых седых бровей. Мужчина ударил кулаком по стеклу. Коко хлопнула ладонью по стеклу, и лицо исчезло. Она снова откинулась на спинку сиденья, и Алиса, продолжая стонать, прижалась к ней. У Коко бешено заколотилось сердце. Она снова посмотрела на часы. Уже девять тридцать.

Она подалась вперед.

– Я передумала, Эван. Мы поедем в Канны на автомобиле, а не поездом…

– Я должен остаться в Париже, мадемуазель, – тут же прервал он ее. – У меня есть семья, которую надо защищать.

– О! Я понимаю.

– И потом, дороги забиты, все бегут из города. А будет еще хуже, когда заправки закроются.

Коко выпрямилась, разгладила юбку. Он прав насчет бензина.

– Что ж, ладно. И как же нам попасть на вокзал?

– Я вас туда доставлю.

Она посмотрела на плотную толпу. Если она станет жаловаться или покажет свой страх, это не спасет ситуацию.

– Хорошо. И, пожалуйста, отгони автомобиль в отель, прежде чем отправишься домой.

– Да, мадемуазель.

– И проследи за тем, чтобы машина была в безопасности.

Он только кивнул в ответ.

Коко смотрела на затылок Эвана. Она только что поняла, что за все эти годы, когда он возил ее, она ни разу не спросила о его семье. Она о ней не знала. Интересно, есть ли у него дети.

– Ты можешь забрать бензин из авто, Эван, если он тебе нужен. Но, разумеется, после того, как отгонишь «Роллс-Ройс» в отель.

– Спасибо, мадемуазель. – Он покачал головой. – Интересно, что теперь будет с Францией…

– Не говори мне о Франции. Я могу думать только о поезде.

Рядом с ней всхлипнула Алиса.

Эван вывернул руль.

– Держитесь, дамы, – крикнул он, когда автомобиль резко свернул влево. Коко закрыла глаз, Алиса упала на нее. Когда она снова их открыла, авто катилось по темной узкой улочке, по обеим сторонам которой стояли низкие бетонные здания и стены, почерневшие от копоти. В окнах было темно, кучи мусора лежали вдоль дороги. Машина подпрыгивала на булыжниках, и Алиса придвинулась ближе. Коко раздраженно оттолкнула ее, но, почувствовав, что девушка дрожит, обняла ее за плечи. Постепенно шум толпы позади них стих.

Впереди Коко видела только темноту.

– Думаю, мы заблудились, Эван. Куда ты едешь?

– Отель предусмотрел такой вариант. Мы подъедем к вокзалу сзади, со стороны складов. – Коко нахмурилась. Эван бросил через плечо: – Там вы будете в безопасности. Вас ждет охранник.

Коко посмотрела на часы.

– У нас осталось всего пятнадцать минут до отхода поезда, Эван.

Они свернули на еще более темную и узкую улочку. Коко затаила дыхание и вцепилась в Алису. Минуты казались часами, пока авто ехало по совершенно безлюдному району. Фонари не горели, на улицах царила тьма. Коко не могла рассмотреть даже циферблат своих часов. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем автомобиль начал сбрасывать скорость.

– Наконец-то. – Коко услышала облегчение в голосе Эвана, когда он повел машину в открытые ворота. Он заглушил мотор и сказал: – Мы приехали, мадемуазель.

Она молча огляделась, но ничего не увидела. Эван обошел «Роллс-Ройс» и открыл ей дверцу. Со вздохом Коко вышла из машины.

– Идите за мной, пожалуйста, – сказал Эван.

Коко щелкнула пальцами.

– Алиса, выходи. И не отставай. – Сжимая сумочку, она вцепилась в руку Эвана и, спотыкаясь, пошла рядом с ним. Алиса ухватилась за ее юбку.

Вдруг впереди совсем рядом раздался лязгающий механический звук. Коко резко остановилась, но Эван продолжал тащить ее вперед.

– Это дверь склада, – прошептал он. – Смотрите, она поднимается. А теперь вы его видите? – Коко прищурилась в темноте. – Вон там ждет охранник.

– Стой! – прогремел голос.

Глаза Коко привыкли к темноте, и она сумела разглядеть силуэт мужчины.

– Эй, парень! – крикнул охранник. – Жди здесь, пока я провожу дам до поезда. У нас мало времени.

Прежде чем Эван успел ответить, Коко направилась к говорившему.

– Наш багаж в машине. Три кофра и чемодан. Помогите моему шоферу.

– На это нет времени, – бросил охранник. – До отхода поезда всего несколько минут. Мы должны идти, если вы не хотите остаться в Париже. Забудьте о багаже.

Не было ничего хуже, чем остаться в Париже в такое время.

– Мы пойдем с ним, Эван. Отведи машину обратно в отель. Скажи Жеро, чтобы он убрал шкатулку с драгоценностями в хранилище. Остальное нужно отнести в мой номер.

– Вы трое оглохли, что ли? – Охранник развернулся и пошел вперед. Коко и Алиса последовали за ним. Им пришлось почти бежать, чтобы не отстать от него. Паровоз издал два коротких громких свистка.

– У нас две минуты, мадемуазель. – Охранник обернулся через плечо. В его голосе слышалось напряжение. Отель ему не заплатит, если эти женщины не успеют на поезд. – Поторопитесь! Идите быстрее!

Над обезумевшей толпой были видны только крыши вагонов, когда они вышли из склада и ступили на платформу. Алиса не выпускала руку хозяйки, и Коко тащила ее за собой, пока охранник расталкивал людей, прокладывая дорогу. Кто-то вцепился в ее юбку, и Коко, не раздумывая, обернулась, вырывая кусок ткани из цепких рук, и побежала.

Паровоз свистнул в последний раз. Это был третий и последний сигнал перед отправлением. Из-под паровоза вырывались клубы пара, пока они бежали к ближайшим ступенькам.

Последним мощным толчком охранник расчистил путь для Коко и Алисы, которые сумели вскарабкаться на подножку. Поезд рывком тронулся, и Коко прислонилась к стене, переводя дыхание. Сумочку она по-прежнему держала в руке. Это было чудом! Алиса дрожала рядом с ней. Поезд набирал ход.

– Мадемуазель, корзина для пикника! – Алиса вцепилась обеими руками в поручни, когда вагон качнулся.

Коко вспомнила тщательно собранную корзину с провизией. Оглянувшись через плечо на вагон третьего класса, она увидела, что пассажиры набились в него словно селедки в бочку. Они сидели в креслах, на чемоданах и коробках, на полу вагона, занимая все пространство. Было ясно, что ни о каком ужине из пяти блюд в вагоне-ресторане не может быть и речи. В это мгновение Коко во всех подробностях представила корзину, заботливо уложенную Жеро. Без нее они попросту будут голодать.

Глава одиннадцатая

Из Парижа в Пиренеи

Лето 1940 года

Коко протащила за собой Алису через четыре вагона, прежде чем она нашла купе первого класса, зарезервированное для нее отелем «Риц».

Войдя в купе – Алиса держалась позади Коко, – она обнаружила, что оно занято. Мужчина, судя по одежде, рабочий, и его жена расположились на местах у окна. Они оба повернулись к Коко и удивленно посмотрели на нее. Положив голову на колени женщины, спал ребенок полутора-двух лет, разбросав короткие пухлые ножки на свободном месте рядом. Справа от нее, в углу, прислонившись к стенке, съежился старик в измятом костюме, с всклокоченными седыми волосами. Голова его упала набок, он спал с открытым ртом.

– Это персональное купе, – обратилась Коко к рабочему.

Он пожал плечами и большим пальцем указал на свободные места рядом с ним.

– Садитесь сюда, только не разбудите малыша.

– Вы не понимаете. – Коко старалась сдержать гнев. – Я зарезервировала это купе. Я заплатила за отдельное купе. Вы должны уйти.

– Ну да, как же, – голос мужчины был похож на рычание. Даже в полутьме Коко увидела свирепое выражение его лица. Он добыл эти места в схватке с толпой и уступать не собирался. – Если будете сидеть тихо, можете остаться. Иначе обе пойдете вон. И не говорите мне о ваших деньгах, а не то я потребую с вас еще и деньги за свободные места. – Его рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак.

– Прошу прощения?

– Послушайте, женщина, у меня друзья в этом поезде, и вы не захотите с ними встречаться. – Его жена потянулась к нему и похлопала по руке. Стряхнув ее руку, он отвернулся к окну.

– Я не позволю вам разговаривать со мной в подобном тоне. – Коко вздернула подбородок. – За кого вы себя принимаете?

С утомленным смешком мужчина повернулся к Коко и принялся изучать ее, разглядывая от туфель до маленькой черной шляпки-полумесяца. Она ответила ему свирепым взглядом, теребя три длинные нити жемчуга, которые всегда носила на шее.

– Сегодня боги на вашей стороне, – наконец сказал он. – Я вымотан донельзя, слишком устал, чтобы спорить. Если вы просто заткнетесь и сядете, вы и ваша горничная, то я позволю вам остаться.

Коко лишилась дара речи. Рабочий замолчал и снова отвернулся к окну, за которым пробегали поля, деревни и города. Кругом царила тьма. Как и в Париже, не было видно ни одного огонька. Знаком велев Алисе сесть рядом с мужчиной, она сама села в углу. Старик напротив нее продолжал спать, вытянув ноги в проход между ними. Но даже в таком неудобном положении, с прямой спиной, Коко все же заснула. Утомление и ритмичное постукивание колес ее убаюкали.

Спустя несколько часов ее разбудил толчок, за которым раздался скрежет колес поезда, резко замедлившего ход. Алиса похрапывала, положив голову ей на плечо. Когда Коко пошевелилась, голова горничной уперлась в стену. Удивленная способностью молодой девушки спать при любых обстоятельствах, Коко потерла глаза, провела пальцами по щекам и огляделась. В купе не спал только рабочий. Он прижался лицом к стеклу и вглядывался в происходящее за окном, явно завороженный зрелищем.

– Что происходит? – спросила Коко.

– Впереди вдоль путей стоят рабочие, – пробормотал он, оборачиваясь через плечо. – У них факелы. Никаких признаков города. Судя по всему, что-то не так.

Коко прищурилась и посмотрела на часы. В купе и снаружи было темно, и она не смогла разглядеть циферблат.

– Где мы, по-вашему?

Он пожал плечами.

– Откуда мне знать?

Снова завизжали тормоза, и поезд остановился. Мужчина встал, переступил через ноги спящей жены, Алисы, Коко и старика и направился в коридор. Скрипнула открывшаяся дверь. Он исчез. Коко закрыла глаза. Она проголодалась, ей хотелось пить, все мышцы болели. Мужчина вернулся минут через десять. Он ссутулился, между бровями залегла складка.

Коко подняла на него глаза.

– Ну что там?

Он пробрался обратно на свое место. Его жена проснулась.

– За Орлеаном разрушены пути, – сказал он.

Его жена вскрикнула.

– Их разбомбили к чертям собачьим. Люфтваффе нанесло нам визит. – Пока он говорил, поезд медленно тронулся с места. – Мы направляемся в Тур, а оттуда, если Господь и враги позволят, то в Бордо.

План Коко найти убежище на мирном побережье разлетелся вдребезги. «Ла Пауза» находилась в противоположном направлении. Ее пульс участился, но она ничего не сказала. Нужно было сохранять спокойствие, чтобы все обдумать, собраться с мыслями.

Она услышала, как над головой пролетели самолеты. Вдали появились яркие вспышки, потом донеслись отдаленные звуки взрывов. Однажды бомбы упали совсем близко, и поезд покачнулся. Полусонная Алиса застонала, придвинулась ближе и вцепилась в руку хозяйки.

– Ты вся мокрая! – воскликнула Коко.

– Это от жары, мадемуазель. Я потею от жары.

Коко прищелкнула языком.

– Дамы не потеют, моя дорогая. Дамы покрываются румянцем.

Колеса поезда отсчитывали минуты, потом часы, и Коко размышляла, пока они уезжали все дальше от «Ла Паузы». До Тура они доедут, как сказал мужчина. Но если сохранились пути до Бордо, то оттуда можно на машине добраться до дома Андре в Пиренеях.

Когда встало солнце, ребенок проснулся и заплакал.

– Замолчи, – сказал ему отец, но голос его звучал с удивительной нежностью.

– Он есть хочет, – объяснила его жена. Она повернулась к Коко. – Мы все потеряли в толпе, когда садились в поезд.

На станциях, которые они проезжали, люди спали на бетонном полу, на скамьях, на ящиках, на ступенях, на тележках носильщиков, на кучах одежды и чемоданах. Подъезжая к вокзалу в Туре, поезд сбавил скорость и издал гудок, но они не остановились. Стеклянная крыша вокзала была разбита, перроны были завалены стеклом и мусором.

Ошеломленные люди пребывали в растерянности, у многих были окровавленные бинты на голове и конечностях. Они бежали за поездом, махали руками и кричали, но поезд прибавил скорость, оставив их позади.

Коко облегченно вздохнула. Это должно было означать, что пути между Туром и Бордо целы. Если они доберутся до Бордо, она найдет какую-нибудь еду. А затем, если ей повезет, то найдет и кого-нибудь с машиной и бензином, кто отвезет двух пассажирок в горы к Андре, в его шале.

Когда они проехали вокзал Тура, Коко увидела множество неподвижных транспортных средств – грузовиков, легковушек, повозок, велосипедов. Все они были брошены на дороге, во дворах и в садах между домами. Возможно, как предупреждал Эван, бензина больше не было. Всюду было множество людей. Когда город остался позади, на многие мили растянулись самодельные лагеря, заняв то, что осталось от полей фермеров.

Алиса повернулась к Коко.

– Где мы будем ночевать, когда приедем, мадемуазель?

– Если нам повезет, то в доме моего племянника Андре Паласса и его жены в предгорьях Пиренеев. – Она помолчала немного. – Андре – это сын моей покойной сестры Жюли-Берты. А теперь помолчи. – Дом Андре был подарком тетушки Коко.

Она проголодалась и очень устала. Наконец, поезд пошел на подъем. Они приближались к Бордо.

– Сколько мы здесь пробудем? – спросила Алиса спустя полчаса.

Голова Коко точно не выдержала бы, если бы она занялась еще одной проблемой.

– Не задавай слишком много вопросов.

– Да, мадемуазель.

Поздним утром они прибыли на вокзал Бордо. Конечная, как крикнул носильщик. Коко и Алиса, у которых не было багажа, торопливо направились к выходу, проталкиваясь среди других пассажиров, надеясь позавтракать до того, как остальная орда выйдет из поезда.

Коко с удовлетворением отметила, что на улицах пока немного народа. В Бордо еще не воцарилась паника, которую они видели в Париже, Орлеане и Туре. Кафе в нескольких кварталах от вокзала оказалось открыто, и в нем предлагали сыр, черствый хлеб и горячий чай. Коко заплатила – пятнадцать франков! – и потом они пошли обратно к вокзалу.

Коко, мечтавшая о ванне и чистой одежде, которую найдет в доме Андре, стала искать такси. Наконец, за триста франков их согласился туда отвезти молодой человек. Правда, вид его доверия не вызывал.

Много часов спустя, за пределами маленького городка на пологих холмах такси свернуло на длинную подъездную дорожку, усыпанную гравием, и со скрежетом остановилось. Коко, совершенно без сил, расплатилась с мрачным водителем, открыла дверцу и вышла из машины. За ней последовала Алиса. Как только Алиса захлопнула дверцу, водитель тут же уехал. Коко постояла, оглядываясь. Они добрались, они в безопасности!

Скалистые горы вдали сияли снежными вершинами даже в июне. Война еще не пришла в эти горы. Кругом стояли высокие деревья, никакого транспорта, никаких толп.

Она несколько секунд вдыхала прохладный свежий воздух, и ее дух ожил. Стоявшая рядом с ней Алиса разглядывала старый двухэтажный каменный дом.

– Наконец-то, – выдохнула девушка. Тут дверь дома распахнулась, и по ступенькам легко сбежала красивая молодая женщина. Она протягивала к ним руки. Коко и припомнить не могла более приятную картину.

– Катарина, дорогая моя!

– Тетушка Коко! – Жена Андре подбежала к ним и прижала Коко к себе. – Какой замечательный сюрприз. Благодарение Господу, я беспокоилась, думая, что вы остались в Париже.

Коко взяла ее за руки, и Катарина расцеловала ее в обе щеки.

– Думала, мы никогда не доедем. Мы взяли билеты на экспресс в Канны, но в Орлеане пути разбомбили. Потом мы доехали до Тура, там тоже все разбомбили и… – Она замолчала, прижав руку ко лбу. Катарина обняла Коко за плечи. – О, теперь со мной все хорошо. Но какой ужасный опыт… Представь, мы просидели всю ночь рядом с чужими людьми. И у нас нет багажа, нет одежды.

– Идемте, вы должны немедленно отдохнуть. – Голос Катарины звучал очень тепло. Они начали подниматься по ступенькам. Алиса не отставала.

– А где девочки? И Андре? Он дома?

– Габби и Элен гуляют с подружками. Они будут в восторге от вашего приезда. – Катарина вздохнула. – Тетушка Коко, я должна вам сказать… – Она помолчала немного. – Андре здесь нет. Его мобилизовали несколько месяцев назад. – Коко остановилась, повернулась к ней, не говоря ни слова, и Катарина залилась краской. – Простите меня, – пробормотала она. – Мне следовало написать вам.

«Да. Тебе следовало написать».

– Ты получала от него известия? Он в безопасности?

Катарина опустила глаза.

– Думаю, мне бы сообщили, если бы это было не так. – Коко похолодела. Она никак не могла собраться с мыслями, а Катарина между тем продолжала: – Вы же знаете вашего племянника. После его отъезда я получила всего два письма. Идемте. – Она снова направилась к двери. Сердце Коко гулко стучало, горло перехватило. Она не могла говорить.

«Андре уехал много месяцев назад!» Ее ноги налились свинцом, пока она шла.

– Мужчинам сложно отправлять письма с фронта, – продолжала Катарина. – Но сердце подсказывает мне, что с ним все в порядке. – Она кивнула. – Я… молюсь об этом.

– Где он расквартирован? – заикаясь, спросила Коко.

– Его полк сражался, то есть сражается рядом с Эльзас-Лотарингией на линии Мажино. – Уголки губ Коко дрогнули, когда жена Андре посмотрела на нее. – А вы, случайно, не слышали никаких новостей о боях в тех краях?

– Нет. Никто в Париже не знает, что происходит, – поспешно ответила Коко. Она вроде где-то когда-то слышала, что линия Мажино пала. Но такого просто быть не могло, и вслух она такого не скажет, чтобы из-за нее эти слова не оказались правдой.

Эта женщина ничего не знала о ее настоящей боли. Коко отстранилась от Катарины и с горечью продолжала:

– Пока Андре сражается за Францию, Париж сидит и ждет немцев. Правительство пригласило их войска в наш город. Ты можешь в это поверить, Катарина? – Коко понимала, что говорит слишком быстро, но она ожидала увидеть Андре в шале, в безопасности. – Да, это правда. Наше бравое правительство сбежало в Тур, а оттуда в Бордо. Вчера перед отъездом я слышала звуки бомбардировки недалеко от Парижа, в городе царил хаос. А потом мы сели в поезд, и с тех пор я ничего не слышала.

Коко приложила руку ко лбу, чтобы унять головокружение. Мир воюет, и Андре в центре сражений. Она чувствовала себя такой беспомощной, стоя тут. Казалось, сердце вырвалось из груди и билось у нее в горле.

Словно издалека, до нее донесся голос Катарины:

– Вы хорошо себя чувствуете, тетушка Коко? Позвольте мне проводить вас в ваши комнаты.

– Да, Катарина. Я бы хотела сейчас принять ванну и немного поспать. Ты же позаботишься об Алисе, правда?

– Разумеется. Позвольте мне проводить вас наверх. Я скажу моей горничной, чтобы она приготовила для вас ванну, а потом вы сможете поспать.

Коко нужно было немедленно оказаться в одиночестве в этом доме, пронизанном духом Андре.

Глава двенадцатая

Руайальё

1905 год

В тот вечер, когда моя жизнь изменилась навсегда, дом Этьена был полон его друзей. Все собрались, чтобы отпраздновать последнюю победу Этьена на скачках в Лоншане в Париже. Гости вышли на террасу. Они пили шампанское и любовались красивым закатом над холмами Компьеня.

В окутанной сумерками библиотеке мы с Боем лежали вместе на диване. Его прижавшееся ко мне тело было горячим и крепким. Четыре месяца назад мы впервые занимались любовью у ручья, и дни после этого были счастливейшими в моей жизни.

Никогда я не чувствовала себя такой любимой. Бой наполнял меня радостью. Даже мое тело изменилось, стало более чувствительным к его прикосновениям. Моя грудь стала пышнее, кожа была мягкой и нежной, словно сливки, живот округлился.

Бой любил меня. Он клялся в этом каждый раз, когда мы были вместе. Он любил говорить, что наши души соединились в духовном мире, мы единое целое. Эту идею невидимых связей он называл теософией. Я читала все книги, которые он давал мне по этой теме, изучала их и, наконец, начала понимать его глубокие идеи. Я полностью доверяла ему. Я верила в Боя Кейпла и во все то, чему он меня научил. Бой был первым мужчиной, которого я по-настоящему любила.

И последним.

В тот вечер, когда Бой лежал рядом со мной, опершись на локоть, и смотрел на меня, убирая волосы с моего лба, я услышала приближающиеся шаги в коридоре. Рубашка Боя была распахнута, брюки расстегнуты, как и моя блузка. Охваченная любовной истомой, я не успела ни предупредить его, ни одеться сама. Дверь распахнулась, и мы оба подскочили. Бой развернулся, чтобы посмотреть, я спряталась за ним и смотрела через его плечо.

На пороге стоял Этьен и смотрел на нас.

Одним плавным движением Бой сел, развернулся и спустил ноги на пол. В моей голове стало совершенно пусто. Когда Бой начал застегивать рубашку, я села рядом с ним. Не отрывая глаз от Этьена, я стянула полы блузки на груди, прикрывая ее, хотя Этьен не раз видел мою грудь. Мои волосы были растрепаны и рассыпались по плечам, как будто нас застали милующимися в стогу сена, а не в библиотеке. Я выглядела ужасно и знала об этом.

Казалось, прошла целая вечность после того, как Этьен открыл дверь. За окном пение цикад чествовало закат, как будто все в этом мире было в порядке. Я слышала фырканье лошадей в стойлах, когда они устраивались на ночь. Где-то вдалеке лаяла собака. Время от времени с террасы долетали взрывы громкого смеха.

Этьен пришел в себя быстрее, чем мы.

– Простите, что я вас потревожил, – сказал он, входя в комнату. – Я искал мою трубку. – Я проследила за его взглядом до стола, стоявшего недалеко от дивана, между окнами и книжными полками. На столе лежала его трубка, стояли несколько хрустальных стаканов и бутылка портвейна.

Я молчала. Мне хотелось исчезнуть.

Бой хлопнул ладонями по коленям.

– Что ж, входи, Этьен. – Его тон был излишне сердечным.

Этьен пересек комнату, взял трубку, повернулся к двери, но потом передумал и уселся в кресло лицом к нам. Пока я застегивала блузку, он не поднимал головы, возясь с трубкой. Он обхватил ее снизу ладонью и склонился над ней, чтобы раскурить. Бой застегнул ремень на брюках и натянул сапоги. Мы сидели рядом на диване. Этьен откинулся в кресле и, глядя в потолок, глубоко затянулся.

Моей первой осознанной мыслью была вот эта: Этьен попросит меня немедленно покинуть Руайальё, мой дом. Я не могла этого допустить.

Сняв крошку табака с губы, Этьен, наконец, посмотрел на нас. Он потянулся за бутылкой портвейна и налил на два пальца вина в каждый из двух стаканов. Потом он посмотрел на меня, вопросительно поднял бровь, но я покачала головой.

Этьен протянул руку, и Бой встал, чтобы взять стакан, потом вернулся на диван, но на этот раз сел в нескольких футах от меня. Они молча выпили. Голоса на террасе теперь казались такими далекими. Солнце опустилось за горизонт, и комнату заполнили тени. В течение нескольких минут единственным звуком было тиканье часов, стоявших в углу.

Я поняла, что время настало.

Этьен нарушил молчание.

– Что ж, – начал он. – Ты любишь ее?

Голос Боя прозвучал ровно и уверенно.

– Да.

Взгляд Этьена переходил с него на меня и обратно. Затем, закинув голову, он допил остатки портвейна. Подняв стакан в нашу сторону, он посмотрел на Боя и сказал:

– Тогда ладно, Кейпл, я отдаю ее тебе.

Земля ушла у меня из-под ног. Я посмотрела на Боя. Он еле заметно кивнул, как будто скрепляя сделку.

Не веря своим ушам, я повернулась к Этьену, но не увидела на его лице ни тени возмущения. Комкая край блузки, я пыталась справиться с поднимающейся во мне яростью. Как они смеют вот так передавать меня из рук в руки?

Я встала, охваченная гневом, и подняла палец, требуя внимания.

– Прошу прощения, господа, – сказала я, переводя взгляд с одного на другого. – Но я не блюдо с закусками, чтобы передавать меня по кругу.

У Боя расширились глаза.

– Коко, мы совсем не это имели в виду.

Брови Этьена сошлись на переносице. Он выглядел удивленным.

– Разумеется, нет, подружка, – произнес он тоном истинного джентльмена, таким ровным и вежливым, и посмотрел на меня. – Мне следовало спросить тебя.

– Послушай, – вмешался Бой, – виноват только я, Этьен. Мне следовало сразу тебе сказать.

Этьен проигнорировал его. Выпустив дым уголком рта, он обратился ко мне:

– Ты любишь его, Коко?

– Разумеется, люблю, – ответила я и нагнулась, чтобы подобрать туфли. Я старалась не смотреть на него, чтобы скрыть растущую во мне ярость. Когда я выпрямилась – в каждой руке по туфле, блузка свободно висит поверх юбки, волосы растрепаны, губы опухли от поцелуев Боя, – я могла думать только об одном.

Бой не сказал ни единого слова ни о женитьбе, ни о том, что возьмет меня под свое крыло. Он не думал о последствиях, когда Этьен застал нас. Я гневно посмотрела на одного, потом на другого. Ни один из них ни разу в жизни не оставался без необходимого – крыши над головой, постели, еды.

И тут мне пришла в голову мысль. Мой секрет спасет меня.

– Я люблю Боя, – повторила я. – Но и тебя, Этьен, я тоже люблю, пусть и иначе. Но ни один из вас не имеет права решать сейчас мое будущее. Даже если бы я и хотела, я не могу покинуть Руайальё прямо сейчас. – Я замолчала, набираясь смелости, а два друга смотрели на меня и ждали. – Я не могу уехать из Руайальё, потому что я… как говорится, с ребенком. – И прежде чем кто-то из них смог задать вопрос, я добавила: – И один из вас его отец.

Бой закашлялся.

Этьен поставил стакан на стол рядом с ним.

– Когда ты его ждешь? – наконец спросил он.

Я уже побывала у повитухи в соседней деревне.

– Примерно через пять месяцев или около того. – Я буквально видела, как он подсчитывает в уме. Время зачатия было двусмысленным, так как дата примерно соответствовала тому времени, когда я ушла из постели Этьена к Бою. Я посмотрела на Боя и увидела вопрос в его глазах. Но я не собиралась ни одному из них говорить правду. Я напомнила себе, как перед балом они отослали меня с Эмильенной.

Мне отчаянно хотелось выйти замуж за Боя, но теперь мной руководили гордость и страх. Он ни о чем меня не спросил. Бой клялся, что любит меня, но я знала, что любовницу легко бросить. Что, если я скажу ему, что отец он, а он уйдет? Папа тоже клялся, что любит меня. И ушел.

Поэтому я подстраховалась. Я знала, что не буду в безопасности, пока Бой не попросит меня выйти за него замуж. Мне нужен был Этьен. Он был другом, но я готова была его использовать при необходимости. Без Боя Руайальё был моим единственным домом. Но если никто из мужчин не будет уверен в своем отцовстве, то они оба мне помогут.

Я понимала, что это нечестно, но моей вины в этом не было. Я была всего лишь девушкой, а они – мужчинами.

Шли месяцы. Бой так и не задал вопроса, который мне так хотелось услышать, но он обращался со мной очень нежно, баловал меня. Этьен тоже постоянно интересовался моим самочувствием, рассуждал о том, мальчик родится или девочка и когда это случится. Нужна ли мне подушка под спину, когда мы сидим за столом? Стоит ли мне продолжать ездить верхом? Этьен приставил ко мне горничную, чтобы она следила за моим комфортом, и шофера, чтобы он возил меня к повитухе. Тем, кто видел наше трио со стороны, трудно было понять, кто из мужчин отец ребенка.

Я со своей стороны сохраняла интригу. Я знала, что ребенок от Боя, но шли недели, а никакого разговора о женитьбе не было. Поначалу я отчаивалась, боялась, сердилась, обижалась, но все эти чувства держала в себе.

Я боролась с ними до тех пор, пока не поняла, что неотступная жалость к себе заслоняет радость, которую я должна была бы испытывать, как будущая мать. В конце концов, у меня было два мужчины, которых я любила, пусть и по-разному, и они заботились обо мне. Да и Руайальё по-прежнему оставался моим домом, как и обещал Этьен.

Я убедила себя, что крайний срок, который я определила для того, чтобы Бой позвал меня замуж, был зря придуман. А любовь Боя, как я себе сказала, была реальной. Я буду терпеливой, я буду сохранять спокойствие. Со временем мы поженимся и создадим семью. Я была в этом уверена. Наша любовь была реальной.

В Руайальё мы с Эмильенной и моей личной горничной хранили секрет. Я была миниатюрной. Я расставила бриджи и носила рубашку поверх них. Я практически не выходила из библиотеки последние два месяца, говоря, что работаю над тем, что задал мне Бой.

*****

Повитуха предупредила меня: если воды отошли, значит, пришло мое время. Воды отошли утром, но через несколько часов я все еще металась по постели, съеживаясь в комок, когда волны боли раз за разом накатывали на меня. Это было чересчур. Мне хотелось только одного – умереть. Я молила Господа о милосердии, просила позволить мне начать все сначала и жить в монастыре.

Поначалу Бой оставался со мной в спальне. Этьен предпочел ждать в библиотеке. Я отказалась лежать в кровати, потому что в положении лежа боль была сильнее. Но повитуха начала сердиться. Между схватками я прижималась к Бою, сидевшему рядом со мной, прислонившись спиной к изголовью кровати. Он обнимал меня сильными руками.

Я помню, как все изменилось. Я услышала, как часы в коридоре пробили два часа пополудни, и тут меня пронзила острая боль. Кажется, я закричала. Этот приступ был намного, намного хуже.

– Мадемуазель! – воскликнула повитуха, торопливо подходя ко мне, не обращая внимания на Боя, она схватила меня за плечи и потрясла. Она наклонилась так близко, что я чувствовала запах капусты в ее дыхании. Повитуха сказала, что время пришло, что теперь я должна лечь, чтобы родить ребенка. Бой изменил положение, и я жалобно застонала, когда он попытался освободиться от моей хватки, хотя я продолжала цепляться за него.

– Ну все, хватит, – сердито сказала повитуха, удерживая мои руки. – Я настаиваю, мадемуазель. Немедленно ложитесь. Немедленно, иначе я не отвечаю за здоровье ребенка! А этот господин должен удалиться.

– Делай, как она говорит, Коко. – Бой встал с постели. Я, плача, потянулась к нему, но повитуха толкнула меня на подушки и выпрямила мои ноги.

– Бой! – Я повернула голову, мои глаза молили его остаться.

– Месье! – Уперев руки в бока, повитуха встала между нами. – Вы должны выйти. Вы принесете несчастье.

Бой обошел ее, нагнулся ко мне и поцеловал в лоб. Затем, вырвавшись из моих объятий, он ушел.

Я плохо помню то, что происходило до рождения ребенка. Повитуха согнула мои ноги в коленях и развела их в стороны. А потом была боль, мучительная боль, и голос Эмильенны что-то нашептывал мне на ухо. Я чувствовала исходивший от нее аромат мыла и увядших роз. Милая, красивая Эмильенна держала меня, пока я рыдала, чувствуя, что мое тело как будто режут ножом пополам. А потом после долгого приступа боли повитуха приказывала мне тужиться, тужиться, тужиться, тужиться!

Громкий требовательный крик ребенка стал для меня сигналом, что все закончилось. Должно быть, я потом заснула. Когда я проснулась, в комнате были Эмильенна, Бой и Этьен. Все трое стояли возле кровати и улыбались. Рядом с ними стояла повитуха, державшая на руках маленький голубой сверток.

– Мальчик? – спросила я.

Она кивнула. Я протянула руки, и повитуха передала мне ребенка. Глаза у него были закрыты, малыш спал, но сразу же прижался ко мне, и по его телу пробежала легкая дрожь. Я осторожно коснулась носика сына, провела по нежным румяным щекам, поцеловала в лоб и притянула его ближе. В этот момент меня охватило чувство, которого я никогда раньше не испытывала. Этот ребенок мой.

Он был идеальным. Я держала его на руках, его голова касалась обнаженной кожи на изгибе шеи. Я коснулась тонких волосков на его голове и уткнулась носом в его макушку. От него исходил кисловатый пудровый запах, который изменил мои мечты, заменив старые грезы новыми желаниями.

У ребенка должна быть самая лучшая жизнь. Я буду любить и защищать моего мальчика. Глядя на спящего малыша, я молилась о радости для него, о мире и комфорте. Он всегда будет в безопасности, он всегда будет здоровым, счастливым и полным жизни.

А так как у него есть мать и два отца, он всегда будет обеспечен.

Я назвала сына Андре, потому что среди моих знакомых не было мужчин с таким именем. Даже когда мы с Боем поженимся, Андре останется моей тайной. Я скажу, что это мой племянник, сын моей бедной покойной сестры Жюли-Берты. И моего мальчика никогда не назовут незаконнорожденным. Это наш секрет, мой, Этьена и Боя.

Этьен говорил, что найдет кого-нибудь на роль подставного отца, вдовца Жюли-Берты. Он может написать об этом в письме. Этого должно быть достаточно.

Откуда мне было знать, что эта новая, всепоглощающая, самая нежная любовь к моему малышу станет концом любого шанса на счастье, а не наоборот?

Часть вторая

Глава тринадцатая

Париж

Лето 1940 года

Четырнадцатого июня 1940 года Париж затих, потому что в него вошли немцы. Из переулка рядом с Елисейскими Полями Ален, переодетый в одежду рабочего и в низко надвинутой на лоб кепке, смотрел, как торжествующие солдаты вермахта в шеренгах по восемь парадным шагом шли по проспекту следом за генералами. За ними проследовали наводящие ужас танки и пушки.

Горожане, привлеченные любопытством или желавшие бросить вызов, собирались небольшими группами на тротуарах и балконах вдоль проспекта. У большинства на лицах застыло каменное выражение, некоторые беззвучно плакали. Ален с изумлением увидел, как три дамы рядом с ним принялись аплодировать затянутыми в перчатки руками, когда солдаты проходили мимо.

Магазины в городе закрылись, окна были заложены мешками с песком. Трудно было поверить, что перед ним Париж, взятый без боя! Горячий густой воздух, в котором все еще держались остатки дыма и пепла, смыкался вокруг него, едва давая дышать. По шее Алена потек пот, рубашка намокла, спина зачесалась. Он не обращал внимания на дискомфорт. Его переполняла злость на тех людей, которые бежали из города при приближении врага.

Взгляд Алена упал на пожилого мужчину, стоявшего с прямой спиной на тротуаре и наблюдавшего за происходящим. Выживший солдат Великой войны, о которой говорили, что она положит конец всем войнам. Старик высоко держал голову, но руки его безвольно висели вдоль туловища. Взглядом он следил за серо-зеленой массой в форме вермахта, двигавшейся по проспекту. Гордое лицо старого солдата исказила печаль, по нему текли слезы.

Когда войска прошли, Ален вернулся на другой берег Сены в свою квартиру. Он отводил глаза, чтобы не смотреть на немецких солдат, уже срывавших французские флаги со зданий и памятников, с Лувра и мостов через Сену, поднимая вместо них черно-красно-белые флаги со свастикой. К тому моменту, когда Ален дошел до Нового моста, нацистские флаги реяли уже над башнями собора Парижской Богоматери. Эффективность врага поразила его.

Немцы хорошо подготовились к быстрой оккупации. На Левом берегу объявления о том, что вводится комендантский час, были приклеены всюду – на дверях, окнах, столбах, оградах. К семи часам вечера по немецкому времени горожанам предписывалось покинуть улицы. Все часы в Париже следовало перевести на час вперед в соответствии с часовым поясом оккупантов.

К наступлению сумерек Ален уже был в своих комнатах. Он уселся на стул у окна, положил локти на подоконник и обхватил голову руками. Посидев так несколько минут, он выпрямился, провел ладонями по лицу и стал смотреть в окно, прокручивая в голове все то, что он увидел днем. Ален старался свыкнуться с мыслью, что Городом света теперь управляет рейх. Этот день он никогда не забудет.

По приказу немцев электричество в Париже выключили. Когда на город спустилась темнота, по улице внизу проехал черный «Ситроен». Все знали, что гестапо предпочитает «Ситроены». Ален с ненавистью посмотрел на автомобиль. Скоро они начнут облавы на евреев. Его народ. Ален смотрел вслед автомобилю, пока тот не скрылся из виду.

В середине ночи 14 июня самый большой колокол собора Парижской Богоматери, древний Эммануэль, весивший более тринадцати тонн, зазвонил в тональности фа-диез минор, оплакивая Париж. Ален слушал печальный звон, разносящийся над городом, достаточно громкий, чтобы его было слышно и в предместьях. Горожане будут плакать, услышав этот колокольный звон. Ален медленно поднялся со стула, гадая, услышит ли он еще когда-нибудь этот колокол.

*****

Словно лунатик, очнувшийся от транса, в следующие несколько дней Париж медленно приходил в себя, пытаясь в полной мере осознать последствия падения города. Комендантский час никто не отменял, хотя ходили слухи о том, что немцы перенесут его на девять часов, если парижане будут сохранять спокойствие. Еды и вина не хватало. Боши реквизировали все транспортные средства с мотором и колесами. Это не имело особого значения, поскольку бензин они тоже забрали. Горожанам было приказано немедленно сдать все автомобили. Велосипеды стали на вес золота.

Продуктовый рынок рядом с Аленом открыл ставни и двери. Полки внутри были практически пустыми, цены выросли вчетверо. Франки теряли в цене по сравнению с рейхсмаркой, и торговцы хотели получать марки, а не обесценивающиеся франки.

У Алена было немного золота, привезенного на такой случай, но ему пришлось проехать половину Парижа, чтобы купить на него продукты. В том квартале, где он жил, золото вызвало бы подозрения. К сожалению, сдачу ему дали франками. Хлеб оказался черствым, вино – кислым, а мясо и овощи уже начали портиться. Настоящего кофе не было. Найти его можно было только в кафе, обслуживающих немцев, если у вас были на это деньги и смелость, чтобы в такое кафе зайти.

После того как немцы вошли в Париж, Ален через день отправлялся на другой берег Сены в офис банка Леваля. Он надеялся, что швейцарское гражданство Анри позволит банкиру вскоре вернуться в парижский офис. Пока Ален ждал, его американский паспорт хранился в тайнике в саквояже.

Ходить по улицам без удостоверения личности было рискованно, но предъявить паспорт с известной еврейской фамилией было бы еще хуже. Он будет в опасности до тех пор, пока Леваль не отдаст ему новые документы.

Как-то раз в середине дня Ален надвинул кепку пониже на лоб для обычного похода в банк, спустился по темной лестнице и вышел на улицу, как обычно пустынную. Ален придал лицу нейтральное выражение, сунул руки в карманы и пошел вдоль по улице, насвистывая мелодию. Он отошел примерно на квартал от своего дома, когда услышал, как позади него на улицу выехал автомобиль. Он мгновенно напрягся.

В Париже в те дни только боши ездили на автомобилях. Машина подъезжала все ближе, и Ален опустил голову, пытаясь понять, есть ли впереди хоть какая-нибудь возможность для бегства. Подошел бы любой проход между зданиями, открытый вход в дом или спуск в подвал.

Мотор мягко урчал, когда «Ситроен» замедлил ход совсем рядом с Аленом. Он вытащил руки из карманов – смотрите, в руках ничего нет, никакого оружия – и продолжал идти. Вот оно! Ален увидел промежуток между двумя домами. До него было ярдов двадцать-тридцать. Автомобиль по-прежнему ехал медленно, мотор урчал. Чьи-то глаза почти прожигали ему спину.

Проход мог оказаться тупиком. Или возможностью для бегства. Стоит ли ему рискнуть и побежать? Или продолжать спокойно идти, надеясь на лучшее? Если это было гестапо, то они вполне могли играть с ним, как кошка с мышкой.

«Ситроен» нагнал Алена и тут же остановился рядом с ним. У него по шее потек пот. Поступив, как любой нормальный человек, Ален бросил взгляд на автомобиль. В окно на него смотрели ледяные глаза. И эти глаза укрепили его решимость. Гестапо знает свое дело. Они вот-вот его остановят, попросят предъявить документы и арестуют, когда он попробует оправдать их отсутствие. И если они выяснят, что он еврей…

Несмотря на красноречивое молчание репортеров и политиков в Париже и на Манхэттене, Ален слышал истории, просочившиеся из Германии, Польши, Австрии. Каждый еврей слышал такие истории.

Коротко кивнув, Ален отвел глаза и посмотрел прямо перед собой. У него нет выбора. Придется рискнуть. Ему повезет, если их в машине только двое. С ними он справится, пока они достанут оружие.

Он сделал долгий глубокий вдох. Почти пора. У входа в проулок он сразу свернет направо. Если это тупик, он останется там и будет драться. Все лучше, чем арест. Он сосредоточился, готовясь бежать. Восемь ярдов, семь. Он напрягся. Пять ярдов. Адреналин бушевал у него в крови.

Неожиданной звук автомобиля, набравшего скорость, заставил его вздрогнуть. Ален затаил дыхание и едва не остановился, когда «Ситроен» проехал мимо него. Продолжая идти, он смотрел вслед автомобилю, заставляя себя передвигать ноги. «Ситроен» скрылся вдалеке. Ален остановился на углу. Обернувшись через плечо, он вытер пот со лба, пожал плечами, сунул руки в карманы и пошел дальше по пустому, тихому району.

Пятью минутами позже он свернул на бульвар Сен-Жермен и встал как вкопанный. Сдвинув кепку на затылок, он стоял и смотрел, изумленно моргая. Тротуары блестели от июньской жары даже под раскидистыми каштанами. Всюду были солдаты вермахта. Они были у реки, шли по Новому мосту, прогуливались по набережным. Они были всюду: на проспектах, на улицах и в открытых кафе, украшенных яркими надувными шарами, жалкими дарами от поверженного Парижа.

Но это были не мрачные солдаты, которых он видел марширующими по Елисейским Полям несколькими неделями раньше. В воздухе царило отпускное настроение, создавая нереальную мозаику.

Завоеватели гуляли, ели мороженое, позировали для фото, пели, смеялись, тогда как на расстоянии брошенного камня за магазинами и кафе голодные парижане не смели выйти на улицу и замерли в ожидании, страшась того, что могло произойти. Навстречу Алену шли пятеро солдат. Они держали друг друга под руку и шагали в ногу, перекрывая улицу перед Аленом. Он посторонился. Эта песня – «Хорст Вессель», – которую они всюду распевали, казалось, воодушевляла их. Когда солдаты прошли, Ален торопливо двинулся дальше, опустив голову, сощурив глаза, готовый к неприятностям.

*****

Несколько недель спустя в Париж вернулся Анри.

– Рад снова вас видеть. Простите за задержку. Рейхсмарка идет вверх, французский франк в свободном падении, поэтому Париж рад швейцарским банкирам. – Он помолчал. – Хотя вернуться завтра в Цюрих будет непросто.

День выдался темным и мрачным, слишком прохладным для середины июля. По окнам барабанил дождь. Они сидели в одинаковых креслах, обитых синей кожей, перед незажженным камином. Анри изменил позу, положил руки на подлокотники кресла и посмотрел на Алена.

– Я вижу, что вы справились. Как Париж?

– Город приспосабливается так или иначе. Но я подозреваю, что дальше будет хуже. Люди измучены. Они напуганы и злятся. Хуже того, они голодают. Боши конфискуют все, кроме обуви и нижнего белья. – Лицо Алена помрачнело. – Говорят, что это для войны, но все знают, что товары отправляются прямиком в фатерлянд. Полагаю, что это только начало.

Анри кивнул.

– Гитлер собирает первые репарации.

– Думаю, следующим шагом будут продуктовые карточки, – продолжал Ален. – Их введут, когда начнется голод. Беспокоятся даже люди с деньгами. – При мысли о еде у него в животе заурчало.

– О! – Анри хлопнул ладонями по креслу. – Я должен был сообразить. Вы должны поесть. Одну минуту, Ален. Я попрошу секретаршу что-нибудь принести. – Он улыбнулся, собираясь встать. – И чашку настоящего кофе. Я привез его с собой из Женевы.

Ален покачал головой.

– Позже, спасибо. Давайте сначала закончим с нашим делом. Времени в обрез. – Он посмотрел банкиру в глаза. – Пьер посвятил вас в суть дела?

Анри кивнул и указал на массивный письменный стол из красного дерева, стоявший напротив двух высоких окон, выходящих на улицу.

– Я подготовил трастовый договор и вспомогательные документы в соответствии с его инструкциями. Вы увидите, что Пьер выбрал некоего Феликса Амио в качестве доверенного лица. Амио гражданин Швейцарии, и он уже подписал документы. Остается только вам подписать бумаги от имени Пьера и его брата. – Он бросил взгляд на Алена. – Разумеется, я понимаю, что трастовый договор конфиденциален. Уверяю вас, никто, даже моя секретарша, не знает о его существовании. В курсе только вы, я и стороны договора.

– Отлично, Пьер именно этого и хотел.

Анри замялся, потом склонил голову к плечу.

– Я полагаю, вы привезли с собой инструкции и доверенность, разрешающую вам ставить подпись от имени братьев Вертхаймеров?

Ален сунул руку в пиджак и достал кожаную папку с необходимыми документами.

– Хорошо. – Анри встал и направился к столу, Ален пошел за ним. Дождь стучал по окнам, пока Анри усаживался. Ален устроился в кресле напротив и молча смотрел, как тот вынул документы из папки и начал читать. В небе сверкнула молния, раздался гром.

Анри поднял глаза, явно удовлетворенный.

– Как вам, возможно, известно, Пьер уже перевел деньги на счет Амио в Женеве. Во время нацистской оккупации трастовый договор дает возможность Амио использовать фонды, необходимые для того, чтобы взять под полный контроль «Общество Мадемуазель» и другую собственность Вертхаймеров в Европе, как, например, фабрику в Нейи. Он ариец, вы понимаете. – Ален кивнул. – И ему можно доверять. Феликс Амио никогда никому не расскажет о существовании этого договора, кроме тех, кто его подписал. А когда закончится война, – продолжал Анри, на мгновение отвернувшись, а потом снова глядя на Алена, – что ж, тогда будет видно. Но Амио согласился вернуть право владения компанией Пьеру по первому его требованию. Это тоже конфиденциальная информация.

– Да, я понимаю.

– Существуют определенные риски. Но, зная, каковы немецкие законы, касающиеся евреев на других оккупированных территориях…

– У Пьера нет выбора.

Сделав глубокий вдох, Анри отложил доверенность в сторону.

– Хорошо. Тогда все в порядке. Трастовое соглашение будет храниться в нашем сейфе в Женеве. – Он подвинул стопку бумаг и ручку через стол к Алену. – Вы можете это подписать. Один экземпляр для Пьера, другой для господина Амио.

Спустя двадцать минут Ален отложил ручку. Анри потянулся за подписанными документами и постучал стопкой о стол, выравнивая края.

– И о другом деле, – сказал Ален, немного успокоившись. – Вам удалось зарезервировать поставки эфирных масел, которые нужны Пьеру для производства духов? Абсолюты розы и, самое главное, жасмина?

– Да. С розой проблем не было. Но поставки жасмина ограничены. – Банкир развел руками. – Всех тревожит война, а сезон сбора совсем близко. Я сумел получить часть абсолюта из Грасса, и совсем немного мне продал Дом Бесс, семейная ферма рядом с городом. Абсолют из Грасса будет отгружен немедленно. Абсолют от Бесса будет отгружен после сбора летнего урожая и отправлен через Марсель.

– Хорошо. – Пьер будет доволен. – А что с моими новыми документами?

Открыв ящик стола, Анри достал оттуда плотный пакет и подвинул его к Алену.

– Теперь вы Петер Гнанн, гражданин Швейцарии и вице-президент банка Леваля. В пакете ваш швейцарский паспорт, выданный в Женеве, ваше удостоверение личности и кое-что еще. – Ален взял пакет, Анри улыбнулся, потирая руки. – А теперь как насчет кофе и какой-нибудь еды?

– Это было бы замечательно, спасибо.

Ален начал просматривать документы. Анри встал и вышел поговорить с секретаршей. Когда он вернулся, Ален убрал документы в пакет и положил его на стол перед собой.

– Грета готовит кофе и подогревает пирог, – сказал Анри, снова садясь в кресло. Он кивком указал на бумаги. – Ален, вам надо выбираться отсюда через Испанию. Я не знаю, что вы слышали, но новая военная администрация разделила Францию на северную зону, включающую, как вы знаете, Париж, которую они оккупировали, и так называемую свободную зону на юге. Между зонами существует демаркационная линия, где вас обыщут и допросят. Новое правительство южной зоны было только что сформировано в Виши. Тем не менее будьте настороже и после того, как пересечете линию. Правительство в Виши – это марионетка под строгим немецким контролем, даже если все делают вид, что это не так. – Кивком указав на пакет с документами, Анри добавил: – В пакете вы найдете и ваш аусвайс, немецкий пропуск. Он необходим для пересечения демаркационной линии. Там же ваша виза в Испанию. Когда пересечете испанскую границу, вы, разумеется, будете пользоваться вашим американским паспортом.

– Благодарю. – Ален убрал пакет во внутренний карман пиджака.

– Когда будете уходить, Грета передаст вам карту Женевы. Изучите ее, Петер Гнанн. Ваш дом обведен кружком. Познакомьтесь с районом. Я понимаю, что вы хорошо знаете город, но будьте готовы отвечать на вопросы. Помните, что документы у вас могут потребовать везде. К вам могут подойти на вокзале, в поезде, на демаркационной линии и при пересечении границы. Изучите описание вашего дома в Швейцарии, вас могут спросить и об этом.

– Я понял.

– Мы зарезервировали для вас билеты на утренний поезд. Вам это подходит? – Ален кивнул. – Хорошо, мы тоже подумали, что вам захочется побыстрее уехать.

– Совершенно верно. – Улыбка у Алена получилась кривой. Он не раз выполнял тайные поручения Пьера, но это, пожалуй, оказалось худшим.

– Поезд довезет вас до пропускного пункта на границе в Андае. До него пятьсот миль. Утром ваш поезд отправляется с Аустерлицкого вокзала. Он остановится на демаркационной линии, где у вас проверят документы, затем их проверят в Андае. На границе вас обыщут дважды, прежде чем вы попадете в Испанию. Сначала это сделает вермахт, потом испанские пограничники. В Андае вы сядете в поезд до Мадрида. Американское посольство ждет вас там. Они зарезервируют вам билеты для возвращения в США.

Ален поднял брови.

– Вы уверены, что поезда ходят? Я слышал, что люфтваффе разбомбило пути возле Орлеана и Тура.

– Так и было. – Бросив взгляд на дверь, Анри понизил голос. – Но нам повезло, друг мой. Восстановление путей неожиданно стало приоритетом для рейха. От Парижа до Андая пути уже восстановили. – Он помолчал, глядя на Алена. – То, что я скажу вам сейчас, должно остаться строго между нами.

– Разумеется.

– Швейцарская разведка сообщила, что поезд Гитлера в скором времени отправится из Берлина в Андай, где он встретится с генералом Франко. Дата нам пока неизвестна. Так что вам лучше побыстрее покинуть Париж, пока не усилили меры безопасности.

– Да, конечно.

Анри провел руками по столешнице.

– Мы полагаем, что встреча с Франко – это попытка запугать диктатора. Гитлер намерен добиться присоединения Испании к странам Оси.

– Никогда не думал, что скажу это, но с удовольствием покину Париж.

Анри откинулся на спинку кресла и сцепил руки перед собой.

– Для Франции все будет становиться только хуже, даже на юге. Официальные лица Виши уже под немецким сапогом. То, что они называют сотрудничеством, – всего лишь полное подчинение правлению Германии. – Он покачал головой. – Будьте начеку, Ален. Не теряйте осторожности. Ни в Париже, ни в поезде, ни даже после того, как пересечете демаркационную линию и окажетесь в южной зоне.

– Я буду осторожен. Благодарю вас, друг мой. – В ту минуту, когда у Алена снова заурчало в животе, дверь распахнулась, и в кабинет вошла секретарша. И вместе с ней вплыли ароматы настоящего кофе и еды.

Глава четырнадцатая

Париж

Лето 1940 года

Протомившись в Пиренеях, как ей показалось, целую вечность, в середине июля Коко согласилась отправиться из Бордо в Виши вместе с родителями ее адвоката, Кларой и Альдебером де Шамбрен. В Виши обосновалась новая французская администрация. Там Коко сможет получить пропуск, который позволит ей вернуться в Париж.

Судя по всему, ее адвокат Рене де Шамбрен обзавелся связями в высших эшелонах нового правительства южной Франции, которое, как говорили, подчиняется фюреру, правда, не напрямую. Его тестя, Пьера Лаваля, только что назначили заместителем премьер-министра Виши, поэтому пожилая пара смогла воспользоваться автомобилем и получить бензин для поездки.

Как ни странно, Коко с облегчением покидала дом Андре. Катарина изо всех сил старалась сделать ее пребывание комфортным. И девочки, особенно малышка Габби, любимица Коко, доставляли только удовольствие. Но постоянная тревога об Андре не позволяла Коко расслабиться в деревенской глуши. Возможно, в Виши, вдалеке от дома, пропитанного страхом за ее сына, она почувствует себя спокойнее и будет лучше себя контролировать.

Виши оказался сюрпризом. Абсолютно сюрреалистический город. Некогда сонный бальнеологический курорт для старых и богатых, теперь он кишел людьми, которые, казалось, ничуть не пострадали от войны. После объявления перемирия Франция стала всего лишь еще одной провинцией Германии. Но в Виши это как будто никого не волновало. Мысли о войне были тут не тяжелее перышка.

Дамы по-прежнему носили яркие шелка и ленты, не обращая внимания на ограничения. В уличных кафе они часами потягивали шампанское и сплетничали. Рестораны и кафе в городе процветали, на эстрадах и в парках играла музыка, в зданиях мюзик-холлов и казино разместились правительственные учреждения.

В «Парк-отеле» Коко сообщили, что все гостиницы в городе переполнены. Тем не менее для мадемуазель Шанель, мадам и месье де Шамбрен сделали исключение.

Именно в Виши Коко узнала, что немцы, как она и предполагала, заняли отель «Риц» в Париже. Она позвонила Жеро по телефонной линии, предназначенной для правительственных чиновников и дипломатов, и тот подтвердил, что она остается постоялицей «Рица», но ее переселили в меньший номер на четвертом этаже. Ее апартаменты были реквизированы высоким военным чином рейха. Но Жеро заверил Коко, что она сможет сохранить личный столик в большом обеденном зале у окна, выходящего на Вандомскую площадь.

Коко тосковала по Парижу, по знакомым звукам города, по комфортным окрестностям «Рица» и ее модного Дома. Она тосковала по довоенным дням, когда Андре управлял ее ткацкими фабриками, пока ткани не конфисковали французские военные для проклятых парашютов и формы. Ее терпение было не безграничным.

Она должна была найти Андре, взять под контроль фабрику в Нейи и производство аромата № 5. Она должна была разобраться с предательством Пьера. Каждую минуту, проведенную в Виши, она считала потерянной впустую.

Шли дни, и когда тесть Рене наконец-то вспомнил о ее просьбе, Коко выдали аусвайс, необходимый для возвращения в Париж.

*****

Коко оказалась не единственным посторонним человеком, кому предложили остаться в «Рице» после того, как его заняли немцы. Красавица-кинозвезда, известная только по имени – Арлетти, – тоже сохранила за собой номер, как и Дейзи Феллоуз, наследница производителя швейных машин Зингера, хотя она и стала родственницей Уинстона Черчилля благодаря замужеству.

В отеле жила и Лора Мэй Сент-Джеймс, хотя богатую американскую наследницу отправили на четвертый этаж, как и Коко, чтобы освободить Императорский люкс для рейхсмаршала Германа Геринга. Лора Мэй рассказывала, что ее переселили так быстро, что она даже не успела забрать коллекцию изумрудов, хранившуюся в сейфе. Правда, друг помог ей передвинуть огромный платяной шкаф так, чтобы закрыть сейф. Она молилась о том, чтобы маршал Геринг не обнаружил секретное хранилище.

Лора Мэй говорила, что служащие отеля постарались втиснуть в старинный номер массивную ванну, в которой Геринг будет нежиться, потягивая шампанское. И она обязательно распустит этот слух о втором после Гитлера человеке в верхушке рейха. Коко улыбнулась при мысли об этом. Геринг действительно был толстым.

После своего возвращения она время от времени ловила обрывки разговоров служащих гостиницы: жалобы на голод в городе, пустые полки магазинов, закрытые рынки. Если повезет найти буханку хлеба, то продают его за рейхсмарки. Франк ничего не стоил.

Такие разговоры ее раздражали, этим слухам она не верила. Доказательства обратного были у нее перед глазами. В «Рице» было электричество, свет, вентиляторы и тепло. А у работников, которые жалуются, всех этих горничных, дворецких, носильщиков и официантов, по-прежнему есть работа, верно?

Многие, как Алиса, живут в роскошных помещениях для прислуги. Немногое изменилось в стенах «Рица», если не брать в расчет оккупантов. Завтрак, ланч и обед, как всегда, подают в ресторане, хотя Коко предпочитала завтракать в постели. «Риц» все так же нанимал лучших поваров Франции. Неизменно подавали хорошее вино. Ее новые комнаты были меньше, это факт, и без балкона, но номер был не менее комфортабельным. По правде говоря, после первоначального ужаса в июне, который гнал горожан на юг, все возвращалось к нормальному состоянию.

Если бы не тревога за Андре и не последняя выходка Пьера, Коко была бы всем довольна. Немецкий посол Отто Абец, ее давний добрый знакомый, постарался немного облегчить ей жизнь. Он спас ее маленький голубой «Роллс-Ройс» от конфискации, и это было уже что-то. И она получила щедрый запас бензина. Хотя всем заправляли оккупанты, ей оставалось только позвонить вниз портье, и Эван или подменный шофер подъезжал к гостинице на ее авто.

И потом, даже если разговоры персонала были правдой, что может сделать женщина? Если люди в Париже действительно страдают, ей не под силу что-то изменить. События находились вне ее контроля.

Бой всегда предупреждал ее, что не стоит беспокоиться о том, что она не может изменить. И честно говоря, у Коко не было ни времени, ни энергии, чтобы сосредоточиться на посторонних людях. Она должна была разыскать Андре. Он реально страдал. Это она чувствовала всеми фибрами своей души. Это она понимала.

«Ты с годами очерствела, Коко.

Нет. Нацисты за все в ответе. Я просто выживаю».

Встреча с банкиром подтвердила ее подозрения. Баланс ее парижского счета снижался. Chanel № 5 по-прежнему продавался в Париже и в Германии, но за рейхсмарки. С зарубежных продаж она ничего не получала уже больше месяца. Собственно, она это предполагала. Пьер отрезал ее от бизнеса.

Хуже того, банкир рекомендовал ей заблокировать ему доступ к счетам Коко в Швейцарии в соответствии с новыми немецкими законами. Вдобавок к тревогам о жизни сына Коко теперь предстоит срочно разобраться с Пьером.

Рене де Шамбрен все так же отсутствовал, занятый какой-то загадочной дипломатической миссией, по поводу которой его секретарша ничего объяснять не захотела. Коко сгорала от нетерпения. Чтобы защитить свои интересы в производстве и продаже № 5, ей нужно было немедленно подать в суд иск против Пьера. Каждый день отсутствия ее адвоката шел на пользу Пьеру. Меряя шагами гостиничный номер, Коко каждый день звонила в офис Пьера, но безрезультатно.

«Ты одержима, как это было с Боем Кейплом.

Успокойся!»

Глава пятнадцатая

Париж

Лето 1940 года

С рейхсмарками, франками и документами, которыми его снабдил Анри, Ален поспешил вернуться в свои комнаты. Июль подходил к концу. Он не планировал задерживаться так надолго, но следующим утром он уедет. Ален проверил подкладку саквояжа, убедился в том, что американский паспорт и формула надежно спрятаны, а затем разгладил ткань, чтобы прорезь оставалась незаметной.

Бросив взгляд на наручные часы, Ален включил радиоприемник. Звук он сделал потише. Радио в Париже оказалось под запретом. Раздались позывные выпуска Би-би-си – три коротких сигнала и один длинный, как первые четыре ноты Пятой симфонии Бетховена, а в азбуке Морзе так обозначают букву V, то есть victory – победа.

Ален сидел на полу под окном и слушал. Диктор успокаивающим голосом сообщил о том, что двумя днями раньше в Марсель доставили десять фунтов картофеля, а затем о том, что поют соловьи. Это был открытый код для только что образовавшегося французского Сопротивления.

После первых двух сообщений голос стал жестче, настойчивее и сообщил о ночных бомбардировках Лондона. Затем заговорил Шарль де Голль, генерал, которого никто не знал до этой войны. Он призвал французских солдат и матросов, эвакуированных из Дюнкерка и находившихся в Британии, присоединяться к нему, чтобы продолжать сражаться за Францию.

Ален выключил приемник. На борьбу могут уйти годы, а что тем временем будет с евреями? Не только во Франции, но и во всей Европе. Улегшись на матрас и прикрыв глаза рукой, Ален уговаривал себя, что он не предаст свой народ, если вернется к огням и роскоши Нью-Йорка.

С тяжелым чувством вины он думал о том, как легка жизнь в Америке, даже в те дни, когда нацистская чума накрывает Европу. Пока Париж страдал, в Нью-Йорке царили смех, музыка, свет. В его апартаментах в отеле «Плаза» зимой было тепло, летом комнаты охлаждал бриз. В огромные окна, выходящие на Центральный парк, смотрело солнце, а вечерами номер освещал приглушенный электрический свет – на Манхэттене не было никакого затемнения.

Автомобили скользили по улицам без всяких ограничений на бензин, в уличных кафе и ночных клубах было полно посетителей, на Бродвее шли спектакли. Девушки по-прежнему флиртовали с парнями, не опасаясь того, что мужчина окажется из гестапо. Такие девушки, как Летти.

Ален вспомнил яркие голубые глаза Летти, ее коротко стриженные волосы, разлетавшиеся в танце. Казалось, у нее нет и никогда не было никаких забот.

Днем Ален видел отчаявшихся мужчин и даже нескольких женщин, рывшихся в мусорных баках в поисках еды. Ему пришлось отвернуться. А рестораны в «Плазе» и в городе были открыты практически круглосуточно. В Нью-Йорке еды хватало.

И главное, что Нью-Йорк принимает людей любой веры – иудеев, христиан, индуистов, мусульман, буддистов. Любой религии в Нью-Йорке рады.

По ту сторону Атлантики кипит жизнь, там множество возможностей. А почти вся Европа погрузилась во мрак и борется за выживание.

Он должен был бы стремиться вернуться в Нью-Йорк.

Но почему вместо этого он испытывал жгучий стыд?

*****

Спустя сутки Ален уже был в Андае. Вокзал кишел людьми, все направлялись к границе с Испанией. На станции, расположенной в предгорьях Пиренеев на этнически баскских территориях на побережье Атлантики, было темно, но многолюдно. Когда Ален вышел на платформу из парижского поезда с документами на имя Петера Гнанна, солдаты вермахта оглядели его с головы до ног.

Игнорируя солдат, Ален прошел по платформе к зданию вокзала, где у дверей на выход скопилась толпа. За этими дверями его ждали еще солдаты – сначала немецкие, потом испанские, как сказал Анри, – а потом Испания и свобода.

Путешествие с нейтральным швейцарским паспортом и в вагоне первого класса избавило Алена от неприятностей, которые пришлось пережить другим пассажирам. До этого момента у него проверили документы и багаж всего лишь два раза, первый раз в Париже перед посадкой в поезд, другой на линии демаркации. Банк Леваля имел вес во Франции или, по крайней мере, так казалось.

Остановившись на платформе с чемоданом и саквояжем в руках, Ален рассматривал, что впереди. Пока ему везло, но немецкие пограничники будут задавать вопросы и обязательно тщательно обыщут багаж. Поезд издал свисток. Это было первым сигналом тем, кто собирался возвращаться в Бордо, Тур, Париж.

Ален дошел до беспокойной толпы и сделал шаг в сторону, когда перед ним вклинился ворчащий старик. За ним следовала его жена, волочившая за собой чемодан. Впереди люди переставляли кофры, чемоданы, коробки, ящики, медленно двигаясь к пункту пропуска. Эти путешественники не ждали спокойно в очереди, а поддерживали постоянный поток нервной энергии: как только открывалась одна из дверей, они бросались к ней, расталкивая друг друга локтями, протискиваясь на свободное место и осыпая друг друга ругательствами.

Прошел час, и Ален все еще ждал, продвигаясь на дюйм вперед всякий раз, когда очередная душа исчезала за дверью. Наконец-то дверь открылась и перед ним, и его знаком пригласили войти. Пограничник в серо-зеленой форме ощупал его и жестом велел двигаться дальше. Другой пограничник уже протягивал руку, требуя предъявить документы.

У Алена свело живот. Вот оно. Он поставил чемодан и саквояж на пол, протянул паспорт Петера Гнанна, удостоверение личности, визу и разрешение на поездку. Кто-то схватил багаж и поставил его на длинный стол в нескольких футах от Алена. Чемодан и саквояж были заперты.

Пограничник обернулся к Алену и щелкнул пальцами:

– Открывайте.

Ален отпер замки на саквояже и чемодане и отступил в сторону. Позади него рявкнул другой пограничник:

– Повернитесь. – И прежде чем он успел повернуться, дубинка хлопнула его по бедру. Ален перевел взгляд с пограничника с дубинкой на офицера, судя по форме, лейтенанта, листавшего его паспорт. Ален ждал, мысленно считая до ста, чтобы выражение лица оставалось бесстрастным, пока лейтенант пристально изучал каждую страницу. Наконец, он закрыл паспорт, проверил визу и поднял светло-голубые глаза на Алена.

Смотрел он подозрительно и сурово.

– Ваше имя.

– Петер Гнанн.

– Вы гражданин Швейцарии?

– Все верно.

Лейтенант снова заглянул в паспорт.

– Место жительства?

Ален назвал адрес.

– Род занятий?

– Вице-президент банка Леваля в Женеве.

Офицер уставился на Алена. Рядом с ним стоял солдат с дубинкой.

– Зачем вы едете в Испанию, господин Гнанн?

– Я направляюсь в наш офис в Мадриде.

– Чем конкретно вы собираетесь заниматься в Испании, господин Гнанн?

– В настоящий момент обменом валюты. – Он встретился глазами с пограничником и даже не моргнул. – Судя по всему, рейхсмарка победила французский франк. Банк Леваля работает над тем, чтобы защитить испанскую валюту от такого же падения.

Лейтенант с треском захлопнул паспорт.

– Поднимите руки.

Ален медленно поднял руки ладонями вперед. Через плечо офицера он видел, как другой пограничник открыл крышку его чемодана и принялся выбрасывать предметы одежды по одному. Они ложились в одну кучу на полу.

Дубинка снова хлопнула его по бедру.

– Расставьте ноги.

Пограничник у стола добрался до саквояжа, в котором были спрятаны украденная формула и его настоящий паспорт.

– Я сказал, ноги расставьте!

Ален отвел взгляд от стола и сделал так, как ему сказали, глядя прямо перед собой. Лейтенант стоял рядом, пока солдат проводил руками вверх-вниз по ногам Алена, прощупывал швы на брюках, внутренние и внешние, проверял бедра, торс, подмышки, спину и плечи.

Пограничник у стола открыл саквояж. Уголком глаза Ален смотрел, как он вытащил дождевик и шляпу и, согнувшись, заглянул внутрь саквояжа. Сунув руку внутрь, солдат как будто застыл. Что-то привлекло его внимание. Сердце Алена бешено забилось.

– Снимите пиджак.

Ален снял пиджак. Солдат отошел в сторону, и лейтенант взял пиджак. Ален уставился на какую-то точку вдалеке и не смотрел на солдата с саквояжем. Но его пульс участился, и ему стоило немалого труда сохранять непринужденный беззаботный вид, пока лейтенант тщательно осматривал его пиджак.

Обыск был методичным и тщательным и, казалось, длился целую вечность. Проверив наружные карманы, лейтенант сунул руки в рукава. Секунды сложились в минуты, пока пограничник выворачивал пиджак наизнанку, прохлопывал подкладку. Наконец он сунул руку во внутренний карман и посмотрел в глаза Алену.

– Господин лейтенант!

Ален повернулся, когда солдат, обыскивавший саквояж, позвал офицера. Он с ужасом подумал, что тот нашел документы под подкладкой, и снова посмотрел на офицера. Фамилия в настоящем паспорте укажет на то, что он еврей.

Лейтенант медленно вытащил руки из пиджака и вернул его Алену. Он поставил печать на паспорт и визу, протянул их Алену.

– Вы можете идти, господин Гнанн. – И, обращаясь к солдату, державшему саквояж, резко добавил: – Шевелитесь, Шмидт!

Ален стоял не двигаясь. Помедлив немного, солдат пожал плечами и последовал за лейтенантом и другим солдатом, оставив открытыми чемодан и саквояж. Вещи Алена были разбросаны по столу и по полу.

Он понемногу приходил в себя, сердцебиение успокаивалось. Сработало! На мгновение Алену подумалось, что бош отличается от прочих пограничников, с которыми он сталкивался. Но, судя по всему, нет. Взятка сработала. Четыре золотые монеты, четыре луидора, это было больше, чем лейтенант мог надеяться заработать за всю жизнь.

Ален надел пиджак и направился к столу, на котором его ждали чемодан и саквояж. Он побросал одежду обратно в чемодан, дождевик и шляпу сунул в саквояж, быстро прощупав низ саквояжа, проверяя формулу и паспорт. Они были на месте.

Захлопнув саквояж, Ален подхватил багаж и направился к противоположным дверям, где ждали испанские пограничники. Им как будто не было до него никакого дела, особенно в такой час ночи и с документами, проштампованными вермахтом. В голове Алена зазвучала веселая мелодия, он уже мысленно видел огни Манхэттена. Интересно, Летти будет в городе, когда он вернется в Нью-Йорк?

Ален улыбнулся, представив выражение лица Пьера, когда он вручит ему бесценную формулу Chanel № 5 и передаст обещание Анри доставить масло жасмина.

Глава шестнадцатая

Париж

Лето 1940 года

Званый вечер давали немецкий посол Отто Абец и его жена-француженка Сюзанна. Как обычно, их резиденция, особняк Богарнэ на улице Лилль, вибрировала энергией былых дней. Гламур, смех и невероятные сплетни всегда поднимали Коко настроение. Ей нравились хозяева дома, хотя Сюзанна в этот вечер была в наряде от Скиапарелли, а не от Шанель. А жаль, потому что у этой итальянки Скьяп совершенно не было стиля.

Сюзанна спросила, бежала ли Коко из Парижа вместе со всеми.

– О-ля-ля, так и было. – Коко прищелкнула пальцами. – И изгнание было ужасным, дорогая. Но теперь, – она развела руки в стороны, – я дома, как будто никуда и не уезжала.

Сюзанна улыбнулась.

– Мы рады, что вы вернулись.

Она и Отто повернулись, чтобы приветствовать новых гостей, и перешли на немецкий. Коко никогда не морочила себе голову этим гортанным языком. И потом, как она выяснила, большинство офицеров на удивление бегло говорили по-французски. Можно было подумать, что их специально натаскивали, чтобы посещать званые вечера в Париже. Коко узнала многих офицеров, так как они жили в «Рице». Они выражали свое почтение мадемуазель по вечерам в ресторане и на другое утро посылали своих секретарей на улицу Камбон за бесплатными флаконами № 5, чтобы отправить их домой.

Когда новые гости отошли в сторону с Сюзанной, посол снова повернулся к Коко.

– Сюзанна сказала, что вы навещали племянника в Пиренеях?

– Да, это было достаточно приятно. В горах такой свежий воздух. Температура прохладная, и хозяйка дома, жена моего племянника, была очень любезна. Но мне в деревне скучно. Слишком тихо! В такой тишине трудно сконцентрироваться. – Рядом с ней остановился официант. Коко взяла коктейль с серебряного подноса. Стоило ли ей спросить у него об Андре?

– Возвращение домой было комфортным?

– Поезда ходили, но мне пришлось ехать через Виши, чтобы получить пропуск. В Виши толпы народа и очень оживленно. – Она пожала плечами, наблюдая за послом. В Отто появилось что-то необычное, какое-то высокомерие, чего никогда не было до оккупации. Коко подумала, что он чувствует себя завоевателем.

Она потягивала коктейль, глядя на посла поверх бокала.

– Сейчас, когда Франция разделена надвое, путешествовать сложно. Я получила пропуск благодаря любезности нового заместителя премьер-министра.

– Великолепно, – сказал Отто. – Я пока еще не знаком с Пьером Лавалем. Но ваш новый премьер-министр, маршал Петен, это настоящий солдат! – Он размашисто поцеловал кончики пальцев, на лице заиграла победоносная улыбка. – Фюрер очень доверяет маршалу Петену.

Посол как будто наслаждался иронией ситуации: Гитлер поставил маршала Анри Филиппа Петена в Виши как свою марионетку. Петен, один из величайших героев Франции времен Первой мировой войны, заставил Германию принять унизительное поражение в 1918 году. Месть, должно быть, была сладкой. Но Коко сумела справиться с эмоциями.

– Да, действительно. Я много лет знаю Анри Филиппа. Он замечательный человек.

– Маршал понимает необходимость восстановления порядка в вашей стране, – продолжал Отто. – Что вы думаете о нем, Коко? – Было в его голосе что-то такое, что заставило ее помедлить с ответом. Он как будто спрашивал: «На чьей вы стороне?»

В таком случае лучше всего лесть, а не правда. Коко вполголоса ответила:

– На мой взгляд, Отто, у маршала Петена нет ни вашей рассудительности, ни вашего роста. Но вы правильно говорите, что долгое время нашей проблемой во Франции было отсутствие порядка в обществе. – Она пожала плечами. – Возможно, старый солдат с этим справится.

Абец потягивал коньяк и смотрел на нее.

– И эта ваша французская проблема включает в себя евреев, не так ли?

Его тон снова чуть изменился, предупреждая Коко, что это не обычный вопрос. На самом деле это проверка.

Перебирая пальцами жемчуг на шее, Коко подумала о том, что некоторые евреи ей нравятся, тогда как других она ненавидит. Она не забыла того еврея в Лиможе, который дал ее отцу всего десять франков за жемчуг ее матери.

– У Франции всегда были проблемы с определенным типом евреев, Отто. Была, к примеру, Парижская коммуна. А потом, как вам известно, многие из них присоединились к коммунистическим бандам во время забастовки несколько лет тому назад. – Коко перевела взгляд на картины, висевшие на стене за спиной посла. Эти полотна старых голландцев она видела раньше в доме Ротшильдов. Как она слышала, еврейская семья бежала в Швейцарию, чтобы избежать репрессий.

Баронесса Ротшильд была постоянной клиенткой Дома Шанель и, как считала Коко, хорошей подругой. Они не раз сплетничали в ее личных апартаментах в Доме. Но однажды на скачках в Лоншане на публике, в привычном для нее аристократическом окружении, баронесса удостоила Коко лишь коротким кивком – ведь она всего лишь трудящаяся женщина. Коко не забыла унижения. В ней снова поднялся гнев.

Отто все еще ждал. Она не может оттолкнуть от себя немецкого посла. Насколько ей известно, Андре может находиться в плену в Германии. А если это так, то она попросит помощи у посла. Голос Коко прозвучал легко и непринужденно, когда она скорректировала ответ:

– Честно говоря, у Франции давно проблемы с евреями как этнической группой. Трайбализм нарушает естественное единство нации. – Она пожала плечами. – Как в Германии, так и во Франции. И так по всей Европе.

Отто кивнул. В его глазах засветилось одобрение, а потом он посмотрел мимо Коко.

– А, вот и вы! – Голос посла снова зазвучал весело. Он протянул руку и подтолкнул к Коко офицера. СС, поняла она, увидев черную форму с серебристыми пуговицами, орлами и рунами в виде молний.

– Мадемуазель Шанель, позвольте мне представить вам полковника СС Хорста фон Экерта.

Офицер щелкнул каблуками высоких сияющих черных сапог.

– Это большая честь для меня, мадемуазель Шанель. – Он слегка поклонился ей и тут же поднял твердый квадратный подбородок. Их глаза встретились.

Коко протянула руку.

– Рада познакомиться с вами, полковник Экерт.

Он прижал ее руку к губам.

– Я приехал сюда сегодня вечером специально, чтобы познакомиться с вами, самой интересной женщиной в Париже. – Его французский был безупречен.

Посол потягивал коньяк и наблюдал за ними поверх бокала.

– Мадемуазель Шанель только что восхищалась искусством, – сказал он, и в его голосе появились зловещие нотки, когда он перевел взгляд на картины из дома Ротшильдов. Отто словно раздувался от своей новообретенной власти. Сердце Коко забилось быстрее. Определенно, это все было игрой ее воображения. До оккупации он был приятной компанией.

– И я им восхищаюсь прямо сейчас, – сказал полковник, не сводя глаз с Коко. – Позвольте мне сказать, мадемуазель, все истории о вас правдивы. Вы на самом деле произведение искусства.

– Отлично сказано. – Посол поднял бокал, как будто это был тост.

– Благодарю вас, полковник Экерт.

– Но я прошу вас о любезности. Пожалуйста, называйте меня Хорстом. – В уголках его рта были жесткие складки, и глаза его не улыбались.

– А я Коко.

Потирая руки, Хорст посмотрел в сторону бара в другом конце зала.

– Не желаете ли бокал шампанского?

Коко улыбнулась.

– Шампанское – это прекрасно.

Отто отвернулся к другому гостю, Коко отдала бокал официанту и позволила Хорсту взять ее под руку. Он повел ее по направлению к бару. Как на любом светском мероприятии в Париже, дамы выглядели роскошно, несмотря на то что из-за войны не было модных показов сезона весна/лето. Немецкие офицеры эффектно смотрелись в парадной форме, явившись подготовленными не только для войны. И разумеется, все гражданские мужчины были во фраках.

Немецкие манеры в этот вечер были безупречны. Оккупанты вели себя по-светски, не так плохо, как многие боялись. Коко слышала истории о жестокости нацистов, когда их армия вторгалась в Бельгию и Францию, но, глядя на этих офицеров, в такое было трудно поверить.

С другой стороны, Коко сама видела разрушения и кровь в Туре. Но, видимо, такова война. И Франция сама объявила войну Германии.

Война слишком сложная тема, чтобы размышлять о ней. Коко будет цепляться за то, что поможет ей выжить. В конце концов, она всего лишь женщина, а еще модельер и парфюмер. Что она может поделать с войной? Хорст что-то прошептал ей на ухо, и Коко улыбнулась. Она намерена получить удовольствие от этого вечера. Ей необходимо сохранить энергию для того, чтобы сосредоточиться на поисках Андре, а когда он будет в безопасности, она начнет битву с Пьером.

«Делай по одному шагу вперед, как учил Бой».

Чтобы выжить, она должна оценивать любого человека, с которым она сталкивается, и любое событие только с точки зрения того, как они влияют на Коко Шанель.

Она огляделась и повеселела. Из угла, где стояло фортепьяно, за которым сидел пианист, доносилась музыка. Свет был приглушенным, люди ходили по залу и общались, вели приятные разговоры, еда и вино были лучшего французского качества. Был уже конец июля, но после начала оккупации практически ничего не изменилось. Люди в этом зале выглядели довольными и дружелюбными. В отличие от слухов все это было реальным.

Хорст остановился, чтобы поговорить с другим офицером. Коко его ждала. За пределами Парижа, вполне вероятно, было темно, но атмосфера на этом званом вечере была приятной. Она посмотрела в сторону бара, ища знакомые лица.

Так, там были Симона Синьоре и Морис Шевалье. Возможно, он будет петь. Морис встретился с ней взглядом и помахал рукой. В эту минуту мужчина, стоявший рядом с ним, повернул голову в ее сторону, и Коко вздрогнула. Барон Ганс фон Динклаге вернулся в Париж. И стал еще красивее, чем она его помнила.

Динклаге улыбнулся, увидев ее. Сказав что-то своим друзьям, он направился к ней.

Ее удивление привлекло внимание Хорста, и он проследил за ее взглядом.

– Знакомый?

– Да, старый друг. – Она покосилась на него. – Вы знакомы с бароном фон Динклаге? Он был специальным атташе вашего посольства, когда я в последний раз видела его в Париже. Возможно, вы знакомы?

– Мы встречались.

– Я гадала, куда он пропал. Давненько я его не видела.

– Прекрасная Коко! – произнес Динклаге, беря ее за руки и наклоняясь к ней, чтобы расцеловать в обе щеки. От него пахло морской солью и солнцем Лазурного Берега, и этот запах напомнил ей о прошлом. – Я надеялся встретить вас здесь. – Он отступил на шаг назад и повернулся к Хорсту. – Приветствую и вас, полковник Экерт.

Тот кивнул.

– Здравствуйте, фон Динклаге.

Коко коснулась пальцами шеи, изучая своего старого друга. Она, как и их окружение, называла его Шпац – Воробей.

– А где же ваша жена? Где Каци? – Прежде чем он успел ответить, Коко повернулась к Хорсту и объяснила: – Ганс и его жена часто гостили у меня в «Ла Паузе», это мое убежище на побережье недалеко от Канн.

– Я полагаю, Каци сейчас в Испании, – ответил Шпац. После короткой паузы он добавил: – Мы развелись. – Не дав Коко возможности засыпать его новыми вопросами, он улыбнулся Хорсту. – Мы, немцы, полагаем, что покорили этот город, но на самом деле это Коко и Париж покорили нас.

– Мадемуазель Шанель… Коко… и я только что познакомились. И вы совершенно правы. Она очаровательна, как мы и ожидали. – Повернувшись к Коко, Хорст кивком указал на бар. – Я вернусь с шампанским.

Когда полковник скрылся в толпе, Шпац подошел ближе.

– Дорогая, как замечательно встретить тебя здесь. Мы так давно не виделись. – С легким смешком он наклонился к ней. – Мне следовало догадаться, что ты не уедешь из Парижа. Если я не ошибаюсь, в последний раз мы были вместе на мысе Антиб. И в тот вечер ты взъерошила кое-какие королевские перышки.

Коко подняла бровь и улыбнулась.

– Да, верно. Насколько я помню, мы ужинали с Дэвидом и Уоллис. – Она похлопала его по руке. – Но, знаешь ли, это по твоей вине мы оставили их в одиночестве. Именно ты за ужином предложил искупаться в полночь.

– Я?! Это была твоя идея!

– И в результате все оказались в воде в вечерних нарядах.

– Все, кроме Виндзоров. – Он взял ее руку в свои. – Герцог воспринял это нормально, а вот герцогиня была в ярости.

– Да уж, Уоллис сильно напряглась, хотя мы с ней потом помирились. Как бы там ни было, мое красивое платье со стеклярусом было безнадежно испорчено.

Динклаге пожал плечами.

– Сшей новое. – Он поднес ее руку к губам и посмотрел ей в глаза долгим взглядом. – Хорошие были времена. Вечера, которые ты устраивала. И летние балы в Каннах.

– Помнишь новогоднюю ночь в Монте-Карло? Все были там – Дэвид и Уоллис, ты и Каци, Пикассо, Серж Лифарь…

– Да-да, тот танцовщик из русского балета.

– И моя подруга Мися Серт.

– Сто лет не видел Мисю!

– В тот вечер она проиграла в казино целое состояние. Это было сразу после того, как она вышла замуж за Хосе Марию Серта. А когда поднялось солнце, мы все ушли из казино и забыли там бедного Пабло. Ты помнишь? – Она положила руку ему на локоть. Они вместе рассмеялись, но потом Шпац сразу стал серьезным.

– Давай выбираться отсюда, Коко. – Он на мгновение умолк. – Или ты что-то обещала Хорсту Экерту?

Она лишь на мгновение заколебалась.

– Нет, я только что познакомилась с полковником. – Руки у Шпаца были мягкие, а не жесткие, как у солдата. На Коко накатила волна ностальгии. Так мало старых друзей осталось вокруг.

На лице Шпаца появилась загадочная улыбка, как будто он подумал о том же. Коко просунула руку ему под локоть. Почему нет? Полковник без труда найдет кого-нибудь другого, с кем выпить по бокалу шампанского. Шпац повел ее к двери. Внизу их ждал автомобиль Коко.

– В «Риц», – сказал Шпац Эвану, как только они сели в «Роллс-Ройс». Откинувшись на спинку сиденья, он повернулся к Коко. – Я остановился в «Лютеции», но бар в «Рице» намного оживленнее.

И в «Рице» меньше чужих глаз, по крайней мере, для Шпаца. В отличие от «Рица», «Лютецию», как и несколько других крупных отелей Парижа, немцы заняли не только для жилья, но и разместили там административные и дипломатические штабы.

Шпац должен был на другой день отправиться в Берлин, как он объяснил Коко. Но когда он вернется в Париж, найдет себе место для постоянного проживания.

– Это должен быть «Риц», – сказала Коко. «Риц» – это луна для звезд немецкой элиты. Она смотрела по сторонам, пока Эван подъезжал ко входу в гостиницу. Перед дверями были сложены мешки с песком, каждый входящий должен был предъявлять документы охране. Коко ничего не имела против мешков с песком или охранников. Она слышала, что парижане все еще кипят от негодования. Вспоминая забастовку рабочих-коммунистов, устроенную несколько лет назад, она чувствовала себя в безопасности в отеле.

А потом, раз в «Рице» поселились многие высокие чины рейха, кто посмеет атаковать гостиницу? Как утверждала Лора Мэй, люфтваффе намеренно пощадило «Риц». В гостинице жили и дипломаты, как, например, министр иностранных дел фон Риббентроп, когда бывал в городе. Напыщенный дурак, бывший возлюбленный Уоллис.

Миновав охрану у входа в «Риц», они вошли в главный вестибюль. Жеро за стойкой не было.

– Выпьем что-нибудь в баре? – спросила Коко и удивилась тому, насколько хрипло прозвучал ее голос.

Шпац взял ее под руку и ничего не ответил. Коко подняла на него глаза. В нем было шесть футов роста, и он был намного выше ее. Их глаза встретились, он чуть улыбнулся и вместо того, чтобы направиться в коридор, ведущий к бару, повел ее к лифтам.

В ту ночь, после того как они любили друг друга, Динклаге обнял Коко, и они принялись вспоминать довоенные времена в Париже. Шпац признался, что рейхсканцлер Гитлер испытывает особое восхищение перед этим городом. По его словам, фюрер сохранил Париж ради собственного удовольствия.

– Ты только посмотри на стратегию люфтваффе, дорогая. Они пощадили центральные районы города – памятники, парки, старинные здания.

Как она, собственно, и подозревала.

Откуда он это знал? Неужели Шпац был вхож в ближний круг Гитлера? Коко смутно помнила какие-то разговоры о том, что он шпион. На званом вечере он оказался явно хорошо знаком с нацистскими офицерами, хотя на нем не было ни формы, ни наград. До нее медленно дошло: возможно, Шпац смог бы помочь ей найти Андре.

Но было слишком рано упоминать Андре. Положив руку ей на затылок, он приник к ее губам, и Коко порадовалась тому, что он был с ней. Он был теплым и уютным, этот ее старинный друг. Она никогда не полюбит другого мужчину, кроме Боя. Но много лет назад Этьен научил ее удовольствиям притворства в спальне.

На другое утро, опершись спиной о подушки, Коко смотрела, как Динклаге одевался, собираясь уйти. Он надевал ботинки. Ей будет не хватать его общества. Приятно снова иметь мужчину рядом.

– Почему бы тебе не поселиться здесь, вместо того чтобы искать другое жилье? – неожиданно спросила она. – Ты можешь жить у меня. В конце концов, мы же друзья.

Держа ботинок в руке, Шпац повернулся к ней.

– А это идея! – У него был удивленный тон. Коко не смотрела на него. Он склонил голову к плечу. – Ты говоришь серьезно?

– Почему нет? Никаких обязательств, каждый живет своей жизнью.

Казалось, идея привела его в восторг. Шпац сказал, что после короткой поездки в Берлин он вернется к ней. В «Лютеции» у него всего лишь несколько чемоданов. Бóльшая часть вещей оставалась на его вилле в Санари на Ривьере. Динклаге нагнулся к ней и жадно, требовательно припал к ее губам.

– Я очень быстро вернусь из Берлина, Коко. Я надеюсь, что это случится раньше, чем я планировал.

*****

Ее новые комнаты в отеле были меньше, потолок под мансардной крышей ниже, и, разумеется, в номере больше не было балкона. Кое-какую мебель, ширмы и картины перевезли в ее квартиру в Доме моды, удовлетворив ее странное желание освободить больше пространства на меньшей площади.

Теперь она предпочитала меньше красок и меньше света. Стены как будто смыкались вокруг нее, и теперь это приносило ей комфорт. Коко словно оцепенела от тревоги за Андре, и отель «Риц» стал ее убежищем, пока она ждала новостей. Да и улицы Парижа были странно пустыми, однообразными и тихими, как будто весь город оцепенел.

Однажды после полудня она встретилась за коктейлем с Сюзанной Абец и деликатно поделилась своим беспокойством по поводу племянника Андре. Сюзанна попыталась ее утешить, сказала, что узнает у Отто, может ли тот что-то сделать. Но с тех пор Коко так ничего и не услышала ни от посла, ни от его жены.

Дни проходили в рутинных делах. Завтрак в постели, ланч и ужин за ее столиком в ресторане, полном офицеров рейха, которые, как она была уверена, могли просто снять трубку телефона и за минуту выяснить, где находится Андре. Но она не могла обратиться к ним. Пока не могла.

Отправившись в Берлин, Шпац вернулся через восемь дней и переехал в номер Коко. Его присутствие вырвало ее из состояния летаргии. Она поняла, что скучала по нему, пока он был в отъезде. Хотя в ее отношении к нему не было любви, он был хорошим компаньоном, был в курсе последних сплетен, знал, чего он хочет, и его уходы и приходы как будто придавали структуру долгим дням ожидания новостей. И, казалось, Шпац был знаком со всеми офицерами, которые жили в «Рице».

Коко решила, что рискнет и попросит Шпаца помочь найти Андре. По-настоящему она ему не доверяла, но, с другой стороны, к кому еще она могла обратиться? На другое утро за завтраком Коко поделилась с ним своей тревогой по поводу племянника. Ее рука, державшая чашку с кофе, дрожала, когда она рассказывала ему об Андре, своем самом любимом племяннике. До оккупации он служил на линии Мажино, а потом пропал без вести. Коко говорила о своей любви к этому мальчику, о Катарине и девочках, которые ждут его дома, не зная, жив Андре или мертв.

Мертв. Она едва заставила себя произнести это слово.

Договорив, она поставила чашку на блюдце. Рука ее по-прежнему дрожала. Коко ждала ответа Шпаца. Он был на другой стороне этой войны. Что, если он отвернется от нее и возненавидит из-за мальчика, которого она любила, но который сражался против Германии?

Но Шпац протянул к ней руку через стол и накрыл ее пальцы ладонью. Она с облегчением вздохнула, когда увидела выражение сочувствия на его лице.

– Тебе раньше следовало сказать мне об этом, Коко! – Он похлопал ее по руке. – Я помогу. Сегодня днем я загляну в «Лютецию». Стоит начать с абвера.

Когда Шпац ушел в отель «Лютеция», Коко вернулась в постель. Чувства переполняли ее. У нее появилась надежда! Она даже о Пьере забыла, пока ждала возвращения Шпаца с новостями. Алисе она сказала, что у нее болит голова. Ей нужно остаться в постели и поспать. Если ей будет звонить кто-то, кроме Шпаца, Алисе следовало записывать сообщения. Она ни с кем не хотела говорить, кроме господина фон Динклаге. Вот так.

Она решила спать до возвращения Шпаца с новостями.

Коко дремала, когда услышала, как распахнулась дверь гостиной и Шпац позвал ее. Она не успела ни встать, ни причесаться, ни хотя бы провести помадой по губам, когда он вошел в затемненную комнату.

– Что случилось? – спросил он, подходя к кровати, включил лампу и сел рядом с Коко. – Ты заболела?

Коко села в кровати, опершись спиной на подушки, и провела пальцами по своим кудрям.

– Ты что-нибудь выяснил об Андре?

По словам Шпаца, ничего определенного он не узнал, и энергия, поднявшая ее с мягкого матраса, испарилась. Но он продолжал, и к Коко вернулась надежда. Есть шанс, что ее племянник попал в плен. Сердце Коко пропустило удар. Шпац огляделся и понизил голос.

– Ничего определенного, но я слышал кое-какие разговоры.

Она прижала ладони к его груди, пока он продолжал. Он слышал, что есть один французский солдат, который находится в концлагере недалеко от Берлина. Этот солдат вызвал некоторый интерес.

Коко открыла было рот, но Шпац покачал головой.

– Эта новость пока не подтверждена, liebchen[3], – предупредил он.

Коко уронила руки на колени.

– Мне невыносимо ожидание. – Она перевела взгляд на окно. Солнце спряталось за облако, и свет на улице померк. – Когда ты все узнаешь?

– Имей терпение, дорогая. Если информация верна, тебе следует утешиться этим. По крайней мере, ты будешь знать, что он жив и находится в надежных руках. С французскими военнопленными обращаются хорошо. Ему придется много работать, но он будет накормлен и одет. Как только мы узнаем, что это правда, мы будем двигаться дальше.

У Коко в груди словно камень появился. Она наблюдала за Шпацем и анализировала. Выражение лица: спокойное. Тон: размеренный, успокаивающий. Он определенно не лгал. Возможно, он что-то недоговаривал. Но выражение его глаз невозможно было прочитать. Они ей больше ничего не скажут.

Из глубины ее души поднялся ужас. Часть Андре сражалась на линии Мажино, которую летчики люфтваффе разнесли в клочья. У нее вырвался крик:

– Я должна знать, что он жив, Шпац, или я сойду с ума! Просто скажи мне правду!

– Мы все выясним. – Его голос был спокоен. Коко смотрела на него, и в ее груди поворачивался камень. Почему-то она не сомневалась, что он знает больше, чем говорит. Возможно, он боится дать ей ложную надежду. Ей следовало быть осторожной, терпеливой. У нее был только Шпац.

Шли дни, больше никаких новостей об Андре не было. Коко ломала руки, ругала себя за то, что не использовала связи, чтобы избавить мальчика от мобилизации. За то, что вовремя не поняла, что может произойти. Каждое утро Шпац отправлялся в отель «Лютеция». Каждый вечер он возвращался без новостей об Андре. По ночам, когда он засыпал, Коко ходила между спальней и гостиной и курила.

Как-то днем к ней с визитом пришла Мися. Сияющая Мися из другой эпохи, из прекрасных времен. Она заколола свои тициановские кудри в свободный пучок на макушке. Ее глаза сияли, алые губы улыбались. Мисе хватило одного взгляда на затравленное выражение лица Коко, на тени вокруг глаз, и она сразу прописала ей лекарство.

– Тебе необходим отдых. Это поможет тебе уснуть, – сказала Мися.

Она знала всех, у нее всегда был готов ответ на все. Что бы она делала без Миси?

Лекарство поможет ей заснуть и на короткое время забыть о том, что Андре пропал без вести. И что, как это не раз случалось на протяжении всей его жизни, мать снова предала его.

Лекарство Миси оказалось спасительным, как будто оно помогло снять страшный зуд. Без него Коко не могла спать. Без него она лежала и смотрела в потолок, думая об Андре. Вина медленно придавливала ее к земле.

Она никогда не защищала Андре так, как следовало делать матери. С самого начала жизни сына она была ему плохой матерью. Ее никогда не оказывалось рядом, когда он нуждался в ее помощи.

Глава семнадцатая

Руайальё

1905 год

Они сразу забрали его у меня, и я не смогла их остановить. Моего малыша, моего мальчика. Этьен и Бой были единодушны.

Сначала речь шла всего лишь о кормилице.

– Ты не можешь сама кормить ребенка, – настаивал Этьен. – Кормилица о нем позаботится, и живет она в деревне неподалеку. Ты просишь о невозможном. Ребенок не может остаться здесь. Руайальё это твой дом, Коко, так долго, как ты захочешь. Но как я смогу объяснить внезапное появление ребенка? Пойдут разговоры. Моя жена об этом узнает. – Он протянул руки, чтобы взять Андре, но я крепко держала сына и отвернулась от Этьена.

– Я буду кормить его в моей комнате. – Я покосилась на Боя. У него заблестели глаза. Были ли это слезы? Но он покачал головой.

Этьен нахмурился и скрестил руки на груди.

– И где ты планируешь держать ребенка? – Он оглядел комнату, снова посмотрел на меня и опять нахмурился. – В этой комнате? Ты спрячешь Андре в платяном шкафу, Коко?

Я закрыла глаза.

Этьен протянул руку и взял меня за подбородок так, что я была вынуждена посмотреть на него. Малыш Андре заворочался у меня на руках. Бой опять покачал головой.

– Мне жаль, подружка, – сказал Этьен. – Но ты не можешь прятать ребенка. Во-первых, от детей много шума. И потом, они должны бегать везде, играть, быть свободными и учиться, даже в очень юном возрасте. – Он выпрямился и печально посмотрел на меня. – И если он действительно мой сын… то об этом не может быть и речи! Ты не можешь держать его здесь взаперти, Коко. Это было бы жестоко. Будь благоразумна! – Хлопнув себя ладонью по лбу, он развернулся на месте и воздел руки к потолку.

Потом Этьен подошел к Бою.

– Скажи же ей!

Бой сел на кровать рядом со мной. Я ждала, чтобы он заговорил. Пожалуйста, пожалуйста. Если мы были с ним связаны через духовный мир, как он всегда говорил, он определенно должен был понять, насколько я нуждалась в нем в этот момент. Андре нужен был отец. И это не был вопрос денег.

Этьен и Бой позаботятся обо всем, кто бы из них ни был отцом ребенка. Но пока я не замужем, я не смогу держать Андре при себе, хотя именно этого мне хотелось больше всего на свете. Пока у меня не было мужа, ребенок должен был оставаться тайной. Иначе на нем будет лежать печать незаконнорожденного.

Бой все это знал.

Я закрыла глаза. Я была так уверена, что, как только ребенок родится, Бой заявит о своем отцовстве. Мы поженимся, будем жить в Париже, будем семьей. Мы вместе будем возить нашего сына на юг, чтобы он играл в песке на пляже. Мы могли бы водить его в Люксембургский сад в Париже, где дети запускают в пруду маленькие деревянные кораблики.

Я обнимала сына и смотрела на него.

«Скажи, что мы твои!» Но вслух я этих слов не произнесла. «Ребенок твой, Бой Кейпл».

Я просто хотела, чтобы он выбрал сам. А Бой молчал.

– Ну же, Коко! – Этьен протянул ко мне руки. – Отдай его мне.

Наконец, Бой заговорил.

– Он прав. – Его шепот разорвал мне душу.

Я уставилась на него и крепче вцепилась в ребенка. С самого начала я знала, что в Руайальё не будет места для моего сына, но я цеплялась за надежду на то, что мы с Боем поженимся. Он как будто не замечал моей боли, каждое его слово ранило меня еще сильнее.

– Этьен прав, Коко. Ради ребенка ты должна отдать его кормилице. Он там будет счастлив. Он ни в чем не будет нуждаться.

У меня заныло в груди. Горло болело, слезы застилали глаза. Мой мальчик. Я нагнулась к Андре, закрыла глаза и прижалась лбом к его лбу. Он как будто понял, прижался теснее ко мне, его крохотные ручки соединились под моим подбородком.

Что я могла сделать? Я не могла отдать сына и не могла оставить его при себе.

Я качала Андре, Бой гладил меня по плечу. Его голос звучал ласково:

– Кормилица – хорошая женщина, Коко. Она будет его любить. Мадам Шарбонне живет на маленькой ферме, у нее пятеро маленьких детей. Она выращивает овощи. Дети будут любить Андре почти как брата. Да что там! Они станут его баловать! – По его голосу было слышно, что он улыбается. – У него будет много внимания и товарищей для игр.

Я обдумывала сказанное им, борясь со слезами. Бой убрал руку с моего плеча.

– Хватит, Коко… Ферма недалеко. Верхом туда быстро можно добраться. Мы будем часто его навещать.

Я заглянула ему в глаза.

– Когда?

– Как только ты пожелаешь, – вмешался Этьен. Бой сложил руки на коленях и кивнул.

– Так часто, как ты захочешь, – сказал он. Я подняла голову и переводила взгляд с одного мужчины на другого, пытаясь заглянуть им в глаза. Этьен нагнулся и забрал у меня Андре. Я позволила ему это сделать.

Точно так же он мог вырвать у меня сердце.

Я рыдала, а Бой обнимал меня, снова и снова шепотом повторяя, что он любит меня.

*****

Поначалу мы с Боем каждые выходные ездили верхом на ферму навестить Андре. Коттедж мадам Шарбонне находился в двенадцати милях от Руайальё. Он был построен на каменистом участке земли, который ее муж называл их фермой.

Мой малыш словно сливался со мной воедино, когда оказывался у меня на руках. Его крохотные пальчики обхватывали мой палец и крепко за него держались, как будто он знал, кто я, как будто он любил меня.

Однако всегда, всегда наступал момент, когда проголодавшийся Андре переходил на руки мадам Шарбонне, и мы уезжали. Я не могла видеть, как он сосет ее грудь. Я научилась не оборачиваться, когда мы уезжали. Я сказала себе, что так будет лучше для Андре.

Этьен придумал план. Он раздобыл аффидевит – письменное заявление под присягой – мужчины по фамилии Паласс, одного из бывших любовников моей сестры Жюли-Берты. Тот поклялся, что они были женаты и Андре был его сыном.

Свидетельства о рождении не было, только аффидевит. Со временем даты рождений и смертей стерлись из памяти, прошлое было забыто. Никому никогда даже в голову не приходило спрашивать о родителях Андре. Он никогда не был запятнан словом «незаконнорожденный». Вот так мой сын стал в глазах общества моим племянником.

Во мне жила искорка надежды.

– Скоро ему не нужна будет кормилица, и тогда я возьму его к себе и представлю как моего племянника. – Я посмотрела на Этьена. – Он мог бы жить со мной в Руайальё?

Этьен ответил расплывчато:

– Возможно. Когда он станет старше.

Андре исполнился год, он как раз учился ходить. Потом ему исполнилось два, и я снова попросила Этьена разрешить ему приехать в Руайальё. И он опять отказал мне. По его словам, было еще слишком рано.

Бой мне тоже ничем не помог. Мы часто говорили о том, что когда-нибудь поженимся, но он никогда так и не сделал мне предложения. Он ни разу не назвал дату и не обеспечил кров для Андре и меня. Он так и не познакомил меня со своей семьей.

Эмильенна рассмеялась, когда я упомянула семью.

– Дорогая, – сказала она, растягивая слова, – я уже говорила тебе, что мы не можем даже мечтать о том, чтобы запятнать семейную дверь. – Она сказала «мы», то есть имела в виду и меня. Я принадлежала к дамам полусвета. Такие женщины могут быть любовницами, но никогда не станут женами.

В три года Андре перевезли от мадам Шарбонне, в чьей заботе он уже не нуждался, к отцу Лекюру, сельскому священнику-иезуиту в Нормандию. Ребенок стал слишком взрослым для перенаселенного коттеджа семьи Шарбонне, как сказал Бой. А священник подготовит его к будущей учебе. Как и Бой, Андре получит образование в Англии.

Этьен и Бой сошлись на том, что мальчик вырастет англичанином. Я протестовала, но они вместе держали оборону, взывая к моему здравомыслию. В Руайальё места для Андре по-прежнему не было.

Я встретилась с отцом Лекюром в тот день, когда он забирал Андре из семьи Шарбонне. Это произошло в коттедже. Священник оказался пожилым трудолюбивым человеком с седыми прядями в темных волосах и скорым на улыбку. Ему было лет пятьдесят. Он был хорошо образован, хотя ему не хватало изысканности и утонченности Боя или Этьена и других представителей их круга.

Мне понравилось, как он заговорил с Андре, легко задавая правильные вопросы. Я так не умела. Он счел, что Андре необычно умен для своего возраста, и сказал об этом мне, тетушке Коко. Он собирался учить моего племянника на английском и на французском, оставляя много времени для игры, занятий спортом, рыбалки и всего того, что так нравится маленьким мальчикам.

Я была одна и ничего этого сыну дать не могла.

Прежде чем священник забрал Андре, мальчик подбежал к мадам Шарбонне, вцепился в ее юбки и заплакал. Я стояла рядом, слезы жгли мне глаза, когда она взяла моего сына на руки и крепко обняла. Я смотрела, как она целует его нежные розовые щеки и что-то шепчет ему на ухо. Я смотрела, как он целует ее в ответ, хотя должен был бы целовать меня.

Мадам Шарбонне отнесла моего мальчика отцу Лекюру в авто. Когда они отъезжали, Андре прижался личиком к окну. Его глаза не отрывались от мадам Шарбонне, на меня он не смотрел.

Я сказала себе, что когда-нибудь мы с Боем поженимся и все изменится. Мы в суде усыновим Андре, и наша семья будет полной. Я верила, что это случится скоро. А почему бы и нет? Бой уже любил Андре, я была в этом уверена. Именно Бой занялся его будущим, когда мой сын был еще маленьким. В шестилетнем возрасте он записал его в Бомонт, старинную частную школу в Британии, в которой учился сам.

Не зря говорят, что лезвие со временем тупится. Проходили дни, недели, месяцы. Так промелькнули следующие два года, а я все еще жила в Руайальё и ждала приезда Боя Кейпла каждые выходные. И Андре все так же рос без меня.

Глава восемнадцатая

Париж

Лето 1940 года

Наконец-то в Париж вернулся Рене де Шамбрен. Его секретарь внесла визит мадемуазель Шанель в августовский календарь адвоката. Наконец этот день настал. Они должны были встретиться, чтобы обсудить кражу № 5, совершенную Пьером Вертхаймером.

Направляясь в контору адвоката, Коко вышла из лифта, прошла мимо портье и была уже на пути к дверям. Жеро за стойкой как будто изучал роскошное кольцо на пальце рейхсмаршала Геринга, стоявшего перед ним, положив руки на столешницу.

Рядом с рейхсмаршалом в ожидании стоял полковник СС Хорст Экерт. Увидев Коко, он поднял бровь, улыбнулся, сделал шаг назад и поклонился.

Рейхсмаршал поднял глаза и повернулся к ней. Щелкнув каблуками, он слегка поклонился и поздоровался:

– Доброе утро, мадемуазель Шанель.

Коко склонила голову в знак приветствия и заторопилась к выходу. Она уже знала, что полковник Экерт тоже жил в отеле «Риц». Он вел себя дружелюбно, когда они встречались в лифте или в холле, хотя она бросила его ради Шпаца на вечере у посла.

Мысль о том, что Хорст близко знаком с Герингом, заставила Коко замедлить шаг. Американка Лора Мэй говорила, что герр Геринг человек капризный, со скверным характером и с ним следует вести себя осторожно. Хуже того, он обладал внушающей страх властью в рейхе.

На Вандомской площади у входа в отель ее уже ждал «Роллс-Ройс». Эван стоял у пассажирской двери. Он помог Коко сесть на заднее сиденье. Когда она удобно устроилась на подушках, они направились в контору Рене на Елисейских Полях.

*****

В приемной конторы Рене Коко с удивлением обнаружила Арлетти. Актриса спокойно сидела в кресле и листала журнал. Секретарша – новенькая, Коко ее не узнала – встала и поприветствовала ее из-за стола у двери в кабинет Рене. Это заставило Арлетти поднять глаза.

Увидев Коко, она расплылась в своей знаменитой улыбке, которая выделяла высокие скулы и озаряла ее лицо в фильмах и на сцене. Ее губы, как обычно, были накрашены красной помадой.

– Я сообщу господину де Шамбрену о вашем приходе, – сказала секретарша.

– Да, будьте так любезны.

Арлетти уронила журнал на колени. Этим утром она заплела свои длинные темные волосы в косу и уложила ее низко на затылке. Коко смахнула непослушные кудри со лба, почувствовав зависть. Они обменялись поцелуями.

– Рене упоминал, что вы придете. Мы с ним идем на ланч. Присоединитесь к нам?

Коко села рядом с ней.

– Не сегодня. – Бросив взгляд на наручные часы, она сказала:

– Мне нужно будет вернуться в Дом, как только я покончу с делами здесь.

– Ваш Дом! Вы снова открылись? У вас есть платья на продажу?

– Открыт только бутик. Но у нас есть парфюм, украшения и все аксессуары.

Арлетти надула губы.

– Знаете ли, это вы виноваты в том, что мне нечего надеть. Мне бы хотелось, чтобы вы продолжали шить платья. Война не заставила Жана Пату сбавить темп. Я слышала, что немецкие дамы делают его богатым. Не понимаю, почему вы не можете делать то же самое.

– Все дело в тканях, – пробормотала Коко. – И в оборудовании. Его невозможно получить даже теперь. Я слышала, что все отправляют в Германию. Полагаю, Жан обзавелся связями.

– И все же… Кстати, вы слышали, что Скьяп сбежала?

– Американцы могут оставить ее себе. – Коко сняла перчатки. – На прошлой неделе я видела вас на вечере у Отто. Но я и моргнуть не успела, как вы уже исчезли. Что за красавец офицер сопровождал вас?

Арлетти улыбнулась.

– Его имя Ганс Шёринг, он мой летающий полковник.

– Ах, люфтваффе.

– Разумеется. Мы только что вернулись с отдыха в деревне.

Дверь кабинета распахнулась, и появился Рене де Шамбрен в обычном для него темном двубортном костюме, с однотонным галстуком и в белой рубашке с жестким крахмальным воротничком. Лучики морщин вокруг глаз и темные тени под ними выдавали его возраст при моложавой внешности. Он улыбнулся Коко и сунул руки в карманы.

– Дорогая, как приятно снова вас видеть. Насколько я понимаю, вы заезжали в Виши, когда возвращались в Париж из Пиренеев.

– Да. И насколько я понимаю, последние несколько месяцев вы там попивали шампанское.

Адвокат пожал плечами.

– Не совсем так, но сегодня мы его выпьем, – ответил он, глядя на Арлетти. – Присоединитесь к нам за ланчем?

Коко встала.

– Нет, благодарю, я не могу. Но нам необходимо обсудить кое-что очень серьезное до того, как вы уйдете.

– Поговорите с Коко сейчас, Рене, – сказала Арлетти, снова беря в руки журнал. – Я подожду.

– Как скажете. – Адвокат улыбнулся и взял Коко под руку. Его кабинет был просторным и светлым. Солнечный свет попадал в него через ряд высоких окон, выходивших на улицу, высвечивая каждую цветную нить в узоре ковра на отполированном до блеска деревянном полу. Стол из резного красного дерева, за которым обычно работал партнер Рене, располагался слева от Коко. Большой стол для заседаний стоял от нее справа.

Провожая Коко к длинному столу, Рене отодвинул ей стул, а для себя выдвинул стул рядом, ближайший к окнам. Солнце оказалось у него за спиной. Коко положила на стол сумочку и перчатки и, не садясь, посмотрела на него.

– Могу я предложить вам чашку чая? Или, может быть, шерри?

– Сядьте, Рене. Вы не поверите в то, что произошло. Я дам вам знать, если после нашего разговора мне потребуется шерри или что-то покрепче.

Коко открыла сумку, вытащила портсигар и достала сигарету. Рене быстро поднес ей свою золотую зажигалку, она кивком поблагодарила его, села и откинулась на спинку стула. Подняв глаза к потолку, она глубоко затянулась и выдохнула дым. Наконец-то она была у адвоката.

– А теперь расскажите мне, чему я обязан этим визитом, – сказал Рене, сцепив пальцы перед собой.

Дым кольцами поднимался к высокому потолку. Коко опустила подбородок и повернулась к адвокату.

– Пьер Вертхаймер причина того, что я снова здесь.

Рене поднял бровь, уголок его рта дернулся в полуулыбке.

– Я надеялся, что теперь, когда идет война, а вы оба на разных континентах, ваша вражда на время утихнет.

Разумеется, она поняла его тон. Де Шамбрен столько раз представлял ее интересы в суде против Пьера за прошедшие годы, что это ему уже скучно. Но на этот раз все было иначе.

– Пьер вор, Рене. – Приятное выражение его лица не изменилось. Коко протянула руку и положила сигарету на край пепельницы, глядя адвокату в глаза. – Вы не поверите, что он натворил на этот раз.

Она описала, как Ален Жобер украл формулу № 5 из Нейи. Улыбка Рене медленно погасла, глубокая морщина пролегла между бровями. Коко объяснила, что Пьер начнет производить № 5 в Америке и в процессе лишит ее прибылей. Война послужит ему оправданием. Это стало понятно, когда выяснилось, что Пьер уже оплатил поставки жасмина из Прованса в Нью-Йорк. Сделано это было с одной-единственной целью.

Когда Коко договорила, Рене откинулся на спинку стула.

– Ну и история. Пожалуй, нам обоим нужно кое-что покрепче шерри.

Коко сумела горько улыбнуться.

– Я должна получить контроль над компанией сейчас, когда он уехал.

– Значит, мы снова идем в суд.

Коко покачала головой. Она долго обдумывала ситуацию, пока ждала возвращения Рене в Париж. Она передумала. Суды работают слишком медленно. Она потеряет время. И до войны судебные процедуры были тяжелым бременем, а при немцах с их любовью к документам и записям все стало только хуже.

– Это нам не подходит, Рене. Мы должны действовать немедленно. – Ее голос зазвучал резко. – «Общество Мадемуазель» – это французская компания. Вы должны написать письмо менеджменту в Нейи и сообщить им, что, поскольку Пьер бросил бизнес, я немедленно принимаю руководство. Немедленно запланируйте встречу директоров моей компании и сообщите, что я буду присутствовать. И вы тоже.

Он смотрел на нее, не мигая.

– Почему-то этот план мне знаком, Коко.

Ее глаза сверкнули. Она должна немедленно получить доход от своих духов. Счет в банке с каждым днем уменьшался. Но никто не должен был знать, что она нуждается в деньгах. Даже Рене. Она Коко Шанель, самая великолепная женщина Парижа.

– Теперь все иначе. – Упершись ладонью в стол, Коко подалась вперед и посмотрела Рене в глаза. – В этот раз Пьер зашел слишком далеко. Он предал меня и нашу страну. Пока он комфортно живет в Америке, французские граждане страдают. Это должно что-то значить для нашего нового правительства. – Она снова взяла сигарету, затянулась, выдохнула и посмотрела на него сквозь завесу дыма. – Вы должны это знать, поскольку ваш тесть стал заместителем премьер-министра в правительстве Виши.

Рене нахмурился.

– Это одна точка зрения. – Он отвел глаза, задумался, потом снова посмотрел на Коко. – Полагаю, это возможно.

– Я права, я знаю, что права. – Коко вздернула подбородок. – Напишите письмо, Рене. Потребуйте отчет из Нейи по № 5 и по другим духам тоже. Я хочу получить подробный отчет о теперешних запасах на заводе – духи, ингредиенты, сырье, абсолюты, особенно абсолют жасмина.

– Вы больше не входите в совет директоров, Коко. Пьер вывел вас из него после вашей последней схватки в суде.

– Он использует мое имя, чтобы продавать мои духи в Америке, Рене. Обстоятельства изменились. – Коко подавила вздох нетерпения. – Свяжитесь с советом директоров и назначьте встречу. Подготовьте повестку дня. Используйте все инструменты, имеющиеся в вашем распоряжении. Учитывая действия Пьера, я хочу провести голосование, которое подтвердит мое право действовать в качестве нового исполнительного директора «Общества Мадемуазель».

Ну не должна жизнь быть такой трудной для женщины! У мужчин столько власти. Если бы в этот момент Бой Кейпл был рядом с ней, он бы быстро все уладил. Все было бы иначе.

Глава девятнадцатая

Париж

Лето 1940 года

Прошло больше недели после встречи Коко и Рене, но новостей все еще не было. Она сумела справиться с настойчивым желанием досаждать ему по телефону, пока он искал решения, но, если адвокат ей так и не позвонит, что ж, она удивит его еще одним визитом, невзирая на его расписание.

После завтрака Коко с помощью Алисы оделась для встречи с директором Прюдоном и своим бухгалтером. В Доме Шанель продажи парфюмерии, шарфов и украшений оставались на высоте благодаря наплыву немецких солдат, желавших отправить подарки домой. Но без доходов из других стран, кроме Франции и Германии, особенно от продаж № 5, или без доступа к ее счетам в Женеве этих ограниченных поступлений не хватит на текущие расходы.

Возможно, ей следовало подумать о возобновлении пошива платьев. В самом деле, она слишком долго ждала. Но ткани и инструменты из стали, такие как ножницы, булавки и иглы, достать было невозможно. Даже если бы она вновь открыла свою ткацкую фабрику, ткани немедленно были бы реквизированы немцами. Несколько модельеров, оставшихся в Париже, должно быть, сделали запасы еще до оккупации.

Алиса суетилась вокруг Коко, пока та прикалывала шляпку. Быстрый взгляд в зеркало подтвердил, что она отлично выглядит. Коко надела один из своих любимых костюмов с юбкой, светло-серый, облегавший ее худощавую фигуру, белоснежную блузку с открытым воротом, традиционный жемчуг, белые чулки и лодочки на среднем каблуке. Алиса протянула ей перчатки и сумочку. Повесив сумку на руку, Коко направилась к двери. Она была уже на пороге, когда зазвонил телефон. Она подождала, пока Алиса сняла трубку в спальне.

Горничная появилась в проеме двери.

– Господин де Шамбрен желал бы поговорить с вами, мадемуазель.

Коко бросила сумку на стол и сняла трубку с аппарата в гостиной, одновременно указав Алисе на пачку сигарет у окна.

– Доброе утро, Рене. Надеюсь, у вас есть новости.

– Приготовьтесь, Коко. Хороших новостей нет.

Ее сердце забилось быстрее.

– Что ж, рассказывайте. – Алиса принесла ей сигарету и зажигалку. Коко, дрожа всем телом, зажала «Житан» губами и наклонилась к Алисе, которая поднесла зажигалку.

– Пьер держит менеджмент Нейи железной хваткой, – сказал Рене. – Они отказываются предоставлять информацию, которую мы запросили.

Когда горничная снова скрылась в спальне, Коко прислонилась к стене, глубоко затянулась и продолжала слушать.

– Месье Боден отказывается уступить контроль как над компанией, так и над производством № 5 без согласия Пьера. Жорж Боден заявил, что ему могут приказывать только Пьер и совет директоров компании. Насколько я понимаю, Боден получает инструкции прямиком из Нью-Йорка.

– То есть месье Боден является соучастником кражи.

– Разумеется, он смотрит на это иначе, – ответил Рене. – Пьер мажоритарный акционер, исполнительный директор компании. Это слова Бодена. А он всего лишь локальный управляющий, как он говорит. Наемный служащий. И как таковой, он связан по рукам и ногам существующим протоколом, установленным Пьером. Если, конечно же, совет директоров не решит иначе.

Коко крепче сжала телефонную трубку.

– Тогда созывайте совет, Рене! Мне наплевать на протокол. Мои инструкции таковы: ради спасения компании отменить все приказы, отданные Пьером, какой бы протокол ни существовал, по мнению Бодена. Пьер в Нью-Йорке. Я здесь. Я должна немедленно получить контроль.

В трубке раздался тяжелый вздох Рене.

– Еще раз напоминаю, Коко. Вы больше не член совета директоров. У вас нет права требовать встречи. Более того, вы миноритарный акционер, и я сомневаюсь, что директора вас поддержат и выступят против Пьера. – Пока она это переваривала, Рене продолжал. – Да-да, я понимаю, чего вы хотите, дорогая. И, как я вам говорил много лет назад, когда вы впервые пришли ко мне в контору, мое время в вашем распоряжении. Я пытаюсь объяснить…

– Мне не нужны объяснения. Мне нужны действия.

– …Что, по словам господина Бодена, Пьер уже начал строительство фабрики по производству № 5 в Хобокене, Нью-Джерси. Эта фабрика заменит Нейи в качестве центра по выпуску ваших духов.

Сигарета прилипла к ее губам. Коко закрыла глаза, представляя бесконечный серый пейзаж с фабриками и дымом, висящим над Нью-Джерси на другом берегу реки, отделяющей его от Манхэттена. Во время последнего визита в Америку она была поражена этим густым темным маревом. То, о чем говорил Рене, просто невозможно. Она медленно покачала головой, ее голос зазвучал громче, набирая высоту.

– Вы, должно быть, ошибаетесь, Рене. Пьер Вертхаймер никогда не станет пытаться производить мои изысканные духи в подобном месте. Они принадлежат Франции! Ароматы должны впитать воздух Франции! Они мои!

Когда эта тирада достигла крещендо, из спальни выбежала Алиса, бросила взгляд на Коко и тут же ретировалась. Прижав руку ко лбу, Коко мерила шагами комнату, насколько ей позволял телефонный провод.

– Это ошибка. Жорж наверняка что-то не так понял. Пьер не станет выпускать мои духи в…

– Нью-Джерси. – Голос Рене звучал ровно.

– Значит, он действительно выкидывает меня из бизнеса. Если Пьер уже так далеко зашел, то он может начать ухудшать формулу, чтобы снизить расходы, используя сырье худшего качества. И там не будет Шанель, чтобы протестовать.

– Коко, скорее всего, он этого не сделает.

– Никто не говорит о том, чем он заменит жасмин, если война отрежет его от поставок из Прованса в следующем году. – Она хватала ртом воздух, вытащила из уха сережку. – Он уничтожит мое имя, Рене. – В уголках ее глаз собрались слезы. – Он даже может продавать мой № 5 в аптеках!

Рене тяжело вздохнул.

– Я не допущу такую катастрофу. Мы должны найти способ остановить его. Chanel № 5 мой. Мой! И это французское достояние. Производство должно остаться в Нейи. – Коко развернулась на каблуках и продолжила ходить по комнате.

– Прошу прощения, но у меня нет решения этой проблемы, если директора вас не поддерживают.

Никчемные адвокатишки. Сжав пальцы в кулак, Коко прижала его к сердцу.

– Вы не понимаете, Рене. Мое имя, мое выживание теперь поставлены на карту. – Коко изо всех сил сжимала трубку телефона. Мысли об уменьшающемся счете и обо всех повседневных расходах, которые ей необходимо оплатить, яростным вихрем пронеслись у нее в голове. Она должна взять все под контроль. Коко глубоко судорожно вздохнула. – Вы готовы сражаться вместе со мной, господин де Шамбрен? Если нет, то я найду другого, храброго, адвоката, чтобы он перехватил флаг.

– Приказывайте, мадемуазель, – сказал Рене. Коко была готова поспорить, что в это мгновение он округлил глаза. – Я вступлю в битву вместе с вами, если в конце концов вы решите, что это единственный выход.

– Да. Хорошо. – Коко на мгновение зажмурилась. – Полагаю, нам все же надо обратиться в суд. Подготовьте бумаги. Я подам иск о защите моих прав. Немедленно добейтесь судебного постановления, Рене, запрещающего компании и Пьеру распространять № 5 и все ароматы Шанель по всему миру, пока мое положение не прояснится в соответствии с законами Франции.

– В оккупированной Франции сейчас действуют законы Германии.

Коко отмахнулась.

– Не имеет значения. Значит, мы должны сразиться с Пьером в немецком суде. Возможно, это будет даже лучше. – Она на секунду замялась, пытаясь вспомнить, что она совсем недавно слышала об этих новых немецких законах.

– Действуйте, Рене. Петиция в суд. Требование аудита, проверка всех балансовых документов, доходов и убытков, бухгалтерских книг. Я больше не доверяю своему партнеру. Отчеты за последние десять лет должны быть перепроверены. Потребуйте копии протоколов заседаний совета директоров, если они вообще существуют, касающиеся кражи моей формулы и переноса бизнеса в Америку. Все! Я хочу также получить все отчеты компании о краже.

Рене вздохнул.

– Посмотрим, что я смогу сделать.

– Вы это сделаете. – Коко резко опустила трубку на рычаг и снова прислонилась к стене, глядя через окно на Вандомскую площадь, на бронзовый обелиск в ее центре, высокую колонну со статуей Наполеона. Снова на своем месте, прямая и сияющая фигура, некогда символ привилегий и презрения, снесенный мятежниками в дни Парижской коммуны много лет тому назад. Сжав губы, Коко выпрямилась, растерла сигарету в пепельнице и снова взяла сумочку. Она уже опоздала на встречу. У двери она остановилась. Что-то всплыло в глубине ее памяти, и она потянула за ниточку, пытаясь поймать мысль.

Взять на себя управление «Обществом Мадемуазель» – это радикальная мера. Ей придется использовать фабрику Пьера для производства духов без его согласия. С другой стороны, Пьер не оставил ей выбора. Никакой нерешительности! Это вопрос ее выживания. Эта идея станет путем к верной победе над Пьером.

Она сделает это. По крайней мере, теперь у нее был план.

«Ты не должна, Коко. Бой сказал бы, что это неправильно.

У меня нет времени на философские рассуждения Боя. И потом, Бой наверняка думал, что на войне и в любви все средства хороши».

Коко приняла решение. Она приступит к его выполнению немедленно – пока Шпаца нет в городе.

Глава двадцатая

Париж

Лето 1940 года

В тот вечер на закате солнце коснулось горизонта, раскрасив Париж лилово-розовыми и мандариновыми красками. Фонари вокруг Вандомской площади уже зажглись, пока Коко готовилась к ужину с особым тщанием. Алиса разложила на постели платье, которое ее хозяйке предстояло надеть. Ужинать Коко намеревалась с полковником Хорстом фон Экертом за своим личным столиком. Она заранее отправила ему приглашение, и немец сразу же ответил запиской, выражая свою признательность.

Хорст – человек, взращенный войной и вульгарной философией, будто вибрировавший от напряжения. Он щелкал каблуками и редко улыбался. Но самое главное, он обладал властью и влиянием, которые, казалось, сильно превосходили его ранг. Коко заметила, что даже высшие офицеры рейха, дипломаты и военные одинаково выказывали уважение полковнику. Даже герр Геринг тепло приветствовал Хорста.

Встав перед зеркалом в одной комбинации, Коко принялась изучать свое отражение. Ее темные глаза искали несовершенства. Она сделала новую прическу, высоко подняв густые кудри с одной стороны и заколов их бриллиантовой заколкой в форме кометы.

Вид у нее стал более хрупкий и женственный. Рост у нее невысокий, она миниатюрная, но Колетт однажды написала в журнальной статье, что мадемуазель Шанель похожа на маленького черного бычка. Коко ей этого так и не простила. Колетт всегда была слишком грубой. Возможно, она завидовала Коко.

Саму Колетт возраст не пощадил. Много лет назад она была похожа на пудинг – маленькая, пухлая, с бледной кожей, яркими розовыми щеками, красными от природы губами с красивым изгибом. В те времена она была намного красивее. В последнее время Коко ее не видела. Возможно, Колетт скрывалась.

Жизнь не могла быть легкой для женщины, у которой муж еврей, хотя муж Колетт, Морис, всегда нравился Коко. Морис был умным, блестящим, настоящим интеллектуалом. И хотя в нем текла еврейская кровь, а немцы не жаловали подобную наследственность, он был также и французом. Коко не сомневалась, что гражданство защитит Мориса.

Она взяла флакон № 5 с туалетного столика, нанесла немного за ушами, на ямку на шее и в ложбинку между грудями. Натянула шелковые чулки, взяла платье с кровати и надела его. Покрутившись перед зеркалом, она залюбовалась дизайном, одним из ее лучших. Платье, длинная переливающаяся серебристо-зеленая дымка, тонкой пеленой покрывало грудь и бедра и заканчивалось как раз над ее серебристыми сандалиями. Кружевная вставка в дюйм шириной на талии подчеркивала стройный силуэт. Коко взяла нити жемчуга и изумрудов и по одной надела на шею.

Она отступила на шаг назад и улыбнулась. Мадемуазель Шанель была готова для полковника Хорста. Она не сомневалась, что офицер СС хочет ее. Он редко улыбался, но всегда внимательно смотрел ей в глаза, когда они сталкивались в коридоре или в ресторане внизу.

Отвернувшись от зеркала, Коко принялась быстрым шагом ходить по комнате, к окну и обратно. Этот план должен был сработать. Рене де Шамбрен оказался бесполезным. Бросив последний взгляд на свое отражение, Коко взяла серебристую сумочку, расшитую бисером, и поспешила к двери.

В начале романа у женщины больше всего власти в отношениях. Если кто и понимал скоротечную природу мужского желания, так это Коко. После предстоящего вечера Хорст поможет ей вернуть то, что ей принадлежало.

*****

Они сидели за личным столиком Коко в укромном уголке ресторана недалеко от окон, выходивших на Вандомскую площадь. На улице фонари мерцали во тьме. Уже пробило десять, и зал ресторана был полон. Официант принес шампанское, и Хорст принялся изучать этикетку. Официант стоял неподвижно, сложив руки. Нервное подергивание его правого века выдавало напряжение.

Оглядев сверкающий зал, Коко заметила Арлетти за столиком недалеко от центра. На этот раз красавицу актрису сопровождал не один импозантный офицер, а целых трое. Ее полковник Шёринг, как и Шпац, часто уезжал. Как будто почувствовав взгляд Коко, Арлетти подняла голову и помахала ей.

Хорст пробормотал что-то одобрительное и вернул шампанское официанту. Коко сидела молча, положив руки на колени, пока официант со словами «Очень хорошо, месье» открывал бутылку. Хорст кивнул, и официант наполнил два бокала. Когда он ушел, полковник поднял свой бокал, отсалютовав Коко, и отпил глоток. Экерт сидел с прямой спиной и без улыбки смотрел на нее, когда она взяла свой бокал.

Небольшой оркестр в дальнем углу зала играл ностальгические мелодии фатерлянда. Музыка звучала негромко, в соответствии с новыми правилами рейха. Новый порядок требовал умеренности и дисциплины во всех сферах жизни. Коко чуть подалась вперед, рассматривая Хорста из-под полуопущенных ресниц и потягивая шампанское.

– Какая эффектная форма сегодня на офицерах, полковник. Все вместе вы составляете прекрасную картину. – Но пока она пыталась оживить разговор, расспрашивая его о доме в Берлине, о войне, его семье, его поездках, он отвечал скучным тоном, глядя мимо нее. Взгляд Экерта блуждал по залу.

Коко снова замолчала, когда кто-то привлек внимание Хорста. Она тут же повернулась, чтобы проследить за его взглядом, и увидела похожего на борова рейхсмаршала Германа Геринга, заклятого врага Лоры Мэй Сент-Джеймс. Геринг поймал ее взгляд и уставился на нее.

Его маленькие глазки казались узкими прорезями-полумесяцами над раскрасневшимися пухлыми щеками. Рейхсмаршал сидел за столом с двумя спутницами. Коко сразу поняла, кто они, эти похожие одна на другую молодые и блестящие дамы полусвета.

Ее как будто обдало холодом под изучающим взглядом Геринга. Вцепившись в белую салфетку, лежавшую у него на коленях, он отодвинулся от стола вместе со стулом и с трудом встал. Промокнув уголок рта салфеткой, Геринг поклонился Коко. Отвратительная личность. Коко в ответ наклонила голову. Официант стрелой метнулся к рейхсмаршалу, чтобы подвинуть ему стул, когда тот решил снова сесть.

Хорст подался к Коко.

– Вы знакомы с рейхсмаршалом Герингом?

– Я встречалась с ним всего один раз.

– Что ж… – Хорст задумчиво посмотрел на нее, вращая свой бокал. – Судя по всему, сегодня вечером вы привлекли его внимание. Это честь, как вы, должно быть, знаете. Он любимец фюрера.

– Да, я слышала об этом.

– Он человек, который, гм, ценит изящные вещи.

Страсть герра Геринга к изящным вещам была пугающей. Только накануне Лора Мэй призналась, что Герингу приглянулась ее любимая бриллиантовая брошь. Она отказалась ее продать. Но, вероятно, ей придется скоро назвать свою цену, иначе, как ее предупредили, Геринг просто заберет украшение.

Коко подумала, что Лоре Мэй стоило молиться о том, чтобы рейхсмаршал не нашел сейф в ее бывшем номере. Иначе она потеряет еще и свои изумруды. Колетт рассказывала, что перед бегством правительства из Парижа, в Лувре и в Музее импрессионистов в Зале для игры в мяч спрятали лучшие экспонаты, предвосхищая визит Геринга.

Хорст наклонился ближе к Коко.

– Герр Геринг коллекционирует духи, вы обратили внимание?

Она изумленно уставилась на полковника.

– Вы хотите сказать, что он пользуется женскими духами?

– Да, часто. Кстати, он большой поклонник ваших духов, которые называются № 5. – Возле его локтя возник официант, и Хорст посмотрел на Коко. – Насколько я понимаю, шеф-повар приготовил сегодня специальное блюдо в честь рейхсмаршала Геринга. Не заказать ли нам то же самое?

– Да, разумеется. – Коко дотронулась до бриллиантовой заколки в волосах, отвлеченная мыслью об алчности Геринга.

Официант исчез, но тут же раздался другой голос.

– Прошу прощения, мадемуазель Шанель. – Коко и Хорст повернулись и увидели стоящего перед столиком метрдотеля.

Брови Хорста сошлись на переносице.

– Вы разве не видите, что мы разговариваем?

Мужчина побледнел.

– Прошу прощения за то, что помешал вам, господин полковник. Но это очень важно. Рейхсмаршал Геринг передал сообщение для мадемуазель Шанель. – Его шея дернулась, когда он сглотнул. Нагнувшись к Коко, он понизил голос. – Рейхсмаршал просит засвидетельствовать вам его почтение. И у него есть маленькая просьба.

Взгляд Коко метнулся от метрдотеля к Хорсту, желудок у нее свело.

– Да? – Она убрала руки со стола и сцепила их на коленях.

– Рейхсмаршал желает получить двадцать флаконов ваших лучших духов, мадемуазель Шанель. Аромат, который носит ваше имя. Он говорит, что это № 5.

Коко с облегчением смахнула со лба выбившийся из прически завиток.

– Прошу вас передать рейхсмаршалу Герингу, что я польщена его просьбой. Завтра же утром я пришлю духи в его апартаменты.

На лбу метрдотеля выступили капельки пота.

– Простите, мадемуазель, но рейхсмаршал требует духи сегодня вечером.

– Что? – Коко перевела взгляд на Геринга. Тот был занят разговором со своими спутницами.

Метрдотель достал из кармана платок и промокнул блестевший лоб.

– Рейхсмаршал приносит свои извинения за то, что прервал ваш ужин, но он просил проинформировать вас, что это срочно. Духи необходимы сегодня вечером. – Он выпрямился и наклонил голову, как будто извиняясь. – Немедленно. – Он моргнул и посмотрел на Коко. – Это слова рейхсмаршала, мадемуазель Шанель.

Коко сжала губы. У нее затвердели мышцы плеч, шеи и даже уголки губ, когда она ответила:

– Прошу вас передать рейхсмаршалу, что Дом уже закрыт и заперт на ночь.

– Мадемуазель… – В голосе Хорста послышались предупреждающие нотки. Он сложил свою белоснежную салфетку и положил ее на стол.

Метрдотель откашлялся.

– Рейхсмаршал просил меня сказать вам, что он не сомневается, что у мадемуазель есть ключ, – добавил он.

Опершись одним локтем на стол, Коко наклонилась к Хорсту и прошипела:

– Определенно он не имеет в виду немедленно, именно в виду эту минуту! Я не позволю так собой помыкать.

Глаза Хорста сузились.

– Не воспринимайте это как просьбу, мадемуазель. Никакой ошибки. Он имеет в виду именно то, что вы слышали. Рейхсмаршал Геринг щелкает пальцами, и даже офицеры прыгают. – Он наклонился ближе к ней, а метрдотель сделал шаг назад от стола. – Мой вам совет: воспользуйтесь этой просьбой к собственной выгоде. Не пытайтесь сражаться с неизбежным. А так ваша готовность к сотрудничеству будет оценена по достоинству.

Коко выпрямилась и посмотрела на Хорста. От ярости у нее перехватило дыхание.

– Я должна пойти в мой Дом в такой час ночи, чтобы забрать флаконы с духами?

– Да, – твердо ответил он. – Я пойду с вами, и мы возьмем кого-нибудь в помощь, чтобы донести коллекцию. – Полковник встал, подхватил Коко под локоть и потянул вверх. – Улыбайтесь. Вставайте. Ваш магазин через улицу. Или я ошибаюсь?

Коко встала, она никак не могла собраться с мыслями.

– Да, мой Дом, Дом моды Шанель, находится на улице Камбон.

Хорст повернулся к метрдотелю и сказал:

– Немедленно передайте рейхсмаршалу, что мадемуазель с удовольствием выполнит его просьбу. В течение часа духи будут доставлены в Императорский люкс. Ах да, и проследите за тем, чтобы наши блюда были горячими, когда мы вернемся.

– Слушаюсь, господин полковник.

Хорст взял Коко под руку.

– Проглотите ваш гнев, мадемуазель. Когда мы будем уходить, повернитесь к рейхсмаршалу и широко, приветливо улыбнитесь.

*****

Уже после полуночи, обеспечив доставку № 5 в апартаменты Геринга и поужинав, Коко и Хорст ушли к нему в номер. Полковник отправился прямиком на террасу, ему не терпелось закурить сигару. Она смотрела, как он распахнул высокие стеклянные двери, подошел к парапету и остановился там, глядя на Вандомскую площадь, как обычно делала она сама до прихода немцев, когда у нее еще был номер с балконом. Она помедлила, разглядывая его.

Августовская луна была полной и яркой. Хорст Экерт был высокого роста, широкоплечий. А когда он склонился к рукам, чтобы зажечь сигару, он стал похож на Атласа, держащего мир на своих плечах. Сильный красивый мужчина.

Коко проскользнула в спальню. Освободившись от платья, она положила его на спинку кресла. Оставшись в светлой шелковой комбинации и жемчугах с изумрудами, она сбросила серебристые туфли и присела на край кровати, чтобы снять чулки. Их она положила на кресло рядом с платьем. Потом она подошла к зеркалу и одним движением вытащила бриллиантовую заколку из волос. Коко тряхнула головой, и освобожденные локоны упали ей на лицо.

Наконец она выпрямилась и посмотрела на себя в зеркало. Комбинация, скроенная по косой, подчеркивала маленькие круглые груди. Повернувшись спиной, она посмотрела через плечо и залюбовалась шелком, облегавшим спину и мальчишеские бедра. Пришло время для ее просьбы.

Хорст все еще стоял у парапета, расставив ноги и дымя сигарой. Когда Коко вышла на террасу и направилась к нему, он обернулся, прошелся взглядом по ее фигуре. Улыбаясь, она встала рядом с ним, легко касаясь руками перил. Воздух был теплым, в городе было тихо.

Она никак не могла привыкнуть к этой тишине в Париже. Если не считать часовых внизу, площадь была пустынной. Хорст подошел к чугунному креслу возле маленького круглого столика. Коко развернулась спиной к перилам и оперлась на них локтями. Она не сводила с него глаз.

– Иди сюда, liebchen, – позвал он и похлопал рукой по бедрам. Коко улыбнулась, опустила глаза. Зажав сигару зубами в углу рта, он протянул к ней руки. Голос его смягчился. – Иди ко мне.

Коко шагнула к Хорсту. Итак, торг начался. Устроившись у него на коленях, она подтянула колени к груди, свернувшись калачиком. Полковник обхватил ее бедра одной рукой и застонал. Он выбросил сигару через перила балкона, ее золотистый кончик описал светящуюся дугу и исчез в темноте. Хорст обнял Коко обеими руками и притянул ближе. Выгнув шею, она коснулась языком нежной кожи под мочкой его уха.

– Ах… – Коко почувствовала, как мужчина задрожал. – В какую игру ты играешь, тигренок? – Костяшками пальцев он поднял подбородок Коко и заглянул ей в глаза. – Как я вижу, тебе хочется поиграть. – Его голос был похож на рык. – Но ведь и ты чего-то от меня хочешь, да? – Она не ответила. Хорст постучал кончиком пальца по ее носу и впервые за весь вечер улыбнулся. Коко удивилась, увидев морщинки в уголках его глаз.

– Ну же, расскажи, чего ты хочешь. В эти дни все чего-то хотят от герра Экерта. Но предупреждаю, что за это придется заплатить.

Проведя пальцем по его губам, Коко ответила:

– Это пустяк, Хорст. Буква закона, которую мне нужно понять. Возможно, ты сможешь объяснить.

– Закон? Что я знаю о законах? – Его рука заскользила по ее бедру, поднимаясь все выше и выше, пока не остановилась у нее под грудью, от чего по ее телу побежали мурашки. Пальцы Хорста обхватили грудь Коко, сжали. Глядя ему в глаза, она опустила руку на его шею сзади.

– Я не юрист, мадемуазель. Я сражаюсь с помощью своего тела, своих мышц, а не с помощью слов. – Его голос был низким и хриплым, а руки жесткими от солдатских мозолей, но теплыми.

– Ах да. – Она вздохнула. – Но это всего лишь один вопрос. Так как я француженка, а не немка, я прошу тебя помочь мне с немецкими правилами. – Коко опустила глаза и прижалась ближе к полковнику. – Если кто и знает ответ, то это ты.

Он снова сжал ее грудь, на этот раз причинив ей боль.

– Я правильно понимаю, Хорст, что немецкие законы запрещают евреям владеть собственностью во Франции? Даже в бизнесе?

Хорст застыл. Когда он наконец заговорил, в его голосе слышалось удивление.

– Да, разумеется. Владение собственностью это привилегия, а не право. При новом порядке владение собственностью, даже разрешение работать, дано только тем, в ком течет арийская кровь. То есть людям с чистой кровью. – Она подняла на него глаза, и он нахмурился. – Но почему ты спрашиваешь?

Ей нужно было отвечать с осторожностью. Из ресторана доносились негромкие звуки музыки, там снова заиграл оркестр. Темноту ночи прорезали фары автомобиля, на мгновение осветив балкон, когда авто остановилось у входа в отель.

Хорст напрягся, встревоженный шумом и светом. Мотор машины умолк. Хлопнула дверца. К музыке присоединился высокий женский голос. Через несколько секунд ей ответил низкий мужской, отпустивший какую-то шутку. Охранники рассмеялись. Потом снова воцарились тьма и тишина.

Коко дотронулась до подбородка Хорста. Его взгляд вернулся к ней. Устроившись поудобнее в его объятиях, Коко рассказала о Пьере. О том, как, будучи молодой и глупой, она позволила богатому инвестору влезть в ее бизнес. О том, что этот человек находился на вершине парфюмерной промышленности, у него были фабрики, система распространения и деньги. О том, как он предложил помощь, а потом каким-то образом у него оказались права на ее духи. Рассказывая все это, Коко помахивала кистью, чтобы аромат от ее запястья долетел до Хорста.

– И этот человек оставил тебя ни с чем? – В его взгляде читалось возмущение с ноткой недоумения. – Я не понимаю. Ты же мадемуазель Шанель! Как такое возможно? – Полковник поднял одну бровь в ожидании ответа.

– Мне принадлежит десять процентов парфюмерной компании. Ему и его брату принадлежат девяносто процентов.

– Вот ублюдок!

– Понимаешь, Хорст, я была совсем молоденькой девушкой, я только начинала, а Пьер Вертхаймер был хорошо известен. Он предложил деньги и фабрику, и покупателей. – Она понизила голос до шепота. – Что я могла сделать?

Хорст пошевелился немного, и Коко почувствовала, как он напрягся.

– Вертхаймер, ты сказала? – Прежде чем она смогла ответить, его руки сжали ее талию. – Еврей?

Коко коснулась его лица, но он схватил ее за запястье и повторил вопрос.

– Да, – сказала она. Если бы только она умела плакать по заказу, как это делала Арлетти в своих фильмах. Но она все же моргнула, как будто слезы были близко.

Хорст сжал губы. Он тяжелым взглядом посмотрел на Коко. Она застыла. Он не понял. Ей нужно было объяснить ему, что у нее не было иного выхода.

Слова полились сплошным потоком:

– Пьер еврей, но он очень богат, и тогда никто не обращал на это внимания. Конечно, ходили слухи об их племени, и дело Дрейфуса никто не забыл, но я об этих вещах не думала. Я была слишком молода, я понимала только, что Пьер расширит бизнес.

Хорст молчал. Коко расслабилась немного. Кажется, он ее слушал. Определенно он поймет ее обстоятельства. Она всплеснула руками.

– А теперь мой партнер сбежал в Америку, украв формулу моего № 5, моих самых ценных духов. Ты можешь в это поверить?

Она уронила руки на колени и посмотрела на Хорста из-под ресниц.

– И он это проделал в тот момент, когда я в Париже и отрезана от моего бизнеса войной. Украв мою формулу, Пьер теперь сможет производить и продавать духи в Америке. Он будет продавать их везде, используя мое имя и не делясь со мной прибылью. – Коко коснулась уголка глаза, как будто смахивала слезинку. – Я думала, может быть, законы Германии смогут остановить его.

Когда Хорст ей ответил, голос его звучал сурово и размеренно.

– По закону любой человек, пойманный на том, что он работал с евреем, тоже под подозрением. Любой! Ты разве не знала об этом, Коко? – Он откинулся на спинку, удерживая ее на расстоянии вытянутой руки. И Коко вдруг испугалась.

От изумления она вздернула подбородок.

– Ты не можешь обвинять меня за воровство моего партнера по бизнесу!

– Ты дура. – Закрыв глаза, Хорст пощипывал переносицу. – Но глупость – это не оправдание. Это ясный и четкий вопрос морали и благоразумия.

Коко скрестила руки на груди.

– Chanel № 5 мой. Он принадлежит мне и Франции.

Хорст посмотрел на нее.

– Нет, мадемуазель. Франция теперь провинция фатерлянда. Ты, твои духи и все во Франции является собственностью рейха. Герр Геринг этим вечером попросил всего лишь двадцать флаконов твоих духов, но, если он захочет, он заберет все вот так! – Хорст щелкнул пальцами.

Она слушала полковника, и его лицо расплывалось у нее перед глазами. Требование Геринга было достаточно унизительным, а теперь еще и это. Если бы только Бой был жив и дал ей совет. На нее нахлынула странная беспомощность. Бой был ее скалой, ее якорем.

А теперь ее якорь в мире – это № 5. Он ее легенда, ее безопасность, ее личность. Каким высокомерным стал полковник. Каким уверенным в себе, высокомерным и жестоким. Она Шанель и не допустит такого неуважения.

Коко встала, отошла от Хорста, сделала три коротких шага до перил, там развернулась и яростно уставилась на него. Она расставила ноги, уперла кулаки в бедра.

– Я тоже арийка, как и ты. У меня чистая кровь. – Глаза Хорста сузились.

Немного лести не помешает. Коко на мгновение опустила глаза, а потом снова посмотрела на него.

– Я думала, что ты сильный и храбрый, что ты мне поможешь, что твоей власти хватит, чтобы остановить Пьера. – Она печально покачала головой. – Кажется, я ошиблась.

Хорст хлопнул ладонями по подлокотникам кресла, его глаза сверкнули.

– Ты хранишь опасную тайну, liebchen. – Полковник встал, взял ее за локоть, провел по террасе, через гостиную и в спальню. Там он сел на край кровати и принялся расстегивать мундир.

В мыслях у Коко прояснилось. У нее еще оставался козырь. Она была готова сделать что угодно, чтобы поквитаться с Пьером. Коко по одной спустила бретели комбинации с плеч и позволила ей соскользнуть на пол. Шелк лег у ее голых ступней. Хорст молча смотрел, как она идет к нему.

Когда Коко была совсем рядом, он притянул ее к себе на кровать и хрипло произнес:

– Ты хочешь, чтобы я помог тебе с твоим партнером. Но не забывай, малышка. У милости рейха есть своя цена.

Разумеется. Она это понимала. У всего есть цена. Коко едва не улыбнулась грустной улыбкой. Она давным-давно усвоила этот урок.

Глава двадцать первая

Париж

1909–1914 годы

Да, у всего есть цена.

Платой за мою любовь к Бою было горестное ожидание того, что он примет на себя обязательства по отношению ко мне и к Андре. А за жизнь в Руайальё и за то, что я цеплялась за Боя, мою скалу, мой якорь, я платила гордостью. За будущее Андре и за свое будущее я заплатила потерей ребенка.

Прошло четыре года. Андре рос без матери. В Руайальё мне оставалось только тосковать по Андре и ждать Боя. Я как будто съежилась внутри. У женщины должна быть цель в жизни. В Руайальё каждый день был как последний. Я томилась от скуки. Если бы мы с Боем были женаты, говорила я себе, я бы воспитывала ребенка, заботилась о семье и жила в собственном доме.

Мне не принадлежало ничего ценного. Я зависела от Этьена и Боя: они давали мне крышу над головой, еду, одежду. Несмотря на протекцию Этьена и на нашу долгую, крепкую дружбу, я медленно начала осознавать, что я была всего лишь гостьей в Руайальё, о чем Эмильенна предупреждала меня много лет назад. Жена Этьена могла выгнать меня в любую секунду. Мне нужна была безопасность. Мне нужен был повод, чтобы просыпаться каждое утро. Я хотела большего.

Я и не подозревала, что моя жизнь вот-вот изменится, что я обрету цель в жизни в один обычный – и все же необычный – день. Это произошло однажды в воскресенье на скачках в Лоншане.

Там были и Бой, и Этьен, и Эмильенна, и другие люди из нашей компании в Руайальё. Стояла жаркая и влажная погода. Перед отъездом из Руайальё я по какому-то наитию завязала черную ленту из грогрена на моей соломенной шляпе-канотье. Она была намного легче тех моделей, которые носили модные дамы. Шляпка была удобной, ее поля давали небольшую тень. Когда мы садились в экипаж, Эмильенна посмотрела на мою шляпку и сказала, что ей тоже нужна такая.

Как я могла догадаться о том, что будет дальше? Все дамы в жаркой бане, которой был Лоншан в то воскресенье, внезапно пожелали такую же маленькую круглую шляпку, как моя, даже те, кто раньше едва снисходил до того, чтобы поздороваться со мной. Они примерили мою шляпку, оценили ее комфорт и простоту, которые контрастировали с модными в то время широкополыми шляпами, украшенными в изобилии цветами и фруктами, большим количеством бантов и лент. Еще до того, как мы уехали с ипподрома, я поняла, что обещала сделать шляпки нескольким приятельницам Эмильенны.

Это был удачный ход, я могу только похвалить себя за него. В Париже Эмильенна и ее модные подруги всюду появлялись в моих шляпках. Ко мне хлынули женщины, поскольку Эмильенна всем называла мое имя. Я установила цену на соломенные шляпки, втрое превышавшую цену заготовок, которые я покупала в «Галерее Лафайет», а потом доводила до ума.

Так я неожиданно оказалась в бизнесе по продаже шляп. Сначала я делала только одну модель на основе простого соломенного канотье, которую можно было носить днем и вечером. И как будто фея просыпала на меня волшебный порошок – я неожиданно начала зарабатывать деньги.

Мои собственные деньги, заработанные моими собственными руками.

Осознание этого нахлынуло на меня словно бурная волна и принесло с собой мечты. Я создала что-то такое, что другие захотели купить! Я уже видела свое будущее: мои шляпки на улицах Парижа, Лондона, Брюсселя и даже Лазурного берега. Они будут всюду, если я буду работать достаточно много и достаточно быстро. С каждой шляпкой я понимала, что над следующей надо работать еще быстрее, пока дамы не влюбились в другой стиль! И я обнаружила, что этот бизнес имеет свое название.

Я была модисткой. Я была в профессии.

Хорошая модистка, как я поняла, должна иметь мастерскую в Париже. Мысль о том, чтобы отказаться от безопасности Руайальё, пугала меня, но мне отчаянно хотелось двигаться вперед, найти свое место в мире. Но нельзя было переезжать в Париж, не имея плана. Я не могла рисковать потерей единственного дома, который у меня был. Мне требовалось благословение Этьена. И его деньги, по крайней мере, для начала.

Этьен только что не высмеял мою идею переехать в Париж, чтобы торговать шляпами. А вот Бой, мой Бой согласился. Он поверил в мою мечту, сказал, что у меня есть талант. И стиль.

Наконец, после нескольких недель упрашиваний Этьен сдался. Они с Боем вложили деньги, и Этьен предложил использовать его холостяцкую квартиру в Париже на бульваре Мальзерб неподалеку от квартиры Боя. В комнате на первом этаже я могла делать и продавать шляпы, а спать в комнате за мастерской.

Должна признаться, что в тот день, когда я уезжала из Руайальё в Париж, я испытала приступ страха. Этьен, добрый, щедрый Этьен, прочел мои мысли. Он понял и пообещал, что, если мой бизнес провалится, Руайальё будет меня ждать.

И вот я начала делать шляпы в холостяцкой квартире Этьена, и с его помощью обо мне узнали. Бизнес резко пошел в гору. Я начала делать шляпы на заказ – кокетливый наклон чуть более широких полей, необычный цвет, одно или два пера, – но форма и стиль все равно оставались простыми. Прошло совсем немного времени, и мне понадобились большая мастерская, работницы и более удачное место.

Бой – Бой Кейпл, моя любовь – арендовал для меня магазин в доме 21 по улице Камбон в 1-м округе, самом элегантном районе Парижа, рядом с отелем «Риц». Каким наслаждением было видеть вывеску «Моды Шанель» над дверью и мои шляпки на каждой женщине. Но продуваемый ветрами пляж в Довиле в первое лето Великой войны помог мне двинуться дальше, к спортивной одежде.

Дорогих тканей не было, доступно было только джерси. Поэтому я экспериментировала, использовала джерси для пляжной одежды. Это были мягкие практичные модели, облегавшие изгибы тела, когда женщины входили в воду и выходили из нее. Дамам они понравились, а старики, оставшиеся в курортном городе, любили на них смотреть.

Затем из этой практичной ткани я стала шить жакеты, юбки и блузы. Даже в Париже я в то время использовала джерси, цвета и стили были неброскими, приглушенными войной. И, к моему удивлению, продажи одежды скоро превзошли продажи шляп! Мои модели были простыми, классическими, без излишеств и корсетов. Раньше такие наряды на стильных дамах даже представить себе было невозможно. Спрос рос, поэтому, несмотря на войну, с помощью Боя я расширила бизнес и открыла два новых бутика, один в Довиле, другой годом позже в Биаррице.

Работа стала моей жизнью. Годы летели, днями и ночами я работала над моими шляпами и спортивной одеждой, придумывала дневные платья, пока война, наконец, не закончилась и я не начала создавать платья из дорогих тканей.

Эти новые наряды подчеркивали красоту каждой женщины благодаря моим ножницам и игле. Я использовала вышивку и драпировку, отказавшись от корсетов и подкладных деталей, от излишков кружев и лент. Мои платья были удобными, они шились на заказ, и каждый дизайн был уникальным в соответствии с фигурой и пожеланиями конкретной женщины.

Я создавала от-кутюр.

За эти годы Андре превратился в сильного подростка. Он все еще оставался у отца Лекюра. Понимание того, что мой мальчик в безопасности и счастлив, приносило мне некоторое утешение. Я сказала себе, что не по моей вине Андре не со мной. Я сказала себе, что я была молода и у меня не было выбора. И я была занята.

В конце концов я потеряла моего мальчика.

Только я виновата в том, что оставила сына на попечение чужих людей, которые не могли любить его так, как любила бы Андре я, его мать.

*****

Однажды после войны Бой пришел ко мне с загадочной улыбкой на лице. Я понятия не имела, что он затеял.

– Хочу тебе кое-что показать, – сказал он. Я запротестовала, говоря, что занята работой, но он настаивал. – Мы скоро вернемся, обещаю.

Мы пришли к зданию на авеню Габриэль. Поднялись на лифте, прошли по коридору и оказались перед большой дверью из красного дерева. Бой достал из кармана ключ, отпер дверь и протянул ключ мне.

Я вопросительно подняла брови. Он кивнул. Я толкнула дверь и вошла в просторную комнату с высоким потолком и элегантным полом из темного дерева. Из окон открывался прекрасный вид на ряды каштанов с одной стороны здания и улицу Фобур-Сент-Оноре с другой. Солнечный свет заливал комнату. Красное дерево поблескивало на дверях и оконных переплетах, на полах, карнизах и каминных полках. Дерево было отполировано до мягкого золотистого блеска.

Я в изумлении смотрела по сторонам, узнавая вещи из семейного наследия Боя – зеркала в позолоченных рамах, предметы искусства из фарфора и серебра, старинные столы, серебряный чайный сервиз и маленькие фотографии в рамках, на которых мы были запечатлены вместе. Даже его любимые коромандельские ширмы были тут. Его книги теснились на книжных полках. Его картины висели на стенах.

Я обернулась к нему.

– Это для нас?

Бой усмехнулся.

– Да. Для кого же еще?

– Для нас двоих?

– Ну да, разумеется. – Он рассмеялся.

Я кинулась к нему в объятия. Бой подхватил меня, приподнял и закружил, осыпая мою шею поцелуями. Задыхающиеся, мы приземлились на диване. Я снова прижалась к нему, не находя слов. Или это все сон?

Но коромандельские ширмы Боя говорили мне, что это реальность. Красочные панели в рамах из лакированного дерева были его самым ценным сокровищем. Изящные фигуры китайцев, ландшафты, странные животные, летающие птицы – все было выложено нефритом, фарфором, переливающимся перламутром и рассказывало волшебные истории. В лучах солнца ширмы казались прозрачными. Они означали, что это его дом и мой.

– Давай привезем сюда Андре, – сказала я, заглядывая ему в глаза.

Он улыбнулся, накрутил на палец завиток моих волос.

– Конечно. Он скоро приедет к нам в гости.

Я молчала. Я мечтала о том, чтобы мальчик жил с нами. Не подозревая о моих мыслях, Бой высвободился из моих объятий и встал.

– У меня дела в Лондоне, Коко. Я понимаю, что время выбрано неудачно, но я должен уехать сегодня днем. И мне еще надо собрать вещи.

Он только что вернулся из деловой поездки в Испанию.

Возбуждение спало, я лежала, раскинувшись, на диване.

– Идем, Коко. – Он встал надо мной и протянул руку. – Я хочу показать тебе остальную квартиру.

Я ухватилась за его руку, резко встала. Я уже снова улыбалась. Я не позволю себе превратиться в ревнивую обузу. Я не позволю себе думать о том, что Бой будет без меня в Лондоне, городе, полном бледноликих молодых девушек из аристократических семей, охотниц на таких мужчин, как Бой.

Я сказала себе, что он любит только меня, что наша духовная связь – это моя защита. Пока мы вместе ходили по комнатам, я говорила себе, что ни одна женщина никогда не сможет заменить меня, что бы там ни было. Я отличалась от тех женщин, которые были у Боя до меня. Наши души соединились раньше, чем мы встретились в этой жизни, и соединились навечно, как однажды сказал Бой. Я дорожила этими словами.

Когда мы вошли в спальню, где на кровати лежал его раскрытый чемодан, я не удержалась от вопроса.

– А что ты сделал с квартирой на бульваре Мальзерб?

– О, я ее сохранил. – Он говорил легко и непринужденно. Волна страха и подозрений прокатилась по моему телу с головы до ног, это было предупреждение. Я присела на край кровати, гоня прочь мрачные мысли, и смотрела, как Бой складывает рубашки и аккуратно укладывает их в чемодан. Потом он повернулся ко мне и положил руки мне на плечи.

– Я всегда буду любить тебя, Коко, – сказал он. – Неужели ты не понимаешь? Да я скорее позволю отрезать себе ногу, чем буду жить без тебя.

Я понимала, что этого должно было быть достаточно для меня, по крайней мере, в тот момент. Я отбросила мысли о свадьбе, о том, чтобы привезти Андре в Париж. Я подавила страшное подозрение и ревность, которые я испытывала. Я должна была доверять ему.

Да, плата за любовь Боя была высокой. И все же я держалась за его любовь и верила ему, как не верила никому с тех пор, как много лет назад папа оставил меня в приюте.

Глава двадцать вторая

Париж

Лето 1940 года

Однажды теплым днем в конце августа Шпац удивил ее своим приездом. Коко обнаружила его растянувшимся на длинном бежевом диване в ее квартире в Доме. Она не ожидала его возвращения из деловой поездки в Берлин так скоро, но пришла в восторг от его появления: возможно, он привез новости об Андре? Шпац обещал выяснить, что случилось с ее племянником. Иначе зачем ему было возвращаться так рано?

Но Коко не хотелось выглядеть слишком нетерпеливой. Ей следовало проявить деликатность и подождать, пока он сам об этом заговорит. Шпац не должен был почувствовать, что Коко его использует. Он просто сбежит от нее, если она будет давить слишком сильно. И потом, она не до конца ему доверяла.

Он был умен, и если она не проявит осторожность, то он легко догадается, что она рассказала ему не всю историю. Не могла она дать Гансу фон Динклаге такой козырь, он не должен был узнать правду о том, что Андре ее сын, и всю глубину ее отчаяния. Правда была слабым местом Коко, и он мог использовать эту правду как оружие.

Она устроилась на противоположном конце дивана лицом к Шпацу, вытянула ноги, положила одну руку на колени, другую на спинку дивана. Он был у нее уже сорок пять минут, и Коко начинала терять терпение, чувствуя, что вот-вот сорвется.

Шпац определенно не торопился переходить к сути, болтая о своей поездке. Коко молчала. Она не сомневалась, что ему что-то известно. Он как будто играл с ее чувствами. А что, если новости плохие? Первоначальный восторг быстро испарялся.

Шпац рассказал о том, что в этот раз в Берлине его принял сам фюрер. Он упомянул это вскользь, словно в такой встрече не было ничего необычного. В последние несколько недель Коко начала задумываться о загадочной роли Шпаца в иерархии рейха. Она никогда не верила в разговоры о том, что он был нацистским шпионом. Динклаге был таким любезным, таким легким в общении, что она никогда не придавала значения этим слухам.

Но теперь он с такой небрежностью говорил о встрече с Адольфом Гитлером, как будто это было вполне обычное событие. Возможно, реальный Динклаге – это ястреб, а вовсе не воробей. Только представителю верхушки нацистской элиты разрешалось с такой легкостью путешествовать в эти дни между Парижем и Берлином. И только человек, облеченный высоким доверием, мог встречаться с фюрером наедине.

Она расслабилась из-за дружелюбия Шпаца. Она была наивной, но ведь ей всегда было известно, что он немец до мозга костей. Возможно, те разговоры были правдой. Если он лично встречается с Гитлером, то все еще более запутанно, чем она думала.

Коко сидела спокойно, делая вид, что слушает, тогда как с каждой проходящей минутой атмосфера в комнате становилась все напряженнее. Шпац точно что-то знал. И он знал, как ей не терпится услышать новости об Андре. Почему он медлит? Неожиданно аромат № 5, который давно впитался в ковры и гобелены гостиной, показался Коко удушающим, а звуки улицы внизу, обычно приглушенные, вдруг почему-то стали громче.

Когда Шпац закончил говорить, Коко посмотрела на него. На мгновение его глаза словно проникли во все ее тайны. Потом Шпац моргнул, и выражение его лица изменилось, смягчилось. Он снова был ее старым другом. Возможно, она ошибалась в своих подозрениях.

– Моя маленькая Коко, – его голос прозвучал низко, интимно. – Ты совершила ужасную ошибку. – Шпац замолчал, и в комнате повеяло холодом. Коко задрожала, скрестила руки на груди и ждала продолжения. – Кажется, твой друг, полковник фон Экерт, разворошил гнездо проблем.

Коко нахмурилась, смущенная тем оборотом, который принял их разговор. Какое отношение Хорст фон Экерт имел к Андре? Шпац потянулся к низкому столику напротив дивана и достал сигарету из ониксовой шкатулки. Он вопросительно посмотрел на Коко, она кивнула. Смысл его слов постепенно доходил до нее. Шпац достал еще одну сигарету, зажег ее и протянул Коко.

– О чем ты говоришь, Шпац? – По крайней мере, голос ее звучал ровно. Она глубоко затянулась.

– Я говорю о тех проблемах, которыми ты поделилась с полковником фон Экертом. – Шпац скорчил гримасу. – Ты рассказала ему о твоих проблемах в бизнесе, о Пьере Вертхаймере и «Обществе Мадемуазель». – Коко подняла брови. Откуда, ради всего святого, он об этом узнал? – Самая большая твоя ошибка в том, что ты поведала полковнику о партнерстве с евреем. – С каждым словом дымок сигареты вылетал у него изо рта. – Во-первых, он человек Геринга.

Ошеломленная, она не находила слов. Шпац хорошо знал о ее неприязни к рейхсмаршалу.

Он вытащил сигарету и изучающее уставился на нее.

– А во‐вторых, он из СС.

Разумеется, она об этом знала. Но когда Шпац произнес это название, у Коко по коже побежали мурашки. Неужели он знает обо всем, что произошло в ту ночь?

Со своего конца дивана Шпац посмотрел на нее с жалостью. Она напряглась – никто не смел жалеть Коко. Но следующие его слова уничтожили ее гордость.

– Послушай, дорогая, эсэсовцы – люди грубые. – И через секунду добавил: – И хуже всего то, что, по данным моего источника, фон Экерт довел твою просьбу по поводу Нюрнбергских законов до сведения рейхсмаршала.

– Нюрнбергских законов?

– Законов о евреях, дорогая. Ты выразила желание контролировать компанию «Общество Мадемуазель». Ты хочешь использовать немецкий закон, чтобы сделать компанию арийской и отобрать ее у Пьера.

Коко была полной дурой, не приняв в расчет то, как такое тупое орудие, как Хорст Экерт, исказит ее просьбу. Теперь она не должна позволить Шпацу понять, как сильно он ее пугает. Коко вжалась в диван, положила голову на круглый валик подлокотника, выпустила дым и проследила за тем, как он поднимается к потолку.

– Я всего лишь попросила полковника об одолжении, о маленьком одолжении.

Шпац промолчал.

Подняв голову, Коко нетерпеливо взглянула на него.

– Ну и? Что еще ты слышал?

– Алчность рейхсмаршала бесконечна, Коко. Благодаря твоему другу-полковнику Геринг теперь в курсе, что твой деловой партнер еврей. Он неожиданно проявил интерес к идее о том, чтобы забрать не только «Общество Мадемуазель», но и все права на духи, которые выпускает компания. Хуже того, у него появился особый интерес к № 5. Он согласен с тем, что это французское достояние и, следовательно, собственность Германии. И, с его точки зрения, ценность такой собственности уменьшится в руках еврея или даже в руках того, кто вел дела с этим евреем.

– Что?!

Шпац кивнул.

– На самом деле я слышал, что рейхсмаршал подумывает о том, чтобы перенести весь бизнес в долину Рура в Германии.

Коко выпрямилась.

– Это будет значительная победа рейха, ты должна это понять. Владение № 5 имеет огромное значение с точки зрения пропаганды. От этого выиграет не одно официальное лицо рейха, а два. Геринг, как отец идеи, и Геббельс, министр пропаганды.

Когда до Коко дошел смысл его слов, она вздрогнула всем телом. Что она натворила! Подтянув колени к груди, она обхватила их руками. Что-то в тоне Шпаца подсказало ей, что он еще не закончил.

Его глаза смотрели мимо нее.

– Тебе не следовало доверять фон Экерту, Коко. Если речь идет об СС, то никакой конфиденциальности не существует. – После небольшой паузы он перевел взгляд на Коко. – И, как ты понимаешь, твоя просьба помочь с Пьером в секрете остаться не могла.

Коко смотрела на кончик своей сигареты. Рука у нее дрожала.

– Ты прав. Я думала, что Хорст просто будет действовать в соответствии с законом.

Динклаге рассмеялся.

– Именно это он и сделал, дорогая. Ниже уровня фюрера закон – это герр Геринг и доктор Геббельс.

Перед мысленным взором Коко всплыла толстая физиономия Геринга. Она вспомнила, как он смотрел на нее в ресторане, словно ящерица, готовая поймать бабочку. Наклонившись, Коко погасила сигарету в пепельнице, спустила ноги на пол и потерла руки. Ей внезапно стало холодно.

– Я этого не допущу, Шпац! – Она сжала руки в кулаки. – Я гражданка Франции, компания и духи мои по праву. – Сжав губы, Коко покачала головой. – Нет. Нет! Я просто на пушечный выстрел не подпущу Геринга к № 5! – Она почти выкрикнула последнюю фразу.

– Говори тише! – резко оборвал ее Динклаге. – Ирония ситуации заключается в том, что законы, которые ты планировала использовать в свою пользу, могут сработать против тебя. – Он ткнул сигаретой в ее направлении. – Послушай меня! Считай, что тебе повезло, твое имя имеет ценность, мадемуазель Шанель. Если бы Геринг и Экерт сейчас победили, тебя бы уже арестовали.

Коко ахнула. Что? Борясь с нарастающим гневом и страхом, она заставила себя оставаться спокойной. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, она перевела на него взгляд.

– Посоветуй, Шпац, как мне поступить?

– Мы должны переиграть их и сделать это быстро. – Он погасил сигарету и посмотрел на нее. – Я знаю только одного человека в рейхе, который сможет остановить Геринга в этом деле. Но тебе придется потрудиться, чтобы получить его помощь.

Разумеется. Как сказал Хорст, ей придется заплатить. В жизни ничто не дается даром.

– Что ты хочешь взамен?

– Не я. Этот человек занимает куда более высокое положение. Я говорил с ним о схеме твоего партнера по бизнесу и о твоем желании найти племянника. У этого человека тоже есть проблема, и с решением этой проблемы ты можешь помочь рейху, Коко. Если ты готова помочь Германии в этом деле, то он готов помочь тебе решить твои проблемы с Герингом и Пьером.

Она не колебалась ни секунды.

– Что я должна сделать?

– Ты отправишься в Испанию. Ты используешь свое имя, свои связи и свой престиж, чтобы повлиять на одну ситуацию. Суть тебе объяснят, если ты согласишься на эту сделку. Ты будешь присылать отчеты, добывать информацию.

Не веря своим ушам, Коко во все глаза смотрела на него.

– Ты просишь меня шпионить в пользу Германии?

Динклаге пожал плечами.

– Называй это, как тебе будет угодно. Я всего лишь посланник. – Он посмотрел ей в глаза. – И я передаю это сообщение только потому, что ты мне небезразлична, Коко. Я не хочу увидеть, как ты потеряешь все, что создано тобой.

Водоворот мыслей закружил Коко. Как до такого дошло? Она попросила Хорста Экерта всего лишь о небольшой услуге. И неожиданно ей угрожает Геринг, и от нее требуют шпионить в пользу рейха. Ей поставили ультиматум.

Она переплела пальцы на коленях.

– Это дело в Испании причинит вред Франции?

– Какое это имеет значение? – резко ответил Динклаге. – Франция уже потерпела поражение.

– Но ты же предлагаешь мне предать мою страну, разве нет? – Он промолчал, и Коко встала и посмотрела на него. Этого нового Динклаге она не знала. Она подошла к коромандельской ширме у него за спиной и принялась обводить пальцем инкрустацию в виде птицы. Она оказалась между двумя силами рейха. Одна сила ей была известна – это Геринг. Другую силу она не знала. Некий неизвестный человек, который, по словам Шпаца, мог ее спасти. Что бы ей посоветовал Бой? Не успела она остановиться на этой мысли, как уже знала ответ. Бой пришел бы в ужас при одной мысли о том, что Коко предаст свою страну.

– Я не могу сделать то, о чем ты просишь, – сказала Коко, смаргивая слезы. Аромат Chanel № 5 принадлежал ей. Это была единственная ее надежда, единственный залог ее безопасности. Но Франция! Франция – это ее страна, ее дом по рождению. Она положила руку на плечо Динклаге. Он предложил ей способ остановить алчного Геринга. Но цена слишком высока. – Должен быть другой способ.

Он вздохнул и похлопал ее по руке.

– Ты попала в капкан, Коко. У тебя бизнес с евреем. Если ты откажешься от этого предложения, то ничто не помешает рейхсмаршалу захватить компанию и духи. Ты сама дала ему оружие – бизнес принадлежит еврею. Он заберет и компанию, и твое имя, и, возможно, твою свободу.

Что она наделала! Коко прижала руку к глазам. Если Геринг победит, то ее имя, ее Дом будут связаны в истории с Адольфом Гитлером и рейхом. Она выбежала из гостиной в коридор, но там остановилась и развернулась. Шпац, уперев локти в колени, наблюдал за ней с выражением глубокой жалости на лице.

Коко принялась мерить шагами коридор до входной двери и обратно, и постепенно ледяной холод проник в ее кости. Она растирала руки, пытаясь согреться. Шпац молча ждал.

Когда Коко вернулась в гостиную, он вопросительно посмотрел на нее.

– Что будет, если я соглашусь? Ты говоришь, что рейх поможет мне справиться с Пьером?

– Да. Такова сделка.

Коко закрыла глаза от нахлынувшего на нее отчаяния. Шпац потянулся к ней и обнял ее бедра.

– Я не в состоянии думать, – сказала она. – Мне нужно время, чтобы поразмыслить.

– Не думай слишком долго, дорогая. Не стоит злить Германа Геринга. – Откинувшись на спинку дивана, он посмотрел на нее. – Как и человека, передавшего тебе это послание. – После секундной паузы Шпац добавил: – Мне жаль, что это я передал тебе его.

Повернувшись к нему спиной, Коко прошла к двери, вышла из квартиры, с грохотом захлопнув за собой дверь. Она промаршировала по коридору мимо ателье, где «маленькие ручки» делали свою работу, и спустилась вниз по лестнице. Она прошла через салон, перешла улицу Камбон, вошла в «Риц» и поднялась в свой номер, где она могла привести мысли в порядок. Там она могла спокойно обдумать это презренное предложение.

Глава двадцать третья

Париж

Лето 1940 года

Предупредив Коко, что тянуть с решением не следует, Шпац снова уехал. Коко не могла спать, не приняв лекарство, раздираемая тревогами об Андре и новыми обстоятельствами. Днем ее мысли были хаотичными, они метались от одной проблемы к другой.

Время шло, оно было ее врагом. Ей нужно было принять решение. Иначе Пьер победит или Геринг конфискует компанию, а вместе с ней и № 5.

Но шпионить в пользу Германии? При мысли об этом у нее начинала болеть голова.

На четвертый день, сидя на заднем сиденье «Роллс-Ройса» на обратном пути в отель после неутешительного разговора со своим бухгалтером, Коко смотрела в окно. По словам бухгалтера, сумма на ее счете уменьшается быстрее, чем она думала. Это было связано не только с тем, что она перестала получать доход от духов, который теперь доставался исключительно Пьеру, но и с быстрым падением франка. И самым неприятным было то, что из-за войны Коко не могла получить деньги ни из хранилища в Женеве, ни со своих счетов в Швейцарии.

Самым ужасным было то, что об Андре по-прежнему не было никаких известий. Шпац утверждал, что ищет его, но пока ничего не нашел. Прислонившись к дверце авто, Коко прижалась лбом к прохладному стеклу. Нет, в самом деле, это было уже слишком.

Она сунула руку в сумочку и достала карточку, удостоверявшую, что она католичка. Закрыв глаза, Коко потерла ее между пальцами. Андре, Пьер, Геринг, Хорст Экерт. Проблемы не дают ей покоя. А тут еще добавилось это послание, которое Шпац передал ей от таинственного, облеченного властью человека из Берлина. Эта сделка могла превратить ее в предательницу Франции.

– Мадемуазель?

Голос Эвана заставил ее очнуться. «Роллс-Ройс» остановился. Коко огляделась.

– Что случилось? Где мы?

– Рядом с еврейским кварталом, мадемуазель, в Марэ. – Эван махнул рукой в сторону вереницы автомобилей впереди. – Они перегородили улицу.

– Кто? Что? Кто блокирует движение? – Рядом с машиной на тротуаре начала скапливаться рассерженная толпа. Что случилось со знаменитыми немецкими порядком и эффективностью? Подавшись вперед, Коко посмотрела в лобовое стекло над плечом Эвана.

Двое мужчин в форме тащили молодую женщину в сторону грузовиков, которые и заблокировали движение. Это были французские полицейские, а не немецкие солдаты, сообразила Коко. Женщина отбивалась, выворачивалась из рук полицейских, звала на помощь. За ними бежал маленький мальчик. Он плакал и цеплялся за юбку женщины.

– Это какая-то специальная операция, мадемуазель.

Тон Эвана был мрачным. Взгляд Коко метался между женщиной, полицейскими и мальчиком.

На их глазах полицейские запихнули женщину в последний грузовик. Старик в фартуке мясника с криком выбежал из лавки поблизости. Он протолкался через растущую толпу к ребенку и схватил мальчика за плечо. Малыш продолжал плакать, когда мужчина развернул его к себе, опустился на корточки и прижал к груди.

– Что происходит? – выпалила Коко, берясь за ручку дверцы.

– Нет! Не открывайте дверь, мадемуазель! – Она от изумления застыла. Эван встретился с ней взглядом в зеркале заднего вида. – В толпе небезопасно. Пожалуйста, оставайтесь на месте. – Он говорил резко. Коко убрала руку с ручки, пораженная настойчивостью в его голосе. Грузовики впереди по одному начали трогаться с места. Мальчик повернулся в их сторону. Он начал звать маму и вырываться из рук старика. Коко в ужасе смотрела, как мясник подхватил плачущего, отбивавшегося ребенка.

– Мама! – Тонкий испуганный голосок проник через барьеры, которые Коко годами выстраивала вокруг себя. Она закрыла глаза, вспомнив свой бесконечный ужас, когда она смотрела вслед отцу, оставившему ее в монастыре. Потребовался год или даже больше, прежде чем она смогла взглянуть в лицо правде – она больше никогда не увидит отца.

Когда Коко открыла глаза, два полицейских подошли к веренице машин. Опустив стекло, она помахала затянутой в перчатку рукой, привлекая их внимание. Ближайший к «Роллс-Ройсу» полицейский посмотрел на нее, потом на своего напарника, затем снова на Коко.

– Да, вы, – сказала она, не убирая руку с дверцы. – Подойдите сюда.

С удивлением на лице он направился к автомобилю, но остановился в несколько футах от него.

– Подойдите ближе. Я хочу задать вам вопрос.

Мужчина приблизился, нагнулся и коснулся пальцами фуражки.

– Да, мадам?

– Скажите мне, что происходит? Почему мы остановились? – Слова сорвались с ее губ быстрее, чем она успела подумать. – И почему вы забрали эту женщину?

– Пустяки, мадам, – ответил полицейский. – Мы выполняем приказ. Немцы проводят перепись. Это всего лишь подсчет.

За его спиной Коко видела, как лавочник уводит плачущего мальчика в свой магазинчик.

– Что за подсчет? Кого считают?

– Только евреев, мадам. Тех, кто живет в Марэ. – Он кивком указал на ряд лавок и на Плетцль, как это место называли на идише, маленькую площадь. Автомобили впереди заурчали моторами.

Подойдя к лобовому стеклу, полицейский нагнул голову и через стекло обратился к Эвану:

– Я должен попросить вас двигаться дальше, месье.

– Да, мы уже уезжаем.

Когда полицейский уже уходил, Коко крикнула ему вслед:

– Но зачем вы их пересчитываете?

Он не ответил. Сбитая с толку Коко откинулась на спинку сиденья.

«Останови “Роллс-Ройс”, Коко, и зайди в лавку, чтобы проверить малыша.

Это не мое дело».

*****

Когда Коко открыла дверь своего номера в «Рице», она увидела Динклаге, поднявшего голову от книги. Она удивилась и застыла на месте. Шпац вернулся из Берлина, хотя она ждала его только на следующей неделе. И, как всегда бывало при его возвращении, в ее груди затеплилась надежда. Возможно, он привез новости.

– Андре? – Она запнулась, произнося имя сына.

Шпац отложил книгу и встал.

– Пока нет. – Подойдя к Коко, он обнял ее и расцеловал в обе щеки. Она на мгновение опустила голову ему на плечо, неожиданно уставшая, опустошенная сценой, свидетельницей которой она только что стала. Наконец Шпац отодвинул ее от себя на расстояние вытянутой руки и внимательно посмотрел ей в лицо. – Ты в порядке?

На какую-то крошечную долю секунды Шпац показался ей почти врагом. Почему ему нужно столько времени, чтобы найти информацию об Андре? Высвободившись из его рук, Коко прошла в спальню и сняла шляпу. Когда она вернулась в гостиную, Шпац уже снова уютно устроился в кресле.

Коко посмотрела по сторонам.

– А где Алиса?

– Я дал ей выходной на остаток дня.

Коко нахмурилась. Он вел себя как дома. Все еще взбудораженная предыдущими событиями, Коко подошла к низкому столику между креслами и взяла пачку «Житан».

– Когда это ты начал платить зарплату моей горничной? – Она выудила сигарету из почти пустой пачки.

– Я велел ей уйти, чтобы мы могли поговорить наедине, – ответил Шпац. И сердце Коко забилось в два раза быстрее. Она коснулась бьющейся на шее жилки, потом ее пальцы соскользнули на нити жемчуга и остались там. Она ждала. – В Берлине я говорил с адмиралом Канарисом.

– Канарис, Канарис… Я его знаю? – Коко услышала свой голос со стороны, он был резким и напряженным. Но ее сжигало нетерпение. Закурив, она уселась в кресло напротив Динклаге и положила руки на подлокотники.

– Адмирал Вильгельм Канарис – это глава абвера, нашей военной разведки. Он и есть тот человек, о котором я говорил ранее. Именно он сможет удержать Геринга, если ты примешь его предложение.

– Боже мой, Шпац! – Коко покачала головой.

Он поднял бровь.

– Не волнуйся, дорогая. Он уже знал эту историю. Полковник Экерт не сидел без дела. – Динклаге сцепил пальцы и оперся на них подбородком. – Ты должна принять решение по поводу Испании, пока еще не поздно. Прежде чем рейхсмаршал Геринг начнет действовать, адмирал Канарис хочет встретиться с тобой.

– Правильно ли я понимаю, что он готов помочь не только с герром Герингом, но и с Пьером тоже? – Коко сжала губами сигарету.

– Это возможно. – Шпац склонил голову к плечу. – Адмирал понимает твою проблему с Пьером. Он упомянул человека, который сможет помочь ее решить. Но при условии, что вы с ним придете к соглашению. У него на примете Луи де Вофрелан, француз. Ты его знаешь?

– Маркиз де Вофрелан?

– Так сказал адмирал. Насколько я понял, он адвокат. Живет в Париже.

– И?

– Вофрелан хорошо знаком с некоторыми официальными лицами как в Виши, так и в Германии, которые проводят в жизнь немецкие законы о евреях во Франции. Если адмирал Канарис прикажет, то именно Вофрелан подаст иск от твоего имени против Пьера. – Шпац на мгновение замолчал. – Но только если вы с адмиралом придете к соглашению.

Коко курила и не смотрела на него, придав лицу незаинтересованное выражение. Если она согласится, то одна из ее проблем, возможно, будет решена. «Общество Мадемуазель» и № 5, самый важный актив компании, судя по всему, будут принадлежать ей. Она перевела взгляд на Шпаца, наклонилась вперед, уперлась локтями о колени, держа в пальцах сигарету.

– Что ж, повтори мне, что именно хочет от меня Канарис в обмен на свою помощь? Простыми словами: он что, действительно хочет, чтобы я шпионила?

– В определенном смысле да.

– Шпац, мне нужны подробности.

– Я могу сказать только это. – Он взял сигарету, закурил и откинулся в кресле. – Твое имя имеет вес в определенных кругах. У тебя есть влиятельные друзья и в Англии, и в Испании. Эти люди могли бы быть полезны рейху.

Рот Коко приоткрылся, глаза расширились.

– Он хочет, чтобы я шпионила за моими друзьями?

– Некоторым это пойдет на пользу.

Коко посмотрела на него. Ей было не в новинку использовать друзей. Она раньше это делала. Но как часть сделки это вызывало неприятное чувство.

– Адмирал Канарис именно тот человек, который может помочь тебе с Герингом, Коко. – Его тон стал ироничным. – Но адмирал хочет услугу за услугу. Для тебя это не самая плохая сделка. Ты всего лишь поделишься информацией.

Адмирал требует, чтобы она шпионила в пользу рейха. Коко молча смотрела на Шпаца. Она француженка до мозга костей. Вне зависимости от деталей эта сделка со страной, оккупировавшей Францию, была предательством, как ни назови ее миссию в Испании. И хотя мысль о том, чтобы шпионить для Германии, была невыносима, такой же была и перспектива отдать № 5 Герману Герингу. И если сравнивать Пьера с Герингом, то последний хуже первого.

Проклятый Пьер. Он начал все это. Он сделал ее жизнь несчастной. Коко раздавила сигарету в пепельнице. Что ж, такова жизнь. Она уже приняла решение относительно предложения адмирала. Коко с неохотой встала, обошла кресло и встала за его спинкой. Глядя в лицо Шпацу, она вздернула подбородок.

– Передай адмиралу, что я не могу сделать то, о чем он просит. – У нее перехватило горло от понимания того, от чего она отказывается.

Шпац смотрел ей в глаза, выражение его лица расшифровать было невозможно.

– Я не стану этого делать, Шпац, я не предам мою страну даже ради № 5.

Он выпрямился в кресле, опустил руки на бедра. Его губы сжались в одну тонкую линию.

– Подумай хорошенько, Коко. – В его голосе появились зловещие нотки.

– Я подумала.

– Тогда подумай еще раз. – Помолчав, он посмотрел ей в глаза. – Если ты отказываешься сотрудничать ради дела твоей жизни, тогда сделай это ради Андре.

Коко вцепилась в кресло.

– Что ты сказал?

– Я говорю о твоем сыне, Андре Палассе.

Ее сыне? Шпац только что это сказал? Шли секунды, а Коко усилием воли пыталась остановить комнату, вращавшуюся вокруг нее. Она приказала себе стоять прямо, держать его взгляд, она приказала себе дышать.

– Какое отношение это все имеет к моему племяннику?

– Он твой сын, Коко. Нам об этом известно.

У нее пересохло во рту. Коко не могла это осознать. Ее пальцы все глубже погружались в обивку кресла. Она знала, что если отпустит кресло, то упадет. На Вандомской площади зазвучала полицейская сирена, как будто предупреждая ее – они знают, они знают. Каким-то образом они узнали правду об Андре. После всех этих лет притворства, сохранения тайны происхождения ее сына, они все выяснили. Она столько страдала и столько лгала, и вот теперь они знают. И они об этом расскажут.

– Он жив? – едва сумела вымолвить Коко.

– Да, – ответил Шпац. И от этих слов у нее снова закружилась голова, на этот раз от облегчения. Андре был жив. – В данный момент он военнопленный, интернирован в трудовой лагерь недалеко от Берлина. – Обычно жизнерадостный голос Шпаца звучал ровно, неэмоционально.

Первоначальная радость сменилась ужасом.

– С ним все в порядке? Когда его захватили? Ты говорил с ним? – Ответы ей требовались немедленно, до того, как она упадет в обморок. – Когда его отпустят? – Шпац поможет. Он обязан это сделать!

– Его взяли в плен на линии Мажино, кажется. В начале июня.

Так давно. Коко застыла.

«Матерь Божья, святая Тереза Маленький цветок, молитесь обо мне».

Пока она наслаждалась комфортом в доме Андре, ее сын был военнопленным в концентрационном лагере в Германии. Кухарка Катарины подавала вкуснейшие блюда матери Андре в доме Андре, пока сам он был в этой тюрьме, в этом лагере. Ее пронзила ужасная мысль. Из ее горла вырвался хриплый шепот:

– И ты все это время знал?

Шпац тут же запротестовал.

– Разумеется, нет. – Он сделал глубокий вдох, глядя на нее. – Я впервые услышал новости об Андре от адмирала Канариса вчера во время нашей встречи в Берлине. Так как адмирал занимается безопасностью во Франции, он получил твое досье как постоялицы «Рица». Ты часто говоришь о своем племяннике, то есть о своем сыне. Несложно было сложить два и два. Каждого гражданского постояльца «Рица» досконально проверяют. У нас очень компетентная служба безопасности, Коко, она ловко раскапывает секреты.

И после паузы Шпац добавил:

– И она отлично умеет их хранить.

Коко сцепила пальцы, прижала их к губам, осознавая слова Шпаца. Невыносимо было слышать, как он называет Андре ее сыном. Она так долго хранила эту тайну, защищая его от клейма незаконного ребенка без фамилии отца. Она зажмурилась. Неужели она действительно слышала, как кто-то говорит об Андре как о ее сыне, кто-то не из тех трех человек, которые знали об этом с самого начала, – Боя, Этьена и Эмильенны?

– Он болен, Коко, – как будто издалека донесся до нее голос Шпаца. Она сдержала слезы, туманившие глаза. Она слышала, как он встал с кресла как раз в тот момент, когда она проиграла битву и залилась слезами. Когда Шпац подошел ближе, она отступила назад, выставив руки перед собой.

– Стой, где стоишь, Ганс фон Динклаге. Не смей подходить ко мне, пока я не услышу все, что хочу.

Его брови сошлись на переносице, но он кивнул и сделал шаг назад.

– Он подхватил туберкулез.

У Андре всегда были слабые легкие, с самого раннего детства. Когда он был ребенком и Коко высказывала свои опасения, Бой обычно настаивал, что мальчик просто бледный, но все англичане бледные. И потом, женщине никогда не понять, как английская частная школа превращает мальчика в мужчину. Содрогнувшись от этих воспоминаний, Коко обошла кресло и снова села. Шпац тоже вернулся в кресло.

– Врачи говорят, что ему недолго осталось, Коко. – Теперь его голос звучал мягко. – Если не положить Андре в госпиталь и не начать лечить.

У нее перехватило дыхание от этих слов. Она прижала руки к груди.

– А в госпитале?

– В госпитале у него будут хорошие шансы на выздоровление.

В комнате царил полумрак, ее заполнили тени. Солнце клонилось к закату. Коко посмотрела Шпацу в глаза.

– Сколько времени у него есть?

– Не знаю.

– Если я сделаю то, о чем меня просят, они должны освободить Андре.

Он кивнул.

– Да.

Коко поняла, что немцы уже это обсуждали. Это козырь адмирала. Она вжалась в спинку кресла.

– Его должны освободить до того, как я поеду в Испанию.

Лицо Шпаца сморщилось.

– Сожалею, Коко, но это невозможно.

– Я требую.

Он покачал головой.

– Я передаю только то, что мне было сказано. И ты не в том положении, чтобы требовать.

– Тогда я не буду сотрудничать.

– Прошу тебя, Коко, подумай. Андре умрет. – Шпац посмотрел на свои руки. – Если бы я обладал властью, все было бы иначе.

– То есть теперь я просительница?

Шпац покачал головой.

– Конечно же нет, дорогая. Но пойми, – он протянул к ней обе руки ладонями вверх. Она не шевельнулась, и он опустил руки. – Ты оказалась между двумя влиятельными людьми, Герингом и адмиралом Канарисом. – Его лицо помрачнело. – У тебя действительно нет выбора. Канарис – это не СС. Мы должны действовать быстро.

– А что, если я окажусь непригодной к тому, о чем меня просят, и провалю миссию в Испании?

Повисло молчание, потом Шпац сказал:

– Тогда Андре проиграет.

Коко закрыла лицо руками.

«Господи Иисусе Христе, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, прости мои прегрешения. Накажи меня, но не моего сына».

Но когда она заговорила, голос ее звучал твердо. Разумеется, она поедет в Испанию. Она сделает все, что требуется, чтобы спасти жизнь Андре.

– Я должна немедленно встретиться с Канарисом. – Коко подняла глаза и сжала кулаки. – Ты слышишь, Шпац? Я должна немедленно его увидеть. – Нервы ее не выдержали, и Коко расплакалась.

Шпац взял ее руки в свои, поднял ее с кресла. Она замотала головой, но рядом не было никого, кто бы ей помог или кому было бы хотя бы не все равно. Шпац подхватил ее на руки и отнес в кровать, и в эту минуту Коко окончательно поняла – он один из них. Но он был ей нужен. Ей придется на него опереться, потому что больше никто не мог ей помочь.

«Бой… Бой, где ты?»

Шпац опустил ее на кровать и подложил под голову мягкую подушку.

– Мне нужно мое лекарство, – прошептала Коко. Через несколько секунд он принес ей морфин.

Коко закрыла глаза и застонала. Ее мозг затуманился.

Она плохая мать. Она потеряла сына, когда тот был еще маленьким. Она должна найти его теперь. Она должна его спасти. Только это и имело значение.

Глава двадцать четвертая

Париж

1910 год

Андре было уже пять с половиной лет, и он все еще жил у отца Лекюра, друга-иезуита Боя, когда он впервые приехал ко мне в Париж. Осенью его ждала учеба в школе Бомонт. После того как он расстался с кормилицей, мы виделись время от времени, когда появлялась такая возможность. Нечасто. Недостаточно. В те годы я была так занята, и Бой тоже, время просто летело, годы проходили.

Автомобиль Боя доставил Андре до наших дверей. Войдя в квартиру, он слегка поклонился и сказал:

– Доброе утро, тетя. – А потом обменялся рукопожатием с Боем. Я видела, что серьезный мальчик с высоким лбом и внимательными глазами пристально рассматривает меня. У него была бледная кожа и тонкие черты лица. Шелковистые каштановые волосы разделял косой пробор. Одет он был в короткие брюки и гольфы, белоснежную рубашку с галстуком и темно-синюю куртку. Я нагнулась и расцеловала его в обе щеки, потом взяла за руку. Меня охватило смятение. Я не знала, чего я ожидала. Этот ребенок был почти школьником. Он уже не был тем годовалым малышом, которого я качала на коленях.

Я практически не знала его.

Первые два дня Андре почти все время молчал. Он отвечал, когда к нему обращались, был очень вежливым, почти формальным, помнил о манерах. Я часто ловила на нас взгляд его больших темных глаз, которые, казалось, никогда не мигали.

Бой подарил ему маленький деревянный кораблик, выкрашенный в синий и белый цвета. Мы отвели Андре в Люксембургский сад. Я присела на край фонтана, пока Бой учил его запускать кораблик с другими детьми. Все было почти так, как я когда-то мечтала. Мы ходили с ним на шоу с Панчем и Джуди, катались на карусели рядом с Лувром, водили в музеи, долго гуляли и ели мороженое.

Однажды днем мы шли с Андре по набережной Сены и смотрели на настоящие лодки. День выдался пасмурным и прохладным, солнце пряталось за облаками. Течение реки было быстрым, вода – коричневой и бурлящей. Пена, словно кружевная лента, тянулась за лодками.

Андре шел между нами и держал нас за руки. Иногда мы поднимали его и раскачивали, и мальчик смеялся. Это был такой нежный звенящий звук, который я никогда раньше у него не слышала. Я думала, что мой сын начал привыкать к нам, веселиться.

Окружающие наверняка принимали нас за семью.

Когда мы шли по набережной в тот день, груженая углем баржа медленно поднималась вверх по течению, приближаясь к нам. Бой посадил Андре себе на плечи.

– Смотри, сын, – он указал на баржу, – это одна из наших.

Андре крикнул:

– Одна из наших!

Мое сердце пропустило удар. Сын?

Я правильно расслышала? Бой говорил так небрежно. На самом деле я так и не призналась Бою в том, что Андре его сын, а не Этьена. Я оставила вопрос без ответа, думаю, из гордости, потому что Бой никогда не пытался ничего выяснить. Но в этот момент я поняла, что он все знал с самого начала. И все же он ни разу не заговорил о браке. Осознание этого оказалось для меня слишком тяжелым. Что-то лопнуло у меня в душе.

– Это твоя баржа и твой уголь, Бой Кейпл.

Андре посмотрел на меня сверху. Бой беззаботно улыбнулся мне.

– Я хотел сказать, что, когда мы поженимся, они будут нашими. – Это был явный экспромт. Он спустил Андре вниз и поставил на ноги. Его слова одновременно обожгли мне сердце и обрадовали. Я промолчала.

Бой нагнулся, стряхнул пыль с брючек Андре, пригладил ему волосы и поправил пробор, как сделал бы это отец. В эту минуту во мне окрепла уверенность, что когда-нибудь Андре упрочит связь между нами. Мы с Боем поженимся. А пока я буду убеждать его, что Андре нужно жить с нами. Мы могли бы нанять няню. Мне определенно удастся уговорить Боя.

Но спустя несколько дней Бой договорился со своим шофером, что он заберет Андре на следующее утро.

– Пришло время возвращаться к отцу Лекюру, – сказал Бой в ответ на мои протесты. – Все равно через два месяца он уедет в школу. – Бой положил руку мне на затылок и быстро поцеловал меня.

– В Англии сыро и холодно, – возразила я. – Мальчик там будет один. Он все еще слишком мал.

– Ему это пойдет на пользу. Там Андре познакомится с правильными людьми, обзаведется друзьями на всю жизнь. – Он покачал головой. – Женщине никогда этого не понять.

Я рухнула на диван. Если бы только у меня был хорошо работающий бизнес, если бы мое финансовое положение было надежным, я бы могла принимать решения без помощи Боя. Он преподал мне урок, который я никогда не забуду. Работа – это свобода. Работа – это безопасность и независимость.

На следующее утро Андре вышел в гостиную с маленьким чемоданом, уже готовый ехать. У меня сжалось сердце. Я опустилась перед ним на колени, попрощалась с ним, заглянула ему в глаза. Мне хотелось, чтобы он почувствовал мою любовь. Но он отвел взгляд. Андре смотрел на дверь, пока я целовала его. Я почувствовала, как он поморщился. Тогда я поправила ему воротник, убрала волосы со лба и встала.

Он ушел, а я отпустила его.

Глава двадцать пятая

Париж

Осень 1940 года

Последние два дня Коко не могла ни о чем думать, кроме как об Андре. И вот встреча с адмиралом Канарисом назначена на девять тридцать утра. Она не представляла, как пройдет через это. Пока голубой «Роллс-Ройс» вез их с Динклаге сначала по улице Риволи, потом по улице Бок, направляясь к Королевскому мосту и бульвару Распай на другом берегу Сены, она сидела на заднем сиденье позади шофера и смотрела в окно.

Шпац, сидевший рядом с ней, читал ей наставления о том, как она должна вести себя в присутствии адмирала Канариса, как ей следует очаровать его. По его словам, мало кто из французских граждан удостаивался такой чести.

После этой фразы Коко посмотрела на него, но он явно говорил серьезно.

– Ты должна сдерживаться, Коко. Что бы ни бурлило у тебя в душе, на встрече ты не должна этого показать. Ты должна убедить адмирала, что он может доверить тебе эту миссию. – Коко метнула на него свирепый взгляд. Шпац нахмурился и добавил: – Сейчас не время давать волю чувствам.

И разумеется, он был прав. Коко придется спрятать свой гнев и отчаяние, потому что часы тикают, унося минуты жизни Андре. Сколько недель ее сын продержится в лагере? Сколько дней, сколько часов? Узнав новости, она почти не ела и не спала. Утром, глядя на себя в зеркало, Коко пришла в ужас. Она превратилась в призрак самой себя прежней.

Они переехали Сену, и Шпац, наконец, замолчал.

– Мы приехали, мадемуазель, – сказал Эван, направляя автомобиль ко входу в отель, стоявший на перекрестке широких деловых улиц. В гостинице «Лютеция» жил не только главный шпион Гитлера, но и все сотрудники парижского отделения абвера и многие другие официальные лица. Немцы полностью реквизировали гостиницу. Динклаге, судя по всему, полагал, что это секрет. Но ничто из того, что немцы делали в Париже, не было тайной для горожан.

Два посыльных в вишнево-красной форме с медными пуговицами подошли к авто. Коко ступила на тротуар, прищурилась. Она предпочла не обратить внимания на мешки с песком и охрану, когда перед ней в янтарной дымке предстало знакомое здание гостиницы в стиле бель эпок с его балконами и арками. Пока Динклаге говорил с охраной и вел ее в «Лютецию», Коко почти улыбнулась впервые за несколько дней, вспоминая вечер два года назад, до того как война пришла во Францию.

Они сидели в баре «Лютеции» – Коко, Пикассо, Мися и Дейзи Феллоуз в блестящем смокинге. Они не думали ни о чем, кроме веселого вечера, и пили холодное шампанское Taittinger из подвалов отеля. Разумеется, все записывали на счет Пабло. Играло фортепьяно, они смеялись, пели, танцевали. И каково же было всеобщее удивление, когда они, наконец, заметили, что в окна заглядывает утреннее солнце.

Но теперь был сентябрь 1940 года, ужасное настоящее.

Они поднялись по ступеням под навесом. Еще двое служащих отеля поспешили открыть перед ними дверь. Коко вцепилась в руку Шпаца. На нее неожиданно навалилась усталость, накопившаяся за прошедшие дни, полные ужаса и ярости из-за мерзкого шантажа и предстоящей сделки.

Когда они шли через холл с его великолепным полом из черных и белых плиток, стойкой портье из полированного красного дерева, с мраморными колоннами, занавесями из красного бархата, душистыми розами и сверкающими люстрами, у Коко снова закружилась голова. Это был такой знакомый антураж из прошлого, из другой жизни.

Она, должно быть, споткнулась, потому что Шпац взял ее под руку.

К ним подошел младший офицер, щелкнул каблуками и произнес приветствие:

– Хайль Гитлер!

Шпац отмахнулся от него.

– Нам назначена аудиенция у адмирала, – нетерпеливо сказал он. – Дорогу я знаю.

Не говоря ни слова, офицер присоединился к ним. В лифте все молчали. Только звуки их шагов нарушали тишину, когда они шли по длинному коридору. Коко сжала зубы. Атмосфера была зловещей. Ближе к концу коридора Шпац остановился перед двойными высокими дверями, которые охраняли двое мужчин в серых костюмах. Когда они отсалютовали Динклаге, младший офицер вернулся к лифту.

Динклаге повернулся к Коко.

– Сначала они должны обыскать тебя, дорогая.

Она сделала шаг назад, скрестила руки на груди.

– Я не позволю этим незнакомцам дотрагиваться до меня.

Он с улыбкой поднял бровь.

– Таков протокол. Они просто обхлопают тебя. Идем же, это не займет много времени.

Прежде чем она успела произнести хотя бы слово, Динклаге отошел в сторону, и охранники провели Коко в маленькую комнату напротив номера адмирала. Ей пришлось отдать одному из них сумочку и снять жакет. Другой прощупал его, проверил рукава и карманы, пробежался пальцами по швам, затем повесил жакет на спинку стула.

Первый охранник повернулся к Коко. Другой мужчина открыл ее сумку и начал по одной доставать лежавшие в ней вещи.

– Приношу свои извинения, мадемуазель, – сказал первый охранник, который проверял ее жакет. – Теперь я вынужден попросить вас поднять обе руки над головой. Прошу вас, вот так. – Его французский был вполне приличным, но он все же показал, что и как надо сделать.

Она подчинилась, наблюдая, как охранник обыскивал ее сумочку. Мужские руки провели по ее телу от подмышек вниз, легко коснулись груди и спустились к талии. Она не доставит им удовольствие и не позволит наслаждаться своим дискомфортом. Руки прошлись по ее талии, палец провел по поясу юбки с изнанки спереди и сзади. Охранник продолжал обыск, Коко негромко и неглубоко дышала, стоя неподвижно, пока он не закончил.

Ее вернули Шпацу. Он с улыбкой подхватил ее под локоть и повел в апартаменты Канариса. Они миновали просторную, светлую комнату, в которую выходили несколько закрытых дверей, повернули налево и вошли в комнату меньшего размера. Хорошенькая молодая женщина с прямыми белокурыми волосами длиной до подбородка подняла на них глаза. Когда она поздоровалась с ними, назвав каждого по фамилии, Коко поняла, что она француженка.

– Прошу вас, садитесь, – сказала девушка, поднимаясь со своего места. На ней был симпатичный костюм, копия Шанель, вероятно, из «Галереи Лафайет». – Я сообщу адмиралу Канарису, что вы пришли. – Она вернулась через несколько секунд и пригласила их следовать за ней.

Коко вцепилась в сумочку. Она должна быть осторожной, тщательно выбирать слова, которые отрепетировала, пока была одна. Любой ее выбор будет иметь последствия. Для Коко Шанель не могло быть места для незапланированных слов или действий, пока ее сын не окажется на свободе и на попечении докторов.

Когда они вошли, Коко огляделась. По контрасту с замысловатым декором фойе «Лютеции» кабинет адмирала выглядел очень сдержанно. Цвета были мягкими и приглушенными, на серо-голубых стенах не висело ничего, кроме официального портрета Адольфа Гитлера.

Серый ковер служил контрастным фоном для больших кожаных кресел цвета бургундского вина, стоявших вокруг низкого круглого столика. На письменном столе адмирала был одинокий лист бумаги, на котором он писал. Рядом стояла бронзовая подставка для ручки, а на углу стола расположилась модель корабля. Адмирал посмотрел на них.

– Хорошо, что вы пришли. – Он аккуратно вложил авторучку в подставку, снял круглые очки в золотой оправе и положил их на стол. – Знакомство с вами, мадемуазель Шанель, это честь для меня. – Канарис встал, обошел стол, оказался с ней лицом к лицу и еле заметно поклонился.

Как будто у нее был выбор. Коко наклонила голову и улыбнулась.

– Это честь для меня, господин адмирал.

Кивнув Динклаге, Канарис указал рукой на кожаные кресла.

– Прошу вас. – Его голос был негромким, но твердым. – Мы сядем здесь. Чай, кофе?

– Благодарю вас, чай, пожалуйста.

Канарис кивнул секретарше, стоявшей у двери, и они заняли свои места. Усаживаясь, Коко разглядывала его.

Глава военной разведки был худым, невысокого роста. Тонкие седые волосы были разделены боковым пробором и касались ушей. Форма сидела на нем свободно и была плохо подогнана по фигуре, но, несмотря на это, высокий лоб, причесанные седые брови, скульптурные черты лица и сильный подбородок придавали ему командный вид.

Адмирал сел в кресло напротив Коко. Он посмотрел ей прямо в глаза. Это был суровый, прямой взгляд человека, уверенного в своем месте в мире. Казалось, его глаза заглядывают прямо в ее душу.

– Я понимаю, мадемуазель, что вы хорошо знакомы с герцогом Вестминстерским.

Времени он не терял. Она сложила руки на коленях.

– Да, мы старинные друзья.

Канарис кивнул.

– И с премьер-министром Черчиллем?

– Да. Мы познакомились много лет назад в Итон-холле, загородном доме герцога Вестминстерского в Шотландии. Он любил там рыбачить со спиннингом.

Коко продолжала улыбаться и ждала, что будет дальше. Канарис назвал еще нескольких друзей Бендора, частых гостей на яхте «Летящее облако» и проводивших выходные в Итон-холле. Она кивнула. Она знала всех и добавила несколько безобидных слухов, историй из минувших дней.

Когда открылась дверь и вошла секретарша с большим подносом, заставленным всем необходимым для чаепития со сверкающим медным чайником в центре, в комнате наступила тишина. Она поставила поднос на низкий столик и выпрямилась, глядя на Канариса.

– Пока все, мадемуазель. – Девушка кивнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Наклонившись над столом, Канарис налил всем чай.

– Сливки? Лимон? – Он посмотрел на Коко.

– Лимон, пожалуйста.

Канарис положил кружок лимона на блюдце и передал чашку Коко. Она приказала рукам не дрожать, когда брала ее. Динклаге сам взял свою чашку. Адмирал взял свою.

– Со слов барона фон Динклаге я знаю, что у вас, мадемуазель Шанель, возникла проблема с вашим деловым партнером. – Канарис сел поглубже в кресло, держа чашку с чаем и глядя на Коко. – Я знаю, что ваш партнер – это Пьер Вертхаймер, владелец конгломерата парфюмерных компаний. – Он отпил глоток чая. – И разумеется, он мажоритарный акционер компании, которую вы основали вместе.

– «Общество Мадемуазель». – Коко держала чашку с блюдцем на коленях. – Да, господин адмирал, но моя главная забота…

– Нет нужды объяснять. – Он отмахнулся от ее слов. – Ганс посвятил меня в вашу проблему как с господином Вертхаймером, так и с состоянием здоровья вашего сына. – Неожиданно он встретился с ней взглядом. – И самое главное, что меня сейчас беспокоит, это вы.

Коко подалась вперед, поставила чашку с блюдцем на столик.

– Андре очень болен, господин адмирал. Ему немедленно нужна медицинская помощь.

Канарис повернулся к Динклаге.

– Мадемуазель Шанель здесь для того, чтобы предложить свою помощь, – сказал Шпац. – Она готова ехать в Мадрид.

Адмирал посмотрел на Коко.

– Вы согласны с тем, что есть почва для взаимной выгоды?

– Все верно, господин адмирал. – Коко казалось, что сердце бьется у нее в горле. Она бросила взгляд на часы. Шли минуты, драгоценные минуты жизни Андре. – Как вы уже знаете, состояние моего сына критическое.

Он снова повернулся к Шпацу.

– Мадемуазель Шанель пользуется вашим абсолютным доверием, не так ли?

– Да, господин адмирал.

Канарис перевел взгляд на пустую стену за спиной Коко. Его лицо ничего не выражало.

Затем, поставив чашку на столик, он положил руки на подлокотники. Его взгляд переместился на Коко, на губах заиграла тонкая улыбка, некое предупреждение, наподобие неясного зеленого отсвета позади грозовой тучи, предвещающего надвигающуюся бурю.

– На ваше имя будет забронирован номер в отеле «Риц» в Мадриде. Вы должны чувствовать себя как дома. В этой поездке вас будут сопровождать, мадемуазель. Вашему компаньону вы будете докладывать каждый день. Полагаю, вы знакомы с господином де Вофреланом?

– Да.

– Для всех остальных целью вашей поездки будет продвижение продаж ваших духов в Испании. Вы скажете, что рынок для духов во Франции сократился, особенно за пределами Парижа. Так как Испания – это нейтральная страна, вы изучаете возможности для ведения бизнеса в ней. Вы хотите продвигать ваш бизнес в Мадриде и будете предпринимать обычные для владельца в такой ситуации шаги.

– Хорошо.

– Мы ожидаем, что вы откроете для нас некоторые двери. Вы свяжетесь с британским посольством и вашими знакомыми в городе, особенно с теми, к кому прислушивается ваш друг, британский премьер-министр Черчилль. К тому же вы будете вращаться в высших кругах Испании и среди испанской знати. – Адмирал мгновение изучал ее.

Коко кивнула, молясь, чтобы он не переоценил ее светские связи. Она же не королевская особа. И хотя много лет дружба с Черчиллем делала ее вхожей в разные дома, правда заключалась в том, что он был, по сути, другом Вестминстера. Но ради Андре она улыбнулась Канарису и ответила:

– Разумеется.

– Также мы хотим, чтобы вы познакомились с людьми из окружения генерала Франко. – Говоря это, адмирал не шевелился и не моргал. – Вы должны погрузиться в светскую жизнь Мадрида, чтобы мы достигли наших целей.

Она постаралась скрыть растущее нетерпение.

– И что я получу взамен?

– Я еще не закончил, мадемуазель. – Коко вспыхнула. – Я только что описал то, что будут видеть и слышать другие. – Канарис помолчал немного. Взял чашку, отпил. – С нашей точки зрения, у вашей миссии в пользу рейха две цели. Во-первых, Германия ищет союза с Испанией. Германия хочет, чтобы Испания объединила силы с фатерляндом. Вы найдете для нас в Испании людей с политическим или общественным влиянием, которые сочувствуют нашему делу. Чтобы на них можно было рассчитывать, если нужно будет убедить генерала Франко стать союзником Германии в войне. – После паузы он добавил: – И разумеется, вы идентифицируете для нас тех, кто этого не хочет.

Откинувшись на спинку кресла, он скрестил руки на груди.

– У вас уже есть вопросы?

– Вам нужны только фамилии?

– Фамилии всех, с кем вы познакомились или поговорили, и тех, кто может нам помочь, как и тех, кто настроен против нас. Нам нужны детали разговоров с датами и временем. Также нужно будет докладывать об озвученных проблемах, личных или иных. Что этих людей привлекает, что им нравится и не нравится, их страсти. Все, что покажется вам необычным, или то, что, по вашему мнению, сможет помочь нашему анализу.

Адмирал перевел взгляд на Шпаца.

– Ганс даст вам более подробные инструкции. В общем и целом докладывайте обо всем, с чем вы столкнетесь, если это может быть полезным для будущих отношений Франко с фюрером или Германией.

Она кивнула.

– Я понимаю.

Шпац посмотрел на нее.

– Ты будешь записывать информацию, Коко. Листы с записями ты должна будешь отдавать нашему контакту каждый вечер. Никаких копий. Об этом мы еще раз поговорим позднее.

Коко повернулась к адмиралу. Что она получит взамен?

– Далее. Во всех светских ситуациях – ужин, званый вечер, чай, любое светское собрание – вы будете постоянно и публично поддерживать идеи и возможность перемирия и в дальнейшем союза между Великобританией и Германией. – Коко вздрогнула при этих словах. Ходили слухи, что фюрер собирается захватить Англию, но адмирал все же говорит о перемирии?

– Проговаривайте это. Ваше имя и репутация придадут вес вашему мнению, мадемуазель. Задача в том, чтобы эти слова достигли ушей вашего друга Уинстона Черчилля. Докладывайте все подробности каждого разговора на тему возможного перемирия между Англией и Германией, переговоров об окончании войны. – Адмирал не сводил с нее глаз.

– Когда вы говорите о перемирии, вы имеете в виду переговоры о мире? – В конце концов, это не так и плохо. В этом не будет никакого предательства Франции. В ее голосе послышалась надежда.

Адмирал кротко посмотрел на нее.

– Вы будете проверять реакцию и докладывать об этом. И да, речь идет о мире, но о сепаратном мире.

– Что вы имеет в виду под словом «сепаратный»?

– Вы должны четко себе это уяснить. В перемирие не будут включены другие страны. Война между Великобританией и Германией прекратится. Немцы и британцы вместе, как союзники, станут бороться против русской агрессии в Европе.

– Но что будет с Францией?

Канарис нахмурился.

– Франция – это часть Германии и таковой останется, как и другие оккупированные территории.

Вот оно, предательство, вот она, измена. Ее вынуждали продвигать мир между Англией и Германией, но мира для Франции не будет. После перемирия страна останется под немецким сапогом.

– Я удивлен, что это шокирует вас, мадемуазель. – Адмирал посмотрел на Шпаца. – Мне сообщили, что ваша жизнь практически не изменилась после оккупации.

Как и говорил Бой, у каждого выбора есть последствия, он оставляет отметину навечно. Выбирай самое дорогое для себя и за него отдавай все, что у тебя есть.

Андре.

Коко навесила на лицо улыбку.

– Все верно, господин адмирал. Я сделаю так, как вы говорите.

Канарис сложил пальцы вместе и прижал их к губам.

– Хорошо. Очень хорошо. Как скажете. И ваша помощь будет вознаграждена, мадемуазель. – Он повернулся к Шпацу. – Переговорите об этом деле с Шелленбергом и при необходимости с Гейдрихом, пока мадемуазель Шанель не уехала. Сделайте это как можно быстрее.

– Я сделаю это немедленно.

– Мне нужен полный отчет.

У Коко бешено стучало сердце.

– А мой сын? Могу я увидеться с сыном до отъезда?

– Боюсь, это невозможно.

– Когда он получит помощь? – Коко ломала руки. – Ему требуется срочная медицинская помощь. Андре должен немедленно встретиться с врачом.

– Коко. – Предупреждение в голосе Динклаге остановило поток ее слов. Она переводила взгляд со Шпаца на адмирала.

Голос Канариса прозвучал удивительно по-доброму.

– Когда вы вернетесь, если все пройдет хорошо, вашего сына отпустят и немедленно доставят в Париж в госпиталь по вашему выбору.

Она не сумела удержаться.

– Прежде чем я уеду, я должна знать, что ему ничего не угрожает.

– Мне понятна материнская любовь. – Лицо адмирала стало суровым. – Я направлю врача к вашему сыну. Его паёк будет увеличен. Мы постараемся держать его в тепле и комфорте, насколько это возможно в сложившейся ситуации. Но до вашего возвращения он останется военнопленным.

Дверь кабинета открылась, вошла секретарша.

– Ваша следующая встреча начнется через пять минут, господин адмирал.

Канарис посмотрел на нее и поднял руку.

– Хорошо, спасибо. – Повернувшись к Коко, он состроил опечаленную гримасу. – Сожалею, мадемуазель Шанель, но мое время мне не принадлежит. Мне бы хотелось иметь возможность поговорить с вами дольше.

Динклаге встал одновременно с адмиралом, Коко, ощущая слабость, последовала их примеру.

– Ганс, – сказал Канарис, – проследите, чтобы мадемуазель Шанель все прочла и подписала перед уходом.

– Слушаюсь, господин адмирал.

Канарис проводил Коко до двери, Шпац шел следом.

– Кстати, мадемуазель, когда вы вернетесь, мы попросим кого-нибудь посмотреть дело вашей компании и решить вашу проблему с бизнесом. – Открывая перед ней дверь и отступая в сторону, он с улыбкой добавил: – В конце концов, мы не можем допустить, чтобы производство ваших замечательных духов перевезли в Америку.

Когда часом позже Коко выходила из отеля «Лютеция», подписав множество документов, она уже была агентом абвера F-7124. Псевдоним: Вестминстер.

Глава двадцать шестая

Париж

Осень 1940 года

В тот вечер Шпац заказал коктейли в номер, мартини для себя и «Сайдкар»[4] для нее. Потом он скрылся в спальне, чтобы переодеться. Коко, сидевшая в кресле у окна, поджала губы. Листья уже начали желтеть. После встречи с адмиралом Канарисом прошел день, и она полагала, что к этому моменту уже будет паковать чемоданы для отъезда в Мадрид. Но, по словам Шпаца, такие вещи требовали времени. Не он составлял расписание, поэтому ей оставалось только ждать.

Он вел себя так, словно это был обычный вечер и ничего не изменилось. Когда зазвонил звонок у входной двери, Коко не двинулась с места. Шпац открыл дверь, взял у официанта напитки, перенес их на столик между креслами и передал ей бокал. Взяв свой мартини, он опустился в кресло напротив Коко.

Игнорируя его, она потягивала коктейль и смотрела в сторону. Коко могла думать только об Андре. Не о возможности потерять № 5, не о Пьере или Геринге. У Андре туберкулез! Она смотрела на мощную колонну в центре Вандомской площади и чувствовала свою уязвимость. Как будто она была сделана из разбитого стекла, как будто осколки ее прошлой упорядоченной жизни сложили в узор, который оставался для нее непонятен.

«Будь осторожна, Коко. Бой учил, что судьба – это последствие нашего выбора».

– Когда, Шпац? – Еще мгновение назад ей было жарко, а теперь она чувствовала озноб. – Мне невыносимо ожидание.

Он кивнул.

– Скоро. Но ты должна проявить терпение. На следующей неделе мы отправимся в Берлин для встречи с господином Вальтером Шелленбергом.

– Что? – Коко вздрогнула, выпрямилась и поставила бокал на столик. – Зачем?

– Шелленберг возглавляет службу контрразведки СС не только в Германии, но и по всей Европе, включая Францию. Его власть равнозначна власти адмирала Канариса в военной разведке – абвере. – Шпац поднес мартини к губам и посмотрел на Коко поверх бокала. – Шелленберг настаивает на встрече с тобой перед тем, как одобрить освобождение Андре.

Коко открыла рот, но не произнесла ни слова. Она полагала, что соглашение уже достигнуто.

Шпац поднял бровь.

– Шелленберг хочет тебя проверить.

Коко встала и посмотрела на него сверху.

– Я думала, что все уже одобрено. Ты сказал мне, что все улажено после встречи с адмиралом. Адмирал меня одобрил, разве не так?

– Сядь. Таков протокол. Наша поездка – это всего лишь реверанс СС и Вальтеру Шелленбергу, человеку Гиммлера и Гейдриха. – Он сочувственно посмотрел на Коко. – Шелленберг дружески относится к Канарису, но он никому не доверяет, даже адмиралу. Скорее всего, он согласится с адмиралом. Кстати, они даже вместе ездят верхом по утрам, когда адмирал бывает в Берлине.

Коко промолчала. Шпац откинулся в кресле и сложил руки на животе.

– Вальтер Шелленберг отличный парень, Коко. В июне этого года Гитлер назначил его заместителем директора этого подразделения гестапо. Ты оценишь его стиль. По его обходительным манерам никогда не скажешь, что он из СС. У него есть обаяние. Он умен, но при этом деликатен.

– Мне плевать на его обаяние, на его мозги и на его характер. Я думаю только о том, как вытащить сына из концентрационного лагеря.

– Хорошо. Вечером в воскресенье мы отправимся в Берлин поездом. Встреча с Шелленбергом назначена на десять утра в следующий понедельник, девятое сентября. – Он махнул рукой. – Но только не отмечай это событие в своем светском календаре.

– А что потом, после этой встречи?

– Посмотрим. Адмирал Канарис даст мне знать. Уверен, что все закрутится быстрее после встречи с Шелленбергом. Сейчас нас ждет ужин, не так ли? В восемь часов в ресторане?

– Нет. – В окно проник последний луч солнца, заиграл на гранях хрустальной вазы, которую она держала на низком столике. Мысли у нее были мрачными, но Коко сосредоточила взгляд на этом отблеске.

Шпац нахмурился.

– Ты обычно пьешь коктейль в ресторане, потом ужинаешь. Мы не придерживались этого распорядка уже много дней. Нет смысла показывать рейхсмаршалу, что ты волнуешься. Сегодня вечером ты должна, как обычно, поужинать в ресторане.

– Думаю, нет. – Ей было невыносимо видеть Геринга. Она перевела взгляд на Шпаца. – Я не собираюсь успокаивать этого человека. Знаешь ли ты, что вчера я видела его в отеле в лавандовых брюках? И он всюду ходит с золотым жезлом.

Шпац расхохотался, и через мгновение Коко тоже засмеялась.

– Лора Мэй говорит, что герр Геринг иногда надевает шелковое кимоно в неформальной обстановке.

– Интересно, она знает это из первых рук? – Шпац выгнул бровь.

– Ужасная мысль. – Коко прищелкнула языком. – Скажу тебе вот что: Геринг не получит № 5. Мои духи останутся в Нейи, или я отправлюсь на прием к самому Адольфу Гитлеру, чтобы защищать мое дело, сразу по возвращении из Испании. Геринг не сможет наложить свои пухлые лапы на № 5.

Улыбка Динклаге тут же увяла.

– Говори тише, – рявкнул он, взял у Коко бокал, поставил его на столик и взял ее руки в свои. – Пойми вот что, Коко. К рейхсмаршалу нельзя относиться пренебрежительно. Адмирал Канарис, судя по всему, склонен помочь тебе разобраться с Пьером Вертхаймером, если ты успешно справишься со своей миссией в Испании. Но так как твой деловой партнер еврей, ты всегда будешь уязвима. Геринг сможет при желании осложнить ситуацию.

Коко побледнела.

Шпац кивнул.

– Так что мы пойдем в ресторан и вместе поужинаем. И ты поприветствуешь рейхсмаршала своей самой сияющей улыбкой.

Она выдернула руки.

– Пока миссия в Испании не закончена и Андре не на свободе, ты в ловушке. Потом мы разберемся с твоими проблемами в бизнесе. – Шпац бросил на нее суровый взгляд. – Это понятно?

Он был прав. Казалось, Коко услышала голос Боя: «Делай по одному шагу вперед, рассмотрев сначала все возможные последствия». Сначала она выполнит задание и освободит Андре. Затем она возьмется за Пьера и, если возникнет такая необходимость, за рейхсмаршала Геринга.

Если бы только Бой был рядом… Он бы нашел ее сына. Он бы знал, как поступить.

Но правда заключалась в том, что напрасно она как последняя дура верила Бою Кейплу. Идиотка. Даже когда до нее уже начали доходить слухи, даже когда он отсутствовал по несколько недель кряду, даже когда он не отвечал на ее вопросы, она все равно верила ему. Она ему доверяла.

Она полагала, что их любовь и их сын навсегда свяжут их троих.

Часть третья

Глава двадцать седьмая

Париж

1918–1919 годы

Предательство ранит глубоко, но от него не умирают. В 1918 году я хорошо усвоила урок – никому нельзя доверять.

Все годы Великой войны Бой поставлял уголь во Францию и осуществлял связь между военными министрами Ллойдом Джорджем в Англии и Жоржем Клемансо во Франции. Он постоянно отсутствовал. Бой был человеком, любящим свою работу. Мы оба любили свою работу.

Полагаю, именно поэтому его долгие отлучки не стали для меня сигналом тревоги. Я тоже была очень занята. «Моды Шанель» процветали. Дом моды Шанель быстро разросся и занял дома на улице Камбон с 21-го по 31-й номер. Мы открыли новые магазины на нормандском побережье в Довиле и на юге в Биаррице. Все это время я считала, что Бой принадлежит мне, а я принадлежу ему. Мы навеки любовники, партнеры по жизни. И у нас был Андре.

В Париже я впервые услышала разговоры о связях Боя с другими женщинами. Мися напрямую меня предупредила в присущей ей язвительной манере. Она с наслаждением обо всем рассказала. И разумеется, ее примеру последовала Колетт. Несколько раз я слышала имя Боя, когда входила в комнату, а потом люди переводили взгляд на меня и замолкали.

Я оградила свой разум от фальшивых слухов. Они завидовали нашей любви, говорила я себе. Бой был моей жизнью. Он принадлежал мне. Он был отцом Андре. Я не сомневалась, что ни одна женщина не может встать между нами. А флирт в Париже никогда в расчет не брали.

И все же порой, когда я оставалась одна ночью, вопреки всем усилиям, меня мучили подозрения и ревность. Я старалась контролировать мысли, не давала воли сомнениям. Я пыталась делать так, как научил меня Бой. Плохие мысли могли быстро привести к поспешным действиям и вызвать нежелательные последствия.

Холодным октябрьским вечером Бой вошел в нашу квартиру с чемоданом в руке. Выражение его лица было таким, что игнорировать его я не могла. Он вернулся из Лондона. Я стояла, не шевелясь, пока он ставил чемодан на пол и закрывал за собой дверь. Потом Бой повернулся ко мне и набрал в грудь воздуха.

– Замечательно, – сказала я, постаравшись улыбнуться, инстинктивно не желая, чтобы он заговорил первым. – Ты как раз к коктейлям.

Я подошла к нему и, как всегда, потянулась, чтобы взять его пальто. Но вместо того чтобы снять его, он отступил назад и резко сунул руки в карманы. Я остановилась, пораженная той болью, которую увидела в его глазах. И эта боль отразилась на его лице. На улице колокола собора Парижской Богоматери пробили шесть часов. К ним присоединились более громкие и близкие колокола церкви Святой Магдалины. Погребальный звон… Я стояла перед Боем и в ожидании считала удары, от первого до шестого. В это мгновение мне казалось, что комната перевернулась вверх ногами. Подавшись в сторону, я ухватилась за спинку ближайшего стула.

– Значит, это правда? – прошептала я.

Он знал, что я имела в виду.

– Да.

Это единственное слово пронзило мою душу, мое сердце. Я переплела пальцы и смотрела на него. Я не упаду, я не позволю себе упасть в обморок.

Бой посмотрел на меня сквозь длинные ресницы, и я увидела глубочайшую жалость в его глазах, пока он отрывисто объяснял ситуацию.

– Леди Диана Листер. Мы женимся, Коко. Англичанка, вдова.

Колокольный звон прекратился, но тишина как будто все еще вибрировала. Он протянул ко мне руку. Я покачала головой. Нет, нет. Рука нереальная. Ты нереальный. Леди Диана Листер нереальная. В происходящем нет вообще ничего реального.

«Мне следовало понимать, что такой день наступит. Его восхищала моя сила, тот факт, что я сама заработала состояние и место под солнцем, но все это не могло конкурировать с еще одной английской розой с правильной фамилией».

Я смотрела, как Бой снимает пальто, как будто это была пантомима на сцене. Как будто мой мир не рушился в эту минуту, он сложил пальто и повесил на спинку стула. Я вспоминала день бала Этьена в Руайальё, когда он заставил меня уехать, чтобы не унижать жену Этьена. И самого Боя тоже? От этой мысли я едва не рухнула на колени. Неужели меня вынудили уехать тогда из Руайальё, чтобы спасти от унижения еще и Боя?

Об этом я никогда раньше не думала. Я вспомнила день, когда родился Андре и Бою следовало бы предложить мне брак, дом и свою защиту. И пока правда доходила до меня, Бой заговорил непринужденным светским тоном, как будто после его признания ничего не изменилось. Только тут я поняла весь масштаб предательства Боя Кейпла.

– Ее бывший муж был кузеном твоего старого приятеля Вестминстера. – Он приподнял бровь. – Возможно, вы с ней знакомы? – Его глаза были ясными и смотрели на меня практически с облегчением, ведь худшее было уже позади.

На мгновение я возненавидела его.

Не подозревая об этом, Бой подошел ко мне, протягивая руки.

– Ну-ну, дорогая. – Он улыбнулся. – Между нами это ничего не меняет. – Взяв за плечи, он притянул меня к себе. – Она милая женщина, эта Диана Листер. Но она не моя малышка Коко.

Я отодвинулась от него, размахнулась и изо всех сил ударила по щеке. Бой моргнул, отступил назад, его глаза широко раскрылись, на лице появилось холодное выражение. Потом он развернулся и направился к двери. Я поняла, что он уходит от меня навсегда.

Я не могла его потерять, не могла отпустить.

Я рухнула на пол, закрыла лицо руками, рыдания сотрясали мое тело. Бой опустился на колени рядом со мной, обнял меня и прошептал что-то. Его слов я не услышала. Потом он подхватил меня на руки и перенес на диван. Там я прижалась к нему, вцепилась в его пиджак. Он обнимал меня, а я плакала. Мне показалось, что я плакала несколько часов.

Позднее, когда солнце уже село и в комнате стемнело, Бой качал меня на коленях, как я всегда мечтала качать Андре. Бой гладил меня по волосам, мой Бой Кейпл, и шептал, как он любит меня, как ничто не изменится в наших отношениях.

– Мы сохраним эту квартиру, – сказал он, перебирая мои локоны. Я очень любила эту его привычку. Ему нравились мои шелковистые темные завитки, он всегда говорил об этом. – Я буду часто приезжать сюда к тебе, дорогая. – Он нагнулся и поцеловал меня. – Ты моя единственная любовь.

Но как я могла жить в этой квартире без Боя? Я обвела взглядом комнату, которую я считала нашим общим домом. Все уже потеряло свое очарование. Он заберет лучшие вещи – коромандельские ширмы, фамильное серебро, все то, чем он дорожил. Лучшее он увезет к своей жене, остальное оставит Коко.

Я содрогнулась. Бой крепче обнял меня.

– И вот еще что, Коко, – добавил он, помолчав. Я чувствовала его дыхание на своем ухе. – Я должен сказать тебе кое-что еще.

Опустошенная, я опустила голову, беря себя в руки.

– Диана носит ребенка. Моего. – Я закрыла глаза. Моя жизнь кончена, подумала я.

– Он родится в апреле.

В апреле! То есть он знал об этом уже некоторое время. Я снова заплакала. Бой сидел, практически не двигаясь, обнимая меня и шепотом говоря о своей любви. Но сына он не упоминал. Ни одного слова об Андре.

Позже в тот вечер я поклялась себе, что он получит свои тридцать сребреников, хотя я и цеплялась за него в постели. Несмотря на его предательство, я знала, что никогда не перестану любить Боя Кейпла.

И он тоже это знал.

*****

Бой выехал из квартиры, забрав те вещи, о которых я, собственно, и думала, все те предметы, которые он ценил. В начале нового, 1919 года я поняла, что больше не могу жить в этой квартире без него. Я арендовала симпатичную виллу в Сен-Клу, элегантном пригороде в нескольких милях к северу от Парижа, и с головой ушла в работу. Я уже стала известным модельером, была на пути к большому успеху. Я сказала себе: Бой может быть женат на Диане Листер, но он все равно остается моим.

Ирония судьбы заключалась в том, что я видела Боя чаще, чем прежде. В апреле у Дианы Листер родился ребенок, девочка. Я сказала себе, что это меня не касается. Бой любил меня, и Андре был его сыном, единственным сыном Боя. Андре тайно связывал нас.

В декабре 1919 года судьба нанесла мне последний удар. Это произошло за два дня до Рождества.

Я спокойно спала в Сен-Клу, когда звонок у входной двери разбудил меня. Я лежала и слушала, как Жирар прошел, шлепая домашними туфлями, по коридору второго этажа, спустился по лестнице и подошел к двери. Нежась под шелковыми простынями, с полузакрытыми глазами и все еще в полусне, я слышала, как дворецкий открыл дверь. Потом до меня донеслись мужские голоса.

Я покинула теплую мягкую постель и поспешила к двери. Одетая только в белую шелковую пижаму с отделкой из белого атласа – странно, что такие вещи запоминаются, – я вышла в коридор и, перегнувшись через перила площадки второго этажа, посмотрела вниз. Оттуда на меня смотрели два лица, одно под шляпой-котелком. Я нахмурилась, сбитая с толку. Рядом с Жираром стоял Леон де Лаборд, старый друг из тех времен, когда мы все собирались в Руайальё.

Леон поднял руку.

– Коко, спустись, пожалуйста.

С затуманенной после сна головой, я только глупо стояла на месте и расчесывала пальцами волосы.

– Который час, Леон? Почему ты здесь в такое время? – И тут у меня перехватило горло, рука взлетела к груди. Неужели что-то случилось с Этьеном?

Леон поморщился и жестом попросил меня спуститься.

Когда я дошла до последней ступени, меня уже трясло. Этьен, мой самый старинный друг. Такой добрый. Такой хороший. Он вытащил меня из бедности, предоставил убежище и подарил новую жизнь в Руайальё. Я споткнулась, ухватилась за перила. Этьен!

Леон взял меня под руку, провел в гостиную слева от лестницы. Он сел рядом со мной на диван у камина, близко, слишком близко, и обнял меня за плечи. Я сидела прямо, сложив руки на коленях, словно школьница, пораженная молнией. Я не хотела слышать эти слова: «Этьена больше нет».

Жирар, стоя в проеме двери, спросил, не принести ли нам чай.

– Нет, – ответила я и с изумлением посмотрела на него, удивленная тем, что слышу еще один голос.

Леон поднял два пальца.

– Виски.

Жирар кивнул и исчез.

Я закрыла глаза, цепляясь за молчание, в ожидании ужасной новости. Леон был так близок с Этьеном. Я буду храброй ради Леона. А потом, одной рукой обнимая меня за плечи, другой вцепившись в мой локоть, приблизив свое лицо к моему, он произнес слова, которые снова перевернули мою жизнь. Бой Кейпл погиб.

*****

Это случилось в автомобильной аварии незадолго до Рождества на извилистой дороге недалеко от мыса Антиб. На повороте лопнуло колесо. Бой всегда водил машину слишком быстро, как и ездил верхом. Автомобиль перевернулся, ударился в дерево и загорелся. Эта нелепая случайность оборвала его жизнь – и мою.

Леон отвез меня на побережье, и я стояла около сгоревшей машины на этой некогда любимой сельской дороге. Не веря своим глазам, я касалась искореженного металла. Я отказывалась уходить. Я много часов стояла на том месте, где погиб Бой, пытаясь осознать, что его больше нет. Я молилась, чтобы мне был послан знак, что он каким-то образом все еще со мной. Возможно, его дух задержался на этом самом месте.

Несколько часов спустя Леон отвез меня в какой-то другой дом, подальше от духа Боя. Это был печальный дом, я помню. Мы прошли через просторную гостиную, где плакали люди – я никого из них не знала, – и в другую комнату, где я осталась наедине с моим горем.

Я не присутствовала на похоронах Боя, не могла делиться своей невыносимой болью.

Для меня смерть Боя была концом любви. Концом счастья. Ночью я часто просыпалась от рыданий, оплакивала Боя, звала его, издавала животные звуки, которые я сама не узнавала. Беспросветное отчаяние влекло меня от одной церкви к другой, где я искала утешение и надежду, что когда-нибудь я снова буду с Боем. Из церкви Святой Магдалины в собор Парижской Богоматери, оттуда в церковь Сен-Сюльпис, потом в Сакре-Кер, где я молилась на коленях, торгуясь с Господом, оставляла пожертвования, зажигала свечи, клялась и ломала руки.

«Матерь Божия, святая Тереза Маленький Цветок, молитесь обо мне».

Бой оставил завещание, по которому мне причиталось сорок тысяч франков. Такую же сумму он оставил другой своей любовнице, какой-то женщине в Италии, о которой он никому не рассказывал. Но не это стало самой глубокой раной. Он ничего не оставил Андре. Состояние Боя Кейпла перешло его жене и их дочери, а также еще не рожденному ребенку, которого Диана носила под сердцем.

А я даже не знала об этом.

Я думала, что он любил меня всей душой и всем сердцем, только меня одну.

В конце концов я поняла. Он любил, но недостаточно для меня и моего сына. В моем сердце огромная пустота заняла место Боя, и вокруг меня выросла стена. Мужчина, которого я любила и которому верила, предал мое сердце, мою душу, мой разум. Его поцелуи были ложью. Для меня 1919 год стал годом, когда умерла любовь. Я решила, что никому не доверю заботиться обо мне, кроме себя самой. Я ни от кого не буду зависеть, кроме себя самой. Защитой для меня станут только моя работа, мой талант и мои творения, включая и № 5, который появился несколькими годами позже.

Я поклялась, что у меня будет только одно обязательство в жизни: всегда защищать Андре.

Глава двадцать восьмая

Берлин

Осень 1940 года

Когда Коко и Динклаге вышли из поезда на Анхальтском вокзале в Берлине спустя неделю после встречи с адмиралом Канарисом, на них налетел пронизывающий ветер. Коко натянула на уши шляпку-клош, подняла воротник и туже затянула пояс пальто. Такие ранние холода, скорее всего, предвещали суровую зиму.

Она не взяла с собой багаж, поскольку не собиралась оставаться в Берлине на ночь. Шпац обещал, что после встречи с герром Шелленбергом у них будет достаточно времени, чтобы успеть на дневной поезд в Париж.

Пока они торопливо шли по платформе, Коко залюбовалась арочной крышей из стекла и металла.

– Каждый раз, приезжая в Берлин, я поражаюсь роскоши этого вокзала, учитывая врожденную суровость вашего народа. Это просто чудо, готика, но такая легкая и воздушная. – Она посмотрела на Шпаца краем глаза. – Ваша страна состоит из стольких контрастов, ты не согласен?

Шпац повел ее к терминалу и пробурчал на ходу:

– Помни о моем предупреждении, Коко. В Берлине следи за тем, что ты говоришь. – Она кивнула, дрожа от промозглого холода, и ускорила шаг.

Под стеклянной крышей находились шесть путей. Слева от них только что пришедший поезд выпустил пассажиров. Справа, на другой платформе, была толпа желавших сесть в поезд, и она напомнила Коко заполненные людьми вокзалы в начале июня, когда она бежала из Парижа перед немецким вторжением.

В Берлине в вагонах тоже теснились люди, лица прижимались к окнам, мужчины и женщины разного возраста и дети смотрели на мир широко открытыми глазами. У Коко по коже побежали мурашки: они выглядели испуганными. Что-то было не так, она это чувствовала. Бой всегда верил, что такие чувства приходят из других плоскостей существования, из прошлой жизни, и эти чувства реальны.

А когда такие чувства появляются, следует быть внимательным.

Коко замедлила шаг, повернулась к Динклаге и указала на переполненный поезд.

– Кто эти пассажиры, Шпац? Почему вагоны так переполнены? Куда они все едут?

Он пожал плечами.

– Ничего страшного, им просто некомфортно. После начала войны мы сократили количество гражданских поездов. Меньше поездов, меньше пассажиров. Им повезло купить билеты. – Шпац пошел быстрее. – Идем, надо поторапливаться, иначе мы опоздаем.

В конце платформы, когда они еще не дошли до главного входа в здание вокзала, Шпац свернул вправо.

– Нам не нужно проходить через охрану, – пояснил он. – Мы пройдем через королевский зал ожидания и выйдем на улицу.

Коко с иронией взглянула на него.

– Ты теперь обладаешь королевскими привилегиями?

– Пока меня не короновали, нет.

Вскинув руку в нацистском приветствии перед охранником, Шпац провел Коко через частный зал для приемов и вывел из здания вокзала. Они прошли мимо вереницы такси и рядов стареньких велосипедов и оказались на шумной площади.

– Вот наш автомобиль. – Шпац поднял руку. Большой черный «Мерседес» подъехал и остановился перед ними. – Нам следовало запланировать ночевку в Берлине. – Он кивком указал на отель «Эксельсиор» на другой стороне площади. – Но еще не поздно это сделать. Ты точно не передумаешь? Город очень красив вечером, даже при затемнении. Я покажу тебе мои любимые места.

Коко покачала головой. Шофер обошел автомобиль и открыл перед ними дверцу.

– Давай просто покончим с этим.

Когда авто отъехало от вокзала, Шпац сказал шоферу, чтобы тот отвез их в штаб-квартиру СС.

– Ко входу на Принц-Альберт-штрассе, – уточнил он.

Коко повернулась к нему и заговорила, понизив голос:

– Пожалуйста, Шпац, ты должен каким-то образом убедить герра Шелленберга как можно скорее одобрить мою кандидатуру. Я должна немедленно выехать в Мадрид. Чем дольше откладывается поездка, тем больше страдает Андре.

«Мерседес» остановился перед каменным многоэтажным зданием, стоявшим в маленьком и красивом, но совершенно безлюдном парке. По обе стороны от входа развевались огромные знамена со свастикой. На верхней ступеньке Шпац остановился перед двойными высокими и тяжелыми дверями. Охранник в уже знакомой Коко черной форме как будто знал его. Их руки одновременно взлетели в нацистском приветствии. Коко была ошеломлена, когда Шпац отдал короткую команду на немецком.

Взгляд охранника упал на Коко.

– Так точно, герр Динклаге.

Вестибюль был похож на улей, в котором люди в черной форме и с бесстрастными лицами торопливо проходили взад и вперед, перемещаясь во всех направлениях. К ним быстро подошел офицер, на его мундире сверкали руны, серебряные пуговицы и орлы.

После формальностей офицер что-то сказал Шпацу, но Коко не расслышала. Они как будто не соглашались друг с другом. Но Шпац взял Коко под руку и повел вперед, оставив офицера позади. Сапоги охранника громко застучали по полированному полу, когда он устремился следом, а потом пошел рядом с ними, не говоря ни слова. Когда они оказались в большом широком коридоре, Коко подняла глаза на немецкие буквы, вырезанные на арке.

Шпац нагнулся к ней и прошептал:

– Моя честь – это верность. Это девиз СС.

Коко не стала задавать вопросы. Шпац предупредил, что каждое произнесенное в этом здании слово ловят микрофоны, его записывают и анализируют.

На лифте они поднялись на другой этаж, потом прошли еще по одному коридору, на этот раз залитому холодным ярким светом. Шпац остановился перед дверью, а офицер, следовавший за ними, прошел дальше.

– Мы пришли. Здесь находится кабинет заместителя директора Шелленберга. Я дал ясно понять, что на этот раз в личном досмотре нет необходимости. Мы не на вражеской территории. – Он сделал широкий жест. – Пожалуйста, Коко, проходи.

Внутри она села в удобное кресло, пока Шпац разговаривал с хорошенькой девушкой, сидевшей за тяжелым резным дубовым письменным столом. За ее спиной висел портрет фюрера, на других стенах были прикреплены несколько больших карт, и больше никаких украшений. Флаг со свастикой стоял рядом с закрытой дверью неподалеку от стола девушки. Бетонные полы были голыми. Металлические шкафы выстроились вдоль стен.

Еще два секретаря работали за длинным металлическим столом. Время от времени они бросали взгляд на Коко, продолжая печатать на машинках, рядом с которыми лежали высокие стопки бумаг.

Накануне вечером Шпац готовил Коко к этой встрече, напомнил, что это всего лишь протокол, и добавил:

– Нет ничего плохого в том, что нашим предполагаемым шпионом станет знаменитая мадемуазель Шанель.

Помня об этом, она нанесла лишний слой красной помады на губы перед тем, как выйти из поезда. К тому же она тщательно подобрала гардероб для этого визита: костюм из тонкой светло-бежевой шерсти ее собственного дизайна. Этот цвет был ее любимым. Он был спокойным и красиво оттенял ее темные волосы и оливковую кожу, ну и красную помаду, конечно же. Также она надела обязательную белоснежную блузку и нити жемчуга, чулки цвета белая ночь, бежевые с коричневым лодочки, белые перчатки и маленькую простую шляпку.

И, разумеется, она не забыла щедро обрызгать себя № 5.

Ожидание казалось бесконечным. От ламп наверху становилось жарко. Кресло оказалось жестким. Коко вытащила из сумочки носовой платок, прикоснулась ко лбу и верхней губе, промокая капельки пота. В комнате не было окон, и воздух застоялся.

Бросив взгляд на наручные часы, она увидела, что прошло уже двадцать минут после их прихода. Наконец раздался жужжащий звук на столе секретарши, и девушка встала. Она провела Шпаца и Коко в просторный кабинет, устланный роскошными коврами. В другом конце комнаты за огромным столом из орехового дерева сидел мужчина, как догадалась Коко, Вальтер Шелленберг. Бросив короткий взгляд на вошедших, он продолжил писать.

Секретарша молча проводила их к паре кожаных кресел, стоявших перед столом. Коко поставила сумочку на колени и огляделась. На столе Шелленберга не было ничего, кроме письменных принадлежностей. Окна у него за спиной были затянуты металлической сеткой. По дороге в Берлин Шпац рассказал ей, что на сетке расположена система фотоэлектрических датчиков, которые передают сигнал охране, если к окнам кто-то приблизится. Кабинет Шелленберга был неприступной крепостью как изнутри, так и снаружи.

Сетка на окнах напомнила Коко узкие прутья на окне маленькой кельи в аббатстве, где она спала вместе с сестрами. В окно просачивался такой же серый холодный свет.

Они ждали. Секретарша вышла. Шелленберг продолжал писать, явно поглощенный работой. Коко удивилась тому, что он выглядел слишком обыкновенно для человека, обладающего такой властью. Справа от нее стоял шкаф изящной работы с книгами, элегантная антикварная вещь. Слева рядом с письменным столом расположился круглый стол с множеством телефонов, записывающих устройств, проводов и всякой другой механики. Там же лежал пистолет. Взгляд Коко задержался на нем.

Наконец, Шелленберг отложил ручку, поднял голову и посмотрел на них. Его лицо преобразилось, как будто он снял маску, глаза загорелись. Он встал и улыбнулся Коко. Она без раздумий улыбнулась в ответ.

– Мадемуазель Шанель, – сказал Шелленберг и слегка поклонился. Но вместо того чтобы обойти стол и поприветствовать ее как полагалось, он снова сел. – Как мило с вашей стороны, что вы приехали.

Взяв себя в руки – Шпац предупреждал ее об обаянии Шелленберга, – она чуть склонила голову. Она не хотела, чтобы этот человек ей понравился. Она должна быть начеку. Для таких людей, как Вальтер Шелленберг, обаяние – это оружие.

Шелленберг перевел взгляд на Шпаца.

– Я слышал, вы и мадемуазель Шанель имели дружескую беседу с адмиралом. – Он бегло говорил по-французски с легким акцентом, свойственным выходцам из Эльзаса-Лотарингии.

– Да. Как вы знаете, мадемуазель Шанель согласилась помочь нам с нашей проблемой в Испании. Она готова ехать в Мадрид с нашим поручением. – Шпац развел руки в стороны. – И вот мы перед вами, располагайте нашим временем.

– Разумеется. – Шелленберг снова посмотрел на Коко. – Насколько я понимаю, адмирал Канарис ввел вас в курс дела. Я уверен, что он ясно дал понять следующее. Наша главная цель в Испании – это формирование союза с генералом Франко. В Мадриде вы будете общаться с теми, кто его поддерживает, в частности с генералом Серрано Суньером и его окружением. – Он помолчал немного. – Вам нужно запомнить это имя, Серрано Суньер.

Коко кивнула.

– Каждый раз вы будете внимательно слушать то, что будут говорить об идее присоединения Испании к Германии в нашей борьбе против России. Вы сами должны поднимать эту тему при каждом удобном случае, но делайте это ненавязчиво. – А потом Шелленберг добавил, подчеркивая каждое слово: – Нам особенно нужно узнать мнение генерала Серрано Суньера по этому вопросу. Мы ожидаем от вас своевременных и подробных отчетов о каждом дне вашего пребывания в Мадриде, мадемуазель.

Она снова кивнула. Этому человеку она не доверяла.

– Что касается второй части вашей миссии, – Шелленберг взял ручку и принялся постукивать ею по столу. – Определим ее так. Вам нужно продвигать идею заключения перемирия между Германией и Великобританией. Мы ожидаем, что вы ясно выразите вашу точку зрения. Вы будете использовать свое имя и влияние, чтобы рекламировать выгоду от такого перемирия и для Европы, и для всего мира. В этом плане нашей главной целью являются сотрудники британского посольства. В частности, нас интересуют те, кто связан с вашим другом, премьер-министром Уинстоном Черчиллем. – Шелленберг снова сделал паузу, потом спросил, все ли она понимает.

– Да, я понимаю.

– Хорошо. – Он сложил руки ладонями вместе перед собой на столе. – Насколько я понял, вас волнует то, как скажется перемирие между Британией и Германией на вашей стране?

Коко застыла при мысли о том, что Франция останется под германским сапогом.

«Французская провинция, вот уж действительно».

Но она приняла решение, она приехала на эту встречу. И она выполнит свою часть сделки.

Коко тщательно подбирала слова, глядя в глаза Шелленбергу.

– Это правда, меня в некотором роде беспокоит положение Франции при этом перемирии. Но уверяю вас, это никак не скажется на моей способности довести порученное дело до конца.

Шелленберг почти улыбнулся, но глаза его оставались холодными.

– И я заверяю вас, мадемуазель, что интересы французов близки немецкому народу. При Новом порядке моей личной целью является сохранение красоты и великой истории вашей страны. – Он кладет руку на сердце. – Сам я родился в Саарбрюккене, в Эльзасе.

В области, сейчас находящейся под германским владычеством.

Его взгляд стал пронзительным.

– Наши страны едины, наши народы едины. Мы понимаем друг друга. И Германия, и Франция как провинция выиграют от тесного экономического сотрудничества. Объединенные общим делом, наши страны станут сильнее.

– Да, я согласна. – Коко принялась поглаживать сумочку затянутой в перчатку рукой, неожиданно занервничав. Она должна быть осторожной в каждом слове. – Как я часто говорила, мы в Европе одна семья. Германия и Франция близкие родственники. Что идет на пользу Германии, идет на пользу и Франции.

– Хорошо. Это очень хорошо. – Сложив руки словно в молитве, он придал себе задумчивый вид. – Что ж, значит, в этом мы достигли согласия.

– Совершенно верно.

Шелленберг погрузился в молчание. Коко понимала, что он хочет от нее большего.

Он смотрел на нее. Время шло.

«Поощри его. Дай ему что-то, и быстро».

Коко коснулась жемчужных нитей, накрутила одну из них на кончик пальца.

– Поверьте мне, я понимаю вашу точку зрения, герр Шелленберг. Оккупация вернула во Францию порядок. До этого в Париже царила анархия. Прежде всего нас ввергли в хаос коммунистические банды и декаданс. – Она перевела дыхание. Ей придется это сказать. – Франция получила то, что заслужила.

Шелленберг положил ручку, раскрутил ее на столе и ждал, пока она не остановится, указывая на Коко.

Она будет пресмыкаться, если должна.

– Вы можете на меня рассчитывать. Вместе наши страны покажут путь остальной Европе. – И Коко сумела-таки выдавить из себя улыбку.

Шелленберг откинулся на спинку кресла, на этот раз как будто удовлетворенный.

– Вот об этом я и говорю, – сказал он. – И есть, разумеется, еще дело вашего сына, Андре Паласса.

Наконец-то речь зашла об Андре.

– Да, он мой сын. – Подавшись вперед, обхватив колени руками, Коко посмотрела Шелленбергу в глаза и сделала то, чего не делала никогда в жизни. Она взмолилась: – Прошу вас, герр Шелленберг, вы должны помочь моему мальчику. Он на грани смерти, как я слышала. Ему требуется немедленная медицинская помощь. – Ее голос зазвучал хрипло, дыхание сбилось. – Прошу вас, я все сделаю, но я умоляю вас отпустить Андре в госпиталь сейчас.

Его голос прозвучал дружелюбно, но твердо.

– Сожалею, мадемуазель. Ваш сын военнопленный. Мои полномочия не настолько велики, чтобы даровать пленному свободу. По крайней мере, пока у меня не будет того, что я смогу предъявить взамен. – Он разглядывал ее из-под тяжелых нависших век. – Как деловая женщина вы, безусловно, понимаете, что сделка требует компромиссов с обеих сторон.

Медленно Коко отпустила тоненькую ниточку надежды, за которую она цеплялась с того момента, как узнала о поездке в Берлин. Она попросила о милости, хотя Шпац предупреждал, что за концлагеря и, следовательно, за освобождение Андре отвечает Генрих Гиммлер, начальник Шелленберга. А Гиммлер, в свою очередь, отчитывается перед Рейнхардом Гейдрихом, главой безопасности рейха, которого Гитлер называет «человеком с железным сердцем».

Шпац сказал, что эти люди очень неохотно согласились освободить Андре, основываясь на одобрении Шелленберга. И сделали они это только по личной просьбе адмирала Канариса и после того, как он заверил их, что мадемуазель Шанель успешно выполнит задание и этим окажет ценную услугу рейху.

И вот это условие очень тревожило Коко.

Она вскинула голову и посмотрела прямо в глаза Шелленбергу.

– Я буду стараться изо всех сил, – пообещала она. – Вы получите мои доклады.

Заместитель директора Вальтер Шелленберг улыбнулся и встал. Шпац дотронулся до руки Коко, и они тоже поднялись. Шелленберг обошел стол, хлопнул Шпаца по плечу, и посетители направились к спасительной двери. До нее оставалось всего лишь пять шагов.

*****

На вокзале в ожидании поезда в Париж Коко начала успокаиваться. Собеседование было позади. Она вытащила из сумочки платиновый портсигар, недавний подарок Шпаца, и достала две сигареты «Житан», одну для себя и одну для него. Шпац взял их, зажег одну и вернул Коко. Он щелкнул зажигалкой, и тут дверь на платформу открылась и выглянул охранник. Он приложил пальцы к фуражке при виде Динклаге и снова закрыл дверь.

– Нам почти пора, – сказал Шпац. Он скрестил ноги, откинулся в кресле и выпустил струю дыма. – Ты обратила внимание на золотое кольцо-печатку, которое носит Шелленберг? Он никогда его не снимает.

– С крупным голубым камнем? – Коко сморщила нос. – Слишком большое. И грубое.

Шпац улыбнулся. В его тоне больше не было подобострастия.

– Зато полезное, котенок. В нем он хранит капсулу с цианистым калием. Никуда без этого кольца не ходит.

Коко покосилась на него.

– Стоит ли мне взять с собой в Мадрид такое же?

Он нахмурился, и она рассмеялась. Это была разрядка после пережитого напряжения. Шпац перевел взгляд на других ожидающих в королевском зале. Это были две шикарные дамы, сидевшие недалеко от выхода на платформу. Из громкоговорителя раздалось объявление на немецком. Женщины собрали свои пакеты и сумочки и встали.

Коко бросила окурок на пол и раздавила его носком туфли.

– Как я справилась на встрече?

Шпац встал, ожидая ее.

– Хорошо справилась. И это большая удача, дорогая. Потому что в столе Шелленберга спрятаны два пулемета. Они были направлены точно на наши сердца и на дверь у нас за спиной. – Кивнув головой в сторону платформы, он сказал: – Идем же. Это наш поезд.

Коко взяла сумочку и направилась к двери.

– Он параноик?

– Нет, он просто очаровательный убийца. – Шпац произнес это без улыбки. Подойдя к двери, он открыл ее и отошел в сторону. – И кстати, насчет пулеметов. – Он покосился на Коко. – Это была всего лишь шутка.

Глава двадцать девятая

Мадрид

Осень 1940 года

Каждый оборот колес поезда приближал Коко к Мадриду. Ее назначенный спутник и надзиратель, барон Луи де Вофрелан, ехал в том же поезде, но в отдельном купе. Коко смотрела в окно, на самом деле ничего не видя, и курила. По крайней мере, она хотя бы что-то начала делать ради освобождения Андре. Для себя она уже все решила: чтобы спасти сына, она сделает в Испании все, что угодно.

Абсолютно все.

Автомобиль, ожидавший их у вокзала, подъехал ко входу в мадридский отель «Риц» на площади Леальтад. Сразу же рядом возник швейцар, приветствовавший ее улыбкой. Нервы Коко были натянуты как струны после поездки и из-за значимости ее задачи. Она стояла и ждала, пока Луи выйдет из машины.

Они договорились, что в Испании их должны принимать за давних друзей, поэтому обращаться друг к другу они будут по имени. Коко решила, что барон в общем-то ничего. Миниатюрный мужчина, немного полноватый, живой и со слегка аффектированными манерами.

Коко огляделась, прикрыв глаза от яркого света. Казалось, в конце сентября Мадрид купается в золоте. Бегло говоривший по-испански Луи руководил носильщиками, выгружавшими чемоданы из багажника. Коко направилась к гостинице по дорожке среди зарослей апельсиновых и гранатовых деревьев, кустов желтых роз и множества душистых красных гвоздик. Швейцар открыл перед ней двери в холл. Но она снова остановилась, дожидаясь Вофрелана.

– Вы хорошо говорите по-испански, – сказала она, когда он появился. – Я знаю всего лишь несколько слов. – Коко рассмеялась и всплеснула руками. – Как поблагодарить, как заказать напитки. Этого едва ли хватит, чтобы поддержать разговор.

Луи взял ее под руку.

– Я наполовину испанец, мадемуазель, племянник графини Альмасан. Надеюсь вас ей представить, пока мы будем здесь. – Кивнув швейцару при входе в гостиницу, Луи исполнил несколько энергичных па самбы. Коко удивленно посмотрела на него. Испания как будто вдохнула в него жизнь. Он стал не таким напряженным, не таким угрюмым, как будто его выпустили из тюрьмы. Все это вместе – теплое солнце, родство Луи с графиней и просторный воздушный холл – подняло ей настроение.

– У вас теплые отношения? С графиней, я имею в виду.

– Да, разумеется. Я ее самый любимый родственник. – Он провел Коко через огромный сводчатый холл к живописно расставленным креслам. Они прошли мимо череды высоких зеркал, и Коко бросила взгляд на свое отражение. На нее смотрела женщина, выглядевшая моложе своих лет, стройная, дорого одетая.

Луи усадил ее в кресло, обитое бархатом в рыжеватую и золотую полоску, и сказал:

– Я вернусь через минуту, мадемуазель.

– Коко, – напомнила она ему, когда он уходил. Скрестив ноги и начиная успокаиваться, она рассматривала холл, залитый ярким светом, позолотившим мраморный пол и колонны. Рядом на столике стоял большой букет с душистыми красными гвоздиками, наполняя воздух ароматом. Коко перевела взгляд на группу элегантных постояльцев, спускавшихся по парадной лестнице, характерной для прихотливого стиля бель эпок рубежа веков.

Вскоре Луи вернулся и принес два больших латунных ключа. За ним следом шли носильщики. Его номер на третьем этаже, сказал он, а апартаменты Коко на четвертом. Они вместе поднялись на лифте. Выходя на своем этаже, Луи обернулся и предупредил, что будет ждать ее на террасе в два часа.

Коко поджала губы. Его тон был очень похож на приказ.

Она молчала, пока лифт шел вверх. По приказу адмирала Канариса Шпац проинструктировал ее каждый вечер передавать барону де Вофрелану письменный отчет, пока они в Мадриде. Ей следовало сообщать все подробности каждой встречи – имена, дату, время, место, детали всех разговоров и слухов, какими бы банальными они ни казались.

Она пожаловалась, что у нее не останется времени ни на что другое.

Ее вечерний отчет Вофрелан будет на другое утро отправлять с дипломатической почтой из французского посольства. Каждый отчет будет доставлен в отель «Лютеция» в Париже, прочитан, и его копию отправят Вальтеру Шелленбергу в Берлин.

– Ни одного дня без доклада, – предупредил Шпац.

Ради блага Андре и ее собственного. Этого он вслух не произнес, но это подразумевалось.

Лифт вздрогнул и остановился, зазвенел звонок, лифтер открыл двери.

– Ваш этаж, мадемуазель.

Когда Коко вошла в свой номер, ее чемоданы были уже открыты. Горничная в накрахмаленной черно-белой форме распаковывала вещи.

– Добро пожаловать в отель «Риц-Мадрид», мадемуазель, – приветствовала девушка, вынимая блузку из дорожного кофра.

Бросив взгляд на горничную, Коко кивнула, повернулась и принялась оглядывать номер. Широкая арка отделяла гостиную от спальни. Стены гостиной были затянуты бледно-зеленым шелком цвета морской воды рядом с «Ла Паузой», светлые деревянные полы отполированы до зеркального блеска. Диваны и кресла обиты льняной тканью цвета сливок и украшены полосатым шнуром в зеленую и белую полоску. Маленькие мраморные столики с розами, лилиями и нарциссами в вазах были разбросаны по комнате. Некоторые из них украшали изящные статуэтки. Двойные стеклянные двери открывались на террасу, их обрамляли прозрачные шелковые шторы такого же бледно-зеленого цвета, что и стены. Номер был красивым и уютным.

Коко направилась на террасу, широко распахнула двери и вышла. С террасы этажом ниже доносились ароматы цветов, звонкий смех и негромкая музыка. Коко облокотилась на перила и посмотрела на парк внизу, музей Прадо. Мадрид во всей его красе раскинулся перед ней.

*****

Для встречи с Луи на террасе первого этажа Коко выбрала короткое льняное бледно-желтое дневное платье и золотые босоножки. Никакой сумочки, никаких перчаток. Но она не забыла о соломенной шляпке с полями, украшенной черной лентой, чтобы спрятаться от солнца.

Несмотря на деревья, ветви которых прикрывали вымощенную камнем террасу, зеленые с белым зонтики создавали тень для каждого столика. Для такого времени дня, когда испанцы обычно отдыхают, на террасе было на удивление многолюдно. Ни одного свободного столика. Чувствуя, что на нее смотрят, Коко поискала взглядом Луи. Он сидел за столиком у фонтана, увлеченный разговором с незнакомцем. Коко пересекла террасу, и, подходя к столику, она узнала собеседника Луи и очень ему обрадовалась.

– Сэм Хоар! – воскликнула она. Как же давно они не виделись! Высокий изысканный джентльмен с высоким лбом, тонким носом и правильными чертами лица – типичный бритт – регулярно бывал по выходным в Итон-холле у Вестминстера. Даже в такую жару он был одет в льняной пиджак и галстук и благоразумно прикрыл голову соломенной шляпой.

– Коко! – Сэм встал и взял ее руки в свои. – Как приятно снова видеть вас, дорогая. – Он нагнулся и расцеловал ее в обе щеки. – Представьте мое удивление, когда Луи сказал, что вы в Мадриде. – Луи тоже встал, приветствуя ее. Сэм отодвинул ей стул и вернулся на свое место только после того, как она удобно устроилась. – Как давно это было. По-моему, мы в последний раз встречались на «Летящем облаке».

– Да, так много времени прошло. – Разумеется, по вине Бендора. Интересно, Сэм знает, что Вестминстер бросил ее ради другой женщины? Ей хотелось надеяться, что нет.

– Мы с Луи совершенно случайно встретились в холле, – объяснил Сэм. – Этого парня я знаю давным-давно. Мы старинные друзья с графиней, его тетушкой. – Он тепло посмотрел на Коко. – А вы, моя дорогая, прекрасны, как всегда.

Повернувшись к Луи, Сэм прищелкнул языком.

– Мы раньше ловили вместе рыбу в Итон-холле Вестминстера. Ты, вероятно, не в курсе, но мадемуазель Шанель виртуозно ловит рыбу спиннингом. Ни Черчиллю, ни мне ни разу не удавалось ее победить.

Коко рассмеялась.

– Вы оба были легкой добычей.

Луи сделал вид, что удивлен этим. Но, разумеется, немцы знали все о ее прошлом, только поэтому она теперь в Мадриде. Рядом с Коко появился официант, и она заказала «Эрл Грей» с лимоном и без молока.

– Сэм Хоар теперь посол, – пояснил Луи.

Виконт кивнул.

– Мы прибыли всего несколько месяцев назад.

– А леди Мод с вами?

– Мне без нее не обойтись. – Он сделал глоток напитка, на вид джина с тоником. – Жена будет в восторге, когда узнает, что вы в городе.

Восторг будет не слишком бурным, Коко об этом догадывалась. В Итон-холл на субботние вечеринки Бендора жен никогда не приглашали. Но это было в далеком прошлом.

– Пожалуйста, передайте ей, что я приду с визитом.

Сэм нагнулся к ней и понизил голос:

– Великолепно. Честно говоря, Мод не находит себе места от беспокойства. Мы были вынуждены оставить семью в Лондоне. Дети в сельской местности, но все остальные в городе, а там бомбежки каждую ночь, постоянные налеты, разрушения. Я надеюсь, появление подруги могло бы помочь.

– Мне не терпится снова с ней увидеться. – Луи внимательно смотрел на нее. Коснувшись полей шляпки, Коко пробормотала: – Война должна быстрее закончиться. Думаю, найдется способ ее завершить. Меня уже тошнит от войны.

Посол кивнул, но ничего не сказал.

Коко улыбнулась.

– О, как восхитительно испанское солнце. – Официант принес поднос с чаем. – Как же я тосковала по солнцу, по цветам. Вы только представьте: в Париже сейчас серо, уже становится холодно. А здесь такая прекрасная осенняя погода.

– Вы ради этого приехали?

– И ради этого, и немного по делам. – Избегая смотреть Луи в глаза, она откинулась на спинку стула, пока официант ставил на столик поднос с чашкой, блюдцем, ложкой, маленькой тарелочкой с порезанными на четвертинки ломтиками лимона и, конечно, фарфоровым чайником с чаем. Когда он ушел, Коко налила себе чай и снова посмотрела на Сэма. – Я подумываю открыть новый бутик в Мадриде.

– Замечательно. Мод будет первой вашей клиенткой. – Он снял шляпу, несколько раз обмахнул ею лицо, а потом снова надел. Коко выдавила четвертинку лимона в чай. Когда Сэм снял шляпу, она заметила, что он частично облысел.

– Полагаю, мне пора идти, – с неохотой сказал он. – Но, послушайте, сегодня вечером мы устраиваем коктейль у нас дома. – Посол перевел взгляд на Луи. – Вы должны прийти, если не заняты.

– Я была бы очень рада, – ответила Коко.

Луи улыбнулся.

– Мы были бы очень рады.

Ах да, надзиратель за работой. Днем и ночью она должна помнить о цели своего приезда в Мадрид. Дело не только в Андре. Шпац говорил, что Луи де Вофрелан человек со связями и по возвращении в Париж он сможет помочь ей получить контроль над «Обществом Мадемуазель» и № 5.

– Хорошо. – Сэм Хоар встал и коснулся пальцами полей шляпы. – Взяв с вас этого обещание, я откланиваюсь.

Коко и Луи смотрели вслед британскому послу, пока он шел к чугунным воротам, которые вели на улицу. Стайка хорошеньких молоденьких девушек в ярких летних платьях, без шляп и перчаток, поприветствовала его, когда входила на террасу. Они были похожи на калейдоскоп бабочек. За ними шел красивый молодой человек в белом льняном костюме. Заметив Сэма, он снял шляпу, и его белокурые волосы сверкнули на солнце. Посол остановился, что-то сказал ему и вышел. Молодой человек быстро проследовал за девушками к ближайшему столику.

– Они все из британского посольства, – объяснил Луи, не сводя глаз с девушек. – Сотрудницы, секретарши, стенографистки. Парень с ними – это Том Бернс, пресс-атташе британского посольства. – После короткой паузы он добавил: – Или, по крайней мере, так говорят. Будьте осторожны с Бернсом.

Его тон изменился, стал деловым. Коко молча пила чай, блуждая взглядом по террасе.

– Мы уверены, что Бернс не просто пресс-атташе. Этот источник надо разрабатывать. Он знает всех в Мадриде. Он обязательно будет сегодня вечером на коктейле. Поэтому ваша работа начинается прямо сейчас.

– С Бернсом?

Луи кивнул.

– Просто постарайтесь познакомиться с ним сегодня вечером. Вечеринка сотрудников посольства – это хороший старт. И вы должны действовать осторожно. Все знают, что мадемуазель Коко Шанель живет в «Рице» в Париже рядом с высшим командованием рейха. Поэтому для гостей сегодня вечером это будет означать только одно.

Что она сотрудничает с немцами? Она неприязненно посмотрела на Луи и поставила чашку на блюдце, сделав это, пожалуй, слишком громко.

– Я говорил только о том, что вам следует действовать тонко, убеждая других. Прежде чем вы заговорите о возможном перемирии, вы должны убедить всех, что душой вы настоящая француженка, но при этом еще и прагматичны. Ваша позиция должна быть абсолютно четкой: Франция действительно побеждена, но жизнь при немцах привнесла в нее определенный порядок. Не забывайте, вы должны дать понять, что, хотя Франция оккупирована Германией, сепаратный мир между Британией и Германией – это единственная возможность выжить для старушки Европы.

И этот немецкий буржуа, маскирующийся под француза, читает ей лекцию о любви к родной стране. Коко сжала губы и промолчала.

– Вы слушаете?

– Должна ли я принести сценарий вам на подпись?

Его взгляд стал суровым.

– Мы здесь на несколько недель, Коко. Извлеките максимум из этого времени. Это ваше задание. И сегодня вечером вы начинаете.

За столиком «бабочек» громко засмеялись. Крепко ухватившись за край стола, Коко поднялась.

– А теперь я пойду прогуляюсь по парку рядом с Прадо. Я встречусь с вами в холле отеля в семь часов.

Луи нахмурился.

– Я пойду с вами.

Она его недооценила. Он не тот веселый человек, которого она видела по приезде. И он ей не доверяет.

– Нет. – Коко холодно посмотрела на него. – Я предпочитаю побыть одна. – Направляясь к выходу с террасы, она чувствовала на себе его взгляд.

*****

Коко бродила по большому парку, отделявшему гостиницу от Прадо, любовалась клумбами и все еще цветущими гранатовыми деревьями. Она шла между изгородями из лантаны и нежными воскоцветниками, кустами роз с бархатными розовыми и красными цветами, бордюрами из вездесущих красных гвоздик и испанских колокольчиков, желтых гербер, дельфиниумов и калл, таких высоких, каких она никогда не видела. Луи говорил ей, что в Испании гвоздика считается цветком любви.

Сочетание ароматных цветов и теплого солнца постепенно успокаивало ее. Розы, верхняя нота в саду, пробуждали воспоминания. Коко села на скамью под раскидистым деревом, вспоминая тот день, когда она впервые почувствовала, что между ней и Боем что-то не так, как со спелым плодом, который вот-вот начнет гнить. Все началось в тот момент, когда она упрекнула Боя, что он больше никогда не присылает ей цветы.

В то время они жили на авеню Габриэль. На другое утро огромный букет красных роз доставили к дверям квартиры. Она в экстазе уткнулась лицом в цветы. Горничная поставила цветы в хрустальную вазу и разместила в центре стола в гостиной.

Часом позже доставили еще один букет. И так повторялось час за часом. Один и тот же молодой человек приносил букеты роз. Коко начала испытывать раздражение. К полудню раздражение переросло в гнев. К середине дня навязчивый аромат уже сводил ее с ума. Коко ушла из дома и приказала горничной выбросить розы, чтобы в квартире не осталось ни одного цветка.

– Я сделал это намеренно, чтобы показать тебе истинный смысл любви и счастья, – заявил Бой в тот вечер, когда пришел домой и увидел ее плачущей. – Розы умирают. Любовь вечна. Истинная любовь духовна. Она не требует такого физического доказательства, как цветы.

Вскоре после этого он женился на Диане Листер.

Коко откинулась на жесткую спинку скамьи, закрыла глаза и подставила лицо солнечным лучам. Удивительно, но эти воспоминания не причинили ей боли, как это обычно случалось. Бой все время учил ее, словно она была ребенком. Вероятно, она всегда будет любить его. С этим она уже смирилась.

Она вдруг поняла, что горечь от их отношений с Боем исчезла. Теперь у нее на уме были более важные проблемы, требующие ее максимального внимания и сил. Охваченная новой решимостью, вернувшаяся к жизни, она стала думать о предстоящем вечере и задании, которое должна выполнить.

«Контролируй свои мысли, и ты будешь управлять своей судьбой».

Спустя полчаса, сделав глубокий вдох, Коко встала и направилась мимо цветочных клумб к отелю. Ее симпатия или антипатия к Луи де Вофрелану или к кому бы то ни было другому не имела никакого значения. Она выполнит задание Германии, чтобы освободить сына. А потом она использует Луи де Вофрелана как оружие в беспощадной войне против Пьера.

Глава тридцатая

Мадрид

Осень 1940 года

Коко пробыла в Мадриде уже больше недели. Луи утверждал, что ее доклады – это унылые банальности, не имеющие никакого значения. Андре тем временем томился в лагере. Она слышала, что погода в Германии уже в октябре ужасная, холодная и сырая. В душе Коко поселилось отчаянное желание раздобыть хоть какую-то информацию, которая устроила бы Канариса и Шелленберга.

Каждую минуту каждого дня она была занята, принимала приглашения, которые при других обстоятельствах проигнорировала бы. Коко прочесывала город вдоль и поперек, делая вид, что ищет место для нового бутика. Она докладывала детали завтраков, ланчей, чаепитий, коктейлей и ужинов. Она писала о жизни британских аристократов и испанских роялистов, поддерживала дружбу с завзятыми сплетницами, такими как Пьедита, маркиза де Бельвис де лас Навас, которую все в Мадриде знали. С Коко они были знакомы очень давно.

И все без толку, если верить тому, что говорил Луи. Но как говорить о войне в городе, который только что пережил собственную гражданскую войну? Все устали от этой темы. Или как делать это с теми, у кого было достаточно денег, чтобы уехать с захваченных Германией территорий в Испанию, лишь бы забыть о войне?

И ей так и не удалось познакомиться с генералом Серрано Суньером, который так интересовал Шелленберга. Что ж, Пьедита хвасталась связями с генералом Франко. Коко решила, что у нее есть перспективы.

Луи де Вофрелан был, как обычно, с ней не согласен.

В тот день Коко ждала в холле отеля Глорию фон Фюрстенберг, которая недавно развелась с немецким аристократом, симпатизировавшим Гитлеру. Они с Коко собирались вместе выпить чаю. Глория только что приехала из Берлина и привезла самые свежие новости. Она была ценителем от-кутюр, поэтому Коко надела свое любимое платье из белого батиста, свободное и короткое, украшенное сложными складками. К воротнику она пришила белую камелию из муслина. И разумеется, она надела жемчуг.

Коко посмотрела на наручные часы. Половина шестого. Глория опаздывала, но тут, словно услышав молчаливый призыв, она появилась в холле и направилась к Коко. Пышная грива темных волос была ее украшением. С такой фигурой трудно было поверить, что эта женщина всего год назад родила сына. На этот раз она была одета в творение Шанель – свободные шелковые брюки и белый жакет с вышивкой, которая на моделях Коко делалась руками русских аристократок. Но так как Германия и Россия были готовы вцепиться друг другу в глотку, упоминать об этом не стоило.

Глория раскрыла объятия и ослепила Коко широкой улыбкой, от которой фотографы падали в обморок. Коко встала.

– Наконец-то вы надели что-то из моих творений, – сказала она, когда они обменивались поцелуями. Накануне, к огорчению Коко, Глория была в платье от Скиапарелли.

– Ну разумеется! – Глория приняла позу и коснулась пальцами бриллиантовой сережки. – И на мне ваш парфюм. Chanel № 5, чувствуете? Мои любимые духи.

– Мои тоже. – Коко взяла ее под руку и развернула в сторону террасы. – Не выпить ли нам чаю на улице?

– Нет, конечно же. Сегодня мы едем в посольство. Идем, мой автомобиль ждет.

Коко остановилась.

– В какое посольство?

Глория рассмеялась, таща ее за собой.

– В чайный зал посольства на проспекте Пасео-де-ла-Кастельяна, дорогая. Это единственное подходящее место, особенно в такую жару. – Ее глаза засверкали. – Вы там еще не были?

– Пока нет.

– Что ж, тогда я познакомлю вас с этим заведением. Мы полакомимся тортами и пирожными, выпьем аперитив. В этом маленьком кафе вы встретите всех, кто имеет вес в Мадриде, – британцев, американцев, испанцев, немцев, французов. Они все собираются в маленьком зале, несмотря ни на какие войны. – Она покосилась на Коко. – Это место – как вы говорите? – в тренде.

Швейцар придержал для них дверь, пока они выходили. Вдоль дорожки выстроились носильщики. На подъездной дорожке сияющий черный «Мерседес» Глории ждал их с включенным мотором.

– В посольство, – сказала Глория и, повернувшись к Коко, рассмеялась хрипловатым смехом. – Там вы услышите последние сплетни, дорогая. Посетители сидят за столиками в соответствии с гражданством. Поэтому по очевидным причинам мне нужно избегать британского стола.

Коко поправила воротник, глядя вперед.

– Но почему? Я была на вашей последней свадьбе в сердце Лондона, в Кенсингтоне.

– Да, я знаю. Но некоторые старые воспоминания нужно забыть. Дружба приходит и уходит в зависимости от войны. И, принимая во внимание имущество моего дорогого последнего мужа, – она криво улыбнулась, – мое сердце с Германией, по крайней мере, пока.

Коко вытащила из сумочки сложенный веер. Жара была невыносимой.

– Как поживают дети? Они здесь с вами?

– Нет, они в Лозанне. Мы оставили дом в Париже перед рождением Франца-Эгона, и теперь, когда я одна, я не знаю, когда вернусь во Францию. Германия была ко мне добра, но я очень скучаю по Парижу. – Глория вздохнула. – Или, кто знает, возможно, я останусь в Мадриде.

Коко фыркнула и сморщила нос.

– Вы обратили внимание на запах в центре города?

Глория всплеснула руками.

– Столько вреда от этой их гражданской войны. Столько руин в таком прекрасном месте. Я много раз обсуждала это с генералом Франко. Во всем виновата жара. Здесь работники делают все наоборот, сначала вывозят мусор из пригородов, а когда добираются со своими тележками туда, где живем мы, солнце уже высоко, и все начинает гнить.

Автомобиль затормозил у здания, похожего на пекарню-кондитерскую. В больших квадратных витринах по обе стороны от входа были выставлены сладости и выпечка. Когда они вошли, Коко огляделась. Зал оказался маленьким и переполненным, но в окна заглядывало солнце, и заведение выглядело очень стильно.

Мужчины были одеты в облегающие костюмы светлых цветов. На большинстве женщин были тонкие платья, открывавшие плечи. Со всех сторон доносились фразы на испанском, английском, немецком, итальянском и французском языках, все говорили одновременно. Официанты в белых рубашках с красным широким поясом, завязанным на талии, и темных куртках напомнили Коко последние мотивы картин Пикассо. Они сновали между столиками, разнося пирожные, засахаренные фрукты, выпечку с кремом, коктейли и шампанское, держа подносы высоко над головой.

Улыбающаяся темноволосая женщина встретила их у самого входа. Она говорила по-английски с легким ирландским акцентом. Глория представила ее как владелицу этой популярной кондитерской. Пока они с Коко разговаривали, Глория осматривала кафе, потом помахала кому-то. Повернувшись к Коко, она вмешалась в разговор, беря ее под руку:

– Прошу прощения, Маргарет. Коко, взгляните туда, дорогая. Вы видите мужчину, который смотрит в нашу сторону? – Коко встала на цыпочки, пытаясь увидеть этого мужчину через толпу. – Что ж, если вы не знакомы, то должны познакомиться. Это барон фон Шторе, немецкий посол в Испании, прекрасный человек. – Она подтолкнула Коко вперед. – Идемте со мной.

Когда они подошли к столику, посол встал, жестом приглашая остальных потесниться, чтобы дать место еще двум гостьям. Он многословно приветствовал Глорию, потом взял руку Коко и повернулся к элегантному господину, сидевшему рядом с ним и тут же вставшему. – Серрано! Вы уже знакомы с Глорией, графиней фон Фюрстенберг, но позвольте мне представить вас мадемуазель Шанель.

Коко напряглась. Наконец-то появился генерал, который так интересовал Шелленберга. Пока посол называл должность генерала – министр внутренних дел, – она повернулась к нему со своей самой чарующей улыбкой. Луи также говорил ей, что он женат на младшей сестре жены Франко.

Серрано Суньер, стройный мужчина, встал, чтобы приветствовать Коко, держась как истинный аристократ. Шелленберг велел ей «обрабатывать» этого красивого грубоватой красотой человека, импозантного, с гладким широким лбом, посеребренными сединой висками и тонкими усиками. Когда он взял руку Коко, здороваясь с ней, его ястребиные глаза излучали уверенность и силу.

– Мадемуазель Шанель, я слышал о вас много хорошего от вашей подруги Уоллис, герцогини Виндзорской. Она и герцог очаровали весь Мадрид, когда были в городе с визитом в июле этого года. Но вы, вероятно, об этом знаете.

Его слова удивили Коко.

– Гм, нет. Я не разговаривала с Уоллис с начала лета. Мне очень жаль, что я с ними не встретилась. Они вернулись на свою виллу на мысе Антиб?

– Тогда они направлялись в Лиссабон.

Официант поставил два стула с другой стороны стола, и генерал проводил обеих дам на их места.

– Интересно, почему именно Лиссабон? – Но генерал уже повернулся к ней спиной и возвращался на свое место за столом.

Коко опустила глаза, изучая Серрано Суньера из-под полуприкрытых век. Возможно, этот выход в свет окажется полезным. Официант передал ей меню. Глория наклонилась к Коко.

– Посол просил нас присоединиться к нему, генералу Суньеру и еще нескольким знакомым за поздним ужином в ресторане Horcher[5], если вы не заняты.

– Это было бы замечательно. – Коко отложила меню. Кажется, все складывалось удачно. У ее локтя появился официант. Ей нужно было выпить вермута, и она заказала французский белый Noilly Prat. Когда она снова повернулась к столу, ее глаза встретились с глазами Суньера. С неторопливой улыбкой генерал поднял бокал.

Может быть, теперь начнется ее настоящая работа?

*****

В девять часов вечера, после трех часов коктейлей и светской болтовни, посол вышел на улицу вместе с Коко и Глорией, за ними последовал и генерал Суньер. Они остановились у входа в кафе. Небо подернулось серебристой россыпью звезд, бледный молодой месяц смотрел на них с высоты.

– Где же ваш огромный открытый автомобиль? – спросила Глория посла, когда перед ними остановился обычный «Мерседес».

Фон Шторер улыбнулся и открыл пассажирскую дверцу еще до того, как к ним поспешил шофер.

– Он принадлежит теперь каудильо, моему другу генералу Франсиско Франко. – Пожав плечами, посол отошел в сторону, пропуская Глорию и Коко. – Каудильо пришел в восторг от моего автомобиля, поэтому я презентовал ему его в качестве подарка от рейха.

Серрано Суньер сел рядом с Коко на заднее сиденье. Посол Шторер сел впереди.

– Франко любит автомобили. – Серрано повернулся к Коко. – Это редкая модель, «Мерседес-Бенц» W31 тип G4. У фюрера, Йозефа Геббельса и Бенито Муссолини есть такие. – Нагнувшись вперед, он хлопнул посла по плечу. – А теперь благодаря вам у моего брата Франсиско тоже такой есть.

Обо всем этом она напишет в своем рапорте вечером и сообщит, как генерал Серрано Суньер оценил великолепный подарок от немецкого посла генералу Франко. Адмирал и Шелленберг будут довольны. Доброжелательный настрой каудильо – это хороший знак для рейха.

Ресторан Horcher был расположен напротив парка Ретиро недалеко от отеля «Риц». Генерал Суньер потребовал отдельный кабинет со столиком на шестерых. Он пояснил, что двое присоединятся к ним позже.

Коко не стала спрашивать, будут ли это их жены.

После многословного приветствия метрдотеля генерал Суньер повел их через анфиладу роскошных обеденных залов. Когда они проходили, разговоры прекращались, головы поворачивались в их сторону. Если кондитерская была залита светом, в этом ресторане тяжелые деревянные панели на стенах, мягкие ковры, плотные ткани и гобелены как будто поглощали его. Сверкали серебряные канделябры, мигали свечи, бра на стенах сияли, но в залах все равно царил полумрак, сдобренный запахами пряных блюд и ароматами духов.

Дамы были одеты в вечерние туалеты, официанты носили фраки.

– Нам следовало переодеться для ужина, – прошептала Коко.

Глория вскинула брови.

– Не волнуйтесь, дорогая. Мы с Серрано, а генерал устанавливает собственные правила.

Их провели в отдельную комнату. Круглый стол был накрыт на шестерых. Над резными панелями из орехового дерева стены украшала яркая роспись с изображением цветов, что придавало пространству сходство с маленьким садом. Вскоре после их прихода к ним присоединились еще два гостя. Коко обрадовалась появлению Пьедиты, которую сопровождал красивый молодой человек, намного моложе своей спутницы.

Обняв молодого человека за плечи, Серрано Суньер представил его Коко.

– Этого прохвоста зовут Педро Гамеро дель Кастильо, он мой духовный брат. – Генерал с усмешкой поддел костяшками пальцев подбородок молодого человека. – Педро самый молодой министр в правительстве Испании.

Присутствие Гамеро придаст вес ее будущему докладу.

Генерал Суньер сам рассадил гостей, усадив Пьедиту слева от себя, а Коко справа. Она бы с удовольствием пообщалась с генералом, но Пьедита сразу же начала флиртовать с ним. С другой стороны от Коко сидел Педро. Глория, соседка справа молодого министра, была увлечена беседой с немецким послом.

Педро повернулся к Коко.

– Насколько я понимаю, вы совсем недавно в Мадриде. Вы в первый раз здесь ужинаете?

– Да, хотя мне доводилось ужинать в Horcher в Берлине.

Он улыбнулся.

– Тогда вам предстоит настоящее удовольствие. Здесь великолепная кухня, не хуже, чем в Берлине. Вы знали, что рейхсмаршал Геринг настолько неравнодушен к Horcher, что он недавно издал приказ, освобождающий работников ресторана в Берлине от воинской службы?

Геринг. С вежливой улыбкой Коко наклонила голову и принялась разглаживать салфетку на коленях. Даже тут ей напомнили о рейхсмаршале. Рядом с ней появился официант и налил ей вина.

– Некоторое время назад я познакомился в Лиссабоне с вашими друзьями, мадемуазель.

– С герцогом и герцогиней Виндзорскими? Генерал Суньер упоминал, что они недавно побывали в Мадриде по дороге в Лиссабон. – Коко отпила глоток вина, разглядывая Педро поверх кромки бокала. Этот человек был духовным братом генерала Суньера. Она будет внимательно его слушать и обо всем напишет в рапорте.

– Да, они провели в Лиссабоне несколько недель, потом отправились на Багамские острова.

– Что? – Коко нахмурилась и отставила бокал. – Вы уверены? Нет, это просто невозможно. Уоллис иссохнет от тоски и умрет на этих островах.

– Но это правда.

– Это же ссылка. Почему они поехали?

Молодой человек покачал головой.

– Генерал Франко восхищается этой королевской парой. Мы пытались убедить их остаться в Испании, так как Испания нейтральная страна в европейской войне. – Педро нагнулся ближе к Коко. – Между нами говоря, я навещал их в Лиссабоне, чтобы передать официальное предложение убежища.

Заинтригованная, она понизила голос.

– Боже мой! Почему им понадобилось убежище?

Педро сделал долгий глоток из своего бокала, потом огляделся.

– Герцог боится Уинстона Черчилля. А по моему скромному мнению, Черчилль боится герцога.

Коко откинулась на спинку стула и прищелкнула языком.

– Что за ерунда. Уинстон и Дэвид всегда были близки.

Педро выпрямился и пожал плечами.

– Уже нет, мадемуазель. У меня сведения от хороших друзей в Кембридже, которые знают точно.

– Ах, вот как. – Ей надо будет серьезно обдумать этот разговор. Ее голос стал более беззаботным. – Вы долго были в Англии?

– О да, мадемуазель. Я учился в Кембридже до того, как поступил на дипломатическую службу, чтобы служить моей стране.

– Кембридж… Такое красивое место! Все красивые места должны быть избавлены от войны. – Она поймала его взгляд и улыбнулась. – Мне бы хотелось, чтобы эта война закончилась. Европа страдает.

Министр повернулся к ней, его глаза сузились.

– Испания не часть Европы, – прошипел он. – В этой войне мы не участвуем, мы только что покончили со своей собственной. Благодарение Господу, Пиренеи отделяют Испанию от остальной Европы. Горы – наша граница, наша защита. Испания независима, мадемуазель Шанель. Ею управляют каудильо и Ватикан, и больше никто. – Подняв глаза, он подал знак официанту, чтобы ему налили еще вина.

– Вы католик?

– Истинный католик, как и Серрано. – Он перевел взгляд на генерала, увлеченного разговором с Пьедитой. – Франко делает все, что может, чтобы восстановить нашу страну. Но в течение нескольких последних лет церковь была единственной надеждой для наших бедняков. – Педро прижал руку к груди, его глаза загорелись, пока он говорил. – Это моя самая насущная забота, мадемуазель, наши обнищавшие крестьяне и рабочие – наследие гражданской войны. Нам нужно решать собственные проблемы. Накормить этих людей – вот наша первостепенная задача. – Когда подошел официант, он замолчал.

– Нищета – это чудовищная цена войны.

– Да, но наша война теперь закончена. Пришло время Испании подумать о том, как поставить еду на стол. Я говорю о детях, стариках, молодых людях, у которых нет будущего. – Министр говорил очень убежденно. – Вы не сможете это понять, пока не увидите. За пределами городов люди голодают целыми деревнями, в семьях нет ни куска хлеба. – Он ударил кулаком по столу. – Это должно быть приоритетом для Испании.

Прежде чем Коко успела ответить, в их разговор вмешался генерал Серрано.

– Это что такое? – Он говорил очень сердечно. – Такой серьезный разговор в такой прекрасный вечер, Педро?

Лицо Педро Гамеро преобразилось.

– Вы, как всегда, правы, генерал. Нам следует восстановить гармонию. – Педро с улыбкой оглядел стол. – Кто закажет первым? Я хочу попробовать все. Начнем с копченого угря и соуса с хреном и специями. – Повернувшись к Коко, он добавил: – Угорь просто объедение. Можно подумать, что вы в раю.

– И жареный сибас с компотом из томатов, – подала голос Пьедита.

Коко перестала слушать, обдумывая вечерний доклад. Этим вечером Педро Гамеро в самом деле добавил немного специй в котел. Есть, что обдумать. Духовный брат Серрано Суньера был решительно настроен против вступления Испании в войну в Европе. Насколько велико его влияние?

И пока все заказывали ужин, Коко чувствовала, что Педро, этот самопровозглашенный друг Виндзоров, смотрит на нее. К этому человеку прислушивается Серрано Суньер, и думает молодой министр не о войне, не о власти и не об оружии. И не о каких-то союзах. Этого молодого человека заботит исключительно еда для испанских бедняков.

Кто бы мог подумать?

Глава тридцать первая

Мадрид

Осень 1940 года

Коко сидела на террасе отеля «Риц-Мадрид», пила чай и наблюдала за тем, как мелкие коричневые птицы клевали крошки на пустом столике по соседству. Подбежал официант, хлопнул салфеткой по столешнице, и птицы улетели. Толпа, собравшаяся за ланчем, рассосалась, а для коктейлей было еще слишком рано. Поэтому на террасе было тихо. Солнечные блики проникали сквозь листву деревьев, в воздухе ощущалась приятная прохлада в отличие от Парижа, где в это время года было уже сыро и холодно.

– Добрый день, Коко.

Она подняла глаза и увидела Тома Бернса из британского посольства. Она не видела, как он пересек террасу. Когда почти три недели назад они впервые встретились на вечеринке у посла Хоара в день приезда Коко в Мадрид, она надеялась, что он будет источником информации, учитывая ее прошлую дружбу с Уинстоном Черчиллем. Но ей так и не удалось вовлечь его в сколько-нибудь значимый разговор.

Его появление оказалось для нее сюрпризом.

– Где же ваш гарем? – Спросила Коко, держа чашку в руке.

– Где-то поблизости. – Бернс снял соломенную шляпу и указал ею на стул напротив Коко. – Вы позволите? – И сел, прежде чем она успела ответить. – Так как сегодня пятница, полагаю, мои обычные спутницы скоро здесь появятся. Вот только я не смогу остаться.

К нему направился было официант, но Том покачал головой, откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу.

– Итак, мадемуазель, приятно ли вы проводите отпуск?

– Я здесь еще и по делам.

– Это очень плохо. – Улыбка приподняла его щеки, когда он склонил голову и внимательно посмотрел на нее. – Я специально заглянул сюда в надежде увидеть вас.

Она подняла брови. Неожиданно Бернс стал очень откровенным.

– Я слышал, что у вас очень плотное светское расписание, вы заняты днем и ночью. – Он подмигнул. – Девушки из посольства меня просветили. Я только и слышу от них: «Мадемуазель то, мадемуазель се».

– Отлично. Я попрошу, чтобы им доставили несколько флаконов № 5. – Коко посмотрела на наручные часы. Почти четыре часа. На террасе начали появляться посетители. Над столиками раскрывали зонты по мере того, как за ними рассаживались люди.

– Вы очень щедры. Это вызовет ажиотаж. – Бернс рассмеялся, потом поставил обе ноги на пол и придвинул стул ближе. – А теперь я перехожу к особой просьбе. – Он замялся.

Коко молча ждала.

– Мы, то есть британское посольство, издаем еженедельную газету, которую распространяем в Мадриде. Она маленькая. В ней мы рассказываем обо всех городских новостях. Я гадал, возможно, вы можете рассказать что-нибудь интересное для нашей газеты? Хорошая история от мадемуазель Шанель увеличит количество проданных экземпляров.

Коко потягивала чай и изучала Бернса. В конце концов, он всего лишь мелкий чиновник. Она впустую потратила время, окучивая его на британских званых вечерах. Но она должна сыграть свою роль. Поэтому она скрыла свое раздражение, улыбнулась и поставила чашку на блюдце.

– Вы самоуверенный молодой человек, Том Бернс.

– Так и есть. – Он весело улыбнулся.

– Вы можете написать, что мне нравится Мадрид и я подумываю о том, чтобы открыть здесь новый бутик и продавать мои духи № 5. Этим вы сэкономите мне деньги на рекламу.

Может быть, стоит рассказать о воровстве Пьера? Это немножко подогреет ситуацию.

– Замечательно. – Бернс кивнул. Он взял шляпу. – Вы позволите моему репортеру позвонить вам, чтобы договориться о встрече?

– Полагаю, да.

– Благодарю вас. Его зовут Ральф Крамсон. – Он обвел взглядом многочисленных посетителей. Потом снова повернулся к Коко и испытующе посмотрел на нее. – Скажите мне, – его тон был беззаботным, – как дела в Париже?

Она тщательно подбирала слова для ответа.

– Жить там терпимо. – Коко обхватила пальцами чашку. – Разумеется, Франция потерпела поражение, но мы делаем, что можем, чтобы выжить.

Бернс еле заметно кивнул.

– Но должна сказать, – продолжала Коко, – что немецкая эффективность привнесла, пожалуй, некоторый порядок в нашу жизнь. – Она слегка пожала плечами. – Войны приносят столько лишений. Но оккупацию можно терпеть, и, в конце концов, Франция, как и вся Европа, хочет лишь мира.

Перебирая нитку жемчуга, Коко посмотрела на этого недалекого бонвивана, мысленно приказывая ему передать эти ее слова послу, пусть даже не понимая их скрытого смысла. Ее тон стал легким, игривым, и она добавила с улыбкой:

– Возможно, вам следовало бы установить перемирие между Германией и Великобританией, Том Бернс.

Он поднял брови.

– Тогда о чем мы должны просить для Франции?

Коко внимательно посмотрела на него. Возможно, она ошибалась на его счет. Кто на самом деле этот Том Бернс? Он задал ей правильный вопрос, открыл перед ней дверь, и теперь ей нужно было сказать то, ради чего она приехала в Мадрид. И выразиться при этом предельно ясно. Коко вдруг поняла, что отчет об этом разговоре будет отправлен в Уайтхолл[6].

– Франция понимает цену любого перемирия, господин Бернс. Чтобы Европа выжила, ее народы должны стать единым целым. Настоящий враг Европы – это Россия. Если для выживания Европы нужно стереть границы, если это поможет установить перемирие между Англией и Германией, которое закончит войну, тогда его нужно заключить. – Коко сцепила руки на коленях. – По крайней мере, таково мое мнение.

Эти слова отняли у нее все силы. Она откинулась на спинку стула, понимая, что Том Бернс изучает ее, и сохраняла на лице нейтральное, непроницаемое выражение. Во всяком случае, она надеялась, что ей это удалось. Что-то в его глазах вызвало у нее желание заплакать. Но прежде чем она успела заговорить снова, Бернс кивнул, встал, дотронулся до шляпы и направился к выходу с террасы.

Коко проводила взглядом пресс-атташе британского посольства. Она его явно шокировала. В воротах, ведущих с террасы на улицу, Бернс встретился с входившей Пьедитой. Они остановились и обменялись несколькими словами. Затем Бернс ушел, а Пьедита увидела Коко и направилась к ней.

У той не осталось времени, чтобы обдумать все сказанное Тому Бернсу и оценить его внезапный уход. Но Коко все же сумела улыбнуться. В этот раз Пьедита была одета в одно из своих любимых цветастых дневных платьев и соломенную шляпу с большими свисающими полями. Коко едва удержалась от гримасы.

– Ай, Коко, простите, что я так опоздала!

Коко смахнула завиток со лба и сделала глоток чая. Ей следовало быстрее взять себя в руки: от Пьедиты сложно было что-то скрыть.

– Ничего страшного, – весело ответила она, – я наслаждаюсь солнцем. – Коко подняла лицо, чтобы расцеловаться с Пьедитой, и та рухнула на стул, только что покинутый Томом Бернсом.

– Наш шофер совсем старик, а движение просто ужасное. – Обмахнувшись несколько раз шляпой, Пьедита бросила ее на стол и взъерошила волосы. – Надолго остаться не смогу, у меня назначена встреча. – Она наклонилась к Коко. – Том Бернс очарователен, правда? Он всеобщий любимец, знаете ли. Вчера вечером мы с Максом наткнулись на него в казино. Его, как обычно, окружали красивые дамы. Все британские дамы в него влюблены.

– Не понимаю почему.

Пьедита постучала двумя пальцами по лбу.

– Макс говорит, что он умнее, чем кажется.

– Поверю ему на слово. Британцев иногда трудно понять. – Коко почувствовала, как к щекам прилила кровь. С каким презрением смотрел на нее Бернс, когда она излагала свое отрепетированное мнение. Она видела это в его глазах. Он посчитал предательством ее приятие сепаратного мира между Англией и Германией, которое оставит Францию под оккупацией.

«Какая разница, что думает этот молодой человек. Он ничего не знает о том, на что способна мать ради своего ребенка».

А время бежало быстро. Луи по-прежнему жаловался, что ее доклады не произвели впечатления ни на него, ни на адмирала Канариса. Ей следовало взять себя в руки и держаться настороже с Пьедитой. Эта женщина перемещалась из улья в улей, собирая информацию.

– Том Бернс далеко не дурак, – продолжала Пьедита, понизив голос. – Он бритт, но поддержал Франко во время гражданской войны в Испании, поэтому здесь ему доверяют. У него глубокие связи с режимом Франко, он даже выпивает с фалангистами[7]. Макс считает, что он агент британской разведки. Но вы же знаете мужчин, они всюду ищут интригу. – Пьедита огляделась в поисках официанта и, заметив одного, жестом пригласила подойти к ней.

– Господин Бернс поддерживал Франко?

– Да. – Пьедита высоко подняла брови и посмотрела на Коко. – Я слышала, что он участвовал в недавнем переполохе с герцогом Виндзорским в Португалии.

Вот оно! Коко сумела выдавить из себя смешок и всплеснула руками.

– Опять эти разговоры о Виндзорах. Вот они в Мадриде, а в следующем месяце уже в Лиссабоне. Теперь я слышу, что они отправились на Багамские острова. Тем временем я, – она прижала руки к сердцу, – близкий им человек, ничего об этом не знаю. Они действительно в изгнании? Мы виделись еще до оккупации, и теперь я беспокоюсь о них.

Подошел официант, и Пьедита повернулась к нему, чтобы заказать коктейль с шампанским.

Коко подняла чашку.

– Герцог и герцогиня мои давние друзья, Пьедита. Расскажите мне, что вы слышали, снимите тяжесть с моей души. – Она сделала глоток чая, глядя на маркизу. – Я уверена, что у Дэвида и Уоллис не было никакого желания покидать Европу.

Пьедита достала яркий веер из соломенной сумки и раскрыла его.

– Моя дорогая, мадридские газеты были полны новостей, когда Виндзоры были здесь. – Она обмахнула лицо и огляделась. – Они были напуганы. Один журналист написал, что премьер-министр, сэр Уинстон Черчилль, планировал привезти их обратно в Лондон, чтобы отправить в тюрьму – или того хуже. Все тревожились, особенно герцог и герцогиня.

Коко вспомнила историю Педро Гамеро.

– Но это невозможно, Пьедита! Уинстон любит Дэвида. – Она поджала губы и покачала головой. – Нет. Уинстон Черчилль никогда бы не сделал ничего подобного.

Маркиза с хитрой улыбкой посмотрела на Коко.

– Не будьте в этом так уверены, дорогая. Судя по всему, война изменила премьер-министра. – Она понизила голос. – Очевидно, что герцог и герцогиня Виндзорские сочувствуют делу фюрера. Все об этом знают. Я слышала, что это по меньшей мере ставит в неловкое положение королевскую семью и Уайтхолл.

Вернулся официант с коктейлем Пьедиты. Коко закурила. Она посмотрела на подругу сквозь дым.

– И все же, дорогая… Такие угрозы бывшему королю Англии? Бросьте. Вы не должны слушать сплетни. Так что же там за история?

С тяжелым вздохом Пьедита закрыла веер. Запустив руку под волосы на затылке, она приподняла тяжелую гриву и снова позволила ей упасть.

– Боже, какое сегодня солнце жаркое. – Коко молча ждала, пока маркиза взяла бокал с холодным шампанским и прижала его к щеке, полузакрыв глаза. Потом она отпила глоток, поставила бокал на стол и посмотрела на Коко. – Макс говорит, что я слишком много болтаю.

– Не глупите. Я тревожусь за моих друзей.

Пьедита улыбнулась.

– Мы не должны больше говорить о Виндзорах. Это опасно. – Она собрала волосы, скрутила и убрала под шляпу. – И потом, я не тот человек, у которого надо узнавать подробности.

– У кого же тогда?

Пьедита оперлась на локти.

– Послушайте, дорогая, если вы хотите знать всю историю, то вам нужно поговорить с Николасом Франко, младшим братом каудильо. Он испанский посол в Португалии и живет в Лиссабоне. Педро Гамеро может вас представить, они с ним друзья. – Она подняла палец. – Но это опасные друзья. Они оба из Фаланги.

Маркиза выпрямилась.

– Только, прошу вас, не упоминайте моего имени. Но я дам вам подсказку: обеспечьте Николасу достаточно выпивки, и он выложит все, что вы хотите знать. Просто удивительно, как он еще жив. – Изогнув губы в улыбке, она допила коктейль. – Я уверена, что вы помните Педро по ужину в Horcher.

– Да, разумеется. – Истинный католик, выпускник Кембриджа, уверенный в том, что Испании незачем участвовать в войне в Европе. Она упомянула об этом в одном из своих докладов, но на Луи это не произвело впечатления. Педро Гамеро молодой идеалист, так сказал Луи. Возможно, он входит в ближний круг Серрано Суньера, но он не из числа советников генерала Франко. И даже если бы он был таким советником, он едва ли смог бы повлиять на жесткого испанского диктатора в международных делах.

– Что ж, хорошо. – Голос Пьедиты вырвал Коко из раздумий. – Я должна идти. – Маркиза поправила шляпу, она явно повеселела и улыбнулась. – Но сначала новости. Вы слышали, что генерал Франко только что назначил нашего друга Серрано Суньера новым министром иностранных дел Испании? Теперь у него большая власть, моя дорогая. Серрано прекрасный человек.

Пьедита посмотрела на наручные часы и встала. Она взяла свою соломенную сумку и посмотрела сверху на Коко.

– Ах да, кстати. Вы слышали, что герр Гиммлер вскоре прибудет в Мадрид с визитом?

Коко смотрела на Пьедиту широко раскрытыми глазами, холодок пополз у нее по спине. Герр Гиммлер, начальник Шелленберга, приезжает в Мадрид? Что это значит для ее задания?

Пьедита, казалось, ничего не замечала.

– Нет? Видите ли, моя дорогая, это меня сегодня и задержало. Рабочие вешают флаги со свастикой вдоль всей дороги из аэропорта, чтобы приветствовать его. Макс говорит, что герру Гиммлеру окажут почести, как главе государства.

Коко с трудом понимала слова Пьедиты. Свастики на всем пути из аэропорта! Неужели Испания уже согласилась сражаться вместе с Германией? Если так, то ее миссия окончена, она бесполезна. Возможно, этим объясняется недовольство Луи по поводу ее докладов. Она больше не имеет никакой ценности для рейха. Коко старалась сохранять спокойствие.

Каким-то чудом она сумела улыбнуться Пьедите на прощание. Когда маркиза поплыла к выходу с террасы, Коко отвела глаза. Что теперь будет с Андре? Наверняка есть что-то такое, что она может сделать, чтобы ее миссию посчитали важной. Она не позволит даром пропасть времени и усилиям, которые она вложила в эту поездку, даже если альянс между Испанией и Германией уже дело решенное. Она не вернется в Париж побежденной.

И потом, инстинкт подсказывал ей, что история с Виндзорами может оказаться важной. Все, кто упоминал королевскую чету, говорили уклончиво. Она не сомневалась, что там было нечто интересное для Канариса и Шелленберга. При мысли об этом ее пальцы сжались в кулаки. Да, иначе и быть не могло.

Интуиция требовала, чтобы она в последний раз закинула невод. Она должна встретиться с Николасом Франко. И в качестве наживки она использует главную приманку женщины.

Она устроит званый ужин.

*****

Приглашение на званый ужин в ресторане «Гойя» отеля «Риц-Мадрид» каждому гостю доставили лично. Коко надавила на Педро Гамеро, чтобы Николас Франко обязательно пришел. Луи был раздосадован, когда она рассказала ему о своих планах устроить званый ужин. Его туда не пригласили. Он не был знаком с ее новыми друзьями из ближнего круга генерала Суньера. Его присутствие не позволит присутствующим говорить свободно. И потом, она сама не сможет показать себя с наилучшей стороны, если надзиратель будет следить за каждым ее шагом. А она должна блистать.

Луи, разумеется, смотрел на все это иначе. Он рассердился.

– Серрано Суньер, Глория фон Фюрстенберг, Педро Гамеро, Элиза Брукман…[8] – Он поднял глаза. – Почему моей фамилии нет в этом списке? Мы работаем в команде, Коко. Вам следовало сначала посоветоваться со мной. – Они находились в апартаментах Коко, Луи мерил шагами комнату.

– Стол рассчитан на шестерых. – Он мрачно посмотрел на нее. Коко сидела и курила, его гнев ее не трогал. Забавный человек, так хочет нравиться, но всегда на грани срыва.

– И Николас Франко, брат генерала Франко, ваш гость?

Она кивнула.

– Он испанский посол в Португалии и живет в Лиссабоне. В чем смысл?

– Это мой званый ужин, Луи. – Его щеки постепенно заливал румянец. – Я ищу особые связи. Это важно.

Бросив листок на стол, он направился к креслу.

– Напрасная трата времени.

– Это мое решение. – Коко выпустила струйку дыма в его сторону. – Не забывайте, что это я отвечаю за доклады.

Уголки его губ опустились, он медленно покачал головой.

– Тогда вам лучше поторопиться, Коко. Поскольку, учитывая визит Гиммлера, события как будто разворачиваются в интересах Германии и без нашего участия. Если достаточно быстро не найдется интересная информация, нашу миссию сочтут неудачной. И нас, без сомнения, вернут в Париж в течение недели.

– Может быть, – ответила Коко. – Но сначала я устрою званый ужин. – Она неожиданно поняла, что Луи так же сильно боится провала, как и она сама. А учитывая компанию, в которую они попали, у него есть все основания тревожиться.

Глава тридцать вторая

Мадрид

Осень 1940 года

К десяти часам вечера все гости уже собрались, большинство пришло пораньше, чтобы выпить коктейль перед ужином. Коко была довольна. Отдельный кабинет в ресторане «Гойя» выглядел очень мило. Свечи в узких стеклянных подсвечниках отбрасывали нежный свет на светло-желтые стены, а цвет лица дам от такого освещения только выигрывал. Овальный стол и обитые гобеленом стулья вокруг него сместили к одной из стен.

Стол накрыли на шестерых с белоснежными салфетками, множеством ярких цветов, сверкающими канделябрами, хрупким фарфором, хрустальными графинами и серебряными столовыми приборами.

В маленьком зале оставалось достаточно места, чтобы гости могли свободно перемещаться. По углам расставили диванчики для желающих побеседовать. Из главного зала ресторана доносилась музыка, гитара и фортепьяно, слегка приглушенная закрытыми дверями. Официанты предлагали гостям шампанское, испанские вина и коктейли, черную икру и тартар из тунца на серебряных подносах. Собрались все, кроме Глории и Николаса Франко.

Этим вечером Коко приняла крошечную дозу своего лекарства, поэтому на некоторое время напряжение ушло, она расслабилась. Она в последний раз проверила меню вместе с шеф-поваром и переговорила с сомелье, удостоверившись в том, что к каждому блюду будут поданы только самые лучшие испанские вина.

Коко выбрала простое платье из серебристой ткани, скроенное по косой. Оно подчеркивало фигуру, но при этом было свободным и удобным. Локоны она закрепила с одной стороны бриллиантовой заколкой, надела несколько ниток жемчуга. Темно-красная помада подчеркивала ее загорелую кожу и темные волосы. Она знала, что выглядит наилучшим образом.

Дверь распахнулась, Коко обернулась на звук и с облегчением увидела невысокого, но хорошо сложенного мужчину, входившего в комнату. Появился ее самый важный гость, ради которого этот званый ужин и затевался. Николас Франко стоял перед Коко, сверкая лысой головой, пока Педро представлял их друг другу. Приветствуя Коко, он чуть дольше, чем следовало, задержал ее руку. Она почувствовала, что от него пахнет спиртным. Коко порасспрашивала о нем и узнала, что брат Франко любитель женщин и выпивки.

Он сказал, что счастлив наконец встретиться с ней. Когда она вытягивала свою руку из его пальцев, Николас добавил:

– Я слышал о вас много хорошего от моего друга Уоллис, герцогини Виндзорской.

– Вот как? Насколько я понимаю, они недавно гостили в Лиссабоне.

Николас склонил голову.

– Герцог и герцогиня остановились на моей вилле неподалеку от Кашкайша. Это красивое место на побережье за пределами города.

– О? Я не знала. – Коко начала перебирать жемчуг на шее. – Не понимаю, почему они предпочли эти далекие острова жизни в Лиссабоне.

Брат Франко прищурился.

– Им не оставили выбора. Британский премьер-министр отправил герцога на Багамы. Они не хотели уезжать, мадемуазель. – К ним подошел официант, и Николас взяла бокал с подноса.

Прежде чем он успел сказать еще что-то, вошла запыхавшаяся Глория.

– Вы слышали новости с арены Лас-Вентас? – Все повернулись к ней. – Несколько часов назад арестовали Тома Бернса. Я там была!

Серрано Суньер кивнул.

– Это в духе бриттов, устраивать шум из-за пустяка.

– Кто его арестовал?

Николас развернулся к Глории.

– Опять этот Бернс?

– Николас! Я вас не заметила. – Глория сжала его в объятиях.

Подняв руку с бокалом, Николас рассмеялся.

– Но расскажите же нам, что произошло в Лас-Вентас.

Глория отпустила Николаса и взяла бокал с подноса проходившего мимо официанта.

– Как вы все, должно быть, знаете, – начала она, – герр Гиммлер сегодня прибыл в Мадрид. Ваш брат, – она бросила взгляд на Николаса, – устроил для него настоящее представление. В окружении мавританских стражников Гиммлер проехал по проспекту в новом открытом «Мерседесе» генерала Франко. Что это было за зрелище!

– Но что натворил Том Бернс, чтобы его арестовали?

– Глория слишком долго рассказывает! – воскликнул Педро. – Герр Гиммлер сидел в президентской ложе, и когда матадоры направились к нему, оркестр заиграл «Германия превыше всего». Как вы знаете, это государственный гимн Германии, но Бернс отказался встать и петь.

– Ну он же британец, в конце концов.

– Но это невежливо, поскольку в качестве почетного гостя присутствовал Гиммлер. Он бы мог, по крайней мере, встать.

– Гестапо тоже так подумало. – Педро пожал плечами. – Они уволокли его с арены. К тому моменту, когда мы подошли, он уже лежал на земле. Я поручился за Бернса, поэтому они его в конце концов отпустили.

Глория надула губы.

– Ах, Педро, вы испортили мою историю.

Коко, увидев, что старший официант стоит у стола и ждет, ускользнула от гостей.

– Вы готовы приступить к ужину, мадемуазель Шанель? – спросил он, когда Коко подошла к нему.

Она медленно обошла стол, проверяя карточки гостей. Место Николаса Франко было слева от нее, место Педро Гамеро справа, в соответствии с ее распоряжениями. Она кивнула.

– Мы готовы.

Элиза Брукман как раз со смехом добавляла красочные детали к сплетне, когда Коко вновь присоединилась к гостям:

– И в довершение ко всему арена под ливнем превратилась в жидкую грязь!

Серрано Суньер жевал сигару и слушал с отстраненной улыбкой.

– Дамы и господа, прошу к столу! – сказала Коко.

Ужин с бесконечным парадом официантов, приносивших восхитительные блюда, длился несколько часов. Одно яство сменялось другим: утиная печень конфи, начиненная инжиром, спинка средиземноморского хека, сбрызнутая иберийским соусом «Винегрет» и соком зеленого перца, ризотто с трюфелями. К каждому новому блюду сомелье наливал великолепное вино в бокалы гостей. В соответствии с инструкцией Коко, бокал Николаса Франко каждый раз наливали до краев.

Когда, наконец, с едой было покончено и дамы пили крепкий горячий кофе, а джентльмены – бренди, Серрано похлопал себя по животу и объявил, что он насытился. Все остальные были того же мнения. Справа от Коко Педро нагнулся ближе к Элизе, обнял ее за плечи и что-то нашептывал ей на ухо.

Пора, решила Коко. Она повернулась к Николасу. Он смотрел мимо нее в сторону Педро, его веки набрякли.

– Она очаровательная женщина, – сказал он, слегка заплетающимся языком. – Вы давно ее знаете?

Коко проследила за его взглядом.

– Кого? Элизу Брукман?

Он моргнул и помахал рукой перед глазами.

– Нет-нет. Я снова подумал о вашей подруге Уоллис… герцогине Виндзорской.

Николас был откровенно нетрезв. Сама Коко уже давно пила чай из бокала для вина.

– Да, мы дружим много лет. – Она сдвинула брови и повернулась к нему. – Но я в ужасе от того, что они покинули Европу. Зачем? У них дом в Париже и красивая вилла на мысе Антиб. Просто загадка, почему они решились покинуть континент.

– Никакой загадки, сеньора… мадемуазель. Их увезли из Лиссабона. – Его глаза почти закрылись, голос стал сонным.

Коко наклонилась к нему и положила руку на его рукав. Николас вяло приоткрыл глаза.

– Объясните, пожалуйста, Николас. Почему вы настаиваете на том, что их увезли?

В этот момент Педро поднялся и отодвинул стул Элизе Брукман, когда она встала. Эта пара привлекла всеобщее внимание. Коко пришлось провожать уходивших гостей. Все нашли свои пальто и шляпы. Она с каждым попрощалась. За столом остался только Николас. Глаза у него были закрыты, голова свесилась на грудь.

Коко положила руку ему на плечо, наклонилась и прошептала на ухо:

– Не продолжить ли нам нашу беседу внизу в баре? – Она говорила низким хрипловатым голосом.

Его голова дернулась, он моргнул и посмотрел на нее. Затем на его лице появилась медленная улыбка.

– Почему же нет, мадемуазель? Я с удовольствием выпью на посошок, но еще больше удовольствия мне доставит ваше общество.

*****

Они сидели рядышком на банкетке в углу Королевского бара, расположенного сразу за главным холлом отеля. Неяркое освещение и деревянные панели на стенах излучали тепло, приглашали делиться секретами. Николас потягивал коньяк, Коко пила мартини. Она попросила сигарету, и он достал из пиджака пачку «Крейвен А» и золотую зажигалку с монограммой. Она зажала сигарету губами и наклонилась за огнем, но рука у Николаса дернулась, и Коко пришлось придержать его руку, чтобы закурить. Потом она откинулась на спинку и отвела глаза, выдыхая дым.

Николас тоже закурил, покачнулся, но рюмку с коньяком из рук не выпустил. В углу бара музыканты играли на гитаре и фортепьяно, молодая женщина пела. Мелодия была чувственная и печальная. Всего несколько столиков в баре были заняты.

– Она поет о том, как мы жили во время нашей войны, – пробормотал Николас. – В те годы никакой музыки в Испании не было.

– Еще одна причина ненавидеть войну. Не могу даже представить жизнь без музыки.

Он пожал плечами.

– Все были заняты тем, что пытались выжить. – Песня закончилась. Пара, сидевшая возле фортепьяно, зааплодировала и попросила продолжить. Музыканты заиграли страстное болеро. Певица откинула голову назад и принялась отбивать ритм каблуками. Она медленно подняла руки над головой, щелкая кастаньетами. Ее руки порхали, запястья переплелись, она выгнула спину, совершая поворот за поворотом. От ее покачивающихся бедер через длинную грациозную шею до кончиков пальцев образовалась одна длинная плавная линия. Николас погрузился в молчание.

Коко закусила губу. Она напрасно тратила время. Старательно скрывая свое нетерпение, она придвинулась ближе к мужчине и зашептала ему на ухо:

– Расскажите же мне, почему, как вы упомянули, герцога и герцогиню Виндзорских увезли из Лиссабона. История совершенно неправдоподобная.

– Все было именно так, как я говорю. – Николас не отрывал глаз от танцовщицы и говорил отрывисто. – Они получили ультиматум.

– Ультиматум от кого? – У Коко участился пульс, но голос звучал непринужденно. Это могло быть важно. Ритм болеро ускорялся, женщина кружилась и кружилась, глядя на маленькую аудиторию через плечо с соблазнительной улыбкой. Казалось, через зал она поймала взгляд Николаса. Коко искоса посмотрела на него. Бокал с коньяком застыл у его губ.

Этого она не потерпит. Коко провела пальцем по руке Николаса, и он вздрогнул, оторвал взгляд от танцовщицы и посмотрел на Коко.

– Вы сказали, ультиматум? – Она хохотнула. Это был низкий горловой звук. – Я вам не верю. Кто посмеет угрожать бывшему королю Англии?

– Уинстон Черчилль смеет. – Он посмотрел на пустой бокал в руке и дал знак официанту принести еще. Николас откинул голову на подушку дивана, его пальцы выстукивали ритм болеро. Он заговорил настойчиво, нетерпеливо. – Говорю вам, премьер-министр ненавидит их обоих.

Коко отпрянула от него, потрясенная. Это просто невозможно! Даже после отречения Черчилль и герцог Виндзорский оставались близкими друзьями.

– Должно быть, вы ошибаетесь, Николас. С чего бы Уинстону ненавидеть Дэвида?

Он повернул к ней голову, не поднимая ее с подушки, и посмотрел ей прямо в глаза.

– Все просто, мадемуазель. Дэвид – ваш Дэвид – отрекся от британского престола в 1936 году. Годом позже он и его новая жена приняли приглашение Гитлера посетить Берлин. Их принимали так, словно он все еще был королем. – Его брови сошлись на переносице. – И это происходило в то время, когда Германия уже готовилась к войне.

– Но…

Николас продолжал, как будто не слышал ее.

– Ваши друзья не просто посетили Германию. Гитлер принимал их как правящую чету. – Он пожал плечами. – Абсолютное унижение Британии. Так почему вы удивляетесь, когда слышите, что Виндзоров не любят в Уайтхолле? Их симпатии к нацистам очевидны. Черчилль и королевская семья рассматривают их как угрозу.

Пьедита на это намекала.

Брат Франко надолго замолчал. Подошел официант с новым бокалом коньяка. Николас обхватил пузатый бокал руками и поставил себе на живот. Коко ждала. Эго этого маленького человека не позволяло ей и дальше выражать свои сомнения в его словах.

Коко глубоко затянулась сигаретой, потом раздавила ее в пепельнице и постучала пачкой по столику, пока не выскочила новая сигарета. Она должна сохранять спокойствие. Николас наверняка может рассказать что-то еще. Она сжала сигарету губами.

Николас наблюдал, как эту сигарету она зажгла сама.

– Угрозы Черчилля и королевской семьи уже несколько месяцев назад были хорошо известны в Испании и Португалии. Спекуляции на этот счет были везде, даже в заголовках наших газет. Писали, что герцог и герцогиня не проживут и недели, если вернутся в Лондон. – Он посмотрел на Коко. – Все было настолько серьезно.

Когда она промолчала, он опустил подбородок и поднял бокал к губам.

– Мне удалось хорошо их узнать за то короткое время, что они провели на моей вилле. Разумеется, они не знали, что делать, к кому обратиться. Какое-то время они обдумывали, не вернуться ли им в их дом на мысе Антиб.

– Там им было бы комфортно. Юг Франции, как вам известно, не оккупирован.

– Да. Но Уоллис не сомневалась, что Черчилль сможет достать их даже во Франции.

У Коко закружилась голова при мысли о такой интриге.

– Угроза была реальной. – Николас оттопырил нижнюю губу и пристально посмотрел на нее. – В Лиссабоне британцы все время не спускали с них глаз. Мы много раз обсуждали это вместе, Дэвид, Уоллис и я. По настоянию Германии мой брат, наконец, предложил им убежище в Испании. В нашей стране они были бы в безопасности. И Германия согласилась уважать это убежище, если они согласятся. Но они все равно колебались. Просто не могли принять решение.

Как странно, что Германия и Испания участвовали в этом вместе. Это было настолько странно, что Коко начала верить в достоверность истории.

– Если все обстояло именно так, я не могу представить состояние Уоллис.

– Это железная леди. Дэвид был напуган больше, чем она.

Коко посмотрела на него. Николас засыпал. Веки у него потяжелели, бокал он держал под таким углом, что до его падения оставалось совсем немного. Она должна заставить его продолжать рассказ.

Она развернулась так, чтобы сидеть лицом к нему, и его глаза оказались на уровне ее декольте. Она пальцем подняла его подбородок вверх.

– Я подозреваю, что у вас был готов план, чтобы решить проблему, так? – Коко легко поцеловала его в лоб. – У такого умного мужчины.

Она отстранилась, и Николас посмотрел на нее.

– Да, разумеется, я работал вместе с немцем по фамилии Шелленберг. Он приехал из Берлина.

Коко с трудом смогла сдержаться и не ахнуть.

Николас, казалось, этого не заметил.

– План был его. Мы встретились в казино в Лиссабоне.

Шелленберг действовал заодно с Виндзорами и Николасом Франко? Совершенно невозможно.

– И что было потом?

Он уставился на свой коньяк, медленно вращая бокал в руках. Пленка насыщенного янтарного цвета оставалась на стеклянных стенках, словно тень. Коко смотрела на Николаса и ждала.

– Шелленберг планировал тайно переправить их через границу в Испанию, где они были бы в безопасности. Мой брат – каудильо – даже отправил человека на помощь, испанского ангела-спасителя. – С коротким смешком он помахал рукой. – Ангел из Фаланги прибыл в Лиссабон. – Николас посмотрел на Коко. – Его зовут Анхель Алькасар. Вы с ним не встречались в Мадриде?

Члены Фаланги, политической партии Франко, были людьми жесткими и грубыми. Прежде чем она успела ответить, он покачал головой.

– Нет, это вряд ли. – Запрокинув голову, Николас сделал большой глоток коньяка.

– В прошлом Анхель был известным матадором, – продолжил он и отвел глаза. – Теперь Алькасар больше не выходит на арену, но его очень почитают в Испании и Португалии. Он должен был перевести герцога и герцогиню через границу ночью вместе с людьми Шелленберга. Задачей немцев было обеспечить им защиту. Герр Гиммлер, приезжавший с визитом некоторое время назад, обо всем договорился.

Его слова сливались в невнятное бормотание. И Коко пришлось напрячься, чтобы разобрать их.

– Но герцог все равно никак не мог решиться. В конце концов Шелленбергу это надоело. Он решил отправить их в Испанию, на нейтральную территорию, с их согласия или без него. Шелленберг определился с датой.

У Коко расширились глаза.

– Вы хотите сказать, что он планировал их похитить?

Он усмехнулся.

– При необходимости – да.

– Но план, судя по всему, провалился. Что произошло?

Николас пожал плечами.

– Думаю, они сами приехали бы в Испанию, если бы у них было больше времени. И здесь Черчилль не смог бы им ничего сделать. Я дал герцогу слово. Фаланга защитила бы их. И Германия этого хотела.

– Почему Германии есть до этого дело?

– Не догадываетесь?

– Расскажите мне.

– Заложники, – резко ответил он. – Разумеется, план Гитлера заключался в том, чтобы держать герцога Виндзорского в заложниках. – Николас посмотрел на Коко. Обескураженная, она покачала головой. – Если будет достигнуто перемирие между Германией и Англией или Германия захватит Англию, при любом развитии событий у Гитлера будет право на трон через Виндзора.

Коко хлопнула себя ладонью по груди, а Николас фыркнул.

– Да, это правда. Фюрер был убежден, что Виндзоры, ожидающие в Испании, это его флеш-рояль. Подумайте об этом! – Он все еще улыбался. – Бывший король готов занять трон, когда королевская семья будет… удалена.

Она уставилась на него. Ну да, разумеется. С Виндзорами на троне в Англии у Гитлера все козыри были бы на руках. Коко во все глаза смотрела на этого маленького лысого человека. Наконец-то она все поняла.

– План сработал бы, если бы не Том Бернс и Педро Гамеро.

Подавшись вперед, Николас поставил пустой бокал из-под коньяка на столик. Коко заерзала, ей не терпелось услышать продолжение, а мужчина неторопливо закуривал новую сигарету. Когда он откинулся на спинку дивана, дым вырвался из уголка его рта.

– Ваш замечательный друг Педро Гамеро обвел всех вокруг пальца, включая Шелленберга.

Коко поджала губы.

– Я едва знакома с Педро Гамеро. И что же случилось?

– Шелленберг доверился Педро, посвятил во все детали плана, чтобы Гамеро смог обеспечить беспрепятственный переезд Виндзоров в Испанию. – Николас вынул сигарету изо рта и держал большим и указательным пальцами. – Педро его обманул. Он встретился с Томом Бернсом и предложил тому сделку: деньги и товары из Англии для восстановления Испании и продовольствие для голодных подопечных Педро Гамеро. В обмен он предупредил англичан о том, что вы назвали планом похищения Шелленберга.

– Я полагала, что Бернс – это всего лишь пресс-атташе британского посольства.

– Мы тоже так думали. – Николас нахмурился. – И разумеется, британцы согласились на сделку. Больше всего они сейчас опасаются альянса между Испанией и Германией. Поставки продовольствия из Англии для испанской бедноты сделают это практически невозможным. Итак, Педро сдал план Шелленберга Бернсу. Тот передал детали в британское посольство. И на следующее утро на виллу прибыл старинный друг герцога Уолтер Монктон. Как раз вовремя, чтобы захлопнуть крышку гроба Виндзоров.

Монктон. Он был адвокатом герцога во время его отречения от трона, когда тот женился на Уоллис. Этому человеку Дэвид доверял, как никому другому на свете. Его бы он точно послушал.

– Монктон приехал на мою виллу. Я слышал разговор из другой комнаты. Он был очень убедителен. Пригрозил герцогу военным трибуналом, если тот немедленно не отправится на Багамы.

Коко кивнула. Это имело смысл. Тщеславие было самой большой слабостью герцога Виндзорского. Унижение от того, что его судил бы военный трибунал, было бы слишком большим испытанием для его гордости.

– Поэтому они отправились на Багамы?

Николас кивнул.

– В тот же день.

– Шелленберг знает, что его обманули?

– Да. Но он убьет любого, кто скажет, что он проиграл. Он убедил Гиммлера, что это Испания тянула время и позволила Виндзорам улизнуть с помощью Черчилля. – Он говорил с почти закрытыми глазами. – Но если Гитлер узнает правду, то Шелленбергу конец.

Он с горечью рассмеялся.

– Шелленберг посмел угрожать мне, как будто я подчиняюсь Германии! Даже мне, младшему брату каудильо. – Он покосился на Коко и хитро улыбнулся. – Теперь вы член эксклюзивного клуба, мадемуазель. Немногие знают, что произошло на самом деле. – И тут его глаза закрылись.

Коко молчала, обдумывая услышанное. Ошибка Шелленберга заключалась в том, что он доверился Педро. За ужином в Horcher она из первых рук узнала, что единственная его забота – это восстановить Испанию и накормить бедняков. Педро давно отказался от мысли о помощи Германии в войне. Снабжение продовольствием, а не война, вот что было крестовым походом Педро.

И, судя по всему, он сумел убедить в том же генерала Серрано Суньера, нового министра иностранных дел Испании, потому что Педро никогда бы не пошел на такую сделку с Бернсом и Англией без одобрения генерала.

Итак, генерал Суньер тоже согласился на эту сделку – продовольствие для испанских бедняков в обмен на то, что Виндзоры отправятся на острова, где Гитлер до них не дотянется.

Она улыбнулась. Шелленберг уверен, что скрыл свой провал. Он потерпел неудачу, потому что посвятил Педро в свой план. А Педро использовал эту информацию для сделки с Англией, положив конец всем надеждам на то, что Испания присоединится к другим странам Оси. Фюрер ошибок не прощает. Но Шелленберг проследит за тем, чтобы Гитлер никогда не узнал об истинной причине неудавшейся коалиции.

Официант начал убирать соседние столики. Коко заметила взгляд, который он бросил на них с Николасом. Она осторожно встала, чтобы не разбудить мужчину, взяла свою сумочку. Она должна немедленно уйти. Ей еще нужно написать рапорт. Она найдет применение тайне унижения Шелленберга.

Глава тридцать третья

Мадрид

Осень 1940 года

Коко стояла у балконной двери в гостиной ее апартаментов в отеле и смотрела на парк и Прадо. В другом углу комнаты на диване сидел Луи де Вофрелан и читал ее рапорт. По возвращении из бара она сразу записала все о плане похищения Виндзоров, пока не забылись детали. К тому времени, как она закончила писать, уже вставало солнце. И вот теперь, всего несколько часов спустя, она ждала, пока Луи прочтет написанное. Ей оставалось только молиться, что информация от Николаса окажется достаточно интересной, чтобы освободить Андре.

– Поразительно, – сказал Луи, поднимая на нее глаза. Она пересекла комнату и села в кресло рядом с ним. Информация, изложенная на этих страницах, была смертоносной. Любой провал при выполнении задачи, поставленной Адольфом Гитлером, сулил смерть, если фюрер о нем узнает. Шелленберг убьет любого, только бы сохранить свой секрет. Но это был последний шанс Коко, и она готова была рискнуть.

Луи похлопал листами по бедру.

– Вы раздобыли просто удивительную информацию. – Он встретился с ней взглядом. Впервые за все время этой миссии его глаза говорили: мы вместе в одной лодке.

«Не так быстро, Луи».

– Это очень рискованно, Коко. Ваш доклад представляет Вальтера Шелленберга в плохом свете. В этой ситуации он выглядит простофилей, которого обвели вокруг пальца.

– Хуже того, он не сумел переправить Виндзоров в Испанию. – Она натянула юбку на ноги и обхватила себя руками. – Я не изменю доклад.

Его лицо вспыхнуло.

– Вы понимаете, что вы говорите? Уже почти ноябрь. Гитлер и Франко договорились о скорой встрече, чтобы обсудить возможный союз. Когда фюрер это прочтет и узнает, что его планы нарушены из-за тайного соглашения между Англией и Испанией, и это произошло по вине Шелленберга… – Луи хлопнул себя ладонью по лбу.

– Да, я знаю.

– И что дальше? Неужели вы не понимаете, что мы не можем отправить этот рапорт? Нас убьют по приказу Шелленберга. У Гитлера есть привычка распространять вину на всех, поэтому адмиралу Канарису тоже придет конец. Потому что если Гитлер узнает правду, то с них с обоих живьем шкуру сдерут.

И Андре умрет. Коко сделала глубокий вдох.

– Так и будет, но только в том случае, если Шелленберг поверит, что Гитлер узнает о его провале.

– А почему он не узнает? – Луи потряс перед ней листами с докладом. – Тут все написано.

– Обратите внимание, Луи. Гитлеру совершенно незачем знать, что переезд Виндзоров на Бермуды был чем-то иным, чем неудачным стечением обстоятельств. Что касается нас, то Шелленберг и Канарис могут сжечь наш доклад. Эти двое друзья. Они так или иначе придут к взаимному согласию. И вы можете заверить их, что я ни слова не скажу об этих фактах, если только они не вынудят меня это сделать. – Коко зажгла сигарету. – Они должны освободить Андре.

– Это шантаж.

– Да. – Она склонила голову к плечу. – Посмотрите на это по-другому. Какое им дело до Андре? Они могут освободить его и сжечь рапорт, только и всего. Никому не нужно знать, что по вине Шелленберга провалился план взять Виндзоров в заложники.

– А что, если генерал Франко в разговоре с фюрером упомянет об этом?

Коко покачала головой.

– Он ничего не скажет. Гитлер слишком непредсказуем. Франко найдет менее провокационную причину отказаться от альянса. Серрано Суньер за этим проследит.

Луи откинулся на подушки и закрыл глаза.

Голос Коко прозвучал твердо:

– Если вы думаете о том, чтобы порвать доклад, выбросьте это из головы. Я уже отправила копию верному человеку в Женеву с инструкциями положить конверт, не вскрывая, в мою банковскую ячейку. – Она этого не сделала, но откуда Луи об этом узнает?

При этих словах он тут же открыл глаза.

– Я передала инструкции моему адвокату вскрыть конверт и передать его содержимое международной службе новостей, если со мной что-нибудь случится.

Всем телом повернувшись к Коко, Луи вцепился в подлокотник ее кресла.

– Вы сошли с ума?

– Кажется, я выразилась предельно ясно. А теперь, – Коко посмотрела на него и поджала губы, – я закончила мою миссию в Испании. Этот доклад и мое молчание полностью оплачивают мое участие в сделке. Я буду молчать об истории с похищением Виндзоров, а Вальтер Шелленберг и адмирал Канарис останутся с незапятнанной репутацией, если Андре немедленно освободят.

Луи покачал головой.

– Они могут убить нас обоих.

– Копия в Швейцарии – это гарантия нашей безопасности.

Он уткнулся лицом в ладони.

– И вот еще что. – Не поднимая на Коко глаз, он покачал головой. – Не забывайте, Луи, мое молчание защищает также и вас. Когда мы вернемся в Париж, я жду от вас полноценного участия в борьбе за мой бизнес, а именно за мою компанию и за мои духи, особенно № 5.

Шли минуты. Наконец, Луи выпрямился, выдохнул, поднялся с дивана, разгладил листы с докладом и сложил их пополам. Коко молчала. Он убрал бумаги во внутренний карман пиджака.

– Следующим поездом мы возвращаемся в Париж, Луи.

– Это через два дня. – Он кивнул и медленно пошел к двери.

После его ухода Коко затушила сигарету, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Руки и ноги у нее как будто налились свинцом. Она была совершенно измучена. Возможно, Луи прав. Кто-то из этих двоих, Шелленберг или Канарис, мог решить, что не стоит полагаться на ее молчание. Но она готова была сделать ставку. Ничто другое не могло спасти Андре.

Тикали часы, она сидела одна в тихой гостиной.

«Послушай, Бой Кейпл, где бы ты ни был! Смотри, что я могу сама сделать для нашего сына».

*****

После того как они сели в поезд, Луи не сказал ни слова о ее рапорте, хотя Коко знала, что к этому моменту его уже доставили и Канарису, и Шелленбергу. Об Андре он тоже ничего не сказал.

Несмотря на всю свою браваду, Коко чувствовала напряжение. Она взвешивала все за и против другого варианта. Каковы шансы на то, что Шелленберг или Канарис решат, что лучше от нее избавиться, несмотря на ее обещание хранить молчание? С одной стороны, у нее тоже есть связи. Она Шанель. С другой стороны, она шантажировала людей, обладавших огромной властью.

Коко закрыла глаза, прижала пальцы к вискам. У нее болела голова от всех этих раздумий, анализа и тревог. Она попыталась уснуть, но даже покачивание вагона не успокаивало ее. В ее голове по-прежнему крутились мысли о Шелленберге, Канаисе и Андре.

Она бросила взгляд на наручные часы. Было всего два часа ночи, до Парижа ехать еще много часов. Встретит ли ее там гестапо? Она закрыла глаза и начала молиться:

«Пресвятая Дева, святая Тереза Маленький цветок, молитесь обо мне. Молитесь о моем мальчике».

Когда кондуктор постучал утром в дверь ее купе и объявил, что поезд прибудет в Париж через час и пятнадцать минут, она с удовольствием встала. Лекарство она не принимала, чтобы сохранить остроту ума, поэтому практически не спала. Надев свитер и юбку, она отправилась к Луи де Вофрелану. В купе его не оказалось. Коко нашла его в вагоне-ресторане, где он ел яйца всмятку.

Она почувствовала тошноту. Как он мог думать о еде в такую минуту?

Луи поднял на нее глаза. Промокнув рот салфеткой, он положил ее на столик и встал.

– Вы успели как раз к завтраку. Полагаю, в Париже мы будем примерно через час. – Он повернулся и жестом подозвал официанта.

– Только чашку чая, – сказала официанту Коко. Он отодвинул для нее стул напротив Луи, и она села. Адвокат вернулся к своему завтраку. Просидев несколько минут в молчании, Коко не выдержала, и слова полетели с ее языка, словно пули из ружья. – Я должна знать. Андре жив?

Луи посмотрел на нее.

– Да. – Тон его был нейтральным. Но губы тронула улыбка.

– Точно жив?

Вофрелан кивнул.

– Я же сказал. – У Коко перехватило горло, глаза наполнились слезами, но она сумела сдержать их. – Канарис и Шелленберг действовали быстро. Он в Американском госпитале в Нейи, Коко.

Она посмотрела ему прямо в глаза, считывая выражение лица, пока у нее в груди росли противоречивые чувства – искорка надежды и страх. Может быть, он лгал, чтобы выиграть время? Напряжение было слишком велико, даже для нее. Слезинка покатилась по ее щеке, потом еще одна. Она плакала впервые после смерти Боя Кейпла. Луи протянул ей носовой платок.

– Канарис получил рапорт. Перед нашим отъездом из Мадрида мне сообщили, что Андре перевезли в карете скорой помощи. – Коко вытерла слезы, жадно ловя каждое его слово. – Его лечат. Вы сможете его увидеть сразу по приезде.

Комкая в руках носовой платок, она не сводила с него глаз.

– Американский госпиталь, вы сказали?

– Да. Это лучшая больница, вы согласны?

Она смогла только кивнуть. Коко хорошо знала этот госпиталь. Альдебер де Шамбрен, отец Рене, был директором этой больницы, расположенной в пригороде Нейи. Все знали, что там лучшее оборудование и лучшие врачи в Париже.

Луи намазал джем на тост.

– Как только прибудем в Париж, сразу же отправимся туда, если вы хотите. – Он улыбнулся.

Коко снова кивнула. Луи не был ее другом, и она это понимала. Но ее согрела его доброта.

– Да, я бы этого хотела. – Голос ее прозвучал хрипло. Неужели этот ужас с Андре закончился? Она повернула голову к окну, ошеломленная этим неожиданным освобождением от страха. Коко смотрела и не видела проплывающие мимо холмы и деревья, коней, пасущихся на лугу, ферму вдалеке. Мадрид, Николас Франко, Педро Гамеро и Том Бернс остались далеко позади.

Каждая секунда приближала ее к Парижу и к Андре. Луи только что сказал, что с вокзала они сразу же поедут в Американский госпиталь.

Она обнимет Андре, а потом, когда он поправится, они поговорят о будущем. Она никогда не сможет признаться в том, что она сделала ради своего мальчика. Но возможно, когда-нибудь она найдет в себе мужество сказать Андре правду, признаться, что она его мать.

– Благодарю вас, Луи, – прошептала Коко. – Мне бы этого очень хотелось.

Глава тридцать четвертая

Париж

Осень 1940 года

После приезда в Париж, пока они тряслись в такси по дороге в Американский госпиталь в Нейи, Коко постепенно оживала. Она не спала ночью, но перспектива встречи с Андре влила в нее новые силы. Она всегда чувствовала его отстраненность по отношению к тетушке Коко. Но теперь она о нем позаботится, покажет ему свою любовь. Она представила выражение лица Андре, его улыбку, когда он ее увидит.

В госпитале Коко устремилась вверх по лестнице. Луи де Вофрелан плелся сзади. В просторном холле за столом администратора сидела женщина в белой форме медсестры. Она взяла очки и надела их, когда Коко направилась к ней.

– Андре Паласс, – пробормотала женщина, перевернув страницу и начав изучать список. – Никаких посещений, мадемуазель. Господин Паласс на карантине. Если желаете, я могу вызвать медсестру из отделения.

– Нет-нет, – отмахнулась от нее Коко. – Вы не поняли. Я его ближайшая родственница. Я должна его увидеть. Какое отделение? Какой номер палаты?

Медсестра посмотрела на нее поверх очков.

– Господин Паласс находится в отделении фтизиатрии. Сожалею, но посетителей туда не пускают.

Коко прищелкнула языком.

– Скажите мне, где находится это отделение, мадам. Немедленно. Или я сейчас вызову директора госпиталя.

Губы женщины сжались в узкую полоску. Она нахмурилась и снова посмотрела на список.

– Отделение находится этажом выше, но вам не позволят туда зайти. – Она указала на противоположный конец холла. – Лифты там. Когда будете уходить, ориентируйтесь по указателям.

Выразительно посмотрев на Коко, она сняла трубку телефона.

Когда они вышли из лифта, их уже ждала медсестра в форменной одежде с белым фартуком и в белой шапочке с полями. Она скрестила руки на груди.

– Отделение фтизиатрии закрыто для посетителей, – сказала она, обращаясь исключительно к Луи.

Коко дотронулась до ее руки, и женщина повернулась к ней.

– Я Габриэль Шанель, сестра. – Женщина тихо ахнула. – Директор этого госпиталя, Альдебер де Шамбрен, друг нашей семьи. – По крайней мере, он отец ее адвоката, это же должно что-то значить. – Мой племянник, Андре Паласс, пациент этого госпиталя. Он бывший военнопленный. Я не видела его с того момента, когда он попал в плен. Теперь он здесь, и мне необходимо сейчас же его увидеть.

Медсестра отступила назад.

– Немедленно, – добавила Коко.

– Я понимаю, мадемуазель. – В ее французском слышался явный американский акцент. Коко увидела искорку сочувствия в ее больших голубых глазах, смотревших на нее из-под длинной каштановой челки. – У вашего племянника туберкулез. Как вы, вероятно, знаете, это очень заразное заболевание. Именно поэтому посетителей в отделение не пускают.

Предчувствуя свое поражение, Коко прижала руку к горлу.

– Я должна увидеть племянника. Позвольте мне заглянуть к нему хотя бы на минуту. Как он себя чувствует, сестра… – Ее взгляд упал на карточку на форме женщины. – Сестра Эмбер? Он ест? – Внезапно у нее перехватило дыхание. Луи положил руку ей на плечо. – Где врач? Я должна поговорить с врачом Андре.

Выражение лица сестры Эмбер смягчилось.

– Я сожалею, – пробормотала она, беря Коко под руку и подводя ее к одному из кресел, стоявших вдоль стены. Луи, шедший следом, сел рядом. Коко с трудом понимала, что медсестра разговаривает с ней словно с ребенком, но у нее не осталось энергии, чтобы возражать.

– Пожалуйста, подождите здесь, мадемуазель Шанель. – Сестра Эмбер говорила очень мягко. – Я найду лечащего врача господина Паласса, и он с вами поговорит.

Коко впилась глазами в спину медсестры. Возле закрытой двери та достала из кармана большой латунный ключ, отперла дверь и прошла дальше в коридор, закрыв дверь за собой. Щелкнул замок. Коко смотрела прямо перед собой. На нижнем этаже раздался звонок лифта, и она моргнула. Бессонная ночь брала свое.

Коко выпрямилась, услышав, как открывают замок двери. Оглядевшись, она увидела, что Луи ушел. Должно быть, она все-таки заснула. Коко пригладила волосы, расправила юбку. К ней подошли сестра Эмбер и молодой человек в накрахмаленном белом халате. У него было тонкое лицо с высоким лбом и выступающими скулами. Медсестра отступила в сторону, пропуская врача вперед.

Когда Коко подняла глаза, ей вдруг стало холодно. Врач не улыбался, веки у него были покрасневшие и припухшие. Она потерла руки выше локтей, пытаясь унять дрожь.

– Мадемуазель Шанель? – Врач протянул ей руку, она ее пожала и не отпустила. – Я доктор Рэймонд Вуд, лечащий врач вашего племянника Андре Паласса.

– Да, конечно. Благодарю вас. Как он, доктор?

Вуд сел в кресло, освобожденное Луи, одновременно высвободив руку из пальцев Коко.

– Ваш племянник очень болен, мадемуазель. Он только что прибыл. Представьте, что ему пришлось вынести, пока он боролся с этой болезнью в лагере для военнопленных. Мы делаем для него все возможное.

На мгновение отчаяние лишило ее дара речи. Коко опустила голову и зарыдала, уткнувшись лицом в ладони. Врач сжал ее руку. Прикосновение было уверенным и обнадеживающим, он как будто хотел сказать, что ее мальчик получит наилучший уход.

И все же она воскликнула сквозь слезы:

– Прошу вас! Позвольте мне увидеть Андре всего лишь на одну минуту.

Кто-то коснулся ее плеча с другой стороны. Коко обернулась и увидела Луи, державшего чашку кофе.

– Он черный, как вы любите, Коко.

Она покачала головой, смахивая слезы со щек.

Где-то в коридоре в тишине тикали часы. Сидевший рядом с Коко врач тяжело вздохнул и встал.

– Сестра, – сказал он, – принесите маску.

Коко подняла голову. Медсестра скрылась за тяжелой дверью отделения. В этот раз она не услышала, как щелкнул замок.

– Всего лишь на минуту, мадемуазель Шанель, – напомнил врач. Она кивнула еще до того, как он закончил фразу. – Я не могу впустить вас в палату пациента, вы же понимаете. Мы поддерживаем в палатах специальный уровень температуры и влажности. К тому же существует возможность заразиться. – Похлопав ее по руке, пока она поднималась на ноги, Вуд добавил:

– Вы сможете увидеть его через окно в двери.

– О да, о, благодарю вас, доктор! Спасибо. – Как она любила американцев. Она всегда любила Америку.

– Он сейчас спит. Ваш племянник пока не понимает, где он находится. – Врач повернулся к Луи. – Вам, месье, придется подождать здесь.

– Да, разумеется, – ответил тот.

Коко и Вуд вместе пошли к тяжелой двери, отделявшей ее от Андре.

– Вы должны подготовиться к этому, мадемуазель, – предупредил врач, когда они вошли в длинный коридор. Стены были выкрашены серой краской, полы выложены черной и белой плиткой. Лампы под потолком давали неяркий свет. Пока они шли по коридору почти до самого его конца, они прошли мимо ряда стальных дверей слева, также выкрашенных в серый цвет и сливавшихся со стенами. В каждой двери было окошко на уровне глаз, закрытое стальной сеткой.

– Вашему племяннику пришлось очень тяжело. – Доктор Вуд остановился возле одной из дверей. Коко уставилась на нее.

– Он поправится?

– На это нужно время. С Божьей помощью мы сделаем все, чтобы он выкарабкался.

Коко медленно подошла к окошку, встала на цыпочки и посмотрела через стекло на Андре.

Палата была крохотная, не больше ее гардеробной в отеле «Риц». В противоположном конце комнаты было окно на улицу. Рядом с кроватью Андре стоял блестящий стальной цилиндр, какой-то аппарат высотой примерно в половину человеческого роста. На столе возле узкой кровати стоял таз и лежали сложенные полотенца.

Как и предупреждал врач, Андре спал. Он лежал на спине, одетый в светло-голубую рубаху. Белое одеяло, подоткнутое со всех сторон, закрывало его до груди. Даже с такого расстояния лицо сына выглядело изможденным и бледным. Коко смотрела, как поднимается и опускается его грудь. Да, он был жив.

– Ему спокойно, – сказал доктор Вуд.

Коко вцепилась в край окна и не отводила глаз от Андре. Зажмурившись, она обратилась с молитвой к Господу, изо всех сил стараясь услышать дыхание сына.

Врач дотронулся до ее руки, и она услышала его голос.

– Нам пора идти.

Ее пальцы разжались, Коко отпустила оконную раму и медленно отошла назад. Подняв голову, она посмотрела на врача.

– Как долго он здесь пробудет?

– Если все пойдет хорошо, то несколько месяцев. Но когда мы его выпишем, ему потребуется отдых в изолированной среде, возможно, в санатории.

– О! – Коко прижала руку к сердцу. – Так долго?

– Мы должны идти, – повторил Вуд, беря ее за локоть. – Понимаю, это непросто. Мы можем только ждать.

– Я могу прийти снова?

– Да. Спросите меня.

Она вцепилась в сумочку.

– Вы скажете ему, что я приходила? Скажите ему, что тетя Коко любит его.

Врач, наконец, улыбнулся.

– Да, мадемуазель. Это самое лучшее лекарство.

Глава тридцать пятая

Париж

Зима 1941 года

Январь – самый мрачный месяц года, размышляла Шанель. Цветы давно отцвели, деревья стоят голые, весна кажется такой далекой. Говорили, что эта зима была самой холодной в Париже. Сырой холод не отступал, окутывая город сумраком.

Андре находился в госпитале уже более трех месяцев, но улучшения как будто совсем не было. Эван вел машину, Коко смотрела в окно. Этим утром у нее была назначена встреча с Рене де Шамбреном. Им нужно было обсудить ее иск против Пьера. Но она могла думать только о сыне. Он уже давно не лежал в забытьи, но доктор Вуд говорил, что он почти ничего не ест. Ее мальчик был таким худым и хрупким.

На нее нахлынула печаль. Сын изменился. Когда ей, наконец, разрешили в первый раз войти к нему в палату, Андре отвернулся к стене. На ее вопросы он отвечал только да или нет, иногда отделывался кивком. Доктор Вуд говорил, что ей следует запастись терпением, что в его поведении нет ничего необычного, учитывая то, через что ему пришлось пройти. Весь его мир был заключен в стенах больницы. Пациенты часто вот так отстраняются от близких.

Коко гадала, имеет ли Андре хотя бы малейшее представление о том, как он попал из лагеря в госпиталь в Париже, и поймет ли он когда-нибудь, как сильно она его любит.

Или поблагодарит ли он хотя бы когда-нибудь свою тетушку Коко.

Она открыла глаза, уже зная ответ.

Но все-таки он был жив. Адмирал Канарис и Вальтер Шелленберг не нарушили условий сделки. Насколько она могла судить, ее рапорт попросту похоронили.

Гитлер и Франко встретились в Андае на франко-испанской границе через неделю после того, как Коко уехала из≈Мадрида. Новости ей рассказал Шпац. Генерала Франко на встрече сопровождал министр иностранных дел Серрано Суньер.

– Франко вертелся как уж на сковородке, согласился только на то, что Испания в нужное время выступит на стороне Германии. Он одну за другой приводил Гитлеру причины своего отказа. – Шпац покачал головой. – Фюрер был в бешенстве после этой встречи, сказал, что предпочел бы удаление зуба попытке договориться с каудильо.

Коко изобразила удивление. Шпац выглядел сбитым с толку.

– Учитывая успешный визит Гиммлера в Мадрид за несколько недель до этого, все полагали, что Испания одобрит альянс.

Коко спрятала усмешку, когда это услышала. Ее рапорт-шантаж оказался отличным оружием, о котором Шпац понятия не имел.

Неожиданно «Роллс-Ройс» свернул, и мысли Коко вернулись в настоящее.

– Прошу прощения, мадемуазель, – сказал Эван. – Улицу заблокировали. Мы поедем другой дорогой.

Коко посмотрела в окно и покачала головой.

– Велосипеды, велосипеды, – пробормотала она, поймав его взгляд в зеркале заднего вида. – Я всюду их вижу в последнее время. Вы только взгляните на это! – Коко подалась вперед, когда они проезжали мимо парочки на велосипеде: молодой человек крутил педали, хорошенькая девушка сидела на руле, пронизывающий встречный ветер поднимал над коленями ее юбку.

От этой картины Коко пробрала дрожь. Снег покрывал Париж. Даже в закрытой машине, укутанная в меха, она чувствовала холод.

– Девушка, должно быть, заледенела. – Она снова откинулась на спинку сиденья. – Но молодежи все нипочем.

Эван сбросил скорость, на этот раз пропуская велотакси. Старик в свитере, шерстяной шапке и перчатках, склонившись над рулем велосипеда, с трудом тащил прицепленную трехколесную повозку с двумя весьма крупными пассажирами. Мужчинам – немецким чиновникам – было тепло в пальто, шарфах, меховых шапках. Их ноги прикрывали пледы.

Коко нахмурилась, отвернулась и стала смотреть вперед. Так было всегда. Никто никогда не обещал, что жизнь будет справедливой.

Эван повернул на узкую боковую улицу, направляясь к конторе Рене де Шамбрена на Елисейских полях. Проехав несколько кварталов, он сбросил скорость, вглядываясь вперед. Из узкого прохода между домами группа взъерошенных мужчин вытащила на мостовую два гигантских мусорных бака. Один бак опрокинулся, и мужчины бросились копаться в высыпавшемся мусоре. Эван поехал еще медленнее, объехал их и снова нажал на педаль газа. Коко обернулась и посмотрела на эту сцену через заднее стекло.

– Они дерутся из-за мусора.

– Боши снова уменьшили паек, – объяснил Эван. Коко удивленно подняла на него глаза. Ее шофер никогда раньше не называл так немцев, по крайней мере, при ней. – Пайка недостаточно, чтобы мужчина мог прокормить семью.

Когда они подъехали к конторе Рене, Эван остановил машину у тротуара, вышел и открыл дверь Коко. Ступив на тротуар, она неожиданно заметила, насколько серым и пустынным выглядит проспект, столь непохожий на Елисейские поля до оккупации. Нацисты гордились «новым порядком», который они навязали Европе, и Коко никогда не ставила его под сомнение. В конце концов, она видела, что происходило во время забастовки рабочих. Правила и ограничения обеспечивали порядок, но, с другой стороны, Париж стал почти таким же суровым, как и Берлин.

Взяв Эвана под руку, она прошла по обледеневшему тротуару до входа в здание. Наконец-то она займется Пьером. Прошло почти девять месяцев с того момента, как была украдена формула № 5. Достаточно долгий срок – за это время можно ребенка выносить.

Луи де Вофрелан согласился помочь ей обрести контроль над «Обществом Мадемуазель» и ее духами, используя законы против евреев во Франции. Ее решение подать иск против Пьера на основании этих законов было железобетонным, хотя никогда раньше она не задумывалась над родословной Пьера. Но так было до войны. Входя в здание, Коко вздернула подбородок. Пьер сам это на себя навлек. Немецкие законы против евреев оказались единственным инструментом в ее распоряжении, и теперь настало время для правосудия.

Сразу по приходе Рене провел Коко в свой кабинет. Луи встал, когда она вошла, с явным удовольствием приветствуя ее. Коко заняла кресло во главе стола для совещаний, в котором обычно сидел хозяин кабинета. Теперь она сидела спиной к окну. Пришла пора ей встать у руля. Рене сел справа от нее через два стула. Луи разместился с другой стороны от Коко.

– Итак, – она сцепила пальцы и положила руки на стол перед собой. Она посмотрела сначала на одного мужчину, потом на другого. – Что вы можете мне сообщить относительно прогресса моего иска против Пьера Вертхаймера?

Луи загасил сигарету в пепельнице.

– Мы как раз обсуждали это перед вашим приходом. На следующей неделе у меня назначена встреча с доктором Куртом Бланке. Он занимает пост первого заместителя начальника парижского департамента, работа которого заключается в избавлении Франции от еврейского влияния. Он отвечает за применение законов, касающихся конфискации и передачи собственности евреев в оккупированной Франции.

– Так. Когда я встречусь с этим господином?

Де Вофрелан пожал плечами.

– Я хорошо с ним знаком. Я добьюсь того, чтобы официальное слушание назначили как можно скорее.

Рене, смотревший на свои руки, поднял голову.

– Луи займется этим иском, Коко. Возможно, вы еще об этом не слышали, но мой тесть оказался втянут в неприятную политическую ситуацию. В данный момент мне лучше держаться подальше от этого.

Коко кивнула. До нее дошли слухи о том, что Пьера Лаваля, тестя Рене, бывшего заместителя премьер-министра правительства Виши, недавно уволил маршал Петен. Говорили, что старый маршал уже пожалел об этом и хочет возвращения Лаваля. Рене, разумеется, не мог остаться в стороне. Что ж, у нее было достаточно проблем и без обдумывания политики Виши.

– Я понимаю. Пьер действительно строит фабрику в Америке для производства моих духов, моего № 5, вы это проверили?

– К сожалению, да, он это делает. На самом деле строительство близко к завершению. Скоро начнется производство.

В разговор вмешался Луи.

– Мы немедленно подадим жалобу на основании Нюрнбергских законов, чтобы получить постановление о передаче владения «Обществом Мадемуазель» и его активами вам, владелице арийского происхождения, включая фабрику в Нейи и все права на украденную формулу № 5. Надеюсь, что мы получим необходимое постановление во время первого слушания у доктора Бланке.

Глаза Коко сверкнули.

– Пьер в Америке. Он проигнорирует все эти постановления.

Рене посмотрел на нее.

– Как вы уже отмечали ранее, «Общество Мадемуазель» – это французская компания, действующая в соответствии с французскими и немецкими законами. То же самое относится и к фабрике в Нейи. Как только вы получите постановление, соответствующее этим законам, оно будет иметь значение по всему миру с точки зрения международных законов. Любая компания, ведущая бизнес с «Обществом Мадемуазель» – продавцы, парфюмеры, те, кто выращивает цветы, ретейлеры, – попадет под санкции в соответствии с международными законами, если нарушит постановление французского суда.

– Добавьте к этому и тот факт, что Пьер использует мое имя, чтобы продавать духи.

– Не стоит недооценивать тот факт, что он станет весьма уязвим, когда факты станут известны, – негромко сказал Луи. – Пьер начал эту битву. У него много других бизнесов, которые нужно защищать. Когда у вас на руках будет постановление суда, Коко, вы разоблачите его. Вы расскажете миру правду.

*****

Встреча с Рене и Луи настолько обрадовала Коко, что у нее даже улучшилось настроение. План Рене должен был сработать. Спустя несколько часов она сидела одна за столиком на закрытой террасе «Кафе де ля Пэ» на площади Оперы и ждала прихода Колетт. Та позвонила и попросила о встрече.

В голосе Колетт Коко услышала нотки отчаяния, когда говорила с ней по телефону утром. Она сказала, что у Мориса проблемы. Колетт страстно любила мужа, блестящего человека, глубокого писателя, вечного искателя правды. Коко улыбнулась, вспомнив эту пару в тот день, когда они виделись в последний раз.

Колетт – пухленькая, словно зрелый персик, и при этом циничная, с взрывным характером. Морис – мягкий, добрый, молчаливый. Он был маленьким, худым мужчиной, почти хрупким. Щеголеватый, он всегда ходил в костюме с жилетом и галстуком, в нагрудном кармане пиджака обязательный носовой платок. Он был на шестнадцать лет моложе жены и обожал ее. Возможно, из-за сложного прошлого жены и многочисленных скандалов, верная любовь Мориса объясняла неугасающую привязанность Колетт к нему.

На самом деле в этой паре Коко предпочитала Мориса, вне зависимости от того, что другие могли подумать или сказать. Она восхищалась им, несмотря на то что он был евреем. Морис был настоящим интеллектуалом, его образованность завораживала Коко, как когда-то идеи Боя. Колетт тоже была блестящей женщиной и подругой, но она была колючей, как сухой кустарник.

Хотя Коко оставалась с ней дружна на протяжении многих лет, в этой дружбе были свои взлеты и падения. Очень давно Колетт опубликовала несколько хвалебных статей о парижских Домах моды, но в одной из них Колетт назвала Коко «маленьким черным бычком». Когда Коко обрушилась на нее с обвинениями, Колетт заявила, что хотела всего лишь отдать должное сильной воле мадемуазель Шанель. Ага, как же! Коко взяла себя в руки и подавила гнев, грозивший вырваться наружу при одной только мысли об этом.

Но все же ради сохранения дружбы она обычно не вспоминала об оскорблении. Некоторые вещи лучше не вспоминать.

Коко вздохнула, закурила сигарету, положила портсигар рядом с собой на столик и обвела взглядом зал. Большинство столиков занимали военные. До прихода немцев «Кафе де ля Пэ» в любой день было приятным местом отдыха для парижан. Теперь же вермахт и люфтваффе тоже полюбили это кафе. Один маленький столик в задней части зала даже оккупировало гестапо.

Коко начала пить чай, не дожидаясь Колетт. В «Рице» старшие офицеры были вежливыми и любезными. Военные рангом пониже, сидевшие за столиками в кафе, были совершенно другими. В них чувствовалось напряжение. Электричество пронизывало воздух. Немногие гражданские беседовали очень тихо, сдвинув головы и ссутулившись, как будто в любой момент мог начаться террор. Как же все изменилось…

Коко посмотрела на свои часики. Колетт, как всегда, опаздывала. Честное слово, эта женщина может вывести из себя. Опершись на локоть и держа сигарету двумя пальцами, Коко принялась перелистывать страницы «Гринигуар», журнала, который она взяла, проходя мимо пустого столика. Ее взгляд задержался на странице с главой из последнего романа Колетт.

Вы только посмотрите на это! Коко с улыбкой разгладила страницу и принялась читать. Это была история, о которой говорили все вокруг. Фантазия автора, якобы основанная на реальных фактах: Колетт, по слухам, так сводила счеты со своей давней соперницей графиней Изабель де Комменж. По общему мнению, в романе писательница разделала под орех эту красотку. Коко вспомнила, как много лет назад поговаривали о том, что графиня увела у Колетт ее первого мужа, и как быстро распространились слухи об этом.

Коко снова улыбнулась. Какая сладкая месть для Колетт.

Звонкий голос прервал ее размышления.

– Добрый день, Коко. – Она подняла глаза и увидела, как подруга садится за столик.

– Наконец-то ты пришла. – Колетт сняла неудачную шляпку, и масса темных кудрей вырвалась на свободу. Потом она движением плеч скинула поношенное коричневое пальто и повесила его на спинку стула. Подруга немного прибавила в весе, заметила Коко. Она только теперь сообразила, что они не виделись уже около года.

– Где ты пряталась? – спросила Коко.

Колетт посмотрела на нее.

– В наших комнатушках под лестницей в Пале-Рояль, – резко ответила она. – Где же еще? – Она кивком указала на раскрытый журнал на столике. – Как я вижу, ты читаешь отрывок из моего нового романа. Они публикуют его по главам.

– Да. – Коко склонила голову к плечу. – Должна признаться, Колетт, что я была несколько удивлена, увидев эту публикацию, учитывая их оголтелые взгляды. – «Гринигуар» как издание правого толка был любимым чтивом среди чиновников рейха в отеле.

Колетт пожала плечами и понизила голос.

– Морису больше не разрешают работать, как ты, должно быть, знаешь, поэтому зарабатывать приходится мне. Он все время что-то пишет в своих блокнотах. Но ты знаешь хотя бы одно издательство в Европе, которое теперь опубликовало бы работу еврея? – Она сдернула перчатки. – Если знаешь, пожалуйста, сообщи мне.

– Я не знаю. И мне жаль.

Коко подалась к Колетт через стол и понизила голос практически до шепота.

– Эти новые немецкие законы, ты уверена, что они распространяются на Мориса? Наверняка есть исключения для обычных людей. – Она выпрямилась и взяла чашку с чаем. – И потом, он же француз.

Колетт горестно рассмеялась.

– Откуда тебе знать о том, как сегодня живут евреи? – Вынимая кошелек с мелочью из сумочки, она посмотрела на Коко из-под полуопущенных век. – К сожалению, дорогая, к Морису нет никакого особого отношения. И в данный момент мы затаились. – Она криво улыбнулась и добавила: – Не высовываемся, если можно так сказать. И потом, ничего из написанного Морисом не пропустит цензура. Ты знала, что теперь все написанное подвергается цензуре, прежде чем будет одобрена публикация? И после этого любая история, книга или газета должны еще получить лицензию.

– Ужасно! – Опять эта немецкая одержимость порядком.

Колетт подняла голову, ее глаза сузились.

– Но почему тебя это интересует?

Ошеломленная Коко посмотрела на подругу.

– Мне очень нравится твой муж, Колетт. Если он когда-нибудь тебе надоест, дай мне знать.

– И что ты станешь делать с евреем в отеле «Риц»? Прятать его в шкафу? – С коротким смешком она повернула голову, выглядывая официанта. – Не притворяйся передо мной, Коко. Ты живешь в одной гостинице с гонителями Мориса.

– Что ты такое говоришь, Колетт? Морис – это Морис! Мне наплевать на то, что он еврей. У меня много друзей-евреев. Я ничего против них не имею. – Обиженная, она уставилась на свою чашку с чаем и принялась двигать блюдце то в одну сторону, то в другую. Когда Коко снова подняла глаза, она встретилась с неприязненным взглядом Колетт.

Бой когда-то предупреждал ее о том, что не стоит высказываться о моральных принципах публично. Ее мысли о том, что хорошо и что плохо, были слишком сложными, чтобы привести их к общему знаменателю. Коко со вздохом закурила следующую сигарету. Зачем она пришла на эту встречу? В самом деле, она лучше относится к Колетт на расстоянии. Эта женщина никогда не думает о том, что переходит принятые в обществе границы. Коко затянулась, позволив горячему дыму спуститься по горлу и наполнить легкие.

Подошел официант, и Колетт заказала ликер с травами «Бональ» (Bonal).

– Хинин хорошо успокаивает мне нервы, – сказала она, когда тот отошел.

– Ты мне позвонила. Зачем тебе понадобилось встречаться со мной? – спросила Коко. Колетт перебирала монеты в кошельке. – Мы достаточно долго дружим, Колетт. Выкладывай.

– Хорошо. – Колетт оперлась локтями на стол и сцепила пальцы. – Это из-за Мориса. – Ее голос задрожал. – Я боюсь за него, Коко. Боюсь, и поэтому пришла просить об одолжении.

– Конечно, конечно. Что угодно.

Официант поставил на столик ликер для Колетт. Отдав ему монеты, Колетт повернулась к Коко.

– Представь меня твоей подруге, Сюзанне Абец.

Коко изумленно смотрела на подругу.

– Ты намерена окучивать жену посла? Дорогая моя, если то, что ты сказала, правда, не подвергнешь ли ты Мориса опасности?

– Послушай. – Костяшки пальцев Колетт побелели. – Морис не знает о моей просьбе. Но у меня есть план его спасения. – Она моргнула, смахивая слезу. Коко достала из сумочки носовой платок и протянула ей.

– Спасения от чего, дорогая?

– Каждую ночь мы ждем, что за ним придут боши. – Ее голос прервался. – Ты знаешь, что теперь каждый еврей во Франции должен зарегистрироваться? Не только иностранцы, Коко, французские евреи тоже.

Коко вспомнила, как полицейские в Марэ тащили в грузовик женщину и как плакал маленький мальчик, звавший маму. Она отогнала это воспоминание и отпила чай.

– Они говорят, что это всего лишь подсчет. Простая перепись в некотором роде.

– А тебе не кажется странным, что они регистрируют или, говоря твоими словами, переписывают только евреев?

– Я не знала.

– Ты не хотела знать. – Голос Колетт стал суровым. Глядя Коко в глаза, она покачала головой. – Ты не понимаешь, Коко, потому что ты не хочешь знать.

На секунду в ней поднялся гнев. Но она подумала о Морисе и о своей подруге Колетт и прикусила язык.

– Они охотятся на нас, Коко. И я должна быть готова, когда они придут. – Колетт уронила руки на колени. – Я пришла умолять тебя о помощи.

Коко выпрямилась.

– Не глупи, Колетт. И не надо умолять, в этом нет необходимости. – С легкой улыбкой она добавила: – Пока ты не упала на колени, расскажи мне, почему именно Сюзанна Абец.

Глаза Колетт округлились, и она, наконец, улыбнулась.

– Госпожа Абец некоторое время назад прислала мне письмо, в котором выразила свое восхищением одним из моих романов. Это было очень дружеское послание. Я подумала, что, может быть, ты бы могла нас познакомить, мы бы встретились за коктейлями или за чаем. Тогда, если Мориса все-таки арестуют, возможно, госпожа Абец замолвит за него словечко перед своим мужем. Я слышала, что посол обожает свою жену. – Оглядевшись по сторонам, она понизила голос. – Если она попросит, то он сразу же освободит Мориса.

С этим она могла справиться. Колетт не ошиблась, Отто Абец действительно любил жену. Для Сюзанны он был готов на все. В душе Коко росло чувство жалости к Колетт и Морису, но она скрыла свои эмоции. Колетт не вынесет жалости. Возможно, в тот момент она и была лучшей писательницей Франции, но она пробивала себе путь наверх с таким же трудом, как и сама Коко. Жалость, особенно со стороны Коко, унизит Колетт.

Поэтому она тщательно обдумала свой ответ.

– Возможно, ты и права. Это хорошая идея, дорогая. Я, конечно же, помогу. Никогда не повредит спланировать все заранее. – Пока она говорила, выражение лица Колетт изменилось, мышцы вокруг глаз расслабились, и она с облегчением выдохнула.

– Я познакомлю двух моих подруг. Женщины должны решать проблемы вместе.

– О, замечательно! – В голосе Колетт послышалось ликование. – Но держи все в тайне.

– Разумеется. – Коко сделала знак официанту, чтобы он принес счет. – А теперь мне пора идти. Я только что вернулась со сложной встречи, и у меня есть еще дела. Но я организую ланч для нас троих здесь, в отдельном кабинете. Устрицы тут замечательные. Такой вариант подойдет? Скажем, в следующий вторник? Проверь свой календарь и дай мне знать, свободна ли ты во вторник.

– Спасибо, Коко! Устрицы! Я даже вспомнить не могу, когда я ела их в последний раз. – В ее голосе послышалась нотка иронии, когда она добавила: – И вторник подойдет, я в этот день свободна.

Расплатившись с официантом, Коко встала, потом наклонилась к Колетт и расцеловала ее в обе щеки.

– Передай Морису мою любовь, – шепнула она. – И знаешь, это странно, но я никогда не думала о Морисе как о еврее.

Глава тридцать шестая

Париж

Весна 1941 года

Коко мерила шагами кабинет доктора Курта Бланке в отеле «Мажестик», штаб-квартире администрации рейха в Париже.

– Я подала жалобу. Позвольте нам продолжать это дело. Пьер Вертхаймер и его брат Поль находятся в Америке, а я здесь. По вашим законам…

– Они также и ваши, мадемуазель.

– …Это должно быть просто. Вертхаймерам запрещено владеть собственностью в этой стране или где-либо в Европе, если уж на то пошло. Духи «Общества Мадемуазель» принадлежат мне. Я создала их, они носят мое имя. Я арийка и, следовательно, логически являюсь человеком, которому должна принадлежать вся компания. Это ради блага не только Франции, но и Германии тоже. Мой долг спасти это достояние Франции. Это мое право.

– Мадемуазель Шанель, как я уже пытался объяснить…

– Нет же! – Она подняла руку. – То, что вы говорите, совершенно невозможно!

Курт Бланке сидел за рабочим столом. Луи де Вофрелан, устроивший эту встречу, сидел напротив него, пока Коко расхаживала по кабинету. Она бросила свирепый взгляд на мужчину с бледным мясистым лицом, следившим за исполнением во Франции законов о собственности евреев. Он ответил ей бесстрастным взглядом.

– Наше дело абсолютно ясное, доктор Бланке. По вашим словам, существует проблема текущего владения. То есть Пьер больше не владеет компанией? – Она всплеснула руками. – Это абсурд. Девяносто процентов акций принадлежат Пьеру и его брату. Оставшиеся десять процентов мои. Я не давала согласия на какие-либо изменения во владении акциями.

Бланке вздохнул, положив перед собой сцепленные руки, и поднял глаза на Коко.

– Я повторяю, мадемуазель Шанель: адвокат Пьера Вертхаймера в Нью-Йорке прислал по телеграфу ответ на поданный вами иск. Он утверждает, что акции Вертхаймеров были проданы еще до войны и до отъезда семьи из Франции. По его словам, акции были переданы новому собственнику парижским банкиром семьи, господином Анри Левалем. Новый владелец является арийцем. Если он прав, то в данном случае еврейские законы не применимы.

Когда Коко открыла рот, Бланке поднял руку.

– Поэтому прежде всего мы должны установить все факты. К сожалению, господин Леваль отказывается назвать имя нового владельца или обсуждать детали транзакции. – Он еще раз вздохнул и добавил: – И то и другое, как он сказал, конфиденциально.

– Тогда вы должны немедленно арестовать банкира. Он лжет.

– Он гражданин Швейцарии.

– И что? Это мошенничество.

– Мадемуазель Шанель права, – вмешался в разговор Луи. – Очень похоже на мошенничество, доктор Бланке. – Тот повернулся к Луи и пристально посмотрел на него. Адвокат сидел нога на ногу и нервно барабанил пальцами по колену. – Я уверен, что внимательное изучение документов выявит фальшивые даты на сертификатах. Мы выясним, что существует фиктивное трастовое соглашение, и по этому соглашению новый владелец в будущем обязан передать доли в компании обратно Пьеру, причем сделать это немедленно, по первому его требованию. Ясно, что Вертхаймер предвидел новые ограничения.

Доктор Бланке даже не моргнул.

– И что вы предлагаете?

– Как вам известно, адмирал Канарис выразил личную озабоченность тем, как повернется дело для мадемуазель Шанель. Начните слушания, чтобы определить факты. Вызовите банкира, приведите его к присяге и потребуйте назвать имя покупателя акций. Потребуйте представить документы этой так называемой транзакции по продаже. Давайте вытащим ее на свет. Мы должны увидеть все – соглашение, сертификаты на акции.

Бланке ударил ладонью по звонку на столе.

– Хорошо, – сказал он. – Мы это сделаем. – Коко с облегчением выдохнула. Имя адмирала Канариса произвело должное впечатление. В кабинет торопливо вошла женщина с ручкой и блокнотом. Очки она сдвинула почти на макушку.

Бланке знаком попросил ее подойти ближе и передал ей папку.

– Позвоните нашему клерку. Назначьте слушание по этому делу не позднее первого апреля. – Он посмотрел на свой календарь. – Это вторник. Немедленно позвоните и уточните дату, время и зал для слушания, который мы будем использовать. И разумеется, нам потребуется стенографистка.

Когда секретарша вышла, Курт Бланке посмотрел на Луи.

– Сегодня во второй половине дня мой секретарь свяжется с вами и сообщит всю необходимую информацию. Проследите за тем, чтобы это день был у вас свободен. – Он повернулся к Коко. – И у вас тоже, мадемуазель.

*****

Шпац вызвался пойти на слушание вместе с ней. Он предложил себя в качестве шофера, хотя Коко предпочла бы Эвана. Шпац не там свернул, им пришлось колесить по улицам, и Коко боялась опоздать. Она села ближе к дверце и стала наблюдать за ним. Шпац вел машину как сумасшедший. Он мчался по Елисейским полям, пытаясь найти место для разворота.

Старенький автобус выехал прямо перед ними, и Шпац ударил по тормозам.

– Вот дерьмо! – выругался он, когда дым от горящих дров и угля из газогенераторной печи на крыше автобуса попал к ним в машину. Шпац объехал автобус.

Коко плотно сжала губы и передвинулась на самый краешек сиденья. Она с облегчением вздохнула, когда они свернули на боковую улицу и оказались позади медленно ехавшего черного «Ситроена», который заставил барона Ганса фон Динклаге наконец-то снизить скорость и ползти как черепаха. Черная форма оккупантов была легко узнаваемой. Шпац стукнул кулаком по рулю, но потом сдался, положил локоть на край окна и медленно повел машину вперед.

Коко посмотрела на него.

– Ты уже видел документы банкира?

– Нет. Не волнуйся, дорогая. Это всего лишь технический вопрос. По окончании этого расследования ни один еврей не будет владеть «Обществом Мадемуазель».

Она отвела глаза.

– Давай сформулируем это иначе. – Коко посмотрела на «Ситроен» впереди. – По окончании расследования компанией будет владеть Шанель?

Шпац не ответил. Она изучала его краем глаза. Он нахмурился и посмотрел на медленно едущий черный автомобиль. Шпац явно что-то знал.

– Кто еще будет на этой встрече, Шпац?

Он посмотрел на нее. На долю секунды на его лице проступила неуверенность.

– Твой друг полковник Экерт будет.

– Что? – Коко смотрела на него во все глаза. – Каким боком это его касается? – Она ударила себя кулаком по бедру. – Нет. Я не позволю Хорсту Экерту сидеть на слушании.

– А у тебя нет выбора. Он человек рейхсмаршала Геринга, если ты помнишь. Судя по всему, у Геринга не пропал интерес к твоему бизнесу и к твоим духам. Он сообщил Курту Бланке, что полковник Экерт будет посещать слушания.

Коко уставилась прямо перед собой.

– Я думала, что после Мадрида мы от Геринга избавились.

– Рейхсмаршал не подчиняется ни абверу, ни конторе Вальтера Шелленберга. – Минуты тикали. – Ты должна знать, дорогая, что министр пропаганды Йозеф Геббельс официально выразил интерес к тому, чтобы № 5 производили в Германии. Для него это станет огромной пропагандистской победой.

Прислонившись к дверце, Коко уперлась лбом в стекло. Ее жизнь выходила из-под контроля. В Америке Пьер все так же собирался выпускать украденные у нее духи, а немцы покушались на ее права на этом берегу Атлантики. Это было чересчур.

Она повернулась к Шпацу.

– Послушай, я не стану молчать, если твой фатерлянд захватит мою собственность. Чтобы продавать № 5, им понадобится мое имя, но в этом случае я разоблачу их перед всем миром, как сделаю это, если Пьер проигнорирует решение в мою пользу.

– Ты никого в рейхе не можешь разоблачить, если только Германия не проиграет войну.

Коко повернулась к нему.

– Я обращусь к адмиралу Канарису. Я буду кричать правду с Эйфелевой башни. У Германии нет никаких прав на мои духи.

Шпац бросил на нее предупреждающий взгляд.

– Успокойся, Коко. Канарис на твоей стороне в этом деле, но он ничто против соединенной власти Геринга и Геббельса. Следи за своими словами.

Коко стиснула зубы.

– Немедленно разворачивай машину, Шпац. Я не пойду в этот цирк. Мы найдем того, кто займется моим делом, кто не боится рейхсмаршала Геринга.

– Такого человека не существует, если не считать фюрера. – Его тон стал примирительным. – На слушании давай сосредоточимся на проблеме Пьера Вертхаймера. Потом, если у Геринга сохранится интерес к № 5, то ему потребуется твое полное сотрудничество, мадемуазель Шанель. И Геббельсу тоже. Им потребуется твоя поддержка, чтобы вести пропаганду. Тогда у тебя будут козыри, чтобы с ними торговаться. – Шпац протянул руку и похлопал ее по колену. – Давай решать проблемы по мере их появления.

Она попала в ловушку между алчностью и амбициями, между Пьером Вертхаймером и рейхсмаршалом Германом Герингом.

«Дыши, Коко. Вдох, выдох. Медленно, медленно. Делай по одном вдоху и выдоху, прежде чем беспокоиться о следующих. Никаких решений наобум, как всегда учил Бой».

*****

Коко и Шпац вошли в наполненную сигаретным дымом комнату, где за прямоугольным столом их уже ждали шесть человек. Из-за Шпаца они опоздали. Коко почти не могла дышать в таком дыму, но после поездки она отчаянно нуждалась в сигарете.

Курт Бланке даже не поднял глаза на вошедших. Он разговаривал с полковником Экертом, который сидел справа от него. Хорст Экерт посмотрел на Коко и кивнул, слушая Бланке. И он не встал, чтобы приветствовать ее, как сделал бы это любой джентльмен. Но встал Луи и отодвинул для нее стул, на который она и села. Шпац сел с ней рядом.

Отодвинувшись от Экерта, Бланке кивком приветствовал Коко. Женщина сурового вида, сидевшая с другой стороны от полковника, проигнорировала появление Коко. Она сидела с прямой спиной и держала наготове ручку.

Через два стула от стенографистки Коко увидела знакомое лицо. Это был Анри Леваль, банкир Пьера. Краснощекий и коренастый, он встал в знак приветствия, но лицо его оставалось бесстрастным. Истинное воплощение швейцарского банкира. Мужчину, сидевшего с ним рядом, он представил как своего адвоката.

Пока Коко усаживалась и закуривала сигарету, в комнате царило молчание. Потом Курт Бланке откашлялся, и все повернулись к нему.

– Так как присутствуют все стороны, мы начинаем слушание. – Вытащив стопку бумаг из лежавшей перед ним папки, он выбрал один документ и обвел взглядом присутствовавших. – Фройляйн Шнайдер будет записывать наши выступления. Предупреждаю вас: все, что вы говорите в этой комнате, вы говорите под присягой. – Бросив взгляд на стенографистку, он продолжал: – Вы записали всех участников? Да? Хорошо. Тогда давайте начнем.

Подняв листок бумаги, Бланке начал читать:

– «Мадемуазель Габриэль Шанель, незамужняя женщина арийского происхождения, гражданка Франции, подает жалобу против Пьера Вертхаймера и его брата Поля, евреев. Мадемуазель Шанель утверждает, что, в нарушение законов Франции, запрещающих евреям владеть собственностью, бóльшая часть долей в компании, зарегистрированной по законам Франции как «Общество Мадемуазель», в действительности принадлежит мужчинам еврейского происхождения, Пьеру и Полю Вертхаймерам. Мадемуазель Шанель также утверждает, что в настоящее время компания полностью управляется из Соединенных Штатов Америки Пьером Вертхаймером. Братья Вертхаймеры, сбежав из Франции, ныне проживают в США».

Слова звенели у нее в голове. Почему, ну почему Пьер довел ее до этого? Она вспомнила солнечный день на ипподроме в Довиле, когда они впервые встретились. Пьер так заинтересовался ее идеей маркетинга № 5 как духов, которые превращают каждую девушку в женщину. В то время его желание вложить деньги казалось воплощенной мечтой. Она думала, что они друзья.

Но что еще она могла сделать? Скоро у нее закончатся деньги. Для Пьера № 5 и «Общество Мадемуазель» – всего лишь малая толика его состояния, одна компания среди многих в его конгломерате. Но для Коко компания и № 5 были ее жизнью, единственной защитой после закрытия Дома моды, ее гарантией от возвращения в нищету.

Chanel № 5 был залогом ее выживания.

На улице заиграла музыка, обычная синкопа, много духовых и барабана. Курт Бланке продолжал читать, а Коко посмотрела в окно. Она не позволит чувству вины придавить ее. Она не даст волю эмоциям. Эти ужасные последствия целиком и полностью лежат на плечах Пьера.

Ее вынудили начать этот бой. В этом нет ее вины.

Когда Курт Бланке закончил говорить, он повернулся к стенографистке и нахмурился. Та тут же вскочила и бросилась закрывать приоткрытое окно. Но это только слегка приглушило музыку.

Когда фройляйн Шнайдер вернулась на свое место, Коко откинулась на спинку стула, обхватила локоть ладонью и продолжала курить. Холодные глаза Бланке остановились на ней.

– Вы можете что-то добавить к сказанному мной, мадемуазель Шанель?

Она повернулась к Луи.

– Я?

– Ничего, – сказал тот.

Враждебный взгляд Бланке остановился на банкире. Он постучал ручкой по столу – один раз, другой.

– Тогда переходим к вам, герр Леваль. Вы принесли сертификаты передачи акций?

– Да, герр Бланке. Они со мной. – Анри Леваль повернулся к своему адвокату, и тот выложил бумаги из портфеля на стол. Когда он передавал их своему клиенту, Коко увидела, что это были сертификаты с сургучной печатью. Не считая непрекращающегося шума за окном, в комнате было тихо, когда Леваль нес документы Бланке. Судя по всему, на улице собралась толпа, и люди подпевали оркестру.

Бланке изучил каждый сертификат, прежде чем передать их Хорсту Экерту. Полковник СС также изучил их по очереди, откладывая в небольшую стопку. Наконец он поднял бумаги и посмотрел на Луи.

– Господин де Вофрелан!

Луи отодвинул стул, встал, прошел вдоль стола, взял сертификаты у Экерта, быстро просмотрел, вернул полковнику и вернулся на свое место.

Когда адвокат Коко снова сел, Курт Бланке обвел взглядом собравшихся.

– Мы впервые увидели эти документы. – Он свирепо посмотрел на Леваля. – Судя по всему, это сертификаты передачи долей, а именно девяноста процентов акций компании «Общество Мадемуазель» другому собственнику. Каждый сертификат датирован 5 сентября 1939 года. Подпись указывает на Пьера Вертхаймера как на продавца. Сертификат по доверенности от его брата, Поля Вертхаймера, подписан адвокатом Аленом Жобером. В качестве покупателя сертификат подписал некий Феликс Амио, предположительно гражданин Франции.

Коко не сводила глаз с Курта Бланке.

– Кто этот человек, Феликс Амио?

Луи толкнул ее локтем.

– Мы пока не знаем, мадемуазель Шанель. – Тон Бланке был мягким. – Но мы это выясним. Фройляйн Шнайдер, запишите для протокола, что мадемуазель Шанель владеет десятью процентами акций этой компании. – Он опустил подбородок на грудь. – Миноритарный акционер, но, в конце концов, основной товар, производимый этим бизнесом, носит ее имя.

На этот раз Луи толкнул Коко ногой под столом. Возможно, не все еще было потеряно.

Бланке повернулся к банкиру.

– Герр Леваль, вы знакомы с этим Феликсом Амио?

– Да. Он бизнесмен.

Бланке обвел глазами сидевших за столом.

– Кто-нибудь еще в этой комнате знаком с господином Амио, кроме герра Леваля?

Хорст сидел не шевелясь. Его лицо напоминало маску.

– Это безобразие, – рявкнула Коко и дернулась, чтобы встать, но Луи положил руку ей на локоть, удерживая на месте. – Пьер Вертхаймер не имеет никакого права продавать компанию без моего согласия.

Взгляд инквизитора остановился на ней.

– Так ли это, мадемуазель Шанель? У вас есть законные доказательства этого, что-то, зафиксированное письменно? Если так, прошу вас немедленно предъявить доказательства.

– Что вы имеете в виду? – Коко повернулась к Луи. – Какие доказательства ему нужны?

Такие записи хранил у себе Рене де Шамбрен, все записи, касавшиеся ее интересов в компании. И результаты всех судебных тяжб, которые она вела с Пьером в прошлом. Она сама наизусть знала все документы из папки и была уверена, что никакого письменного договора на этот счет там не было.

Луи, изучавший те же документы и знавший предысторию, вмешался.

– Мадемуазель Шанель была юной девушкой, когда Пьер и Поль Вертхаймеры вложили деньги в ее бизнес. Вертхаймеры, опытные бизнесмены, прибегли к помощи своих юристов, чтобы составить соглашение. Мадемуазель Шанель была одинока и бедна. В то время ее интересы еще не представлял господин Рене де Шамбрен. Ей никто не помогал. – Он развел руками. – Пьер Вертхаймер проследил за тем, чтобы не существовало никаких письменных ограничений на последующую продажу и передачу акций.

Курт Бланке нахмурился. Хорст Экерт улыбнулся.

Луи переплел пальцы и положил руки перед собой на стол. Он не сводил глаз с Бланке.

– Мы полагаем, что эти сертификаты фальшивка, доктор Бланке. Это мошенничество, они были подписаны задним числом. Сделка должна быть признана ничтожной по немецким законам. – Короткая пауза. – Вне зависимости от представленных документов, мадемуазель Шанель также считает, что законы морали требуют от этого суда перевести владение компанией и ее активами на ее имя.

Он продолжал, кивком головы отмечая каждый пункт.

– Во-первых, Вертхаймеры евреи. По законам Германии им запрещено иметь собственность во Франции. Мадемуазель Шанель арийка. Во-вторых, самый прибыльный товар, производимый компанией, носит имя заявительницы – Chanel № 5. В-третьих, мадемуазель Шанель получает или получала еще несколько месяцев назад всего лишь десять процентов всех доходов компании от продажи ее духов. Но при этом продажи «Общества Мадемуазель» целиком и полностью зависят от ее легендарного статуса в мире. Такая ситуация недопустима. И теперь Пьеру Вертхаймеру хватает наглости заявить, что он передал имя мадемуазель Шанель, ее личность и легенду, без которых компания не имеет никакой ценности, постороннему человеку.

Откинувшись назад, Луи поправил воротник своего пиджака.

– Эти факты показывают, что мы имеем дело с нечестной сделкой, откровенной попыткой воровства.

Бланке рассматривал Леваля. В его голосе, когда он заговорил, послышались злые нотки.

– Вы тоже еврей, герр Леваль? – На улице оркестр заиграл песню, которая привлекла внимание полковника Экерта. Он с легкой улыбкой посмотрел в окно. Коко пожалела женщину, завладевшую его сердцем. Она наверняка была несчастна.

На лбу Леваля выступили капельки пота, заблестевшие под светом ламп под потолком.

– Нет, – ответил он, – я не еврей, герр Бланке. И, как я уже говорил, я гражданин Швейцарии.

– Да, разумеется. – Бланке подался вперед. – Но перед нами несколько проблем, которые необходимо решить. Как мы можем установить подлинность дат и подписей на сертификатах, которые, как вы утверждаете, принадлежат Феликсу Амио? Как нам убедиться в том, что они действительны?

– Я готов в этом поклясться.

– Процедура требует, чтобы в этом поклялись Вертхаймеры, а не их банкир. Следовательно, им необходимо вернуться во Францию.

Леваль закашлялся.

– Я не думаю, что это произойдет, герр Бланке.

Тот поднял бровь.

– Мы имеем дело с французской компанией, стоящей целое состояние. И вы полагаете, что мы должны довольствоваться вашими словами о подлинности подписей и дат на этих сертификатах?

– Повторю: я могу поклясться под присягой.

– Я полагаю, что вам заплатили за оформление документов, которое вы выполнили для Вертхаймеров. Если так, то вы заинтересованное лицо, а не беспристрастный свидетель. – Бланке говорил, глядя прямо в глаза Левалю. – Вам заплатили за эту работу?

Банкир вспыхнул.

– Да, герр Бланке.

Луи взял ручку и высоко поднял ее. Курт Бланке повернулся к нему.

– Да?

– Мы уверены в том, что существует отдельное трастовое соглашение, отменяющее сделку, – сказал де Вофрелан.

Взгляд Бланке, похожий на взгляд рептилии, вернулся к Левалю.

– Такое соглашение существует, герр Леваль? Помните, вы находитесь под присягой.

– Насколько мне известно, нет.

– Мой клиент подпишет аффидевит, – вмешался адвокат Леваля.

– Тихо!

– Но я…

– Я сказал, тихо! – Курт Бланке хлопнул ладонью по столу и снова уставился на банкира. – Герр Леваль, вы знакомы с Феликсом Амио?

– Да. Он инженер в области самолетостроения.

Это было чересчур. Коко отодвинула стул и встала, вцепившись в край стола. Она повернулась к Курту Бланке.

– Глупости! Что, по-вашему, авиационный инженер понимает в управлении парфюмерной компанией? Ничего, говорю вам! Он ничего не знает о необходимой творческой работе, о товаре, о потребителях и о бизнесе. – Она ткнула пальцем в Леваля. – Это просто смехотворно. – Ее голос прервался.

– Немедленно сядьте на место, мадемуазель.

Коко моргнула, но край стола не отпустила. Шпац коснулся ее руки.

– Коко, – сказал он негромко, почти прошептал. Она обвела взглядом мужчин, сидевших вокруг стола, и медленно опустилась на стул.

На мгновение в комнате воцарилась полная тишина. Даже оркестр на улице перестал играть. Коко вскинула голову, убрала завиток со лба и заткнула его за ухо.

Курт Бланке вернулся к допросу банкира.

– Герр Леваль, вы утверждаете, что доли в компании перешли к этому Феликсу Амио. Это мужчина еврейского происхождения?

Леваль покачал головой.

– Я не знаю. Я так не думаю.

– Тогда мы это выясним. – Положив руки перед собой на стол, Бланке повернулся направо.

– Полковник Экерт, прошу вас дать поручение вашим людям немедленно выяснить местонахождение господина Амио и доставить его для допроса. – Он принялся катать по столу ручку, явно погруженный в глубокие раздумья.

Наконец, он посмотрел на свои часы.

– К сожалению, уже становится поздно. Но мы вынуждены попросить вас задержаться, господин Леваль. Нам необходимо все выяснить.

У банкира расширились глаза.

Его адвокат со скрежетом отодвинул стул и вскочил.

– Герр Бланке, мой клиент – гражданин Швейцарии. Я протестую!

Бланке повернулся к адвокату.

– Ваш клиент останется с нами, а вы уйдете. – Коко заметила, как дернулся кадык на шее Леваля, когда он сглотнул. Его адвокат не сдвинулся с места. – Вы немедленно уйдете, – добавил Бланке, и его голос прозвучал зловеще. Мужчина помедлил, потом закрыл свой портфель. Положив на мгновение руку на плечо банкира, он взял портфель и повернулся, чтобы уйти. Леваль проводил его взглядом до двери.

– Хорошо. – Бланке перегнулся через стол и что-то сказал стенографистке. Та кивнула. – Теперь, когда порядок восстановлен, мы продолжим. – Он указал пальцем на Анри Леваля. – Прошу вас тщательно обдумать ваши ответы на те вопросы, которые я собираюсь вам задать.

Стенографистка ждала, держа ручку наготове.

– Напоминаю, что вы находитесь под присягой.

Леваль на мгновение закрыл глаза, потом кивнул.

Бланке заговорил, подчеркивая каждое слово.

– Герр Леваль, вы знаете о существовании трастового соглашения или любого иного соглашения, существующего между Пьером Вертхаймером или его братом и Феликсом Амио, которое могло бы сейчас или в будущем отменить обсуждаемую здесь покупку и передачу компании?

Голос Леваля дрожал, но ответил он быстро.

– Нет, герр Бланке. Насколько мне известно, такого соглашения не существует.

– Правда ли то, что представленные вами суду сертификаты были подделаны и подписаны задним числом?

– Нет. – Леваль энергично покачал головой. – Нет!

– Правда ли то, что Пьер Вертхаймер и его брат надеются, что в случае окончания войны не в пользу Германии они снова потребуют вернуть им «Общество Мадемуазель» и духи Chanel? Правда ли, что Феликс Амио – это подставное лицо и что ему заплатили за владение акциями в период войны, чтобы защитить собственность Вертхаймеров от конфискации в соответствии с нашими законами?

– Я не могу знать, что на уме у другого человека, но мне ничего не известно о таком соглашении. Господин Амио заплатил цену покупки во время совершения транзакции, герр Бланке.

– И у вас есть доказательства оплаты?

Лицо Леваля побелело.

– Нет… Дело в том, что в швейцарском банке такая информация конфиденциальна.

– Как неудачно для вашего клиента, что вы не можете подтвердить платеж господина Амио, проведенный до того, как фатерлянд завладел Францией. Для всех заинтересованных лиц было бы лучше, если бы вы признались прямо сейчас.

– Мне нечего добавить.

Бланке понизил голос так, что Коко пришлось вслушиваться в каждое слово.

– Что ж, без доказательств достоверности сделки сегодня мы не можем двигаться дальше. – Тяжело вздохнув, он добавил: – Мы должны найти господина Амио. И так как нам не хватает необходимой информации, – он указал авторучкой на Анри Леваля, – то, судя по всему, вы еще некоторое время побудете нашим гостем.

Банкир отодвинул стул и встал, держа руки по бокам.

– Я гражданин Швейцарии. Я нейтрален в этой войне. Мое гражданство и моя профессия требуют…

– Никому в этой комнате не интересно, что они требуют. Сядьте.

Леваль замешкался, потом снова сел.

Курт Бланке обвел взглядом оставшихся за столом. Сидевший рядом с Коко Луи заговорил было, но Бланке поднял руку. Стенографистка начала писать.

– Заседание откладывается. Мы встретимся снова, как только я ознакомлюсь со всеми аспектами этого дела.

Он посмотрел на Луи де Вофрелана, затем на Коко, потом на Шпаца.

– Вы сейчас уйдете. Полковник Экерт и я поговорим наедине с герром Левалем.

У сидевшего напротив них банкира затряслись руки. Хорст Экерт что-то сказал Курту Бланке, встал и вышел из комнаты.

*****

Луи вышел вместе с Коко и Шпацем. Он сказал, что позвонит, как только будут новости от Бланке. Коко запротестовала. Определенно, он мог сделать что-то еще. Но адвокат возразил, что пока сделать ничего нельзя.

Она поджала губы.

– Тогда следуйте за Куртом Бланке словно тень.

Он расцеловал ее в обе щеки и помог сесть в машину.

На обратном пути в отель «Риц» Коко и Шпац молчали. Когда они остановились у входа в гостиницу, Шпац махнул рукой швейцару и повернулся к Коко.

– По моему опыту, дорогая, происходит что-то странное.

Она закрыла глаза и откинула голову на спинку сиденья.

– Мне не нравится весь процесс, – продолжал он. Его голос звучал словно эхо в очень глубоком колодце. – Все тянется слишком долго, что-то не так, кому-то заплатили. – Он вцепился в руль обеими руками. – Иначе зачем Бланке отложил слушание? Что за новые вопросы? И ради чего искать этого Феликса Амио? У Бланке достаточно власти, чтобы сразу конфисковать компанию.

Коко посмотрела на него из-под полуопущенных век. Его вопросы нервировали ее. Он ведь обещал ей, обещал, что адмирал Канарис поддержит ее в этом деле.

Не осознавая ужаса Коко, Шпац покачал головой.

– Конфискация не требует таких деталей. Никогда в жизни я не видел чиновника рейха, которому было бы дело до прав еврея, особенно если он сбежал в Америку.

Коко следовало знать, что ничто, связанное с Пьером, не бывает простым. Шпац вышел из машины, обошел «Роллс-Ройс» и открыл дверцу Коко, бросив ключи швейцару. Отсалютовав охране, Шпац повел Коко в вестибюль отеля, но вместо того, чтобы пройти к лифту, он увлек ее к лестнице и коридору, ведущему в бар у выхода на улицу Камбон.

– Мадемуазель!

Они остановились и обернулись на возглас Жеро, который спешил к ним из-за стойки портье, держа в руке маленький голубой конверт. Коко сразу узнала его. Письмо было от Колетт.

– Это оставили для вас некоторое время назад.

Поблагодарив Жеро, она последовала за Шпацем. Он пытался ее утешить, вел в бар, чтобы они выпили, но вряд ли это могло ей помочь. Заседание стало для нее ударом.

– Возможно, я и ошибаюсь, – продолжал он, видимо, почувствовав ее нарастающую депрессию. – Коко, я уверен, что ты в конце концов выиграешь. Я поговорю с адмиралом Канарисом. Надеюсь, что Курт Бланке просто пытается успокоить Хорста Экерта, человека Геринга. – Обняв ее за плечи, он прижал ее теснее к себе и улыбнулся. – А пока что очень сухой мартини развеет твою хандру.

Коко думала совсем о другом лекарстве. Шпац усадил ее за столик в темном углу и ушел сделать заказ. В ожидании она пробежала письмо от Колетт. Она не говорила с подругой и не писала ей после их совместного ланча с Сюзанной Абец в «Кафе де ля Пэ». Дочитав письмо до конца, она вернулась на два абзаца выше и прочла их еще раз.

«На тот случай, если ты еще об этом не слышала, – писала Колетт, – жандармы, да-да, наши собственные парижские полицейские, арестовали всех евреев-иностранцев, по крайней мере, четыре тысячи человек. Возможно, больше. И хочешь кое-что узнать, Коко? Нет? Но я все равно скажу. Полиция знала, где найти каждого еврея, потому что они все были зарегистрированы во время той мерзости, которую ты предпочитаешь называть переписью. Вот для этого их, как ты говоришь, считали.

Поэтому их всех увезли, каждого еврея-иностранца, и никто не знает, куда именно их отправили. Их арестовали только за то, что они евреи-иностранцы, и эти люди просто исчезли. Морис говорит, что в следующий раз они придут за французскими евреями». Колетт поставила в конце письма затейливую подпись.

Официант принес напитки, следом за ним пришел Шпац. Коко сложила письмо и убрала в карман юбки, пока официант ставил на столик перед ней бокал с мартини. Она уставилась на коктейль, сцепив руки и чувствуя слабость в коленях. Чего Колетт от нее ждет? Это не ее вина.

Шпац повернулся к кому-то за соседним столиком, болтал, смеялся. Она медленно встала. Письмо в кармане обжигало ей кожу. Она поднимется наверх и уничтожит его. Разорвет на мелкие клочки и сожжет. А потом примет лекарство и наконец уснет.

Глава тридцать седьмая

Париж

Осень 1941 года

Дело Коко против Пьера застопорилось. Она ждала долгие месяцы – всю весну, все лето. Наступил ноябрь, а Курт Бланке, казалось, все еще никак не мог принять решение. И Шпац ничем не мог ей помочь. В июне месяце британцы потопили линкор «Бисмарк», и адмиралу Канарису как главе управления военной разведки и контрразведки было не до Коко.

Шпац все лето ездил в Триполи и обратно, следуя за генералом Роммелем, вместо того чтобы подталкивать Курта Бланке. А теперь он к тому же еще ходил мрачнее тучи из-за того, что Гитлер начал осаду Ленинграда. Подвыпив, Шпац называл это безрассудством войны на два фронта. Коко идея нападения на Советский Союз тоже не казалась здравой, учитывая предстоящую зиму.

В общем и целом год для фюрера оказался неудачным.

Вскоре после слушания Анри Леваля выпустили благодаря его швейцарскому гражданству. Но Феликса Амио, этого чужака, считавшего, что он владеет собственностью Коко, нашли и держали под арестом. После всех этих месяцев он продолжал стоять на своем и утверждал, что покупка компании не была мошенничеством. Как и Пьер, он оказался упрямцем.

Хуже всего было то, что, по мнению Шпаца, у Геринга нашлось что-то общее с Амио. Коко невыносимо было даже думать о таком невезении. Поговаривали и о том, что Геринг оказался в немилости у фюрера после того, как люфтваффе не удалось справиться с королевскими ВВС Британии, а теперь немецкие летчики проигрывали русским. Возможно, рейхсмаршал решил, что военной авиации нужен Феликс Амио. Шпаца тревожило то, что Геринг мог предложить ему свободу в обмен на его опыт в авиастроении и духи Коко. И кто бы смог его остановить?

Погода тоже не помогала. Говорили, что Париж ожидает самая холодная зима за все время наблюдений. Правда, то же самое говорили и годом раньше. Но на этот раз прогноз оказался правдивым: каждый следующий день был холоднее и мрачнее предыдущего. Жизнь в замерзшем городе замедляла свой ход, как изношенные старые часы. Сугробы на улицах становились все выше, приобретали коричневый цвет.

Все распевающие песни молодые блондины исчезли, их отправили на Восточный фронт в Россию. Бедные солдатики в красивой серо-зеленой форме, совсем еще мальчики с гладкими щеками, вели бои в арктической тундре, где от холода замерзает костный мозг. Неужели история ничему не научила Адольфа Гитлера? Ему стоило вспомнить, что случилось с Наполеоном.

Но при этом газеты прославляли победы фюрера. Журналисты в Париже не были глупцами: одно лишь упоминание об ошибке или провале Германии считалось предательством, за которое наказывали смертью.

На улицах города не осталось и мужчин-французов, они как будто просто исчезли. Лора Мэй говорила, что их хватают прямо на улицах и отправляют в Германию. По ее словам, они в рабских условиях работают в шахтах и на военных заводах. Арлетти утверждала, что мужчины едут в Германию добровольно, поскольку немцы предлагают хорошую работу и заработок. Так ей сказал ее полковник. Он клялся, что слухи о рабском труде – это ложь.

Пока Коко ждала решение Курта Бланке, в Париже все менялось каждый день. Шпац не мог обойтись без виски. Андре пребывал в угрюмом настроении, и Коко не понимала почему. Прошло больше года после того, как его перевезли в госпиталь. К тому же в отеле «Риц» и следа не осталось от былой приветливости. Жеро вечно куда-то спешил. Служащие, обычно смеявшиеся и сплетничавшие, помрачнели.

Война казалась бесконечной. Что дальше? Африка? Азия? Америка? А ведь предполагалось, что в 1918 году закончилась последняя большая война.

*****

Холодным серым утром Коко заставила себя снова навестить Андре. Она постаралась сбросить с себя летаргию, которая в последнее время ее не отпускала. Они молча сидели в засаженном деревьями дворе госпиталя. Андре был в своей инвалидной коляске, закутанный в шерстяное пальто большого размера, шея замотана шарфом, ноги прикрыты одеялами с печатями Американского госпиталя. Коко устроилась рядом с ним на чугунной лавочке. Ее мальчик молчал, мученически терпел ее вопросы, как будто она была испанской инквизицией.

Коко исподтишка бросила взгляд на сердитого сына. Цвет лица у него оставался землистым, глаза были тусклыми и смотрели куда-то вдаль. Она предполагала, что ему не терпится вернуться в палату. Она повернулась к сыну и спросила, тепло ли ему.

Андре кашлянул, прикрывая рот кулаком.

– Да, вполне.

Снова повисло молчание, нарушаемое только кашлем Андре. Во двор вышли две молоденькие медсестры. Они болтали, сблизив головы. Одна из девушек посмотрела в их сторону, улыбнулась и помахала им рукой. Коко помахала ей в ответ.

– Ты их знаешь, Андре? – Он не ответил. – Они кажутся милыми молодыми женщинами. – Коко посмотрела им вслед, пока они шли мимо деревьев к другому крылу.

Она гадала, вернется ли к ее сыну нормальное расположение духа. Он никогда не был общительным ребенком, лицо его редко покидало затравленное выражение. Но ведь у него никогда не было настоящего дома, пока он рос, как, впрочем, и у нее самой. От кормилицы Шарбонне он отправился к отцу Лекюру, оттуда в школу Бомонт. Андре никогда не был частью семьи. Должно быть, он гадал почему. Во время тех визитов в Париж, когда еще был жив Бой, догадался ли Андре о правде?

Глупости. Она бы наверняка почувствовала, если бы мальчик считал ее матерью. Она бы заметила знак особой привязанности. В одном Коко была твердо уверена: она чувствовала к Андре материнскую привязанность, тогда как сын никогда не ощущал связи с ней. Он даже женился на Катарине, когда ему был всего двадцать один год, не поставив Коко в известность.

Она на мгновение закрыла глаза. Обида за то, что ее не пригласили на свадьбу, не забылась. Но Коко ничего не сказала Андре и в качестве свадебного подарка купила паре милый домик в Пиренеях. Там родилась Габби. А потом приобрела для них дом в Нормандии, где родилась Элен. Еще один дом она купила им в Монфор-л’Амори.

Никто не мог сказать, что она плохо заботилась об Андре. После учебы в Бомонте и воинской службы, обязательной в то время для всех, Коко дала Андре работу, назначила его исполнительным директором принадлежавшей ей ткацкой фабрики. В течение пятнадцати лет до мобилизации он неплохо справлялся с работой. Но у него никогда не было больших амбиций, как у нее или у Боя Кейпла.

Оглядываясь назад, она поняла, что Андре всегда выглядел довольно угрюмым. Он был вежливым, но сдержанным, даже отстраненным. Но не таким ушедшим в себя, как теперь. Война изменила его.

Но Андре любил дочек, Габби и Элен. Коко улыбнулась, вспомнив о них. Настроение у него было мрачным, но девочек он все равно любил, Коко в этом не сомневалась. До войны он был для них хорошим отцом, которого не было у него самого. И он ими гордился, всегда фотографировал их, пока они были маленькими. Но все это было до войны.

Коко повернулась к Андре.

– Доктор Вуд говорит, что тебя скоро выпишут. Катарина и девочки будут в восторге, когда ты вернешься домой. Пора строить планы. В горах тебе будет очень хорошо, свежий воздух пойдет тебе на пользу.

Он продолжал хранить молчание.

Со вздохом Коко открыла сумочку. Если бы она могла сказать или сделать хоть что-то, что было бы ему не безразлично. Из сумочки она достала пачку сигарет и зажигалку, ей отчаянно хотелось курить.

Андре повернулся к ней, увидел сигареты.

– Не здесь, тетя.

Разумеется. Она становилась забывчивой. Коко уронила сигареты и зажигалку на колени и огляделась. Какие бы чувства Андре к ней ни испытывал, ей надо подумать о его будущем. Она не могла бросить сына на произвол судьбы. Врач сказал, что после выписки ему понадобится постоянный уход в течение еще нескольких лет. Коко посмотрела на сына.

– Ты уже говорил с Катариной о возвращении домой?

Сын бросил на нее быстрый взгляд и сразу отвел глаза.

– Нет.

– Что ж, нам надо все организовать, как ты понимаешь. – В ее голосе звучала фальшивая радость. – Тебе следует позвонить ей сегодня вечером, Андре. При правильном уходе ты можешь продолжать лечиться дома.

Он промолчал. Коко ждала. Но Андре, казалось, ее не слышал.

Она убрала сигареты и зажигалку обратно в сумку. Надо попытаться еще раз.

– Катарина должна сюда приехать, чтобы получить инструкции по уходу за тобой. Когда тебя выпишут, мой шофер, Эван, отвезет вас в Пиренеи.

Его пальцы вцепились в подлокотники кресла.

– Твоя жена должна сопровождать тебя в поездке. Дорога долгая. Ты не должен переутомляться.

Андре на нее не смотрел. Когда он заговорил, голос его звучал бесстрастно.

– Я сам подумаю о своих планах, тетя. И пока я предпочитаю не встречаться с Катариной.

Что такое? Что-то произошло между Андре и его женой, поняла Коко. Ей следовало раньше об этом подумать. Хотя она знала, что они переписывались, Катарина приезжала навестить мужа всего один раз, и это было почти через месяц после того, как его перевели в госпиталь.

Андре закашлялся и в первый раз за время ее визита повернулся и прямо посмотрел на нее.

– Доктор Вуд рекомендует санаторий в Цюрихе. Он говорит, что сможет договориться с властями, если перевод будет по его приказу.

– Ты не хочешь ехать домой?

Он покачал головой.

– Но что подумает Катарина? И девочки? – У нее в горле встал комок. – Андре, Цюрих так далеко. Идет война, и я… мы не сможем тебя навещать. – Она смотрела на него, но в его глазах не отразилось никаких эмоций.

Коко осенило. Она выпрямилась. Губы у нее дрожали, но она улыбнулась.

– У меня появилась идея. Почему бы тебе не остаться со мной в Париже? Ты можешь жить в моей квартире в Доме моды. Тебе всегда там нравилось. В Доме сейчас тихо. Тебе будет достаточно комфортно. И я найму помощницу. – Она его мать и позаботится о сыне.

Голос Андре вырвал ее из мечтаний.

– Нет, спасибо, тетя. Я поеду в Швейцарию.

Она нахмурилась.

– Но я была бы рада, Андре. Ты должен остаться в Париже. Я буду жить в «Рице», и квартира в Доме моды будет в полном твоем распоряжении. Она просторная и красивая.

Его лицо оставалось бесстрастным, голос прозвучал холодно.

– Я предпочитаю санаторий в Цюрихе. Доктор говорит, что он может устроить мой переезд. И я поеду туда один.

Отпрянув назад, Коко смотрела на сына. Для него она была назойливой родственницей. Острая боль пронзила сердце Коко, когда она осознала правду. Возможно, Андре ее не любил. Для него она не семья. Она отвела глаза, отвернулась и стала смотреть в другую сторону.

– Я понимаю. Что ж, пусть так и будет, если ты этого хочешь. – Когда Андре не ответил, она обхватила себя руками за талию, вспоминая тот день, когда родился ее сын. Тот день, когда его у нее забрали.

«Мне нужно было сражаться за него. Но тогда решение приняли Этьен и Бой. И я им это позволила».

Маленькая коричневая птичка пролетела мимо них и села на ветку посеребренного инеем дерева. Деревья были голыми, дни – холодными. Мать этого птенца, должно быть, свила гнездо для сына, где ему будет тепло до весны. Коко посмотрела на Андре, рыдания сдавили ей горло, но она проглотила их. Она не свила гнезда для Андре. Она никогда не проявляла материнской любви к нему. Она ни от чего не отказалась, чтобы он остался с ней. Для Андре она всего лишь богатая тетушка. Раны, полученные им во время войны, усилили отчуждение между ними. Когда-то он ее любил, немного, она это знала. Возможно, эта любовь еще вернется. Но ей никогда не получить от него той любви, какой сын любит мать.

Вздернув подбородок, Коко сделала глубокий вдох и, повернувшись к Андре, сумела улыбнуться.

– Значит, ты едешь в санаторий в Цюрихе. Я сообщу доктору Вуду, чтобы он все устроил.

Андре кивнул.

Пора было уходить. Коко поискала взглядом медсестру, но двор был пуст. Она встала, отряхнула юбку и посмотрела на своего мальчика.

– Возвращаемся в палату?

– Да, – сказал он. И ее сердце разбилось, потому что он в первый раз за день улыбнулся.

*****

В машине она молчала. Они почти доехали до Вандомской площади, когда она передумала возвращаться в отель.

– Я хочу немного прогуляться в саду Тюильри, – сказала она Эвану. Ей хотелось остаться одной.

– Да, мадемуазель.

Через несколько минут Коко, подавшись вперед, похлопала шофера по плечу.

– Высадите меня здесь. – Она указала вперед. – На углу, рядом с отелем «Ле Мёрис».

Эту гостиницу также заняли немцы, но многие годы до оккупации Мися жила в ней на последнем этаже. До войны она устраивала великолепные вечера в отеле. Коко улыбнулась, вспомнив, какой вид открывался из окон Миси на верхушки деревьев Тюильри и Сену.

Эван притормозил на углу, объехав ставшие привычными баррикады.

– В этой части сада сейчас небезопасно, – предупредил он, обернувшись через плечо. – Было несколько ограблений.

Коко щелкнула языком.

– Деревья стоят голые, в это время года тут нет густых зарослей. Грабителю негде спрятаться. Остановись здесь, Эван. – Она видела, что шофер наблюдал за ней в зеркало заднего вида, пока парковал машину у тротуара на улице Риволи.

– Вы увидите парк совсем другим, мадемуазель. – Он вышел из «Роллс-Ройса», обошел автомобиль и помог Коко выйти из машины. – Я буду ждать здесь.

– В этом нет необходимости, – отмахнулась от него Коко. – Возвращайся в отель. Это недалеко, я с удовольствием прогуляюсь. А у тебя будет свободный вечер. – Держа сумочку за ремешок, она перешла улицу и направилась к парку.

– Я подожду.

Коко удивилась, остановилась, повернулась и посмотрела на него.

Эван сделал вид, что не видит этого, бросив взгляд на свои часы.

– Сейчас четыре часа, мадемуазель. Скоро стемнеет. – Его тон был безмятежным. – Я подожду.

Прежде чем Коко успела ответить, Эван сунул руки в карманы, прислонился к автомобилю и стал смотреть на горизонт, как будто она не стояла перед ним. Коко на мгновение замялась, потом с улыбкой повернулась и вошла в парк через проем в изгороди из тиса.

Но ее улыбка исчезла, когда она пошла по аллее. Справа осенние цветы, которые обычно даже в ноябре цвели перед знаменитым залом для игры в мяч, исчезли среди разросшейся газонной травы. Кураторы музея импрессионистов спрятали ценные полотна задолго до прихода немцев, как говорила Колетт. Теперь у входа стояли часовые вермахта. Опять-таки по словам Колетт, немцы использовали музей для хранения награбленных предметов искусства.

Дальше справа, за залом для игры в мяч, ряды колючей проволоки перегораживали площадь Согласия, которую теперь немцы использовали для парадов. В розарии было пусто. На Коко снова нахлынула тоска. Дойдя до центральной аллеи, она свернула налево по направлению к круглому пруду, где дети обычно пускали кораблики. Не было ни детей с их корабликами, не было двухколесной, расписанной цветами тележки мороженщика, не было театров марионеток, не было смеха, не было влюбленных на скамейках. Карусель была закрыта, свет в Лувре не горел.

Ковер из красных и коричневых листьев устилал аллею, по которой она шла, мокрая листва липла к подошвам. Наступали сумерки. Коко смотрела на пустынную аллею, пустые скамьи, голую землю под деревьями, где раньше росла газонная трава. Она остановилась, огляделась, обвела взглядом весь заброшенный парк, и неожиданно ей пришло в голову, что, возможно, это было началом конца мира, каким она его знала.

Коко опустилась на скамейку на аллее, позволив ремешку сумочки соскользнуть с плеча. Она думала посидеть в парке и восстановить душевное равновесие. Но этот зимний пейзаж не принес ей утешения, в нем не было ни цвета, ни красоты. Париж выцвел, он больше не был прекрасным Городом света.

И вскоре Андре отправится в Швейцарию, даже не оглянувшись напоследок. Внутри у нее разверзлась бездна, пустота. От сырого ветра с реки ее бросило в дрожь. Коко плотнее запахнула пальто и обхватила себя руками.

– Бой, – прошептала она, – мы его потеряли. Мы действительно потеряли нашего сына.

Она любила папу, но он уехал и больше не вернулся. Она ждала его до того дня, пока не покинула аббатство. Она любила Боя Кейпла, обожала его, доверяла ему, но и он предал ее. А Пьер? Несмотря на все их предыдущие сражения в суде, она считала его другом. Но он перестал им быть.

Хуже всего обстояло дело с Андре. В его сердце не было для нее места. И было уже слишком поздно, чтобы что-то изменить.

До нее медленно доходила истина – она одна. Она совершенно одна.

Глава тридцать восьмая

Париж

Зима 1941 года

В третий день декабря Коко отдыхала в кресле у окна гостиной, выходящего на Вандомскую площадь. Глубокий снег покрывал землю. В половине пятого вечера уже стемнело. Свет в апартаментах был выключен. Двумя неделями раньше Андре уехал в санаторий в Цюрих. С Катариной они расстались. Он был свободен и как будто больше ни о ком не думал, включая и тетушку Коко.

Звук поворачивающегося в замке ключа нарушил ее мысли. Когда в номер вошел Шпац, Коко поняла, что просидела так несколько часов. Она молча смотрела, как он бросил на стол у двери шляпу и перчатки, включил верхний свет, снял телефонную трубку и заказал в номер бутылку односолодового шотландского виски Glenfiddich из бара и, бросив взгляд на Коко, два бокала.

Виски, не дожидаясь вечера. У Коко появилось нехорошее предчувствие. В ожидании она принялась мягко растирать затылок. Шпац никогда не пил скотч в такое время дня. Что-то произошло. Возможно, он принес новости по ее делу.

– Где Алиса? – спросил он, снимая пальто и направляясь к Коко. Когда он подошел ближе, она почувствовала, что от него пахнет виски.

– Я ее отправила с поручением. А что? Тебе что-то нужно?

Шпац всплеснул руками.

– Ее никогда не бывает дома. Я хотел, чтобы она сходила за виски. В баре они будут слишком долго копаться, прежде чем принесут все сюда. – Шпац рухнул в кресло напротив Коко. Между ними стоял маленький столик. – За что мы платим этой женщине, если она не желает работать?

– Мы? – уточнила Коко и поняла, как резко это прозвучало. Ну и ладно, ей хватает и проблем с Андре. К тому же она словно балансировала на краю высокой скалы, цепляясь за нее изо всех сил в ожидании новостей от Луи или Курта Бланке. И так продолжалось долгие месяцы. – Алиса моя горничная, – бросила она и указала на дверь. – Если кто и уйдет, так это ты.

Шпац вопросительно посмотрел на нее. Потом его губы сжались.

– Что ж, возможно, именно так я и поступлю. Кстати, я завтра уезжаю в Берлин.

Коко откинула голову на подушку. В любою секунду она могла услышать плохую новость. Курт Бланке вынес решение не в ее пользу. Она разорена. И кто будет отныне владеть № 5 – Пьер или рейхсмаршал Геринг? Минуты проходили в молчании, которое ей страшно было нарушить.

В дверь постучали.

– Наконец-то, – пробормотал Шпац и направился к двери, чтобы впустить официанта. Тот вошел с серебряным подносом, на котором стояли два стакана из резного хрусталя, бутылка виски и лежали две сложенные белые льняные салфетки. Шпац махнул рукой в сторону Коко и скрылся в спальне. Почувствовав прилив раздражения, она смотрела, как официант ставит поднос на столик между креслами.

Когда мужчина ушел, Коко потянулась за бутылкой, налила ровно на один дюйм виски в один стакан и выпила. Шпац был в ужасном настроении. Определенно, что-то пошло не так.

Он вернулся из спальни, сел напротив нее, взял виски и налил полстакана. Коко ждала, пока он выпьет. Когда он снова потянулся за бутылкой, она посмотрела на него. На его лице прорезались новые морщины, складки между бровями стали глубже за одну ночь.

– Что пошло не так? – спросила Коко.

Он уставился в стакан.

– Все.

Ей следовало догадаться.

– Это по поводу моего дела?

– Хуже и быть не могло. – Холодок побежал у нее по спине. Она подалась к нему, стараясь разобрать каждое слово, так как у Шпаца уже начал заплетаться язык. Склонив голову к плечу, он поднял стакан, как будто готовясь произнести тост. – Мы не можем продолжать вести войну по всем фронтам без надежных союзников. – Он отпил глоток скотча, устремив невидящий взгляд в окно. Потом зажмурился, потер переносицу. – От японцев всегда одни проблемы!

Коко изумленно посмотрела на него.

– Японцы? – Какое отношение они имеют к ее иску против Пьера?

Шпац поставил стакан на подлокотник кресла, но из руки не выпустил.

– Прости, дорогая. Но, судя по всему, наш фюрер выбрал весьма неудачное время, чтобы впасть в ярость. Наши войска остановились на Восточном фронте и несут страшные потери. – Лицо у него было мрачным. – Тысячи наших лучших солдат застряли в снегах и льдах в России. Они голодают, мерзнут.

В его голосе слышалась горечь.

– Получается, что какой-то идиот отправил наших солдат в Россию несколько месяцев назад, снабдив только летней формой. И только сейчас это понял Гитлер. Он в бешенстве. – Шпац вращал стакан, глядя на янтарную жидкость. Когда он поднял глаза, его взгляд заметался между Коко и окном. – И как ты думаешь, какое решение принял фюрер?

– Не могу представить.

Шпац поднял стакан и снова выпил.

– Блестящее решение нашего фюрера: по его приказу каждый житель Берлина должен отдать свое пальто для наших солдат в России. – Он горько рассмеялся. – Если там кто-то остался в живых, чтобы принять этот дар.

Но он и раньше это говорил. Что-то еще было у него на уме. В этих жалобах не было ничего нового.

Шпац заметил, что Коко смотрит на него.

– Большего я сказать не могу. Не спрашивай.

Наклонившись вперед, обхватив колени руками, она внимательно смотрела на него.

– Скажи мне, Шпац, что с моим делом? Доктор Бланке принял решение?

– Не сейчас. Ситуация ужасающая. – От него несло спиртным. – Я больше ничего не могу сказать!

Не в духе Шпаца было так переживать из-за войны. Он откинулся назад, закрыл глаза. Коко не спускала с него глаз. Он что-то знал. Что-то ужасное было у него на уме, и ей нужно было узнать, что именно. Она больше не могла выносить ожидание. Если Курт Бланке принял решение по ее делу, она должна узнать об этом немедленно, каким бы ни было это решение. Она потеряла Андре. Ей нужно знать, потеряла ли она еще и № 5.

Коко встала, подошла к Шпацу, забрала у него стакан и потянула за собой.

– Пойдем со мной, дорогой. Ты должен отдохнуть. Ты устал и напряжен.

Спотыкаясь, он пошел за ней в спальню и тяжело опустился на край кровати. Коко расшнуровала его ботинки и сняла их, потом встала, навесила на лицо улыбку и отступила назад. Его глаза следили за ней. Улыбка была той самой, которую Коко много раз отрабатывала перед зеркалом для фотографов.

Она медленно скинула туфли. У Шпаца не дернулся ни один мускул. Коко расстегнула юбку и позволила ей упасть на пол. Расстегнула пуговицы на блузке, сбросила ее и осталась стоять перед Шпацем в одной только черной шелковой комбинации и нитях жемчуга на шее. Он склонил голову к плечу, наблюдая за ней. Она двинулась к нему, но внезапно остановилась и подняла палец.

– Подожди, еще кое-что.

Потянувшись к туалетному столику, она чувствовала на себе его взгляд. Коко взяла флакон духов, вытащила пробку и обрызгала себя № 5, не сводя глаз с любовника.

Полчаса спустя Коко лежала в полутьме и смотрела в потолок. Шпац лежал рядом, обхватив ее одной рукой, и дремал с полузакрытыми глазами, удовлетворенный сексом и виски. Свет из приоткрытой двери в гостиную разрезал спальню пополам.

Коко провела пальцами по груди Шпаца, чувствуя новый, почти незаметный слой жира под загорелой кожей. Но она не должна забывать о том, что на самом деле Шпац суров и даже жесток, раз он так долго смог выжить в рейхе. Она слышала всякие истории. Ей следовало быть осторожной. Прижавшись теснее к Шпацу, она прошептала ему на ухо:

– По поводу моего дела. Что ты имел в виду, дорогой, когда сказал, что все намного хуже?

Он повернул к ней голову, его взгляд был затуманенным и удивленным.

Коко водила пальцем по его руке вверх и вниз, покусывала мочку его уха, а потом повторила вопрос.

Шпац схватил ее грудь и что-то пробормотал на немецком.

Она не поняла.

– Что ты сказал? – Она пощекотала языком его ухо.

– Утром мы получили новости. – Теперь он говорил по-французски. – Шелленберг… – добавил он и умолк.

Коко сглотнула, неожиданно испугавшись.

– Какие новости?

– Новости пришли от его человека в Японии. Два дня назад их флот вышел в море на рассвете. Генерал Тодзё предал нас. Японцы атаковали. – Перевернувшись на спину, Шпац прикрыл глаза рукой. – Америка вступит в войну. – Он повернулся еще раз и лег спиной к Коко. – Я утром выезжаю в Берлин. Теперь все изменится.

*****

Три дня спустя Коко вошла в гостиницу, направилась к лифту, но остановилась, когда Жеро окликнул ее из-за стойки портье.

– Мадемуазель Шанель, у меня для вас почта. Передать ее вашей горничной?

– О! Не стоит. Я сама возьму ее.

– Хорошо. Одну минуту, пожалуйста. – И он ушел в комнату, где разбирали почту для постояльцев.

Коко осталась ждать. Она обвела взглядом холл. Было только шестое декабря, но «Риц» уже украсили к Рождеству. Это время года всегда нагоняло на нее меланхолию. По крайней мере, с тех пор, когда Бой погиб за два дня до Рождества.

Двери отеля распахнулись, и ледяной ветер ворвался в холл. На улице было очень холодно. Коко вздрогнула. Она только что вернулась с прогулки, доведенная до крайности отчаянной скукой. Те дни, когда она была постоянно занята, что-то делала своими руками, полностью поглощенная работой и созданием Дома моды, давно миновали. Иногда ей казалось, что все это ей просто приснилось.

Жеро вернулся, вручил ей письма и снова встал за стойку, чтобы поприветствовать пару, пришедшую с холода.

Наверху Коко бросила письма и сумочку на столик у двери. Она просмотрит почту позже. Она позвала Алису, но с некоторым разочарованием поняла, что горничной в номере нет. Шпац уехал, как и говорил, а новостей по ее делу по-прежнему не было. Она осталась в одиночестве, и ей нечем было занять мысли, кроме как иском против Пьера. Коко бесцельно бродила по номеру, снимая пальто, перчатки, шляпу и бросая их в изножье кровати. Решение по ее иску должно было быть принято давным-давно.

По словам Луи, Феликс Амио оставался под арестом и придерживался своей версии: он настоящий владелец компании. Казалось, до этого никому не было никакого дела. Так как к делу сохранял интерес рейхсмаршал Геринг, Шпац отказывался просить адмирала Канариса вмешаться. Коко так часто жаловалась своим адвокатам, что Рене и Луи не спешили ей перезванивать.

Она улеглась на кровать, положила согнутую руку на лоб и закрыла глаза. Она устала. В последнее время ей казалось, что она только и делает, что спит.

Спустя несколько часов она проснулась в темноте. На мгновение она растерялась. Коко резко села в постели и огляделась. Она отдохнула, но поняла, что проспала весь день. Это никуда не годилось. Она Шанель, она не позволит себе вот так просто сдаться. Встав с кровати, она потянулась, чувствуя себя свежей, наполненной странной новой энергией. Это было сродни предчувствию.

– Алиса!

Ответа по-прежнему не было. Девушку пора призвать к порядку, подумала Коко, поворачиваясь к гардеробу, в котором висели ее вечерние платья. Она оденется к ужину и спустится в ресторан. Она всем покажет, что она самая знаменитая женщина в мире. Она поужинает в ресторане, несмотря на одиночество. Она женщина, которая не принимает поражения.

Коко тщательно оделась, хотя ужинать ей предстояло в одиночестве. В просторном зале ресторана будет множество офицеров и дипломатов с красивыми молодыми женщинами, поэтому, когда она войдет в ресторан, она должна выглядеть наилучшим образом. Коко села на кровать и принялась натягивать чулки.

Рейхсмаршал будет, как обычно, ужинать в ресторане, и, разумеется, полковник Хорст Экерт тоже там будет. И как обычно, в какой-то момент вечера рейхсмаршал повернется и уставится на Коко. Это было так же предсказуемо, как стрелка компаса, которая всегда указывает на север. И она явственно почувствует его желание заполучить № 5.

Этим вечером она ответит ему сияющей улыбкой, как будто говоря: «Вы его не получите».

Но обычно оживленный зал ресторана оказался заполнен едва ли на треть. Коко остановилась в дверях и с удивлением огляделась. Все выглядело так, будто инспектор манежа остановил представление в цирке. Оркестра не было. Всего лишь несколько мужчин в форме присутствовали в зале. Рейхсмаршал Геринг отсутствовал, как и Хорст Экерт. Приятный поворот событий. Арлетти помахала Коко с другой стороны зала. Она, как обычно, сидела за столиком со своим офицером.

Метрдотель провел Коко к ее столику. Высокие сводчатые окна были покрыты инеем. Огни фонарей на площади преломлялись на ледяных узорах на стеклах.

– Где все? – спросила Коко, когда метрдотель помогал ей сесть.

Он нагнулся и прошептал ей на ухо.

– Я не знаю, мадемуазель Шанель. Что-то связанное с японцами. Не знаю, что это значит! Несколько часов назад рейхсмаршал Геринг и половина его свиты в спешке расселись по машинам. Они так торопились, что Жеро пришлось освободить для них лифты и большой холл.

Коко посмотрела на него.

– Вы хотите сказать, что они выписались из гостиницы?

Метрдотель выпрямился с выражением тревоги на лице.

– Нет, мадемуазель. «Риц» реквизирован. И они уехали без багажа. – Коко кивнула, он отошел. Хотя посетителей было совсем мало, кухня работала медленно. Ужин вышел долгим и скучным.

Когда Коко шла через холл после ужина, вокруг никого не было. Только часовые охраняли вход с Вандомской площади. У Жеро был выходной, за стойкой стоял другой служащий, поэтому никаких слухов было не узнать. Выйдя из лифта на четвертом этаже, Коко пошла по коридору к своим апартаментам, чувствуя, что все номера, мимо которых она проходила, опустели. В воздухе чувствовалось что-то зловещее. Не было слышно ни смеха, ни голосов, ни движения, ни музыки.

Коко вошла в номер, посмотрела на почту, которую она раньше бросила на столик, и прошла в темную спальню. Там она остановилась возле высокого окна, выходящего на Вандомскую площадь, и медленно разделась.

Уже в полузабытьи она легла и принялась вспоминать довоенные годы, когда Пьер еще не предал ее, когда она еще была королевой Парижа. Коко Шанель, красивая, веселая, богатая.

Комната начала расплываться у нее перед глазами, ее наполнило чувство блаженства. Яркие звезды вспыхивали и гасли, и неожиданно рядом с ней оказалась Мися! Ах, Мися пришла! Коко улыбнулась и протянула руку к жестокой и прекрасной Мисе с ее знаменитыми пухлыми губами и розовыми щеками, как на картине Ренуара.

А теперь Мися стала алой, алой розой, и ее лепестки медленно блекли. Из центра розы вдруг выскочил Жан Кокто, он простер руки, и она взяла его за одну руку, Мися за другую, и они втроем начали танцевать, как делали это когда-то – Мися, Коко и Кокто, – а цветовые спирали кружились и вились вокруг них под испанские любовные песни, которые играл Рубинштейн.

А вот и Пикассо, переливающийся разными красками, и яркий мандариновый стал янтарным, когда он забрался на рояль Миси и – вы только посмотрите на это! – принялся рисовать лавровый венок на лысине Рубинштейна. Коко засмеялась и захлопала в ладоши.

Во вспышке золотого света появился Игорь Стравинский, ее бывший любовник. Он поклонился ей, взял Коко за руку, и они полетели вместе по воздуху, поднимаясь все выше и выше сквозь конфетти из лепестков. А великолепная белая лошадь Дмитрия вдруг покрылась перьями.

Коко застонала, когда Серж Лифарь оторвался от сцены и начал кружиться, исполняя пируэты на радуге, увлекая за собой Коко, Мисю, Пикассо, Рубинштейна, Кокто, Париж, весь мир Коко, всех, кого она любила, в полет через вселенную в серебристом потоке.

Все, кого она любила, были с ней, кроме Боя Кейпла и Андре.

Глава тридцать девятая

Нью-Йорк

Зима 1941 года

Когда в воскресенье седьмого декабря Ален Жобер вышел из своей квартиры, на Манхэттене было тихо. Он прошел через холл «Плазы», и швейцар коснулся пальцами своей шляпы.

– Доброе утро, мистер Жобер, – поздоровался он и бросил взгляд на подъездную дорожку. – Вам не нужна будет машина? На улице свирепствует ветер.

– Не сегодня, Джон Генри. Я собираюсь прогуляться.

Жобер потуже затянул шарф на шее и направился по Пятой авеню на юг. Холодный воздух был ему приятен. Он предвкушал спокойный воскресный день в офисе, где ему никто не помешает. Фабрика в Хобокене начала работать, и все ждали результатов. Если все пойдет хорошо, Пьер надеялся поставить ретейлерам № 5 и, разумеется, другие духи Шанель как раз к Рождеству. Если Ален заранее разберется с документами, то это поможет ему, когда пойдут продажи.

Тротуары были подметены. Затвердевший снег, вобравший дымы и мусор города, лежал у обочины. На другой стороне улицы, в Центральном парке, снег на низких каменных оградах и на деревьях оставался белоснежным и сверкал. На Гранд-Арми-Плаза желающих прокатиться ждали экипажи. Запряженные лошади на холоде все время фыркали, их упряжь была украшена красными лентами и колокольчиками.

Отблеск солнца на памятнике генералу Шерману привлек его внимание. Шерман сидел верхом на коне. Богиня победы указывала ему путь. Для Алена победа – это поражение бошей. Освобождение Франции от оккупации. Он был гражданином двух стран и любил обе страны, одна из которых воевала.

Слухи о положении дел во Франции, которые до него доходили, были ужасными. Он гадал, могли ли все эти истории быть правдивыми: евреев целыми семьями отправляли в Германию, сгоняя их в вагоны, словно скот. Что происходило с ними потом? Казалось, никто этого не знал наверняка. Их отправляли в тюрьмы? Или в трудовые лагеря? Ален сунул руки поглубже в карманы, неожиданно ощутив леденящий холод, пробравший его до костей. Что происходит с детьми в стране, где их не считают человеческими существами?

Ему следовало бы сражаться с бошами во Франции, а не гулять по Пятой авеню.

Ничего не замечая вокруг, Ален прошел мимо ярко украшенных витрин, мимо Рокфеллеровского центра и высокой рождественской ели. Витрины с товарами в «Саксе» были почти не видны за облепившими их детьми с родителями, смотревшими на все широко раскрытыми глазами. Из собора святого Патрика выходили прихожане, раздавался колокольный звон. Но Ален ничего этого не видел. Его мысли медленно приобретали более четкие очертания. Еще несколько шагов, и решение, которого он избегал несколько месяцев, было принято.

Как только фабрика в Хобокене выйдет на полную мощность, он уедет. В понедельник он скажет об этом Пьеру. Он уже говорил ему о своем желании присоединиться к тем, кто сражался во французском Сопротивлении.

Свернув на Восточную сорок шестую улицу, чтобы избежать толчеи у вокзала Гранд-Стейшн, Ален направился к Седьмой авеню и офисам компании «Ленталь». Неожиданно дверь слева от него распахнулась, на тротуар вывалился мужчина и столкнулся с Аленом. Мужчина с трудом выпрямился, размахивая бутылкой виски, и Ален инстинктивно поддержал его, помогая снова обрести равновесие. За спиной пьяницы захлопнулась дверь бара.

Мужчина широко расставил ноги и вырвал рукав из пальцев Алена, разглядывая его. Его покрасневшее лицо исказила гримаса. Потом он моргнул и высоко поднял бутылку.

– К чертям их всех, – выкрикнул он. – Ты можешь их слушать, приятель, а я отказываюсь! – И, поднеся бутылку к губам, он, спотыкаясь, пошел прочь.

Ален повернулся к двери, заглянул в решетчатое окошко на уровне глаз. Стекло было покрыто толстым слоем грязи, и увидеть, что происходит внутри, было непросто, но Ален сумел разглядеть группу мужчин в дальнем конце зала. Любопытство заставило его толкнуть дверь и войти. Несмотря на скопление народа, в баре было странно тихо, если не считать голоса диктора новостей, доносящегося из радиоприемника. Мужчины сгрудились у стойки бара и напряженно слушали.

Одинокий выпивоха за столиком у самой двери поднял глаза на Алена. Он сдвинул шляпу на затылок.

– Знаете, если вы спросите меня, то я отвечу, что сейчас самое время, – сказал он.

– Что происходит?

Парень пожал плечами и перевел взгляд на бутылку пива, которую держал в руке.

Ален подошел к толпе, протиснулся ближе к стойке. Между плечами других посетителей он увидел большой радиоприемник в деревянном корпусе, стоявший на стойке. Голос диктора то звучал громче, то почти совсем замолкал, теряясь среди треска статического электричества. Он постучал по плечу стоявшего перед ним мужчину и спросил, в чем дело.

Тот бросил на него взгляд через плечо и фыркнул.

– Это все чертовы япошки. Они напали на нас. Судя по всему, дело плохо. Но трудно разобрать, что говорит диктор.

– Напали на нас?! Вы хотите сказать, что они нас атаковали?

– Подождите секунду. – Мужчина подался вперед и приставил сложенную рупором ладонь к уху. Через минуту он повернулся к Алену: – Говорят, что надо ждать еще новостей. В студии Джон Чарльз Дэйли. Говорит, надо сидеть и ждать, а он попытается понять, что именно говорят все эти репортеры оттуда.

– Откуда именно?

– Это где-то на Западном побережье, я так понял.

А потом помехи прекратились. Из приемника раздался четкий знакомый голос:

– Дамы и господа, говорит радио CBS. Мы прерываем трансляцию передачи «Мир сегодня» для специального выпуска новостей. – Ален затаил дыхание, пульс у него зачастил. Когда Дэйли заговорил снова, его голос дрожал от гнева и сдерживаемых эмоций. Прежде чем он закончил читать сообщение, Ален все понял. В этот день мир изменился.

– Сегодня в 7 часов 55 минут по гавайскому времени японцы атаковали с воздуха Перл-Харбор, Гавайи.

Помещение бара буквально взорвалось. Ален пробрался поближе к приемнику, напрягая слух, чтобы все разобрать. Снова начались помехи, потом зазвучали разные голоса, прорываясь сквозь время и пространство. Ален слышал ужасные крики:

– Смотрите! Вон там, наверху! Они вернулись! Они кружат над нами. Черт побери, они как стая хищных птиц, здесь больше сотни самолетов! Вы только посмотрите на это! Его сбили! Вы только посмотрите на это!

Голоса терялись в хаосе, в звуках артиллерии и криках, и Ален сжал кулаки. Затем раздалось несколько оглушительных взрывов подряд, заглушивших и голос Дэйли.

В воскресенье, 7 декабря, США вступили в войну.

*****

На другой день Пьер Вертхаймер сидел перед радиоприемником в кабинете компании «Ленталь» на Манхэттене и слушал выступление президента Соединенных Штатов перед Конгрессом. Ален стоял у окна и смотрел на перекресток Западной тридцать седьмой улицы и Седьмой авеню в квартале модельеров и производителей одежды. Внизу ветер набрасывался на вешалки с одеждой, когда посыльные бежали с ними по тротуарам и мостовым, петляя между грузовиками и легковыми автомобилями. Надвигалась метель. Ветер гнал по тротуару скомканные листы газет, сорвал шляпу с головы женщины, и она пустилась за ней вдогонку.

Голос президента Рузвельта звучал по радио уверенно и размеренно:

– Вчера утром, 7 декабря, Соединенные Штаты Америки подверглись внезапной и преднамеренной атаке военно-морских и военно-воздушных сил Японии. – Он сделал паузу. – Соединенные Штаты не воевали с этой нацией… Нападение было заранее спланировано несколько дней или даже недель назад.

На самом деле, насколько было известно Алену, японский посол и его жена-американка все еще находились в Вашингтоне, где шли переговоры о японских активах, замороженных в банках США. Переговоры Вашингтона с государствами Оси всегда казались Алену странными. Но в летние месяцы этого года, когда японцы угрожали Индокитаю, Рузвельт заморозил их счета. Поэтому японские дипломаты с тех самых пор находились в Вашингтоне.

Так как у Пьера был опыт ведения дел в Японии, он по просьбе президента участвовал в нескольких таких переговорах и после одной такой встречи признался Алену, что японцы совершенно непостижимы.

Утром в «Нью-Йорк таймс» напечатали всю историю. Внезапная атака японцев унесла жизни 2400 американцев, ранено было 1200 человек, большинство из них на линкоре «Аризона». Во время нападения был практически уничтожен Тихоокеанский флот в Перл-Харборе. Соединенные Штаты потеряли около двухсот самолетов. От утренних новостей стало еще тяжелее. За последние двадцать четыре часа японские войска неожиданно напали на Малайю, Гонконг, Гуам, Филиппинские острова, атоллы Уэйк и Мидуэй.

Когда трансляция закончилась, Ален сел напротив Пьера.

– Это помешает Германии в борьбе с Россией, – сказал Пьер. – Им отчаянно нужна помощь Японии на Восточном фронте, но теперь надежда на это потеряна. Японцы выбрали Тихий океан.

– Что ж, я иду в армию. – Ален отвел глаза. Ему никогда не забыть этот день. Как сказал Рузвельт, это были темные времена, покрывшие себя позором.

Пьер кивнул и затянулся трубкой.

– Прежде чем ты что-нибудь предпримешь, я хочу предложить тебе кое-что.

Ален поднял бровь.

– Слушаю тебя.

– Я хочу, чтобы ты поговорил с Биллом Донованом. Он нью-йоркский адвокат.

– Дикий Билл Донован? Участник Великой войны?

– Да, генерал Уильям Донован. Тогда он сражался вместе с Ирландскими батальонами. Он пользуется уважением президента Рузвельта, и не только. Его все уважают. Награжден медалью Почета и знаком отличия «Пурпурное сердце».

– Что он планирует?

Пьер откинулся на спинку кресла, вытащил трубку изо рта и ткнул ею в направлении Алена.

– При поддержке президента Донован организует новую разведывательную службу. Он координирует с британцами работу под прикрытием в Европе. Генерал ищет добровольцев, правильных людей, знакомых с оккупированными территориями. – Уголок губ Пьера дрогнул, когда он посмотрел на Алена. – В частности, с Францией. Он набирает бывших французских граждан, знакомых с местными обычаями и бегло говорящих по-французски. Он бы хотел встретиться с тобой.

– Звучит интересно. – Ален развалился в кресле, вытянул ноги и сложил руки на животе. – Как мне с ним встретиться?

– Это опасная работа.

Ален отмахнулся.

– Так как мне встретиться с генералом Донованом?

– Он работает на Восточной Шестьдесят второй улице. Они называют свою контору Комнатой. – Пьер потянулся к блокноту, записал имя и адрес.

– Спасибо. – Ален взял листок, сложил пополам и убрал в карман.

– Кстати, – сказал Пьер, – на прошлой неделе я получил известие от Анри Леваля. В Париже выпустили Феликса Амио. Он больше не гость гестапо.

Ален поднял глаза на Пьера.

– По крайней мере, мы выстояли против иска Коко. Они так и не смогли найти трастовое соглашение. Анри хранит его в своем сейфе в Женеве. Феликс будет осуществлять контроль над компанией, пока мы не заберем ее назад.

– Коко придет в ярость.

Пьер хмыкнул.

– Если окажешься в Париже, не высовывайся. – Его улыбка увяла, и он отвернулся к окну.

Ален понял, что, несмотря на возмутительное поведение Коко, ее попытку отобрать у него «Общество Мадемуазель», Пьер все еще питал слабость к этой женщине. Когда они впервые встретились в Лоншане много лет назад, Коко в своей круглой маленькой шляпке показалась Пьеру наивной молодой женщиной. Судя по всему, от первого впечатления он так и не избавился.

Они столько раз встречались в суде, но Пьер всегда прощал Коко. Казалось, она его забавляет. Ален едва удержался, чтобы не покачать головой. Коко никогда не была наивной. Она видела мир только со своих позиций. Она стала партнером Пьера, несмотря на его еврейское происхождение, только потому, что тогда ей это было на руку, это отвечало ее амбициям.

Ален всегда гадал, как Пьер мог не замечать того, что Коко откровенно презирала евреев и всех остальных, кто не соответствовал ее стандартам. Возможно, его уверенность в себе позволяла ему не обращать внимания на то, что женщина, создающая наряды и придумывающая духи, думает и о более глобальных мировых вопросах. Он восхищался ее настойчивостью, ее борьбой за выживание, тем, как она когтями прокладывала себе дорогу к успеху.

Ален на мгновение закрыл глаза, вспоминая Париж таким, каким он его оставил, – ошеломленным, униженным, опустошенным. Он не сомневался, что худшее впереди. В этом городе годами культивировали презрительное отношение к обычным евреям, тем, кто жил в Марэ, на кого рисовали карикатуры и кого высмеивали за светскими ужинами, такими как у Коко, и причиной было только их происхождение.

Сжав кулаки, Ален открыл глаза и посмотрел на Пьера. Много лет тот не обращал внимания на эту темную сторону Коко. Возможно, он бы сказал, что это касается всего лишь одной женщины. Но одна и еще одна, и вот их уже двое. Две и две, таких уже четыре. И вскоре получится толпа наподобие тех толп, которые приветствовали Гитлера в Берлине. Просто теперь ненависть и убийства вышли на свет, и все их увидели.

Пьер тяжело вздохнул, нажал на кнопку звонка на столе, вызывая секретаршу. Когда вошла Нина, он велел ей позвонить его адвокатам, чтобы получить протоколы слушаний в Париже, касавшихся «Общества Мадемуазель» и Коко Шанель.

– Я хочу их сам просмотреть, – сказал он.

Даже теперь Пьер все еще сомневался. Ален потер затылок, вспоминая свой визит к Анри Левалю в Париже двумя годами ранее и те миллионы, которые банкир получил от Пьера, чтобы хранить их в Швейцарии для Феликса Амио. Мрачная мысль пришла ему в голову. Амио, должно быть, использовал эти деньги, чтобы добиться освобождения.

– Кого подкупил Амио?

Пьер замялся.

– Я не знаю наверняка. Скорее всего, Геринга. Если так, то у Курта Бланке не было другого выбора, как только вынести решение в нашу пользу, раз на него давил рейхсмаршал. Хотя я уверен, что и Бланке кое-что перепало.

– Почему ты думаешь, что именно Геринг взял деньги?

Пьер снова замялся, постучал чашечкой трубки о стол – один раз, два. Потом он поднял глаза, выражение его лица было мрачным.

– Теперь у Амио и Геринга есть общий интерес – авиация. Совпадение, возможно, но, судя по всему, люфтваффе нуждается в опыте Феликса Амио.

Ален уставился на Пьера. Его затошнило. Геринг, правая рука Гитлера, был одним из самых страшных его подручных. Когда Ален подписывал документы в Париже в кабинете Леваля, ему следовало подумать об этом. Он ведь знал, что Коко будет бороться против плана Пьера перенести производство № 5 в США. Он знал, что она пойдет на все, чтобы отомстить за это, включая и иск в суд. Только одну возможность он упустил из виду – что Коко предпримет попытку использовать еврейские законы против Пьера, чтобы победить.

Ему следовало предполагать, что такое возможно, но тогда в Париже Ален думал только том, как ему выбраться из Франции.

– Ты знал об этом? – спросил он.

– Что часть денег попадет в руки немцев?

Ален кивнул.

Пьер снова откинулся в кресле.

– Мне не приходило в голову, что именно Коко станет тому причиной. Деньги были предназначены для Феликса, взявшего на себя риски, чтобы защитить бизнес во Франции. – Он уставился на стол. – Он мог ими воспользоваться при необходимости, Ален.

В приемной зазвонил телефон. Секретарша Пьера ответила. Стрекотала машинка стенографистки, потом стрекот прекратился, и обе женщины засмеялись. Ален взял пиджак с кресла и направился к двери.

Пришло время примириться со своей совестью. Он встретится с Биллом Донованом, но каким бы ни был итог этой встречи, Ален отправится сражаться во французском Сопротивлении. Он и так ждал слишком долго.

Глава сороковая

Париж

Зима 1941 года

В тот же день, 8 декабря, в Париже у Коко шла кругом голова, когда она положила трубку телефона. Ей позвонил Луи де Вофрелан. Словно в трансе, она подошла к креслу у окна и буквально рухнула на подушки. Курт Бланке вынес решение в пользу Феликса Амио в ее иске против Пьера, положив конец всем ее надеждам. Курт Бланке постановил, что акции компании были законным образом переданы Феликсу Амио до оккупации Франции Германией. А так как Амио ариец, еврейские законы здесь неприменимы. Амио законный владелец «Общества Мадемуазель». И № 5.

Все по закону.

Поначалу Коко не поверила Луи. Она заставила его повторить рассказ несколько раз, но ничего не изменилось. Как такое стало возможно? Как она могла проиграть дело? Луи согласился с тем, что передача акций была мошенничеством, что притязания Амио на владение компанией фальшивы. И все-таки она потерпела поражение.

Тоскливые и ужасные мысли завладели ею. Амио и Пьер действовали заодно, в этом Коко не сомневалась. В Америке Пьер будет воплощать свой план в жизнь. Формула № 5 у него в руках, есть фабрика в Хобокене, Нью-Джерси. Пьер будет выпускать № 5, свободно использовать ее имя так, как посчитает нужным, лишив ее при этом всех доходов.

Имя Шанель будет на флаконах духов и на ценниках в аптеках. Он будет экономить на ингредиентах, чего она бы никогда не одобрила. Пьер, наконец, избавлен от ее требований и судебных исков.

Надежда на правосудие, которую она питала в течение нескольких последних лет, разбилась вдребезги.

Коко вцепилась в подлокотники кресла, стараясь сдержать крик.

Достаточно плохо уже то, что она потеряла свое имя, но не менее важно, что без доходов от духов баланс на ее парижском счете станет угрожающе низким. Ее бухгалтер настаивал, что падение доходов связано с оккупацией. По той же причине заморожены ее счета в Женеве. Но он не знал Пьера. И потом, оккупация могла длиться вечно. И Пьер, если захочет, сможет получить ее долю от продаж № 5 в Париже.

Неужели ей придется выехать из отеля «Риц»? У Коко потекли слезы, и она сердито смахнула их со щек. С поражением она не смирится.

Мысль о Пьере, выигравшем финальную битву, была невыносимой. И Шпаца не было рядом, он все еще не вернулся из Берлина. Коко встала и направилась в спальню. Каждый шаг давался ей с трудом, она волочила ноги. Этим вечером она пораньше сделает себе укол морфия. Ей необходимо было уснуть, потому что она не хотела ни о чем думать.

*****

Ее разбудил телефон. Коко, вырванная из власти сна, села в постели. В окна проникал утренний свет, но в номере стояла тишина. Коко поняла, что Алисы в комнатах не было. Откашлявшись, она сняла трубку. Голос ее звучал сонно.

– Коко! – Она услышала возглас Колетт. – Они забрали его, моего Мориса! – Подруга рыдала, ее голос был хриплым, слова было трудно разобрать.

Коко села ровнее, вцепилась в телефонную трубку.

– Кто забрал его, Колетт? Пожалуйста, скажи! Я тебя не слышу.

– Гестапо. – Между всхлипами она повторила это слово еще раз. – Гестапо! – Зазвонили колокола церкви Святой Магдалины. Коко слышала их в своем номере и на другом конце провода, в квартире Колетт в Пале-Рояле. – Этой ночью, – Колетт всхлипнула. – Они пришли в полночь, как мы всегда и боялись. Они сказали, что берут Мориса как заложника. Ох, Коко!

Сердце Коко пропустило удар. Зачем было забирать Мориса, такого доброго и мягкого человека, такого талантливого, но такого хрупкого?

На этот раз страх Колетт был реальным.

– Минуту, – Коко постаралась придать своему голосу твердость. – Успокойся и ответь на мой вопрос. Они сказали, куда они его повезут? Колетт, Колетт! Прекрати плакать, или я не смогу помочь.

До нее донеслось шмыганье носом.

– Мне жаль, Коко, но я не знаю, куда его увезли! Я не знаю! – Коко слушала ее глубокие судорожные вздохи. Она прислонилась плечом к стене и наматывала на палец телефонный провод.

– Они что-то говорили о Сопротивлении. Кто-то перерезал телефонный провод, они сказали. Это репрессии, они сказали. Но говорю тебе, Коко, я ничего не соображаю. Я умоляла их забрать и меня тоже, но они меня оттолкнули. Они поволокли моего Мориса вниз по лестнице. – Ее рыдания стали громче.

Дверь в номер открылась и закрылась. Спустя несколько секунд в спальню вошла Алиса с льняным полотенцем в руках. Коко жестом приказала горничной молчать, пока Колетт продолжала свой рассказ.

– Я ждала, сколько хватило сил, а потом позвонила Сюзанне Абец в резиденцию посла. Но мне ответили, что она не может со мной поговорить. И я подумала… Может быть, ты позвонишь?

– Ну разумеется, разумеется, дорогая! Это какая-то ошибка, Колетт. Морис и Сопротивление, это же просто смехотворно! Повесь трубку, и я позвоню Сюзанне.

Положив трубку на рычаг, она подняла глаза и нахмурилась. Был слишком ранний час, чтобы звонить в резиденцию посла, но ради Колетт она это сделает.

– Немедленно принеси мне чашку чая снизу. С лимоном. И он должен быть горячим, – приказала она Алисе.

– Да, мадемуазель. – Горничная повесила полотенце на спинку кресла и торопливо направилась к двери.

Коко глубоко вздохнула и сняла трубку телефона. Она поговорила с телефонисткой отеля. Она поговорила с муниципальной телефонисткой. Она поговорила с первым дворецким в резиденции посла. Она поговорила с помощницей мадам. Наконец, ее попросили подождать. Мадам Абец ответит на ее звонок.

Коко закурила сигарету. Она смотрела на Вандомскую площадь, табачный дым успокаивал ее. Сюзанна жена посла, и она наверняка знает, что делать. В конце концов, Морис гражданин Франции. У него есть права.

К тому времени, когда в трубке раздался голос Сюзанны, Коко уже не сомневалась, что Мориса забрали вследствие какой-то чудовищной ошибки.

– Это Коко, Сюзанна. Да, доброе утро. Мне позвонила наша подруга Колетт и сказала… Да, наша Колетт, наша великая романистка. Вы помните, мы недавно встречались все вместе за ланчем. – Уставившись в потолок, она слушала. – Да, но она очень огорчена, Сюзанна. Только что арестовали ее мужа Мориса… Да, разумеется, я уверена. Колетт говорит, что это было гестапо. – После паузы: – Это, должно быть, ошибка. Я не могу представить, почему они решили забрать Мориса.

Повисло молчание, и Коко подумала, что их разъединили. В ней зашевелился страх. Когда Сюзанна заговорила, в ее голосе явственно слышалось замешательство.

– Каждый еврей в Париже зарегистрирован, Коко. Если господина Гудеке забрали, так это потому, что он еврей. Если Сопротивление нанесло удар или заложники нужны по какой-то другой причине, то выбирают самых выдающихся в городе.

Как было возможно зарегистрировать всех евреев в Париже? Коко тогда не поверила Колетт.

– Но вы наверняка можете что-то сделать, Сюзанна.

– Я так не думаю…

– Прошу вас. Морис совершенно безобиден.

К концу разговора Сюзанна пообещала поговорить с мужем. После этого разговора она позвонит Колетт напрямую.

Коко только положила трубку на рычаг и прижала руку ко лбу, как в номер торопливо вошла Алиса с чайным подносом и поставила его Коко на колени. Шпац все еще оставался в Берлине. Если бы он был в Париже, он бы точно знал, что еще можно сделать.

Спустя полчаса Коко встала с постели и послала Алису с поручением. Ей нужно было побыть в одиночестве, нужно было время, чтобы прийти в себя после этих разговоров. Войдя в гостиную, Коко принялась просматривать почту, которую она принесла снизу несколько дней назад, оставила на телефонном столике и так и не открыла. Она про нее просто забыла. Один за другим она отбрасывала в сторону конверты.

Коко со вздохом посмотрела на растущую стопку счетов. Вежливые напоминания от кредиторов. Каждое письмо – потенциальная угроза. А вот приглашение от человека, с которым она практически не знакома. Она отбросила его. Извещение от ее банкира не удостоилось ее внимания: там могли быть только плохие новости, она в этом не сомневалась. И потом, она не могла думать ясно. Из-за Колетт у нее разболелась голова. Возможно, она приняла слишком много лекарства накануне.

На последнем конверте не было обратного адреса. Она взяла его, чтобы также отбросить в сторону, но что-то ее остановило. Ее имя и фамилия на конверте были написаны незнакомым, твердым почерком. Буквы были выведены с нажимом и как будто вдавлены в бумагу. Странно. По ее спине пробежал холодок, пока она изучала незнакомый почерк.

Ну что за глупые предчувствия! Она давно не школьница.

Коко быстро разрезала конверт. Внутри оказалось два сложенных листа бумаги. Когда она их вытаскивала, один лист упал на пол. Не обращая на него внимания, Коко развернула другой. Ее глаза расширились. Она бросила лист на столик и отступила назад, не сводя глаз с карикатуры.

Ошеломленная, она снова взяла его, держа сначала на расстоянии вытянутой руки, потом поднесла ближе к глазам. Ей было страшно увидеть рисунок целиком. Но убежать от факта она не могла. Это был жестокий шарж на нее. С листка на Коко смотрели ее глаза, ее тонкие брови дугой, крупный рот. Короткие кудри тоже были ее, как и тонкие, паучьи лапки-руки – она ненавидела свои руки, – и мышцы на ее бедрах и голенях. Все было на месте.

Коко замерла, рассматривая рисунок целиком, и пришла в ужас. На карикатуре была она, голая.

И распятая.

Ее взгляд упал на подпись под рисунком: «За Францию».

Смяв листок, она швырнула его на пол, а потом тут же наклонилась, чтобы поднять его, а заодно и второй листок, остававшийся сложенным. Никто не должен был увидеть этот рисунок. Ни Алиса, ни Шпац. Она протянула руку и, опираясь на стену, чтобы удержаться на ногах, дошла до своего кресла у окна. Стеснение в груди не давало ей дышать, как будто кто-то туго обмотал ее кожаными ремнями. Коко опустилась в кресло, откинулась на спинку и закрыла глаза. Распята! Кто мог прислать такое?

Глубоко вздохнув, она дрожащими руками развернула второй лист.

Ее пульс зачастил, когда в глаза ей бросились слова:

Шлюха-коллаборационистка.

Предательница.

Мы за тобой придем.

Часть четвертая

Глава сорок первая

Париж

Зима 1942 года

Коко удивила неожиданная суматоха в холле отеля. Получив новости о том, что ее иск к Пьеру был отклонен, она большинство дней проводила в номере. И еще это письмо с угрозами.

Наконец-то закончились невеселые рождественские праздники. После того как Америка вступила в войну, а немецкие солдаты продолжали умирать в России, музыку и смех как будто официально запретили в отеле «Риц».

Арлетти сказала, что высшее командование потеряло свой блеск. Офицеры ходили строгие и угрюмые. Вежливость осталась в прошлом, никто больше не придерживал дверь для дам. Игривый смех больше не позволял пройти мимо охраны, если у вас попросили документы, а вы забыли их в номере. Шпац до сих пор не вернулся из Берлина.

В этот день Коко сидела в углу просторного фойе недалеко от лестницы вместе с Арлетти и Лорой Мэй Сент-Джеймс. Они играли в безик, Коко курила и разглядывала входящих и выходящих офицеров. Выходившие были нагружены багажом и портфелями. Куда это они все собрались?

Глядя, как карты с бело-зеленой рубашкой летают по столу, она подмечала для себя дамские хитрости, чтобы впоследствии ими воспользоваться. Арлетти они особенно хорошо удавались. Она была актрисой, и ее почти невозможно было поймать на жульничестве.

Арлетти, сидевшая рядом с Коко, подтолкнула ее локтем, открыла верхнюю карту и пропела:

– Ла-ди-да! Десять очков за козырную семерку!

Лора Мэй надула губы.

Коко не отводила глаз от потока военных, направлявшихся по большому холлу к выходу на Вандомскую площадь.

– Интересно, что происходит? – Ни Арлетти, ни Лора Мэй не оторвались от игры. Коко встала, подошла к стойке портье, за которой стоял Жеро. Она остановилась возле стойки и вопросительно подняла брови.

Он наклонил голову в ее сторону.

– Их вызвали в Берлин, – сообщил он.

В эту минуту распахнулись двери лифта, и из кабины вышел рейхсмаршал Геринг. За ним следовал Хорст Экерт. Двое мужчин, которые надеялись отобрать у нее № 5, направились к выходу.

– Что-то случилось?

Жеро понизил голос.

– Неприятности в России, как я слышал. И на причину вы сейчас смотрите.

– Геринг?

– Да, рейхсмаршал. Среди служащих ходят разговоры о том, что его люфтваффе снова провалилось, на этот раз на Восточном фронте. Но вот увидите, его ни в чем не обвинят. Фюрер найдет козла отпущения. Я слышал, что герр Геббельс прошлым вечером издал приказ, согласно которому за каждого солдата, который умрет этой зимой в России, в Берлине будут казнить сотню из тех, кто в ответе за их отправку на фронт без зимней формы, начиная с самой верхушки.

Коко хитро улыбнулась Жеро, кивнула и повернулась, чтобы вернуться к карточной игре. Когда Арлетти и Лора Мэй набросились на нее с расспросами, она по секрету пересказала им новости. Арлетти кивнула.

– Моего Ганса в этот раз не вызвали. Но он говорит, что все командование в Берлине бурлит.

Лора Мэй подняла глаза.

– Рейхсмаршал Геринг тоже уезжает?

Коко кивнула.

– Вместе с приобретенными сокровищами.

– Хорошо. – Лора Мэй изучала свои карты, потом вытащила две и бросила их на стол. Она избегала Геринга с тех пор, как по его приказу столь любимый ею гардероб вынесли из Императорских апартаментов.

*****

Коко ничего не знала о Морисе, Колетт ей больше не звонила. Пришло время навестить подругу, утешить ее. У Эвана был свободный вечер, но Жеро нашел для нее водителя, который был готов отвезти ее к Пале-Рояль рядом с Лувром, где жила Колетт. «Роллс-Ройс» остановился возле входа на улице Сент-Оноре.

– Подождите меня здесь, – сказала Коко. – Я ненадолго.

Вечер был холодным. Задрожав, Коко подняла меховой воротник и пошла через темную аркаду, мимо пустого заброшенного парка, антикварного магазина, букинистического магазина, пекарни, бистро. Все было закрыто. Она считала арки над головой, пока не дошла до двери, за которой была лестница, ведущая в квартиру Колетт. Коко постучала, подождала немного, потом постучала еще раз.

Дверь приоткрылась, выглянула Полина, горничная Колетт.

– Ах, мадемуазель, вы нас напугали. Мы думали, что это боши вернулись.

– Это всего лишь я, – сказала Коко, протискиваясь мимо нее. – Есть новости о Морисе? – И, бросив взгляд в глубину квартиры, она спросила: – Как она?

Полина покачала головой, и Коко прошла следом за ней в маленькую комнату с единственным окном, выходившим на Лувр. Потолок с балками был низким. Колетт сидела за столиком у окна и писала. В комнате было темно, если не считать янтарного круга света от лампы, стоявшей рядом с писательницей. С Сены донесся звук сирены.

– Мне показалось, я узнала твой голос. – Колетт вставила ручку в подставку. Она откинулась на спинку кресла, бросила сожалеющий взгляд на блокнот на столе и обхватила себя руками. – Ты вернула меня обратно в реальный мир. – Ее тон был обвиняющим.

Коко бросила сумочку на стол, повернулась к Колетт и всплеснула руками.

– Я думала, что ты не находишь себе места. – Колетт нахмурилась. Не снимая пальто, Коко села в единственное кресло в комнате, большое, мягкое, покрытое изношенной голубой тканью. От кресла пахло Морисом. – Как ты можешь писать, когда твой муж пропал?

– Я никогда не впадаю в абсолютную истерику, каким-то образом мне удается приспособиться. – Колетт провела рукой по волосам. – Как раз сейчас я увлечена новой историей о моей малышке Жижи. Повесть должны опубликовать через два месяца.

Коко закурила. Она понимала это. Когда-то она была поглощена своей работой, как Колетт, создавала что-то новое, и в это время ее тревоги меркли. По крайней мере, на время. Но это было до войны. Теперь, без работы, Коко чувствовала себя лишенной жизни и выпотрошенной, невидимкой, как пропавшие цветы в Тюильри.

Колетт оперлась локтем на маленький столик и положила подбородок на руку.

– Так что же с Морисом? – Коко стряхнула пепел с сигареты в маленькую стеклянную миску рядом с Колетт. – Ты что-нибудь о нем слышала?

– Сюзанна наконец позвонила. Посол сделал несколько звонков. – По телу Колетт пробежала заметная дрожь. – Мориса отправили в концентрационный лагерь в Компьене. Она помолчала немного, потом посмотрела на Коко. – В Руайальё.

Сигарета Коко зависла в воздухе, как только перед ее мысленным взором предстал замок Этьена. Прошло несколько секунд, пока она осознавала слова Колетт. Коко видела себя скачущей верхом на Флост по полям. Она вспоминала прекрасный лес в Компьене, оленей, цветы, ручьи. Одна мысль о том, что Морис там пленник, пятнала ее воспоминания. Колетт наверняка ошибалась.

– Этого не может быть, – наконец сказала Коко, выпуская струю дыма. – Этьен никогда бы не позволил использовать Руайальё как тюрьму.

– Заключенные живут в бараках, построенных в полях, – ответила Колетт, потом тон ее стал ироничным. – Не волнуйся так, Коко. Я уверена, что замок оставили для офицеров. – Она смахнула слезу со щеки. – Сюзанна сказала, что во всем виноваты участники Сопротивления. За каждого немца, убитого Сопротивлением, будут расстреляны десять заложников-евреев.

Коко пронзила боль.

– Но почему Морис? – воскликнула она. Добрый, нежный Морис.

– Потому что он еврей, – резко ответила Колетт. – В Париже евреи исчезают каждый день. – Она посмотрела Коко в глаза. – Неужели ты действительно никогда этого не замечала?

Коко застыла. Ей совершенно все равно, что в Морисе течет еврейская кровь.

Колетт с жалостью посмотрела на нее. Голос ее стал смирившимся, на лице появилась слабая улыбка.

– Бедная Коко. – Она посмотрела на дверь. – Я сейчас позову Полину, и она принесет нам кекс и коньяк. Позволь мне почитать тебе немного из моей повести о Жижи. Ты почувствуешь себя лучше. Реальный мир не такой приятный, не так ли?

Глава сорок вторая

Париж

Зима 1942 года

Коко уже почти уснула, когда завыла сирена. Она вздрогнула, села и схватила стеганое одеяло, чтобы завернуться в него. К тому моменту, когда в номер вбежала Алиса, ночевавшая в комнате для прислуги, Коко стояла посреди спальни в одной ночной рубашке.

– Это налет! – выкрикнула горничная. Вой сирены был почти оглушающим. Алиса подбежала к гардеробу, достала платье, которое Коко никогда не любила, и повернулась к хозяйке. – Нам нужно немедленно спуститься в подвал, мадемуазель.

Шум, казалось, начал уменьшаться, сирена уже звучала тише.

– Не это, – бросила Коко и бросилась мимо Алисы к шкафу. Если ей нужно спуститься в подвал посреди ночи, она наденет то, в чем ей будет комфортно. Она достала теплый халат и шлепанцы и приказала Алисе надеть то же самое. У туалетного столика Коко провела щеткой по волосам, потом взбила локоны у лица.

В этот момент сирены снова завыли во всю силу, Алиса с криком подбежала к окнам, раздернула шторы и посмотрела на небо.

– Самолеты, мадемуазель! Сотни самолетов!

– Немедленно закрой шторы! И прекрати кричать. В самом деле, Алиса, ты хуже сирены.

Девушка послушалась и отошла от окна. Сирены сводили Коко с ума.

Неожиданно здание задрожало, и Алиса застыла на месте. Коко со вздохом достала из шкафа еще один теплый халат и меховые шлепанцы и протянула их горничной.

– Надень это немедленно. – Из-за грохота за окном и воя сирен ей пришлось кричать. Она стояла, уперев руки в бока, и ждала, пока Алиса набросит халат поверх ночной рубашки и сунет ноги в шлепанцы.

Горничная посмотрела на хозяйку с лучезарной улыбкой.

– Вы видели их, мадемуазель? Они называют их штурмовиками.

– Тсс. – Коко взяла с кровати две подушки, протянула их Алисе, развернулась и пошла через гостиную к двери в коридор. Горничная с подушками пошла следом. Выйдя из номера, она повернула направо, к лестнице в конце коридора, тогда как Коко повернула налево, к лифтам.

– Сюда, мадемуазель! – крикнула Алиса. – Лестница в этой стороне, идите сюда! – Коко смотрела прямо перед собой и жала на кнопку вызова лифта. – Прошу вас, мадемуазель. – Она посмотрела на Алису и увидела в ее глазах слезы. – Я уверена, что мадам Жанвье уже в подвале.

– Кто такая мадам Жанвье? – Коко стукнула по кнопке.

– Лифтерша.

– Ах так. – Коко развернулась и направилась к лестнице, где ее ждала Алиса, переминавшаяся с ноги на ногу. Горничная побежала вперед, останавливаясь на каждой площадке и с мольбой оглядываясь назад, пока ее хозяйка размеренным шагом спускалась по ступеням.

На первом этаже их ждал Жеро. Все лампы в отеле были выключены. Он протянул им два противогаза, и Алиса положила их поверх подушек.

– Сюда, – сказал портье, потянув Коко за руку. – Это британские самолеты. Здесь находиться опасно. Вы пришли последними, прошу вас поторопиться.

Жеро остановился на верхней ступеньке лестницы, ведущей в подвалы отеля. Коко и Алиса начали спускаться, он последовал за ними. Примерно на середине лестницы Коко пришлось ухватиться за перила, когда здание зашаталось от близкого взрыва.

В винном погребе было темно и прохладно. Ее глаза не сразу привыкли к отсутствию света, но Жеро взял ее за руку и повел мимо высоких стеллажей с бутылками через несколько помещений, заполненных постояльцами. Они оказались в маленькой комнате для дегустаторов в самой дальней части подвала. Коко услышала голос Арлетти:

– Сюда, Коко. Поверните налево, сюда. Поверните налево.

По крайней мере, в подвале вой сирен был не так слышен. Коко повернула за угол и внезапно увидела огонек свечи. Жеро повел их к свету. Там на скамье возле старого дощатого стола сидела Арлетти и ждала их.

– Вы должны задуть свечу, прошу вас, – сказал Жеро. – Отель не может нарушать закон о затемнении, мадемуазель.

Арлетти помотала головой.

– Это единственный свет, оставшийся в Париже. Мы должны его сохранить. Кстати, здесь нет окон, а без свечи я ничего не увижу.

– Так и должно быть.

Арлетти отмахнулась от него. Алиса села рядом с Коко.

– Вы явно не спешили, – заметила актриса.

– Как все это неприятно, – пробормотала Коко, оглядываясь.

– У Жеро есть спальные мешки, если потребуется. По его словам, они сшиты из шелка Hermès.

Коко нахмурилась, глядя на вымощенный плитками пол. Арлетти засмеялась.

– А еще он принес меховые коврики.

Коко вздохнула и прислонилась к столу.

– Что ж, могло быть и хуже. Мужа Колетт отправили в концентрационный лагерь. Гестапо забрало его в декабре.

– Колетт, ваша подруга-писательница?

– Да. Мадам Гудеке. Ее муж Морис еврей. Его взяли в заложники или что-то в этом роде.

Арлетти вздохнула.

– Покурить бы сейчас. У вас есть сигареты?

Коко посмотрела на свой халат.

– Разумеется, нет. Но в следующий раз надо обязательно взять с собой припасы.

Арлетти фыркнула и оперлась локтем на стол.

– На самом деле, – сказала она, – мне кажется, я помню, что слышала, будто Мориса Гудеке выпустили из лагеря несколько дней назад. – Она посмотрела на Коко. – Вы разве не слышали об этом?

Коко придала лицу бесстрастное выражение, чувствуя на себе взгляд Арлетти. Морис на свободе? Быть такого не может. Должно быть, актриса ошиблась. Колетт позвонила бы ей, если бы Мориса выпустили. Конечно же, она бы позвонила.

*****

Прошел день, а Колетт так и не позвонила с новостями об освобождении Мориса. Как такое было возможно после всего того, что Коко сделала для них? Она попросила Сюзанну помочь ее друзьям. В десятый раз Коко задавала себе этот вопрос. И в десятый раз она говорила себе, что Арлетти ошибалась. Должно быть, она имела в виду кого-то другого.

Но на другое утро ее внезапно разбудила Алиса.

– Мадемуазель!

Коко застонала и перевернулась на спину.

– Мадемуазель, вы проснулись?

Она прикрыла глаза рукой.

– Теперь проснулась. Что ты хочешь? – Из-за морфия она была сонной, но без него она уже не могла спать. Приподнявшись на локте, Коко свирепо уставилась на Алису, застывшую на пороге спальни.

– Вам звонят, мадемуазель. Мадам Гудеке спрашивает вас. Она сказала, чтобы я вас разбудила. Она говорит, это срочно.

– Хорошо. – Ее слова прозвучали как рычание. Она жестом указала на телефон, стоявший на столике у кровати. – Ну же, дай мне трубку.

Алиса исполнила ее приказание. Коко села в постели, взбила подушки за спиной.

– Который сейчас час? – пробурчала Коко в трубку, откидываясь на подушки и глядя, как Алиса торопливо выходит из комнаты. Щелчок подсказал ей, что горничная повесила трубку на аппарате, стоявшем в гостиной.

– Морис дома, Коко! Он вернулся, с ним все в порядке, – услышала она ликующий голос Колетт.

– Правда? Когда он приехал?

– Ну… Несколько дней назад.

Пальцы Коко крепко сжали телефонную трубку. Арлетти была права. Но она должна забыть об этом ради Мориса, хотя ей отчаянно хотелось придушить Колетт. Она помолчала немного.

– Это замечательная новость, Колетт! Его отпустили?

– Да, благодаря Сюзанне и послу Абецу. И… и тебе, Коко. Но он плохо себя чувствует. Морис очень похудел, у него жар и…

– Он болен! – Ну разумеется. Это все объясняет. Колетт беспокоилась о муже. Коко снова упала на подушки, почувствовав невероятное облегчение. – Послушай, Колетт, я немедленно пришлю к нему врача.

– Нет. Пожалуйста, не надо. – Голос Колетт взмыл вверх. – Прошу тебя. Это ерунда, правда. Он очень скоро поправится. Ты только представь, Коко. Морис приехал в кузове открытого грузовика, весь покрытый грязью. Но теперь он дома и в безопасности.

Коко улыбнулась.

– У Отто Абеца большие связи. Замечательная новость. Ладно, я подожду с визитом до завтра. Колетт. Я должна увидеть Мориса хотя бы для того, чтобы поздороваться с ним.

Но вместо ответа на другом конце провода повисло молчание.

В спальню вошла Алиса. Она принесла поднос с завтраком и поставила его Коко на колени. Обычный завтрак: чай с лимоном, тост со сливочным маслом. Коко выжала ломтик лимона в чай.

– Ты здесь, Колетт?

– Да-да, я здесь. – Но тон у нее был странным. Коко ждала, пока Алиса ходила по спальне, поправляя стеганое одеяло в ногах кровати, подбирая пару обуви. – Но ты не должна приходить на этой неделе, Коко, – сказала Колетт. – Морису нездоровится.

Коко прищелкнула языком.

– Глупости. Я его развеселю.

– Нет. – Голос Колетт стал резким, пробив сонный туман в голове Коко. Она поставила чашку с чаем на поднос и стала внимательно слушать. – Морис пока не готов к посетителям. Ты должна понять, он вернулся из ада.

Было что-то такое в голосе Колетт, что-то вроде избытка мускуса в сладких духах. Колетт продолжала этим странным бесстрастным голосом, тщательно подбирая слова:

– Морис говорит, что мы должны быть осторожными. Мы не должны рисковать.

– Рисковать? Какое отношение это имеет ко мне? – Коко жестом велела Алисе выйти из комнаты. – Морис, конечно же, мне доверяет.

Она услышала вздох на другом конце провода.

– Прошу тебя, Коко, пойми. Разумеется, Морис тебе доверяет. И я доверяю. Но не приходи. Ты живешь в отеле среди высшего немецкого командования. Мы не можем видеться с тобой сейчас. Скоро придут американцы, и тогда мы возобновим нашу дружбу. Но сейчас это небезопасно. Подождем до освобождения Парижа.

Когда Коко опускала трубку на рычаг, перед ее мысленным взором всплыла надпись: коллаборационистка. Она в черном списке у «Свободной Франции» и Сопротивления, она слышала об этом. Но Колетт и Морис не относятся к этому сброду. Они не из «Свободной Франции» и не из Сопротивления. И все же Колетт попросила Коко держаться от них подальше, даже после того, как она им помогла. Неужели Колетт и Морис тоже считают ее коллаборационисткой?

А если так, то сколько еще людей видят ее в таком свете? Коко попыталась вспомнить, когда она в последний раз получала приглашение от старых друзей, но на ум ничего не приходило. Это было слишком давно.

Ее лицо залил горячий румянец. Сколько еще она сможет вынести? Она заколотила кулаками по матрасу при одной только мысли о неблагодарности Колетт. А если бы обстоятельства повернулись по-другому, помогла бы ей Колетт?

Коко задрожала. Теперь даже Колетт и Морис считают ее врагом. Отставив поднос в сторону, она натянула на себя простыню и одеяло. Если американцы и британцы освободят Париж, придут и «свободные французы» с их черными списками и жаждой мести. Они потребуют суда над теми, кому зимой было тепло, кто жил так, как всегда жили в Париже богатые люди, пока остальные страдали. По всему городу на фонарных столбах уже появились листовки, в которых Сопротивление обещало расправиться с каждым коллаборационистом. Полиция листовки срывала, но на следующий день на их месте появлялись новые.

В «Рице» Коко жила рядом с высшим командованием рейха в течение уже двух лет, с самого начала войны. Она поняла, что для Сопротивления у нее не будет никаких оправданий. Как и для «свободных французов». Для них она коллаборационистка или даже хуже.

Глава сорок третья

Париж

Весна – осень 1942 года

Арлетти села и наклонилась к Коко. Они устроились на обычном месте – за столиком в холле отеля недалеко от мраморной лестницы. Не считая ежедневных походов в Дом моды на другой стороне улицы, Коко держалась поближе к гостинице после того письма с угрозами. Время идет, но никто не знал, кто или что ждет ее на улице теперь, когда ее назвали коллаборационисткой. Она подняла бокал с коктейлем – «Сайдкар» в это время дня – и вопросительно подняла бровь, глядя на Арлетти.

– Послушайте, – актриса говорила в полголоса, – я такое услышала сегодня утром. Вы ни за что не поверите. – Не дожидаясь ответа, она продолжала. – Лору Мэй арестовали. За ней пришли вчера.

– Что? – Коко резко выпрямилась.

– Да. – Брови Арлетти взлетели. – Это потому, что она американка. Как говорит Жеро, вчера в Париже забрали всех американцев. Мужчин держат в бараках в Руайальё, в Компьене. А женщин… – Она слегка пожала плечами. – Что ж, ей давно следовало уехать.

Коко отпила глоток коктейля, потом сказала:

– Наверняка Жеро может что-то сделать? Он же портье. У него много друзей.

Арлетти выпрямилась.

– Ну, он выяснил, где она, но пока ничем не может ей помочь. Сегодня утром он навещал ее в тюрьме, хотя это совершенно против правил. Вы ни за что не угадаете, где держат американок!

– Где же? – В Коко проснулось острое любопытство.

Арлетти издала странный смешок.

– Они все в зоопарке в Булонском лесу.

Коко насмешливо фыркнула.

– Не может быть!

– Это не смешно, я понимаю. Но говорю вам, это правда. В префектуре Жеро сказали, что у них нет другого места для содержания такого количества женщин. – Но в глазах Арлетти плясали смешинки. – В зоопарке освободили обезьянник и поместили туда дам.

– Это невозможно!

Актриса перекрестилась и подняла вверх руку.

– Капитан полиции сам сказал это Жеро. Все посещения запрещены.

– Так как же ему удалось туда попасть?

– Он сказал, что, поскольку Лора Мэй постоялица отеля, он обязан ее найти. – Арлетти развела руками. – Жеро отправился в кассу зоопарка, за пять франков купил билет. Он прошел совсем немного и оказался перед обезьянником в том месте, где большая стеклянная стена. Вы ее помните, верно? Вот там он их и обнаружил. Толпа американок в обезьяннике за стеклом и койки рядами. Ему удалось привлечь внимание Лоры Мэй. Она сидела рядом с Сильвией Бич. Вы с ней знакомы? Она продавала книги на улице Одеон.

– Да, я ее знаю. У меня просто нет слов. – Коко смотрела на приятельницу широко открытыми глазами. – Жеро смог поговорить с Лорой Мэй? Как она? Ну же, Арлетти! Мне что, клещами вытаскивать из вас каждое слово?

Актриса убрала длинные волосы назад, за плечи.

– Они говорили через решетку на игровой площадке для животных, пока не появился полицейский. Жеро сказал, что Лора Мэй была спокойна, хотя, по ее словам, в помещении просто ледяной холод.

– В этих клетках наверняка нет должного обогрева. – Коко скорчила гримасу.

– Она попросила принести одеяла и еду. Жеро проследит, чтобы она все получила. Отель «Риц» не бросит в беде постояльца, даже если гости из Германии отказываются помочь.

– Возможно, ваш Ганс в силах что-то сделать?

Арлетти покачала головой.

– Он говорит, что ничегошеньки не может сделать, и им еще повезло, что их не отправили в Германию в качестве заложников.

*****

Шпац вернулся из Берлина с плохими новостями. Гитлер собирался оккупировать и Южную Францию. Войска вермахта немедленно войдут в пока еще свободную зону страны. Демаркационная линия между оккупированным севером и режимом Виши на юге перестанет существовать.

Коко закрыла глаза, представила, как солнце сияет над «Ла Паузой», как сверкает море внизу. Она увидела цветущие клумбы, почти почувствовала аромат цветов. И все это исчезнет, будет уничтожено гусеницами немецких танков и сапогами немецких солдат. Цветы умрут, за ними некому будет ухаживать. И что будет с «Ла Паузой»?

И все же она колебалась. Коко повернулась к Шпацу с видом полной беззаботности.

– Почему планы поменялись именно теперь?

– Потому что совершенно ясно, что придут американцы, – ответил Шпац.

Коко вспомнила письмо с угрозами, но ничего не сказала. Она не показывала его Шпацу. Не то чтобы она ему не доверяла. Но она не могла признаться, как напугана, что ее назвали предательницей, и теперь боится победы американцев. Предательством было даже упомянуть о поражении Германии. Но если американцы освободят Париж, что с ней будет?

Они стояли вдвоем у окон, выходящих на Вандомскую площадь, заполненную бронированными автомобилями, расхаживающими с важным видом немецкими офицерами и построенными в ряды по восемь солдатами в серо-зеленой форме вермахта. Мимо отеля проезжали тяжелые танки. Позади «Рица» на улице Камбон от них дрожали стены и фундаменты зданий.

В этот день солнце пряталось за мрачной завесой, как и весь Париж. Низкие облака были плоскими, темными и зловещими. Коко содрогнулась. Ей было тепло в номере, но она почти ощущала ледяной ветер на площади. На другой стороне улицы оркестр играл немецкие песни, и, несмотря на холод, три молоденьких девушки в коротких, летящих весенних юбках пытались улыбаться, подпевая оркестру.

Стоявший рядом с ней Шпац молчал. По крайней мере, Геринг исчез. Он оказался в немилости у фюрера и скрылся в своем замке за пределами Берлина. Так сказал Шпац. Люфтваффе проиграло в битве за Британию. Лондон бомбили, но и только. Во время блокады Ленинграда военно-воздушные силы рейхсмаршала опять-таки проигрывали, во всяком случае, пока. Солдаты вермахта застряли в снегах России. По словам Шпаца, Герингу еще повезло, что его оставили в живых.

В последнее время, когда Коко проходила мимо немецких офицеров в «Рице», они выглядели угрюмыми. Служащие гостиницы улыбались, они явно верили, что скоро придут американцы. Большинство ночей британские самолеты бомбили пригороды Парижа, поэтому Коко и Алисе приходилось спускаться в подвал.

Шпац все время мотался из Парижа в Берлин и обратно. Дни тянулись, город был на грани. Мир Коко сузился до ее номера в отеле и квартиры в Доме моды через улицу, где она проводила время в воспоминаниях о добрых старых временах до войны. Андре не прислал ни одного письма из санатория в Цюрихе, новостей от его врачей также не было.

Коко отчаянно хотелось работать – занять руки, резать ткань, создавать модели и новые духи. Ей нужно было найти какое-то занятие, чтобы отогнать мысли о войне. Она не могла позволить себе оставаться на месте, пасть жертвой страха. Как только закончится война, она вернет своему Дому моды былую славу. У нее снова появится цель в жизни.

*****

Однажды днем Коко прохаживалась по своей гостиной и увидела в окно, что к отелю на большой скорости мчатся два военных грузовика. Машины резко остановились у входа в гостиницу. Из них появились несколько офицеров, за ними пятнадцать-двадцать солдат. Они побежали к отелю, грохоча подковаными сапогами, мимо баррикад из мешков с песком и охраны, не обращая на охранников никакого внимания.

Любопытство заставило Коко выйти в коридор и направиться к лифту. Когда кабина остановилась на ее этаже и мадам Жанвье открыла двери, стоявшие в ней немецкие офицеры потеснились и освободили для нее место. Выходя из лифта на первом этаже, Коко увидела тех самых солдат, которых привезли в грузовиках. Они начали заполнять кабину лифта, и мадам Жанвье пришлось крикнуть, что места больше нет и остальным придется подождать. Она с грохотом закрыла решетку.

Коко подошла к Жеро за стойкой портье. Он стоял, сцепив руки перед собой. Офицеры собирались в группы, о чем-то негромко говорили с мрачным выражением на лицах. Казалось, по большому холлу проходит электрических ток, соединяя их всех.

– Что за переполох, Жеро?

Он посмотрел на нее из-под полуприкрытых век.

– У нас сегодня прекрасные новости, мадемуазель, – почти прошептал он.

– В самом деле?

– Да. – Жеро нагнулся к ней. – Служба новостей Би-би-си сообщила, что войска союзников теснят войска генерала Роммеля в Африке. – Он поднял руку. – Не улыбайтесь, мадемуазель. Пока еще не время улыбаться.

Она и не собиралась улыбаться, но промолчала, а Жеро между тем продолжал:

– У наших друзей работы по горло. – Он хитро взглянул на нее уголком глаза. – Вам нравится, как я освоил язык войны?

Коко бросила взгляд на стоявших невдалеке офицеров.

– Я никогда еще не видела их такими напряженными.

– Да. – Жеро наклонил голову и взял ручку из подставки, делая вид, что он что-то записывает в блокноте. – И знаете, почему?

– Нет, но я уверена, что вы мне скажете.

– Да, мадемуазель. – Он продолжал водить ручкой по бумаге и заговорил еще тише. Голова у него была опущена, на губах играла легкая улыбка. – Это потому, что они боятся. На этот раз американцы действительно придут.

Коко посмотрела на большие окна отеля, на стеклянные двери, такие уязвимые без охраны. Она представила гостиницу без этих офицеров, полную, возможно, офицеров других армий – американской, британской. Она подумала о генерале на другом берегу Ла-Манша, о котором до войны никто не знал, о Шарле де Голле и мужчинах, которые именовали себя «свободными французами». Она их называла СФ. И слова из анонимного письма – мы придем за тобой – встали у нее перед глазами.

Глава сорок четвертая

Париж

Зима 1942 – весна 1943 года

Как и улицы Парижа, «Риц» стал отелем без мужчин, если не считать Жеро и других служащих. В ресторане сидели только женщины, такие как Коко – брошенные. Полковник Шёринг, любовник Арлетти, отбыл куда-то на юг Франции, поэтому в тот вечер Коко помахала актрисе рукой, как только та вошла в зал.

Они обе были согласны с тем, что стали пленницами отеля. Ночная жизнь закончилась. По улицам стало небезопасно ходить. Небезопасно было даже сидеть днем в кафе. За ланчем обе женщины молчали, погруженные каждая в свои мысли.

Доев суп, Коко промокнула губы салфеткой. Казалось, в последнее время она совершенно лишилась аппетита. Она посмотрела на Арлетти.

– Есть новости от Лоры Мэй?

– Она до сих пор в плену, но хотя бы уже не в зоопарке.

– Где ее держат? – Коко ждала ответа, надеясь, что не будет упомянуто Руайальё.

– Женщин разместили в гостиничном комплексе где-то возле Бордо, кажется. – Арлетти улыбнулась и отодвинула в сторону полупустую тарелку. – Полагаю, теперь ей намного комфортнее, чем в обезьяннике.

Актриса ушла, Коко осталась сидеть за столом. Она допила чай, поставила чашку и встала, когда с Вандомской площади донесся крик. Она посмотрела в окно и увидела несколько взъерошенных молодых людей, бегущих по направлению к баррикадам и охране у входа в гостиницу.

Коко поспешно вышла в холл, но выражение лица Жеро заставило ее замереть на месте. Следуя за его взглядом, она повернулась и через стеклянную входную дверь увидела, как парни дерутся с охранниками. Их было сначала трое, но потом охранник ударил одного из них прикладом по голове, свалив этим ударом с ног. Оставшиеся бросились бежать через площадь. Не раздумывая, Коко бросилась к выходу. Чьи-то руки обхватили ее сзади и остановили. Она обернулась и встретилась глазами с молодым офицером вермахта. Он покачал головой.

– Они пытались ворваться, – сказал он.

Коко кивнула, и офицер отпустил ее.

Она стояла рядом с немцем и смотрела, как раненый юноша попытался ползти, но несколько ударов охранника остановили его. Она перевела взгляд на двух солдат, вставших на одно колено и целившихся в убегавших, закрыла уши руками и закрыла глаза. Раздались автоматные очереди.

– Боже мой! – воскликнул Жеро.

Коко обернулась и увидела, как администратор снимает трубку телефона и что-то говорит. Парни бежали через просторную открытую площадь.

– Прошу вас, спуститесь сюда, месье. Да-да, я знаю, что охрана выполняет свой долг, но…

Автоматные очереди заглушили его последние слова. Дула автоматов ходили из стороны в сторону, поливая свинцом убегавших юношей, чьих-то сыновей, братьев, любовников, отрывая их от земли, заставляя выгнуть спину и раскинуть руки, прежде чем мертвые тела рухнули на землю.

Коко медленно перевела взгляд на Жеро. Лицо администратора стало пепельным, но он, не отрываясь, смотрел на разворачивавшуюся перед ними сцену, опуская трубку на рычаг.

Она сморгнула слезы. Какое ей дело? У нее нет сил переживать еще и из-за этого. Возможно, парни были участниками Сопротивления. Если бы они остались в живых, то могли однажды прийти за ней. Коко направилась к лифту, где ее ждала Арлетти. Актриса нажала кнопку вызова и встретилась с Коко глазами, отражавшими такой же страх. Значит, Арлетти тоже получала угрозы.

Пока кабина ползла вверх, на Коко нахлынул ужас. Она была уязвима даже в отеле «Риц» с охраной у входа. Что станется с ней, если Париж освободят и охрана оставит свой пост? Страшная мысль. Она сжала губы и вздернула подбородок. Давно пора было действовать. Она возьмет под контроль собственную судьбу.

Пока Коко шла по коридору четвертого этажа, в ее голове начал складываться план. Она никому не позволит увидеть свой страх перед Сопротивлением и «свободными французами». Она Шанель. И этот план должен сработать. Он хотя бы позволит ей выиграть время, если союзники освободят Париж, драгоценное время, которое она сможет использовать, чтобы связаться со старыми друзьями в Британии, возможно, с Черчиллем, Вестминстером или даже с Сэмом Хоаром.

В своем номере Коко с вновь обретенной решимостью взяла телефон и попросила Жеро найти Эвана. Следующим был звонок директору Прюдону в Дом моды. Он должен был немедленно отправиться на фабрику в Нейи и реквизировать или при необходимости выкупить все оставшиеся на складе флаконы № 5.

Во второй половине дня Эван за рулем грузовика, принадлежавшего гостинице, повез директора Прюдона в Нейи.

Коко в своей квартире в Доме моды ждала появления грузовика, полного № 5. Колетт считала, что она слабая, что она ничего не понимает, потому что ничего не хочет знать, что она не видит, потому что не хочет видеть. Колетт ошибалась, считая ее слабой.

Она просто избегала смотреть на то, что она не может контролировать, на ситуации, которые она не в силах изменить.

Часть пятая

Глава сорок пятая

Париж

Весна – лето 1944 года

Теплым весенним днем Коко сидела в своем номере и смотрела в окно на пустынную Вандомскую площадь. Четырьмя годами ранее на площади толпились люди, бежавшие из Северной Франции от наступавших немцев, богатые и бедные, рабочие и рантье, старые и молодые, с семьями и одинокие, фермеры и аристократы.

Даже тремя годами ранее «Риц» и площадь перед ним были полны людей, но основную массу публики в отеле составляли немецкие офицеры и их гости, а также дамы, постоянно проживавшие тут. Тогда в зале ресторана еще играл оркестр, блюда и вина были превосходными.

Офицеры вели себя как джентльмены, были любезны и очаровательны, за исключением Геринга и Хорста Экерта, разумеется. Дамы все еще выглядели превосходно, носили красивые платья и драгоценности. Коко, конечно же, видела, что с тех пор, как она закрыла свой Дом перед войной, их наряды стали довольно скучными по сравнению с ее творениями. Но тут ничего не поделаешь – на модном фронте идет своя война.

Но два года назад, когда Америка вступила в войну, жизнь круто изменилась. Американцы высадились в Африке, и отважный генерал Роммель отступил в Тунис, к крайнему удивлению Шпаца. В отеле «Риц» больше не играл оркестр, номера постепенно пустели. Некоторых немецких офицеров, живших в гостинице, отправили на юг Франции. Другие оказались в России. В тот момент, когда офицеры покинули «Риц», Коко не до конца поняла, что ждет впереди. Она не осознавала ту опасность, которую представляла война для нее самой.

Годом ранее американские самолеты присоединились к британским королевским ВВС и бомбили города и поселки в Европе. И хотя бомбы падали в пригородах Парижа, центр города все еще оставался нетронутым. Шпац сказал, что 1943 год войдет в историю Германии как самый ужасный. В стране мало что не пострадало. Самолеты союзников дотла сожгли Гамбург. Шпац говорил, что сухопутные войска США направляются в Европу, но никто не знал, когда и где они появятся. Они заняли Африку, высадились в Италии.

И вот они уже в Европе. Американцы высадились в Нормандии в июне, что стало для всех сюрпризом. Каждый день они подходили все ближе: взяли Кан, угрожали Шартру. Их самолеты уже бомбили окрестности Парижа. Что же с ней теперь будет?

*****

В Париже царила суматоха. Служащие отеля шепотом делились слухами о неудавшемся покушении на Гитлера. Шпац вынужден был признать, что это правда. Группа армейских офицеров попыталась убить фюрера, но попытка не удалась. Хуже того, адмирал Канарис был одним из заговорщиков, и теперь он исчез. В эти дни Шпац был необычно молчаливым, ушедшим в себя и бледным.

Звук ключа, поворачивающегося в замке, прервал мысли Коко. Она повернула голову и молча смотрела на вошедшего Шпаца. Он пришел раньше обычного. Не говоря ни слова, он сорвал с головы шляпу и положил ее на столик рядом с телефоном. Потом с торжественным выражением лица Шпац подошел к Коко и сел в кресло напротив. Между ними был только низкий стеклянный столик.

– Союзники под Парижем, Коко. Говорят, что впереди идут Свободные французские силы[9] Леклерка во главе с генералом де Голлем. Служба новостей Би-би-си сообщает, что первым делом они войдут в Париж. – Шпац замялся. Коко, не шевелясь, смотрела на него. – Мы уезжаем. Я еду домой, в Берлин. – Он сглотнул и посмотрел на Вандомскую площадь, избегая ее взгляда. – Тебе небезопасно оставаться здесь, Коко. В шестом округе толпа уже баррикадирует улицы. Как только союзники подойдут ближе, все станет еще хуже.

Так быстро! Шпац подался вперед, сцепил руки и зажал их коленями. На его лице читалась жалость.

– Ты понимаешь? Я должен уехать. – Он помолчал. – И ты должна уехать со мной.

Коко много месяцев боялась этого дня. Но теперь она думала о мрачности Берлина. Шпац поднял на нее глаза, и она покачала головой.

– Здесь ты в опасности, – настаивал он. – Ты должна поехать со мной. Париж пропитан насилием. По всему городу бунтуют крысы из Сопротивления, коммунисты и студенты, они жаждут крови. И «Риц» станет для них одной из первоочередных целей. Наши силы рассеяны, мы не сможем защитить тебя. – Не сводя с нее глаз, он потер затылок. – Ты не можешь рассчитывать на нашу помощь, Коко. Останутся только худшие из нас – СС. И поверь мне на слово, они не уйдут из города, не устроив резни. – Шпац протянул к ней руку. – Прошу тебя, поедем со мной. Мы вернемся в Германию вместе.

Коко взяла его руку, подняла на него глаза.

– Я не могу уехать. – Прошедшие четыре года они почти все время жили вместе. Шпац был ей дорог, но она его не любила. И правда заключалась в том, что она не могла жить среди серых зданий Берлина под куполом мрака. В Берлине больше не было света, музыки, смеха. – Это мой дом, и здесь я должна остаться.

И потом, Шанель – это Париж. Несмотря на письма с угрозами, несмотря на Сопротивление и СФ, с ней ничего не случится. Потому что если придут британцы и американцы, то ее план позволит ей продержаться, пока сброд будет выплескивать свою ярость, пока город успокоится при новых властях. А потом она обратится к британцам.

Шпац укладывал чемоданы, а Коко сидела и смотрела в окно. Когда он вернулся в гостиную, она услышала, что Алиса звонит вниз и просит прислать кого-нибудь, чтобы забрали его багаж.

Шпац молча встал перед ней. Он потянулся к Коко, и она встала, позволив ему обнять ее и прижать к груди. Она закрыла глаза, расслабилась, приникла к нему. Как бы ей хотелось, чтобы он не уезжал, ее старинный друг. Но когда она произнесла это вслух, Шпац отодвинул ее на расстояние вытянутой руки и заглянул ей в глаза.

– Я не могу остаться. Я немец, Коко, и сотрудник абвера.

– Я знаю.

– Тогда прощай.

– Нет. – Она коснулась пальцами его губ. – До свидания. Мы еще встретимся.

*****

Бои шли на улицах, сражались участники Сопротивления и остатки армии рейха. Люксембургский сад превратился в крепость вермахта. На крыше особняка в парке они установили пушки и пулеметы. Иногда по ночам Коко слышала выстрелы пушек на другом берегу реки. Порой город затягивало дымом, в воздухе витало ощущение опасности.

Парижане были в восторге, опьяненные победой, но настроены при этом были враждебно и готовились мстить. Продуктовые карточки можно было выбросить, и люди поспешили на рынки, но бои на дорогах, ведущих в Париж, только усиливали нехватку продуктов. Собирались разгневанные толпы. Люди говорили, что власть принадлежит им. Как только власть возьмет народ, все сразу наладится.

Танки вермахта, наконец, покинули Люксембургский сад, они двигались по бульвару Сен-Мишель, продолжая отстреливаться. И в этот момент горожане восстали. Бунт превратился в мародерство. В тот вечер Коко ужинала вместе с Арлетти в ресторане «Рица». С крыши здания напротив отеля раздались выстрелы. Женщины замолчали и смотрели на вспышки в темноте.

Коко осторожно положила вилку на край тарелки и огляделась. В ресторане никого не было, кроме них с Арлетти и метрдотеля на его обычном посту. В гостинице царила жуткая тишина. Коко хотелось услышать привычные звуки суеты официантов, музыку, разговоры гостей в зале и шум подъезжающих к «Рицу» автомобилей. Взгляд в окно подтвердил ее опасения. Она повернулась к Арлетти.

– Охраны больше нет.

– Да. – Актриса подняла на Коко глаза. В ее голосе слышалась горечь. – Все уехали. Мой Ганс, ваш Шпац. Охранники. Все. По словам Жеро, сегодня днем исчезли последние постояльцы-немцы. – По лицу Арлетти было видно, что она смирилась. – И мешки с песком убрали. Жеро сказал, что бойцы Сопротивления забрали их сразу, как только ушла охрана. Они их используют для возведения баррикад. Жеро не смог их остановить.

Продолжая жевать, Арлетти отвела взгляд.

– Но я ему не верю. – Она снова посмотрела на Коко. – Думаю, наш портье ждет прихода генерала де Голля. Он будет праздновать поражение Германии.

В ее глазах был тот же страх, что и в глазах Коко. Немецкий сапог, по крайней мере, обеспечивал порядок на улицах Парижа. Ни она, ни Арлетти по-настоящему не верили, что этот момент наступит. Коко охватил гнев, она закурила.

– Кто-то стреляет с крыши на Вандомской площади, а у нас нет охраны. Наверняка приедет полиция. – Она повернулась и знаком подозвала метрдотеля. Он мгновенно подошел к ним, сложил за спиной руки и поклонился.

– Да, мадемуазель?

– Вы слышали выстрелы? Только что? Где полиция? Вы должны немедленно вызвать полицию. Постояльцы отеля нуждаются в защите от уличных банд, месье.

Брови метрдотеля сошлись на переносице. Уголки губ опустились.

– Сожалею, мадемуазель, но мы ничего не можем сделать. Полицейские объявили забастовку. Они забаррикадировались в здании префектуры.

*****

Первыми пришли «сражающиеся французы» в американской военной форме и беретах с красными помпонами. Алиса разбудила Коко в полдень, когда принесла поднос с завтраком. Она восторженно описывала парад во всех деталях, пока Коко вяло жевала тост. Первыми прошли СФ, рассказывала Алиса, за ними шагал великий генерал де Голль, вернувшийся на родину. Они прошли по Елисейским Полям от Триумфальной арки до площади Согласия.

– Говорят, он провел своих солдат в направлении, противоположном параду бошей, когда они только вошли в город. СФ буквально топтали их следы. Генерал освободил наш город, мадемуазель! Боши сбежали. Наконец, наконец, они ушли! – Алиса протанцевала несколько па по комнате.

Горничная жила у Шанель почти шесть лет, она поступила к ней еще до войны. После забастовки рабочих она пришла в Дом моды в поисках работы. Коко сразу поняла, что девушка не имеет ни малейшего представления о невидимых швах, вышивке или тканях. Да и потом, в то время у нее не было нужды в швеях, так как она только что прекратила пошив нарядов. Но что-то в этом честном молодом лице побудило Коко рискнуть, дать девушке шанс и обучить ее всему тому, что должна уметь личная горничная дамы. И она не прогадала.

Наблюдая теперь за Алисой, она вдруг поняла, что ничего не знает ни о ее жизни, ни о ее семье. Есть ли у нее любимый человек? О чем она мечтает? Поэтому она спросила, есть ли у Алисы родня в городе.

– О нет, – ответила горничная. Она стояла на коленях перед платяным шкафом и сортировала обувь. Девушка опустилась на пятки и повернула голову к хозяйке. – Мама умерла, когда я была маленькой.

В точности как у Коко.

– А твой отец?

Алиса дернула плечом и покраснела.

– Он ушел вскоре после смерти мамы. С тех пор я его не видела. – Опять-таки как у Коко. Горничная опустила голову и вернулась к своему занятию.

– У тебя есть братья? Сестры?

– Нет, мадемуазель. – Девушка деловито расставляла туфли.

– Парень?

– Нет, мадемуазель.

Эван исчез. Коко не видела его уже неделю. Теперь она смотрела на горничную, понимая, что и Алиса скоро от нее уйдет. Ею овладело странное чувство: после того как Андре совершенно отдалился от нее, она начала считать своей семьей Эвана и Алису.

Вскоре после большого парада на Елисейских Полях в Париж вошли британцы и американцы. Жеро с ликованием сообщил Коко новости. Она кивнула, попыталась улыбнуться. Она стояла очень спокойно. Ей нельзя было упасть в обморок, никак нельзя.

«Коллаборационистка. Шлюха. Мы придем за тобой».

Открыв глаза, она посмотрела на Жеро. Никогда еще Коко не чувствовала себя настолько одинокой.

Вечером 25 августа, ровно в двадцать три минуты двенадцатого, зазвонили колокола собора Парижской Богоматери. Коко узнала голос Эммануэля, самого большого, самого басовитого и самого красивого колокола собора. Они не звонили с того момента, как четыре года назад 14 июля в Париж вошли немцы. Перед глазами Коко закружилась радуга, когда Алиса, пританцовывая, вышла из спальни. А колокола все звонили, и их звон разливался над городом и пригородами, оповещая всех, что Париж освобожден.

Париж был свободен.

Глава сорок шестая

Париж

Осень 1944 года

Толпа требовала компенсации за долгие мрачные годы немецкой оккупации. Под наблюдением СФ оборванные тощие юнцы с темными глазами и густыми бровями, вооруженные ножами и ружьями, рыскали по улицам с желанием отомстить. Они искали коллаборационистов. Пришло время чистки. Временное правительство отводило глаза, занятое собственными разборками.

Из-за плотных шелковых штор в своем номере Коко смотрела на этих юнцов, на толпу разгневанных горожан, собравшихся на Вандомской площади перед «Рицем». Они призывали к ответу тех, кто хорошо жил во время оккупации. Между высокими бронзовыми колоннами гостиницы освободили место. Там двое мужчин держали женщину, мешком повисшую между ними. С нее сорвали одежду. Там были еще женщины, их связали между собой веревкой.

Мужчина с заткнутыми за пояс ножницами вышел из толпы с бритвой в руке и направился к обнаженной женщине. Схватив ее за волосы и запрокинув ей голову, он полоснул по волосам бритвой. Женщина дергалась из стороны в сторону, пытаясь вырваться, но ее крепко держали за руки, и все вокруг хохотали и выкрикивали непристойности. Когда мужчина с бритвой высоко поднял отрезанные волосы, раздался оглушительный рев толпы. Этот отвратительный шум пульсировал над площадью, поднимался по стенам отеля к окнам, за которыми ждала Коко.

На месте этой женщины могла быть она. Коко заставляла себя смотреть. Женщину побрили наголо. Руки ей завернули за спину так, что одно плечо оказалось выше другого. Пока ее крепко держали, к ней подошел другой мужчина и поднял руку к ее лицу. Увидев пламя, женщина попыталась отпрянуть. Коко внезапно поняла – новым оружием стала зажигалка.

Толпа плотнее окружила жертву, и Коко больше ничего не увидела, но услышала крик женщины, нечеловеческий вопль, который повторялся снова и снова. На мгновение толпа расступилась, и Коко с сильно бьющимся сердцем увидела, что женщина все еще отбивается, пятясь назад. Пошевелиться Коко не могла, отвернуться тоже. Она стояла и смотрела до тех пор, пока толпа снова не окружила бедную женщину так, что она больше ничего не могла видеть.

Коко судорожно выдохнула. Она опустила голову и прижала руку к глазам. Потом согнулась пополам, обхватила себя руками за талию, чувствуя, как подступает тошнота. Позор этой женщины навеки остался на ее лбу в виде большой черной свастики.

Но это был еще не конец. Как только крики этой женщины стихли, другую жертву отвязали от веревки. Мужчины вытащили ее в круг через танцующую веселящуюся толпу. Коко ахнула и зажала рот рукой, пока двое мужчин держали ее, а третий отрезал пряди ее длинных вьющихся волос. Нет, это невозможно. Это не могла быть Арлетти. Женщина дергалась, не давала себя остричь, отбивалась, пока люди срывали с нее одежду.

Коко вцепилась в подоконник. Ее сердце гулко стучало. «Пожалуйста, только не Арлетти!» Ей было плохо видно, и сказать наверняка она ничего не могла. Коко упала на колени, у нее начались рвотные позывы. «Пожалуйста, только не Арлетти!»

Через несколько минут, ощущая пустоту внутри, пока внизу все еще ликовала шумная толпа, Коко ухватилась за ножку туалетного столика и с усилием поднялась с пола. Сумев, наконец, встать на ноги, она рухнула в кресло перед туалетным столиком, охваченная ужасом и жалостью. Если она была права и жертвой толпы была Арлетти, то скоро они придут за ней.

Она тоже в их списках.

Коко крикнула изо всех сил:

– Алиса!

Ответа не было.

На площади люди запели «Марсельезу». Ей нужно бежать. Тяжело дыша, Коко торопливо подошла к гардеробу, где уже ждал уложенный несколько дней назад чемодан. Взяв его, она направилась через гостиную к двери, но остановилась на пороге. Коко обернулась, обвела взглядом номер, который был ее убежищем последние четыре года. Кто знает, когда она вернется.

Пронзительный крик с площади подтолкнул ее к выходу. Она остановилась только для того, чтобы запереть за собой дверь, как делала это всегда. Сунув ключ в карман юбки, Коко дошла до лифта и нажала кнопку вызова. Когда мадам Жанвье открыла перед ней дверь и поздоровалась, Коко сумела улыбнуться и спокойно войти в кабину. Она молчала, пока кабина спускалась, довольная тем, что там не было слышно криков с улицы.

Выйдя из лифта, Коко остановилась при виде толпы людей в военной форме цвета хаки, хлынувшей в холл гостиницы. Некоторые были одеты в камуфляжные рубашки и широкополые шляпы. Они быстро заполняли холл. Коко вжалась в стену. Она опоздала. Они пришли.

Крупный румяный мужчина, вошедший за ними следом, остановился в дверях, потрясая ружьем. Переступив через порог, он поднял ружье повыше и крикнул:

– Не бойтесь! Мы пришли освобождать «Риц»!

Краем глаза Коко посмотрела на Жеро. Он определенно мог что-то сделать. Но на лице администратора появилась сияющая улыбка. С распростертыми объятьями и громким приветствием Жеро вышел из-за стойки.

– Вы, наконец, здесь, месье Хемингуэй. Добро пожаловать домой!

Крепко держа чемодан за ручку, Коко повернулась и направилась к коридору, ведущему к выходу из отеля на улицу Камбон. Оказавшись на улице, она ускорила шаг, а потом побежала и бежала всю дорогу до своего Дома моды. Дверь оказалась заперта. Она нажала на звонок и, озираясь, стала ждать. Прошло несколько минут, прежде чем дверь открыла одна из продавщиц.

– Я думала, это погромщики, мадемуазель, и испугалась.

Коко кивнула, с гордо поднятой головой перетупила порог и поприветствовала девушку спокойной улыбкой.

Она дошла и потом выйдет из Дома, никто не посмеет и пальцем ее тронуть. Чистка долго не продлится. Скоро интерес толпы переключится на что-нибудь другое. Она переживала и худшее – смерть мамы, исчезновение папы из ее жизни, детство в нищете. Она пережила вероломную любовь Боя Кейпла, отказ от сына, воровство Пьера, властных мужчин и их амбиции. Она пережила войну. А теперь благодаря силе и уму она переживет и чистку.

В Доме она подготовила собственную охрану. Они скоро придут. Но, по крайней мере, у нее есть план. Тут она будет в безопасности. Она Шанель.

Глава сорок седьмая

Париж

Осень 1944 года

Прошло два дня, но расправы не прекращались, а только набирали обороты. Хотя новое временное правительство приступило к своим обязанностям, насилие в Париже нарастало. Толпа искала коллаборационистов, всех тех, кто хорошо питался и жил в тепле последние четыре года, пока дети и старики мерзли и голодали. Жестокие бои шли к югу и западу от города, поэтому продовольствия по-прежнему не хватало.

Но Дом моды на улице Камбон одолевали другие толпы. План Коко сработал, как она и ожидала. Слухи распространились быстро, и американские и британские солдаты днем и ночью толпились на узкой улице перед Домом, желая попасть внутрь. В витрине магазина Коко поместила объявление: «В знак благодарности американским и британским солдатам в форме один флакон Chanel № 5 бесплатно, чтобы отвезти домой своим любимым».

На полках магазина теснились флаконы № 5. Директор Прюдон сумел забрать все запасы со склада фабрики в Нейи. В тот вечер, когда она поручила ему привезти духи в Париж, он обнаружил, что на фабрике никого нет, кроме ночного сторожа. Мужчину легко удалось подкупить золотой монетой, которую директор всегда носил в кармане на всякий случай. Сторож даже помог Прюдону и Эвану перенести флаконы в грузовик. Потом Прюдон рассказал Коко, что золотая монета обеспечивала ему безопасность на случай нападения в эти непростые времена. Ничто не приводит грабителя в бóльшую ярость, объяснил он, чем пустые карманы жертвы. Тогда Коко немедленно положила в карман золотую монету.

По крайней мере, директор Прюдон сохранил ей верность. Он в точности исполнял ее приказы. Коко улыбнулась, представив лицо Пьера, когда тот узнал об ответной краже в Нейи.

И вот теперь, как она и надеялась, благодаря бесплатным духам мадемуазель Шанель стала любимицей каждого иностранного солдата. Они стали ее охраной. Ни один грязный участник Сопротивления или СФ не смог бы прорваться сквозь такую толпу. Она продержалась немало дней и останется на своем месте через много дней после того, как о чистке забудут.

В тот день после полудня Коко отдыхала в своей квартире над магазином на любимом бежевом диване, пока продавщицы внизу справлялись с наплывом посетителей. После бегства из отеля Коко ничего не слышала об Алисе. Она будет скучать без девушки. Но она не позволит себе быть сентиментальной. Она не станет беспокоиться о маленькой горничной. Алиса знала улицы Парижа. Как и Коко, она выживет.

И все-таки ей очень не хватало Алисы.

Из магазина на первом этаже, где продавщицы бесплатно раздавали духи, доносились шутки и смех. Девушки работали посменно, днем и вечером. Этот день выдался теплым, и солнце светило в открытые окна. Коко слышала, как солдаты благодарили продавщиц, а на улице окликали сослуживцев, победно демонстрируя заветный флакон. Никакая толпа не прорвется к ней через солдат, заполонивших улицу внизу. Под радостные возгласы Коко закрыла глаза и задремала.

Солнце уже скрылось, когда стук в дверь напугал ее. Посмотрев на часы на письменном столе, Коко с удивлением обнаружила, что день близился к вечеру. Она проспала несколько часов. Она встала, потянулась, взбила волосы, подошла к двери и открыла ее. Перед ней стояла Мариетта, старшая продавщица Дома.

Девушка выглядела взволнованной.

– Простите, что беспокою вас, мадемуазель, но духов практически не осталось. У нас не более сотни флаконов, а сотни солдат все еще ждут своего подарка на улице. Что нам им говорить?

– Это невозможно, Мариетта. У нас на складе несколько тысяч флаконов.

Мариетта дернула хрупким плечиком.

– И мы раздали их тысячам солдат. – С нерешительной улыбкой она добавила: – Я уверена, что они навсегда запомнят подарок и этот день, мадемуазель Шанель.

– Я тоже, – после секундного замешательства ответила Коко. Она постаралась, чтобы голос ее звучал ровно. – Когда духи закончатся, вы должны закрыть магазин. Извинитесь перед оставшимися солдатами. Перед уходом закройте решетку перед входной дверью и опустите жалюзи на окнах. Проследите за тем, чтобы жалюзи также были заперты.

– Да, мадемуазель.

Девушка повернулась было, чтобы уйти, и Коко добавила:

– Лучше убрать объявление с витрины. Завтра Дом откроется как обычно, в десять часов. Не опаздывайте.

– Да, мадемуазель.

Вот так это закончилось. Коко закрыла дверь и прислонилась к ней.

*****

Сидя в темноте на диване, Коко ждала, вспоминая женщину на Вандомской площади. Теперь толпа будет глумиться над ней. Она до сих пор слышала крики тех женщин. Когда они придут за ней, она выйдет с высоко поднятой головой и прямой спиной, не глядя ни вправо, ни влево. Она мадемуазель Шанель, а они бандиты.

И все же ее пробирала дрожь. Коко подтянула колени к груди. Она оглядела комнату, и ее взгляд остановился на коромандельской ширме, той самой, которую Бой подарил ей задолго до своей женитьбы. Коко смотрела на ширму, но видела их первые дни с Боем: лес неподалеку от Руайальё, где они впервые занимались любовью, террасу, на которой они сидели и говорили о звездах и о том, что может быть за ними.

Мыслями вернувшаяся в прошлое, Коко улыбнулась, вспоминая, как Этьен отдавал ее Бою и как она тогда рассердилась. Она вспомнила о том, как держала Андре сразу после рождения, сладкий, нежный комочек новой жизни у нее на руках.

Коко заставила себя очнуться от убаюкивающих воспоминаний. Она должна быть готова, когда они придут за отмщением. Она не поддастся ни страху, ни сожалениям о прошедших четырех годах. Она жалела только об Андре.

Если бы только она могла рассказать ему правду до того, как за ней придут.

Они пришли в два тридцать утра, как делало гестапо. Коко слышала, как они барабанят внизу во входную дверь, как срывают ставни с окон, как бьют стекла. Она слышала топот их тяжелых сапог по винтовой лестнице, громкий стук в дверь ее квартиры. Сердце у нее гулко билось. Коко медленно встала и направилась к двери, чувствуя себя практически невесомой, как будто все это происходило не на самом деле, как будто она парила над землей.

Разумеется, это были СФ. Их было трое, молодых, грубых, небритых, в рваных штанах, в рубахах с закатанными рукавами и с повязками над локтем, указывающими на их принадлежность к «Сражающейся Франции». Длинные волосы падали им на глаза. Коко сказала, что ей нужно взять сумочку и шаль, но двое юнцов схватили ее за руки. Она в ярости вырвалась, собрав последние силы и застав их врасплох.

С презрением оглядев эту маленькую группу, она вскинула голову и, не говоря ни слова, прошла мимо них и вышла в коридор. Они шли следом. Коко спустилась по винтовой лестнице, и внизу они снова окружили ее и схватили за руки. Она прямо держала спину и высоко подняла голову, не смотрела ни вправо, ни влево. Она вынудила их тащить ее через разбитое стекло витрины. Они насмехались над ней, но она не отвечала. Молчала она и тогда, когда ее запихнули на заднее сиденье автомобиля, вонявшего чем-то кислым, когда обзывали ее непристойными словами, когда захлопнули дверцу.

Они продолжали осыпать ее ругательствами – Коко, вертихвостка, коллаборационистка, немецкая подстилка – и хохотали. Они ехали вокруг площади Согласия, где из темного сада Тюильри доносились выстрелы, потом через мост, забитый гуляющими, по улицам с баррикадами из мешков с песком и сломанной мебели. Наконец автомобиль остановился перед непримечательным трехэтажным зданием недалеко от отеля «Лютеция».

– Прошу пожаловать в наш офис, мадемуазель, – насмешливым тоном произнес один из ее конвоиров, открывая дверцу. Она подняла глаза на грубо сделанную вывеску над входом: «Французские силы правопорядка». Да, это была СФ.

Они попытались ее тащить, но она оказалась проворнее. Коко не могла позволить, чтобы ее волокли по коридору и вверх по лестнице. Комната, в которую ее втолкнули, оказалась маленькой и квадратной, с одним окном и единственной голой электрической лампочкой под потолком.

Немолодой мужчина с многодневной щетиной сидел за деревянным столом, положив на него скрещенные ноги в носках. Подошвы этих носков были черными. Он жевал сигару, висевшую в углу рта, и оглядывал Коко с головы до ног. Потом он сделал жест большим пальцем, и один из парней поставил перед столом простой деревянный стул со спинкой из планок.

«Робеспьер», революционер, любитель острого лезвия гильотины указал ей на стул.

Коко села, сложила руки на коленях и посмотрела на него. Мужчина снял ноги со стола и со стуком опустил их на пол, потом открыл папку. Наглые юнцы теперь молчали и, насупившись, стояли у стены. Минуты текли в тишине, пока «Робеспьер», склонившись над документами в папке, читал их. Коко надеялась, что ему не слышно, как сильно бьется у нее сердце. Она крепко прижала одну руку другой, чтобы не делать лишних движений.

– Габриэль Шанель, известная как Коко. – Он пожевал сигару, потом поднял на нее глаза. – Это вы?

– Да, разумеется. Я мадемуазель Габриэль Шанель.

– И вы проживаете в доме 31 по улице Камбон? Или в отеле «Риц»?

– И там, и там.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Но последние четыре года во время оккупации вы проживали в отеле «Риц» вместе с немцем, бароном Гансом Гюнтером фон Динклаге. Верно?

– Я не думаю, что он немец.

– Не думаете? – Улыбка у него была мрачной. – Но национальность барона Ганса фон Динклаге хорошо известна. Как вы могли не знать?

– Мне ни разу не пришло в голову проверить его паспорт.

Улыбка мужчины исчезла.

– Вам следует аккуратно отвечать на мои вопросы.

– Можно мне сигарету?

Он щелкнул пальцами в направлении одного из юнцов. Тот протянул Коко окурок, вынув его из своего рта. «Робеспьер» следил за ее реакцией. Когда он заговорил, тон его был задумчивым.

– Знаете ли, я за четыре года оккупации не выкурил ни одной нормальной сигареты.

Коко сжала окурок губами и втянула дым, чувствуя привкус горькой слюны парня. Но знакомое табачное тепло помогло ей немного расслабиться.

– Фон Динклаге жил с вами в отеле «Риц».

– Время от времени. То есть когда бывал в Париже. Он мой старый друг.

– Старый друг, занимающийся шпионажем, мадемуазель.

Коко вынула сигарету изо рта и посмотрела на великого инквизитора.

– Мне об этом ничего не известно, месье. Я модельер и парфюмер. Насколько мне известно, барон фон Динклаге занимается импортом и экспортом тканей.

Мужчина посмотрел на документы в папке.

– Его досье утверждает иное. Фон Динклаге чувствовал себя как дома в парижской конторе абвера. И в настоящее время он в СС.

– Я ничего не знаю о шпионах. – Зажав сигарету губами, Коко глубоко затянулась и выдохнула, выпустив струю дыма. – Разумеется, если бы я об этом знала, наша дружба закончилась бы.

– Но вы жили в шпионском гнезде в «Рице».

– Отель был моим домом задолго до прихода немцев.

Коко отвечала на его вопросы, и неожиданно ей пришло в голову, что досье, которое лежит перед мужчиной, это досье Шпаца, а вовсе не ее. Возможно, ее досье они пока не нашли. Они ненавидят ее как коллаборационистку за то, что она жила в «Рице» вместе с высшим командованием рейха. Но, судя по всему, они были не в курсе ее поездок в Берлин и в Мадрид. Она молилась, чтобы им не было известно о ее сделке с абвером.

Как только Коко это осознала, она начала успокаиваться. Бросив окурок на пол, она растерла его носком туфли. Глаза «Робеспьера» проследили за сигаретой. Шли часы, а он все продолжал задавать вопросы, иногда одинаковые по смыслу, но с разной формулировкой. Стул был жестким, у Коко заболела спина. Воздух в комнате застоялся. От парней, которые привели ее, несло канализацией. Но она отвечала на один вопрос за другим ровным, размеренным тоном.

Но когда вопросы «Робеспьера» стали более угрожающими и у нее в груди снова зародился страх, дверь за ее спиной распахнулась. Инквизитор поднял глаза, Коко повернула голову. К столу торопливо подошел мужчина, протянул «Робеспьеру» записку, и тот вырвал ее у него из рук. Пока он читал, в комнате было тихо. Потом он посмотрел на вошедшего и нахмурился. Не обращая внимания на Коко, он встал и с раздраженным жестом в сторону гонца направился к двери. За ним последовали его подручные.

Коко выдохнула и сгорбилась на стуле, бросив взгляд на наручные часы. Она думала, что провела тут часов десять-пятнадцать, но стрелки показывали только шесть пятнадцать утра.

«Матерь Божья, молись за мою грешную душу, молись, чтобы гонец не принес “Робеспьеру” мое досье из абвера».

Досье Шелленберга они получить никак не могли, ведь союзники еще не вошли в Берлин. Сцепив руки, Коко сжала их коленями. Если они нашли ее досье, тогда, возможно, ее отправят в тюрьму, а не отдадут на расправу уличной толпе.

Прошло полчаса, когда дверь у нее за спиной снова распахнулась, ударившись о стену. Вошел СФ и навис над ней.

– Встать, – приказал он.

Коко встала, повернулась к нему. Он дернул подбородком в сторону двери.

– Сюда.

От нахлынувшего ужаса она едва не споткнулась, но взяла себя в руки и пошла к двери. Куда ее ведут? Коко слышала о таких трюках. Сначала простые вопросы, чтобы получить, что можно. Потом начинается настоящий допрос.

Единственным звуком в коридоре был звук шагов, ее и парня, по деревянному полу. Он провел Коко вниз по лестнице, по которой они поднимались, по тому же холлу на первом этаже. Он остановился перед окрашенной деревянной дверью, в которую они входили, казалось, целую вечность назад. Там, отступив в сторону, он сердито сказал:

– Иди отсюда. Ты свободна. – Он плюнул на пол у ее ног. – Временно.

Кошмар неожиданно закончился. Временно. Коко стояла на тротуаре и ошеломленно озиралась. В этот час район был пустынным. Но в квартале от этого места находился отель «Лютеция».

Коко стояла, не двигаясь, пытаясь сориентироваться по гостинице. У нее не было ни сумочки, ни денег. И голубого «Роллс-Ройса» не было, и шофера тоже не было, и до Дома моды на другом берегу Сены было больше мили. Но она могла идти. Так что она пойдет пешком и подумает о том, что будет дальше.

Коко подняла голову на тот случай, если они наблюдали за ней через окно, и сделала первый шаг. По крайней мере, она была временно свободна.

Глава сорок восьмая

Париж

Осень 1944 года

Мариетта стояла у двери в магазин, когда Коко, наконец, свернула на улицу Камбон в квартале от Дома моды. Солнце стояло высоко, было жарко. Она давным-давно сняла туфли, и теперь подошвы у нее горели, особенно сильно болели пальцы ног. Кто бы мог подумать, что именно они пострадают больше всего? Коко отчаянно хотелось позвать девушку на помощь, но в горле у нее пересохло, мышцы болели после сидения на жестком стуле. Шею ломило. Если бы ей дали хотя бы глоток воды, то она могла бы крикнуть.

– Мадемуазель! – Мариетта увидела ее и бросилась навстречу. Она взяла Коко за руку. Ее голос звучал так успокаивающе, пока они шли, и Коко опиралась на девушку. Но у Дома моды она остановилась, глядя на разбитое стекло витрины, разлетевшееся по тротуару и мостовой. Ее взгляд задержался на разбитых витринах и двери в магазин. Решетка была вырвана, дверь выбита. Она с трудом сдержала слезы.

– Ступайте осторожнее, мадемуазель, – сказала Мариетта, отшвыривая ногой осколки. Когда они переступили порог, Коко покачнулась. Мариетта подвела ее к креслу.

– Воды, – прошептала Коко. – Мне нужно попить. – Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

– Да, мадемуазель, сию минуту.

С закрытыми глазами Коко слушала, как девушка поспешила в сторону маленькой кухни в задней части магазина. Она гадала, продолжают ли СФ искать ее досье в абвере. Ее преследовали сцены на Вандомской площади, где расправлялись с женщинами. Арлетти она там видела или все-таки нет? Она содрогнулась. Неужели красивое лицо актрисы навсегда изуродовала свастика?

Коко покачала головой. Она не могла больше оставаться в Париже. Может быть, отправиться в «Ла Паузу»?

Она открыла глаза. Ну разумеется! Вот куда ей нужно. Она немедленно отправится на свою виллу, в свое убежище. Там она сможет отдохнуть.

Вернулась Мариетта, и пока Коко жадно пила воду, девушка возвратилась ко входу в магазин, по пути расшвыривая в стороны осколки. Звук стекла по плитам пола действовал Коко на нервы. Но вода и мысли о «Ла Паузе» оживили ее. Она сразу почувствовала себя лучше.

– Мариетта, возьми метлу из шкафа за лестницей. Ты так порежешься.

«Ла Пауза» была решением. Она даже чуть улыбнулась при мысли о вилле на утесе над морем.

– А это что еще такое? – Мариетта нагнулась и подняла с пола листок бумаги. Взглянув на написанный от руки текст, продавщица, подняв брови и сделав большие глаза, передала записку Коко. – Полагаю, это предназначено для вас, мадемуазель.

Коко взяла листок, узнав карточку портье. Наверху было напечатано название отеля – «Риц».

«Вы в опасности, – написал ей Жеро. – Прошу вас, приходите немедленно». Он густо подчеркнул слово «немедленно».

Коко застонала. Скомкав листок, она бросила его на пол. Возможно, уже стало известно о ее работе на абвер, и Жеро решил предупредить ее. Возможно, им стал известен ее псевдоним – Вестминстер. Как глупо он теперь звучал. И что бы подумал об этом Бендор, герцог Вестминстерский, если бы узнал?

– Принеси мою сумку из квартиры, – сказала Коко Мариетте, стоявшей напротив нее и смотревшей на хозяйку во все глаза. – Побыстрее, пожалуйста. И жемчуг мой принеси. Он в шкатулке в нижнем ящике письменного стола.

Ей нужно немедленно бежать в «Ла Паузу». Коко повернулась и посмотрела на лестницу, ожидая Мариетту. Девушка, наконец, спустилась, неся сумочку и нити жемчуга.

– Спасибо, – поблагодарила ее Коко и надела жемчуг. – Я решила закрыть Дом моды на несколько недель. Полагаю, нам всем требуется небольшой отдых. Ты со мной согласна? – На лице Мариетты появилось выражение удивления. Девушка промолчала. Коко открыла сумочку и достала пачку рейхсмарок. – Этого тебе пока хватит, – сказала она. Сумма была намного больше заработка старшей продавщицы за несколько недель.

Мариетта рассыпалась в благодарностях.

– Жеро в отеле обменяет их тебе на франки, если пожелаешь.

*****

Когда Коко вошла в гостиницу через боковой коридор, в холле не было никого, кроме Жеро, стоявшего на своем обычном месте за стойкой. Портье поднял глаза, и они едва не вылезли из орбит, когда он увидел Коко. Он хлопнул себя ладонью по груди.

– Какое облегчение! Наконец-то вы пришли.

– Да. Я должна сегодня же уехать в «Ла Паузу», Жеро. Прошу вас подогнать автомобиль ко входу. И мне понадобится водитель.

– На юге пока небезопасно, мадемуазель. Там идут бои. Но сегодня утром пришла телеграмма из отеля «Палас» в Лозанне с подтверждением, что для вас забронирован номер.

– В Лозанне?

– Да. Телеграмму доставили сегодня рано утром. – Он кивком указал на дверь гостиницы. – И ваш автомобиль ждет вас. – Коко повернулась и проследила за его взглядом. Голубой «Роллс-Ройс» стоял у самого входа. Водитель в форме – не Эван – прислонился к капоту машины, скрестив руки на груди, и курил. Жеро откашлялся. Его лицо было печальным. – Я подумал… Я подумал, что они вас забрали.

Коко нахмурилась и посмотрела на портье.

– Водитель ваш человек?

– Нет. Но с ним вы будете в безопасности, мадемуазель. – Она увидела это в его глазах. Каким-то образом он знал все, как обычно все знают портье в гостиницах. – Отель рад оплатить вам услуги этого водителя. – Жеро понизил голос. – Мы будем по вам скучать. Но Лозанна приятное место в это время года. И отель «Риц» останется на своем месте и будет ждать вашего возвращения.

– Я не собиралась ехать в Лозанну. – Коко снова посмотрела на автомобиль у входа. Ей нужно уехать. Вспомнив записку, она приняла решение. – Что ж, если вы гарантируете. – Портье кивнул. – Полагаю, мне следует подняться наверх и упаковать вещи.

– Мы взяли на себя смелость, мадемуазель Шанель, и уже сделали это. Ваши чемоданы в машине.

Коко решительно покачала головой.

– О нет. Я не могу так уехать. Я должна убедиться, что в моем номере все в порядке. И если Алиса вернется…

Впервые за все то время, которое она прожила в отеле «Риц», Жеро вышел из-за стойки, подошел к ней и обнял ее за плечи.

– Они приходили дважды, мадемуазель, вчера вечером и сегодня рано утром. Они вернутся, можете быть уверены. У вас нет времени. – Он отступил, но продолжал говорить очень тихо. – Они из Сопротивления, из той толпы, что собирается каждый день на площади.

Коко содрогнулась.

– Вы правы, я должна немедленно уехать. – Несмотря на поднимавшийся в ней ужас что-то ее остановило. Алиса. Она не могла бросить Алису, не обеспечив ее безопасность на тот невероятный случай, если девушка все же вернется в гостиницу. «Риц» был ее единственным домом. И у нее действительно никого не было, кроме Коко. Она вцепилась в нити жемчуга. Коко была в ужасе, но все же не могла пока уехать.

Она, дрожа, посмотрела на Жеро.

– Прежде всего я должна устроить жизнь моей горничной. Она молода. Вы видели ее, мою Алису?

Выражение лица Жеро изменилось, и он бросил взгляд на дверь позади стойки портье. Коко проследила за его взглядом. Он вздохнул и отступил в сторону.

– Да, мадемуазель, я ее видел. Я надеялся избавить вас от лишних хлопот, мадемуазель. Ваша горничная у нас, и мы сделаем для нее все, что сможем. – Он мягко потянул ее по направлению к выходу и к автомобилю.

Коко обернулась. Алиса была там, за дверью. Она развернулась и поспешила к двери, Жеро бросился за ней. Коко распахнула дверь и остановилась на пороге.

На диване лежала Алиса. Рука ее была забинтована, ярко-красная кровь сочилась через повязку. Это было чересчур. Алиса, такая молодая, такая послушная, такая верная. Другой рукой девушка закрывала лицо, но Коко увидела, что ее волосы коротко и неровно острижены, как будто их срезали бритвой. Платье ее было разорвано. Коко повернулась к Жеро.

– Что произошло?

– Мы подоспели, когда они уже начали расправу над ней. Они назвали ее коллаборационисткой. Служащие отеля собрались и все вместе вышли на площадь, чтобы отбить ее. – В ответ на взгляд Коко он добавил: – Алиса одна из нас, мадемуазель. Толпа успокоилась, когда это поняла. Возможно, дело было в нашей форме. Мы сказали, что это несправедливо, что девушка была всего лишь вашей горничной.

Это была ее вина. Алису наказали вместо нее. Как всегда говорил Бой, у каждого действия есть последствия, и теперь Алиса страдала из-за нее. Девушка расплакалась, когда Коко опустилась рядом с ней на колени. Она убрала с ее лба волосы, хотя по лицу с одной стороны все еще текла кровь.

Ослепляющая ярость и чувство, которому она пока не могла дать названия, охватили Коко. Каждая частичка ее тела болела, но еще сильнее была боль, которую она испытывала за молодую девушку, лежавшую перед ней.

– Вы должны идти, – настойчиво сказал Жеро. – У вас больше нет времени. Скоро соберется народ. Если они увидят ваш автомобиль…

Коко посмотрела в глаза Алисе и обратилась к Жеро:

– Скажите водителю, чтобы он перегнал авто к выходу на улицу Камбон.

– Да-да, – пробормотал портье, – я сейчас же ему скажу. – Он торопливо вышел.

– Прости меня, Алиса. Они сделали это с тобой из-за меня. – Она коснулась синяков на лице девушки. Горничная попыталась было поднять руку, но та упала ей на грудь.

– Это случилось вчера вечером, – объяснил вернувшийся Жеро. Он бросился к Коко и протянул ей носовой платок. – Врачей нет, поэтому мы сами сделали все, что смогли.

Коко нежно вытерла слезы и кровь на лице Алисы.

– Малышка, мне так жаль, что тебе причинили боль вместо меня. Я позабочусь о тебе, со мной ты будешь в безопасности.

Алиса закрыла глаза.

– Боюсь, она сильно пострадала. – Жеро споткнулся на этих словах и покраснел. – Но ей еще повезло, что она осталась жива. Антуанетта из кухни перевязала ее. У нее семеро детей, поэтому она практически доктор. Рука сломана, и, полагаю, сердце ее разбито. – Он опустил глаза. – Не буду говорить о том, что они с ней делали до того, как вытащили на площадь. Но с рукой, по словам Антуанетты, все будет хорошо.

С Вандомской площади донеслись крики. Несколько голосов, некоторые одновременно, некоторые по одиночке. Эти зловещие звуки доносились с разных направлений.

– Автомобиль готов?

– Да, стоит у входа с улицы Камбон. – Жеро коснулся ее плеча. – Вы должны идти, мадемуазель Шанель. Вам нужно немедленно уехать.

Коко посмотрела на Алису.

– Я не могу уехать без нее, – сказала она.

Странный звук вырвался из горла Жеро, а Коко тем временем гладила Алису по волосам и шептала ей на ухо. Алиса поедет с ней в Лозанну. Коко о ней позаботится. Коко сделает так, что она снова будет здоровой и сильной. Они будут держаться вместе. Алиса сможет обо всем подумать позже. А теперь пора ехать, Алиса будет в безопасности с мадемуазель.

Пока она шептала, Жеро подошел к двери, чуть приоткрыл ее, выглянул в холл и повернулся к Коко.

– Поторопитесь, времени мало. Быстрее! Они снова собираются перед отелем. В Париже теперь опасно.

– Алиса, ты поедешь со мной?

Глаза девушки открылись. Она кивнула с еле уловимой улыбкой.

Они помогли ей встать, Коко поддерживала с одной стороны, Жеро с другой. Пока Алиса ковыляла к двери, эмоции переполняли Коко. Когда они дошли до двери, допрос «Робеспьера» был уже забыт.

Она не могла изменить людей и прекратить войны. Но с этой проблемой ей по силам было справиться. Она защитит эту девушку. Она обеспечит ей безопасность. В голове Коко мелькнула неожиданная мысль: если бы Колетт была тут, то она бы, вероятно, поняла, что у Коко действительно есть сердце.

«Видишь? У меня в жилах течет настоящая кровь. И да, я чувствую и укус пчелы, и боль, когда меня отвергают».

Пока Коко и Жеро вели Алису по коридору к улице Камбон, девушка стонала. Автомобиль ждал с включенным мотором. Водитель подошел к ним, подхватил Алису на руки и усадил в «Роллс-Ройс». Коко попрощалась с Жеро. Она уже чувствовала, как все ее тело снова наполняется силой.

Глава сорок девятая

Лозанна

Осень 1944 года

Несколько недель спустя на променаде вдоль озера Леман в Лозанне Коко в одиночестве сидела на скамье, как это часто бывало после ее приезда из Франции. Алиса отдыхала в их номере в отеле «Палас». Девушка медленно выздоравливала.

В этот день вода в озере была спокойной. Снег на горных вершинах на другом берегу озера поблескивал под лучами солнца, затянутого дымкой. Осенняя температура была приятной – не слишком жарко, не слишком холодно. Коко была одета в простую юбку и белоснежную блузку. Легкий свитер она накинула на плечи. На ногах темные чулки и удобные туфли для прогулок. На голове соломенная шляпа. В такую погоду она решила не надевать перчатки.

Она сидела на скамье, благодарная за одиночество и свежий воздух. В отличие от Парижа Лозанна была очень ухоженной. Весь город, карабкающийся вверх по холмам у нее за спиной, был чистым. Магазины и кафе, парки, через которые она проходила, гуляя по променаду, берег озера – всюду царила чистота.

Ее апартаменты в «Паласе» были белыми, залитыми светом, безукоризненными. В Лозанне воздух сиял, землю почитали, как в аббатстве в Обазине, когда она была еще ребенком.

Воспоминания о днях, проведенных в приюте при монастыре, больше не вызывали у нее гнева. Когда Коко думала о том, какой она была в детстве, она уже не испытывала боли. Проводя день за днем в одиночестве в Швейцарии, Коко начала понимать, что маленькая девочка из аббатства живет у нее внутри. Габриэль и Коко – прежняя и новая – это единое целое.

Она женщина, прошедшая сквозь огонь и выжившая, несмотря на войну, несмотря на предательство папы, Боя, Пьера, несмотря на алчность Геринга и, самое главное, несмотря на то, что Андре от нее отстранился. Она женщина, которой приходилось сражаться каждый день, чтобы выжить.

Говорили, что всех евреев из Парижа отправили в концентрационные лагеря в Германии, где их били и морили голодом. Кажется, все думают, что ей следовало знать об этом. Говорили, что американцы и британцы нашли могилы в этих лагерях, массовые захоронения и груды скелетов. Хотя, судя по всему, никто не знал наверняка, что именно произошло.

Она моргнула, устремила взгляд через озеро. Откуда она могла знать об этом? И даже если бы она об этом знала, что она могла сделать? Она делала то, что было в ее силах. Когда Мориса забрали в гестапо, она без колебаний помогла Колетт. А теперь она заботилась об Алисе.

Нет, она действительно не знала, что бы она еще могла сделать. И потом, в эти последние четыре года ее вынудили вести собственные войны. Коко откинула голову назад и закрыла глаза, позволяя солнцу согревать кожу, прогоняя нежеланные мысли.

Мягкая шерстка коснулась ее лодыжки. Коко вздрогнула, посмотрела вниз и увидела маленького рыжего котенка, устроившегося у ее ног. Она нагнулась, подхватила его и посадила к себе на колени. Котенок был мягким и всем довольным. Он недавно появился на свет и ничего не знал о войне. Коко улыбнулась, почесывая его за ушами, поглаживая пушистые лапки.

– Ты тоже сирота?

В ответ котенок свернулся калачиком у нее на коленях и заурчал.

Все еще с полузакрытыми глазами Коко гладила котенка, и приятное чувство вернулось. Она смотрела на паром из Монтрё, выплывающий из дымки. Когда он приблизился к Уши`, порту Лозанны, и многочисленным рыбацким причалам вдоль берега, раздался его гудок. Коко смотрела, как старый паром причалил к доку, как делал это каждый день в это время. Она понаблюдала, как на берег спускаются пассажиры, потом снова перевела взгляд на серебристо-голубую воду и на заснеженные горы.

Котенок замурлыкал. Возможно, Алиса захочет иметь котенка. Коко взяла котенка на руки, собираясь встать, и уже встала, но тут ее окликнул голос, прозвучавший у нее за спиной.

Она знала этот запах, аромат мужчины – кожа, трубочный табак, шерстяной твид. Пыль большого города. Коко опустилась обратно на скамью, крепко прижимая к себе котенка, не сводя глаз с гор. Котенок вырвался у нее из рук и снова устроился на коленях. Сзади раздались шаги, тень упала на променад.

Мужчина остановился у нее за спиной.

Она не повернулась.

– Это ты вырвал меня из лап СФ, Пьер? И записка с предупреждением – это тоже ты? И водитель?

Он обошел скамью. Пьер выглядел постаревшим, но все еще оставался стройным и красивым. На нем был легкий плащ, застегнутый на все пуговицы, и его старая черная шляпа хомбург. Сняв шляпу, он сел на скамью рядом с Коко.

– Да, – ответил он на все ее вопросы.

Она спрятала улыбку.

– Что ж, не рассчитывай, что я напишу об этом в мемуарах. Я скажу, что это Черчилль меня спас.

Пьер фыркнул.

– Я слышала, ты продаешь мой № 5 в Америке и до сих пор используешь мое имя. Хуже того, я слышала, что ты продаешь его даже в военных гарнизонах.

– Такая точка торговли называется военторг. – Пауза. – Продажи идут хорошо. Кроме военторгов, мы повсюду в Северной и Южной Америке. Везде, куда можем доставить товар.

Коко гладила котенка.

– Полагаю, ты испортил духи синтетическими ингредиентами.

Пьер посмотрел на озеро.

– Нет. Нам повезло достать абсолют жасмина.

Она поджала губы.

– Да, я слышала.

Пьер положил листок бумаги ей на колени, и она машинально взяла его.

– Это что такое? – Коко посмотрела на страницу, заполненную рядами цифр.

– Посмотри внимательно.

– Ты же знаешь, что я не могу читать такой мелкий шрифт без очков. Просто скажи мне, что это такое.

Он положил ногу на ногу и водрузил шляпу на колено.

– Это подтверждение депозита на твоем счете в Женеве и твоя доля от продажи духов за последние четыре года. – Пьер указал на строку на странице. – Обрати особое внимание на эту большую цифру. Она показывает твою долю от продажи № 5.

Коко прищурилась и посмотрела на цифру. Как и сказал Пьер, она была большой, куда больше, чем она могла мечтать.

Если это реально, то она снова богата. Очень богата.

Сидевший рядом Пьер молчал.

Коко сложила страницу и обмахнулась ею, хотя воздух был чистым и прохладным.

– Но ты все равно вор, Пьер.

– И это все, что ты можешь сказать? – Он поднял руку и тут же опустил ее. – Что ж, меня называли и хуже. Но ты же понимаешь, что было невозможно перевести деньги на твой счет в Париже во время войны.

– Это было невозможно еще и потому, что ты солгал по поводу того, кто владеет компанией. И от этой лжи тебе никуда не деться. – Коко искоса взглянула на него. – По закону компанией владеет Феликс Амио, а не ты.

Он отмахнулся от ее слов.

– Забудь об этом.

– Аромат Chanel № 5 мой. Это моя единственная защита.

– Это неправда. Ты всегда можешь рассчитывать на меня. Я думал, ты это понимаешь. Несмотря на наши разногласия, нам каким-то образом удавалось оставаться друзьями с самого первого дня нашего знакомства. – Пьер вытянул ноги и облокотился на спинку скамьи. – Я как сейчас вижу тебя на тех скачках в Довиле. Ты была хорошенькая, как картинка, в голубом платье и соломенной шляпке с лентами.

Коко несколько минут сидела молча.

– Я тоже думала, что мы друзья. Но потом ты уехал из Франции в начале войны и послал Алена, чтобы он украл мою формулу, мое имя. – Она заговорила чуть громче. – Что еще я могла подумать, кроме того, что ты вор? Что ты планировал выкинуть меня из бизнеса.

– Давай поговорим об этом. Я думал о наших долгих отношениях. – Пьер помолчал. – Тебе всегда было трудно угодить. Поэтому я подготовил новое соглашение…

– Вот как? Ты диктуешь условия?

– Нет. Послушай меня. – После недолгой паузы он продолжил. – В дополнение к твоим акциям в «Обществе Мадемуазель» твоя доля в общих доходах от продаж духов Chanel по всему миру будет увеличена на два процента.

Коко ошеломленно молчала. Иногда молчание – золото, особенно если ты слушаешь, что тебе предлагают.

– Это я отдаю тебе. – Когда Коко ничего не ответила, Пьер добавил: – Это подарок.

Она щелкнула языком.

Пьер вздохнул.

– Ты должна перестать беспокоиться о своей безопасности, Коко. Я здесь, чтобы сделать тебе предложение. Это одноразовое предложение моему другу.

– В самом деле? Ты еще что-то можешь предложить?

– На самом деле, да. Я пришел к выводу, что нам пора прекратить воевать друг с другом из-за бизнеса. – Пьер посмотрел на нее. – Большая война почти закончена. Наша тоже должна закончиться. Я намерен до конца твоих дней гарантировать твою безопасность, Коко, в обмен на мир. Я буду оплачивать все твои расходы, если мы закончим борьбу. – Пьер улыбнулся. Коко отвела глаза.

– Все расходы?

– Да, абсолютно все.

Она погладила котенка, чувствуя, как вибрирует его тельце от урчания.

– До конца моей жизни?

– Да, до последнего дня. – Помедлив немного, он накрыл ее руку своей. Коко смотрела прямо перед собой, избегая его взгляда. – Но ты должна пообещать мне, что мы больше никогда не встретимся в суде, – сказал Пьер.

Коко почти улыбнулась.

– Андре болен. Он в санатории недалеко от Женевы. Его расходы, расходы его жены и дочек оплачиваю я. Мне нужно будет купить для Андре дом здесь, в Швейцарии, к тому времени, когда его отпустят из санатория. Надеюсь, это случится скоро. – Коко покосилась на Пьера. – В швейцарских франках, разумеется.

Он кивнул.

– Просто дай мне знать. Я все оплачу. – Его большая рука, прикрывшая ее пальцы, была теплой и мягкой. – Бумаги уже составлены. Твой парижский адвокат, Рене де Шамбрен, получил подписанные мной документы. Он пришлет их тебе на подпись.

Тремя гудками оповестил о своем появлении следующий паром. Туман рассеялся. В озере Леман отражалось голубое безоблачное небо, освещенное осенним солнцем. Пьер не отпускал руку Коко, и ее охватило теплое чувство, и улыбка, наконец, тронула ее губы. Безопасность. Пьер предлагал своему старинному другу такой великолепный подарок. И вместе с этой мыслью пришла другая. Коко неожиданно почувствовала себя любимой.

Они сидели в молчании, смотрели, как паром скользит к доку. Котенок прижался к Коко и заснул. Странная штука жизнь. После всего того, что произошло между ними, кто бы мог подумать, что в конце концов их дружба переживет все испытания в отличие от исчезнувших любовников.

Они как будто отпустили друг другу грехи.

И да, будущее вдруг заиграло яркими красками. Она освободилась от всех тревог, она снова была богата и в безопасности. Коко почувствовала прилив энергии, как только подумала о скором возвращении в Париж. Она переделает Дом моды, смахнет пыль прошлого. У большинства людей короткая память, а она ничего плохого не сделала. Она снова начнет творить, придумывать, вернется в от-кутюр. В конце концов, она по-прежнему Шанель.

Пьер сжал ее руку.

– Поцелуй меня на прощание, Коко, и я пойду. Ты лишила меня всяких сил.

Она посмотрела на Пьера. Он сидел с закрытыми глазами. Да, он выглядел постаревшим и усталым.

Но, честное слово, в этом нет ее вины.

От автора

«Свободные французы» допрашивали Коко в 1944 году. Ей повезло, так как к этому моменту они еще не нашли ее шпионское досье. После этого она сбежала в Швейцарию. Покрытая позором, Коко Шанель оставалась в Лозанне в изгнании, которое выбрала для себя сама, до февраля 1954 года.

Свою первую послевоенную коллекцию от-кутюр она представила на показе в Париже 5 февраля 1954 года. Париж ее проигнорировал. У французов оказалась хорошая память. Но Шанель все же продолжала работать, подбадриваемая Пьером Вертхаймером. Более теплый прием ее коллекция встретила в 1956 году. Но настоящее возвращение Шанель состоялось в США. В середине 1950-х годов американцы, не знавшие благодаря расстоянию о репутации Коко во время оккупации Парижа, любили все от Chanel.

Для этой истории я позволила себе изменить названия компаний, которые в ней описаны. Компании, производящей № 5, которой владели Пьер, его брат и Коко, я дала вымышленное название «Общество Мадемуазель». Пьер владел несколькими другими компаниями, в которых у Коко не было доли. Одну из них, которую Коко ошибочно считала производящей № 5 в США, я назвала в романе «Ленталь».

Несмотря на неудавшуюся попытку использовать законы против Пьера в борьбе за компанию во время Второй мировой войны, Коко и Пьер сохранили дружеские отношения до конца их дней.

Я позволила себе пофантазировать на тему того, как именно проходило слушание по иску Шанель против Пьера. Также я изменила время, когда Пьер предложил Коко оплачивать все ее расходы до конца жизни. Хотя она получила доходы от продажи № 5 после окончания войны, упомянутое соглашение между Коко и Пьером об оплате всех ее расходов получило законную силу только в 1954 году после улаживания некоторых разногласий.

Благодаря дружбе с Пьером Коко Шанель до самой смерти жила в роскоши в отеле «Риц». Можно сказать, что она выиграла свою войну против Пьера. Она умерла 10 января 1971 года. В соответствии с указаниями на карточке, которую Коко постоянно носила с собой, поминальную мессу отслужили в церкви Святой Магдалины в Париже, всего в нескольких шагах от Вандомской площади.

Она похоронена в Лозанне.

Опубликованные документы подтверждают сотрудничество Шанель с немецкой военной разведкой во время двух заданий в Испании. В книге «В постели с врагом. Тайная война Коко Шанель» Хэла Вогана (Sleeping with the Enemy: Coco Chanel’s Secret War, Hal Vaughan) представлены некоторые из пятидесяти страниц записей, подтверждающих ее роль как агента абвера.

Как и в моем романе, Шанель стала агентом абвера под номером F-7124 и псевдонимом Вестминстер. Ее имя и знакомства с такими людьми, как Уинстон Черчилль, британский посол в Испании Сэм Хоар, герцог Вестминстерский, которые ни о чем не подозревали, стали отличным прикрытием для ее миссий и новых контактов. Есть подтверждения тому, что после первой миссии Андре Паласс, больной, находившийся при смерти, был освобожден из тюрьмы в Германии. Чтобы упростить подробности двух заданий, я взяла на себя смелость соединить их в одно. Детали заданий расплывчаты, поэтому я использовала историю, логику и творческое воображение – моих лучших помощников, – чтобы описать то, что происходило.

Слухи о том, что Андре Паласс мог быть сыном Шанель, а не ее племянником, весьма любопытны, и они упоминаются в нескольких биографиях Шанель. Даты, окружающие рождение Андре, лишены конкретики, и, судя по всему, его свидетельство о рождении так и не было найдено. Известно, что Этьен добыл письмо, в котором о своем отцовстве заявляет любовник Жюли-Берты.

В последующие годы Бой Кейпл явно обращался с Андре почти как с сыном, оплачивая расходы на его воспитание. Он даже записал мальчика в старинную частную школу в Англии, в которой сам учился. Вне зависимости от того, сыном он был для Коко или племянником, очевидно, что она его любила, как любила бы сына. Также она любила Катарину, первую жену Андре, и их дочек, Габриэль и Элен. После войны Андре женился вторично и жил в Швейцарии в доме, который купила для него Коко.

История о том, как немцы пытались похитить герцога и герцогиню Виндзорских и перевезти их в Испанию, подтверждена многими историками и биографами и представляется правдивой в основных чертах. Содержание американок под арестом в парижском зоопарке, после того как США вступили в войну, описано в прекрасной книге «Американцы в Париже: жизнь и смерть во время нацистской оккупации» Чарльза Гласса (Americans in Paris: Life and Death under Nazi Occupation, Charles Glass).

Ганс Динклаге после войны был арестован. Выйдя из тюрьмы, он несколько лет прожил с Коко в Лозанне, а потом вернулся в Германию. Он умер 24 марта 1976 года в Германии. Адмирал Канарис был казнен за участие в попытке убийства Адольфа Гитлера.

На Нюрнбергском процессе Вальтера Шелленберга приговорили к шести годам тюрьмы, но у него возникло заболевание печени и желчного пузыря, поэтому он был переведен в Нюрнбергскую городскую больницу. Незадолго до смерти его освободили по медицинским показаниям. Все эти годы Шелленберг работал над мемуарами. Перед завершением книги он обратился к Шанель за финансовой помощью и получил ее. Коко лично привезла ему необходимую сумму в швейцарских франках. Возможно, именно поэтому Шелленберг не упомянул ее в мемуарах, не сказав ни слова об их сотрудничестве, описанном в официальных документах.

Коко Шанель была известна своим антисемитизмом, она была противоречивой и закрытой женщиной. Эмоциональные составляющие ее натуры настолько же трудно определить, насколько трудно распознать ингредиенты в ее парфюмерных композициях. Часто говорят, что жасмин из Грасса это главная нота в № 5. В собственной жизни Коко сложно выделить «главную ноту», те события, которые сформировали ее. Но, как мне кажется, самыми важными факторами были не ее несчастное детство и жизнь в приюте при монастыре в Обазине, которые она тщательно скрывала, а ее собственная борьба за выживание и глубокая печаль об Андре.

Но об этом судить вам, дорогой читатель.

Благодарность

Я хочу поблагодарить удивительную команду издательства Blackstone Publishing за то, что они превратили мою историю о Коко Шанель в прекрасную книгу. Прежде всего я благодарю Рика Блейвайсса, который приобрел «Королеву Парижа» и взял меня под крыло издательства. Я благодарю Джеффа Ямагучи, Грега Богуславски, Лорин Матуро, Меган Уоренброк и Мэнди Ирлс за их творческую работу в издании и маркетинге, за то, что они представили книгу читателям. Моя благодарность Джози Вудбридж, которая с распростертыми объятиями встретила меня в Blackstone Publishing и раз за разом подбадривала меня и указывала верное направление.

Писатели пишут для читателей. Я благодарна Лорин Эш и Бинни Сирил Браунстейн за то, что они помогли мне прийти к читателям с этой книгой.

Хорошая обложка с первого взгляда передает суть истории, но не раскрывает подробности. Это всего лишь намек на секреты внутри. Я благодарю талантливого художника обложки Аленку Линашке за то, что она сделала именно то, что требовалось.

Моя особая благодарность редактору Коринне Барсан за ее терпение и одобрение на протяжении всего процесса редактирования, за ее высочайший профессионализм. Коринна была удивительным партнером в этом важном деле, я всегда чувствовала, что мы на одной волне. Я благодарна Дейрдре Керли, вычитавшей текст, за ее работу по приданию блеска окончательному варианту.

Джулия Гвинн, мой литературный агент из Seymour Agency, является моим давним добрым другом. У Джулии страсть к печатному слову, она подбадривает и мотивирует писателей, которым повезло с ней работать. Благодарю тебя, Джулия, за дружбу, верность и за то, что ты нашла для «Королевы Парижа» замечательный дом.

Мои дорогие читатели, как вы, должно быть, знаете, рукопись проходит через множество этапов, прежде чем она будет закончена. Когда мозг у меня туманился от написания текста, а глаза уже не хотели смотреть день за днем на напечатанные страницы, мои подруги Дебби Интравиа и Шерил Шлесс всегда были готовы прийти мне на помощь. Они внимательно читали написанное мной свежими глазами. Их идеи и критические замечания в мягкой форме были для меня бесценными, поэтому я благодарю их обеих.

И, наконец, я благодарю моего мужа Джеймса Лорта за его неизменную любовь и великое терпение. Он мой лучший друг еще с тех времен, когда мы оба были детьми. Ты моя истинная любовь и моя опора, Джимми.

Примечания

1

Согласно англоязычным источникам название придумала сама Коко как дань памяти Марии Магдалине. По легенде, под тенью оливковых деревьев мыса Кап-Мартен Мария Магдалина отдыхала во время путешествия из Иерусалима после того, как Иисус был распят. (Прим. пер.)

2

Рост Шанель 169 см. (Прим. пер.)

3

Дорогая (нем.).

4

«Сайдкар» – классический коктейль из коньяка, апельсинового ликера и лимонного сока. (Прим. пер.)

5

В Мадрид этот немецкий ресторан переехал из Берлина в 1943 году, так что эта деталь на совести автора. (Прим. пер.)

6

Иносказательное обозначение британского правительства. (Прим. пер.)

7

Члены политической партии Фаланга крайне правого толка, по духу близкой к итальянскому фашизму. (Прим. пер.)

8

Хозяйка литературного салона в Мюнхене, почитательница Гитлера. (Прим. пер.)

9

В июле 1942 года «Свободную Францию» переименовали в «Сражающуюся Францию». Военные, примкнувшие к этому движению, образовали Свободные французские силы. (Прим. пер.)

Content

Памела Биннингс Юэн
Королева Парижа
Роман-фантазия о Коко Шанель

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть вторая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Часть третья

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Часть четвертая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Часть пятая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

От автора

Благодарность

Примечания