Адива Геффен

Уцелевшая

Она не пала духом, когда война забрала всё

Adiva Geffen

Surviving the Forest

* * *

Copyright © Adiva Geffen

Russian translation rights arranged by eBookPro Publishing House and Literary Agency

© Горбачев И. В., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Я не перестаю восхищаться, думая о тех удивительных людях, которые пережили ужасы Холокоста, но смогли подняться и пойти дальше, начать новую жизнь и поделиться со мной своими историями побед и триумфа. Эта книга – размышление об их стойкости.

Мои благодарности подруге Арлин Роффман, которая любезно и профессионально сопровождала мой перевод и добавляла свои волшебные штрихи.

Огромное спасибо Зое, которая вложила в эту книгу душу и вдохнула дух на английском языке. Ее точность, советы и правдивость неоценимы.

Из Леса

Тихо, тихо, давайте помолчим.

Здесь растет смерть.

Ее посадил тиран,

Смотри, как она расцветает.

Все дороги теперь ведут в Панери[1],

Обратного пути нет,

И наш отец тоже пропал,

А с ним и наш свет.

Ш-ш-ш, дитя мое, не плачь, мое сокровище.

Слезы никогда не помогут,

Что намерен делать наш враг,

Никогда не пойму…

«Понары», Шмерке Качергинский[2]

Человек видит и запоминает навсегда только один раз – в детстве.

Впечатления детства – это самые яркие картинки и образы, которые сопровождают нас всю жизнь. Все, что появляется в нашей памяти позже, похоже уже на черно-белые фотографии. Ваш первый дом – зеркало вашей жизни, и вы любите его до глубины души. Иногда воспоминание окружает вас и кажется ясным и чистым, а иногда оно кажется прерывистым и неясным. Но всегда есть то душевное состояние, что влечет нас вернуться в тот дом, к воспоминаниям о детстве, к звукам и запахам, где мы знали счастье и чувствовали себя в вечной безопасности. И никакая житейская суета не в силах заглушить голоса тоски.

Память всегда будет возвращать меня в деревню, на кухню, где мама лепит пельмени, а я стою возле окна и не могу насмотреться вдаль.

– Хаим Нахман Бялик

* * *

Это история женщины по имени Сара, которая выбралась из леса, где навсегда останутся могилы ее погибших близких.

Сара, которая покинула лес, вышла на свет и вернулась к жизни.

Есть много способов начать ее историю.

Можно сделать это как в старой сказке.

«Жила-была прекрасная женщина, у которой был и любящий муж и прекрасная дочь, и однажды…» Или можно попробовать так: «Много лет назад, задолго до того, как весь мир был перевернут с ног на голову ужасной войной, которая уничтожила и поглотила все и на которой умерли или были убиты миллионы людей…»

Но мы начнем рассказ с тех времен, когда люди были довольны своей судьбой и благодарили Бога за все, что Он им дал.

«В маленькой деревушке, недалеко от города Острув-Любельски и Парчевского леса, счастливо жила семья Шидловских. Отец Яков Мендель и мать Тайба».

Возле их дома раскинулось зеленое поле, где они выращивали овощи и пшеницу, а также устроили прекрасный цветник. Во дворе, в саду, росли яблони и груши, а между ними протекал небольшой ручей. По двору бегали куры, пять коз и две коровы, вымя которых было всегда наполнено молоком.

Яков Мендель и Тайба Шидловски увидели, что их труд благословлен, и возрадовались, и надеялись, что их дом будет наполнен детьми. Они видели благословение во всем, что имели, и были благодарны Создателю за изобилие и великодушие. В своем маленьком домике на перекрестке они засыпали в объятиях друг друга, с улыбкой на губах, в своей постели, под мягким одеялом, неустанно благодаря Бога за все, что Он им даровал.

Но в отличие от более веселых сказок и басен, у нашей истории другой сюжет.

Где-то на самом краю неба проснулся Сатана и взглянул на эту семью. Ему было больно видеть маленькое счастье этих людей, небольшой деревенский домик Тайбы и Якова Мендель в Восточной Польше. Он только и думал, как через горы и леса просунуть свои коварные пальцы сквозь их прекрасную страну, запустить их в поля и луга, густые леса и зеленые долины… вглубь безмятежных деревень, где текла такая чистая вода. Даже Бог, к которому люди обращались за помощью, не смог бы им помочь.

Тем временем в своем маленьком домике Яков Мендель и Тайба спали в своей постели и видели свои сны. Они и не подозревали, что где-то на западе уже вынашиваются злые планы и множество темных облаков быстро движутся на восток.

1

Дом Якова Менделя и Тайбы Шидловских стоял на восточной стороне небольшой польской деревни – Вулька-Заблоцка. Сотни лет в этой мирной деревне жили крестьяне, которые обрабатывали землю. Хотя людей в ней было немного, среди жителей, как евреев, так и неевреев, царили привязанность и дружба. Они всегда жили рядом друг с другом во взаимном понимании и согласии.

Евреи жили как поляки, но дома придерживались иудейских традиций; они неукоснительно соблюдали Шаббат, постились в Йом-Кипур и строили шалаши в праздник Суккот, на который часто приглашали соседей. На Хануку они зажигали свечи меноры, а на Песах садились за пасхальный седер со своими родственниками из соседних деревень или отправлялись праздновать со своими семьями в соседний город Острув-Любельски. Евреи из небольшой деревни обязательно приглашали своих соседей-неевреев на праздники и семейные торжества, чтобы праздновать с ними, а в христианские праздники старались навещать соседей-христиан, чтобы вместе радоваться и веселиться.

Если бы в деревню зашел какой-нибудь посторонний, он бы ни за что не смог вам сказать, был ли молочник, который попался ему по дороге, евреем, молящимся лицом на восток, или христианином, верующим в Иисуса Христа. «Мы все фермеры, обрабатывающие свою землю, независимо от религии или расы, – наверняка сказал бы староста их поселка Стефан Шнецки. – Евреи – мои братья; моя мать умерла при родах, а Рахиль, еврейка, выкормила моего брата и меня. Мы всегда называли ее „мамушка Рахиль“».

Откуда Стефан мог знать тогда, что всего через несколько лет, когда первые немцы ступят на их землю и начнут обнюхивать и осматривать их территорию, его собственный сын, пьяница Луций, деревенский бездельник, который сильно страдал в юности, помчится в немецкий штаб в Люблине и предложит немцам свои услуги, свои знания о том, кто «свой», а кто нет, – в обмен на назначение старостой деревни?

В Вульке-Заблоцкой была маленькая деревянная хата, в которой бок о бок жили две семьи. С правой стороны хаты, лицом к Парчевскому лесу, жили бездетные дядя Яков Мендель и тетя Алинка, а с другой стороны, лицом к тропинке, ведущей к центру деревни, жили Яков Мендель и Тайба, родители Шурки. Жители деревни ласково называли братьев «наши два Якова Менделя».

Хата была покрыта красной черепичной крышей, увита вечнозеленым плющом, который взбирался по фасаду, и кустами роз, цепляющимися за стены и украшающими маленький дом красными цветами, за которыми с любовью ухаживала Тайба. Стены были толстыми, с двойными окнами, они надежно защищали обитателей дома от сурового холода снежных польских зим. Из дома открывался прекрасный вид на зеленые поля; из него можно было видеть дороги, ведущие в соседние деревни и даже в город Острув-Любельски, лежащий всего в нескольких километрах отсюда, где с середины XVII века проживала большая община евреев.

Еще оттуда было видно окно дома Хаи Билы, сестры Тайбы, которая жила чуть выше по дороге. На севере тропа вела в деревню Колано, а рядом с ними, на широком открытом поле, жила семья Познанских во главе с деревенским сапожником, который был близким другом Якова Менделя. К востоку от дома тропа тянулась на север, прямо к большому поместью Фрица Любосковица, которым восхищались и которого уважали все жители деревни. Фриц Любосковиц играет важную роль в нашей истории.

Если бы вас пригласили в дом в те дни, можно с уверенностью предположить, что вас приняли бы очень тепло. Летом Тайба подавала гостям свежесделанный лимонад, а зимой усаживала их на скамейку у печи, чтобы они могли согреться и немножко отдохнуть от трудной дороги. Тайба всегда была рада, если между порциями рыбы и свежей халы ее гости рассказывали ей, что происходит в близлежащих деревнях: кто женился, кто (не дай Бог) заболел, кто родил или (не дай Бог) умер. В те дни новости передавали по радио, но в деревнях радио было редкостью, в их деревне оно было только у Фрица. Коммивояжеры приносили новости и сплетни, которые быстро распространялись по деревням.

В центре хаты, рядом с большим обеденным столом, стоял старинный книжный шкаф из орехового дерева, полки которого были заставлены книгами. Легенды Хазаля, «Шулхан арух», молитвенник на Шаббат и праздники, копии Библии, Гемара, Цэна у-Рэна и другие священные книги, иллюстрированные специальными картинками. Все книги передавались по наследству от родителей или покупались у владельца повозки, которая проезжала через деревни и продавала священные книги.

Если бы их дома когда-нибудь коснулись пальцы дьявола, семья всеми силами пыталась бы защитить и спасти эти книги. Но тогда над их головой еще было голубое небо, и они читали свои книги и наслаждались их мудростью как в особые, так и в будничные дни своей жизни.

Рядом с книжной полкой стоял шкаф, в котором хранились под запором тарелки для Песах, приданое Тайбы. Там были стеклянные и хрустальные изделия, серебро, которое передавалось из поколения в поколение, чашки для Кидуша, подсвечники для шаббата, доставшиеся от родителей Якова Менделя, и, конечно же, богато украшенная чаша для пророка Илии. Сверху на шкафу стояла большая деревянная коробка, в которой хранились бумажные украшения для сукки, которую обязательно возводили на Суккот. Там же находилась и маленькая коробка. В ней Тайба хранила свои драгоценности: рубиновые серьги, золотые браслеты и жемчужное ожерелье, которое она надевала на семейные праздники или во время поездок к родителям и родственникам.

Как и большинство жителей деревни, Яков Мендель был фермером и кормился от имения, которое арендовал у Фрица. Он старательно управлял своим небольшим семейным хозяйством. Осенью пахал, весной сеял, а в конце лета собирал урожай. По утрам он выводил свое небольшое стадо на пастбище, сам доил коров и коз и работал на больших полях своим конным плугом. Тайба во всем помогала ему: кормила кур, собирала яйца, варила сыр из молока и сбивала масло. Часть своих продуктов они продавали соседям или торговцам, проезжавшим через деревню, но большая часть предназначалась для семьи, которая увеличилась с появлением их первенца, дочери Сары.

Как только она родилась, Тайба объявила, что девочку надо назвать Сарой. «Почему?» – спрашивали ее все. И Тайба всем отвечала: потому что она любит Сару, нашу праматерь, которая была красивой, умной и любимой, «и, может быть, и моя Сара также будет благословлена своим собственным Авраамом». И они прозвали ее Шуркой – Шуркой-красавицей.

Все жители деревни пришли поздравить счастливую семью с появлением новорожденного. Их друзья-христиане, верующие в Иисуса Христа, перекрестились перед младенцем и произнесли молитвы, отдав дань уважения свежими яйцами и лучшими семенами. Их друзья-иудеи принесли вино и возблагодарили Бога Авраама, Исаака и Иакова за этот сверток радости и благословения, а из соседних деревень потоком хлынули родственники, чтобы увидеть прекрасную Шурку и вручить ей свои подарки.

Шурка действительно была необыкновенно красивым и умным ребенком.

– И красивая, и умная, – сказала тетя Алинка.

– Самое главное, что она такая счастливая девочка, – сказала гордая Тайба.

– Еще важнее, чтобы ей повезло в жизни, – сказала Людмила, жена сапожника, и перекрестилась.

Шурку любили все в семье. Ее медового цвета волосы волнами струились по плечам, голос был звонким, как колокольчик, от нее пахло финиками, а смех то и дело разносился из одного конца хаты в другой. Когда она подросла и научилась ходить, то свободно бегала по двору среди животных. Родители с гордостью смотрели на нее, светясь от счастья.

Когда девочке исполнилось два года, в их дом переехала бабушка Ирена, мать Якова Менделя. Отец Шурки отправился в соседний Острув-Любельски, где бабушка Ирена жила со своим мужем, который владел небольшой швейной мастерской. Когда муж умер, бабушка Ирена осталась совсем одна.

Папа запряг повозку и поехал, чтобы привезти свою мать, а когда на следующий день они вернулись, он громко крикнул: «Шурка, Тайба, идите скорее сюда, бабушка здесь!» – и помог ей спуститься с повозки. Бабушка медленно слезла с повозки и тяжело вздохнула.

– Почему она такая грустная? – спросила Шурка и спряталась за мамин фартук.

– Потому что жизнь у нее тяжелая, – прошептала мать.

– Почему? – дергала мать Шурка.

– Потому что она одна.

– Почему?

– Вопросы, вопросы, лучше иди обними свою бабушку.

Шурка побежала обнять бабушку, которая тут же расплакалась: «Ой я, ой, жизнь моя, ой, ой!»

– Послушай, мама, она даже не рада нас видеть.

Шурка спряталась за Тайбу, которая вытерла слезу со щеки и сказала: «Да, она очень рада нас видеть, но ей также и грустно, потому что она скучает по своему мужу, твоему дедушке».

– Почему?

– Вопросы, вопросы! Иди обними ее, – она подтолкнула Шурку, вцепившуюся в край ее платья, – дедушка умер и оставил бабушку одну. Теперь она будет жить с нами.

– Почему она одна? – не унималась Шурка.

Но мать ответила: «Хватит, лучше покажи бабушке дом».

– Теперь, Шурка, – сказал папа, укладывая ее спать, – ты должна присматривать за бабушкой. Теперь она будет жить с нами.

– Я рада, что она с нами, – прошептала маленькая Шурка. – Просто чтобы ты знал, она больше не плачет так много.

Шурка обнимала бабушку и вдыхала запах дрожжей, впитавшийся в ее одежду. Она любила пироги, которые пекла для них бабушка.

Когда бабушка переехала к ним, дом наполнился запахами новых блюд. Она умела готовить капусту, фаршированную телятиной, ароматные овощные пироги и сладкую халу. Зимними вечерами бабушка вкладывала в маленькие ручки Шурки комки шерсти и вила из нее нитку, которую скатывала в один большой клубок, а потом вязала всем теплые жилеты и зимние шапки.

– Как хорошо, что бабушка здесь, – говорила маленькая Шурка, и бабушка угощала ее шоколадным тортом, который она называла рогалах.

Вскоре, когда зима закружила снежными бурями, которые накрыли дом, бабушка захотела переехать в дом к брату, в Острув-Любельски. И тогда папа снова запряг лошадей, прицепил телегу, и бабушка уехала.

– Я вернусь весной, – пообещала она Шурке, которая горько рыдала, – тогда же, когда прилетят аисты.

В том же году, за много дней до того, как солдаты Третьего рейха пустились маршировать в своих сапогах и топтать польскую землю, задолго до того, как на Западе начали сгущаться тучи войны, семья решила отправиться в путешествие и переехать в Израиль, на свою возрожденную родину.

Они часто слышали от своих друзей и гостей, что евреи начали возвращаться туда. Старая родина была разрушена и заброшена и нуждалась в таких трудолюбивых людях, как они, которые обрабатывали бы землю и засевали ее, и без устали работали бы на той земле, которую Бог обещал Аврааму, и заставили бы двухтысячелетнюю пустыню цвести.

Они так надеялись переехать, что уже даже подумывали сменить свою фамилию на еврейскую – Шамир или Шалом. Они мечтали и гадали, что бы они предпочли: горы на севере или центральную равнину. Но их мечтам так и не суждено было сбыться.

«Все могло бы быть иначе, если бы только… если бы… – размышляла Шурка позже, и ее голубые глаза были очень печальны. – Это ужасно!.. Мы бы наверняка переехали в Израиль, если бы не слушали бесконечных историй о трудностях, которые нас там ожидают, если бы папа не беспокоился о нас, если бы… Если бы… Но человек не может предугадать, как его решения, какими бы они ни были, повлияют на его дальнейшую жизнь и жизнь тех, кто ему дорог. Каждый просто старается сделать все возможное». Она до сих пор помнила волнение, охватившее их маленькую семью. В конце концов, они планировали отправиться в путешествие в страну своих предков, куда-то за море. Это было непростым делом.

Двое молодых вербовщиков из Эрец-Исраэля приехали, чтобы убедить их покинуть Польшу и отправиться в Святую Землю. Маленькой Шурке они тогда казались совсем другими, чем папа, ее дяди и все люди, которых она знала в деревне. Их кожа была темной от загара, они были одеты в странную одежду и не носили шляп, и, что самое главное, они говорили на языке, который она узнала из молитв. Однажды они принесли с собой фрукт оранжевого цвета, который она никогда раньше не видела. Они сказали ей, что это «золотое яблоко».

Уже наступил вечер, а иностранцы все сидели на маленькой кухне, рассказывая историю за историей об этой другой земле, и слушатели жадно глотали их слова.

Иногда они вдруг начинали петь на каком-то смешном языке, показывали свои семейные фотографии небольшого озера, которое они почему-то называли Галилейским морем, и странные деревья, которые они называли пальмами и которых она никогда не видела. Шурка не знала тех далеких мест, которые они так странно называли – «земля Сион», «земля наших отцов», иногда «Иерусалим», а иногда «наша старая родина».

– Она далеко, эта старая родина? – дергала Шурка отца за штаны.

– Очень далеко, детка, – улыбнулся папа Яков Мендель. – Сначала нужно сесть на поезд, а потом на корабль. Скоро мы все отправимся в Землю Израиля.

– Папа, а что такое Земля Израиля? – спросил Шурка. – Мы поляки, почему ты называешь ее нашей родиной?

– Потому что это наша настоящая родина.

– Что такое родина?

– Это место, где жили наши праотцы Авраам, Исаак и Иаков. И праматери – Сара и Ревекка, – сказала Тайба.

Папа объяснил ей, что Иерусалим – это то место, куда евреи мечтают вернуться, что это очень далеко, за морем. Это место, куда аисты летят на холодную зиму, где всегда греет солнце, а берег моря белый и свежий. Он даже дал ей попробовать кусочек сочного оранжевого плода, который никогда не рос на их дереве.

– Это называется апельсин, или «золотое яблоко», – взволнованно сказал ей отец. – И там, в Израиле, много золотых фруктов.

– Зачем они принесли нам яблоко?

– Помни, моя маленькая Шурка, это апельсин, золотое яблоко. Они принесли его сюда, чтобы показать нам, как плодородна земля Сиона. Там, на земле наших отцов, они начинают восстанавливать нашу старую родину. Люди, строящие ее, называются пионерами.

– А кто такой пионер?

– Какая ты любопытная! Пионер – значит первый. Они первыми возвращаются и начинают отстраивать Сион заново. И им нужны такие крестьяне, как я: люди, которые умеют пахать землю, выращивать яблоки и доить коров. Им нужны люди с такими руками, как у меня. Смотри, смотри, – сказал Яков Мендель и, подняв свои сильные руки, погладил Шурку по голове. – Наш друг Моше Яновский, который жил в соседней деревне, уже уехал. Он будет пионером, а потом настанет наша очередь.

– А они там тоже говорят по-польски, как и мы здесь?

– Нет, – ответила тетя. – Нам придется выучить новый язык.

– Какой?

– Этот новый язык называется «иврит», – сказала Тайба.

– Иврит – язык наших молитв, а теперь его пересматривают и совершенствуют, как и землю, как и наш народ… еврейский народ.

Дядя Яков Мендель и тетя Алинка тоже хотели отправиться в путешествие. Они тоже мечтали построить новую жизнь на земле предков. Они тоже хотели работать на земле исторической родины.

– Вот и прекрасно! – рассмеялась Тайба. – Вся семья снова будет жить вместе.

– Конечно, – сказал дядя Яков Мендель, – мы все в одном доме, одного сердца, в мире и любви.

– Аминь, аминь.

Мама с большим волнением принялась готовиться к путешествию. Она шила простыни, вышивала скатерти и даже выставила часть мебели на продажу.

А папа научил их говорить на иврите несколько слов: «вода», «молоко», «сыр» и «спасибо».

– Ма-им, маа-им. – Шурка попыталась произнести новое слово на иврите, чем всех очень рассмешила.

Шурка повторяла и повторяла смешные слова, а вечером произносила их своей мягкой тряпичной кукле Алинке, которую получила в подарок на день рождения. Она обещала, что научит ее новым словам, которые выучила сама, потому что очень скоро они все будут говорить на другом языке в другой стране. А вечером папа расскажет им о праотцах, которые жили в Израиле, о Саре и Рахили, о царе Давиде и о Храме, который стоял на вершине гор. В этой земле были золотые песчаные дюны, золотые яблоки и пальмовые деревья. Шурка заслушивалась историями об Аврааме, Исааке и Иакове, а также Иосифе и его братьях. Она уже начала мечтать о том далеком месте, Земле Израиля. Только бабушка Ирена тихо ворчала в своей комнате. Она не понимала, что такого в той далекой земле, чего нельзя было найти здесь.

– В конце концов, Польша – наша родина, – твердила она, но папа говорил ей, что иммигрировать в страну праотцов – это большая мечта. Мечта, которую нужно осуществить.

Но вскоре в эту маленькую деревушку на востоке Польши начали доходить слухи об исторической родине.

Однажды к дому Тайбы и Якова Менделя подъехала запряженная двумя лошадьми карета и из нее вышел их сосед Моше Яновский. Он был с красным лицом и сильно похудевшим, по сравнению с тем, каким они видели его в последний раз. Тайба выглянула из окна и поспешила на улицу поприветствовать гостя.

– Моше Яновский, откуда ты здесь? Я думала, вы все там, в Земле Израиля.

– Как видишь, я снова здесь, в нашей Вульке-Заблоцкой, – грустно ответил Моше.

– Что-то случилось?

Он ничего не ответил, а лишь спросил, где может найти двух Яковов Менделей. Тайба все сразу поняла. Она кивнула и послала Шурку позвать отца, чтобы тот поскорее приехал. Когда два Якова Менделя услышали, кто их гость, они тут же бросили дойку и поспешили в дом.

– Ура, Яновский-герой! – кричали они ему издалека, приветственно махая руками.

Вскоре крики радости сменились криками скорби, и с каждым словом, которое произносил Моше Яновский, лицо Якова Менделя краснело.

– Мы все равно должны поехать туда, несмотря ни на что, – громко сказал он своим властным голосом.

– Но как? Ты же слышал, что он сказал, – запротестовал дядя Яков, сразу начавший отступать от планов.

– И все же мы иммигрируем в Израиль.

– Вы сумасшедший человек, – сказал Яновский. – Люди мрут там как мухи от малярии.

– Несмотря ни на что, несмотря на вспышку малярии, несмотря на то что там нет работы, а земля тяжелая и коварная, – отвечал он, – это наша историческая родина! Им нужны такие люди, как мы, рабочие.

– Правильно, но, может быть, вам лучше немного подождать, – сказал Моше Яновский. – Может быть, еще не время.

– Сколько же нам ждать? – спросил Яков Мендель. – У нас уже есть все проездные документы и разрешения, и кто знает, что будет дальше. Мы должны действовать, а не ждать. Мы должны восстановить нашу родину.

Папа Яков Мендель был упрям и настаивал на том, что они непременно должны ехать, хотя Тайба и тетя Алинка были сильно обеспокоены. Они твердили, что, возможно, Моше прав, что, может быть, лучше подождать, пока ситуация не станет более стабильной.

– Наша Шурка еще совсем маленькая, – сказала Тайба, – давай подождем немного – что в этом плохого?!

– Мы ждали две тысячи лет, можем подождать еще две, – добавила тетя Алинка.

Яков Мендель вышел во двор и принялся ходить взад-вперед, с серьезным выражением лица и нахмуренными бровями. Он скрутил одну из тонких сигар, которые позволял себе в редких случаях. Моше Яновский и дядя Яков Мендель стояли и молча наблюдали за ним.

Тайба вышла к мужу. Они долго о чем-то говорили, а когда он наконец вернулся в дом, глаза его были грустными, а улыбка исчезла, казалось, навсегда.

На следующее утро двое Яковов Менделей объявили, что они решили пока отказаться от своих планов.

– Только на время, – подчеркнул папа.

– Что случилось? – спросила Шурка у матери.

– Ты разве не слышала?! – проворчал отец, и она спряталась в мамин фартук.

– Все кончено. Решили, что мы не поедем, – сказала Тайба дочери с грустью в глазах, – пока не поедем.

– Почему? Почему, мама? – приставала к матери Шурка. – Ты же говорила, что там хорошо, тепло и мне обязательно понравится, и еще ведь там растут золотые яблоки!

– Потому что мужчины говорят, что еще не пришло время.

Яков Мендель махнул рукой в сторону широких полей, указал на цветник и сказал:

– Сейчас мы останемся здесь, пока там, на земле наших праотцов, условия не изменятся. Я не хочу, чтобы моя семья голодала, не дай Бог. Давайте подождем. Может быть, время действительно еще не пришло.

Много лет спустя, когда Шурка приехала в Землю Израиля и все называли ее бабушкой Шуркой, она рассказывала своим внукам: «Папа верил, что в течение года мы соберем и продадим все наши вещи и уедем в Израиль. Может быть, даже через два года, когда мы будем уверены, что наша новая родина готова нас принять, пообещал он. И мы терпеливо ждали. Мы верили ему, что, несмотря ни на что, все равно доберемся туда. И в конце концов, нам тогда было хорошо и в Польше. Откуда мы могли знать…»

Дни летели быстро, пока Шурке не исполнилось четыре года. Ее любимым местом в родительском доме было кухонное окно с ярко-синей занавеской с вышитыми красными и синими лесными цветами. Она могла сидеть там часами, втиснувшись между двойными рамами, и смотреть на открывающийся перед ней мир. Даже сейчас, после всех прошедших лет, Шурка хорошо помнит эти виды из окна родного дома. Они – часть ее. Они – альбом ее детских воспоминаний. Отсюда она когда-то часами завороженно смотрела, как падает снег, как на окнах распускаются цветы инея, как весной зеленеют поля, она нежно гладила лучи солнца, когда они падали на стекло. Она любила наблюдать. Она впитывала окружающий мир своими глазами.

– Смотри, мама! – радостно кричала она, пытаясь схватить солнечный луч в свои руки. – Смотри, как красиво!

И мать обнимала ее и шептала дочери, что она тоже когда-то любила смотреть и наблюдать, и до сих пор хранит эти прекрасные образы в своем сердце.

– И если Бог пожелает, то же самое будут делать и твои дети, и дети твоих детей, – молча молилась Тайба.

– Это лучшее место в мире, правда, мама?

– Конечно!

Откуда они могли знать тогда, что настанет день, когда от их красивого деревянного дома, в котором царило это безмятежное счастье, останется лишь горстка пепла? Что чья-то злая рука безжалостно сотрет с лица земли все, что было построено с такой любовью. Как можно было тогда, видя всю эту красоту, знать, сколько горя и зла в мире?

А наша маленькая Шурка любила прижиматься лицом к холодному оконному стеклу, махать маленькими ручками деревенским ребятишкам, возвращавшимся из школы и подбрасывавшим в воздух свои портфели, звать папу и дядю Якова Менделя, когда они занимались своими делами: кормили пшеницей кур, чистили лошадей, доили коров, пропалывали, вспахивали поля или сеяли лук и морковь.

– Папа, посмотри на меня, я здесь! – кричала она, и папа ставил ведра на землю, улыбался ей, вытирал пот с лица и снова продолжал работу. Иногда он подходил к окну и протягивал ей стручок гороха или цветок каштана.

Мама Тайба была занята на кухне, ее быстрые руки буквально танцевали по синей клеенке на столе, спеша приготовить ужин для семьи. Она разминала свежий, только что сорванный с грядки кочан капусты, из которого делала кислый салат и украшала его ломтиками моркови. Она нарезала кабачки и лук и перемешивала их в большой кастрюле с супом, а из молока, которое приносил ей Яков Мендель, сбивала сыр и сметану. Тайба отбивала шарик теста, пока он не становился мягким и эластичным, затем раскатывала его и вырезала из него широкие кружки. В центр каждого кружка она клала картофель и лук, умело защипывала края и бросала в кипящую воду. А когда мама была занята, Шурка подтаскивала деревянный стул, который был выше ее, осторожно взбиралась на него, а оттуда на деревянный шкаф. Рядом с собой она ставила свою Алинку. Девочка складывала свои маленькие ножки на деревянной доске, прижимала голову к прохладному оконному стеклу и смотрела на большую грушу, которая росла прямо перед ней, тяжелые ветви дерева качались на ветру, ласково гладя стены дома. Маленькая Шурка была уверена, что груша танцевала только для нее, кланялась ей странным образом и жестами приглашала ее выйти и полазать по ней.

– Довольно, моя девочка, пора спускаться, – дергала Шурку мама Тайба. – На окне еще холодно, садись рядом со мной и веди свою Алинку. Может, попробуешь супчик из свеклы, который я сварила.

Шурка оторвалась от окна, спрыгнула со шкафа в объятия Тайбы. Она рассказала матери о ветре, который нагнал черные тучи и разбросал кучу соломы, и о грушевом дереве, которое покрылось белыми цветами.

– Хватит бездельничать, лучше помоги мне месить тесто, – засмеялась мама, всовывая в руки дочери кусочек мягкого теста и показывая ей, как скатать его в шарик и бросить в кастрюлю с кипящей водой. Кукла Алинка тоже получала свой собственный крошечный шарик теста. Затем мама дала Шурке маленькую корзинку, и они вдвоем аккуратно собрали яйца из курятника, сложив их в кладовку рядом с кухней. Часть яиц они продавали другим фермерам в обмен на яблоки или муку.

Дважды в год, в дни перед Песах и Рош ха-Шана, еврейским Новым годом, к их дому в деревне приезжал фургон торговца стеклом. Это был Мотель Шидловский, двоюродный брат Тайбы.

Подъезжая к дому, он всегда кричал: «Привет, кузина!», и Тайба выбегала к нему, предлагала горячую еду и узнавала все семейные новости: кто обручился, кто женился, кто ждет ребенка или уже родил.

– А это для самой красивой кузины в Польше, – говорил Мотель Шидловский и дарил Тайбе одно из блюд со стекольного завода, где он работал. Счастливая Тайба рассматривала новое блюдо и ставила его среди другой стеклянной посуды, убранной для особых случаев.

– Может, останешься у нас на ночь? – предлагала Тайба, но кузену всегда приходилось торопиться. Нужно было объехать еще много деревень.

– Увидимся на Песах! – кричал Мотель, погоняя лошадей.

В дом приходили и другие гости. Тайба часто останавливала торговца тканями, приезжавшего из Острув-Любельского, или торговца кастрюлями и сковородками из Парчева, и торговец спрашивал:

– Привет, евреи, как у нас дела сегодня? Господин Яков Мендель дома?

– Какого господина Якова Менделя вы ищете? – спрашивала Тайба.

– А сколько здесь Яковов Менделей?

– Всего двое, – смеясь, отвечала Тайба.

Тайба была сама радость и смех, а тетя Алинка, напротив, была мрачной и грустной. С утра до вечера она драила и чистила свой дом и ругала соседских детей, которые играли возле дома или пели в поле прямо напротив него. В ее суровом лице и жестких глазах чувствовалась какая-то тяжесть.

Дети при виде нее разбегались во все стороны.

– Мама, – говорила Шурка, – а ты знаешь, что тетя Алинка иногда похожа на злую ведьму из сказок, которые ты мне рассказываешь?

А Тайба ласкала и успокаивала ее.

– Тебе не следует так говорить о ней.

– Мама, но она…

– Понимаешь, у тети Алинки нет своих детей. Она ворчит, но в душе ей от этого очень грустно. Потому что у нее нет такой прекрасной принцессы, как у меня.

По вечерам папа Яков Мендель приводил коров с пастбища и торопил их во двор. Закончив с фермерскими делами, семья обычно сидела в уютной маленькой кухне. Папа читал из своей книги, а мама подавала ужин, а затем сажала свою милую девочку на колени и рассказывала ей разные истории: о золотых рыбках, принцессах и ведьмах, голодных волках и храбрых детях.

* * *

Когда дни стали короче и подули холодные ветры, аисты исчезли из своего большого гнезда, которое они построили на вершине электрического столба.

– Мама! – закричала Шурка. – Смотри, гнездо исчезло. Что случилось с моими аистами? Кто их украл?

– Никто не трогал аистов, моя милая девочка, – рассмеялась Тайба. – Они просто улетели в дальнее путешествие.

Шурка удивленно посмотрела на маму.

– Путешествие? Аисты поехали на поезде?

– Они полетели.

– Куда они полетели?

– Далеко отсюда. Они улетели в теплые края, где растут апельсины и пальмы, какие мы с тобой видели в книгах, которые оставили пионеры.

– Мама, пожалуйста, – взмолилась Шурка, – попроси их вернуться поскорее.

– Не волнуйся, – рассмеялась Тайба. – Они обязательно вернутся к нам весной, они прилетают каждый год. Они почистят свое гнездо и отложат яйца, и из них снова вылупятся птенцы, а ты, моя милая девочка, будешь приносить им воду и семечки.

Прошло время, и Шурке исполнилось шесть лет. Она носила две косы, в которые мама вплетала ей голубые ленты. В один из первых весенних дней солнце стояло так высоко, что его нежные лучи освещали лепестки первых цветов, которые распустились во дворе, и щедро заливало ярким светом большие поля. Когда снег за окном совсем растаял, Шурка смогла вернуться на свое любимое место и посмотреть на проснувшийся мир.

– Пойдем, моя малышка, – Яков Мендель взял на руки дочь, – пора тебе выйти из дома и немного прогуляться.

Тайба повязала Шурку шерстяным платком, попросила Якова Менделя лучше присмотреть за девочкой и махала им на прощание, пока лошадь с повозкой не скрылись из виду. Лошади скакали по дороге, ведущей в Острув-Любельски. День был ясный и яркий, и Шурка жадно вглядывалась во все, мимо чего они проезжали. Она видела, как фермеры чинят изгороди, сломанные зимними бурями, и как молодые телята бегают по полям. Когда они подъезжали к городу, девочка увидела большой лес за холмами и зеленеющими полями.

– Папа, посмотри, что это там, за полями? – Она потянула Якова Менделя за рукав и указала на лес, где далеко-далеко переплетались верхушки высоких сосен, а старые дубы стояли густые и крепкие.

– Где?

– Вон там, далеко, вон там… что это? Ты не видишь? Вон там, смотри, папа!

Она не понимала, почему отец не видит прямых белых верхушек деревьев, которые свободно колыхались и шумели на ветру, уходя в самое небо.

– Папа, смотри, вон там деревья танцуют. Смотри, как красиво!

– Я не вижу ничего красивого в этом лесу.

– Как он называется?

– Это Парчевский лес. И запомни навсегда, это плохое место.

– Пожалуйста, папочка, давай поедем туда, – умоляла Шурка, но отец приложил палец к губам, что значило – надо замолчать, а потом сказал, что это невозможно. Парчевский лес был опасен, нехорош для людей – там были болота, кишащие комарами, и людям, а тем более маленьким детям, делать там было нечего.

– Помни: никогда не ходи в лес! – сказал отец очень грозно и подстегнул лошадей.

На следующее утро Шурка рассказал Тайбе об их поездке.

– Мама, я видела большой лес Парчев. Пожалуйста, отведи меня туда.

Казалось, туча пробежала по лицу Тайбы.

– Нет-нет-нет. В этот лес входить запрещено!

– Почему? – упрямилась маленькая Шурка. – Ну почему туда запрещено ходить?

– Потому что Парчевский лес похож на темный лабиринт, и тот, кто его не знает, может свернуть не туда и никогда не найти выход. А тот, кто плохо знает тропы, может поскользнуться и упасть в болота.

– А там есть еще волки и злые ведьмы?

– Ведьмы бывают только в сказках. Хватит, девочка моя.

– А волки?

– Я не знаю.

Шурка приподнялась на цыпочки, надеясь, что ей удастся увидеть волков и ведьм в большом лесу.

– Знаешь, Иван, сын прачки Маришки, рассказывал мне, что иногда, когда его мать занята, он берет лошадь и уезжает далеко-далеко, в лес.

– Один в большой лес? – удивилась Тайба. – Но большой лес очень далеко отсюда.

– Да, он мне сам так сказал. А однажды Иван даже принес мне сладкий фрукт, который называется черника, который он там сорвал. И еще он сказал, что в большом лесу есть золотые ящерицы и птицы с алмазами на головах.

– Иван – дурачок. Он сам не знает, что говорит.

– А можно мне с ним поехать, хоть разок? Он обещал присмотреть за мной. Ну, пожалуйста, мама.

Таинственный лес взбудоражил ее фантазию.

– Ни в коем случае, – твердо сказала Тайба. – Маленькие девочки в лес не ходят.

И, увидев, как сморщилось лицо Шурки, Тайба обняла дочь.

– И хватит выдумывать. Лучше помоги мне раскатать тесто. Мы вместе испечем яблочный пирог.

Но Шурка была очарована сказками большого леса.

– Еще дедушка рассказал Ивану, что там, в лесу, ходит лесной царь, и он очень злой. Он ломает деревья и ищет души маленьких детей.

– Хватит, Шурка. Я уже достаточно наслушалась этих сказок! – отругала ее Тайба. – Лесной царь – это сказка, которую придумали люди. А теперь помоги-ка мне лучше с тестом.

Но Шурка была упрямой.

– Он сказал, что лесной царь ищет младенцев, а потом забирает их души. А если он не может найти младенцев, то ловит детей, а потом и взрослых. Мама, это правда? А меня он тоже поймает? – И Шурка разрыдалась.

Тайба, как и все жители деревни, слышала легенды о лесном царе. Она посадила маленькую Шурку к себе на колени и стала ее утешать.

– Не слушай Ивана. Он просто тебя пугает. Это все сказки. Не волнуйся, моя маленькая принцесса, мы с папой всегда тебя защитим. Мы никому, и уж тем более лесному царю, не позволим причинить тебе зло.

Тайба прижала к себе маленькую Шурку, словно пытаясь защитить ее, а Шурка обняла свою куклу Алинку и тоже пообещала защитить ее от злых волков.

– Только никогда не ходи в лес одна… обещай мне.

– Никогда, никогда, никогда, – пообещала Шурка. Она хорошо поняла: там опасно. В лесу бродили злые волки.

Так Шурка научилась бояться Парчевского леса. Откуда она могла знать, что всего через несколько лет именно этот лес спасет и защитит ее от волков, собравшихся на западе.

Польское еврейство между двумя мировыми войнами

После обретения Польшей независимости в 1918–1920 годах в сотнях городов и местечек начались антиеврейские погромы.

Евреи кое-где составляли более 30 % населения главных городов Польши. В 1931 году в Польше (включая Данциг) проживало 3 131 900 евреев. Кажется, за восемь лет до начала Второй мировой войны их число возросло до 3 300 000, что на тот момент было крупнейшей диаспорой.

Национальное движение в Польше уже тогда рассматривало евреев как чуждый и даже вызывающий беспокойство элемент. В то время как польская интеллигенция и либеральные круги еще пытались призывать к включению евреев в общество, в действительности большая часть еврейского населения продолжала жить отдельно, в изолированных общинах и отдельных кварталах, и подвергалась враждебному отношению со стороны своих польских соседей.

Во второй половине 30-х годов антисемитизм в Польше достиг нового пика. Основная масса населения широко поддерживала идею лишения евреев права проживания в Польше или, по крайней мере в части страны. Евреи Польши подверглись суровому обнищанию. Это унижение отражало раскол в стране и ее общую бедность.

В области образования, культуры, общественной и политической деятельности евреи пользовались большой свободой, а иногда даже получали поощрение и поддержку со стороны государства. Польское еврейство стало эпицентром мирового еврейства с точки зрения национальной, политической, социальной и культурной активности. В то время польские евреи, несмотря на снижение своего экономического положения, придерживались традиционных ценностей и поэтому были особенно преданы идеологической и национальной сферам деятельности. Это включало создание еврейских театров, газет, литературных салонов и многих культурных мероприятий, а прежде всего – независимые инициативы по защите существования евреев в Польше и активную сионистскую организацию, активно стремящуюся привлечь молодежь к иммиграции в Землю Израиля.

2

И снова весна вернулась в Марьяновку, и снова взошло солнце, и Шурка смогла выйти во двор после долгой зимы. Они посадили новые луковицы на клумбы с бархатцами и хризантемами. И, как и обещала мама, любимые Шуркины аисты вернулись в свой дом на верхушке длинного шеста и принялись восстанавливать старое гнездо. Шурка так радовалась им, и каждое утро они с Тайбой выставляли под шестом свежую воду и семечки. Мама сказала ей, что аисты теперь будут заняты высиживанием яиц и воспитанием своих маленьких птенцов.

Однажды, когда Шурке было еще четыре года, мама сказала ей, что она, как и аисты, тоже ждет птенца.

– Но у людей не бывает цыплят.

– Да, верно! – рассмеялась Тайба. – Человеческий птенец – это детеныш. И очень скоро у нас будет детеныш, а у тебя будет брат или, может быть, сестренка.

– Я хочу сестру, – сказала тогда Шурка. – Мы вместе будем играть с моими куклами.

Шурке было четыре года, когда родилась ее сестра Девора. Три года спустя в семье появилась еще одна дочь. С тех пор, когда мама тяжелела и поддерживала спину обеими руками, Шурка знала, что скоро в семье родится новый ребенок, и что сладкий запах младенца снова наполнит маленький дом, и что мама будет еще более занята… и что у нее появятся новые обязанности.

– Ты у меня старшая, – говорила мама, обнимая Шурку. – Я завишу от тебя, моей помощницы.

Брат Шурки, Шломо, родился несколько лет спустя, когда ей было десять лет, и она училась в начальной школе.

И снова наступила весна, и маленький сад, окружавший дом, зацвел желтыми, фиолетовыми и красными цветами.

Запах сирени наполнял воздух благоуханием. Куры снова бродили по двору, и мама разрешила Шурке выйти поиграть с соседскими детьми. Они носились по просторному полю перед домом, делали из камней ворота и забрасывали в них большой тряпичный мяч. Они бегали наперегонки, играли в прятки и догонялки или просто бродили, собирая цветы в поле.

Маленький Шимон, которого все называли «Шимлех», был среди товарищей Шурки. Он был сыном Менахема Лейба и Лии Зурской, добрых соседей, которые жили в доме напротив. Маленький Шимлех бегал с детьми, бросал мяч и изредка поглядывал на Шурку.

– Любит, не любит, – бормотал он, обрывая лепестки с цветов. Однажды он набрался смелости и пошел к Шуркиному дому, где выпрямился во весь рост и серьезным голосом заявил: «Когда мы вырастем, я хочу, чтобы ты стала моей женой».

Шурка была ошеломлена и начала плакать, а Шимлех протянул ей белый платок и сказал: «Пожалуйста, не плачь. Я хочу жениться на тебе, только на тебе. Что ты скажешь? А, Шурка?»

Она покраснела и убежала в дом.

– Прямо так и сказал? – рассмеялась мать, когда Шурка рассказала ей, о чем просил сын соседа.

– Прямо так. Брак… это как у тебя с папой?

– Ну конечно.

– А, ну тогда я женюсь на Шимле.

– Послушай, – сказала тогда мама, – не нужно торопиться с решением. – У тебя будет еще много женихов. Просто нужно выбрать именно того, кто лучше всего подходит тебе.

И Шурка представляла себе, что у нее, как и у мамы, тоже будет семья, и она тоже будет разливать холодный лимонад проезжающим торговцам, а весной будет собирать спелые груши с дерева, которое обязательно будет расти в ее саду.

Тогда она еще не знала, что договор с Сатаной уже подписан и что судьба вот-вот изменит свой ход. Шимлех, ее первый поклонник, однажды утром, когда посланники дьявола придут исполнять приказы своего господина, потеряет отца и братьев. Она также не могла знать, что семье, которую она себе создаст, придется бежать далеко от этой груши, далеко от окна, которое она любила, и что они будут вынуждены прятаться в большом лесу, о котором ей рассказал Иван, сын прачки.

На праздник Песах семья отправлялась в гости к родителям Тайбы, дедушке Шмуэлю и бабушке Ханне. Они жили в соседнем городе Острув-Любельски, недалеко от стекольного завода, которым управлял отец Тайбы. Это был самый большой город, который видела Шурка.

Тайба всегда заранее готовилась к поездке: пекла овсяное печенье, наполняла банки грушевым джемом, укладывала горы одеял и праздничной одежды. Папа Яков Мендель запрягал серую лошадь в повозку, нагруженную четырьмя детьми, хорошо укрывал их одеялами, свистел лошади, и они отправлялись в путь.

Шурка любила навещать бабушку и дедушку. Ей нравились сладкие запахи стряпни, наполнявшие большой дом, и огромная кровать дедушки с разбросанными мягкими подушками, среди которых Шурка легко могла спрятаться. А бабушка, у которой всегда были для нее особые сладости, перед сном рассказывала ей истории о принцессах и рыцарях. Но было кое-что еще. Шурка знала, что бабушка Ханна всегда приберегала для нее остатки ткани – мягкий хлопок и разноцветные шелка, а также другие заманчивые лоскутки, которые она откладывала из своих обширных запасов. Бабушка Ханна была опытной торговкой, которая вела разные дела. Продажа тканей была одним из них.

– Вот, возьми это и попроси маму сшить тебе новую юбку или платье для твоей любимой куклы Алинки.

Позже бабушка сказала Тайбе, что у девочки должна быть профессия, и предложила, чтобы Шурка, когда подрастет, научилась шить.

– Швея – хорошая профессия.

– У нее еще есть время, почему она должна решать сейчас?

– Ребенок любит ткани и любит смотреть, как я шью, и не забывай, что это может быть очень прибыльным делом. В наши дни девушке нужна профессия и, заметь, не такая, как у тебя, с вечно грубыми руками от всего этого деревенского труда, – сказала бабушка, и Тайба знала, что ее матери не нравится, что такая красивая молодая женщина, как она, работает на ферме.

– Мама, я люблю то, что я делаю. У нас хорошо идут дела, прекрасная ферма, и все это благодаря нашему собственному труду, – запротестовала Тайба, но бабушка Ханна только кивнула.

Вечерами, накануне праздников или по пятницам, соседи и друзья из деревни и ближайших деревень собирались в доме дедушки Шмуэля и молились в большой комнате, которая служила сельской синагогой. Женщины в соседней комнате слушали голоса молящихся мужчин; они тихонько болтали или присоединялись к общей молитве. Шурка тоже любила молиться со всеми. Она рассматривала молящихся через деревянные щели, видела их закрытые глаза и удивлялась, как они покачивались из стороны в сторону, завернутые в белую ткань, которую папа называл «талит».

Праздник Симхат Тора семья отправлялась праздновать в город Острув-Любельски, где, как объяснил Шурке папа, была большая еврейская община.

– И там правда евреев больше, чем в нашей деревне?

– Намного больше, – сказал папа, – там треть всех жителей – евреи. Более полутора тысяч.

– И у всех достаточно яиц?

– Конечно. Они торгуют; покупают дешево и продают подороже.

– Что они продают?

– В основном одежду, обувь и ткани.

Еврейская община Острув-Любельского была старой, и дела в ней шли очень хорошо. В синагоге с гладкими стенами и круглыми окнами Шурка и Тайба поднимались в женскую часть, где любили смотреть, как раввин очень осторожно, словно держа новорожденного ребенка, вынимал из деревянного шкафа свиток Торы, покрытый вышитым шелком. Он нежно целовал свиток, молился, пел и танцевал с ним. После этого раввин передавал его другим мужчинам. Когда приходила очередь Якова Менделя, Шурка, держась за его пальто, бежала за ним, гордая за своего отца. Затем папа передавал Тору кому-то другому, поднимал Шурку на плечи и танцевал. Иногда поляки приходили разделить с евреями их праздник, приносили с собой хорошее вино, восторженно аплодировали пению и танцам.

Увы, сегодня на месте, где когда-то стоял храм, стоит ничем не примечательный, обычный дом, а некогда прекрасная синагога превратилась в заброшенное хранилище одежды. В городе не осталось и следа от величия этого здания. Звезда Давида, нарисованная на нем, исчезла, как и семисвечник, стоявший у большого входа. Свиток Торы, завернутый в шелк, давно обратился в пепел.

И жизнь продолжалась своим чередом.

Как будто ничего не могло случиться.

На Рош ха-Шана, еврейский Новый год, Шурка получала новую зимнюю одежду. На Суккот из стволов вязов, которые росли в лесу, два Якова Менделя строили сукку, временное сооружение в тени, напоминающее о выходе израильтян из Египта. Вокруг стен они натягивали белые простыни, а Тайба развешивала бумажные украшения, которые всегда делала сама. На Хануку папа делал Шурке менору из дерева, которую она раскрашивала и украшала золотыми звездами. Но из всех еврейских праздников Шурка больше всего любила Песах. Она впитывала аромат весенних цветов, прикасалась к мягким нежным листьям, которые прорастали на ветвях деревьев, и танцевала на полях, которые ласкало солнце после долгой снежной зимы. Больше всего в доме дедушки и бабушки она любила праздничную трапезу. Вся семья собиралась за праздничным столом Седера, элегантно одетая в свои лучшие праздничные наряды. Серебряные подсвечники, специально начищенные к празднику, украшали стол, накрытый белой скатертью и уставленный синей фарфоровой посудой. Для Шурки все это было словно из волшебного мира сказки.

Почетной обязанностью Шурки было открывать дверь пророку Илии. Она была уверена, что пророк посетил их дом и выпил сладкое вино, которое они для него приготовили. «Скоро он придет к нам с Мошиахом бен Давидом», – пели они, и Шурка, у которой уже закрывались глаза после вкусной еды и долгой службы Седера, просила родителей не забыть разбудить ее, когда придет Илия, потому что она очень хотела подарить ему серебряную чашу, которую Тайба и Яков Мендель обычно держали в деревянном шкафу.

«У нас все было хорошо, – скажет Шурка внукам много лет спустя. – Мог ли кто-нибудь знать?.. Тогда было так хорошо, от той счастливой жизни, что мы там прожили, теперь остались только воспомина – ния».

* * *

Когда Шурке исполнилось шесть лет, она, как и все деревенские дети, пошла в польскую школу в соседнем селе. Школа представляла собой небольшое каменное строение, окруженное цветником.

Каждое утро деревенские дети – и евреи, и христиане – собирались возле Шуркиного дома и ждали ее, чтобы пойти вместе на уроки. Детей было немного, с ранцами за спиной, они пели и гонялись друг за другом по дороге в школу, или соревновались, кто найдет самый круглый камень, или кто первым увидит зеленую птицу. Старшие дети шли впереди и присматривали за младшими.

Зимой Тайба приходила забирать Шурку из школы и надевала ей галоши, чтобы она могла идти по снегу.

– Расскажи мне, малышка, как прошел сегодня твой день.

– Все хорошо, мама. – Шурка обняла маму за шею.

– А когда учитель спрашивал тебя, ты знала ответы?

– Я отвечала правильно и получила золотую звезду.

– О чем тебе больше всего нравится узнавать в школе?

– Мне нравится слушать о том, как все было давно-давно, узнавать о том, как люди жили раньше.

Шурка помахала одноклассникам на прощание. Тайба надела на Шурку пальто и застегнула его.

В четвертом классе Шурку выбрали вести классный журнал, и эта работа ей очень понравилась.

– Из всех детей выбрали меня, – сказала она отцу тем вечером, сидя и усердно записывая что-то в журнал. – Учительница сказала, что я несу ответствен – ность.

– И еще – внимательная ученица, – с гордостью добавила Тайба, – которая всегда знает ответ на вопросы учителя.

И папа Яков Мендель с гордостью посмотрел на свою дочь.

3

В школе в Вульке-Заблоцкой, как и в других небольших деревнях поблизости, дети учились до четырнадцати лет. Лишь немногие поступали в среднюю школу в соседнем городе.

Девочки, как правило, не продолжали учебу, восьми лет обучения им было вполне достаточно. Но Шурка была среди немногих девушек, которым посчастливилось пойти дальше.

Когда Шурке исполнилось пятнадцать лет и она уже была красивой молодой девушкой, семья решила, что пришло время ей освоить профессию. Этого очень хотела мама, того же хотелось и Шурке. Но им пришлось преодолеть сопротивление Якова Менделя, который совершенно не понимал, зачем дочке нужна профессия.

– Она должна жить здесь и помогать тебе.

– В наше время ей бы не помешало уметь что-то еще, помимо ухода за курами.

– Совсем скоро она выйдет замуж, и тогда муж будет заботиться о ней.

Тетя Алинка тоже поджала губы, услышав эту идею.

– Зачем? Пусть остается дома и помогает, – сказала она. – Тайба, не забывай, у тебя еще трое детей, за которыми нужно присматривать.

– Я справляюсь, и Деворалех помогает мне во всем.

– Ты же не училась, – упорствовал дядя Яков Мендель.

– Женщине нужна профессия, – настаивала Тайба.

– Как сказал мой дорогой шурин, место дочери – в ее семье, пока не придет день, когда она выйдет замуж и построит свой собственный дом. С каких это пор девочкам стало нужно больше этого?

Тетя заспорила, а Яков Мендель сказал, что в его время девочки даже не учились читать…

– Времена изменились, Яков Мендель, – сказал Тайба, – дует ветер перемен. В наши дни даже таким красивым принцессам, как наша, нужна профессия.

В конце концов Яков Мендель сдался.

– Я понимаю, – сказал он, проводя рукой по бороде. – И чему ты хочешь научиться, дитя мое?

Шурка сразу ответила, что подумывает научиться шить.

– Почему шитье? Что плохого в том, чтобы управлять фермой, как мама? Я научу тебя ухаживать за овцами, доить, помогать коровам рожать.

– Но мне это неинтересно.

– А если когда-нибудь мы переедем на землю наших предков…

– Тогда я смогу шить одежду для пионеров.

– Но почему именно шитье?

– Потому что это то, что я люблю делать.

– Ты еще любишь рассказывать истории своей сестре Руске.

– Всегда полезно уметь шить. Если хочешь, я сошью тебе новое пальто, – настаивала Шурка, а мама подошла к коробке с одеждой и показала папе затейливые платья, которые Шурка сшила для своей куклы Алинки из лоскутков ткани, подаренных бабушкой Ханной. Там были также кружевные фартуки, плиссированная юбка, которую она сшила для своей сестры Деворы, и шарф, который она связала для своего брата Шломо.

– Посмотри сам, Яков Мендель, наша девочка талантлива, – сказала мама и указала на зеленое праздничное платье, которое сшила для нее Шурка. – И не забудь, что после того, как она найдет жениха и выйдет замуж – даст Бог, – она будет шить одежду для наших внуков.

Шурка покраснела.

Яков Мендель улыбнулся. Мысль о внуках, которых он когда-нибудь будет качать на коленях, всегда наполняла его радостью, и он поцеловал свою дочь.

Было решено, что Шурка будет обучаться своему ремеслу в соседнем городе Острув-Любельски, где обучали шитью и вязанию.

Вопрос был в том, где она будет жить. Шурка попросила разрешения поселиться в доме своей подруги, которая уже училась в городе, но родители считали, что порядочная девушка не может быть предоставлена сама себе, а должна жить под присмотром своих родственников. Поэтому ее отправили в дом тети Мины, старшей сестры Якова Менделя.

– У моей сестры большой дом, – заверил дочь Яков Мендель, когда они уже покинули деревню. – Тебе там будет хорошо.

Они решили, что Яков Мендель привезет Шурку в город и позаботится обо всем, чтобы устроить ее там с комфортом.

По пути они снова проезжали мимо большого леса.

– Видишь? Это Парчевский лес. – Папа показал в сторону больших дубов, раскачивавшихся от ветра.

Шурка посмотрела, куда показывал ей отец, и сказала:

– Я хорошо помню, как однажды, когда я была еще маленькой, ты взял меня с собой, и тогда я впервые увидела этот лес.

– Тогда мы ехали другой стороной, – заметил отец.

– Да. Но он был такой же большой.

– Тогда ты была совсем маленькой, поэтому лес рядом с деревней казался тебе таким большим. Парчевский лес огромный – там можно гулять несколько дней и так и не добраться до цивилизации.

– Иван всегда говорил, что там живет лесной царь и крадет души маленьких детей.

– Глупые суеверия! – презрительно плюнул папа. – Не верь этой чепухе. Кроме комаров и болот, там ничего нет. А найти дорогу в нем может только тот, кто хорошо знает этот лес.

– Знаешь, папа, – усмехнулась Шурка, – тогда я верила всему, что мне рассказывал Иван, и мне было очень страшно. Ночью я пряталась под одеялом, чтобы лесной царь не нашел меня.

Они оба рассмеялись, вспоминая, каким любопытным ребенком она была и как хотела побывать в большом лесу.

Они ехали около часа по неровной дороге, останавливаясь несколько раз, чтобы убрать камни и ветки, упавшие во время зимних бурь.

Тетя и дядя спешили им навстречу:

– Вы хотите сказать, что это и есть маленькая Шурка?! – смеялись они.

– Это Шурка, студент-швея! – воскликнул Шурка.

У ее родственников была для нее свободная комната, Шурка сразу побежала смотреть ее и с радостью увидела, что она просторная и светлая. Из большого окна было видно улицу, красивые тротуары с уличными фонарями, большие витрины магазинов, где были выставлены платья из тканей, которых она никогда в жизни не видела, торговцев и продавцов, рекламирующих свои товары, элегантные экипажи и людей большого города.

– Они так отличаются от людей в нашей деревне, – сказала она своей тете.

– Мы городские, но это маленький город. Подожди, то ли ты еще скажешь, когда доберетесь до Люб – лина.

Было решено, что Шурка будет посещать занятия пять дней в неделю, а субботу проводить с семьей. Школа шитья находилась недалеко от места, где жила тетя. Шурка могла выйти из дома и уже через пять минут оказаться в своем классе. Она научилась работать на швейной машинке и различать разные виды материалов, сметочный стежок, наметочный стежок и потайной стежок.

Сначала ученицам разрешалось шить только шарфы и скатерти. Позже Шурка научилась делать выкройки, конструировать платья и рубашки.

– Расскажи мне, – спрашивала ее Тайба, когда она возвращалась домой в деревню, – как у кого дела.

И Шурка охотно рассказывала матери о своих успехах в учебе, о новых друзьях, которых она приобрела, о городских жителях, которые вечно куда-то спешат, о своих кузенах и многочисленных родствен – никах.

– Они к тебе добры?

– Очень, очень, они все. Но больше всего мне нравится навещать тетю Нехаму и дядю Ицхака.

– Я рада это слышать, – сказал Тайба. – Мой зять, Ицхак, действительно замечательный человек. Мы все были счастливы, когда моя сестра вышла за него замуж. И у них большая семья, тьфу-тьфу-тьфу.

– У них семеро замечательных детей, – глаза Шурки заблестели, – мне там очень хорошо.

Целый год Шурка училась шитью и жила вдали от дома, знакомилась с городской жизнью и заводила новых друзей. В конце года учеба закончилась, и она вернулась жить к своей семье в деревню.

По утрам она помогала матери печь хлеб и варить суп, а после обеда садилась за швейный стол и штопала платья сестрам или шила новую одежду брату.

После ужина, когда Шурка обычно помогала Тайбе убирать со стола или подметать пол, Яков Мендель смотрел на свою дочь и видел, что она превратилась в прекрасную молодую женщину.

– Что ты скажешь о нашей старшей дочери?

– Скоро мальчики начнут приходить в себя.

– Она еще маленькая.

– Скоро ей исполнится семнадцать, и она будет готова начать свою собственную жизнь, – перебила тетя Алинка, у которой всегда было что сказать. – Даже сваха начала намекать, что пришло время найти принцессе подходящую партию.

– Сердцу не прикажешь, – сказала Тайба. Она чувствовала, что происходит в сердце ее дочери.

Лицо Шурки покраснело – всякий раз, когда поднималась эта тема, она почему-то краснела. Она никому не открывала, что ее сердце уже давно отдано одному молодому человеку.

Его звали Авраам Орлицкий, сын Эллы и Давида, торговца религиозными предметами. Хотя они не сказали друг другу ни одного слова, у нее кружилась голова всякий раз, когда думала о нем. Из всех молодых людей, которые окружали Шурку, Авраам Орлицкий был самым красивым. Он был высоким, с сильными руками и проницательным взглядом, на его губах всегда играла улыбка как знак постоянного веселья. Он нравился всем: и евреям, и неевреям.

Шурка, хотя и считалась одной из самых красивых и трудолюбивых девушек в округе – о ней хорошо отзывались даже в близлежащих деревнях, – очень переживала, что он никогда ее даже не замечает. В конце концов, она была лишь дочерью фермера, в то время как он, ее избранник, принадлежал к уважаемой и знатной купеческой семье и считался всеми прекрасной и желанной партией.

Когда они встретились?

Когда она успела влюбиться в него?

Они встретились на праздновании Симхат Тора в главной синагоге города, где толпа молящихся людей танцевала вокруг Торы, а дети размахивали бумажными флажками. Шурка вдруг почувствовала, что кто-то пристально смотрит на нее.

– Что с тобой случилось? – рассмеялась Тайба, прекрасно понимая, что происходит.

– Я вдруг почувствовала какое-то тепло в области сердца, – рассказала Шурка матери.

Она посмотрела на него, и он, ни капли не смутившись, улыбнулся ей в ответ. В этот момент она почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног, а сердце бешено заколотилось.

Шурку охватила паника, и она быстро спряталась за маму. Ведь девушка должна быть скромной и не подавать сигналов парням.

А Авраам Орлицкий? Он улыбнулся ей, помахал рукой Тайбе и присоединился к кругу танцоров.

В ту же ночь Шурке приснилось, что она входит в море свечей и перед ней стоит улыбающийся Авраам. Его красивое лицо светилось.

– Ты видела? – спросила на следующий день Тайба свою тетю Шифру, которая жила в Любартуве.

– Конечно, – сказала тетя, – все видели. А ты что думала?

– Она еще такая молодая.

– Понятно, что девушке нужно выйти замуж, – сказала тетя. – В ее возрасте ты уже была матерью. Я сегодня встретила сваху, госпожу Готлиб. Она придет поговорить с тобой о сыне ученого, который уже достиг совершеннолетия.

– Шурка не захочет, чтобы сваха управляла ее жизнью. Времена изменились, я ее знаю. Моя Шурка выйдет замуж за того, кто ей понравится.

Шурка слушала и улыбаясь. А ночью она ворочалась в своей постели и мечтала о нем.

Они снова встретились на вечеринке в честь Хануки, которая проходила в доме бабушки и дедушки Шурки в Оструве-Любельском. На этот раз он посмотрел на нее и улыбнулся. Шурка улыбнулась ему в ответ, и он подошел к ней. Они стояли рядом друг с другом, смущенные и потерявшие голову.

Шурка надеялась, что никто не услышит, как бьется ее сердце. Он был так близко, что она чувствовала его дыхание. И пока остальные пели гимн Маоз Цур, он наклонился к ней и тихо спросил, может ли приехать и навестить ее в семейном доме. Шурка кивнула и сказала, что она будет рада его видеть, а Авраам спросил ее, понимает ли она, почему он хочет навестить ее.

Она прекрасно поняла. Ее лицо пылало, Шурка утвердительно кивнула и громко сказала, что ему придется поговорить с ее родителями. Авраам улыбнулся и провел рукой по ее волосам, и Шурка сразу все поняла. Она никогда не чувствовала себя так тепло и так счастливо.

Когда позже она рассказала об этом матери, Тайба сказала:

– Девочка моя, это любовь. Моя дочь влюблена.

– Это написано на звездах, – сказал Яков Мендель, покраснев. – Как и наши предки Авраам и Сара, я сразу понял, что это свыше. – И все рассмеялись.

Позже Авраам и Шурка гуляли по дорожкам деревни, и соседи, глядя на них, говорили, какая они привлекательная пара, и спрашивали Якова Менделя, когда уже будет свадьба.

Они поженились в начале лета. Свадьбу устроили в большом поместье семьи Орлицких. Прямо на траве стояли длинные столы, покрытые белыми скатертями, которые ломились от угощений, приготовленных друзьями: рагу, рыбные котлеты, фаршированная рыба, курица и трехъярусный свадебный торт, испеченный местным пекарем.

Шурка надела свадебное платье, которое Тайба хранила для нее в большом деревянном сундуке. Шурка добавила синие вышитые цветы на рукава белого шелкового платья и надела жемчужное ожерелье своей бабушки. Все говорили, что под хупой она выглядела как королева.

– За прекрасную невесту, – поднял бокал Яков Мендель.

Тайба покраснела и сказала:

– Хватит, тьфу-тьфу-тьфу.

И все гости засмеялись и чокнулись друг с другом.

Были те, кто говорили: «Посмотрите-ка, берет невесту из семьи простого фермера, хотя Авраам Орлицкий заслуживает невесту из богатой и состоятельной семьи, как и его собственная». А были и другие, кто говорили: «Посмотрите, какая она красивая, такая красавица заслуживает мужа богаче, чем он». А другие девушки из деревни и города просто с завистью смотрели на привлекательную пару.

– Моя прекрасная невеста, – прошептал ей Авраам, – я обещаю тебе, что мы будем счастливы. Ты будешь моей королевой Сарой.

А Шурка держала его за руку и чувствовала, как трепещут крылья счастья.

В разгар свадебного торжества, когда гости уже пили по третьему или четвертому бокалу вина, оркестр без устали играл, а юноши и девушки танцевали, во двор вошла молодая пара. Они несли с собой два больших чемодана. Вдруг музыка остановилась, и танцы замерли.

«Кто они?» – спрашивали друг друга гости.

«Что они здесь делают?»

«Они пришли на свадьбу в повседневной одежде!»

Когда хозяин дома, Аарон Орлицкий, заметил пару, он встал со своего места и поспешил к ним. Все веселящиеся с интересом последовали за ним. Они говорили несколько минут, затем Орлицкий повел их в дом. Когда он вернулся, его лицо было багровым.

– Кто они?

– Дети Йосефа, друга детства. Йосефа и его жены Мириам.

– И что привело их к нам?

– Не сейчас, дорогая, не сейчас. Теперь давай праздновать.

Гости не двигались. Было что-то тревожное в том, как появилась эта пара, нарушив праздник.

Аарон поднял бокал за молодоженов: «Евреи, сегодня у нас праздник!»

И снова раздался звон бокалов, и заиграл оркестр.

Лишь позже, ближе к вечеру, когда гости уже разошлись и только несколько родственников остались помогать убирать двор, выяснилось, что пара, появившаяся без предупреждения, сбежала из Берлина из-за тревожной атмосферы, созданной Гитлером, который обещал немцам очистить их страну от евреев.

– Этот человек очень опасен, – сказал юноша. – Он даже не пытается скрыть свою ненависть к нам. Он уже принял новые законы, и каждый день мы просыпаемся с новым указом.

– И куда вы?

– На восток. Здесь оставаться не стоит. Слушай, пойдем с нами.

– Берлин далеко, – говорили им все. – А этот Гитлер уже стал притчей во языцех.

– Я отказываюсь беспокоиться, – сказал Аарон Орлицкий, а его жена заявила, что доверяет своему мужу – и он всегда это знал.

Это был 1937 год.

Здесь, на востоке, они резали трехслойный торт, а в то время где-то на западе небо уже темнело. Маленький человек с глазами Сатаны кричал на площадях, угрожая миру и обвиняя людей Тайбы и Якова Менделя. Но там, в Восточной Польше, все еще не верили и не хотели знать ничего плохого.

В маленькой польской деревне Шурка и Авраам праздновали свою любовь, обнимаясь и мечтая о счастливом будущем. Вместе они мечтали о детях, которые у них родятся, и о внуках, которые появятся после.

– Какое счастье, – сказала Шурка, положив свою руку на руку мужа. – Представь, если бы мы уехали в Эрец-Исраэль… Как бы мы с тобой встретились?

– Так распорядилась судьба, Шурка, – засмеялся Авраам. – И кроме того, мы просто не могли не встретиться. Ведь мы созданы друг для друга.

А судьба?

Судьба складывается по-своему, дорогой читатель. Если бы семья эмигрировала в Израиль, вся наша история закончилась бы по-другому.

4

Авраам Орлицкий гордился тем, что у него было. Он привез свою молодую жену в прекрасный просторный деревянный дом, который снял для них в центре небольшой деревни Глебокие, недалеко от деревни, где раньше жила Шурка. Друзья называли ее Сарой Авраама.

На деньги, подаренные на свадьбу, молодые купили новую мебель и уютно обставили ею комнаты своего дома.

У них был буфет из орехового дерева, широкий обеденный стол, покрытый скатертью с голубыми лилиями, вышитой Тайбой, большая кровать и красный ковер от родителей Авраама. В цветнике перед домом разгуливали утки, кролики и куры и даже один петух с замысловатым гребнем. Авраам назвал его Ахашверош.

– Почему из всех имен ты выбрал именно Ахашверош, имя персидского царя? – засмеялась Шурка, а Авраам погладил петуха.

– Потому что он через день меняет подружек, и, кроме того, полюбуйся на его великолепную корону.

Прямо возле дома стоял высокий столб, увенчанный гнездом аиста, за которым Шурка следила, регулярно принося свежую воду и крошки. В их просторном доме всегда царил мир. Авраам был занят своим делом, разъезжая из деревни в деревню, покупал и продавал предметы религиозного культа, подсвечники и драгоценности, в то время как его молодая жена вышивала покрывала, шила занавески, готовила лапшу и пельмени и наполняла банки вареньем, которое она научилась варить у Тайбы. Авраам покрасил забор в белый цвет и на большой деревянной доске написал: «Здесь живут влюбленные Авраам и Сара».

– Зачем такая большая вывеска? – спросила Шурка.

Авраам нежно провел рукой по вывеске и сказал:

– Я надеюсь, что скоро мы заполним его новыми именами.

Шурка положила голову ему на грудь и улыбнулась.

Как-то утром стук колес нарушил их привычный ход вещей. В деревню въехала большая повозка. Она остановилась возле их дома, и из нее вышли радостные Тайба и Яков Мендель. Шурка выбежала поздороваться с родителями, которые указали на повозку. Внутри стояла ее старая швейная машинка «Зингер». Шурка нежно гладила ее блестящее дерево и крутила колесо.

– Я так скучала по ней, – прошептала она.

– Мы вот подумали… что, возможно, тебе это скоро пригодится, ты же понимаешь, о чем я? – Тайба улыбнулась, а Шурка покраснела.

А Яков Мендель сказал:

– Тише, женщина, разве ты не видишь, что ребенок смущен?

5

Дела Авраама шли в гору. Каждое утро он выезжал из деревни на работу на своей повозке, полной товаров. Когда он возвращался, продав весь свой товар, конь шел легко, и Авраам благодарил Бога за удачный день.

– Это не просто удача, – покраснела Шурка, – люди в деревне говорят, что все хотят покупать только у тебя. Твой товар самый лучший, и ты честный человек, который никогда никого не обманывал.

– Я рад это слышать. Говорят, что доброе имя лучше хорошего масла.

– А ты торговец с добрым именем – даже гоим говорят это о тебе.

– Самое главное, что я чувствую, чего хотят клиенты. Вот, посмотри, что я привез тебе из города.

Авраам часто дарил Шурке новый шарф или кружевную ткань для скатерти.

А Шурка продолжала украшать свое семейное гнездышко. Она повесила кружевные занавески, которые сама вышила, сшила наволочки и связала шерстяные носки мужу.

Когда наступила весна, деревья зазеленели, а аисты вернулись в свои гнезда на верхушках Глебокивых столбов, Шурке уже было что рассказать мужу. В тот же вечер она накрыла стол праздничной скатертью и цветами, которые собрала прямо в их маленьком садике.

– По какому случаю? – спросил Авраам, и Шурка покраснела. – Ты вся красная, – сказал он. – Что-то серьезное? Может, поговорим, когда я закончу работу?

– Нет, подожди, – перебила она его. – Я хочу поговорить с тобой.

– Что ты хочешь сказать, моя дорогая? – спросил он, и сердце его, предчувствуя то, что сейчас произойдет, бешено забилось.

– Ты же знаешь, что аисты делают весной… – Шурка уставилась в пол.

– Аисты? Причем тут аисты? Я не понимаю, – сказал Авраам, который хорошо знал свою жену и понимал, что Шурка на самом деле говорит не об аистах. – Так что делают аисты, моя возлюбленная Сара?

– Они размышляют, а потом…

– А потом? – перебил жену Авраам.

– Они увеличивают семью, – закончила фразу Шурка и отвернулась к окну. Ей отчего-то было неловко смотреть мужу в глаза.

– Подожди, – Авраам притянул к себе на колени молодую жену, – что ты хочешь сказать?

– Что и в нашем гнезде скоро тоже кто-то появится.

– Моя прекрасная королева… моя Шурка! – Он что-то взволнованно бормотал и нежно, словно она была каким-то драгоценным и хрупким инструментом, подвел жену к стулу.

– А когда же этот счастливый день? – спросил он, и Шурка, покраснев, показала на пальцах, что она уже на втором месяце.

– Боже правый! Через семь месяцев я стану отцом… отцом… Папа Авраам, Папа и Мама… – Авраам встал и нежно поцеловал Шурку, а затем побежал в дом родителей, который находился неподалеку, чтобы сообщить им радостную новость.

Дом сразу же наполнился родственниками и друзьями, которые дали им бесконечные странные советы и навалили кучу еды, необходимой, по их представлениям, беременной женщине. На следующий день все жители близлежащих деревень уже знали, что Шурка и Авраам ждут ребенка.

И когда Шурка проходила мимо на рынок или в гости к друзьям, жители деревни – как христиане, так и иудеи – приглашали ее зайти в гости, чтобы немножко отдохнуть и выпить стаканчик свежего лимонада. Сару и Авраама любили все.

Теперь Шурка была занята не только уходом за их маленьким участком земли, но и подготовкой к рождению ребенка, который должен был родиться, когда придет время, «с Божьей помощью», как все говорили. Она белила и красила, а по ночам шила крошечные одежки. Колесо ее швейной машинки бешено крутилось, и она вышивала маленькие голубые незабудки на рулонах мягкого хлопка.

Мама Тайба приходила помогать, и они вдвоем доставали крошечную одежку, и с любовью глади – ли ее.

– Я надеюсь, это будет девочка, – говорила Шурка Аврааму, когда они вечерами прогуливались по деревне.

И Авраам ласково поддерживал свою жену и шептал ей, что кто бы там ни был, будет желанным.

– Ты же знаешь, как говорят: дочь – предвестник сыновей.

На последнем месяце беременности Шурки Тайба переехала жить в Глебокие, в дом к молодым. Она хотела быть рядом с дочерью, когда придет время, помогать ей и помочь родить ее первого внука. Обе женщины были все время заняты подготовкой к рождению ребенка. Авраам сделал деревянную колыбельку и покрасил ее в белый цвет, а Яков Мендель повесил лампу на потолок комнаты.

Однажды ночью, в конце января, когда на улице бушевала снежная буря, Шурка разбудила Авраама, ее лицо было бледным от боли.

– Я думаю… уже пора.

– Что?! – закричал испуганный Авраам.

– …начались родовые схватки, – сказала Шурка.

И он, сияя от волнения и счастья, разбудил Тайбу, чтобы та присмотрела за женой, запряг повозку и поспешил в соседнюю деревню за повитухой.

«Вы еще никогда не видели более счастливого человека, держащего на руках свою маленькую дочь, – позже сказала акушерка жителям деревни. – Его глаза так и сверкали, точно бриллианты».

Авраам положил ребенка на грудь матери и что-то нежно прошептал малышке, а она вдруг улыбнулась в ответ, словно поняв слова отца.

– Давайте назовем ее Ирена, – предложила Шурка. – В честь моей бабушки Ирены, которая когда-то жила с нами. Она научила меня раскатывать тесто и петь песни о ветре и дожде.

Авраам кивнул в знак согласия:

– Отлично! Мы назовем ее Ирена, что означает «мир». – И улыбка озарила лицо ребенка, как будто она все поняла, и Авраам обнял их обеих.

Они втроем стали семьей: папа, мама и маленькая Ирена, с кожей цвета меда и сверкающими глазами. Ирена любила засыпать на животе у отца, пока Шурка тихонько пела ей, складывая пеленки, пахнущие тальком. Казалось, что мир, в котором Ирена радостно верещала, был добрым и благосклонным.

И счастье расцветало. Но пока ее родители все еще восхищались прекрасной кожей Ирены и ее голубыми глазами и благодарили Бога за свое счастье, где-то генералы со свастиками на лацканах уже планировали начало войны. Фабрики вовсю изготавливали пушки и винтовки, крупные производственные предприятия выпускали танки, а инженеры проектировали самолеты, способные нести смертоносные бомбы. Толпы людей аплодировали маленькому человеку, который кричал и обвинял евреев во всех бедах Германии; в то время как в маленькой деревне Авраам и Сара танцевали со своей дочерью на руках. Добро пожаловать в 1938 год. В мир пришел новый ребенок.

В других местах также были сделаны первые шаги к великому разрушению. 9–10 ноября 1938 года по всему Третьему рейху прошел погром евреев. В результате нападений многие улицы были покрыты осколками витрин принадлежавших евреям магазинов, зданий и синагог. Большая синагога в Берлине – великолепное историческое здание – была разрушена. «Хрустальная ночь» была названа так из-за осколков стекла, которые разлетелись повсюду в ту ночь после разрушений, учиненных приспешниками Гитлера.

В том же месяце, ноябре 1938 года, вдали от криков большой, но разбитой еврейской общины Берлина, Шурка и Авраам вели свою привычную жизнь. Иногда Авраам возвращался домой бледным и встревоженным, рассказывая истории о евреях, которые бежали на восток от ужасных новых законов, навязанных этим кричащим усачом, или из-за исключения евреев из университетов. Но они все еще были погружены в свое собственное счастье, говоря друг другу, что тучи всегда рано или поздно рассеиваются и что дальше криков и угроз этот безумный клоун просто не пойдет.

Авраам и Шурка смотрели на Ирену. Ей исполнилось десять месяцев, она могла сидеть и ходить, держась за руки родителей, и лепетать несколько слов.

Наступил сентябрь 1939 года, и Ирене исполнилось двадцать месяцев. Она была живым и улыбчивым ребенком, всеобщей любимицей. Она вовсю бегала по двору на своих коротких ножках, гоняясь за белыми курами, и собирала цветы, чтобы отдать их матери. Она помогала отцу собирать яйца в курятнике.

– Это Ирена, моя принцесса, – представлял ее всем Авраам, добавляя с улыбкой: – И конечно же, ее мать – королева Шурка!

Ирена обожала свою куклу Алинку, которую сделала для нее мать. Дедушка Яков Мендель принес ей желтого цыпленка, который бегал по двору, а бабушка Тайба связала шерстяную шапку для зимних дней и рассказала ей об аистах. Все ее тети и дяди восхищались своей маленькой племянницей, носили ее на плечах, бегали с ней по полям и играли.

Авраам и Шурка мечтали о большой семье. Они хотели, чтобы дети заполнили дом своими звонкими голосами, смехом и песнями. Авраам был уверен, что их счастье будет только расти.

Но в то время – пока Ирена тянула Ахашвероша за хвост и играла со своей куклой Алинкой – немцы вторглись в Польшу. Гитлер, неудержимый Сатана, продолжал свое военное наступление на восток. Теперь это было невозможно не заметить. Польша сдалась почти без боя. Перед лицом могущественных немцев польская система обороны рухнула как карточный домик. В маленькие деревни в районе Люблина приходили пугающие сообщения. Но пока немцы оставались не более чем слухами. Пока только рассказами. Никто еще не видел ни одного немецкого солдата. Все старались жить как обычно.

Авраам и Шурка узнавали о происходящем от торговцев, которые ездили по деревням и иногда приносили новости. Но они, как и все остальные, не поддавались беспокойству, даже когда тревожные сигналы стали более очевидными и более частыми.

«Вам нечего бояться, – сказали их соседи – поляки, когда они рассказывали друг другу тревожные новости. – Вы здесь примерно с тех пор, как и мы: более двухсот лет. Кто посмеет прогнать вас?»

Новости становились хуже с каждым днем. Ходили слухи об убийствах и грабежах, об арестах и преследованиях. Но в деревнях людей больше всего волновало, будет ли дождь.

«Оккупировали Польшу, ну и что?» – говорили поляки друг другу. Евреи кивали головами.

«Ну и что?»

«В конце концов, Польша уже была однажды завоевана немцами».

«Ну и что?»

«Мы прошли через войну, через беспорядки, были трудные времена, мы переживем и это».

Гитлер продолжал кричать на площадях. Он угрожал и угрожал и не скрывал своего отношения к «еврейской проблеме». Он считал евреев осквернителями европейской земли, врагами Европы. В Германии уже начали выгонять преподавателей-евреев из университетов, евреев грабили без возможности судебного разбирательства, многих арестовывали по обвинению в государственной измене. На них было наложено множество правил, ограничивающих их передвижение и жизнь.

«Он не посмеет тронуть нас, – говорили евреи друг другу, собираясь помолиться в Шаббат. – Покричит-покричит и успокоится, и мир снова вернется к тому, каким он был прежде». Несколько месяцев спустя польским евреям было приказано носить желтую нашивку.

В деревне по-прежнему все было тихо и спокойно, а в животе Сары зародился новый человеческий птенец. Шурка связала Ирене красное шерстяное пальто и белый шарф, чтобы она не замерзла зимой, и прикрепила желтую нашивку к рубашке мужа.

«Почему я должен это носить?» – спрашивал Авраам жену. Но она настояла. Он много ездил, и не дай Бог его поймают без этого значка. До них уже доходили слухи о евреях, которых поймали на вокзале, и с тех пор о них ничего не было слышно, и о какой-то несчастной женщине, которая потеряла свой значок и была избита до смерти.

– Ты должен делать то, что они говорят.

– Что это? – спросила как-то Ирена, показывая на желтую заплатку на рубашке отца.

– Это ничего, – успокоил он малышку и глазами показал Шурке, чтобы та не беспокоила девочку. – Это такое украшение.

– А я знаю, это – звезда Давида, прямо как в нашей синагоге. – Ирена указала на нашивку, а Авраам обнял ее за голову и сказал, что она очень умная маленькая девочка.

Шурка вздохнула. Она не сказала мужу, что в последнее время ей постоянно снятся кошмары про Парчевский лес: болота, волки, ищущие ее и Авраама, заблудившихся в этом лесу…

Одна из еврейских семей, проживавших в Глебокие, решила хоть как-то действовать. Они тайно продали свой дом и уехали в портовый город Одессу, откуда думали пароходом отправиться в Израиль.

Перед отъездом они зашли попрощаться с Авраамом и Сарой.

– Что за спешка?

– Мы должны убраться отсюда поскорее и уехать как можно дальше.

– Но я слышал, что в земле наших отцов тяжело. Там болезни, болота и почти нет работы, – сказал Авраам.

Шурка посмотрела на мужа и подумала, что, может быть, им тоже пора. Ночью она рассказала мужу о своих страхах.

– Тебе не нужно волновать себя такими переживаниями. – Авраам погладил ее живот. – Скоро будет ребенок. Тогда и посмотрим.

– Я чувствую…

– Мы никуда не поедем, пока ты беременна. – Он немного помолчал. – За несколько месяцев все равно ничего не изменится.

– Я слышал, что люди бегут на восток, в Россию, – сказал Яков Мендель, когда в следующий раз приехал навестить детей.

– Россия – не вариант, – сказал Авраам. – Я не доверяю русским. Они передадут любого сбежавшего еврея немцам.

– Но вы доверяете немцам?

– Немцы – культурный народ.

– Вы слышали, что говорит Гитлер?

– Он сумасшедший клоун, я верю всем сердцем, что наши польские друзья позаботятся о нас. В конце концов, мы один народ, их язык – это наш язык, а их культура – это наша культура. – Авраам повторил свои обычные аргументы. Он не видел причин для беспокойства.

– Гитлер – дьявол.

– Но у нас есть Бог.

– Ты наивный, – сказал Яков Мендель. – Поляки будут первыми, кто нас выдаст. Мы должны начать думать, как защитить себя.

– Вы все слишком много волнуетесь. Подождите и увидите – этот Гитлер пройдет, и с нами все будет хорошо.

Манн трахт, ун Гот лахт[3].

История по-своему распоряжается жизненными путями людей, хотя они уверены, что все это вопрос свободной воли и их собственные решения. Человечество верит, что его судьба в его руках, но реальность показывает нам обратное.

Это был 1939 год.

Мир все еще находился в глубоком сне, как Спящая Красавица, проклятая злой ведьмой. Никто из лидеров не смотрел вперед; они не хотели видеть признаки террора, который начал раскалывать весь мир.

Тем временем в своем прекрасном доме Шурка и Авраам продолжали строить свое будущее, расширять свой дом и свою семью.

Шурка и Авраам знали, что Люблинский край, где находилась их деревня, теперь полностью захвачен немцами. Они слышали грохот самолетов и эхо взрывов. Они видели, как побежденные польские солдаты шли на восток к советской границе, а немецкие солдаты победно маршировали по их деревням как завоеватели. Они видели колонны танков, которые проходили недалеко от их дома, ровные отпечатки их гусениц еще долго были видны на земле. Они знали и то, что староста их деревни был вынужден сотрудничать с захватчиками и отдал им свой кабинет. Они видели его пьяного сына-бездельника, беспрекословно выполняющего все, чего требовали от него немцы.

Они понимали, что Польша потеряла свою независимость и что теперь они находятся под властью Германии. Тем не менее они оставались послушными. Страха не было.

Война их не коснется, думали они. Это происходило где-то в другом месте, на фронте. И совсем скоро она закончится, и жизнь вернется в свое обычное русло. К тому же Польша уже пережила долгие годы оккупации.

– В конце концов, политика, – сказал Яков Мендель, когда они с Тайбой приехали навестить свою любимую внучку, – не для мирных деревенских людей. Подумайте сами, зачем им нести войну в наши края? Какой в этом смысл? Это тихий и спокойный сельскохозяйственный регион, где люди живут своим трудом.

Но новости продолжали поступать. Иногда еврейские беженцы, бежавшие из оккупированной Варшавы, останавливались у них дома и рассказывали, что там происходит.

– Почему вы бежали? – спросила Сара.

– Нужно было убираться, пока есть возможность.

– Что там такого ужасного?

И они рассказали ей, что вся еврейская община Варшавы загнана в гетто, что еды не хватает, многие больны, и нет лекарств. И не только это… теперь они свозили в гетто евреев из окрестных деревень, и теснота там царила ужасная. Ситуация была тяжелой и распространялась по всем улицам. Шурка доставала чистые простыни и оставляла беженцев отдыхать в своем доме и все чаще стала смотреть вдаль, туда, где лесной царь искал души маленьких детей. Иногда приезжал торговец древесиной и привозил с собой газету из Люблина или Любартува, но большую часть информации приносил их друг Париц Любосковиц.

Авраам был торговцем с хорошими связями и время от времени организовывал совместные предприятия с Парицем Любосковицем и его семьей. Между ними царили дружба и взаимное доверие. Париц часто гостил в доме Шурки и Авраама и обожал фаршированную рыбу и миндальное печенье, которыми его угощали. Иногда он приглашал их к себе в гости, в свой большой дом, рядом с городом Острув-Любельски, в двух часах езды от их деревни.

В доме Парица было радио. Радиоприемники в те дни были большой редкостью, особенно в маленьких деревнях. Именно по радио Любосковиц узнавал, что происходит на западе.

– Будьте осторожны, – сказал им пару раз их польский друг, – я слышал сегодня, что будут еще указы о ваших братьях.

– Ты же позаботишься о нас, – засмеялся Авраам, и Париц кивнул головой, но на сердце у него было тяжело.

– Я очень беспокоюсь за тебя и за всех евреев.

Именно так они однажды были поставлены перед фактом, что еврейские предприятия подвергаются маркировке и конфискации, что свобода передвижения евреев теперь ограничена и что евреям запрещено продолжать работать в образовательных и культурных институциях и публично молиться. Профессоров выгоняли из университетов, из уст в уста передавались слухи о том, что уже было несколько случаев, когда неевреи стреляли в евреев, безнаказанно грабили и мародерствовали.

– Мы выдержим, – говорил Авраам, успокаивая своего польского друга.

– Вы уверены?

– Потому что если посмотреть на историю, то мы увидим, что немцы не причинили вреда евреям, когда оккупировали Польшу во время Первой мировой войны.

Тем временем вторая беременность Сары уже была заметна, и Ирена рассказывала истории своей кукле Алинке. Слухи быстро распространялись по деревням. Торговец тканями рассказывал всем желающим, что он слышал от торговца товарами для дома, который слышал от продавца яиц, который слышал от ученого…

И со временем слухи стали реальностью.

И поток беженцев вырос.

Ни в Германии, ни в Польше больше не было безопасности, и многие собирали свои вещи, продавали то, что могли, и отправлялись на восток, к российской границе.

– Ты не беспокоишься о будущем? – спросил Шурку один из беженцев, остановившийся отдохнуть в ее доме со своей семьей. Она принесла им горячий суп и свежий хлеб.

– Польша – наша родина. Почему мы должны беспокоиться?

– Разве вы не слышали, что Гитлер говорит о евреях? Он называет нас бедствием Европы. Разве вы не слышали об убийствах, грабежах, издевательствах над нашей общиной?

– Вот это Польша, – отвечала им Шурка. – Евреи, христиане – все мы поляки. Все мы верующие граждане. В случае беды поляки будут знать, как защитить себя и нас.

Никто тогда не думал, что человек, кричавший на площадях Берлина, сделал лишь первый шаг на пути к уничтожению мира.

Одной из многочисленных жертв Хрустальной ночи стал Отто Шнайдер, профессор истории. После увольнения с должности и конфискации его красивого дома в центре города он и его семья бежали на восток и хотели обосноваться в Глебокие. Он обратился к Аврааму за помощью в поиске дома и работы.

Авраам и Шурка охотно приняли семью, позволили им остаться в своем доме и помогли им найти дом неподалеку. На своем небольшом участке земли Авраам и Отто посадили картофель и лук.

Но отцу семейства было трудно быть счастливым в этой далекой деревне. Он скучал по своему городу в Германии, по его опере и концертным залам. Его нежные руки, руки академика, не подходили для работы на земле. Авраам как мог поддерживал его и призывал сохранять оптимизм:

– Это временно, поверьте. Подождите год, может два, и вы снова сможете вернуться в свой культурный Берлин.

Но зима выдалась суровой, и цены на древесину выросли. Немецкая армия конфисковала имущество, коров и лошадей, и темные тучи все не рассеивались.

– Вы слышали, что сказал этот безумный клоун в Берлине? Теперь он говорит об окончательном решении еврейской проблемы, – сказал Отто однажды вечером, когда они сидели в доме Авраама и Шурки, попивая горячий чай.

– Немцы – культурный народ, – твердил Авраам. – Они знают, что евреи важны для польской экономики. Он будет продолжать кричать, а мы будем продолжать существовать, как Аман в свое время. И когда-нибудь придет облегчение и спасение.

– Как? – изумился Отто. – Гитлер не скрывает своих планов. И гестапо, которое он создал, эти головорезы в черном просто пропитаны ненавистью к евреям. Я очень беспокоюсь: некоторые мои родственники все еще там. Они отказались уезжать.

Шурка и Авраам смущенно посмотрели на него.

– И ты не беспокоишься о том, что может произойти? – спросил Отто.

– Польша – это не Германия, – заявил Авраам. – Поляки – наши братья, в этом мы едины.

Пока Авраам и Шурка гнездились в своем доме, сея семена подсолнечника летом и собирая каштаны зимой, где-то за горами и лесами подняло свою злую голову великое чудовище – Война.

6

Прошли месяцы, и ситуация ухудшилась. Евреев увольняли с работы без объяснений, их вещи отбирали, ценности конфисковывали, а их бизнес передавали немцам или полякам. Евреям запрещалось иметь более двух тысяч злотых наличными, а их банковские счета были заморожены.

Однажды вечером Париц позвал к себе Авраама.

– Смотри, – сказал он, – идут разговоры.

– Что ты слышал?

– Неподалеку отсюда говорят, что сегодня всех евреев из городов и деревень Западной Польши, которые уже оккупированы Германией, соберут вместе и отправят на поезде в крупные города…

– Ты понимаешь почему?

– Немцы пытаются заменить население в оккупированных регионах. Людей, которых вывозят поездами, выгоняют из домов.

– Немцы не дураки, – сказал Авраам. – У них на уме свои экономические интересы – еврейские торговцы вроде меня, которые нужны армии для снабжения, пока не будут отправлены в гетто.

– Но все это только «пока». Ты им не нужен, тебе следует уйти или… Я бы не стал так рисковать.

– Мы не можем сейчас никуда ехать. У Сары тяжелая беременность.

Поэтому Авраам на время остался дома. Затем ему пришлось бросить свой бизнес. Он был обязан поставлять товары и продукты армейским частям, базировавшимся в Люблине, и он едва мог содержать свою семью. Но он был сильным и оптимистичным человеком и был уверен, что благодаря своим хорошим связям он переживет эти тяжелые времена. Кроме того, в большом железном сундуке, который он недавно закопал во дворе, он хранил золотые монеты, драгоценности, серебряные предметы и другие ценности.

– Наш страховой план на черный день, – говорил Авраам Шурке, которая смеялась, когда видела, как он закапывает очередную монету в свою сокровищницу. – Такие дни, кто знает, что может случиться! – Он погладил грудь и продолжил: – Мы должны быть готовы. Те, кто хочет жить, должны готовиться к худшему.

Шурка пожала плечами. Это беспокойство было ей знакомо. Евреи всегда беспокоились: они всегда подозревали, что надвигается буря, даже когда светило солнце. Ей и в голову не приходило, что благодаря жемчужным серьгам, которые родители подарили ей на помолвку, золотым браслетам, доставшимся ей по наследству от матери, столовому серебру и подсвечникам, полученным от родителей Авраама, они смогут жить дальше.

Ситуация в их деревне и в близлежащих деревнях неуклонно ухудшалась. Теперь Авраам вернулся из своих деловых поездок в Острув-Любельски и Парчев и привез еще больше плохих новостей.

Он рассказал им о городах, которые были заняты, о разграбленных еврейских домах, о конфискациях и изгнаниях. По радио Парица Гитлер заявил, что евреи – презренная и низшая раса, беда, с которой нужно покончить как можно скорее. Это – сыновья смерти, которых нужно уничтожить.

– Охотники рассказали мне, что в лесу, недалеко от города Цеханув, немцы собрали и расстреляли евреев.

И то же самое происходило за пределами этого города и в других городах. Мало-помалу становилось ясно, что они сидят на вулкане, в любую минуту готовом к извержению.

– Я не собираюсь бездействовать, – успокоил Парица Авраам. – После родов мы обязательно примем меры.

Шурка жаловалась, что стало трудно достать еду, что овощные лавки опустели, что фермеры подняли цены и что люди напуганы.

– Способ борьбы со слухами – игнорировать их, – сказал Авраам, но Шурка настаивала:

– Ты не понимаешь.

– Ситуация временная, – успокаивал Авраам свою встревоженную жену. – Война – небольшое неудобство, каких-то несколько месяцев… и все вернется на круги своя. Польша уже переживала такие дни. Зачем беспокоиться, мамэле[4]? Наша судьба связана с судьбой наших соседей, поляков. – Он с любовью погладил живот Шурки.

Затем слухи стали все более упрямыми, горькими и ужасающими.

Говорили, что Варшава контролируется гестапо, особой армией, созданной Гитлером. Говорили, что они выгоняют евреев из домов, что поляки сдают своих еврейских соседей и грабят их дома, что в гетто не хватает еды и люди умирают от голода, вспыхивают болезни и что ситуация только ухудшается.

– Авраам, что будет, если они придут сюда? Они переселят нас в гетто? – забеспокоилась Шурка.

Авраам попытался ее успокоить. Ведь ребенок должен был родиться совсем скоро, а звуки войны еще не долетали до них. Но Шурка боялась. Сердце у нее было не на месте.

– Что будет, если они придут сюда? – спрашивала она.

– А зачем им сюда приходить? – сказал Авраам. – Мы – маленькая деревня где-то в Польше, мы никого не интересуем.

Однажды, вернувшись из своей поездки, Авраам рассказал всем, что в Парчеве немцы конфисковали большую ратушу и устроили там штаб.

Евреи говорили, что по ночам они слышали стук тяжелых кожаных сапог по дорогам и грохот моторов автомобилей и мотоциклов, быстро проносящихся через деревни, но они все еще надеялись, что война и оккупация были лишь временными. Авраам не сказал жене, что его сундук с деньгами становится все тяжелее, что он копит каждый цент и готовится к худшему. Он не хотел беспокоить ее: близились роды. Но он прекрасно понимал, что их время уходит.

7

Это были трудные времена.

Для всех.

Немцы опустошали завоеванную страну, конфисковывали имущество в пользу армии и начали зачищать территории на западе страны в рамках плана переселения.

Судьба евреев в районе Люблина ничем не отличалась от судьбы их братьев по всей Польше. Их кровь ничего не стоила. Евреи были обязаны носить желтый значок, мужчин в возрасте от четырнадцати до шестидесяти пяти лет отправляли на принудительные работы – в военные лагеря, на мощение дорог, на переноску тяжестей, – во время которых их унижали, избивали, а иногда и убивали. Некоторые из них так и не вернулись, и их судьба осталась неизвестной.

Евреев расстреливали на улице без вопросов, бороды мужчин брили публично, их избивали или заставляли убирать улицы и выполнять любую отвратительную работу. Евреи были обязаны маркировать свои магазины и регистрировать свою собственность.

Евреям было запрещено иметь радио, а с вечера до рассвета был введен комендантский час. Они были лишены всех прав, бизнес конфискован. И чтобы не было путаницы, немцы заявили, что Нюрнбергские законы распространяются и на евреев Польши. Поляки в большинстве своем сотрудничали со злыми силами: они выдавали евреев немцам и завладевали их имуществом. Но худшее было впереди.

Наступала зима 1940 года, и уже было трудно достать свежие яйца и дрова. Шурка ходила по соседским домам, пытаясь обменять яйца на муку, чтобы испечь хлеб для семьи.

– Что с нами будет? Муки и масла уже не достать, а молоко фермеры продают по бешеным ценам – как мы прокормим двоих детей? – спрашивала в отчаянии Шурка.

– Не волнуйся, ты позаботишься об Ирене, а когда придет время, и о ребенке, который должен родиться. Позволь мне управлять войной. – Авраам поспешил успокоить жену и даже виду не показал, что каждую ночь ворочается с боку на бок и не может уснуть.

Шурка с надеждой посмотрела на него.

– Все будет хорошо, – продолжал Авраам. – У нас есть друзья, у нас есть деньги, у нас есть имущество. Позволь мне самому обо всем беспокоиться, а ты расслабься, моя дорогая.

– Но как?

– Доверься мне.

– Говорят, что на главной дороге в Острув-Любельски с повозки сняли несколько маленьких детей. Им отрезали пейсы и избили их отца.

– Хватит слухов, нужно знать и понимать чуть больше. Мы нужны немцам; они сами сказали, немецкие экономические интересы прежде всего.

– И ты им веришь?

– Они не тронут торговцев, чья работа – снабжать армию. Мы в безопасности. А твои родители! Что немцы будут есть без их продуктов? Выстоим, Шурка. Помни, мы крепкий народ, мы сумеем за себя постоять. Мы дадим им отпор.

Обрывки новостей собирались, как темные тучи перед большой бурей. Шурка видела, что многие семьи начали покидать деревню, отправляясь на восток, рынки, всегда такие оживленные, были практически пусты. Все деревенские продукты конфисковали для нужд войны, лошади и скот были отобраны, а сильные мужчины отправлены в трудовые лагеря в западной Польше.

Однажды ночью Париц Любосковиц пришел к ним домой. Он был сильно взволнован. До него дошла новость, что евреев повсеместно насильно загоняют в гетто. И он прямо ночью пришел умолять Авраама и Шурку спасать свои жизни, как можно быстрее собраться и бежать на восток, к русской границе, куда уже уехало много евреев.

– Тут нечего обсуждать; ты должен немедленно убираться отсюда, пока не поздно.

– Прямо сейчас мы не можем, – упрямо твердил Авраам. – Скоро родится ребенок – как мы сейчас отправимся в дальнее путешествие? Может быть, через несколько месяцев.

– Выезжайте, пока дороги не замело.

– Ты как всегда преувеличиваешь, мой добрый друг, – сказал Авраам, – я не думаю, что немцам нужна наша маленькая деревня. Это не Варшава и не Лодзь – во всем районе всего несколько сотен еврейских семей, – они даже не знают, что мы здесь есть.

– Не стоит рассчитывать на это. Вот увидишь, они доберутся и сюда. Гитлер обещал стереть еврейский народ с лица земли. Прошу, уезжайте! Если нужно, я дам вам свою лошадь.

Авраам слушал и задумчиво смотрел на Шурку. Она ласково гладила свой живот. Ее голова шла кругом от беспокойства.

– А что будет с моими родителями?! – вскрикнула она. – Отец ни за что не бросит свой участок и свою семью. Подождем еще немножко… может быть, война обойдет нас стороной.

– До чего же вы, евреи, упрямые люди, – покачал головой их друг Париц Любосковиц, – но на этот раз ваше упрямство не окупится. Все уже поняли, что этот безумец не просто так болтает.

Авраам налил ему стакан вишневого вина, которое было спрятано у него в подвале.

– Мы – польские евреи. Это наш язык, наша культура, наша родина.

– Смотрите, не опоздайте на поезд. – Любосковиц тяжело вздохнул, еще раз убеждаясь в упрямстве Авраама. – Одно я могу вам обещать – что мой дом всегда будет открыт для вас, мои друзья. Ваш дедушка был другом моего дедушки, я даже до сих пор помню мелодии, которые он мне пел, и истории, которые расска – зывал.

Весной 1941 года в дом Авраама и Шурки пришло письмо.

– Что случилось? – спросила Шурка мужа.

– Все в порядке, – пытался он успокоить ее, но по его лицу она поняла, что что-то не так.

– Они… это простое приглашение… ерунда, с каких это пор я стал бояться писем? Хватит, не волнуйся, Шурка, это вредно для ребенка.

Аврааму пришлось явиться в канцелярию местного немецкого штаба. Врач, который его осмотрел, объявил, что он здоров и полностью пригоден, и записал это в специальную книгу. Но… пригоден для чего?

– Не спрашивай, – дали понять ему остальные. – Здесь каждое слово опасно. За любой вопрос – наказание.

Ответ был: достаточно хорош для того, чтобы выполнять принудительные работы для Третьего рейха. Вместе с другими мужчинами – из соседних и дальних стран, евреями и поляками, – Авраама отправили на работу в трудовой лагерь недалеко от города Острув-Любельски.

С него сняли одежду и шубу, одели в грубую серую хлопчатобумажную одежду, на голову выдали матерчатую шапочку. Он стал просто номером в бесконечном списке. В один миг Авраам, уважаемый торговец, стал безымянным человеком.

– Чего ты переживаешь, женщина? – успокоил он Шурку, вернувшись из лагеря.

– Ты похудел.

– Мне еще повезло.

– Ты – заключенный.

– Тише, женщина, – прошептал он, – это всего лишь открытый трудовой лагерь, а не тюрьма, я могу уходить и видеться с тобой столько, сколько захочу.

Но Шурка не могла быть спокойной. Она видела, как худеет ее муж, как сереет его лицо, и понимала, что с ним происходит что-то плохое. Он терял надежду. Его дух пал.

Пока Авраам мостил дороги для немецкой армии, таская камни и разбрасывая мокрый песок, Шурка несла на своих плечах все бремя дома и хозяйства. Она кормила кур, убирала картошку в погреб, солила огурцы, месила тесто для лапши и все время молилась о безопасности мужа.

– Мама, – звала ее Ирена ночью, – мне страшно, – и Шурка заворачивала дочь в одеяло и переносила ее в кровать, на которой они спали с Авраамом.

– Я хочу к папе, – прошептала Ирена.

– Он скоро придет.

– Папа…

– Не плачь… – Шурка обнимала свою маленькую дочурку. – Посмотри, как мы счастливы. У нас есть дом, у нас есть двор, мы есть друг у друга, и папа приедет, как только сможет. Он был здесь всего три дня назад и рассказывал тебе сказку.

– Но наш папа далеко.

– Далеко, но близко. Главное, чтобы он мог к нам приехать.

– Я хочу папу.

– А ты это видела? – попыталась отвлечь ее Шурка. – Наши аисты вернулись в свое гнездо на столбе. Завтра обязательно поставим им миску с водой, чтобы они знали, что их здесь очень ждали.

Ирена наконец уснула, а Шурка погладила ее по щеке и тихо произнесла молитву: «Пожалуйста, Господь мой, пусть наступит мир и пусть наша жизнь снова станет такой, какой она была, чтобы мы могли снова стать теми людьми, которыми мы были».

8

Однажды вечером Шурка, спавшая в большой кровати с маленькой Иреной, вздрогнула от ржания лошадей. Она поспешила к окну и увидела телегу, запряженную двумя лошадьми, которая остановилась около их дома. Сердце у нее забилось. Господи, что теперь?

Она замерла у окна, боясь пошевелиться.

– Моя Шурка, – услышала она голос мужа, но не могла сдвинуться с места. Не принес ли он, не дай Бог, плохих вестей?

Авраам спрыгнул с телеги, закутанный в заплатанное шерстяное одеяло.

– Все в порядке? – Она крепко обняла мужа. – С моими родителями все в порядке? Твои родители? Моя сестра?

– С ними все в порядке, все здоровы.

– Тогда что?..

– Все хорошо, – ответил он ей как обычно, но лицо его было омрачено беспокойством.

– Как все в порядке? Ты здесь… телега, которую ты привез, и две лошади… Что-то случилось? Говори скорее!

– Хватит вопросов, послушай меня, Сара, нам нужно торопиться.

– Куда?

– Я обо всем подумал, я не хочу, чтобы ты оставалась здесь одна, я пришел забрать тебя.

Шурка отступила. У нее вдруг закружилась голова.

– Почему? Что случилось?

– Ходят слухи…

– Слухи о чем? Что случилось?

– Поменьше вопросов. Ты не можешь здесь оставаться. Тебе не следует жить одной в такие времена. Мы должны быть вместе.

– Оставить все? Но это наш дом!

– Это временно, – смягчил голос Авраам. – Пока мы не поймем, что происходит.

До них донесся плач Ирены, которая искала свою мать, исчезнувшую из теплой постели.

– Но…

– Никаких «но», мы временно отправим тебя в твою деревню. Все решено, твои родители ждут тебя. Поторопись, мне нужно вернуться в лагерь до рассвета.

Он не посмел сказать ей, какая ужасная судьба ждет тех, кто осмелится покинуть лагерь без разрешения. Подкупленный им польский охранник сказал, что его смена заканчивается в шесть утра. Ему придется поторопиться.

– Уйти…

– Не знаю, надолго ли. Скорее, нам надо ехать!

Лицо Шурки исказилось от печали. Она любила свой дом, бархатцы, яблони и каштаны, и журчание ручейка, который протекал мимо.

– Втиснуться в маленький родительский домик с девочкой и ребенком, который скоро родится? Ты уверен, что там будет легче?

– Послушай, дорогая, – Авраам наклонился к жене, – у нас нет выбора, ходят слухи, что евреев начали расстреливать прямо на улице и…

– А ты всегда говорил, что немцы – культурный народ.

– И я ошибался, очень ошибался. Слушай, мне рассказывали, что недалеко от Люблина, на перекрестке, немцы расстреляли еврейскую семью, просто так, без всякого повода, только потому, что они опознали в них евреев. Это уже не просто вопрос перемещения. Я думаю, что сейчас правильнее быть вместе. Семья должна быть объединена в такое трудное время.

Он говорил тихим, мягким голосом, так, чтобы Ирена не слышала.

– Что с нами будет?! – закричала Шурка, и Ирена проснулась.

– Это папин голос?

– Где там моя девочка? – Авраам поспешил к дочери.

– Папа, – протянула она к нему свои маленькие ручки, – я очень скучала по тебе! Где ты был? Ты знаешь, вчера я кормила кур, и курица клюнула меня прямо в палец! А я даже не плакала.

– Я очень рад, это значит, что ты уже большая девочка. – Авраам притянул ее к себе. – Я был далеко-далеко, за горами, но я все время думал о тебе.

– Мы с Алинкой хотим, чтобы ты рассказал нам сказку.

– Не сейчас, может быть, завтра.

– Почему ты грустный, папа?

Авраам едва сдерживал слезы. Он не знал, как долго он еще сможет защищать свою любимую семью.

– Сара, – обратился он к жене, которая все еще колебалась, – собирайся.

– Ты хочешь сказать, что мы едем немедленно? Сегодня вечером?

– Да. – Авраам погладил ее по щеке. – Тебе нехорошо оставаться здесь одной. Я не знаю, куда они перенесут наш лагерь.

В глубине души Шурка понимала, что он прав. Она видела, как дома еврейских фермеров вокруг постепенно пустели. Женщины, чьих мужей отправили в трудовые лагеря, беспокоились, что останутся одни в своих домах, брошенные на произвол судьбы. Они собирали свои вещи и двигались к русской границе. Целые деревни были оставлены жителями. Время от времени мимо проходили семьи беженцев, пытающиеся пересечь границу. Она слышала, как люди говорили о том, что происходит в Варшаве. Торговцы, которые останавливались в их деревне, описывали мощь немецкой армии, огромные танки, которые все сравнивали с землей, и мотоциклистов, которые расстреливали всех, кто попадался им на пути, как крыс…

– Пойдем, нам надо торопиться, – подгонял жену Авраам, – бери с собой только необходимое – телега не выдержит много.

– Откуда я знаю, что брать?

– Только самое необходимое, остальное я продам, когда смогу вернуться. Кто знает, что принесет этот день.

– Только не забудь наши фотографии, – сказала Шурка. Воспоминания тоже бесценны.

Они пошли собирать вещи. Из шкафа достали зимние пальто, сапоги и туфли, кое-какие инструменты и одеяла. Они свернули новый ковер и взяли подсвечники и столовое серебро. Они упаковали молитвенники, картофель, капусту и морковь, которые хранились в подвале, фотоальбом, бумаги и документы. Когда они закончили, Авраам сказал Шурке, что ему нужно еще кое-что сделать. Она ждала его в маленькой кухне. Через окно она видела, как он выкапывает во дворе тяжелый сундук с сокровищами, спрятанными на черный день.

В последний момент Шурка сняла табличку с их именами, которую Авраам сделал в первые дни их совместной жизни: «Сара, Авраам и Ирена». Табличка была большой, на ней хватило бы места на всех детей, которых они надеялись здесь вырастить.

– Мама, мы должны забрать и мои игрушки тоже. – Ирена стояла у входа на кухню, волоча за собой большую коробку с игрушками.

Шурка повернулась от окна и грустно покачала головой.

– Прости, принцесса, но больше нет места. Мы поедем, а потом папа их привезет.

– Можно мне взять только Алинку? Она боится оставаться одна.

Шурка обняла Ирену. Она знала, что солоноватый привкус во рту был от слез, которые текли по ее щекам, смачивая шею и волосы.

– Почему ты плачешь, мамочка?

– Потому что мне грустно покидать дом.

– Мама плачет, – сказала Ирена, – посмотри, вот кукла Алинка не плачет.

– Твоя Алинка молодец, – сказала Шурка, – надо улыбаться, держать голову высоко поднятой и улыбаться. Надо радоваться всему, что у нас есть, что у нас осталось.

Она почувствовала, как заныло сердце, но улыбнулась. Шурка знала, что больше никогда не увидит свой любимый дом. Она погладила стены, которые сама расписала, книжную полку, заставленную книгами, дверь спальни, которая видела дни любви.

Ей показалось, что она повзрослела и перестала бояться.

С того дня она поняла, что не может больше плакать. Слезы делали ее слабой. Они выдавали ее. Она должна была оставаться сильной и твердой, как скала, ради семьи и благополучия своих детей.

Когда они собрались и все было готово, Авраам подал знак Шурке следовать за ним. Она укутала маленькую Ирену, которая уснула на ковре, и долгим, последним взглядом окинула дом, который знал только счастье. В последний момент она сунула большую серебряную чашу для пророка Илии в карман и взяла спящего ребенка. Ирена открыла глаза. Она не спрашивала, почему или куда, она больше не плакала и не жаловалась на тяжелую дорогу или холод. В крепких объятиях матери она снова уснула.

– Посмотри на нашу дочь, – прошептала Шурка Аврааму, – она как будто вдруг повзрослела.

– У всех нас так было, Сара, но помни, все это временно. Мы еще достроим второй этаж для наших детей, которых у нас будет много.

Шурка сидела рядом с Авраамом, лицом к своей деревне, пока телега двигалась вперед. Она долго смотрела на свой дом, сохраняя его в памяти. Мало-помалу его скрыла ночь. Больше нельзя было разглядеть белый забор, и постепенно окна, крыша, дымоход и весь дом исчезли в темноте. Навсегда.

Тогда Шурка еще не знала, что их дом, как и другие дома в деревне, вскоре превратится в кучу пепла, что мародеры сорвут кружево с занавесок, которые она вышивала с такой любовью, сорвут и выкинут лампу в тканевом абажуре, которую повесил Авраам, заберут коробку с кубиками Ирены и сожгут семейные фотографии, которые они так и не взяли с собой. От их дома не останется ничего, кроме памяти.

9

– Слава Богу, вы здесь, а то мы уже волновались, – приветствовала их Тайба, когда телега остановилась у темного дома.

– Дайте мне маленькую Ирену, – сказал Яков Мендель. Шурка слезла с телеги и передала спящую дочь. Оба Якова Менделя молча помогли Аврааму разгрузить телегу.

Им нужно было торопиться – Аврааму нельзя было опаздывать в лагерь, и ему еще нужно было где-то спрятать свой сундук, чтобы он, не дай Бог, не попал в руки соседям. Евреи знали: как только они уйдут, поляки придут грабить их дома и будут искать, где евреи зарыли свои золотые кольца.

Они спустили сундук в подвал, уложили на него мешок с картошкой и завалили старой одеждой и обувью, пропахшими потом. Когда мужчины закончили это дело, все собрались на маленькой кухне. Тайба заварила ароматный чай и угостила печеньем. Никто не произнес ни слова.

Внезапно тишину пронзил крик девочки.

– Моя Алинка! Где ты, Алинка? Я хочу свою куклу! – услышала Шурка плач Ирены.

Шурка поспешила к плачущему ребенку.

– Что случилось, моя любимая? – Она увидела Ирену сидящей на краю кровати, с вытянутыми вперед руками.

– Мама, моя кукла, я хочу мою куклу. Где она?

Дедушка Яков Мендель поспешил к телеге поискать пропажу, Авраам взял фонарь и осмотрел весь двор, тропинку, вход в дом, но куклы нигде не было.

– Может быть, она упала по дороге, – сказала Шурка.

– Завтра мы обязательно поищем ее, – сказал Яков Мендель.

– Нет, она одна боится! – кричала Ирена.

– Не плачь, моя маленькая, – утешала ее тетя Алинка. – Завтра мы вместе сделаем новую куклу. У меня много шелка и бархата, и мы сможем одеть ее как королеву.

– Я не хочу новую куклу, я хочу свою Алинку, – рыдала Ирена.

Шурка безуспешно пыталась ее успокоить.

– Я думаю, что твоя Алинка заскучала по дому и решила вернуться одна. – Авраам пытался успокоить свою дочь. – Не плачь, я обещаю тебе, что вернусь туда и поищу ее.

– Да-да, она будет ждать тебя дома, – сказала Шурка и крепко обняла дочь. – Вот увидишь, скоро, Бог даст, когда мы приедем домой, она встретит нас там. Ты увидишь, как она сидит у окна и ждет тебя.

– Я хочу домой, я хочу свою Алинку, пожалуйста, отвези меня домой, мама, – плакала Ирена.

Шурка гладила ее по волосам и пела ей песенку о незабудках, которые растут в заснеженных горах Польши, и о ребенке, который заблудился в лесу, пока добрый медведь не сжалился над ним, не напоил его молоком и не показал ему дорогу домой. Тайба наблюдала за ними и пыталась скрыть слезы. Когда Ирена наконец уснула, Шурка подошла к окну, тому самому окну с двойными стеклами, где она раньше сидела и смотрела на деревья и далекие леса и узнавала мир.

Снаружи царила тишина. Легкий ветерок качал верхушки деревьев. В полной темноте она не могла разглядеть огни деревни, где находился ее дом.

– Кто знает, – прошептала она, возможно, самой себе, – вернемся ли мы когда-нибудь к тому, как все было…

– Времена сейчас тяжелые, – сказала тетя Алинка. – Надо готовиться к худшему.

– Хватит этих разговоров, – обняла ее Тайба. – Именно в такие времена мы должны сохранять надежду. Хватит плакать. Мы все живы, и это уже очень многое.

Авраам попрощался, снова и снова целуя жену, и обещал приехать к ним, как только сможет.

– Береги наше сокровище, которое здесь, в твоем животе, моя дорогая, – сказал он и поспешил к телеге.

Послышалось ржание лошадей и стук колес по дороге. Авраам уехал. Теперь в доме Якова Менделя и Тайбы, стоявшем на перекрестке дорог на окраине деревни Едланка Нова, жили Шурка и Ирена, родители Шурки, ее трое братьев и сестер, тетя Алинка и дядя Яков Мендель и другие родственники, которые покинули свои деревни под Варшавой и нашли убежище в доме большой семьи.

Мужчины пытались извлечь хоть какой-то урожай из упрямой земли, чтобы накормить всех, а женщины готовили еду. Они научились готовить многое из того немногого, что у них было. К тому же они должны были приносить то, что производили, пьянице Луциану, старосте поселка, который передавал припасы немцам; себя он тоже не забывал: оставлял всего понемногу, чтобы потом продать по непомерным ценам.

– Замечательный суп.

– Правда? – засмеялась Шурка. – Чтоб ты знал, я сварила этот замечательный суп из одной картофелины и двух морковок.

– А я научилась готовить изысканный десерт из ягод, которые нашла недалеко от дома, – похвасталась тетя Алинка.

Для маленькой Ирены эти дни были похожи на праздник. Бабушка Тайба нашла в подвале старую куклу Шурки, а Шурка сшила для нее синее шелковое платье и отдала ее в руки Ирене.

– Это же не моя Алинка! – запротестовала Ирена.

– Нет, это тоже Алинка, – сказал Шурка. – Вот мы вернемся домой, и две Алинки подружатся.

Ирена была окружена любящей семьей. Дедушка Яков Мендель сделал ей флейту из березы, тетя Алинка связала оранжевую шапочку и перчатки, а приезжие кузены брали ее бегать по полю напротив дома. По вечерам бабушка Тайба рассказывала ее любимые истории.

Однажды утром сын соседей, Шимон, который был влюблен в Шурку, когда они были еще детьми и вместе играли в поле, пришел к ним в дом. Он, смущенный, стоял в дверях, держа в руках березовую кроватку, которую сделал для Алинки.

– Спасибо, Шимлех, – сказала Шурка, и Шимон покраснел. Он все еще помнил, как Шурка его отвергла. Он не стал бы пытаться снова, так как она была теперь замужней женщиной.

– Я видел твою маленькую Ирену… она так похожа на тебя.

– Ты так думаешь? Люди говорят, что она похожа на Авраама, моего мужа.

– Она похожа на тебя. Такая же милая, как я тебя помню. Я вижу, что ты еще ждешь… – Шимон покраснел.

– Да, – сказала Шурка, – совсем скоро… у меня будет двое детей. – И тихо добавила: – Времена только очень тяжелые. Я приношу этого ребенка в ужасный мир.

– Не говори так, – сказал Яков Мендель, обучавший Ирену письму.

– Он прав, вот увидишь, даст Бог, все будет хорошо, – сказал Шимон. – Скоро вернется твой муж, вернутся все мужчины, и небо над Польшей прояс – нится.

– Аминь, сто раз аминь.

– И я… я подумал, что, может быть, – Шимон покраснел, – если захочешь, я смогу сделать колыбель для младенца, который скоро родится.

– Колыбель? Боже мой, я совсем забыла! Видишь, что с нами происходит? У нас отняли все. Украли корову, урожай, а куры так напуганы, что едва несут яйца…

– Если вам что-нибудь понадобится…

– Спасибо, ты действительно хороший сосед. Скоро родится ребенок, а там посмотрим.

Она погладила свой живот и подумала, может быть, когда он появится на свет, все это зло останется позади. «Ты боишься, как и я? – спросила она малыша. – Тебе тоже не спится по ночам?»

Шурка скучала по Аврааму. Она скучала по их вечерним прогулкам по деревне, по пятничным вечерам, когда он в глубокой задумчивости пел молитвы Шаббата, по его голосу, теплым рукам, которые так нежно обнимали ее, по ржанию лошадей, возвещавшему о его возвращении домой.

Она знала лишь одно – что должна оставаться сильной. В конце концов, им повезло – она не могла жаловаться. Семья жила дружно, в тесноте, да не в обиде. И все, слава Богу, были здоровы.

– Вот видите, как мы справляемся, – сказала Тайба спустя месяц после возвращения Шурки в родительский дом. – Вот увидите – все будет хорошо, поверьте мне, все будет хорошо, нам просто нужно набраться терпения.

Шурка уже не знала, прислушиваться ли к утешительным словам родителей, или к предостережениям Парица Любосковица, или к своему чувству, что нехорошо сидеть сложа руки. Она также знала, что в своем нынешнем состоянии мало что может сделать, поскольку ребенок в ее утробе уже показывал свои намерения появиться на свет.

Однажды ночью Шурка проснулась в тревоге. Из соседней комнаты доносились крики. Она вбежала в комнату и увидела, что ее мать лежит на кровати, уткнувшись лицом в подушку и плачет. Рядом с ней стояла ее сестра Зива.

– Что случилось с мамой? – спросила Шурка.

Яков Мендель поспешил вывести ее из комнаты и сообщил, что ночью пришла горькая новость. Дядя Ицхак, муж тети Фрумы, убит.

– Дядя Ицхак? Боже мой, почему? Что случилось? Почему мама кричит?

Ицхак был одним из братьев Тайбы и любимым дядей Шурки. Когда он приезжал в гости, он учил ее названиям деревьев, делал ей волчки и учил играть на гребне…

– Он направлялся из Острува-Любельского в ближайшую деревню, по дороге его арестовали и…

– За что? Как это произошло?

– Они… звери… они просто застрелили его… как собаку. Не спросили, не сказали ни слова – просто «бац!». Звери! – прошипел отец сквозь стиснутые зубы.

– Но почему?

– Немцам не нужна причина, чтобы расстрелять еврея. Они оставили его тело лежать на земле, взяли лошадь и телегу и уехали, – сказал Яков Мендель. – А теперь иди спать, мы должны быть сильными ради мамы.

Шурка провела рукой по своему круглому животу и в этот момент приняла решение. Если родится сын, она назовет его в честь своего любимого дяди Ицхака. «Ицхак», – произнесла она имя и погладила свой живот, где шевелился ребенок. Ицхак, любимый сын нашей праматери Сары и нашего праотца Авраама.

Ей удалось заснуть только на рассвете.

Зима 1941 года

Ирене было три года. Она сидела у окна и, как и ее мама Шурка в детстве, смотрела на мир. Иногда она помогала месить тесто.

Небо застилали тяжелые облака. Хотя зима была суровой, в маленьком доме семьи Шидловских было тепло. Пахло хлебом и жареным луком. Шурка чувствовала, как внутри нее шевелится ребенок, намекая на то, что он вот-вот родится.

Немецкие солдаты стали появляться в деревнях. Они не задерживались, а просто шли на восток. Солдаты, танки и пушки, движущиеся к советской границе, стали обычным явлением. Приходили гестаповцы в черной форме: им были нужны припасы. Они осматривали крестьянское имущество и уводили коров и лошадей прямо с полей на «военные нужды».

Время от времени через деревню проходил солдат в черной форме, в блестящих ботинках и с бесстрастным лицом. Он допрашивал жителей деревни и составлял списки тех, кто из крестьян христиане, а кто нет. Затем он садился с пьяным Люцианом, и они вместе просматривали списки. Это были солдаты гестапо, составлявшие списки еврейского населения.

В доме Якова Менделя и Тайбы никто не говорил вслух о том, что должно было произойти. Они должны были сохранять оптимизм и верить, что все эти грозовые тучи рассеются. Совсем скоро появится новый человек и станет членом их счастливой семьи. Беспокоиться просто не было времени.

Ицхак родился холодной ночью, когда сугробы снега за окном были выше окон.

Когда начались схватки, Яков Мендель поспешил запрячь в повозку единственную оставшуюся лошадь и поскакал в рабочий лагерь, чтобы позвать Авраама.

– Это невозможно, – сказал поляк, но Яков Мендель увидел, что его глаза сверкнули, и подкупил польского охранника, чтобы тот разрешил Аврааму уйти на несколько часов.

Из-за страха перед немцами они не стали вызывать акушерку, а Тайба заверила, что точно знает, что нужно делать. В конце концов, она много раз помогала кузенам и друзьям в таких ситуациях. Тайба и тетя Алинка приняли у Шурки роды. Они точно знали, что делать, и тихо давали Шурке указания и подбадривали ее. Ицхак появился на свет прежде, чем Авраам успел приехать.

– Поздравляем, – сказали они и положили ребенка ей на живот.

Шурка улыбнулась ребенку, новому члену их семьи, и позвала Ирену познакомиться с ее младшим братом. Ирена держала его маленькую ручку и целовала его пальчики.

– Он милый!

– Как и ты, – засмеялась Шурка.

– Главное, чтобы ему сопутствовала удача, – сказала Тайба и, погладив Ицхака по щеке, выбежала в другую комнату, чтобы вытереть слезы. Кто знал, как сложится судьба этого крошечного ребенка?

На какое-то время радость как будто вернулась в их дом. Рождение Ицхака будто бы принесло с собой лучик надежды.

Ицхак был удивительно красивым младенцем. Его лицо было гладким и свежим. Его темные глаза смотрели ясно, заставляя таять всю семью. Но при этом он был хрупким и хилым. Он был меньше своих сверстников, много плакал и недостаточно сосал грудь.

– Может быть, он чувствует, что я волнуюсь.

– Не вини себя, – сказала Тайба дочери.

– Конечно, месяцы этой беременности были не такими легкими, как первый раз, – сказал Авраам, успокаивая своего ребенка в те несколько драгоценных часов, что он мог провести дома.

– Я беспокоюсь, что у меня мало молока.

– Хватит волноваться, – резко сказала Таиба. – Тебе нужно больше отдыхать, больше смеяться и перестать думать о плохом. Сейчас это самое важное для ребенка.

– Я стараюсь, но не мои плохие мысли мешают Ицхаку есть. Что-то его беспокоит – он слишком много плачет.

– Может, ты не сама недостаточно ешь? Завтра пойду на рынок и постараюсь обменять белую кружевную скатерть на свежие овощи.

Шурка укачивала плачущего ребенка и молилась за его благополучие. Тайба творила чудеса на кухне, и из половины курицы, которую ей удалось раздобыть, она приготовила сытное рагу, которого хватило на несколько дней. Молока не было. Немцы забрали большую часть коров. Только Авраам, которому удавалось время от времени добираться до дома среди ночи, чтобы поддерживать моральный дух своей семьи, каким-то образом мог принести немного свежего молока для ребенка, иногда немного моркови, половину капусты или даже крошечный кусочек мяса.

– Откуда это? – спросила Шурка у мужа, когда он достал из кармана бутылку молока.

– Лучше не спрашивай, – улыбнулся ей Авраам.

И она не спрашивала. В эти дни все, чему ее учили, казалось бесполезным. Она должна была довольствоваться тем, что ей было необходимо, и не задавать слишком много вопросов. Все, что они делали, было для того, чтобы выжить. Они могли только надеяться, что это было временно.

Авраам действительно был волшебником. Ему удавалось раздобыть то, о чем никто другой не мог бы даже и подумать; иногда он приносил сливки или свежие яйца. Они не знали, что Авраам еще долго будет снабжать свою семью и других людей едой каким-то ведомым только ему одному образом. И никто не будет задавать ему никаких вопросов.

Дедушка Яков Мендель подкладывал Шурке на тарелку еще картофелину.

– Ешь, ешь, – подгонял он ее, – тебе нужны силы. Мы справимся.

А Тайба стучалась в двери своих польских соседей, умоляя дать для детей свежих фруктов и овощей.

10

Авраам продолжал ходить в гости к своей семье, иногда раз в неделю, а иногда только раз в месяц. Каждый раз, когда он приходил, Шурка смотрела на него с беспокойством. Раз за разом он становился все бледнее, а его глаза все тусклее. У него в кармане всегда был припасен гостинец: два яйца, красное яблоко, кочан капусты – и никто больше не задавал никаких вопросов. «Мистер Изобилие» – называли его в шутку, и это прозвище закрепилось за ним на ближайшие годы. Маленькая Ирена, для которой он иногда даже приносил конфету, называла его «Папа Сюрприз».

А слухи продолжали доходить, с каждым днем становясь все страшнее.

– Пойдемте с нами, не оставайтесь здесь, – умоляли беженцы, проходившие недалеко от их дома.

– Надо уходить! Что вы будете делать, когда они придут сюда? – предупреждали их соседи, которые тоже начали убегать.

Но Шурка смотрела на своего маленького Ицхака и понимала, что он не выдержит этого путешествия. Может быть, в следующем году, рассуждала она про себя, он станет сильнее, и мы тоже сможем отправиться на восточную границу.

– Что у них на уме? – спросила Шурка Парица, который пришел навестить ее и принес детям сливки и сыр.

– Вот план этого безумца, Гитлера, – объяснил он членам семьи, собравшимся послушать его. – Оперативные группы полиции (военные эскадроны смерти) – айнзацгруппы объединили свои силы с немецкой армией, чтобы очистить Восточную Польшу и освободить место для людей, изгнанных с запада. Идет так называемая операция по «переселению населения».

– Значит, он хочет вычистить нас всех отсюда?

Париц кивнул головой.

– Он хочет очистить территорию, выселить всех евреев и поселить других в ваших домах – это безумный план безумца. Что вы намерены делать? Бездействовать нельзя.

– Побыстрее выбраться отсюда, но после зимы, – сказал Яков Мендель. – Ребенок еще недостаточно окреп.

Они еще не знали, что открытие Циклона Б[5] все изменит, что немцы нашли более эффективный способ избавиться от евреев и что они начали систематически уничтожать еврейские центры и гетто.

Когда Ицхаку было три месяца, к ним в дом пришли соседи из ближайшей деревни и принесли жуткие новости.

– Немцы уже просто расстреливают евреев на улицах, – сообщили они. – И называют это «свободой действий». Вы понимаете, что это значит?

– Вы преувеличиваете.

– Хотелось бы! Вчера они застрелили моего соседа, – сказал Шмуэль Перлмуттер, – этот вулкан вот-вот взорвется.

– А где закон? Полиция?

– Они – сами себе и закон, и полиция. А нас они поставили вне закона. Я слышал, что двадцать человек, все из одной семьи, были застрелены прямо на улице, а убийцы как ни в чем не бывало продолжали идти и смеяться. Немцы говорят, что это только начало, что у них большие планы. Мои дорогие люди, спасайтесь!

– Но у нас здесь есть друзья…

– В такое время человек человеку волк. Немцы купили поляков, и они продадут еврея за бутылку водки. Никому нельзя доверять.

Тайба посмотрела на Шурку.

– Он прав. Люциан передал им списки всех евреев в округе. Что мы можем против немецкой армии?

– Уезжайте! Многие евреи бежали на русскую сторону, – сказал Шмуэль Перлмуттер.

– А там лучше? – спросил дядя Яков Мендель.

– Пока хуже всего здесь.

– Ждать больше нельзя. Надо действовать немедленно… а там кто знает. Мы уходим, и пришли предложить вам пойти с нами. Промедление смерти подобно.

Шурка взяла Ирену и вышла во двор. Она не хотела, чтобы ее дочь слышала страшные вещи, которые обсуждались в доме. К ним присоединилась Девора, младшая сестра Шурки. На ее красивом лице отражалась глубокая печаль. Недавно она вышла замуж за любимого человека, Шамая Фишеля, и вместе они мечтали о большой семье. Но эта мечта теперь, казалось, отдалялась все сильнее и сильнее.

Вечером, как только уложили детей спать, семья села обсудить, что делать: уехать, как только кончится зима, или остаться, положившись на Бога.

Споры продолжались несколько дней.

Каждая из возможностей могла иметь ужасные последствия.

– Нам следует подождать, – сказал Яков Мендель. – За все это время немцы никого не тронули в наших краях. Они забрали все, что им было нужно, и только. В любом случае в деревне мы все равны – кто может отличить польского крестьянина от еврейского крестья – нина?

– Ждать, пока они нас перебьют, ты это предлагаешь?

– Вы все верите в эти россказни? Люди преувеличивают.

– Я никому не доверяю, – сказала Тайба. – Жить здесь стало тяжело. Мне больно это говорить, но я думаю, нам нужно уезжать… и чем скорее, тем лучше. Говорят, что в Оструве евреи со всего мира собираются вместе. Может быть, там, вместе, нам будет поспокойнее.

– Мама, – перебила Шурка, – в Оструве-Любельском до войны было всего полторы тысячи евреев, треть населения. Теперь их три тысячи, в два раза больше. Ты понимаешь, что это значит?

– Это значит, что немцы собирают евреев вместе. С какой целью?

– Рискнуть и остаться здесь?

– Добровольно переехать в гетто?

– А что такого? Острув – не Варшава, там пока открытое гетто.

– Пока… но потом кто знает?

Девора держала своего мужа за руку, и слезы текли по ее щекам. Придется ли им провести свой медовый месяц в гетто?

– Я не собираюсь туда переезжать, – прошептал он ей.

– И что ты будешь делать?

– Присоединюсь к Ехиэлю Гриншпену.

– А кто это?

– Ехиэль из семьи Гриншпенов, торговцев лошадьми? – спросил дядя Яков Мендель. – Я его знаю, отличный парень.

– Он и несколько его товарищей сбежали из трудового лагеря и поселились в Парчевском лесу.

Шурка вздрогнула. Переезжать в лес, на болота с двумя маленькими детьми?

– Куда? В лес? Ты имеешь в виду… что мы поедем туда жить?

– Да, я слышал о евреях, которые убежали в леса и присоединились к Ехиелю. Вот куда мы поедем, и там мы отпразднуем наш медовый месяц.

– Тс-с-с! – остановила его Девора и показала на Шурку.

– Нет, – решительно сказал Яков Мендель. – Мы одна семья. Что бы мы ни решили, мы решим вместе. Все мы, вместе.

– Я за то, чтобы идти на восток. Поговори с матерью – она умная женщина.

– Делай то, что считаешь нужным, – прошептала Шурка Деворе, когда она поняла план своего шурина. – Ицхак слабенький. Он не выдержит трудной дороги.

Яков Мендель посмотрел на свою дочь и покачал головой.

– Надо подождать. Может, посоветуемся с Авраамом. Он всегда знает, что делать.

Девора посмотрела на Шурку, прижимавшую к себе маленького сына.

– Как только наш Ицхак окрепнет, мы обязательно пойдем, – сказала Тайба. – Нам нужно начать готовиться.

– Как?! – в отчаянии воскликнула тетя Алинка. – Они даже лошадей у нас забрали!

– Не волнуйся, меня запряжешь, – пытался развеселить ее муж, засмеялся и, подражая лошадиному ржанию, начал бегать по комнате.

И все разразились хохотом.

– Пока мы еще можем смеяться, все будет в порядке, – присоединился к общему веселью Яков Мендель. – Мы справимся. Шуркин друг, Париц Любосковиц, обещал нам помочь. Когда твой Авраам в следующий раз приедет, мы решим, что нам делать.

Принятие коллективного решения вселило в них новый оптимизм, в котором они так отчаянно нуждались. Они дождутся окончания зимы и отправятся в путь.

В следующую субботу, день отдыха, их планы резко изменились. Небо в то утро было голубым и ярким, белые бабочки порхали вокруг цветов. Дедушка Яков Мендель рассказывал маленькой Ирене сказку, а Шурка кормила Ицхака, сидящего у нее на коленях. Он научился сосать палец, который мать обмакивала в молоко. Молоко принес их друг Париц.

Спокойствие благословенной субботы, спокойствие святого дня. Спокойствие, которое было внезапно нарушено.

От звуков приближающихся солдат, зловещего эха их шагов по мостовой у каждого, кто это услышал, застыла кровь в жилах. Кто-то крикнул, и кто-то ему ответил. Их крики нельзя было спутать ни с чем.

«Евреи! – кричали солдаты. – Там евреи». И шаги приближались.

Они смотрели друг на друга в оцепенении, не смея вымолвить ничего, что могло бы выдать их страх. Собравшись все вместе, сбившись в единое целое, они молились в глубине души тому, кто мог бы спасти их, кто спас бы их от того, что могло бы случиться. В одно мгновение спокойствие святого дня было разрушено.

Они все слышали это – грохот выстрелов, а затем – оглушительную тишину. Мир будто бы замер. Прошла еще доля секунды, прежде чем они услышали душераздирающие крики. Не в силах пошелохнуться, они прислушивались. Потом они услышали постепенно удаляющиеся торжествующие голоса солдат, о чем-то радостно переговаривающихся друг с другом.

Один из них запел веселую песню, остальные подхватили.

Прошло еще несколько минут, прежде чем дедушка Яков Мендель осмелился выглянуть в окно. Он жестом подозвал дядю Якова Менделя подойти, прижался лицом к стеклу, обхватил голову двумя руками, и слезы потекли по его лицу.

– Что случилось? – спросила Тайба у мужа. – В кого стреляли?

– Что случилось? – добавила тетя Алинка.

– Не сейчас, – сказал Яков Мендель и отогнал женщин от окна.

– Что случилось, Яков Мендель? Скажи мне!

– Нет времени для разговоров. Берите Руську, Шломо, Шурку и детей, и все спускайтесь в подвал.

– Но что происходит?..

– Немедленно! – закричал он в голос. – И сидите там, пока я не скажу вам выходить.

– А ты, папа? – спросила Шурка.

– Замолчи! Делай, что тебе говорят, и побыстрее!

– Яков Мендель… – Тайба попыталась приблизиться к окну, но он остановил ее. Все, что она успела увидеть, это талит, или молитвенная накидка, запятнанная кровью.

– Кто?.. Боже, Яков Мендель, кого они застрелили?

– Не задавай вопросов, времени нет. Поторопись, женщина.

По цвету его лица и ярости в голосе Тайба поняла, что произошло что-то ужасное и лучше не лезть с вопросами.

Она поспешила к Шурке и выхватила из ее рук маленького Ицхака. Он тут же начал плакать, ища молоко, которое у него отобрали. На мгновение Шурка попыталась протестовать, чтобы забрать ребенка обратно, но Тайба велела ей поспешить за ней.

Вся семья собралась в подвале, как и приказал Яков Мендель. Они обнимали друг друга и плакали.

Ицхак, словно все понимая, не плакал, а маленькая Ирена не отходила от матери ни на шаг. Она знала, без объяснений, что должна молчать, не задавать вопросов и не мешать взрослым.

Дети все понимают. Они умеют быстро взрослеть.

Через час оба Якова Менделя вернулись в дом. Шурка навсегда запомнила звук их шагов. Тяжелых. Медленных. Это был плохой знак. Они спустились в подвал и тяжело сели. Их руки были покрыты грязью, а на лицах была великая скорбь. В подвале царила тишина, и никто не осмеливался спросить, что они видели.

– Это Лейбка… – наконец прошептал Яков Мендель.

Никто не осмеливался спрашивать. Все слушали.

– Они ворвались и начали стрелять, как будто эти люди были бешеными собаками, прямо во время молитвы.

– Где был этот Бог, которому они молились? – Тайба закрыла лицо руками, и только ее рыдания нарушали тишину. – Вот что я только хочу знать – Бог, который на небе, покинул нас?..

– А дети? – вздрогнула Шурка. – А дети?

Яков Мендель закрыл лицо руками.

– Говори.

– Все, кто там был… трое детей, Шулик, Йосеф и Мордехай. Они расстреляли их всех. Они не пожалели даже самых маленьких.

– А Мириам и Шимон? Что с ними?

– Они выжили. Им повезло, что их не было дома в тот момент. Они ушли на поиски еды… Это было ужасно. Немцы разграбили дом, а когда закончили, то уничтожили всех… – Его голос дрогнул.

Никто не знал, что будет дальше. Поэтому они, прижавшись друг к другу, просидели в подвале несколько часов, до вечера. Оба Якова Менделя поднялись наверх и осмотрели окрестности.

– Все в порядке, можете подниматься, – сказал Яков Мендель. – Похоже, сегодня они не вернутся. А завтра… кто знает?.. Говорят, кто-то из поляков указал на их дом.

– Это Люциан, он уже давно сдает евреев из этого района. Он положил на нас глаз, этот пьяный бездельник.

– Именно об этом я и говорила! – воскликнула Тайба. – Мы больше не можем доверять никому, только себе! Число предателей растет. Это чудо, что мы спаслись.

Четверых убитых перенесли, чтобы похоронить в поле, рядом с их домом. Рядом с большой ямой Шимон произнес Кадиш[6], а Мириам прочитала стихи еврейского поэта Юлиана Тувима.

Что такое родина?

Я верю, что родина – это весь мир!

Но меня жестоко обманули —

Эта родина – печальный двор,

Где я давно не бывал!

И каждое сказанное слово было стрелой в сердце каждого из них.

11

В январе 1942 года, через неделю после погрома у соседей, семья Шидловских покинула свой дом и деревню, где они родились и выросли. Они наконец осознали.

Споры прекратились; немцы ясно дали понять, что выхода нет. Им нужно было действовать, а не ждать следующего нападения.

Они наконец поняли, что шокирующее убийство, которое произошло перед их домом средь бела дня, когда никто и пальцем не пошевелил, чтобы защитить несчастных, стало поворотным моментом. Надпись на стене свидетельствовала, что люди не могут прятать головы в песок. Не было никаких сомнений, что оставаться в деревне, в их уютном доме означало подвергать себя большой опасности и отдавать себя в руки убийц.

Они знали, что некоторые семьи, которые жили в соседних деревнях, бежали в Парчевский лес и скрывались там. Однако их план состоял в том, чтобы переехать в гетто, которое было создано в Оструве-Любельском, воссоединиться со своими родственниками и связаться с большой еврейской общиной, которую они хорошо знали. Там, они верили, будет безопасно. Безопасность заключалась в их количестве.

Они ни слова не сказали о своих планах польским друзьям и соседям. С того момента, как они наконец поняли, что их можно безнаказанно убивать и что немцы щедро платят тем, кто доносит, они осознали, что любой друг может оказаться врагом. Иногда они замечали, как Люциан пристально смотрит на них, и понимали, что чем скорее они уйдут, тем лучше. В мире 1942 года для них не было надежного места.

В Оструве-Любельском проживало много родственников, которые согласились принять их, помочь им устроиться и найти квартиру. Но погода была суровой. На улице бушевали снежные бури, а температура опускалась ниже нуля.

Было решено, что первыми переедут Тайба и Яков Мендель, чтобы посмотреть, как обстоят дела… Если им удастся найти подходящую квартиру, к ним присоединятся тетя Алинка и дядя Яков Мендель, а также двое детей, Шломо и Руска.

Шурка и двое маленьких детей отправлялись жить в поместье своего друга Парица Любосковица, который был готов разместить их в одном из заброшенных домов на своем большом участке. Все беспокоились, что, не дай Бог, маленький Ицхак может не пережить зиму.

Большой дом Парица находился неподалеку от деревни. Там они могли бы спрятаться от глаз немцев или поляков, по крайней мере до тех пор, пока не найдут себе безопасное место для проживания в Оструве-Любельском.

Через неделю Тайба и Яков Мендель вернулись, и все было улажено.

– Есть квартира. Ничего особенного, правда, немного тесновато, – сказала Таиба. – Но место приличное, и в эти трудные времена его можно считать дворцом.

Как можно покинуть дом? Как можно покинуть теплое гнездышко, в котором жила любовь Тайбы и Якова Менделя, дом, где родились и выросли их дети, где они поженились и подарили своим родителям внуков, дом, в котором хранились все их счастливые и грустные воспоминания?

Спустя годы Шурка рассказывала: «После того как было решено, что другого выбора, кроме как уйти из дома, нет, мама стала очень деятельной и практичной. Она подбадривала всех нас. Она говорила: „Хватит вздыхать и причитать. Дом – это всего лишь несколько стен и пол. Семья – вот что важно. Мы любим друг друга, и пока мы остаемся вместе, ничего плохого с нами не случится“. И мы все цеплялись за ее оптимизм».

Семья начала тихо готовиться к переезду, не привлекая лишнего внимания. Каждый упаковал в чемодан свои самые ценные вещи. Фотографии были упакованы вместе с одеялами, зимними пальто, шерстяными шапками, шарфами и обувью. Яков Мендель сказал, что им нужно быть готовыми к холодной зиме, которая может представлять для них самую большую угрозу.

Документы и акты о праве собственности на дом и землю были упакованы в большие стеклянные банки и закопаны в подвале. Под грузом обрушившихся на них обстоятельств было принято трудное решение не брать с собой книги Торы, а закопать их там же, в подвале. С великим благоговением они упаковали книги, завернув их в клеенку, а затем в водонепроницаемые простыни. Затем они вырыли большую яму. Яков Мендель указал лучшее место, чтобы положить книги так, чтобы они, не дай Бог, не намокли.

Ночью они осторожно, стараясь не повредить, опустили их в яму. Осторожно и нежно, как детей, они накрыли яму деревянными досками и поставили большую бочку сверху, чтобы, когда придет время, они могли бы достать и спасти их.

«Благословен Ты, Господь Бог наш, сохрани наши книги в целости и сохранности, – прошептала Шурка, – так же, как ты хранил маленького Моисея в его корзине».

Через несколько часов дом опустел, и в нем не осталось ни души. Только большое грушевое дерево осталось стоять, словно прикрывая дом своими большими ветвями. А над ним было пустое гнездо аистов.

Пока Тайба, Яков Мендель, Девора, Шломо и Руска направлялись на восток к Оструву, Авраам переправил свою семью в большое поместье Парица.

– Ты уверен? – спросил Авраам, когда Париц предложил Шурке и малышам спрятаться у него.

Париц заверил, что в его поместье Шурка будет в безопасности.

– А как же ты? Что, если они узнают?

– Откуда они узнают?

– Они всюду ищут евреев.

– Я не боюсь. К тому же они меня уважают. В конце концов, они видят во мне дворянина избранной расы. Это очень важно для них.

Они вышли рано утром, задолго до того, как фермеры проснулись на утреннюю дойку. За несколько дней до их приезда Авраам перенес несколько одеял, теплую одежду и немного еды в укрытие.

– Чтобы вам хватило на несколько дней, – пояснил он. – Я надеюсь, что очень скоро наступит весна и мы сможем воссоединиться со всей семьей.

Они прокрались в убежище, не говоря ни слова, крепко прижимая детей к себе, стараясь не издать ни звука и не разбудить никого из членов семьи Парица Любосковица, которые не были посвящены в тайну.

На этот раз Шурка даже не оглянулась. Она знала, что дом ее детства больше не сможет их защитить.

– Мы забыли чашу пророка Илии! Как мы будем праздновать Песах без нее? – запаниковала Шурка, когда они были в пути.

И Авраам пообещал, что при первой возможности вернется в дом ее родителей и заберет серебряную чашу пророка Илии – прежде чем соседи разграбят их вещи, которые там остались.

– Нет, – сказала она. – Я не хочу, чтобы ты рисковал. Твоя жизнь мне дороже чашки.

Когда деревня осталась позади, Авраам и Сара остановились и посмотрели друг на друга.

– Иди вперед… – прошептал Авраам.

– В страну, которую я тебе покажу, – закончила фразу Шурка.

– Куда ты хочешь, чтобы мы пошли? – крикнул Авраам в небо.

– Почему папа кричит? – спросила маленькая Ирена, и Авраам поднял свою дочь и поцеловал ее.

В тот момент, зимой 1942 года, когда вся Польша была покрыта снежным одеялом, Шурка, Авраам и их дети стали беженцами, оставшимися без дома. С этого момента они больше не найдут ни отдыха, ни покоя, ни безопасного места.

Чтобы выжить, им приходилось прятаться из одного укромного места в другое.

12

Когда они вошли в маленькую деревянную хижину в имении Парица Любосковица и Авраам зажег фонарь, чтобы показать им укрытие, Шурка еле сдержалась, чтобы не разрыдаться. Она прекрасно понимала, что это место, хотя и темное, и сырое, многолюдное, было гораздо безопаснее дома, который они оставили, где они подвергались реальной опасности.

Малыш Ицхак прижался к ней, пытаясь найти грудь, и заплакал.

– Что я могу сделать, мой малыш? У меня нет для тебя молока, – вздохнула она. – Бедный мой ребенок, что с тобой будет?

Снаружи бушевала снежная буря. Лишь слабый свет проникал в их захламленную хижину, а ветер грозил оставить их без крыши над головой. За неимением кроватей они расстелили принесенные с собой простыни прямо на полу, покрытом заплесневелой соломой, накрылись шерстяными одеялами и уснули в об – нимку.

Маленький Ицхак молчал, словно понимал, что вдоволь ему сегодня не наесться.

Шурка проснулась очень рано, чтобы попрощаться с Авраамом, которому нужно было вернуться в трудовой лагерь до рассвета. Маленькая Ирена тоже проснулась. Она посмотрела на ветхие деревянные стены, услышала свист ветра, сотрясающий маленький деревянный дом, и прижалась к матери. Шурка зажгла фонарь, который оставил им Париц, и принесла ей чашку горячего чая и кусок ржаного хлеба.

– Понимаешь, Алинка, – услышала Шурка, как Ирена разговаривает со своей куклой, – ты должна быть хорошей девочкой и быть благодарной за то, что у нас есть, потому что у других нет даже этого.

«Вот такой я была, – вспоминала Ирена много лет спустя. – Я была внимательным и серьезным ребенком. Я ни о чем не спрашивала, ничего не требовала, никому не мешала. Все, что мне давали, было хорошо. Дети быстро понимают происходящее и умеют приспосабливаться. Правда, тогда я не понимала, что происходит. Я не спрашивала, и мне никто ничего не говорил, но я знала, что с этого времени мне нужно быть послушной и вести себя тихо».

Маленькая Ирена уже так много знала о жизни и мире, а ведь она была еще совсем маленькой девочкой. Маленькой девочкой, у которой отняли права и которая была вынуждена приспосабливаться, довольствуясь тем, что было, если вообще что-то было.

Они пробыли в поместье несколько недель, пока не растаял снег и на улице не стало немного теплее.

Шурка считала дни до воссоединения с семьей. Над ними всегда висела опасность, что кто-нибудь из поместья пронюхает, где они прячутся. Поляки уже искали евреев, чтобы передать их гестапо. Поэтому им приходилось весь день сидеть в маленькой деревянной хижине. Только когда темнело, они могли ненадолго выйти на улицу.

Что делать в укрытии на протяжении стольких часов и как сохранять тишину?

Сказки, которые Шурка рассказывала Ирене в те бесконечные дни, когда они прятались в хижине, стали их важными товарищами и помощниками. Мама рассказывала сказку за сказкой. О принцессах и злых ведьмах, о мальчике из дерева по имени Пиноккио и о Красной Шапочке. Больше всего Ирена любила историю о сосне, которая была недовольна своими колючими иголками. Когда она попросила заменить их, дереву дали стеклянные листья, но они сломались; позже оно получило золотые листья, которые украли грабители, пока сосна не стала умолять вернуть ей прежние иголки.

Ирена слушала и просила Шурку рассказывать эту сказку снова и снова. И были другие… про козленка, ворон, дубы. Ирена слушала и слушала и всегда хотела еще и еще. Так проходили часы до вечера, когда они кутали маленького Ицхака и выходили во двор подышать свежим воздухом.

Они немного гуляли, срывали свежие листья, вдыхали сладкий воздух и возвращались в свое укрытие. Иногда они находили банку варенья или буханку хлеба у двери хижины, а иногда обнаруживали там кувшин молока, который Шурка подогревала и давала Ицхаку, который уже начинал улыбаться.

– Сколько еще, Авраам? – спрашивала Шурка мужа, когда он время от времени ненадолго приезжал ночью.

– Еще несколько дней. Терпение. По крайней мере, вы в безопасном месте.

– Безопасное место? Но евреев прятать запрещено, даже Людмила, жена Парица, не знает, что мы здесь. Он хороший человек и многое для нас делает. Но что будет, если выяснится, что он дает евреям убежище в своем доме?

– Он знает, что делает. У него важные связи, и никто его не тронет. Вам придется подождать. Еще несколько недель, и немного потеплеет, и мы сможем двинуться дальше.

Однажды Шурка посмотрела на Ицхака. Он был слаб и почти не плакал. Его глаза были печальны. Он был ребенком, который с рождения знал, что мир не самое безопасное место для жизни.

«Ложись, мой маленький, ложись и отдохни, – тихо пела ему Шурка, – Не плачь горько, / Мать сидит рядом с тобой, / Защищая тебя от зла. / Шакал воет снаружи, ветер дует… Ложись, мой малыш…» Она качала ребенка, теплые слезы омывали ее лицо, и она думала, что, может быть, у нее закончились силы. Может быть, она не сможет защитить своего ребенка от зла в мире. Может быть, все эти слова были просто ложью, призванной скрыть правду.

Но она продолжала. Рассказывать сказки и истории. Петь своим детям и успокаивать их своим приятным голосом. Она пела им о цветущих цикламенах и возвращающихся весной аистах. Ицхак уснул у нее на коленях. Он, как и его сестра, уже научился довольствоваться скудными порциями еды.

Шурка даже умудрялась придумывать игры, чтобы как-то скоротать время. Они считали стебли соломы, которые находили в углах хижины, и раскладывали их по кучкам, Шурка учила Ирену сложению и вычитанию. Они продавали друг другу камни, которые находили во дворе, и занимались арифметикой. Ирена уже умела считать до тысячи. Иногда Шурка рассказывала дочери о библейских Аврааме и Саре и другие истории из книги Бытия.

Время шло медленно – слишком медленно. В глубине души она волновалась. Холод пронизывал их до костей, и они все время ждали. Чего? Того, что в любой момент к ним могут ворваться и расстрелять их всех.

– Нам нужно переехать отсюда, – снова сказала Шурка мужу. – Посмотри на нашего малыша Ицхака. Он такой слабый и маленький. Нам нужно показать его врачу. Я беспокоюсь, что он нездоров.

Авраам скрывал от жены, что ситуация в гетто с каждым днем становилась хуже. Оно все еще было открыто, но там скопились тысячи евреев, живя в тяжелых условиях, и врачи были бессильны что-либо сделать. Болезни вспыхнули по всему городу, и не было никаких лекарств.

– Сколько еще ждать? Нам нужен врач, – умоляла Шурка. – Я хочу быть со своими родителями, братьями и сестрами, здесь нам тяжело.

И Авраам пообещал ей, что скоро, всего через неделю, самое позднее через две, ситуация улучшится. Придет весна, и она наконец воссоединится со своей семьей. В такую погоду невозможно было никуда пойти с ребенком; все еще падал снег, а лошадей и повозок не было. Немцы забрали все.

– Мне тяжело здесь одной, – шептала Шурка, смахивая слезу и горестно вздыхая.

Авраам хорошо это понимал. Но он чувствовал, что время еще не пришло.

– Все очень скучают по вам, – обнял он свою маленькую семью. – Скоро, совсем скоро мы все будем вместе.

Когда наступил апрель и небо время от времени стало проясняться, а солнце – выглядывать, Авраам привез жену и двух своих детей в сторону Острува-Любельского. Они ехали всю ночь и прибыли ранним утром.

Шурка хорошо помнила этот город еще с тех времен, когда училась там шитью и жила в доме своих тети и дяди. Она вспомнил милую торговую улицу, бульвар, полный деревьев, и большую синагогу с красивой менорой. Но это было уже не то прекрасное место, которое она знала и любила; Острув казался преждевременно состарившимся городом, чья красота до срока увяла.

13

Евреи селились в городе Острув-Любельски со второй половины XVIII века. К концу этого столетия в городе уже существовала независимая еврейская община, и среди первых известных раввинов оттуда был раввин Шимшон Зелиг Бар Йосеф, автор «Цейтот Хен», а также раввин Элиакум-Гец.

В середине ХХ века в городе была построена каменная синагога.

В период между двумя мировыми войнами большинство евреев сохранили свои традиционные занятия и зарабатывали на жизнь в основном торговлей, а также местной швейной и хлебопекарной промышленностью. Они жили хорошо и сохраняли добрые отношения со своими христианскими соседями.

В1920-х годах в городе были созданы местные отделения сионистских движений, в том числе: Хе-Халуц[7], Ха-Шомер ха-цаир[8] и Бейтар[9]. У Агудат Исраэль[10] и Бунда[11] тоже были местные отделения, а также работало несколько библиотек с книгами на иврите.

До начала Второй мировой войны в городе проживало около полутора тысяч евреев, что составляло около трети его населения.

Город был оккупирован немцами в первую неделю войны. 17 сентября 1939 года их место заняли солдаты Красной Армии, но к концу месяца они были вынуждены отступить в соответствии с пактом Молотова-Риббентропа, и немцы вернулись в город. Многие молодые евреи, предвидя, что будет происходить, вместе с советскими солдатами ушли на восток.

С первых дней прихода немцев евреи города были лишены всех прав, их бизнес конфисковали и их заставили платить немцам бесконечные штрафы. Евреям города было запрещено вступать в контакт с неевреями, они были обязаны носить на рукаве идентификационную повязку, им также было запрещалось ходить по тротуарам или находиться вне дома после шести часов вечера. Наказанием за нарушение правил была смерть.

К концу 1939 года в городе был создан юденрат[12], а местные евреи были позже перемещены в гетто. После изгнания евреев из окрестных деревень к маю 1940 года еврейское население города выросло до 3300 человек. В 1941 году в гетто были привезены еще тысячи евреев из близлежащих городов и деревень, а также из Чехословакии.

Из-за перенаселенности, плохих санитарных условий и голода в гетто вспыхнули эпидемии. В октябре 1942 года СС и немецкая полиция вместе с украинской полицией окружили гетто. Евреям было приказано собраться на рыночной площади под усиленной охраной. В это время в их домах производился обыск, и всех, кого находили, особенно больных и стариков, расстреливали на месте. С площади евреев отвезли на железнодорожный вокзал города и в вагонах для скота отправили в лагеря смерти Собибор и Белжец.

Незадолго до этой Акции, несколько еврейских семей и молодых людей бежали из гетто в леса, где большинство из них вступили в партизанские отряды. Весной 1943 года организовалась группа еврейских партизан под командованием Ехиэля Гриншпена, уроженца Острува, которая в основном действовала в Парчевских лесах.

Только когда они подъехали к городу, Шурка спросила мужа, где они будут жить. Она вспомнила дом своих тети и дяди и надеялась, что они поедут туда.

– Теперь евреям разрешено жить только в гетто.

– Но ты сказал, что оно перенаселено.

– Да, именно поэтому нескольким семьям приходится ютиться в одной маленькой квартирке – иногда по шесть-семь человек в одной комнате. Помни, моя любовь, – Авраам обнял ее, – для нас важно жить достойно даже в этих суровых условиях. Мы не откажемся от наших ценностей, привычек и самоуважения, потому что мы люди.

– Мама говорила мне, что я должна чистить зубы каждое утро, даже когда мы были в хижине, – сказала Ирена.

– Очень хорошо.

– И Алинка тоже.

Около гетто Авраам остановился.

– Желтая нашивка: не забывайте, что мы должны носить ее здесь.

В их маленькой отдаленной деревне, где проживало всего несколько евреев, было легко обойти указ. Но здесь, в гетто, по приказу гестапо, они не могли игнорировать требование носить желтую звезду, идентифицирующую их как евреев.

– Мне обидно, – сказала Шурка, ища нашивку среди своих вещей, – что они метят нас, как коров.

– Это неважно. Важно то, что в душе ты человек.

– А если я не…

– Что с тобой? – Авраам помог ей надеть нашивку на руку. – На эту чушь не надо обижаться.

– Но Авраам…

– Выше голову, Шурка, гордись. Все должны знать, кто мы, – гордые евреи. – Маленькая Ирена посмотрела на ленту, которую отец крепко завязал вокруг рукава ее пальто, и не произнесла ни слова. Дети понимают, что некоторые вещи лучше не подвергать сомне – нию.

У входа в гетто, окруженного забором из колючей проволоки, Авраам предъявил свой желтый значок и разрешение на работу польским охранникам, которые пропустили их. Когда они проходили, один из охранников схватил куклу, которую Ирена крепко держала в руках, и двое его друзей расхохотались.

– Мама… он забрал мою… Алинку… Отдай ее… Она моя! – закричала она и попыталась отобрать куклу. Охранник поднял ружье и направил на нее. Авраам и Шурка замерли на месте.

Ирена молчала. Она стояла перед поляком и протягивала к нему руки, как бы прося вернуть ей куклу.

– Это красивая кукла, – засмеялся охранник, – кукла-принцесса. Разве не стыдно, что она должна жить с грязными евреями?

Авраам попытался оттащить Ирену, но она стояла перед поляком как вкопанная, протягивая руки, а из глаз ее текли горячие слезы. К ним подошел немецкий офицер и вырвал куклу из рук охранника.

– Это моя кукла, – упрямо настаивала Ирена и не двигалась с места.

– Ты храбрая девочка, – сказал он ей и тут же добавил: – Грязная еврейка.

Он бросил куклу на землю. Ирена наклонилась, чтобы поднять свою Алинку, а Авраам затаил дыхание. Поляк мог бы очень легко нажать на курок.

– Спасибо, – сказала Ирена, вцепившись в край отцовского пальто, и смущенно улыбнулась офицеру, чтобы поблагодарить его.

Немец жестом велел им продолжать движение.

Шурка от такого перенапряжения почувствовала, что силы ее покидают, и ноги не могут идти дальше. Она была на грани обморока. Авраам держал ее за руку и буквально тащил за собой, молча благодаря Бога за спасение. Он знал, что произошло чудо; этот инцидент мог закончиться совсем иначе. Они стояли у ворот гетто. Зрелище было ужасное.

Первое, что поразило Шурку, когда они вошли в гетто, была невыносимая теснота. Здесь собралось в три раза больше обычного числа жителей города. Большие повозки, фермерские фургоны и ручные тележки перевозили имущество новых жителей, которые против своей воли вливались в водоворот людей. Помимо евреев Острува, в гетто оказалось много беженцев. Недорогие квартиры, едва пригодные для жилья, быстро раскупались в порядке живой очереди.

От тротуаров поднимался смрад, которого Шурка не помнила здесь раньше; нечистоты текли прямо посередине улицы. На каждом углу толпились торговцы, пытаясь продать свои вещи.

Старики в лохмотьях просили милостыню. Взгляд Шурки упал на ругающихся женщин, стоящих в очереди за хлебом, и на детей, роющихся в мусорных баках, худых от голода, с ничего не выражающими глазами.

Владельцы магазинов больше не стояли в дверях своих магазинов, продавая товары для дома, обувь или красочные ткани. Магазины стояли пустыми. Даже цветочный магазин, который был напротив дома, в котором она жила, был закрыт. Когда люди голодны, цветы больше не радуют их.

Вскоре Шурка узнала от мужа о новой реальности, в которой оказалась она и ее семья.

– Прежде чем мы пойдем и встретимся с твоими родителями, я хочу, чтобы ты поняла ситуацию и приняла ее целиком и полностью.

– Я уже чувствую это, – попыталась она пошутить, но Авраам не улыбался.

– В гетто Острува, как и в других гетто, царит серьезный голод. Это один из немецких методов уничтожения, более медленный, чем Циклон, который они открыли позже. Идея в том, чтобы уничтожить евреев в гетто своего рода «естественной смертью», посредством методичного голодания. Евреи были заведомо лишены своих запасов продовольствия и средств производства продуктов питания, в то время как традиционные способы получения продовольствия – в обмен на деньги или торговлю, например, – были запрещены.

– Так откуда ты взял грушу, которую подарил Ирене?

– Мы же договорились ни о чем не спрашивать, да? Слушай, а в довершение всего, евреев заставили работать – почти все население в возрасте от четырнадцати до шестидесяти лет. Они не щадят даже стариков. Продовольственные пайки для подневольных рабочих – это порции, пригодные только для существования впроголодь. Люди борются с тем, что растет нехватка продовольствия, в открытую занимаясь контрабандой. По улицам, вдоль забора, действует организованная сеть контрабандистов, есть агенты и поставщики из поляков, которые получили возможность разбогатеть, продавая картофель или яйца по немыслимым ценам. Контрабандные товары распределяются между торговцами продуктами в гетто. Им нужна быстрота реакции и, конечно же, смелость. Они проносят мешки с мукой, картофель, фрукты, молоко и овощи. Часть продуктов идет в организации общественного снабжения, на общественные кухни и в другие гуманитарные организации.

– И ты занимаешься контрабандой?

– Шурка, о чем мы с тобой договорились?

– Боже, помоги нам. Что же они с нами делают? – прошептала Шурка.

– Бог больше не наблюдает за нами. Понимаешь, женщина? В этом месте нет Божественного Промысла, – ответил Авраам.

– Так говорить нельзя! – Шурка была потрясена.

– Бог покинул нас. Видимо, он пошел присматривать за немцами, черт их побери, оглянись вокруг. – Он обнял Шурку за плечи. – Но нам еще повезло. Гетто пока открыто, и можно уехать. Говорят, в Варшаве ситуация гораздо хуже… там уже нельзя… но хватит этих плохих мыслей. Посмотрите, кто идет…

И печаль тут же сменилась радостью.

К ним подошли Тайба и Яков Мендель, и через несколько мгновений все уже обнимались и смеялись. Яков Мендель взвалил Ирену себе на плечи, а Тайба понесла тихого Ицхака.

Они поспешили в квартиру, которую им удалось снять.

Крошечная квартира находилась в старом каменном доме, недалеко от того места, где раньше жили дядя Ицхак и его семья.

Какими же далекими теперь казались Шурке те дни, когда она училась шитью, гуляла с подругами, шила одежду из шелка и бархата и проводила вечера в их доме, полном детьми, которые ее обожали.

– А вот и наш новый дворец, что скажешь? – попытался разрядить обстановку Яков Мендель.

Тайба с гордостью объяснила, что только благодаря своим хорошим друзьям, которые знали важных людей в гетто, они смогли получить довольно просторную квартиру, в которой должны поместиться все.

Но Шурка увидела печаль в ее глазах и обняла мать. Все хорошо. Мы вместе. Что еще нам нужно?

Шурка и Ирена осмотрели место, которое Яков Мендель назвал «нашим дворцом»: на самом деле это была темная и запущенная двухкомнатная квартира. Не было ни двора, ни цветника, ни цветущего грушевого дерева. Не было комода с книгами Торы и столовым серебром. Только голые стены и потрескавшийся пол. Посередине комнаты стояло ведро для воды, которая просачивалась с крыши. Возле стены стояло несколько простых деревянных кроватей, а рядом с ними – большие коробки, в которых хранились все их вещи. Шурка не произнесла ни слова. В такие времена они должны быть благодарны за то, что у них было. Зато здесь вся ее замечательная семья окружала ее, словно ангелы-хранители.

Авраам и Шурка жили в дальней комнате. Ее родители, братья и сестры, Руска и Шломо, теснились в другой комнате. Они ели жидкий суп, который Тайбе удавалось сварить из картофеля, добытого ее мужем каким-то неведомым образом. Иногда Авраам возвращался из трудового лагеря, который все еще был открыт, что позволяло ему время от времени уходить домой и ночевать с семьей. Из-под пальто он доставал то кусок мяса, то рыбий хвост, которые он чудесным образом добывал у одного из своих польских друзей.

В первую ночь в гетто Ицхак, как будто протестуя от имени всей семьи, не переставал плакать. Его крошечное тело было горячим. Шурка положила ему на лоб мокрые тряпки и попыталась успокоить его. Утром к нему срочно привезли доктора Давидовича. Он определил, что у ребенка ангина, и ему срочно нужно лекарство, иначе, не дай Бог, он может подхватить легочную инфекцию в таком месте, как это гетто.

Авраам вернулся с работы бледный и потный с лекарством в руках. Шурка не спросила, а Авраам не сказал ей, где он его взял. Она только увидела, что с руки мужа исчезли золотые часы, которые родители подарили ему на свадьбу. Авраам принес еще немного еды и даже две конфеты для Ирены. Его таланты в предпринимательстве продолжали служить ему хорошую службу.

Каждое утро в гетто прибывали все новые и новые беженцы. Некоторые приходили пешком сами, кого-то немцы привозили на грузовиках и выбрасывали на улицы, и никому не было до них дела. Их лица были мрачными, они кутались в свои большие пальто, а их дети, словно маленькие старички, тащились за ними по пятам.

В квартирах, где когда-то жила одна семья, теперь теснились по три-четыре семьи. Из-за перенаселенности вспыхивали тяжелые болезни, а эпидемия тифа сеяла хаос среди жильцов. Фургоны, набитые трупами, представляли собой жуткое зрелище. Весна пришла в гетто Острува, но аистов в небе не было видно. Люди пока могли свободно перемещаться, хотя они должны были обязательно при входе в гетто или выходе из него предъявлять документы, выданные им немцами.

Поскольку гетто все еще было открыто, двое Яковов Менделей умудрялись время от времени подрабатывать на близлежащих фермах. Фермеры были рады иметь таких квалифицированных рабочих, как они, а их скудной зарплаты хватало, чтобы купить немного еды для семьи. Тайба и Шурка умудрялись готовить еду из того немногого, что им приносили.

Но если тогда им казалось трудным добывать продовольствие, то худшее ждало их еще впереди – «Окончательное решение», принятое на Ванзейской конференции[13], только начиналось.

Однажды утром семья проснулась от стука в дверь. Никто не осмелился пошевелиться.

Они уже хорошо усвоили, что стук в дверь означает худшее. Изгнание.

Но они услышали женский голос.

– Евреи, пожалуйста, откройте, сжальтесь, – услышали они женский голос. Яков Мендель поспешил к двери. Молодая женщина стояла с двухлетней девочкой на руках. Она не стала дожидаться приглашения, вбежала и села на скамейку.

Девочка заплакала.

– Кто ты? – поспешила к ней Тайба.

– Элла, а это – моя дочь Елена. Я целый час стучала в двери евреев, и никто не открыл нам. Господи, помоги мне, мы голодны.

– Откуда ты? – спросила Тайба и подала трясущейся женщине тарелку картофельного супа. Она принесла девочке немного молока.

– Из гетто Любартув, мне пришлось бежать. Вчера часть жителей гетто начали переводить в Собибор. Слышали про Собибор?

Яков Мендель подал знак Шурке, и она с Иреной пошла в другую комнату, чтобы малышка не услышала того, что скажет Элла.

– Мы слышали, это новый трудовой лагерь.

– Не верьте тому, что они говорят. Там убивают всех евреев.

– Кто это сказал?

– Моей младшей сестре удалось сбежать оттуда. Она работала в лагере, убирая трупы. Она рассказала мне, что там происходит, о крематориях, о душевых. Ужасы, которые даже дьявол не мог бы себе представить.

– Вы знаете кого-нибудь в Оструве, кто мог бы вам помочь?

– Ни одной живой души. Моего мужа отправили в трудовой лагерь далеко отсюда, и мы остались вдвоем, одни в этом мире. Позвольте мне немножко передохнуть, хотя бы несколько дней. Потом мы уйдем в лес. Для этого я и пришла в этот город, отсюда ближе к Парчевскому лесу.

– А что в лесу?

– Вы разве не слышали? Ехиэль Гриншпен организовал лагерь партизан.

– А как же ребенок?

– Мы будем жить в соседнем семейном лагере.

Тайба посмотрела на мужа. Уже несколько дней она твердила ему, что они больше не могут здесь оставаться. Что Острув – ловушка. Что ходят слухи о новых указах и акциях, о целых семьях, зарезанных посреди ночи, чтобы освободить место для других.

Элла прожила в их доме три дня. На четвертый она с ними попрощалась.

Брат польского фермера, друга их семьи, забрал ее у входа в гетто и отвез в лес.

– Не ждите. Приходите и присоединяйтесь к нам, – сказала она им перед уходом. – Это гетто будет уничтожено, и что тогда?

– Пока Ицхак не в силах будет перенести путешествие, мы никуда не пойдем, – ответил Яков Мендель.

– А как же остальные?

– Они тоже подождут. Это всего лишь вопрос нескольких месяцев… за это время ничего страшного не произойдет.

– Все, что нам нужно сейчас, – это знать, где мы сможем достать немного картофеля.

14

В июле в гетто начался настоящий ужас.

Немцы стали проводить акции. «Акция» означала операцию, в ходе которой гестапо собирало евреев в гетто для дальнейшей депортации в концентрационные лагеря, лагеря уничтожения или лагеря принудительного труда. Еврейские семьи исчезали среди ночи до тех пор, пока гетто полностью не опустело.

Теперь немцы перешли к последней фазе «окончательного решения еврейского вопроса в Европе» и начали систематически сокращать численность еврейского населения. Гетто превратилось из жилой среды в смертельную ловушку для множества евреев, скопившихся там, и в перевалочный пункт для концентрационных лагерей.

В июле начался пятый месяц их жизни в гетто.

Признаки начали появляться.

Среди ночи семья проснулась от грохота немецких сапог по тротуару.

Все застыли в своих постелях. Было ясно только одно: ничего хорошего из этого ночного грохота ждать не стоит. Немцы пробежали мимо их дома. Все гадали, куда они направляются и кого ищут. Вскоре послышались крики детей, плач женщин, оторванных от своих близких, раздались выстрелы. Когда на улице снова воцарилась тишина, никто не осмелился даже пошевелиться. Лучше было дождаться утра.

– Нас ждут плохие новости, – сказала Тайба, притягивая Ицхака к себе.

На рассвете к ним пришел дядя Йодль (Иегуда), который присоединился к ним в гетто, как только они приехали, и сказал, что той ночью немцы схватили около сотни человек и отправили их на грузовиках в исправительно-трудовой лагерь в Треблинке.

– Как Собибор? – спросил Яков Мендель.

– Еще ужаснее, чем Собибор, – сказал Йодль. – Некоторые думают, что им повезло, что их отсюда выслали, что там, куда их привезут, будет лучше, чем здесь, в гетто. Никто не может себе представить, какая судьба ждет женщин, детей и стариков, которых они забрали.

– Но, может быть, это действительно какой-то улучшенный лагерь, – сказала тетя Алинка. – Свежий воздух, здоровая пища.

– Ерунда, я уверяю вас, что это ночное происшествие – генеральная репетиция ликвидации гетто.

– Он прав, – сказала Шурка, – Гитлер никогда не скрывал своих намерений «уничтожить весь еврейский народ».

В августе начали приходить новости о том, что происходит в концентрационных лагерях. Это действительно были не трудовые лагеря и не новые поселения, а места, жители которых были приговорены к смерти.

– Все как нам и сказала Элла.

– Она?..

– В лес.

– А как же вы?

– Нам нужно немедленно убираться отсюда. Чего мы ждем?..

Когда слухи стали усиливаться, семья и другие родственники решили покинуть гетто и отправиться в лес.

Они знали, что в большом Парчевском лесу, опушку которого можно было увидеть еще по дороге в город, скрывалось много евреев, отказавшихся находиться в гетто.

Им нужно было торопиться. Если они хотели остаться в живых на этой войне, они во что бы то ни стало должны воспользоваться этой возможностью и сбежать, пока ворота гетто были еще открыты.

Они надеялись, что там, в лесу, они будут чувствовать себя в безопасности, что их надежно спрячут от немцев и польских коллаборационистов.

– Посмотрите, что происходит, – сказала Шурка, – в Польше больше нет места евреям. Лес – наше последнее убежище.

15

Решение покинуть гетто и отправиться в лес далось нелегко. В семье Шидловских шли ожесточенные споры… Остаться и надеяться, что война скоро закончится и жизнь вернется в прежнее русло, или пойти на огромный риск и отправиться в неизвестность? И если уезжать, то куда? В Россию или в леса?

Авраам был убежден, что единственным возможным убежищем является лес. Шурка и ее родители согласились с ним.

Другие спорили, что, возможно, лучше дождаться следующей депортации и посмотреть, что происходит на самом деле.

В лесу они были бы беззащитны перед стихийными бедствиями и человеческой жестокостью. Дождь, снег, ветер и холод, болезни, голод, нужда. Как выжить в таких условиях, не имея ни еды, ни лекарств, ни оружия? Но еще большую опасность представляли банды грабителей и убийц, бедные крестьяне, которые доносили на евреев, и немцы, которые время от времени отправлялись на охоту за теми, кто скры – вался…

Цель еврейских партизан, бежавших в леса, не ограничивалась их собственным выживанием.

Эти люди защищали евреев, у которых не было оружия, женщин и детей, которые прятались в лесу. Им приходилось добывать еду у фермеров: воровать или отнимать силой. Они ставили перед собой задачу наказать тех крестьян, которые выдали евреев. Но конечной целью было добыть оружие. Без оружия человек был беспомощен. Они руководили операциями, чтобы любой ценой заполучить оружие.

Решение уехать из гетто было сопряжено с огромным риском, учитывая, что Девора была беременна, а у Авраама и Шурки были маленькие дети.

С одной стороны, ходили слухи, что немцы планируют переселить евреев, чтобы поселить их на новом месте, на востоке, что они построили более комфортные трудовые лагеря для расселения евреев и что смысл «окончательного решения» был просто в переселении евреев. С другой стороны, были те, кто утверждал, что это был план уничтожения. Что немцам нельзя доверять.

– Может, подождем и посмотрим, что произойдет? Знаешь, у каждого еврея свое мнение, а слухов, как всегда, больше, чем крыс, – сказал Яков Мендель своему зятю.

– Вот именно. Кто знает, не попадем ли мы из огня да в полымя? – согласился с ним дядя.

– Вы что предлагаете? – возмутился Авраам. – Ждать следующей акции? Пока нас не посадят в поезда? Я вас не понимаю! Надо действовать как можно быстрее, а не ждать!

Он говорил страстно, уверенно убеждая всех, что сейчас есть шанс уйти, пока ворота гетто еще открыты, и как знать, может быть, этот шанс – последний.

Все собрались вокруг него, напряженно прислушиваясь. Его уверенность притягивала к нему других. Шурка мысленно молилась, чтобы они приняли правильное решение. Она беспокоилась о судьбе своих детей. Ирене едва исполнилось четыре года, а Ицхак был все еще слаб – в трудных условиях он мог снова заболеть, а в лесу было бы невозможно должным образом заботиться о нем.

– Находиться евреям в лесу тоже опасно, – колебался Яков Мендель. – Известно, что партизаны батальонов Армии Крайовой ищут возможность не только нанести урон немцам, но и уничтожить евреев. Все, кого поймают в лесу, будут переданы властям.

– А какой у нас есть выбор? Идти как овцы на заклание?

В комнате стало тихо. Слышен был только плач маленького Ицхака. Шурка закусила губу. Она не стала спрашивать, что станет с ее сыном в лесу. Она доверяла своему мужу.

Авраам принял решение. Он слышал, что рассказали беженцы, которым удалось спрыгнуть с поезда. Они говорили о нечеловеческих условиях перевозки и об ужасных концлагерях, таких как Треблинка и Собибор. Он знал гораздо больше, чем мог рассказать своей семье. Он ни на секунду не сомневался, что в гетто больше не будет безопасно и что у них нет другого выхода, кроме как уйти в лес и попытаться присоединиться к партизанам-коммунистам.

– В Парчевском лесу действует армия Людова[14], – сказал он. – Там мирно живут польские и русские партизаны вместе с евреями.

– Поляки выдают евреев и преследуют их. Нам не нужно с ними связываться, – утверждал Йосеф, младший брат Тайбы.

Но Авраам объяснил:

– Я говорю об армии Людова. Они берут евреев к себе на службу. Они вооружены. Ехиэль Гриншпен и его солдаты присоединились к ним. Вместо того чтобы сидеть и дрожать от страха, они нападают на военные конвои, совершают набеги на дома коллаборационистов и взрывают железнодорожные пути. Они живут достойно и не сидят сложа руки.

Он оглядел семью, взял Ирену на руки и сказал:

– Решение за вами. В любом случае мы сделаем это как единая семья.

Яков Мендель обнял Тайбу и сказал, что поддерживает Авраама. В данной ситуации лучше действовать, а не ждать.

– А на что же жить в лесу, героям ведь тоже нужна еда, не так ли? – возразила Тайба.

– Я слышал, что крестьяне их боятся и снабжают едой. Если нет, еду отбирают силой.

– А что мы будем делать, когда придет зима?

– К тому времени мы уже что-нибудь придумаем. Может быть, к зиме война кончится, и мы сможем вернуться домой.

– Неужели придется жить в лесу? – зарыдала тетя Рахиль. – У меня семеро детей. Я боюсь этих лесов – они могут стать смертельной ловушкой.

– Что ты предлагаешь? – спросил ее муж Йехуда.

– Оставаться, не рисковать. Кто сказал, что они вышвырнут отсюда всех? – сказала она.

– А гетто? Ты же здесь живешь и прекрасно знаешь об акциях. Вот, два дня назад на соседней улице они среди ночи забрали шесть семей…

– До сих пор нам как-то удалось уцелеть.

– Ты напоминаешь мне детей Израиля, которые хотели вернуться к фараону. Мы должны уйти, чтобы иметь хоть какую-то возможность обрести свободу.

– Довольно, довольно! – успокоила их Шурка. – Мы решили не разделяться, поэтому любое решение, которое мы примем, будет нашим общим. Скажи, – обратилась она к мужу, – ты уверен, что партизаны в лесах согласятся принять женщин и маленьких детей?

– Я предлагаю нам отправиться туда и попытаться организоваться самим. Мы все будем жить как одна большая семья.

– В одиночку? Только мы? Было бы лучше объединиться с большим сообществом.

– Постепенно мы организуемся. Там уже живут десятки семей. С каждым днем все больше людей бегут в лес. Пока это еще возможно, мы не можем упустить эту возможность.

– Мы действительно больше не можем оставаться, – поддержал зятя Яков Мендель. – Лес будет для нас своего рода оборонительной стеной. Немцы боятся больших болот, поэтому не посылают туда войска. Авраам прав, жизнь здесь может показаться проще, но гетто скоро зачистят.

Споры продолжались еще несколько дней, пока не произошло нечто, заставившее Шурку принять решение немедленно уйти раз и навсегда.

Однажды утром она взяла Ирену, и они вдвоем отправились на скудный рынок, где еще можно было купить картошку и капусту для супа. По дороге она споткнулась обо что-то на тротуаре, и они с Иреной упали. Шурка сразу поняла, что они упали на мертвеца.

Вокруг него жужжали мухи. В руке он все еще держал коробку, в которой надеялся получить какую-то подачку, может быть, кусок хлеба, который спас бы его от смертельного голода.

– Мама, посмотри, может, ящик его возьмем? – спросила Ирена и открыла ящик покойника.

Шурка пришла в себя, быстро встала, подобрала девочку, прежде чем она успела что-то понять, стараясь уберечь ее от этого ужасного зрелища. Она вызвала похоронное общество и поспешила прочь. Домой Шурка вернулась с уже принятым решением.

– Нам во что бы то ни стало нужно выбраться из этого места, где даже умереть с достоинством невозможно.

В ту ночь они все пришли к соглашению.

Им нужно было немедленно уезжать – в огромных лесах Парчева у них мог быть шанс пережить войну и остаться в живых.

– Всего на несколько месяцев, – сказал Шурке и всем остальным членам семьи Авраам, как всегда полный оптимизма.

– Откуда ты можешь это знать?

– Довольно. Мы должны верить в Бога.

– Ты же сказал, что он больше не присматривает за нами.

– У нас теперь другой Бог, и он в лесу. Начинай паковать вещи.

– Расскажи мне о Ехиэле Гриншпене и новом Боге.

И Авраам рассказал ей о еврейском герое и о том месте в дремучем лесу, где евреи взяли свою судьбу в свои руки.

– В Парчевском лесу, который ты хорошо знаешь из сказок, еврейские партизаны разбили два лагеря: один для партизан, а другой – «семейный лагерь», который стал убежищем для женщин, детей и стариков. Семейный лагерь называется «Табур» (или «Базар»). Партизаны защищают семейный лагерь.

– А где мы будем жить?

– Не беспокойся об этом, жена. Твое убежище – мое убежище, где ты прячешься, там и я. Самый главный еврейский партизанский отряд в Польше действует в Парчевском лесу; им командует Ехиэль Гриншпен.

– Руска хочет присоединиться к бойцам.

– Они с радостью ее примут. У еврейских партизан в отряде есть женщины, которые участвуют в боях – как бойцы или как медики.

В состав группы, отправившейся в лес, кроме Авраама и небольшой семьи Шурки, вошли Яков Мендель и Тайба, Руска и Шломо, Девора и ее муж, Йодель, его жена Рахиль и их семеро детей. Руска не осталась с семьей, а служила в лагере бойцов, сначала как санитар, а затем как боец.

В леса

Теперь, когда решение было принято, возникли сложные вопросы о том, в какое место они направятся, – лес был огромный.

Найдут ли они своих знакомых в лесу?

Придется ли им жить в одиночестве? Искать партизан? Примут ли партизаны две семьи с таким количеством маленьких детей, младенца и Девору, которая вскоре уже не сможет скрывать свою беременность? Как они переживут суровые зимние месяцы? Удастся ли им найти еду?

Было решено, что Авраам и Яков Мендель первыми отправятся в лес и попытаются связаться с теми, кто там прячется, чтобы услышать от них подробности жизни в дикой природе. Так они могли лучше подготовиться к побегу, узнав, что взять с собой и как спланировать маршрут.

Через десять дней Яков Мендель и Авраам вернулись. Их лица сияли от счастья. Все было готово. Время бежать из гетто пришло.

Чтобы не подвергать себя опасности, было решено, что каждая семья пойдет сама по себе. В лесу они оборудовали место встречи для всей семьи.

Авраам сделал всем точную карту с обозначенным местом встречи. После встречи все вместе пойдут на поиски семейного лагеря. Первым делом нужно было найти убежище в лесу…

Август 1942 года. Уже дул легкий ветерок, и в воздухе чувствовались признаки осени; ночи были холодными, и листья начали опадать. Это был месяц, когда обе семьи отправлялись в лес.

И откуда они могли знать, что в сентябре того же года, всего через месяц после их ухода, всех евреев из гетто отправят в Треблинку и убьют?

Острув-Любельски, как и другие города Польши – Любартув, Парчев и Люблин, – стал местом, где евреи и поляки никогда больше не будут жить рядом друг с другом. Их вековое добрососедство было грубо нарушено, сообщество миллионов живущих бок о бок людей было уничтожено.

К моменту эвакуации гетто в сентябре 1942 года Шурка и ее семья уже были опытными лесными жителями. Сначала они нашли себе временное укрытие, а затем присоединились к семейному лагерю.

Вскоре они станут частью группы лесных партизан Ехиэля Гриншпена. Лес будет их жизненным пространством, а люди будут их защитной стеной. Но в лесу погибло больше людей, чем выжило. Для многих лес стал местом последнего упокоения.

Партизаны в лесах Польши

Одним из способов защиты евреев от нацистов в оккупированной Европе было бегство из переполненных гетто в партизанские лагеря, созданные в больших лесах среди гор и болот, – в районах, куда организованной немецкой армии было трудно добраться.

Путь из гетто в леса был опасным, а шансы добраться до партизанских отрядов были малы. Беглецы были вынуждены проходить через деревни с враждебно настроенным по отношению к евреям населением. Риск быть обнаруженными и выданными осведомителями был очень велик.

Чтобы не оставлять свои семьи в гетто, еврейские партизаны брали свои семьи с собой в лес. Это значительно усложняло их работу в лесах, поскольку им приходилось постоянно беспокоиться о благополучии семей и обеспечивать их всем необходимым. Для этой цели были созданы «семейные лагеря», которые существовали как небольшие самостоятельные отряды. Известны семейные партизанские лагеря – Бельских в Беларуси и Ехиэля Гриншпена в Парчевском лесу, где скрывались от немцев Шурка и ее семья.

Но и леса не были безопасным местом для евреев. Люди из Армии Крайовы были ярыми антисемитами и даже убивали евреев, которые бежали в леса. Начиная с весны 1942 года в лесу действовали «дикие» банды и группы партизан, чьей главной целью была поимка евреев.

Немцы не прекращали поиски евреев, сбежавших в лес. Им помогали поляки. На Рождество 1942 года, на Пасху 1943 года и в мае 1944 года немцы организовывали масштабные операции в Парчевском лесу, во время которых была убита большая часть прятавшихся там людей (более 4000 человек). Однако семейный лагерь не был полностью уничтожен, и отряд Ехиэля Гриншпена в основном уцелел.

16

Они покинули гетто среди ночи. На улице было темно. Хотя все еще было лето, небо затянуло тяжелыми тучами, как будто в любой момент мог пойти сильный дождь. Только вдалеке мерцали огни деревенских домов – усеивали горы бледными точками света.

Мир еще спал.

Маленькие дети тоже спали.

Они завернули Ирену в большое шерстяное одеяло. На ней была черная вязаная шапочка, закрывающая лицо, а ее туфли были связаны веревкой, чтобы по дороге они не упали с ног. Без обуви в лесу жить невоз – можно.

Шурка сидела в повозке, крепко держа на руках маленького Ицхака. Авраам укрыл их троих большим одеялом.

Девора, беременность которой была еще не слишком заметна, шла рядом с мужчинами, которые тащили их повозку. Они делали эту повозку целый месяц из всего что под руку попадет – кусков дерева и шатких колес. Они нагрузили ее всем необходимым, что им удалось раздобыть и без чего в лесу было не обойтись. Одеяла, пальто, одежда, еда на несколько дней и кухонные принадлежности – все, что Авраам велел им взять.

Клик-клак – стучали деревянные колеса, подпрыгивая по камням улицы гетто. Клик-клак – отвечали им звуки шагов.

Ветер свистел в ушах, иногда они слышали крик ворона или лай собак. Время от времени в тихой ночи раздавались выстрелы, но они продолжали двигаться, не останавливаясь ни на секунду.

Еще мгновение, и они стояли у восточных ворот. Все молчали. Они знали только одно – им нужно успеть добраться до места встречи на опушке леса до восхода солнца.

Они тихо прошли мимо польского охранника, который спал в своей маленькой будке, закрыв глаза и откинув голову на спинку стула. Рядом с ним стояла пустая бутылка из-под водки. Может быть, подумает Шурка позже, ее муж и отец предусмотрительно заплатили ему вперед бутылкой водки. В любом случае он был настолько пьян, что не заметил, как горстка евреев ушла под покровом темноты.

Они прошли через первые ворота, затем через вторые. Еще мгновение – их сердца колотились. И вот они уже снаружи. Они поспешили дальше, и через мгновение город исчез.

Они направились на восток, к большому лесу.

Они шли четыре часа, волоча тележку, в которой ехали Шурка и дети. Время от времени Шурка укладывала Ирену и Ицхака на подушку, укрывала их и слезала, чтобы помочь тащить.

Авраам, хорошо знавший дорогу, возглавлял шествие. Шурка гордилась своим мужем. Выше всех ростом, с горящими глазами, он вел их к свободе.

После темной ночи первые бледные лучи света ласкали их щеки, как обещание грядущих лучших дней. Гетто оставалось все дальше позади, вместе с его отвратительными запахами и суровыми картинами.

Когда наступило утро и солнце разогнало тучи, Ирена проснулась. Она села в телеге, огляделась и заплакала. Шурка поспешил к ней. Она обняла дочь и попросила остановиться, чтобы она могла объяснить ей, куда они едут.

– Это невозможно, – сказал Авраам и приказал двигаться вперед.

– Но она…

– Успокой ее скорее, пока кто-нибудь из добросердечных поляков не проснулся.

Он боялся, что их увидят поляки, жители деревень. В те дни было трудно отличить хорошего человека от доносчика.

Шурка вложила в руки Ирене куклу Алинку и предложила спеть ей песенку. Шурка указывала на деревья, встречавшиеся им на пути, и говорила Ирене, как они называются…

– Это дуб, это вяз, там, смотри, – сосны, а маленькие кустики – это малина и черника.

Ицхак дремал в повозке. Время от времени он открывал свои черные глаза и смотрел на небо.

«Этот ребенок слишком тихий, – думала Тайба, – это меня беспокоит».

Но она никому это не говорила.

Когда они добрались до небольшой рощицы, недалеко от обширного болота, Авраам остановился и сделал им знак не шуметь. В наступившей тишине они слышали лишь шелест ветра в верхушках деревьев, щебет птиц, которые проснулись с первыми лучами солнца, и жужжание огромных комаров, которые, казалось, радовались прибытию новичков.

– Что теперь? – прошептала Шурка. – Ты знаешь, куда нам нужно свернуть?

– Подождите меня здесь. И очень важно постараться сохранять тишину.

– Куда ты, Авраам? – забеспокоилась Шурка.

– На место встречи с проводниками.

– Кто они?

– Они знают каждый уголок леса, ждут нас и покажут нам место, где мы сможем обустроить свой лесной дом. Ждите меня и ничего не бойтесь.

Авраам исчез из виду.

Прошло одно мгновение, затем другое. Они прижались друг к другу. Они услышали свист, за которым последовал еще один, а затем приглушенные голоса.

Спустя немного времени, показавшегося им вечностью, Авраам вернулся в сопровождении двух молодых людей в армейских ботинках и тяжелых шерстяных пальто. Их взгляды задержались на Ирене, и они что-то прошептали Аврааму.

– Не волнуйся.

– Они очень маленькие.

– С детьми все будет в порядке, – пообещал им Авраам.

– Я не уверен, – колебался тот, что повыше. – Лес может быть слишком жестоким местом для детей.

– Они уже прошли один путь. Они выжили в гетто – они сильны духом и умны, и они знают, что от них требуется в моменты опасности.

– Надеюсь, ты прав, – сказал высокий.

Он подошел к Ирене, которая прижимала к себе Шурку, протянул ей красное яблоко и сказал:

– Я – Давид, а это мой брат Шломо.

– Я Ирена, а это Алинка.

– Приятно познакомиться. Твой отец говорит, что мы можем рассчитывать на тебя. Он прав?

– Ему виднее. Я даже волков не боюсь. Если они придут, мой отец их побьет, – ответила Ирена, и все рассмеялись.

На мгновение напряжение спало.

– Шломо и Давид? Кто они? Я никогда их раньше не видела, – прошептала Тайба мужу.

Яков Мендель подал ей знак замолчать. Давид и Шломо приказали им следовать за ними, в глубь леса.

Они тащились за ними туда, куда незнакомые люди боялись даже заходить, мимо больших болот, которые должны были стать их убежищем и защитой.

В лесу было шумно. Стоял гул, похожий на эхо далеких колоколов, будто воспоминание из прошлого. Они углублялись в чащу леса, время от времени обходя лужи, которые накопились от летних дождей. Они старались не попасть в болота. Это была самая глубь дремучего леса, которая еще никогда не имела дела с пилой или топором.

Шурка попыталась понять, где они находятся. Она подняла голову, но высокие верхушки деревьев заслонили небо: могучие дубы, широкие вязы, белоствольные березы и столетние сосны. Лес был темным. Лишь одинокие лучи солнца пробивались сквозь густой полог.

Яркие папоротники проросли сквозь ковер из сосновых иголок, покрывавший лесную подстилку, словно мягкий муслин. В сырых изгибах росли зеленые кусты ежевики и фиолетовая черника, которые наполняли воздух ароматом, и над всем этим стоял звук леса. Этот постоянный ропот теперь будет сопровождать их в ближайшие дни.

– Послушай, – сказала Ирена Шурке, – деревья стонут.

– Они рады нас видеть и здороваются с нами, – заверила ее Шурка.

– Эти старые деревья видели многое, – сказал Авраам. – Но они никогда не видели таких людей, как мы, оборванных и несчастных, которые пришли, чтобы спрятаться и сделать лес своим домом.

Двое проводников приказали им молчать. Двигаться вперед молча. Когда они добрались до небольшой поляны в лесу, они остановились, помахали Якову Менделю и Аврааму и тут же исчезли.

– Куда они делись?.. – вопрос сорвался с губ Шурки, но выражение лица мужа заставило ее замолчать.

– Что нам теперь делать? – спросила Тайба. – Дети уже голодные.

– Мы пришли… это то самое место, – сказал Авраам и поднял глаза к небу. – Новый день, новая жизнь. Пусть будет хорошо евреям! Пора завтракать.

– Уже? Я думал, мы присоединяемся к другим семьям, живущим в лесу.

– Много семей разбросано по лесу, каждая сама по себе. А пока мы будем жить здесь. Собираться вместе опасно, это сразу привлечет поляков и немцев. Это место нам подходит, по крайней мере, для начала.

– Я не понимаю. Где остальные?

– Я же говорил, они по всему лесу. Каждая семья нашла свое место, которое им подходит.

– А когда мы с ними встретимся? – спросила Шурка. Она была разочарована. Она представляла, как они все живут вместе и строят новое сообщество, заботятся друг о друге, а дети находят себе друзей.

– Прежде всего мы должны организовать свое место для себя, а дальше посмотрим. В конце концов мы приспособимся к лесу и тогда сможем искать остальных.

– Я думала…

– Пожалуйста, – сказал Авраам. – Доверьтесь мне.

– Я все-таки не понимаю, – настаивала Тайба. – Здесь нет ни дома, ни даже хижины. Где мы будем жить?

Авраам широко улыбнулся.

– Здесь мы построим наш новый дом. Вот это место.

– Дом? – удивилась Шурка. – В лесу? О чем ты? Где тут дома? Почему бы не присоединиться к остальным? – Она надеялась, что жизнь в семейном лагере будет более комфортной.

– Дома есть, но они под землей.

– Под землей?

– Я никогда не слышала о таком доме, – рассмеялась Ирена.

– Точно. Их называют бункерами – земля здесь мягкая, а вокруг много кустов, которыми мы можем прикрыть вход. – Он обнял ее. – Наш бункер будет нашей крепостью, нашим домом, который мы построим своими руками.

– Мы будем жить под землей?

– Как муравьи? – с восторгом воскликнула Ирена.

Ей было хорошо в лесу. Ей нравилось нюхать листья и разбрасывать хвою.

– Не волнуйтесь, наша безопасность – главный приоритет.

Всех охватило смятение. Неужели это то, о чем они так долго спорили? Неужели это то, что он для них планировал? Жить под землей в бункере? Выходит, они жестоко ошибались, когда предполагали, что в лесу будет комфортнее?

– Авраам, может быть, вернуться?

– Куда?

– В гетто.

– Нет.

– Он прав, – сказал Яков Мендель. – Подождите и увидите, мы построим самый удобный, самый красивый бункер в мире.

Свою первую ночь и многие последующие они провели на ложе из листьев, на поляне в лесу. Погода была теплой, и ночевать на улице, в лесу, было вполне хорошо.

Бункер строили все вместе, каждый помогал по мере своих сил и возможностей. Мужчины копали землю тем, что удалось принести с собой, а женщины разбрасывали грунт в лесу, чтобы скрыть любые улики от подозрительных глаз. Даже Ирена помогала отцу. Своими маленькими ручками она царапала землю и разбрасывала ее вокруг. Они выстилали пол бункера мхом, а стены укрепляли крепкими ветками.

На пятый день их убежище было готово.

«Первая ночь в нашей землянке была настоящим кошмаром, – позже рассказывала Шурка внукам и показывала им рисунки, которые сделала Ирена. – Мне было трудно спать… все мое тело ныло. Казалось, что земля подо мной шевелилась, и каждый шорох заставлял меня вздрагивать. Где-то вдали я слышала вой волков и свист ветра, но больше всего меня беспокоил маленький Ицхак. Мы все беспокоились о нем. Он был слабым и бледным, и когда я давала ему пососать тряпочку, смоченную в молоке, он смотрел на меня грустными глазами и отворачивал голову. Иногда он тихонько всхлипывал, как будто говорил мне, как ему тяжело, как он слаб, и это разрывало мне сердце».

Они начали свою жизнь лесных людей. Бункер был слишком мал и тесен. Всем было трудно в нем спать. Ночи стали холодными, а дни – короткими.

Постепенно они стали привыкать к тяжелой реальности. Смирившись с новыми обстоятельствами, Шурка и Тайба отправлялись за дровами для костра, чтобы приготовить принесенные с собой картошку и капусту. Время от времени они встречали других женщин, которые жили в лесу.

Ирена все время бегала, собирала желуди и играла с сосновыми иголками. Шурка присматривала за Ицхаком, пытаясь его подбодрить, заставить его смеяться. Тайба искала ягоды и съедобные растения. Авраам исчезал на несколько часов и возвращался с овощами и буханкой хлеба. Яков Мендель каждый день пытался понемногу убираться, расширять бункер, улучшая, насколько это возможно, жизнь всей семьи.

Тайба убеждала его попытаться найти родственников или знакомых, которые, как она знала, также прятались в лесу, но он не хотел покидать свое место.

– У каждого здесь свои обязанности, – сказал он ей. – Авраам – Мистер Изобилие – министр снабжения, а я – министр внутренних дел.

– Тогда я – министр питания и кулинарии, – рассмеялась Тайба.

– А я кто? – спросила Ирена.

– Ты – принцесса леса.

На второй неделе к ним присоединилась еще одна семья. Семья Кофит, как и они, приехала из Острув-Любельского и ушла в лес.

– Что нового в Оструве? – спросила Шурка, надеясь услышать, что, может быть, они напрасно беспокоились и им можно вернуться обратно.

– С каждым днем становится все хуже и хуже.

– Все было и так уже плохо.

– Ситуация ухудшается с каждым днем. Проводятся акции, поляки говорят, что немцы хотят очистить гетто.

– А известно, куда увезли евреев?

– Никто из увезенных не вернулся. Говорят, что… – начала Лия Кофит, но Авраам поспешил ее остановить. Ирена не пропускала ни одного сказанного слова.

Яков Мендель и Авраам были рады новым людям. Было приятнее, когда рядом живет другая семья и есть с кем поговорить. К тому же появились дети, с которыми могла играть Ирена.

Обладая каким-никаким опытом, они помогли новоприбывшим построить бункер недалеко от их собственного.

– Мой дедушка строит лучшие бункеры в мире, – гордо сказала Ирена.

– А твоя бабушка? – спросила Тайба.

– Ты готовишь лучший суп во всем лесу!

Прошел месяц, они по-прежнему каждую ночь все вместе собирались в бункере: Шидловские в своем бункере, а Кофиты – в своем.

«Этот период был самым трудным, – спустя годы Шурка с улыбкой рассказывала своим внукам. – Совсем другая жизнь, каждый заботился только о себе. Мы были как маленькие племена, разбросанные по лесам. Остальные были как тени, проходящие рядом с нами в ночи. Иногда мы встречали знакомых. У каждой семьи была своя история и свой способ выживания. Мы пытались подбадривать друг друга. В конце сентября до нас дошли слухи, что гетто ликвидировано раз и навсегда, а все его обитатели отправлены в концентрационные лагеря. Мы чувствовали, что, возможно, нам повезло. Прошло еще несколько недель, и мы практически забыли о своей предыдущей жизни – казалось, мы всегда так и жили.

Люди могут адаптироваться к чему угодно. Правда в том, что наше выживание во многом было заслугой моего Авраама, Мистера Изобилие, который каким-то образом умудрялся добывать нам хлеб и овощи. И я никогда не спрашивала его, как он это делает».

Осень сменилась зимой. Дни стали короче, дули сильные ветры. Совсем скоро наступит время снега и настоящих холодов.

Однажды утром несколько мужчин, одетых в солдатскую форму, остановились возле их лагеря. Они позвали Авраама и Якова Менделя. Когда эти двое вернулись, их лица сияли от счастья.

– Мы уходим! – радостно крикнул Авраам. – Быстро собирайтесь!

– Куда теперь?

– Недалеко отсюда. Нас пригласили в семейный лагерь, будем вместе со всеми, как ты и хотела. Пошли, нам пора. Нас там уже ждут.

– А наш бункер?

– Он останется здесь. Кто знает… может быть, когда-нибудь он нам снова понадобится.

– У нас будет целых два лесных дома! – радостно воскликнула Шурка. – Как ты думаешь, в лагере будет лучше, чем здесь?

– Я уверен, что лучше. Они разбили организованный безопасный семейный лагерь прямо рядом с лагерем бойцов. Мы будем частью одной большой семьи – партизан Ехиэля Гриншпена.

Они быстро собрали свои вещи, сложили одеяла, немного инструментов, которые привезли из гетто, и одежду и отправились к новому месту встречи – семейному лагерю.

Еще до того, как они увидели людей, до них донесся запах мяса и костра. Приближаясь, они услышали приглушенные голоса людей, а когда вышли из леса, то увидели и их самих. Словно в большом муравейнике, каждый был занят своим делом: кто-то хлопотал вокруг костра и готовил пищу, кто-то начищал оружие или перевязывал раненых, кто-то мастерил. Все делалось молча. Никто не мог повысить голос или громко засмеяться.

Увидев приближающуюся группу, все прекратили свои дела и собрались, чтобы посмотреть на пришельцев. На мгновение все насторожились, опасаясь, как бы за новоприбывшими не следовали охотники за евреями.

– Смотрите, вон два Якова Менделя, – сказал один из этих людей, а другой прошептал:

– Добро пожаловать к нам, евреи!

И они тут же поспешили к этим людям со слезами радости. Все говорили и расспрашивали друг друга, надеясь, что у них есть какие-то новости о родственниках, которые остались.

– Мы слышали, что они зачистили Острувское гетто.

– Все евреи сели в поезда.

– Вы хоть понимаете значение этих поездов? Это не путешествие к свободе, это марш смерти.

Одна женщина с ясными глазами подала им миски с супом, желая поддержать их.

– Ешьте, ешьте, – подбадривала она их.

– Это наше фирменное блюдо, – смеялась другая. – Мы варим суп из всего, что есть под рукой. Лучше не спрашивайте, что в нем, кроме картофеля и ячменя.

Тайба попробовала и сказала, что она уже давно не ела такого вкусного супа.

– И мне все равно, из чего он, – добавила она.

После первой встречи семья начала обживаться. Их родственники планировали приехать на следующий день, и им нужно было торопиться, чтобы построить себе новый дом. Начальник лагеря, румяный молодой человек с грязной повязкой на лбу, показал им, где можно построить их будущий бункер.

– Земля здесь мягкая и податливая, – сказал он, – и все мы здесь, чтобы помочь вам.

И действительно, старожилы лагеря были рады им помочь. Лопаты и мотыги передавались из рук в руки, а вокруг них были сложены мешки с камнями и опорными балками. Мягкая земля облегчала им работу. Всего через несколько часов была вырыта большая яма.

Пока их бункер еще не был достроен, их разместили в «бункерных дворцах» других семей, которые освободили для них место и разделили с ними постель. Через несколько дней их бункер был готов. Он с самого начала был просторным и удобным.

Затем им пришлось умело разделить пространство между разрастающейся семьей: Йехуда, его жена Рахиль и их семеро детей, несколько кузенов, которые успели вовремя покинуть гетто, Тайба и Яков Мендели, Девора и ее муж Шамай, Шломо-младший и, конечно, Шурка, Авраам, Ирена и маленький Ицхак. Это было непросто. Когда одна семья живет в одном бункере, это вызывает большое напряжение. Каждый из них хотел получить более мягкую часть бункера, поближе к входу, где воздух был свежее.

Авраам пытался превратить их переезд в праздник, чтобы рассмешить Ирену и порадовать маленького Ицхака. Он рассыпал соль вокруг большой ямы на удачу и попросил всех вместе помолиться Властелину Вселенной, чтобы тот защитил их.

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…»[15], – прочитал он вслух, и все люди вокруг него вытерли слезы.

– Ты снова обрел Бога? – спросила его Шурка.

– Нет, это он нашел меня. – Авраам обнял ее.

Теперь у них был свой дом. Бункер был хорошо вырыт, его крышу покрывали растения и кустарники.

Яков Мендель, стоя у входа, помог Тайбе спуститься. После этого он помахал Ирене и помог ей. Затем спустились Шурка и Авраам, а за ними и остальные члены семьи. Они распаковали принесенные узлы и организовали свой новый быт.

Семья жила в своем укрытии несколько месяцев, прежде чем была вынуждена перебраться еще глубже в лес и построить новый бункер.

Каждый раз, когда немцы совершали набег на лес, им приходилось начинать все сначала.

– Вместо того чтобы убираться в доме, мы просто строим новый, – сказал Яков Мендель, и все криво усмехнулись.

17

Ирена быстро привыкла к лесу, и ей даже казалось, что новая жизнь имеет свои прелести.

Она любила лес и играла между бункерами, собирала листья, гладкие камни и помогала на кухне. Она находила ягоды, грибы и подражала пению птиц. Из-за своего звонкого радостного смеха и жизненной энергии она вскоре стала любимицей всего лагеря.

Она привыкла не жаловаться: ни на еду, ни на условия, ни на тесноту. Даже если два дня проходили без тарелки горячего супа, она научилась находить сытную еду из лесных фруктов и ягод.

Шурка наблюдала, как ее маленькая Ирена играет среди бойцов, учится у них свистеть сквозь листья, заодно изучая названия деревьев, и молилась, чтобы когда-нибудь она смогла вернуть своей маленькой девочке то, что у нее отняли… Дом.

– Ты скучаешь по нашему дому? – не сдержавшись, спросила ее однажды Шурка.

Девочка посмотрела на мать взглядом ребенка, который вырос раньше времени, и сказала:

– Мой дом там, где ты, мама. Мы ведь с тобой не расстанемся, правда?

Зато малыш Ицхак слабел с каждым днем. Шурка прижимала его к сердцу, пела ему, окутывала его любовью и молила Бога дать ему силы выжить в лесу. У нее больше не было молока для него, а он отказывался глотать жидкий суп, который она вливала ему в рот.

Шурка перепробовала все, облизывая губы и умоляя его пососать тряпку, смоченную в супе, потому что кто знает, что принесет завтрашний день. А Ицхак? Он сосал и тут же засыпал, как будто его покидали силы. Время от времени бойцы возвращались из набега на близлежащие деревни и приносили ей молоко, которое Тайба подогревала для него, но он не пил, а потом даже перестал улыбаться.

Вскоре повседневная жизнь семейного лагеря превратилась в рутину. Они привыкли вести себя очень тихо в дневное время, чтобы, не дай Бог, не привлечь внимания. Они как можно больше времени проводили внутри бункеров и старались держаться подальше от центра лагеря.

В семейном лагере у каждого были свои обязанности. Каждая семья отвечала за уборку своего бункера, а также за его ремонт и улучшение. Нужно было закапывать свои отходы, чтобы не привлекать волков или крыс. Были те, в чьи обязанности входила охрана или взаимодействие с лагерем бойцов, но у Авраама была особая роль. Рано утром он отправлялся по своим делам.

– Куда ты торопишься? – спрашивала Шурка мужа. – На улице еще темно.

– Я из службы снабжения, – заявлял он полушутя-полусерьезно, – ведь недаром меня называют «Мистер Изобилие».

Только в вечерние часы жители лагеря собирались вместе, готовили, общались и жили общественной жизнью. Иногда вечером возвращался и Авраам.

Под пальто у него Шурка замечала кусок колбасы и морковь под шерстяным шарфом, из которых она потом варила суп, чтобы все могли согреться, и никогда ни о чем его не спрашивала. На самом деле он всегда предостерегал ее от этого.

Кроме Ирены, в лагере было еще двое детей, которые были немного старше ее. Когда темнело, учитель Хаим собирал детей и рассказывал им истории из Торы, об отцах и матерях: Иосифе, который попал в Египет, и Ное, который построил ковчег. У него даже была с собой книга сказок, которую он им читал.

– Авраам, – однажды спросила Шурка мужа, – когда ты в следующий раз пойдешь на задание, о котором мне запрещено спрашивать, может быть, поищешь детскую книгу?

И Мистер Изобилие действительно нашел ее.

Постепенно семейный лагерь стал напоминать организованное поселение.

Утром жители лагеря вылезали на белый свет, разминались и убирались в своем убежище. Они проветривали одеяла, складывали белье, утрамбовывали землю и обновляли ветки, скрывавшие крыши бункеров.

Завтрак состоял из ломтика хлеба и чашки жидкого чая. Каждому было поручено внести свой вклад в общее благо. Повара готовили, плотники помогали делать опоры для бункеров и мастерить временную мебель, которую можно было немедленно разобрать, портные прикладывали большие усилия, чтобы залатать дыры на тяжелых пальто, но больше всего работы было у сапожников. Им приходилось постоянно изобретать новые способы починки изношенной обуви.

Бойцы тащили в лагерь разные материалы, захваченные в деревнях, чтобы можно было сделать из дерева новый каблук или заделать дыру в подошве.

Сварщики и кузнецы были заняты ремонтом оружия, чтобы вернуть его в строй. Даже у парикмахеров была работа. Бойцы и даже русские партизаны приходили в лагерь подстричься.

Когда к семейному лагерю присоединялись новые члены, каждого спрашивали, какой вклад в общее дело они могут внести.

– Я швея, – ответила Шурка и тут же присоединилась к команде портных и швей. Рахиль была со сборщиками, а Яков Мендель присоединился к плотникам.

Шурка шила, штопала, укорачивала и чинила все, что было нужно. Каждый лоскут ткани шел в дело. Они разбирали старые вещи, которые удавалось добыть партизанам, и Шурка использовал куски, чтобы латать пальто для женщин и детей.

Тайба была частью кухонной команды, где с помощью богатого воображения и скудных ингредиентов они трудились над приготовлением еды для десятков людей. Даже Шурка, которой казалось, что жизнь в лагере была особенно тяжелой, взяла на себя роль на кухне.

К команде присоединилась и маленькая Ирена. Днем она гуляла по лесу, хотя уходить далеко ей не разрешалось. Со временем это стало очень полезным занятием, потому что она приносила на кухню ягоды, которые находила в лесу.

Вскоре Шурка поняла, чем занимается ее муж и как ему удается добывать и приносить в лагерь овощи, яйца и иногда даже колбасу. Семейные мужчины, которые не были бойцами, отвечали за снабжение.

Они отправлялись на близлежащие фермы, чтобы добыть еду любым возможным способом – покупая, выпрашивая, иногда отнимая, а иногда, если не было другого выбора, применяя силу.

Их миссия была очень опасной, поскольку среди крестьян могли быть информаторы или заговорщики из числа других партизан, которые бродили по лесу в поисках оружия.

– Что с тобой сегодня случилось?

– Меня увидела зоркая крестьянка и начала кричать так, что чуть не переполошила всю немецкую армию.

– И что ты сделал?

– Что я мог сделать?

– Правда, – призналась однажды Шурка, – в том, что трудно понять, кого нам следует бояться больше: немцев, поляков или других партизан. Но больше всего, наверное, польской армии.

18

Лето прошло относительно спокойно, но угроза надвигающейся зимы заставляла всех беспокоиться. Осень того года была особенно суровой. Снег выпал рано, и уже к первому декабря лес покрылся белым покрывалом, а Польшу сковал сильный холод. Условия в лесу стали тяжелыми. Больше невозможно было найти ни ягод, ни грибов, чтобы дополнить свой рацион, и люди ходили по лагерю голодные и закутанные в одеяла, прикрывая руки любыми лоскутками ткани, которые можно было найти. Обувь промокала и начинала трескаться, и сапожник Давид Ханан был вынужден постоянно изобретать способы ее починки.

– Я стал врачом, а не сапожником, – улыбался он и перевязывал подошву ботинка или связывал рваные куски кожи грязным бинтом.

Зима принесла и новые неприятности: немцев.

Они узнали о евреях, скрывавшихся в Парчевском лесу, и эта новость их очень разозлила. Раньше им незачем было заходить в лес, известный своими обширными болотами, которые могли безопасно обойти только те, кто хорошо знал местность.

То, чего боялись евреи, действительно произошло. Немцы нашли людей, которые им помогли. Жители деревни, пострадавшие от партизанских налетов, донесли на евреев, и за скромную плату или, может быть, даже за бутылку водки согласились стать проводниками для немцев. Сильный снегопад помог их поискам: лесных жителей теперь можно было найти по следам. Поэтому еврейские жители лагеря получили новую инструкцию: если от охраны поступало предупреждение о готовящемся налете, им категорически запрещалось бежать. Им необходимо было перегруппироваться, немедленно спуститься в бункеры и сохранять полную тишину.

– Что мы будем делать, если услышим их приближение? – спросил Брочин, лагерный портной.

– Ничего не делайте, просто сидите в бункерах и тихо молитесь, – ответили ему.

Находиться в этом районе стало очень опасно, и вскоре их всех эвакуировали. Они снова разобрали свой лагерь и перешли дальше, чтобы заново обосноваться в другом месте.

– Собирайте все немедленно, нам пора переезжать, – пришел срочный приказ.

– Что случилось? – закричали все. – Покинуть безопасные бункеры? Куда мы теперь пойдем?

– В другое место. Здесь оставаться рискованно.

– Кто это сказал?

– Наша разведывательная группа.

– А кто сказал, что немцы не найдут нас в том месте?

– Выбора у нас нет, – ответил Шималех, главный боец. – Нам придется забираться глубже в лес.

– И что узнала разведка?

– Один из наших польских друзей слышал, как деревенские информаторы хвастались, что точно знают, где находится лагерь, и что немцы заплатили им хорошие деньги за информацию. Нам нужно торопиться, пойдем вечером. Крайне важно ничего не оставить. Территория должна быть очищена от любых явных признаков того, что здесь жили люди.

Итак, Тайба, Яков Мендель, Шурка и Авраам снова собрали свои вещи, связали одеяла и инструменты, закрыли вход в бункер, убрали все следы своего пребывания, а когда наступила ночь, пошли за бой – цами.

На новом месте пришлось все делать заново: выкапывать в промерзшей земле бункеры и соединяющие их коридоры, готовить камуфляж из веток вяза и дуба.

«Мы никогда не знали точно, останемся ли на одном месте на месяц, день или год, – рассказывал Шурка много лет спустя. – Но мы стали опытными лесными жителями, настоящими экспертами. Каждый новый переезд давался нам легче. Наш багаж со временем становился все меньше».

– Через несколько дней Ханука, – сказала Шурка Ирене. – Помнишь, как мы отмечали праздник в доме дедушки и бабушки?

– Я помню, как дедушка учил меня крутить дрейдл[16], который он сам для меня сделал.

Шурка молчала. Сердце ее ныло от тоски. Она едва могла скрыть слезы.

– Мама, – продолжала Ирена, – мы будем праздновать здесь. Будет весело. Мы зажжем свечи в лесу, а бабушка Тайба испечет блины!

Тайба погладила девочку по голове.

– В этом году мы не будем печь блины. У нас нет ни яиц, ни масла для жарки. Но не грусти. Обещаю, в следующем году мы отпразднуем праздник у себя дома, и я приготовлю тебе сто блинов.

– Сто блинов?!

– Да, мы испечем их вместе. Ты будешь моим помощником по блинам. Ты поможешь мне почистить и натереть картофель.

Тайба и Шурка переглянулись. Как они могли думать о следующем годе, когда они жили в лесу и каждый их день мог стать последним?

– Когда папа придет, я скажу ему принести нам яиц и масла.

Шурка еле сдержала слезы. В те дни Авраам бродил по лесу в поисках еды и снаряжения для своей семьи и возвращался только поздно вечером.

– Дедушка, можешь мне сделать ханукию из веток? – попросила Ирена.

Яков Мендель нахмурился. Он не хотел огорчать семью приказами бойцов. Они объяснили ему, что теперь жителям лагеря нужно быть особенно бдительными. Праздники были опасны, так как все знали, что даже в суровых лесных условиях евреи соберутся вместе, чтобы отпраздновать. Все будут заняты праздничной молитвой и забудут о безопасности, что даст возможность непрошенным гостям убить как можно больше евреев.

В тот же вечер дедушка принес Ирене ханукию, которую он сделал для нее из веток дуба.

– Какая прекрасная ханукия! – сказала Ирена. – Сделай еще одну для моей Алинки. – И дедушка впервые за долгое время рассмеялся.

Первое зажигание свечей прошло без происшествий.

Они зажгли маленькую свечку и тут же потушили ее, чтобы сохранить полную темноту, которую требовала охрана. Внутри бункера Шурка шепотом пела какие-то праздничные песни, а Ирена подпевала ей.

Маоз цур Йешуати[17]… Ми Йималель гвурот Исраэль[18]…

– Там произошло великое чудо, – прошептали ее губы. – Может быть, и у нас произойдет чудо.

Большой рейд случился в ночь третьей свечи.

Сначала охранники услышали вдалеке лай собак. Было ясно, что приближаются немцы. Немедленно поступил приказ закрыть входы в бункер маскировкой и сидеть молча. Запрещено было даже кашлять. Им приходилось сидеть, прижавшись друг к другу, не шептаться, не есть, не пить. Опасно было любое движение.

– Железная дисциплина, – приказал Розин, один из бойцов. – Из-за любого из нас могут обнаружить остальных.

Шурка накрыла Ирену шерстяным одеялом и отнесла их с Ицхаком в бункер. Она велела дочери сесть рядом с ней.

– Слышала? Нельзя разговаривать, – сказала она ей. – Даже шепотом, понимаешь?

Ирена согласно кивнула. Она понимала так много вещей, которых дети ее возраста даже не знали.

Не прошло и получаса, как они услышали лай собак и крики солдат. Все сжались в своем бункере и только молились Богу, чтобы Он защитил их семью. Вдруг они услышали слабый крик. Ицхак. Ребенок на руках у Шурки проснулся и потребовал еды.

– Ш-ш-ш, мой маленький птенчик. Тихо, мой малыш!

Она прижала его к груди, но Ицхак отказывался искать утешения в заботливых объятиях матери.

– Немедленно успокойте своего ребенка!

Шурка положила малышу палец в рот, надеясь, что он успокоится. Но его лицо было красным, и он не прекращал плакать. Его лихорадило.

– Ребенок подвергает всех нас опасности! Заставьте его замолчать!

Шурка крепче обхватила его маленькое тельце и умоляла его не плакать… еще мгновение, еще час, и все будет хорошо.

– Только не плачь, мой малыш. Пожалуйста, малыш, пожалуйста. Успокойся, сынок, не плачь, – лихорадочно шептала она ему, но плач не прекращался.

Кто-то приподнял их маскировочный чехол, и внутрь заглянула голова одного из бойцов.

– Что здесь происходит? Вы что, не понимаете, что немцы совсем рядом?

Но Ицхак плакал. Он не понимал.

– Успокойте этого ребенка! – крикнул кто-то из другого бункера. – Он накличет смерть на всех нас.

Ицхак ответил еще более громкими криками.

– Пожалуйста, мой мальчик, не плачь. – Шурка зажала ему рот рукой, умоляя перестать кричать и успокоиться. – Хоть на минутку. Пожалуйста, мой ребенок. Перестань!

Но Ицхак плакал.

– Успокойте этого ребенка!

– Он один навлечет на всех нас беду.

– Вот мой сын, Исаак, не дай случиться с ним беде! – вознесла она молитву небесам и прижала к себе ребенка, укачивая его и моля о пощаде.

Но ребенок продолжал плакать. Его лицо стало пунцовым.

– Успокой его, женщина!

– Он собирается поднять по тревоге всю немецкую армию.

– Тише там!

И Шурка зажала Ицхаку рот рукой.

– Ш-ш-ш, перестань, дитя мое. Постарайся уснуть. Пусть тебе приснится наш дом в деревне, грушевое дерево, гвозди́ки…

Крики стихли, и в бункере наконец воцарилась тишина.

Они просидели в тишине полчаса.

Наконец охранники объявили, что можно выходить – опасность миновала, немцы ушли. Жители лагеря один за другим выползали из своих бункеров, чтобы поблагодарить судьбу. Они целовались и обнимались. Это было их ханукальное чудо.

Сидеть осталась только одна женщина. Шурка с младенцем на руках.

Она нежно покачивала его и целовала его лицо.

– Просыпайся, мой малыш, опасность миновала.

Первыми, кто понял, что произошло, были Тайба и Яков Мендели. Они бросились к ней и попытались вырвать его из ее рук.

– Видите, спит. Не хочет просыпаться, – пыталась разбудить его Шурка. Она гладила его маленькие ножки, шевелила его пальчиками, насвистывала ему. Может быть, он крепко спал и сейчас откроет свои черные глазки.

– Просыпайся же, детка!

Но маленький Ицхак безжизненно лежал у нее на руках. Тайба обняла дочь.

– Хватит, отдай нам ребенка и выходи.

Но Шурка упрямилась.

– Он сейчас проснется, он просто крепко спит! Почему ты не просыпаешься, мой милый?

Горячие слезы текли по ее щекам.

– Мой маленький птенчик… посмотри, мама, он даже не плачет.

– Отдай его мне, дорогая! – взмолилась Тайба.

– Он хотел, чтобы я утешила его. Но я не смогла его даже защитить.

– Ты очень смелая, моя дорогая. Ты нам всем спасла жизнь.

– Я видела лесного царя. Он пришел и забрал душу маленького Ицхака.

– Он был болен, – сказала Тайба, – он все равно не выжил бы здесь.

– Он умер за всех нас… Ребенок – мученик, – попытался подбодрить дочь Яков Мендель, а Ирена села рядом и положила голову на колени Шурки.

– Прости меня, мое любимое дитя, – умоляла Шурка. – Прости меня, и когда ты поднимешься на небеса, помолись за всех нас… попроси всех, кто там есть, жестокосердных, кто не жалеет свой народ, проснуться и даровать нам чудо.

– Мама, мамочка, что случилось с Ицхаком? – спросила Ирена, внезапно поняв, что что-то не так. Тайба жестом дала понять Якову Менделю, чтобы тот увел девочку.

– Дедушка, что случилось с моим братиком? – повторила она свой вопрос, когда Яков нашел место в лесу, где они могли посидеть вдвоем.

– Он пошел смотреть на нас с облаков вместе с ангелами.

– Я слышала, мама сказала, что его забрал правитель леса!

– Нет, моя маленькая, он… – Впервые в жизни Яков Мендель не мог найти нужных слов, чтобы ответить своей внучке.

– Но что тогда?

То, что произошло, никак не укладывалось в ее детской голове.

– Что мы сделали лесному царю? Почему он такой злой? Ты же говорил, что он не трогает хороших детей. Ицхак же был хорошим мальчиком.

Губы Якова Менделя шевелились, он шептал балладу о злом лесном царе, который ищет души маленьких детей.

«Люблю тебя, сердцу ты мил моему;

Коль сам не пойдешь, я насильно возьму».

– Отец мой, отец, вот меня он схватил, —

Царь леса, я чувствую, мне повредил!

Отцу стало страшно, он гонит коня,

Он мальчика держит, что дышит, стеня, —

Насилу достиг он двора своего…

Ребенок был мертв на руках у него.[19]

Они похоронили Ицхака той же ночью. Они не поставили надгробный камень на его свежей могиле, не сделали никаких отметок, которые могли бы, не дай Бог, выдать их. Они просто вырыли ему небольшую ямку, подходящую его крошечному телу, насыпали сверху землю и накрыли ее свежими дубовыми ветками, которые мужчины принесли, чтобы покрыть бугорок.

Шурка стояла возле небольшой могилки, убитая горем, покачиваясь из стороны в сторону, и казалось, вот-вот сама упадет замертво.

– Бог дал, Бог и взял, – сказал кантор[20].

– Где ты был? – закричала Тайба. – Что ты за Бог?!

Авраам стоял рядом с Шуркой, поддерживая ее, чтобы она не упала, его глаза впали, а кожа побледнела от горя.

Усталым, безжизненным голосом Шурка произнесла:

– Боже, ты зол. Ты попросил Авраама принести в жертву своего сына, но ты не позволил причинить вред ребенку, ты привел оленя вместо него. Зачем ты позволил принести в жертву моего сына, моего единственного сына, моего любимого Ицхака? У него была чистая душа, и он никогда никому не причинил зла. Почему ты не привел мне оленя? Почему, Боже, почему ты потребовал от меня такой жертвы? Почему бы тебе тогда не забрать и мою душу?

Люди в лагере молчали. Они чувствовали себя беспомощными и немыми перед болью потери Шурки.

Маленький Ицхак умер в ночь третьей свечи.

Великого чуда тогда там не произошло.

19

Январь 1943 года

Зимние дни были тяжелыми. Снега навалило много, пальто Ирены становилось ей мало. Ботинки тоже начали ей жать, поэтому Шурка проделала в них отверстия, чтобы пальцы ног торчали наружу, а чтобы они не мерзли, завернула в кусок одеяла, которое где-то нашла.

– Посмотри на нашу девочку, она растет, как хлеб в печи, – улыбнулась Шурка Аврааму, видевшему боль в ее глазах, которая была сильнее всего ночью.

Он видел, как ей плохо, что она буквально чахнет у него на глазах. Он решил во что бы то ни стало перевезти свою семью в более безопасное и удобное убежище, по крайней мере на зиму. Он считал, что если заберет ее из леса, из их бункера, где произошла трагедия, это поможет вернуть хоть проблеск жизненной силы, которая покидала его жену.

Более того, деревья, раскинувшиеся над ними, уже снова теряли свои листья и стояли голые, больше не защищая нуждавшихся в укрытии людей.

– Мы снова переезжаем? – спросила Шурка, когда Авраам велел ей собрать их скудные пожитки.

– Я нашел нам укрытие. Нехорошо снова оставаться в лесу зимой.

– Только не в монастырь. – Шурка слышала о монахах, которые гостеприимно открывали свои двери для евреев, но затем пытались обратить их в свою веру.

– Нет, к поляку.

– Ты сказал, что им нельзя доверять.

– Мы знаем друг друга уже очень давно.

– А как же мама, отец… что они будут делать?

– Извини, поляк готов взять только нас.

– Я никуда не пойду без родителей, – настаивала Шурка. – Судьба у всех нас одна.

– Иди! С нами все будет в порядке, – заверила Тайба свою дочь. – Иди с ним. Ни один поляк не согласится принять десятерых евреев, а уж тем более таких старых, как мы.

Авраам снова просил Шурку довериться ему: поляк был хорошим другом. Он не сказал ей, что отдал часть ее драгоценностей и их столового серебра польскому крестьянину, который согласился спрятать их в своем амбаре.

Его «сейф» в очередной раз доказал свою ценность. В те дни было практически невозможно найти человека, готового рискнуть собой. Укрытие евреев каралось смертью всей семьи дающего им у себя спрятаться. Тем не менее находились те, кто был готов рискнуть жизнью за деньги, основываясь на старых семейных связях или будучи идеалистом, видя в этом акт протеста против нацистского режима. Какими бы ни были причины, по которым они это делали, эти люди спасли много жизней, и после войны многие из них были объявлены Праведниками народов мира.

И снова маленькая семья отправилась в путь под покровом ночи, намереваясь добраться до места встречи до рассвета. Они снова завернули Ирену в большое одеяло, надели ей на голову шерстяную шапку, закрыли лицо. Авраам нес ее на руках, как сверток.

Авраам хорошо знал дорогу и легко шел по лесу, держа на руках Ирену и ведя свою жену. Он точно знал, куда ступать.

Когда они приблизились к деревне Лейно, где жил знакомый поляк, залаяли собаки, им ответил хор коров. Но под покровом темноты, даже если бы кто-то любопытный выглянул из-за занавесок, не смог бы их заметить.

Авраам сделал знак Шурке остановиться и опустил Ирену.

– Что теперь?

– Ждем. Он придет.

Ирена открыла глаза и внимательно посмотрела на родителей, она не жаловалась и ничего не спрашивала. Она уже знала, что значит быть беженкой.

Через несколько минут из одного из домов на окраине деревни показалась фигура человека.

Человек быстро приблизился к ним и поманил рукой, призывая их подойти поближе.

– Это Якоб, – успокоил Авраам Шурку, которая шла рядом с ним. – Мы с его отцом были друзьями.

– И ты уверен, что он…

– Ш-ш-ш, – сказал Авраам. – Давай, пойдем.

Мужчина жестом пригласил их следовать за ним во двор. Перед ними стоял большой амбар. Хозяин указал на высокую деревянную лестницу и протянул руку, чтобы помочь Шурке подняться.

Они не задавали вопросов и не благодарили его. Они быстро поднялись и сели между высокими стогами соломы. В дальнем углу амбара лежало несколько сложенных одеял. Они расстелили их на бетонном полу и молча, чтобы соседи не заметили, не дай Бог, что там кто-то есть, сели, держась за руки.

Всю зиму они прятались в амбаре.

Они жили в полной тишине, прислушиваясь ко всем повседневным звукам в доме: звону бокалов, грохоту столовых приборов, звуку стула, который волочили по полу, молитвам людей. С улицы до них доносилось пение молодежи, гоготанье гусей, а издалека – крики крестьян, загонявших скот в амбары, ржание лошадей, лай собак, голоса женщин, зовущих детей домой с улицы и скрежет колес деревенских телег по дорожному гравию.

Они хорошо знали деревенскую жизнь. До недавнего времени они сами ею жили.

Только когда вся деревня засыпала и в каждом доме гасли огни, к ним приходил хозяин. Он распахивал пальто и доставал буханку хлеба, половину кочана капусты, несколько морковок и половинку яблока, и каждый раз обещал, что на следующий день принесет что-нибудь посытней.

– Вы должны пообещать мне, что будете сидеть очень тихо. Все здесь внимательно следят друг за другом – если кто-нибудь узнает, что я прячу евреев, они немедленно позовут немцев.

Они согласились с ним, но решили, что ночью, в темноте, могут ненадолго выйти из своего укрытия, размять конечности – немного походить, но не отходить далеко от входа в амбар.

– Вы должны понимать, в деревне всегда найдется какая-нибудь черная душа, – объяснил хозяин. – Если они заподозрят, что вы здесь… в опасности будете не только вы, но и вся моя семья.

Авраам хорошо знал, что, если, не дай Бог, немцы их найдут, Якоб и вся его семья будут убиты. Так немцы заявили, и так они и делали.

Авраам пожал ему руку и пообещал, что они будут соблюдать все меры предосторожности, о которых договорились.

– Ты хороший человек, Якоб, – сказала ему Шурка.

– Как бы я хотел сделать для тебя больше, – вздохнул крестьянин. – Твой отец, Авраам, был другом моего отца. Он научил меня ездить верхом. Мне больно думать о том, что немцы делают с тобой и с твоим народом.

– А твой отец однажды дал мне попробовать пива, и я помню, что у меня закружилась голова, и я не понимал, что происходит, – рассмеялся Авраам.

Якоб погладил Ирену по голове.

– Сколько тебе лет?

– Почти пять, – ответила девочка.

– Завтра я принесу тебе старое пальто моей дочери. Оно ей больше не нужно, а твое… – сказал он и добавил, обращаясь к Шурке: – Надеюсь, жена не заметит. Ты, наверное, понимаешь, она волнуется, боится.

– Понятно. Сейчас всем страшно.

– Я бы хотел сделать для вас больше.

– Ты делаешь для нас более чем достаточно, – успокоила его Шурка.

– Поскольку я редко буду сюда заглядывать, то скажите сразу, что еще вам нужно.

– Если вам удастся раздобыть пару обуви для девочки, у нее так быстро растут ноги… – сказала Шурка.

Якоб снял с ноги Ирены мерку пальцами и пообещал принести и обувь.

Девять недель и пять дней Авраам, Шурка и Ирена прятались в большом амбаре на ферме Якоба. Они научились жить в полной тишине, передвигаться по своему укрытию, не скрипя ни единой половицей, говорить без слов и понимать друг друга, не произнося ни звука.

– Я совсем забыла, как звучит смех, – сказала Шурка, и Авраам пообещал ей, что они снова будут смеяться.

Они не смели и плакать. Только когда наступала ночь, словно призраки, вернувшиеся из страны мертвых, они немного двигались, шептали друг другу слова утешения и ели то немногое, что приносил им Якоб. Но даже еда была не всегда. Иногда проходило два дня, а ничего съедобного так и не появлялось. Может быть, Якоб видел немцев поблизости. Может быть, кто-то из его соседей начал задавать вопросы. Они не могли даже выйти и посмотреть, что происходит. Они могли только тихо ждать.

Девять недель Шурке и Аврааму приходилось как-то занимать Ирену. Они учили ее распознавать звук колокольчиков овец, щебетание птиц и различные запахи. Они учили ее математике. Шурка раскладывала перед ней стебли соломы, складывала и вычитала, и все это без единого слова. Они научились общаться взглядами.

Шествия муравьев завораживали Ирену в те долгие часы, когда ей приходилось молчать, и они стали ее лучшими друзьями. Она наблюдала за их прибытием каждое утро, следовала за ними, расставляла семена на их пути и давала им имена.

«Этот коричневый – Мирош, хромой – Вальде, а Стефания – та, которая вечно спешит. Как у вас дела сегодня утром, мои маленькие муравьи? Куда вы торопитесь?» – спросила она их молча.

Под покровом ночи Ирена сидела на коленях у Шурки, а та рассказывала ей истории и читала ей наизусть стихотворения еврейской поэтессы Кади Молодовской, которые она помнила из своего детства. Там были стихотворения об олене, о синем зонтике, о пальто Переца Лутца, занимательные истории об Иерусалиме и о золотых перьях и «Откройте пошире створки ворот, здесь цепь золотая сегодня пройдет…», и Ирена все декламировала за ней.

И так они проводили время, пока их глаза не закрывались и они не засыпали. Они учились дремать, внимательно прислушиваясь к тому, что происходит снаружи.

«Время течет совершенно по-другому, когда ты прячешься», – позже объясняла Шурка своим внукам, которые хотели узнать, как они проводили время: часы, дни и недели в тишине.

«Все было наполнено единственным смыслом: жить, пережить еще один день, еще один час. Проснуться утром и увидеть, что ты и твои близкие все еще живы и здоровы. Что мы вместе. Это было и целью, и смыслом. Что делать? Такого вопроса не возникало – просто живешь, пытаешься выжить и продолжаешь жить. И это было самое большое, что мы могли тогда сделать».

На девятой неделе Якоб пришел к ним поздно ночью. По его серому лицу они сразу поняли: что-то произошло.

Крестьянин сказал им, что немцы везут подкрепление. Армия и их проклятые псы, при содействии местного населения, ищут евреев и поляков, которые их прятали.

– Мне очень жаль, – сказал он, пряча глаза.

– И ты беспокоишься?

– Очень. Здесь есть люди, которые за бутылку водки продадут родную мать. Вчера они сожгли дома двух крестьян только потому, что прошел слух, что они прячут евреев. Они сказали, что так они проверяют, есть ли внутри евреи: от огня они выбегают, как крысы.

– Вас кто-нибудь спрашивал о нас?

– Соседи начинают что-то подозревать. Мне сказали, что кто-то в корчме болтал, что я прячу евреев в своем амбаре, что он будто видел тени, двигающиеся ночью и что благодаря мне он получит вознаграждение.

– Понятно, дайте нам несколько дней, и мы уедем, – сказал Авраам.

– Вы должны меня понять – я очень беспокоюсь за свою семью. Простите, но вам придется уехать сегодня же вечером.

Шурка поспешила заверить его:

– Не извиняйся, ты сделал для нас больше, чем мы могли мечтать.

– Ради Бога идите осторожно, чтобы никто не узнал, что вы здесь. В наши дни никто не знает, кто может на вас донести.

– Не беспокойся, – пообещал Авраам, – мы уйдем до того, как они придут. Сегодня же вечером. С нами все будет в порядке. Ты – праведный человек.

– Могу ли я сделать для вас что-нибудь напоследок?

– Да, – сказала Шурка, – положить конец войне.

Улыбка тронула губы Якоба.

– Я бы с удовольствием, если бы это было в моих силах.

– Может, тебе удастся достать нам теплую одежду, любую старую обувь, шапки, одеяло, – попросил Авраам, – все, что ты сможешь найти, очень выручит нас.

– Я все принесу, только, пожалуйста, никому не говори, что я тебе помог. А то… ты знаешь, что делают с людьми, которые помогают евреям.

Они знали это слишком хорошо.

Не прошло и часа, как внутрь был брошен большой пакет. Они знали, что это добрый Якоб сделал им прощальный подарок.

Между одеялами и тяжелыми пальто они нашли белые носки с красной лентой для Ирены, внутри которых он спрятал драгоценности, подаренные ему Авраамом.

– Я надену их, когда мы вернемся домой, – сказала Ирена родителям и отдала свое сокровище отцу на хранение.

Они покинули свое убежище точно так же, как и вошли в него, – тайно, под покровом темноты, и снова пошли к лесу, к своему старому дому. Авраам прижимал к себе Ирену одной рукой, а и другой держал ладонь Сары.

Вернувшись в свой лесной лагерь, они сразу заметили первые признаки весны. Деревья, которые были голыми, когда они уходили, начали покрываться свежим зеленым покровом.

– Доброе утро, евреи! – прогремел Авраам своим мощным голосом.

Тайба и Яков Мендель выбежали к ним. Шурка на мгновение замерла, ошеломленная видом своих родителей, которые заметно постарели и согнулись за зимние месяцы.

«Как будто они становятся ближе к земле», – мелькнула в ее голове страшная мысль.

20

Уменьшились не только ее родители.

Казалось, сжался в размерах весь лагерь.

Они увидели, что людей стало гораздо меньше, и воцарилась какая-то тревожная тишина. К ним поспешила Девора, сестра Шурки. Трудно было не заметить, что она тоже вся исхудала. Шурка даже не осмелилась спросить, что случилось с ее ребенком.

– Знаешь, что… – пыталась сказать ей Девора, – среди снежной бури… у него… у него просто не было шанса… он родился и не захотел здесь жить.

– Моя дорогая, – Шурка погладила ее по лицу, – может, это и к лучшему. Кто захочет рожать ребенка в этом мире? Посмотри на нас…

– Они даже не дали мне его увидеть, – всхлипывала Девора. – Когда начались схватки, они вызвали врача… малыш быстро выскользнул… даже не заплакал… понимаешь, он не издал ни звука… он просто не хотел жить в таком мире…

– Здесь не самое подходящее место для младенца. – Шурка вытерла слезы сестры. – Теперь он на небесах с нашим Ицхаком, может быть, они там вместе… может быть, они позаботятся о нас… Ты еще молода, – продолжала Шурка. – Скоро война закончится, и дети придут к вам один за другим.

Пока Шурка и Авраам пытались вернуться к привычной жизни и отремонтировать бункер после снегопада, прибыли бойцы с плохими новостями.

Опасность возросла. Немцы извлекали выгоду из сотрудничества с польскими крестьянами, наказания за помощь евреям ужесточались, а польские националистические партизаны стали представлять серьезную угрозу.

– Скоро нам всем придется уходить отсюда и строить новый лагерь, – сообщили им командиры лагеря.

– Я больше не могу, – сказала Шурка. – Я не могу, у меня нет сил.

Она едва держалась на ногах. Тяжелая зима ослабила ее.

Семья пыталась ее подбодрить, ей дали горячего супа и даже нашли яблоко, которое удалось раздобыть Аврааму. На третий день у нее поднялась температура и начались сильные боли в животе. Авраам и Яков Мендель вызвали лагерного врача, доктора Бучу.

«Он не был профессиональным врачом, – объясняла Шурка годы спустя, – но у него были медицинские познания, острые чувства и способность понимать своих ближних, и он сумел помочь многим людям. Все мы полагались на него. Про него говорили, что он чудо – творец».

Доктор Буча подтвердил то, чего они боялись больше всего… Шурка заболела брюшным тифом.

– Вы понимаете, что без лекарств… – Слова Бучи повисли в воздухе.

Авраам встал и ушел без колебаний.

Среди ночи аптекарю соседней деревни передали несколько золотых монет, и он вернулся с нужным лекарством и даже с небольшим количеством свежего сыра и хлеба для пациента.

По иронии судьбы, оказалось, что Шурку и ее семью спас брюшной тиф.

Шел 1943 год, месяц Адар[21] по еврейскому календарю – месяц, в котором есть мицва[22], доброе дело – радоваться. Праздник Пурим как раз приходится на месяц Адар.

У них не было с собой Торы, но они знали истории из священной книги того месяца.

Поскольку Шурка была слаба и ее не хотели оставлять одну в день праздника, вся большая семья собралась в бункере и рассказывала пуримскую историю Эстер: историю о спасении еврейского народа от нависшей над ним великой катастрофы. Тетя Алинка рассказала Ирене о Мардохее-еврее и о прекрасной Эсфири, об Ахашвероше – глупом персидском царе и о злом Амане.

– А что если Гитлера ждет та же участь, что и злого Амана? – пошутил Яков Мендель. – И все мы увидим, как его повесят на дереве здесь, в лесу. Я сам его там привяжу.

– Аминь и аминь, – ответили все, как после молитвы. И даже позволили себе улыбнуться.

Авраам спел Ирене песню клоуна, танцующего на канате.

– Немцы! – услышали они вдруг крик со стороны семейного лагеря и одновременно лай собак.

– Они здесь, бегите! – крикнул кто-то.

– В бункеры! – раздался чей-то приказ.

Большинство жителей лагеря оказались снаружи, занятые своими делами, и все они, несмотря на приказ прятаться во время облавы, бросились со всех ног в глубь леса.

Шурка и Ирена, а с ними Тайба и Яков Мендель сидели внутри бункера, составляя компанию Шурке. Они слышали лай собак, грохот пулеметов и крики, и едва дышали от страха, что их услышат.

Затем в бункер проник ужасный запах дыма, защипало глаза. Стало невозможно дышать. Снаружи они слышали ужасные звуки горящих деревьев и крики боли. Неужели все горело?

Кто знал, что их ждет снаружи?

Держась за руки, они молились, чтобы бой их не коснулся и чтобы их защитил бункер.

Это был один из самых страшных рейдов, которые когда-либо видел лагерь Ехиэля Гриншпена.

Поняв, что им не найти евреев, немцы решили поджечь лес и заставить тех, кто прятался, бежать от огня прямо под пули.

Многие жители лагеря были убиты той ночью. Стало ясно, что положение ухудшается. Лес, который был спасением, стал смертельной ловушкой.

Лагерь уменьшился. Из тысячи человек, разбросанных по лесу, осталось всего несколько сотен.

«Вот так из плохого может выйти хорошее. Благодаря тифу мы все тогда спаслись, – улыбалась Шурка, когда вспоминала об этом. – Если бы я побежала вместе с остальными, если бы мои родители не остались со мной, кто знает, возможно, нас всех убили бы тогда».

И действительно, вся семья пережила этот набег.

Когда немцы наконец ушли, евреи вышли из укрытий и начали ухаживать за ранеными и хоронить убитых. После они покинули этот лагерь и отправились строить новый.

И снова они брели со всем своим имуществом на спине – нищие беженцы.

«Праздник свободы был горестным праздником, – рассказывала Шурка годы спустя, смахивая слезу. – Мы знали, что праздники – это тяжелые дни, а не торжества, уже не полные радости, а полные горя и по – терь».

Волосы Ирены отросли, и Шурка собирала их в длинную косу и перевязывала найденной ею ленточкой из ткани.

Иногда приходил Йорек Холмский, друг Авраама и Шурки. Он входил в состав лагеря бойцов. Это был высокий и красивый человек.

Когда он подходил, то обязательно кричал: «Эй, где там моя любимая маленькая девочка?» И Ирена со всех ног бежала к нему. Он сажал ее к себе на плечи и бегал с ней по лагерю.

– Мой дядя приехал! – радовалась Ирена.

Шурка и Авраам спрашивали ее:

– Почему дядя? Он ведь тебе не дядя.

Но Ирена твердила одно: «Это мой дядя!» И всегда с нетерпением ждала его прихода.

Она не знала, что угадывает будущее, что однажды ее тетя Руска выйдет замуж за Йорека, и они вдвоем переедут в кибуц в Галилее и будут жить под именами Шошана и Бенни долго и счастливо.

Приближался Песах. У них не было ни мацы, ни вина, чтобы отпраздновать свой праздник свободы. Все, что у них было, – это старая Агада[23], книга пасхального седера, которую Яков Мендель сумел прихватить с собой. Она была очень ветхой и буквально разваливалась, но и в таком виде это было настоящим сокровищем.

– Мы можем праздновать и без мацы, – сказал Яков Мендель.

– Я задам четыре вопроса, – подбодрила Ирена. – Дедушка, пожалуйста!

– Повторяй за мной, – учил ее дедушка Яков Мендель, – Ма Ништана[24]…

Ирена научилась задавать четыре вопроса и добавила несколько своих собственных.

– Дедушка, если Бог вывел евреев из Египта, почему он не выведет нас из леса?

– Он еще выведет. Просто оставайся верной ему. Теперь повторяй за мной: «Шебехол халейльот, ану…»[25]

– Авадим хаину («Когда-нибудь мы все будем свободны»). – Отец учил ее петь эту песню, и маленькая Ирена думала про себя: «Неужели и мы свободны? Когда же мы сможем кричать и кататься на велосипедах? Когда я смогу прыгать в реку и прыгать через скакалку, как все остальные девочки в мире?»

– У нас ведь есть дядя Моше Юрвиц, верно? – произнесла Ирена вслух. – Значит, он может вывести нас всех из леса[26].

– У нас есть и дядя Аарон[27], – рассмеялась Тайба.

– Подожди, придет избавление. Моше найдет нас и вытащит отсюда, но в это время тебе нужно подготовиться к пасхальному седеру. Мы отпразднуем этот год без мацы, но с великой надеждой.

И вот в час, когда солнце начало заходить, они сели обедать в тихом бункере.

Они пели свои праздничные песни шепотом.

Праздники были настоящими днями катастроф. Теперь, когда солнце растопило весь снег и уже не было так холодно, немцы возобновили свою охоту. Они с помощью подкупленных польских информаторов шли глубоко в чащу леса, чтобы найти несчастных людей, которые прятались там от смерти.

В бункере Шурки вся семья сидела, сжимаясь от страха. Про себя, как молитву, каждый из них произносил слова песни «когда-нибудь мы все будем свободны».

К ним присоединились бабушка Тайба и ее дети, Йодль и Рахиль с детьми и многие другие. Все уповали на то, что в этот раз немцы их не заметят, что они пройдут мимо их лагеря, не почувствовав, что земля содрогается от стука испуганных сердец.

Только Авраам, как обычно, был где-то в деревне, добывая провизию для своей семьи и лагеря.

Было так тесно, что места для всех не хватило. Шурка и Ирена забрались на верхнюю деревянную полку внутри бункера, ближе к входу, и лежали там, обнявшись.

Эта деревянная полка спасла им жизнь.

Казалось, в этот раз у немцев была точная информация о лагере. Сначала все услышали крики «евреи, евреи!», а затем страшный грохот: это немцы бросали в бункеры ручные гранаты. Гранаты взрывались одна за другой, и бункер превратился в смертельную ловушку.

Крики и мольбы о помощи смешались с запахом горелой плоти, дыма и огня, как будто сам ад обрушился на лагерь. Казалось, что не осталось в живых ни одного человека.

Даже когда наступила полная тишина и стоны затихли, Шурка не смела открыть глаза. Она сидела, намертво вцепившись в Ирену, которая не издавала ни единого звука.

– Мама, – нарушила гробовую тишину девочка, – а почему никто не разговаривает?

Шурка не ответила. Она понимала, что такая тишина – зловещий знак.

– Почему дедушка не поет? Почему бабушка не смеется?

Кто-то заглянул внутрь.

– Есть кто живой?

Это были охранники лагеря, которые пришли искать пострадавших.

– С тобой все в порядке? – прошептал чей-то голос.

Шурка услышала, как сама сказала, что все не в порядке. В тот же момент она подумала, что, может быть, они все вместе уже на небесах.

– Кто еще с тобой? – спросил ее тот же голос.

– Ирена, моя дочка. Я думаю, что те, кто под нами, мои родители… Дядя Йодль… Рахиль… они все не двигаются… может, с ними что-то неладное?..

Она услышала голоса, и яркий свет внезапно ворвался в бункер.

– Выходи.

Чьи-то протянутые руки помогли ей подняться. Шурка несла Ирену на руках, по страшному пути к двери она прошла между телами, стараясь ни на кого не наступить и одновременно никого не разглядывать.

– Сюда, – скомандовал все тот же голос.

Сильная рука протянулась и вытащила ее нару – жу.

– Ты в порядке?

Один из бойцов принес ей воды.

– Я – нет.

– Кто еще там был вместе с вами?

– Я думаю… я видела… никто не выжил, – сказала Шурка. – Там были все, вся наша семья: моя мать, мой дядя… они не шевелятся…

Она не могла продолжать; слова застряли у нее в горле.

– Ты жена Авраама, да?

Шурка кивнула в знак согласия.

– Нам нужно поторопиться, чтобы предупредить его, – сказал боец. – Мне кажется, она не в порядке… у нее шок.

– Мой отец… Яков Мендель… Его не было с нами, также мой брат Шломо. Они пытались бежать. Ты знаешь, что с ними случилось? – спросила Шурка.

Она посмотрела на Йорека. Дядю Йорека. Он стоял с низко опущенной головой, пепельно-серым лицом и старался не смотреть на Шурку. Ей не нужны были ответы, чтобы понять: все погибли. Катастрофа следовала за катастрофой.

Члены семьи и все родственники, которые были с ними в семейном бункере, все были убиты в этом ужасном налете. Те, кто пытался бежать, как два Якова Менделя или Шломо, которому исполнилось шестнадцать, были застрелены на месте. Выжила только сестра Шурки Руска, которая была с бойцами. В один миг она осиротела, потеряв всех своих близких.

Шурка осталась сидеть возле бункера, ожидая возвращения Авраама. Ее руки машинально гладили кустарник, растущий вокруг, но она не плакала.

Глаза ее были сухими, как и в ту ночь, когда зажглась третья свеча Хануки.

После похорон родных и близких Сара молилась от всего сердца: «Сердце мое скорбит, печаль наполняет мою душу, и нет ни просвета, ни утешения. Пожалуйста, Бог, который на небесах, твоя благодать и милость да будет на нас, из глубин этого леса я молю тебя, я прошу твоего милосердия, чистые души угасли, их добрые сердца и умы, ты забрал к себе, потому что все они были ангелами в жизни и в смерти. Здесь, в лесу, дни темны, а ночи беспощадны. Покажи мне немного голубого неба, покажи мне полоску света, потому что мое сердце пусто, как высохшее русло реки».

– Мама, – подошла к ней Ирена, – не грусти… у тебя еще есть я. Я никогда тебя не оставлю, мы выберемся из леса вместе, сильные, любящие, и даже Гитлер нас не напугает, потому что ты – наша мать Сара, великая, любимая мать.

Шурка улыбнулась, взяла на руки свою девочку и нежно поцеловала ее, и они сели рядом, крепко обнявшись, и заплакали.

Остальные, из немногих уцелевших, стояли, безмолвно плача. Их слезы падали на землю предательского леса и смачивали камни.

21

Шурка утратила остатки оптимизма.

Жизнь, за которую они так старались ухватиться, казалась теперь бессмысленной. Шурка все сильнее падала духом. Внешне казалось, что она смирилась и научилась жить со своими большими потерями, но внутри ее все еще до глубины души потрясала мысль о том, что только по чистой случайности она и Ирена, ее единственный оставшийся ребенок, выжили. Смерть была так близко. И все случилось в одно мгновение. Вот они все еще сидят, шепча пасхальную песню о козленке, и в следующий момент их уже никого нет на свете: родители и все ее близкие ушли навсегда.

Эти мысли постоянно преследовали ее.

Она не могла спать по ночам, боясь, что кошмары вернутся. Она часами лежала без сна, прислушиваясь к звукам леса. Каждый шорох заставлял ее вздрагивать, каждое дуновение ветра заставляло ее прижимать спящую дочь к груди.

Авраам видел ее грустные глаза, слышал вздохи, которые она пыталась скрыть, и знал о ее бессоннице. Он старался проводить с ней как можно больше времени и реже выходил из лагеря за добычей.

Семейный лагерь был вынужден снова переехать.

– Завтра в девять мы уезжаем отсюда.

– Куда на этот раз? – спросили они.

– Глубже в лес. Нам нужно уйти как можно дальше.

– Но там дальше сплошные болота! – закричала одна из женщин. – Нам лучше остаться здесь.

– И ждать немцев? – спросил один из солдат Гриншпена, приехавший помочь семьям подготовиться к переходу на новое место.

– Может, так оно и лучше, болота нас погубят. Они хуже немцев.

– Вряд ли есть что-то хуже них… Не волнуйтесь, у нас отличные проводники.

– Говорят, что война…

– Оставьте войну нам, а сами позаботьтесь о се – мьях.

Шурка ничего не спрашивала. Она не спорила. Она сидела на большом камне и смотрела на то место, где были похоронены ее родственники.

– Шурка, – поспешил к ней Авраам, – я уже все собрал, завтра на рассвете…

– Я никуда не пойду.

– Нам придется идти, хотим мы этого или нет, здесь оставаться опасно.

Он пытался объяснить, просил, умолял, но она отказывалась. Она не хотела покидать старый лагерь и идти дальше. Шурка сказала, что у нее нет сил строить еще один бункер, начинать все сначала. И больше всего она не хотела покидать место, где похоронены ее близ – кие.

– Что бы сказала на это Тайба?

– Ты иди, возьми с собой девочку и иди. Оставь меня здесь одну. Я останусь и подожду немцев. Пусть придут и заберут то, что останется, – меня.

Авраам сел рядом и крепко обнял жену. В ее глазах он увидел боль и поражение. Он очень беспокоился за нее. Он понимал, что она опустошена и сломлена и, самое страшное, потеряла желание жить.

Авраам быстро сообразил, что ему нужно делать. Он должен был во что бы то ни стало снова отнять ее у леса, вытащить ее отсюда, дать немного отдыха и покоя.

И снова несколько золотых монет, серебряное блюдо и бриллиантовое кольцо его матери перешли в руки совершенно незнакомых людей.

Они вышли из леса в тишине ночи. Авраам держал Ирену, а Сара, после долгих уговоров, следовала за ними. До запланированного убежища в доме семьи Дохловича, еще одного знакомого с довоенного времени, оставалось всего четыре часа пути.

Авраам все скоординировал и четко организовал. Они определили график, запланировали даты, и Авраам дал задаток Яшеку, крестьянину, который должен был спрятать Шурку и Ирену в большом амбаре за своим домом.

– Это здесь, мы пришли. – Авраам указал Шурке на освещенный фермерский дом. – Они ждут нас.

Шурка безучастно смотрела перед собой, словно не слышала его. Как будто у нее уже отняли жизнь.

– Смотри, нам здесь будет очень хорошо. Мы проведем еще одну зиму в теплом, безопасном месте.

Когда они подошли к дому, Шурка посторонилась, а Авраам подошел и постучал в дверь.

– Кто там? – раздался голос из дома.

– Это мы, – еле слышно произнес Авраам. – Мы пришли… пожалуйста, откройте.

Поляк поспешил открыть дверь.

Его жена Зося, которая по их плану должна была быть в доме сына в деревне, находящейся неподалеку, остановила мужа. Она была потрясена незваным гостям.

– Это что еще такое?

– Это… это наша еда на будущий год. – Поляк показал жене бриллиантовое кольцо, которое ему дали взамен.

– А еще это пуля в голову или виселица.

– Не болтай глупостей, и, кроме того, мы уже обо всем договорились…

– Ты не сделаешь этого. Я не разрешаю впускать евреев в наш дом.

Она решительно встала между мужем и дверью, уперев руки в бока.

– Что с тобой, женщина? Это же Авраам и Шурка! Ты же знаешь, как его отец помогал нам в трудные времена. Отойди от двери, ну!

– Ты с ума сошел, – сказала Зося. – Мне все равно, кто они. Отошли их туда, откуда они пришли! Немцы кишат повсюду, люди доносят друг на друга.

– Он заплатил мне. Вот золотое кольцо! Мы сможем купить на это молодую корову и…

– Отдай им все обратно, – сказала она и ловко просунула свой палец в кольцо. – А это оставим себе за беспокойство.

– А ну не вмешивайся! Это мужское дело. Подвинься, женщина!

– У нас маленькие дети… неужели тебе их не жалко?

– Хотя бы на месяц, ну на две недели… пусти их.

– Спрячешь их в нашем доме – я сама на тебя донесу.

– И что, скажешь убить меня, твоего мужа?

– Я скажу им, что мы ничего не знали, они просто ворвались…

– Ну, хорошо, всего на одну ночь…

В конце концов Яшек привел Авраама и Шурку в амбар.

Но Зося не отступала:

– Я вижу, у них есть дочь.

– Маленькая и тихая. Ты ее не услышишь.

– Нет, она будет плакать и кричать и приведет сюда всю немецкую армию. Ты хочешь, чтобы мы все пострадали из-за твоих евреев? Если ты сам не избавишься от них, я сейчас же пойду и приведу немцев. По крайней мере, мои дети будут спасены.

На рассвете Яшек подошел к тайнику. Авраам и Шурка лежали на соломенной подстилке, прижавшись друг к другу, словно были одним телом.

– Доброе утро, – сказал Яшек, не смея смотреть им в глаза, и протянул им свежий хлеб и клубничное варенье.

Затем он сказал, что ему жаль, очень стыдно, но им придется уйти.

– Моя жена не желает…

– Нас не услышит ни одна живая душа, – умолял Авраам. – Мы привыкли жить молча, только дышать.

Но Яшек объяснил, что жена угрожает донести на них.

– Ладно. Я понял, – перебил его Авраам, избавляя поляка от смущения. – Мы действительно представляем для тебя опасность.

– Нет, просто пойми… – попытался смягчить удар Яшек. – Она волнуется, потому что ходят слухи, что здесь ищут евреев, и это может быть очень опасно для тебя.

– Мы уйдем ночью, – пообещал Авраам. – Мне понадобится несколько часов, чтобы найти новое укрытие.

Поляк вернул золотые монеты.

– Возьми это. Может быть, кто-то другой окажется более сговорчивым, чем я.

Авраам не стал спрашивать, что случилось с его кольцом. Он и так все понял.

– Мы вернемся в лес, – сказала Шурка.

– Пока нет. У меня есть другая идея.

– Давай вернемся… ты же понимаешь, что в конце концов кто-нибудь нас сдаст немцам…

– Увидишь, завтра все будет хорошо, даю тебе слово, – сказал Авраам, успокаивая жену.

Он обещал, но в глубине души сомневался в своих словах. Он знал, что зима быстро приближается, уже дуют сильные ветры и стоят холодные ночи. Шурка не переживет еще одну суровую польскую зиму.

В ту ночь Авраам поспешил в Бойки, небольшую деревню в нескольких километрах к северу от Острув-Любельского, которую он хорошо знал по своим деловым отношениям. Там жила семья Лепоповичей. Много лет назад они были деловыми партнерами его отца. Старший – Чеслав – был принципиальным человеком, который не скрывал своей ненависти к немцам. Он считал, что они уничтожают Польшу и что расовые законы были оскорблением для каждого человека, независимо от его национальности. Он также считал, что евреи были благословением для Польши.

Надежды Авраама подтвердились.

Чеслав братски обнял Авраама и принес ему стакан теплого вина, а когда услышал его историю, заверил, что его дом всегда открыт для их семьи.

Ночью они втроем перебрались в новое укрытие. На этот раз им не пришлось идти по скалам и камням в рваной обуви. Чеслав проникся к ним сочувствием и состраданием и дал Аврааму лошадь и по – возку.

Чеслав Лепопович и его две юные дочери приняли их очень тепло и радушно. Поскольку наступила осень, и рабочие все еще пользовались амбаром, они отремонтировали чердак, разложили в нем урожай и принесли корм для животных, чтобы защитить его от дождей.

Так у Авраама и Шурки появилось новое теплое и сухое укрытие на чердаке дома.

– Только пожалуйста, поосторожнее с моей женой, – предупредил Чеслав, показывая им дорогу.

– Она не знает?

– Она больна, очень больна. Будет лучше, если она вас не заметит. В последнее время она стала очень религиозной. Она может вызвать в дом священника, который тут же побежит и расскажет все немцам.

– Ксендз… – задумчиво произнесла Шурка. – Мы же всегда были вместе, христиане и евреи.

– Мир уже совсем не тот, что был когда-то.

Хотя они были крайне осторожны и жили в тишине, к которой уже давно привыкли, больная женщина все же услышала какие-то странные звуки, встала с постели, увидела Шурку и Авраама и сразу поняла, кто это такие.

Она начала кричать:

– Чеслав, что ты наделал?!

– Они наши гости.

– Выгони их сейчас же! Это запрещено.

– Ладно, не кричи, завтра они уйдут.

– Не завтра, а сейчас! Немедленно! Это евреи, которые распяли Христа.

– Успокойся, ради Бога! Они поляки… Семья Авраама живет в Польше уже триста лет.

– Выгони их немедленно! Они навлекут на нас беду.

Дочери отнесли ее обратно в постель, погладили по голове и заверили, что гости действительно сейчас уйдут. Но никто в доме не собирался делать то, что требовала эта больная женщина.

Три месяца они оставались в своем укрытии. Ночью они спускались вниз, медленно проходя мимо двери больной женщины, которая с подозрением относилась к происходящему в доме, и присоединялись к другим членам семьи в большой кухне, где им давали горячий суп и хлеб. Дни они проводили на теплом укрепленном чердаке между старыми чемоданами, детской одеждой и сломанной мебелью. Но они чувствовали себя в безопасности, и даже холодные зимние ветры не могли добраться до них.

Заплесневелый чердак казался им великолепным дворцом. Сюда не проникал дождь, а ночью у них был теплый, сытный суп.

Позже Шурка рассказывала своим внукам, которые сидели вокруг нее, впитывая каждое ее слово: «Тогда я узнала, что люди могут привыкнуть ко всему. Может быть, благодаря этому нам удалось выжить в ужасных, нечеловеческих условиях, с которыми мы столкнулись. В первые дни нам было трудно привыкнуть к жизни в темноте, к передвижению под низким потолком. Мы боялись пошевелиться, чтобы никто ничего не заподозрил. Мы не смели кашлять или чихать, можно было только дышать. Сначала мы думали, что не сможем так жить, но через пару дней мы привыкли, как будто мы всегда именно так и жили. Человек привыкает ко всему».

22

В конце марта, когда солнце прогрело воздух, они вернулись в лес. Им пришлось это сделать.

Состояние здоровья жены Чеслава ухудшилось, родственники, соседи и знакомые заходили попрощаться с ней. Дом теперь постоянно был полон людей, которые приходили и днем, и вечером, и семье нужно было постоянно встречать и провожать гостей в своем тесном убежище до самой поздней ночи. Они очень беспокоились, что кто-нибудь, не дай Бог, услышит шум и поймет, что происходит наверху.

Авраам и Шурка не могли подвергать опасности эту смелую семью, которая не за вознаграждение и не за плату, а по душевной доброте и порядочности открыла им двери своего дома, любезно предложив защиту и пропитание.

Когда семья Авраама собиралась покинуть свое убежище, дочери Чеслава принесли им в дорогу одеяла, хлеб, немного сыра и воды и пообещали молиться за их благополучие. Добрый Чеслав спрятал их под большой кучей сена в своей повозке и долго вез к лесу, стараясь подвезти поближе.

Девочки подарили Ирене красную плюшевую лошадку.

– Мы никогда тебя не забудем, – сказала Шурка, и Авраам понял, что его любимая жена поправляется. Она снова улыбалась, и он даже слышал, как она пела Ирене песню о медведе, убегающем от пчел.

В полдень они уже стояли перед входом в Парчевский лес.

Авраам знал, где теперь находился семейный лагерь… За время их отсутствия он снова переместился. Чтобы добраться до нового места, им пришлось обойти главный маршрут и пробираться через болото. Их окружали тучи комаров, Авраам сорвал ветки вяза и отдал одну Шурке, а другую Ирене, чтобы они могли их отгонять.

– Папа, я никогда в жизни не видела таких больших комаров, – смеялась Ирена.

– Иди и бей их.

– Смотри, папа, они меня совсем не боятся. Я хочу обратно в Бойки – там было хорошо.

Авраам взял Ирену на руки, накрыл ее одним из подаренных им одеял и побежал с ней.

– Видишь? Я могу бегать быстрее комаров.

– Мой папа самый сильный папа в мире, – сказала Ирена.

– И бегает быстрее комаров! – рассмеялась Шурка.

Только ночью они добрались до лагеря: измученные и покрытые красными пятнами от укусов.

В ту же ночь у Ирены поднялась температура, и в бункер, где они находились, вызвали доктора Буча. Он натер ее тело дурно пахнущей мазью.

– Видишь, – смеялась Шурка, – запах такой отвратительный, что даже комары испугались и опухоль спала.

Ирена не жаловалась. Она уже знала, что комары – это наименьшая из ее бед, что в мире есть враги и похуже. Она улыбнулась доктору и поблагодарила его.

В семейном лагере было тихо и почти безлюдно. Словно тени, с глубоко впавшими глазами, в изодранной одежде, ходили те, кто остался в живых. После того как гетто были очищены, новых людей, тех, кто еще мог бы сбежать и присоединиться к лесным партизанам, не прибавлялось. Многие были убиты во время немецких налетов на лес, многие умерли от брюшного тифа и других тяжелых болезней, свирепствующих в лагере. Хотя прошло всего несколько месяцев с момента их отъезда, Шурка была в ужасе, увидев, насколько ухудшилась ситуация. Почти два года эти люди ходили в одной и той же одежде, она была изношена до состояния ветоши и висела на их истощенных телах как бесформенный мешок. Обувь у всех была перемотана веревками, чтобы подошвы не отваливались. Из-за отсутствия надлежащих санитарных условий в лагере стояло невыносимое зловоние.

– Вот, – сказала Шурка, взяв часть подаренной в деревне одежды, – это будет для всех.

Ирена увидела, как ее мать делится своими дарами с другими, и поняла, что надо делать. Она взяла свое одеяло, которое дали ей девочки, и отдала его одной из женщин.

– У тебя большое сердце, – сказала ей женщина.

– У нее мудрая душа, которая уже все повидала в этой жизни, – сказала Шурка.

– Только свою Алинку я никому не отдам, – сказала Ирена и обняла куклу.

Шурка и Авраам обосновались в пустом бункере, предыдущие обитатели которого либо ушли, либо погибли. Они никого ни о чем не спрашивали и не хотели знать никаких подробностей. Ирена теперь была единственным ребенком в лагере и быстро стала всеобщей любимицей.

Лето 1943 года не улучшило их существования. Дни становились теплее, ветры совсем прекратились, а жара и влажность были невыносимыми, особенно внутри бункеров, которые были построены для защиты своих обитателей от холода и вторжений, но давали очень мало свежего воздуха. Полчища комаров с близлежащих болот постоянно атаковали людей, а из-за жары ягоды на кустах малины и тутовых деревьях засохли. Более того, немцы постоянно прочесывали леса, пытаясь поймать русских партизан и тех евреев, которые уцелели в укрытии. Как-то Руска сказала им, что, поговаривают, будто дни Гитлера сочтены, что русские его здорово бьют.

– Где ты это услышала? – спросил ее Авраам.

– Ходят слухи, что немецкая армия терпит поражение на востоке, но не стоит пока радоваться. Гестапо по-прежнему ищет евреев в лесах, даже с еще большим усердием, чем раньше.

– Неужели они никогда не сдадутся?

– Может быть, наоборот, – сказал дядя Йорек, не отходивший от Руски ни на минуту. – Из-за своих потерь в боях с русскими, им нужно показать, насколько хорошо у них идет борьба с оставшейся горсткой евреев.

Йорек отвел Авраама в сторону и дал ему новые задания. Мистер Изобилие продолжал выполнять функции главного поставщика лагеря.

Но в лесу все изменилось. У евреев теперь были союзники, русские партизаны, число которых росло. Время от времени в лес приходил кто-нибудь, бежавший с востока, и рассказывал о событиях на русском фронте.

«Несмотря на хорошие новости, мы боялись радоваться раньше времени, – позже вспоминала Шурка. – По лагерю ходило много всякого рода слухов. О газовых камерах, об истреблении, депортации, убийствах… В том печальном состоянии, в котором мы находились, мы не смели даже мечтать о том, что кому-то удастся остановить нацистов. Мы боялись, что, желая этого, мы предотвратим это. Мы выживали, продолжая заниматься повседневными делами, живя настоящим, не думая о том, что принесет будущее. Мы выжили, но не знали, ради чего».

Теперь Йорек был их связным по всем вопросам. Слухи о тяжелых боях и освобожденных от оккупации населенных пунктах вселяли в обессилевших людей надежду. Даже Шурка с Иреной всегда с нетерпением ждали возвращения Йорека.

– Наш радист, – называли они его в шутку.

Авраам тоже время от времени приносил им добрые вести.

Однажды он даже принес им газету, в которой была лучшая новость, которую они читали в своей жизни.

На Восточном фронте немецкая армия была сильно ослаблена в результате тяжелых потерь и начала медленное отступление к Днепру, одновременно пытаясь сдерживать наступление. Советские войска продвигались в промышленный район Донбасса, и к концу сентября 1943 года их войска закрепились почти по всей длине берегов Днепра. Третий рейх начинал рушиться.

В начале октября листья на деревьях снова стали красными и пурпурными, а затем, как и каждую предыдущую осень, начали опадать. На земле образовывались кучи листьев, и Ирена с радостью прыгала в них. Дни становились короче, а ночи холоднее. Они чувствовали, что снова приближается польская зима.

В начале октября листья на деревьях стали темно-красными и пурпурными, а затем, как это было каждую осень, начали опадать. Кучи листьев покрывали землю, и Ирена с удовольствием прыгала на кучи листьев. Дни становились короче, а ночи холоднее, чувствовали, что польская зима снова приближается.

Скоро температура упадет и снег покроет лес. Авраам и Шурка понимали, что шансы выжить в их нынешнем физическом состоянии невелики.

«Я не переживу еще одну зиму», – думала Шурка и грустно смотрела на Ирену, которая радовалась каждому найденному золотому листочку. Зимой было труднее найти еду и лекарства. Суровая погода была жестоким врагом – не менее жестоким, чем немцы.

А лагерь продолжал редеть.

Кто-то так же, как и они, нашли убежище в крестьянских домах, когда наступила зима. Кто-то бежал на восток к русской армии или партизанам. Многие умерли от холода, болезней и голода. Каждый день в лагере появлялись новые могилы.

Они слышали, что война вот-вот закончится, что немцы отступают. Русские ведут наступательные бои. Гитлер проигрывает. Свобода близка, но когда?

Конца войны обитатели лесов еще не чувствовали. Авраам и Шурка решили, что им нужно подготовиться к зиме и снова найти приют в доме какого-нибудь польского крестьянина. У них еще оставалось немного драгоценностей и столового серебра, которые Авраам так предусмотрительно спрятал.

Ближе к концу ноября Авраам снова отправился на поиски убежища и прибыл в дом семьи Виленских, на краю деревни Новый Ожехув. Дети Славы и Ежиги давно выросли и разъехались, и они остались одни на своей маленькой ферме. Глаза Славы заблестели, когда он услышал, сколько Авраам готов заплатить за укрытие. Его жена хотела торговаться.

– И девочку тоже? Нет, это невозможно, никаких детей! – Она замолчала и подождала, пока накинут цену.

– Девочка знает, что значит прятаться, – сказал хозяевам Авраам. – Хорошо. Я добавлю серебряные подсвечники. Они старинные и, безусловно, стоят немало.

– Маловато, – упиралась полька. – Ты же знаешь, что мы рискуем жизнью, что немцы убьют нас обоих, если поймают. Я не хочу, чтобы ребенок был в нашем доме.

– Тебе не о чем беспокоиться. Моя жена и дочь привыкли жить в укрытии. Ты их не услышишь – это не в первый раз. И только для леди Ежиги – рубиновое кольцо, которое как раз подойдет ей по размеру.

Женщина колебалась. Зачем же теперь сдаваться? Может, ей удастся выжать из него что-то еще.

– Не знаю. Евреи как-то особенно пахнут, и если, не дай Бог, немецкие собаки учуют этот запах…

– Хватит, женщина! – даже Слава уже потерял терпение. – Здесь я решаю. Ладно, подкинь еще несколько золотых монет, и девчушка пусть проходит с вами.

– Я готов подбросить еще немного, тогда вам придется позаботиться еще и о еде для нас, – сказал Авраам.

Он увидел блеск в их глазах и понял, что они не откажутся. Ежига держала мужа за руку и толкала его всякий раз, словно пытаясь удержать от слишком легкой сдачи.

– Подожди, может, там еще и серьги есть.

– Да нет у них больше ничего! – с отвращением оттолкнул ее муж.

– А ну прогони их! – вдруг закричала она.

– Послушайте, – обратился к ним Авраам, – ходят слухи, что немцы понесли серьезные потери и терпят поражение на Восточном фронте. Когда придет время, вам зачтется, что вы спрятали евреев у себя дома.

– А пока немцы еще тут, поляки ищут евреев и выдают их за водку.

– Поляки не все такие глупые. Они прекрасно знают, что конец близок и что все, кто сотрудничал с немцами, будут наказаны.

Слава и Ежига знали, что Авраам говорит правду. Хорошо зная новости с фронта, доносчики и предатели начали беспокоиться о своей собственной шкуре.

Они скрепили сделку рукопожатием, в том числе договорившись о еде, а в обмен на обручальное кольцо Шурки Слава даже согласился встретить их с полдороги и отвезти на ферму в своей повозке. Шурка с Иреной с трудом бы дошли по ухабистой дороге. Они назначили дату, первое декабря, и отметили место встречи на карте. Теперь Авраам мог спокойно вернуться в семейный бункер, чтобы сказать Шурке, что еще одну холодную зиму они проведут в теплом безопасном убежище.

Их новое укрытие было идеальным.

Деревня Новый Ожехув находилась вдали от главной дороги и других поселений. Никто, кто не знал этой деревни, никогда бы не нашел ее. Деревню окружали топкие болота, поэтому немцы не часто наведывались туда.

Семья Авраама прибыла на условленное место встречи рано утром.

Слава помог им забраться в повозку и накрыл охапками сена. Они остановились около дома, чтобы оставить повозку, как будто случайно, под большим амбаром, стоявшим на деревянных сваях, которые уходили в дом. Все было так, как они и договаривались. Они подождали несколько минут, вышли из повозки, затем поднялись по деревянной лестнице в просторный амбар. Там уже были приготовлены одеяла и кувшин с водой, спрятанные в углу за кучами сена в задней части строения. Распорядок в новом укрытии был привычным. Они спали в обнимку, чтобы сохранить тепло своего тела, и молчали в дневные часы. Они пытались научиться распознавать по голосам жителей деревни и местных детей, которые часто играли прямо под амбаром.

Пока они прятались в Новом Ожехуве, Шурка начала учить Ирену читать и писать. Девочке было уже шесть лет, и Шурка, которая продолжала надеяться, что война скоро закончится, пыталась смотреть вперед, в будущее. Авраам видел прекрасный знак в том, что его жена мечтает, как их дочь при первой возможности пойдет учиться в класс с детьми ее возраста. Они учились письму на деревянном полу амбара, составляя буквы из зерен пшеницы.

А еще у Ирены появился новый друг – курица с коричневыми и желтыми перьями. Никто не знал, как она попала в амбар, но однажды утром Шурка проснулась в тревоге. Кто-то клевал ее руку. Она вскочила и увидела пятнистую курицу, которая была не меньше удивлена неожиданным соседством. Они переглянулись, оценивая и принимая новую ситуацию. Вскоре проснулась Ирена.

Она подошла поближе к нежданной гостье и, не колеблясь, обняла ее. Курице, похоже, это понравилось.

– Она пришла ко мне, – объяснила Ирена родителям.

– Может, она думает, что ты ее мать, – смеялась Шурка.

Так между ними и существом, нашедшим их укрытие, зародилась любовь. Курица будила их с рассветом и куда-то исчезала ночью – поэтому ей дали имя «Чорт» (дух, демон). Авраам смеялся и говорил, что, может быть, она их ангел-хранитель. Теперь у Ирены было чем заняться все утро. Она гладила ее перышки, разговаривала с ней и рассказывала ей обо всем, что с ними произошло.

Однажды Чорт исчезла. Ирена и Шурка искали ее в амбаре, тихонько звали ее, просили вернуться, готовили для нее зерна пшеницы и воду. Через некоторое время Шурка жестом показала Ирене следовать за ней, приложив палец к губам, чтобы она не нарушала тишины. Там, под деревянным столом, сидела их Чорт на двух яйцах.

– Хороший знак – весна приближается, – весело сказал Авраам. – Может быть, скоро и мы сможем вернуться в лес.

23

Авраам и Шурка знали, что в Новом Ожехуве скрываются и другие еврейские семьи.

Это была тайна, о которой им было запрещено говорить, даже в присутствии Славы и его жены. Вскоре они узнали, что одна из знакомых Шурки, Девора Била, тоже скрывалась неподалеку от них с самого начала немецкой оккупации.

«Вы должны понимать, тогда речь шла о выживании, – глаза Шурки становились очень печальными, когда она позже рассказывала свою историю. – Укрытия у всех были разными, каждый пытался найти свой собственный спасательный круг. Были те, кто прятался в покрытых плесенью подвалах, кто-то был заперт в тесных камерах, и только ночью люди могли выйти на час, чтобы размять ноги или справить нужду. Были те, кто прятал детей в больших духовках или шкафах, в канализации или в мешках с овощами. Использовалось любое возможное место, где можно было спрятать ребенка, и, конечно, оно хорошо оплачивалось. Многих детей прятали в монастырях, хотя мы знали, что священники попытаются обратить их в христианство. Большое количество этих детей вернулись в свои семьи после войны, некоторые из них уже не помнили собственных еврейских корней».

Амбар был относительно комфортным. В ночные часы Авраам быстро спускался по лестнице и встречался с другими евреями.

Они передавали друг другу новости или планировали, куда идти за едой. Так они поддерживали связь с другими людьми из леса, и так Авраам узнал, что русские передали оружие партизанским отрядам. От них он услышал о частых нападениях на немецкие конвои и об ущербе, нанесенном их каналам снабжения. Несмотря на пугающие слухи, настроение было оптимистичное. Гестаповцы прекратили преследовать местное население, и их присутствие едва ощущалось, однако другие опасности никуда не делись.

– Мы должны остерегаться самих поляков, – предупреждал Авраам своих друзей. – Нужно быть начеку. Потеря бдительности в таких ситуациях подобна катастрофе.

Несмотря на хорошие новости, поступающие по разным каналам, и на общее ощущение приближения конца войны, ситуация в деревне была тяжелой. Долгие годы войны истощили хозяйства. Скот был давно забит немцами или подох от голода. Фрукты были сняты с деревьев еще до того, как созрели, а долгие зимние месяцы полностью опустошили погреба крестьян. Даже рыбалка в озере практически ничего не приносила. Было ощущение катастрофической гибели всего мира.

Голод стал частью жизни людей.

Время от времени Слава приносил им полбуханки хлеба и немного чая.

– У нас у самих ничего нет, – сказал он Аврааму, когда тот спустился посмотреть, нельзя ли раздобыть немного фруктов или овощей. – Посмотри, у нас нет даже кусочка морковки, чтобы сварить себе суп. – А потом добавил лукавым тоном: – Вообще-то евреи – мастера добывать еду. Может, тебе тоже стоит пойти попробовать раздобыть что-нибудь и для нас…

Поэтому Авраам был вынужден покидать укрытие, чтобы снабжать продовольствием свою маленькую семью и остальных. Его двумя помощниками были братья из деревни, Моше Улиц и Нахум Долик, которые часть своего времени проводили в лесу.

Авраам был давно знаком с ними: в прошлом они работали вместе, поэтому могли положиться друг на друга. Они решили присмотреться к другим евреям, которые прятались в деревне.

Поскольку у крестьян, проживающих у болот, на самом деле ничего не было, Авраам и его помощники начали устраивать ночные набеги на дорогах в более отдаленных деревнях. Они доили деревенских коз и уносили мешки с картофелем и фруктами, иногда им удавалось добыть колбасу или варенье из шкафов, которые оказывались незапертыми.

– Вы подвергаете себя опасности, – предупреждал их Слава. – Немцам, может быть, уже не до вас, но не забывайте – они не единственная угроза. В деревнях есть люди из Армии Крайовой, а это известные ненавистники евреев, которые не колеблясь расстреляют вас.

– Да знаем мы их, – ответил Авраам. – К счастью, они боятся нас больше, чем мы их.

– Лишь бы они не узнали, что я тебе помог, – выразил свою обеспокоенность Слава. – Они не задумываясь расстреляют и тех, кто укрывает евреев.

– Не волнуйся, – заверил его Авраам. – Твой секрет с нами навеки. Мы никогда тебя не предадим.

В конце апреля Ирена заболела. У нее быстро поднялась температура, и она едва могла дышать. Авраам спустился в дом и вернулся с миской холодной воды и полотенцами. Всю ночь они пытались сбить ей температуру, но девочка становилась все слабее и слабее.

– Возьми, – сказала Шурка и отдала Аврааму большой сверток. – Попроси их вызвать врача.

– Нет, не надо.

– Жизнь стоит дороже.

Авраам точно знал, что дала ему Шурка. С тех пор, как два с половиной года назад они покинули свой дом, она носила это с собой. Это была ее швейная машинка. Все эти долгие месяцы она отказывалась отдавать ее, утверждая, что после того, как все закончится, когда жизнь вернется в нормальное русло, они смогут положиться на ее руки и талант, чтобы выжить.

– Ты уверена? – Авраам колебался, но Шурка была уверена, что это их последняя надежда.

– Ежига прекрасно знает, что сейчас швейная машинка стоит дороже столового серебра. Это профессия. Попроси взамен, чтобы Ирена, пока болеет, пожила в их комнате, и у нас было для нее лекарство.

Именно так все и получилось. Врача вызвали быстро, чтобы вылечить «племянницу» Ежиги, Слава раздобыл лекарства, и уже на второй день Ирена проснулась и попросила кушать. Они знали, что ее жизнь спасена.

Шурка ни разу не пожалела об этой сделке.

«Как будто перст Божий не дал мне продать машинку раньше, чтобы сохранить ее для часа величайшей нужды. Мне нужно было защитить своего ребенка».

Но она не смогла спасти Авраама.

Однажды ночью Шурка проснулась и при свете лампы в комнате увидела, что Авраам одет в свое теплое шерстяное пальто. Сонным голосом она спросила:

– Ты куда?

– Тс-с-с… спи дальше, – улыбнулся он в темноте.

– Подожди. – Она протянула ему руку и встала. – Не выходи сегодня. Только вчера ты принес три зеленых яблока и полбуханки хлеба. У нас достаточно еды.

– Но подумай о других.

– Я слышала выстрелы… может, не ходить сегодня?

– Не волнуйся, – обнял он ее. – Я король осторожности. Ты еще не досмотришь свой первый сон, как я уже вернусь.

Шурка смотрела на мужа. За эти последние несколько тяжелых лет он, казалось, немного съежился. Его красивые глаза впали, лицо было пепельно-серым, но все еще решительным. Его губы были плотно сжаты, как будто он хотел показать, что ничего не боится. Шурка волновалась, но гладила его по щеке и мол – чала.

– Ты мне доверяешь, да? – Авраам положил руку на волосы Шурки. – Сара, моя королева, я выходил сотни раз и каждый раз возвращался к тебе здоровым и невредимым.

Шурка покачала головой, словно прося его не испытывать судьбу.

– Может быть, – добавил он, – может быть, на этот раз мне посчастливится добыть расческу для твоих прекрасных кудрей.

– Пожалуйста, останься, – прошептала она. – Мне не нужна никакая расческа, мне просто нужно, чтобы мы остались вместе.

– Мы всегда будем вместе, – пообещал он. – Сегодня я обязательно должен пойти. А завтра мы вместе отпразднуем Шавуот. Я постараюсь найти что-нибудь, чтобы мы могли совершить подношение первых плодов.

– Пожалуйста, – взмолилась Шурка. – Ты же знаешь, что праздники – это всегда какая-нибудь беда. И говорят, что конец войны обычно самый опасный.

– Немцы терпят поражение на востоке, русских партизан с каждым днем все больше. Конец близок, и, возможно, это будет наш последний Шавуот, который нам придется праздновать в укрытии.

– Аминь, – поспешила сказать Шурка. – Но прошу тебя, не выходи никуда сегодня.

Она и сама не понимала, что такое на нее нашло, почему она все время умоляла, но сердце ее предсказывало какую-то беду…

– Ну, хватит уже! – нетерпеливо сказал Авраам. – Мне пора. Ночь темная, а луна еще маленькая. Я пойду и вернусь еще до того, как ты проснешься.

Проснувшись утром, она сразу коснулась подушки на матрасе рядом с собой. Авраама там не было.

В тот день Слава сам пришел к ним.

Как только она его увидела, она все поняла.

Она не сказала ни слова, не вскрикнула, просто посмотрела на него, крепко сжав губы. Худшее уже случилось.

Жители деревни сообщили, что накануне вечером солдаты польской армии Крайовы убили трех евреев, напавших на них, по крайней мере, так они утверждали.

– Пока еще не ясно, был ли среди них Авраам, – попытался успокоить он.

Но Шурка знала. Любящее сердце никогда не ошибается.

Ее не могла утешить ни история о мести друзей Авраама полякам, ни поимка убийц и позже – привлечение их к суду. Авраам знал, что конец войны приближался. Он предсказывал, что освобождение близко.

«Почему, Боже, почему?! Ты, тот, кто сказал ему: „Иди в землю, которую Я укажу тебе“, Ты привел Авраама в землю, которую Ты обещал ему, и Ты сделал его великим народом, почему, Боже, Ты не сделал того же для моего Авраама?»

На следующий день, когда они уже точно знали, кто был убит, Слава и Ежига поднялись по лестнице и сели напротив Шурки и Ирены. Ежига накинула на плечи Шурки большой шерстяной шарф и поставила рядом с ней новые матерчатые туфли.

– Спасибо, – сказала Шурка, и Ежига расплакалась, тронутая молчаливыми страданиями Шурки.

– Простите… возможно, мы не обращались с вами так, как следовало бы. Мы думали только о себе.

Шурка схватила протянутую руку.

– Мы вас хорошо понимаем. Немцы расстреливают любого, кто прячет евреев. Его и его детей. А доносчики не могут дождаться возможности кого-то выдать. Пожалуйста, не сердитесь на меня.

Она обняла Ежигу и поцеловала ее, но та не вернула кольцо.

Слава протянул Шурке пакет, в котором была буханка свежего хлеба, сыр и немного джема.

Шурка к еде не притронулась.

– Ешь, – сказал ей Слава. – Тебе нужны силы, много сил.

– Мне больше ничего не нужно.

– Не забывай, у тебя есть Ирена, а у нее есть ты.

Шурка сжала губы. Она не хотела, чтобы поляки видели, как она плачет.

– Чем мы можем вам помочь? – спросил Слава.

– Я хочу вернуться в лес, – прошептала Шурка.

– Зачем?

– У меня там друзья, родственники. Их судьба и моя тоже, я не могу оставаться здесь одна.

Ежига пыталась убедить ее, что им лучше остаться, но Шурка была полна решимости. Она больше не выдержит долгих часов одиночества, без помощи, без поддержки, без возможности поделиться тем, что она чувствовала и что пережила. Несмотря ни на что ее не покидала мысль о том, что Слава и его жена в конце концов не выдержат и выдадут ее.

Жизнь в лесу научила ее ни от кого не зависеть.

Слава вызвался проводить Шурку и Ирену в лагерь.

Уже наступила весна. Солнце растопило снег, на деревьях набухли почки, и Шурка вдыхала свежий воздух полной грудью.

– С нами все будет хорошо, – прошептала она Ирене.

– Со всеми нами. Даже с моей Алинкой.

Когда они прощались, Ежига сунула в карман Шурки бутерброды. Ирену снова завернули в одеяло, обернув ей руки шерстью и надели на голову большой платок. Шурке показалось, что она увидела слезы в глазах Ежиги.

По дороге в лес Шурка сидела рядом с крестьянином, с покрытой головой, одетая как польская крестьянка. Стиснув зубы, с высоко поднятой головой, она с тревогой и трепетом оглядывала местность, по которой они проезжали. Теперь она одна была главой своей семьи, матерью и отцом Ирены. Они обе растеряли всех дорогих им людей на войне.

В повозке был кто-то еще.

Только когда деревня исчезла из виду, тайна раскрылась. Курица Чорт ехала вместе с ними.

Ее крепко удерживало и хорошо скрывало шерстяное пальто, которое Слава и его жена подарили Ирене.

– Что я слышу?

– Мне кажется, это курица, – улыбнулся Слава, который знал тайну.

– Ты разрешишь? – спросила девочка, широко раскрыв глаза от радости и удивления, и крепко обняла курицу.

– Она ведь твоя подруга, да? Так что бери ее насовсем.

«Эта курица принесла нам счастье, которое, как мы думали, покинуло нас навсегда», – позже вспоминала Шурка.

Они присоединились к движущимся теням, оставшимся в лагере. К ходячим мертвецам.

Они еще не знали, что ситуация на Восточном фронте решена, что немцы отступили к границе с Германией, оставив после себя разрушенные города, и что страшная битва окончена.

Двадцать два дня спустя, в конце июля, они наконец смогли освободить свои бункеры, насовсем покинуть леса и вернуться на поиски Польши, которую они потеряли.

24

Июль 1944 года

В семейном лагере тоже начали ощущаться перемены. Сначала люди слышали и не смели верить… надежда – это что-то такое, что принадлежит свободным людям, но не им.

Умом они понимали, что происходит, но это было то чувство, которое первым распознает тело… облегчение.

Они проводили долгие часы за пределами своих бункеров. Они говорили во весь голос и не боялись, а когда Ирена пела своей кукле Алинке, никто ее не заставлял замолчать.

Прошло уже несколько недель с тех пор, как их последний раз искали немцы и кто-либо из обитателей лагеря слышал лай свирепых собак.

Теперь они могли спокойно ходить по лесу, а польские крестьяне, которых они встречали на своем пути, приветливо улыбались. Некоторые даже предлагали им свежие продукты или молоко.

Прошла еще неделя, и с разрешения бойцов они спали снаружи бункеров, на свежем воздухе, широко раскинув руки и ноги на мягком ковре из листьев.

В своем маленьком лагере они слышали гул самолетов и чувствовали, как содрогается земля под русскими танками, которые были, судя по всему, совсем рядом. Они знали, что освобождение близко, но все еще боялись, особенно тревожились о будущей жизни, которая предстояла им за пределами леса. Они опасались всего: возвращения немцев, русских, которые захватили Польшу, а также самих поляков.

– Помните, что бы ни случилось, важно держаться вместе, – наставляли их бойцы. – Когда придут освободительные армии, не разбегайтесь, просто слушайте и выполняйте их указания.

Шурка не знала, как в своем жутком одиночестве она будет жить дальше. Без родителей, без братьев, без мужа.

«Мой Авраам, – шептала она ему ночью, – если бы ты был здесь, со мной, ты бы знал, куда мне идти. Пожалуйста, дай мне подсказку, хотя бы намек».

Однажды Шурка повела Ирену к маленькой речушке, которая протекала недалеко от лагеря, и они искупались в холодной воде. Затем она постирала их одежду, которая месяцами не видела мыла. Когда пришло время, они захотели привести себя в порядок.

Воскресенье, 23 июля 1944 года, стало днем освобождения жителей Парчевского леса.

Из лагеря бойцов поступила команда выдвигаться.

– Куда идти-то?! – крикнул кто-то.

– Я боюсь, что они нас выдадут.

– Не задавайте слишком много вопросов, – сказала Шурка, которая хорошо помнила, чему ее учил Авраам. – Просто идите вперед. Только вперед.

Десятки выживших двинулись в путь, оставляя могилы своих близких, которые были убиты или умерли от голода и болезней. Здесь же люди оставили свои воспоминания… но они продолжали преследовать их потом всю оставшуюся жизнь. Под командованием бойцов отряда они забрали с собой все, что могли унести, весь свой скарб: рваные одеяла, жалкие свертки, которые теперь составляли все их земное имущество.

Ирена держала курицу Чорта на руках. Она ни за что не хотела с ней расставаться. Чорт выглядела торжественно, ее маленькая головка деловито покачивалась взад и вперед в такт шагам девочки, словно курица пыталась понять, что происходит вокруг.

– Куда ты ее несешь?

– Ее тоже сегодня освободили, – сказала Ирена.

Шурка объяснила ей, что курице лучше остаться в одной из деревень, где о ней могли бы хорошо позаботиться.

Они повернули к первой деревне у леса и наткнулись на огромный русский танк, преграждавший им путь. Люди закрыли головы руками и напряженно ждали. Они не осмеливались даже взглянуть.

После всего увиденного и пережитого они знали, что танк – это смерть, солдат – это выстрелы, огонь, гранаты.

Но из танка высунулась дружелюбная голова, а затем вышли два русских солдата и улыбнулись им. Один из них даже предложил сигарету Йореку, который шел рядом с Шуркой.

Хорошим знаком это было или плохим?

Лучше не спрашивать и не знать.

Один из офицеров жестом велел следовать за ним. Выжившие в лесу шли рядом друг с другом к центру деревни, где стояли российские грузовики.

– Вот, – приказал им офицер, – садитесь в ма – шины.

– Неужели это какая-то новая ловушка?

Ясно… теперь их везли в какую-то другую тюрьму.

Солдаты подходили к ним, но никто их не толкал. Некоторые давали им воды, свежего хлеба, даже колбасы и яблок. Русский солдат протянул Ирене плитку шоколада, и Шурка, которая наконец почувствовала, что может доверять этим людям, прошептала девочке, чтобы она не боялась и взяла угощение.

Ирена посмотрела на квадратик шоколада и медленно облизала его. Она надеялась, что этот вкус сохранится на долгие часы, дни, месяцы, годы.

– Спасибо! Вот, возьми ее себе, – сказала Ирена, протягивая ему Чорта. – Только хорошо смотри за ней, ладно?

Солдат улыбнулся.

– Не ешь ее… она приносит удачу! – сказала ему Шурка.

Солдат, который не говорил на их языке, выглядел смущенным. Он перевел взгляд с девочки на Чорта, потом вдруг догадался, что надо сделать. Он повернулся и отдал курицу пареньку, похожему на местного жителя. Тот улыбнулся Ирене.

– Она приносит удачу, – сказала ему Ирена по-польски.

Без лишних вопросов паренек схватил курицу и побежал прочь.

– Ее зовут Чорт! – крикнула ему вслед Шурка, прежде чем он скрылся из виду.

«Я сажусь», – прошептал кто-то, и все начали забираться в грузовики, решив довериться русским солдатам.

«Мы сидели в этих грузовиках и чувствовали, как ветер нежно обдувает наши щеки. – Улыбка озаряла лицо Шурки, когда она позже описывала тот день. – Это был первый раз, когда мы вышли из леса днем, не таясь и не испытывая животного страха. Впервые за много лет мы могли держать высоко поднятыми головы, полной грудью вдыхать свежий воздух и не прятаться. Люди вокруг меня все еще были потрясены. Никто из нас не осмеливался смеяться или плакать. И мы не задавали никаких вопросов. Мы учились на собственном опыте и ждали, что они с нами сделают. Конечно, мы волновались. Русские солдаты были с нами очень любезны, делились конфетами и свежим хлебом. Они пытались успокоить нас, но мы все хотели убедиться, что это не какая-то новая уловка. Время от времени я касалась лица Ирены, целовала ее пальцы и проверяла, действительно ли это правда».

– Это дорога в Люблин, – прошептал Шурке один из выживших, сидевший рядом с ней. – Интересно, зачем они нас туда везут.

Шурка никогда раньше не была в Люблине, но много раз слышала о нем от своего отца и от Авраама. Она знала, что в Люблине проживает большая еврейская община. Интересно, подумала она, сколько там сейчас евреев.

Грузовики остановились возле здания муниципалитета, и пассажирам было приказано выйти.

У входа их ждали накрытые столы, а польские женщины, улыбаясь, подавали им горячий суп и свежий хлеб. Ирена отпустила руку Шурки и побежала вперед к одному из столов. Женщина в белом фартуке велела ей не подходить ближе.

Ирена протянула руку и повернулась к Шурке:

– Понюхай, мама… суп в тарелках! И с ложками!

Они уселись в углу, крепко держа свои миски с супом. Между ними прошел солдат и раздал всем чистые одеяла, полотенца и по куску белого мыла. Освобождение было реальным. Не сон и не обморок, а надежда. Ночь они провели в школе, которая была переоборудована для размещения беженцев.

Утром все отправились в еврейский общинный центр.

– Война еще не закончилась, – объяснили руководители общины. – На западе все еще идут бои. Наших братьев в концлагерях по-прежнему отправляют на смерть. Вам повезло, что вас освободили.

Люблин стал центром для евреев, которые скрывались в лесах, еврейских партизан и беженцев, которые прятались в городах или деревнях, всех тех, кто был освобожден из концентрационных лагерей. Среди последних было много выходцев из стран Западной Европы, которые рассматривали Люблин как пункт пребывания на то время, пока они не смогут вернуться в свои дома. К ним добавились евреи, служившие в Красной Армии или Войске Польском. Они обратились в местный совет, чтобы зарегистрироваться на случай, если кто-то будет искать их, и чтобы самим просмотреть существующие списки в надежде найти своих родных и знакомых. Первоочередными задачами совета были социальное обеспечение, питание, одежда, жилье, а также медицинская и юридическая помощь.

25

Шурка и Ирена пробыли в Люблине два дня. Они гуляли по городу, общались с другими выжившими и узнавали о местонахождении остальных людей. Они пытались выяснить, не видел ли кто-нибудь Йорека или Руску, которых они потеряли из виду, когда русские перевезли их в Люблин.

На третий день они присоединились к группе евреев, возвращавшихся поездом в Парчев.

– Почему в Парчев? – спросила Ирена у Шурки.

– Я почти уверена, что Руска там.

– Почему?

– Я видела ее имя в списках.

– Что мы там будем делать? Пойдем искать наш дом в деревне, мама?

– Мы не можем. Мы должны держаться вместе. Мне сказали, что многие выжившие едут в Парчев и создают новое сообщество. Нехорошо оставаться одним, особенно сейчас.

Но Сатана еще не отпустил евреев.

После войны Парчев был среди немногих местечек (городов и деревень с еврейским населением), где была предпринята попытка восстановить еврейскую общину; в начале 1946 года в городе проживало около двухсот евреев.

Они верили, что это будет золотой век еврейской общины.

Но в феврале того же года местные партизаны-антикоммунисты захватили город и устроили погромы; трое евреев были убиты, большинство домов разрушены. После этих событий практически все евреи покинули город навсегда.

На железнодорожной станции рядом с городом ждала подвода, которая должна была отвезти их в еврейский квартал, расположенный примерно в двух-трех километрах от станции. На место назначения они прибыли только вечером.

– Здесь мы можем найти друзей и родственников и нам будет не так одиноко, – объяснила Шурка Ирене.

Она знала, где искать. Она искала дом своих родственников, который помнила по фотографии, которую ей когда-то показывала Тайба. Когда-то это был двухэтажный каменный дом с пятью ступенями спереди и каменной фигурой льва справа.

«Видишь? – вспомнила она слова Тайбы, которая показывала ей дом на фотографии. – Здесь живет моя сестра и ее муж. Когда-нибудь мы все поедем к ним в гости в Парчев».

Когда они сошли с подводы, их встретило суровое зрелище.

Большинство деревянных домов еврейского квартала были сожжены. Деревья во дворах стояли голые и покрытые копотью от взрывов.

– Где, мама? – спросила Ирена, и Шурка объяснила ей, что она знает, что Руска покинула лес раньше них и живет в родительском доме. – Я видела списки в Люблине. Руска и дядя Йорек здесь.

– Дядя Йорек? – Лицо Ирены просияло.

– Теперь он как член нашей семьи, – рассмеялась Шурка.

Ирена посмотрела на мать, ее глаза сияли от счастья. Она не слышала этого смеха уже много лет.

– И у нас здесь есть дом? – удивилась она.

– Пока мы этого не знаем. Это дом моего дяди. Я знаю, как он выглядит… это точно он. И еще я уверена, что наша Руска здесь.

– Как же мы найдем этот дом?

– Моя мама всегда говорила, что это недалеко от большой синагоги в Парчеве. Ищи скульптуру льва.

– А если мы его не найдем?

– У тебя хорошие глаза, ты должна помочь мне найти большой каменный дом с железными воротами, яблоневым деревом и львом у входа. Ты не сможешь его пропустить.

Они бродили несколько часов, но не нашли каменного дома.

– Мама, ты что-то путаешь, – засмеялась Ирена. – Здесь только деревянные дома.

– Подожди, вот увидишь, – погладила ее по голове Шурка. – Я хорошо помню по фотографии: лестница и два льва, по одному с каждой стороны… так мы найдем дом.

По пути им приходилось перешагивать через множество упавших балок, сломанную мебель, груды камней, которые когда-то были стенами домов.

Они бродили по улицам, на которых и вовсе не было домов, и где остались одни старые хижины, пока Ирена не закричала:

– Мама, смотри, вон там каменный дом и металлические ворота… но львов нет!

Это был дом, который она помнила. Это тот, именно тот дом, который она искала и куда она так хотела попасть.

– Вот видишь! – рассмеялась Шурка. – Я хорошо помню, что мама Тайба мне говорила, что это был самый красивый дом во всем Парчеве. Думаю, львы пострадали в боях.

Они поднялись по пяти ступеням и остановились перед треснувшей деревянной дверью.

– Смотри, Ирена, – Шурка взволнованно сжала ее руку, – мы входим через парадную дверь. И если захотим, то можем даже кричать! Можем кричать громко, нам больше не нужно ничего бояться – никто нас не выдаст и немцев не позовет. Давай покричим вместе. Посмотрим, как это здорово.

И Шурка подняла голову и закричала: «Руска! Руска! Мы приехали! Мы здесь!» Они обе закричали и постучали в дверь. «Руска, где ты? Руска, сестренка моя милая, открой, это Шурка и Ирена!»

Они на мгновение замерли, чтобы прислушаться. И Шурка услышала торопливые шаги, и сердце ее забилось.

– Ирена? Малышка моя, это ты? – послышался изнутри голос Йорека.

– Это дядя Йорек! – закричала Ирена. – Он меня узнал!

Через несколько мгновений Ирена уже сидела на спине дяди Йорека, как в былые времена, и обнимала его широкую шею, а Шурка целовала свою сестру.

Красивый и просторный дом, который описала Тайба, был весь в руинах. Стены были голыми. Все было снесено и уничтожено. Ничего не осталось.

– Так сейчас везде, – сказал Йорек, увидев выражение ужаса на лице Шурки. – С того момента, как выгнали евреев, поляки вынесли из домов все, что смогли. А когда ничего не осталось, все подожгли. К счастью, этот дом удалось спасти. Через несколько дней мы сможем зарегистрироваться и начнем все восстанавливать.

– Мы знали, что вы приедете, – сказала Руска и протянула им чашку дымящегося чая. Знакомый запах напомнил Шурке мать. – Мы слышали, что всех, кто остался в лесу, перевезли в Люблин. Мы оставили вам сообщение, не зная, когда вы приедете, и думая, что вы можете остаться там на какое-то время.

– Я просмотрела все списки в поисках родственников, но нашла только Йорека.

– Все правильно. Вы не смогли бы меня найти, теперь я Шошан Розенски.

– Что?

– Да, – улыбнулся Руска. – Мы поженились две недели назад в лесу. Один из партизан, по совместительству раввин, провел для нас церемонию. Хупу нам заменило армейское одеяло, которое поддерживали четыре винтовки.

– А я ничего не знала, – прошептала Шурка.

– Правильно, мы никому не сказали… Простите нас.

– Столько погибших… а вы уже свадьбу сыграли?

– Нужно находить поводы для радости, Шурка.

– Но у нас даже не было возможности погоревать…

– Хватит горя! Мир теперь другой, Шурка. Жизнь возвращается в нормальное русло, надо двигаться дальше, а не оглядываться назад.

– Этого хотят все, – обнял свою молодую жену Йорек. – Все, кто пережил этот ад, все выжившие теперь хотят завести семьи.

Шурка на мгновение замолчала.

– Думаю, ты права. – Она нежно положила руку на руку сестры. – Люди так много потеряли и теперь хотят заполнить эту пустоту.

– Именно так! Мы должны победить ужасные воспоминания.

Мысли о потерянной беременности, друзьях и семье, оставшихся в лесу навсегда, были слишком тяжелы.

– Вернулись немногие, – нарушила тишину Руска. – Едва ли насчитаешь двести человек. Эти монстры увезли всех в Треблинку…

Шурка показала на Ирену, намекая сестре, чтобы она не продолжала.

Руска вложила в руку Ирены синюю бусинку.

– Во дворе много таких бусин, завтра сделаем тебе из них ожерелье. Иди, поищи.

И Ирена побежала искать бусины, предоставив взрослым возможность продолжить разговор.

– Мы нашли для тебя и Ирены кровати, – сказал Йорек. – Это, конечно, не дворец, но по сравнению с лесом теперь все кажется дворцом. И самое главное – у нас есть душ! Напор воды не сильный, но по сравне – нию с…

– По сравнению с тем, что было у нас в лесу, это будет настоящий водопад! – рассмеялась Шурка.

Всех вдруг охватило чувство, что все у них будет хорошо.

В ту ночь, после более чем двух лет, Ирена и Шурка спали в разных кроватях. Для Ирены было странно засыпать не в объятиях матери, вдали от ее сладкого запаха. Когда она проснулась, в комнате было еще темно. Она увидела мать, стоящую у окна. Она не спросила, но поняла, что та плачет.

– Мама? – прошептала она.

– Спи, Ирена, – ответила Шурка надтреснутым голосом.

– Ты плачешь, мама? – спросила ее Ирена в темноте.

Шурка не могла ответить. Слезы душили ее.

– Пожалуйста, мама, не надо плакать. Вот увидишь, все будет хорошо. Мы с дядей Йореком будем о тебе заботиться.

И даже в темноте Ирена смогла разглядеть грустную улыбку матери.

26

1945 год

На западе все еще шли ожесточенные бои между союзниками и немецкой армией. В концентрационных лагерях продолжали уничтожать евреев, но на востоке Польши, в Люблинском районе, жизнь постепенно возвращалась в нормальное русло.

Трудно было поверить, что все живут на одном континенте.

Несмотря на официальное одобрение властей и обещания помощи, в Парчев вернулись лишь немногие выжившие. Люди все до единого были страшно измождены, с серыми безжизненными лицами и настороженными глазами; они еще очень хорошо помнили нацистские убийства, грабежи, изнасилования и издевательства. Среди них почти не было детей. Шестилетняя Ирена сидела на каменных ступенях и ждала, что придет играть какой-нибудь ребенок ее возраста. Женщин тоже было мало.

Среди выживших был Менахем Островский. Менахем-плотник. Не просто плотник, а ремесленник.

Менахем потерял жену и детей, когда их увезли в Треблинку, и вернулся в родной город, чтобы начать жизнь заново.

Он сидел в своем старом доме и думал, как будет жить дальше. Больше всего он хотел создать семью. О том же мечтали и остальные. Потеряв многое, а порой и все, что у них было, люди искали привязанности, любви, заботы. Они не хотели оставаться одни. Одиночество тогда было горше ада.

Слух о том, что в Парчев приехала молодая, красивая и, самое главное, свободная женщина, распространился моментально.

Уже на следующий день после приезда Шурки мужчины начали ухаживать за ней. Многие из них были слишком застенчивы, чтобы подойти к ней, поэтому отправляли посланников или обращались к Руске и Йореку.

– Что тут происходит? Трое мужчин уже предложили себя в качестве женихов, ко мне пристают две свахи, а один уже даже прислал мешок орехов.

– Все хотят создать семью, – объяснила Руска.

– К тому же ты красивая женщина, – добавил Йорек. – О тебе все очень хорошо отзываются.

Шурка слушала и качала головой. Нет, еще не пришло время. Она все еще скучала по человеку, которого потеряла, все еще говорила с ним по ночам. Она все еще чувствовала себя в его объятиях.

Руска подошла к Шурке:

– Шулик Шац, городской учитель, спросил сегодня, может ли он как-нибудь принести нам что-нибудь к чаю, а Ези Бронман, торговец шляпами, спросил меня, не хочешь ли ты прогуляться с ним завтра вече – ром.

Шурка с трудом сдерживала смех и краснела.

– Я об этом пока не думаю… дайте мне время. Когда появится тот самый человек, я сразу это пойму, – всегда отвечала она.

– Ты самая желанная женщина в Парчеве, – сказал ей Йорек. – Все мужчины только и ждут твоего решения.

– Конечно, а почему бы и нет? – поспешно добавила Руска. – Моя сестра – самая красивая женщина во всем городе! Вот и пусть подождут.

Шурка отвергла ухаживания портного, ученого, врача, партизана, даже владельца кинотеатра. Но когда однажды вечером появился Менахем Островский и принес завернутый в газету пакет с подсвечниками, ее сердце замерло. Она знала, кто он, знала его семью и втайне надеялась, что он тоже когда-нибудь придет к ней.

– Я принес это тебе, чтобы ты могла зажечь субботние свечи, – сказал Менахем.

Он протянул подсвечники Руске и украдкой взглянул на Шурку. И так и остался стоять. Он опустил глаза, словно боялся, что его истинные намерения будут раскрыты.

– Спасибо, нам на самом деле очень нужны подсвечники. Мы были вынуждены продать наши…

Менахем Островский не ответил. В его доме тоже не осталось серебряных подсвечников, передаваемых из поколения в поколение.

Он знал, что многих людей спасло их серебро.

– Что ж, мне пора идти, – наконец сказал Менахем, но остался стоять, словно замедляя время, чтобы визит не заканчивался.

– Может, останешься и поужинаешь с нами? – предложил Йорек.

Он надеялся, что, может быть, хоть на этот раз произойдет маленькое чудо, и сердце Шурки откроется этому человеку. Руска заметила, как глаза сестры засияли новым светом. Она поспешила накрыть стол для гостя.

«Они были правы», – позже вспоминала Шурка, нежно улыбаясь, словно снова впервые увидела Менахема.

В ту ночь Менахему приснилось, что Шурка стоит под высокими вязами. Она жестом пригласила его следовать за ней и повела его в лесную рощу. Там она рассказала ему, что лес подарил ей этот дом, в котором нет ни стен, ни крыши.

«Здесь лежат все, кого я любила. Они больше не видят снов».

Во сне Менахема Шурка обмотала его шарфом, взяла его руку и прижала к своему сердцу.

Он опустил голову и услышал ее тихие вздохи, как будто что-то внутри нее плакало.

Большая слеза скатилась и намочила его ногу.

Он хотел сказать ей, что его сердце теперь пусто, но она прошептала ему, что он всегда принадлежал ей.

«Ты, Менахем. Ты тот самый».

И тогда он понял, что последует за ней всюду, где бы она ни была.

Она сказала: «Все мы – потерянные души. Нас бросили в пучину, и мы пошли ко дну, как свинцовые солдатики, и только часть из нас всплыла обратно. Мы оставили остальных умирать».

Она дала ему руку и медленно повела его.

Солнце цвета меда взошло над ней.

И запахи весны наполнили его душу.

Она показала ему детей и стариков, женщин и мужчин, которых безжалостно бросили туда.

И вам захочется уехать отсюда навсегда.

Так отзывается моя душа.

Проснувшись, он понял, что они с Шуркой были предназначены друг для друга. Потому что навсегда – Сара, наша праматерь.

А что Шурка?

– Сегодня была первая ночь, когда мне не снился мой Авраам, – сказала она Руске на следующее утро. – Ты думаешь, я грешная женщина?

– Я думаю, что ты умная и сильная женщина.

«Менахем Островский был действительно первым, кто мне понравился, – рассказывала она позже. – Единственный, кроме моего Авраама, конечно. Когда он пришел к нам и улыбнулся, он показался мне именно тем, с кем я могла бы отправиться в новое путешествие – строить, растить детей; показался тем человеком, на кого можно положиться. Мне сразу понравились его широкие руки, его гладкое лицо, и я подумала: а почему бы и нет? Нужно продолжать. Дадим ему шанс, а там посмотрим».

Менахем был красивым, сильным и смелым мужчиной. В его глазах пылала жизненная сила, а улыбка могла заворожить любого. Даже после многих лет, проведенных им в укрытии в лесу, даже после того, как он потерял жену и детей, он не переставал любить и был переполнен жизненной силой. Он был ремесленником, и мебель, которую он мастерил, пользовалась большим спросом во всем городе и округе.

На следующий день после визита Менахема Руска намекнула Йореку, что им следует оставить эту пару в покое. На следующий день Менахем и Шурка отправились на прогулку. Они медленно шли рядом друг с другом, держась за руки, их лица сияли, как будто их сопровождали ангелы.

«Смотрите, смотрите, наша королева Шурка нашла себе короля», – судачили все вокруг.

Слух распространялся как лесной пожар; новая пара строила свою жизнь на руинах Парчева.

Когда месяц спустя Менахем попросил ее руки, Шурка не колебалась ни минуты.

– Ты правда готова? – Менахем смущенно потер руки, надеясь, что он правильно ее понял.

– Я хочу выйти за тебя замуж, Менахем, – без обиняков сказала Шурка.

И он, раскрасневшийся и счастливый, положил ей на колени деревянный браслет, который вырезал своими руками, и деревянную заколку для волос, выкрашенную в красный цвет.

– Извини, – сказал он, – мне не удалось раздобыть золотое кольцо. Но увидишь, когда-нибудь я покрою твои руки и шею золотом.

– Этот браслет красивее тысячи бриллиантов, – Шурка надела деревянный браслет. – Я знаю, сколько любви в него вложено.

Согласившись на свадьбу в ноябре, определив все детали торжества и список гостей, Шурка попросила его отвезти их с Иреной в дом ее родителей. С тех пор как она приехала в Парчев, ей давно хотелось посетить свою родную деревню, увидеть старый дом, в котором она выросла, который все еще часто виделся ей во сне.

Менахем с радостью согласился.

Он занял лошадь и телегу, и вместе с Йореком и Руской они все отправились по тропе, ведущей в деревню. Они прибыли в Вульку-Заблоцку в полдень. Следуя указаниям Шурки, Менахем остановился на большом перекрестке. Ирена вприпрыжку побежала за матерью, когда они вылезли из телеги.

Дом соседей был выкрашен в зеленый цвет, его окружал синий забор.

– Вот! – закричала Шурка. – Вот столб, на котором аисты вили гнездо, а вот груша и сломанный забор… его еще построил мой отец… и вот…

Ее взгляд скользил по пустырю, заросшему бурьяном, на месте которого когда-то стоял родительский дом. В домах соседей было тихо. Никто не вышел им навстречу, только две собаки сердито залаяли, словно отпуги – вая их.

Превозмогая душащую боль, беспомощность и отчаяние, сестры принялись ворочать большие камни, надеясь найти под ними что-нибудь, какое-нибудь напоминание, которое доказывало бы, что когда-то здесь жила счастливая семья.

– Стой, – Менахем крепко взял ее за плечо, – ты делаешь себе больно, пойдем, не надо.

– Перед тем как уйти, – объяснила она ему, – мы думали, что скоро вернемся, поэтому наш отец оставил несколько драгоценностей и золотых колец. Мы даже спрятали несколько молитвенников.

– Оставьте, мы ничего не найдем, поляки разграбили все.

– Может быть, хотя бы книги Торы, – сказала Шурка Руске. – Что поляки будут с ними делать? Я уверена, что они здесь. Может быть, если мы просто покопаем, то найдем что-нибудь, какие-нибудь остатки.

Йорек и Менахем перекопали и перевернули каждый камень, но ничего не нашли.

Когда они наконец сдались и отправились обратно в Парчев, солнце уже начало садиться. Они долго шли, не говоря ни единого слова, каждый был глубоко погружен в тяжелые воспоминания.

– Не оглядывайтесь, – наконец сказала Шурка, когда деревня осталась далеко позади. – Чтобы с нами не произошло того, что с женой Лота. Надо смотреть только вперед.

– Как меня учил твой Авраам, – рассмеялся Йорек.

– Да, как учил Авраам, – согласилась Шурка, и наступила тишина.

– Да пребудет Авраам всегда с нами и в радости, и в печали. Но взгляните, мы уже смотрим вперед, в лучшее будущее! – Менахем обнял свою будущую жену.

Месяц спустя, в ноябре 1944 года, Менахем Островский и Шурка поженились.

Небольшая община, которая появилась и росла в Парчеве, собралась вместе, чтобы подготовить свадебное торжество.

Йореку удалось раздобыть у одного из своих польских друзей немного светлой ткани для штор, и Шурка с Руской сшили из нее свадебное платье, вышив на подоле белые лилии. На голове у невесты был венок из живых полевых цветов, которые Ирена сорвала в саду в центре города. И когда Шурка, широко улыбаясь, шла к мужчине, который ждал ее, а Ирена шла рядом с ней, поддерживая ее платье, ее губы прошептали благодарность за предоставленную ей возможность начать все заново с новым спутником.

Позже, когда Менахем спросил ее, почему она предпочла его всем своим многочисленным женихам, она ответила ему просто: «Из-за любви, которую я увидела в тебе. Когда ты сказал мне, как сильно ты любил свою жену и семью, я поняла, что ты знаешь, как отдать всю ту любовь, которая есть в тебе, нам, твоей новой семье».

А много лет спустя она сказала своим внукам: «А еще потому, что он был самым красивым мужчиной в Парчеве и у него были золотые руки».

Новая пара переехала жить в заднюю комнату на первом этаже дома семьи Менахема.

И Ирена была счастлива.

Потому что теперь она слышала, как ее мать смеялась и пела, пока шила или месила тесто, – ну и наконец-то у нее появилась своя комната. Конечно, это была маленькая комната с тонкими стенами, но она была полна света, и через окно она могла смотреть на мир снаружи. Она могла наблюдать за расчисткой руин и лихорадочным строительством нового жилья, которое происходило вокруг, и она видела, как ежедневно беженцы заполняют улицы нового Парчева.

Почти год спустя, в январе 1945 года, у них родился принц.

Их сын Яков. Коби.

27

Дом Островских в Парчеве был просторным угловым домом. С одной стороны виднелась большая церковь. На углу напротив – колонка с водой. Дальше, ближе к окраине города, где стояла мельница, находилось здание пожарной части, переделанное в кинотеатр. Менее чем в десяти минутах ходьбы было место, где когда-то стояла Парчевская синагога, которая во время нацистской оккупации была осквернена, разграблена, разрушена и также, по немецкому приказу, переоборудована в кинотеатр.

За домом находился завод по производству подсолнечного масла «Олерник», принадлежавший деду семьи Островских.

Когда во время войны завод разграбили, к счастью мародеры не понимали ценности машины, которая производила масло. Хотя они ее и повредили, машина оставалась на месте. Теперь Менахем решил, что настало подходящее время для восстановления фабрики. Он принялся за чистку машины и отправился в соседние деревни, чтобы найти запасные части для ремонта повреждений. Маленькая фабрика возобновила работу и обеспечила неплохую прибыль семье, а также некоторым родственникам, которые присоединились к ним в Парчеве.

Медленно, но верно жизнь возвращалась в привычное русло. Днем люди пытались говорить о ценах на овощи, о парах, которые недавно сочетались браком, или о новорожденных детях, даже умудрялись гадать о будущем, как будто войны никогда не было. А ночами они вновь и вновь оставались со своими кошмарами, говорили с умершими близкими и каждый в одиночку нес свое огромное бремя боли. Тем не менее утром нового дня они находили в себе силы вставать и снова спешили по своим делам. Они были теми, кто остался. Выжил. Все, чего они хотели, – это жить. Они хотели верить, что свобо – дны.

Польское еврейство, численность которого до войны составляла около 5,3 миллиона человек, было почти полностью уничтожено.

От 40 000 до 100 000 евреев пережили Холокост. Еще 150 000 еврейских беженцев вернулись в Польшу после побега во время войны. Но их никто не ждал: первые выжившие евреи, вернувшиеся домой, были встречены с откровенной враждебностью.

– Я не понимаю, – сказала Руска, которая теперь просила всех называть ее Шош. – Папа всегда считал, что евреи и поляки – братья.

– Ну, теперь всем стало ясно, что это не так, – сказал Менахем. – Они скрывали свой антисемитизм, а нацисты разбудили и удвоили его. Это очевидно, что они не хотят, чтобы мы были здесь. Да и правительство не желает, чтобы евреи снова тут жили.

– Гитлер, очевидно, хорошо понимал истинные чувства этих людей, а вот мои родители ошибочно считали Польшу своей родиной, – сокрушалась Шурка.

– Твои родители были наивными людьми – неслучайно поляки выдавали евреев немцам. Конечно, были и те, кто помогал евреям, и даже мы сами нашли хороших друзей, но большинство… Я, если честно, и сейчас боюсь оставаться здесь. Уверен, это не лучшее место для жизни.

Неудивительно, что когда антисемитские настроения усилились, это привело к новым преследованиям.

В 1946 году произошел погром в городе Кельце, в ходе которого из двухсот евреев города были убиты сорок два и ранены восемьдесят. Этот погром глубоко разочаровал тех, кто пережил Холокост и надеялся вернуться в польское общество.

Парчев также был в группе риска.

Однажды утром раздался стук в дверь. Единственными, кто находился дома в это время, были Ирена, Шурка и маленький Коби, который спал у нее на руках. Шурка мгновение колебалась, но мужчина назвал имя Менахема и настоял, чтобы она открыла. Он заверял, что у него есть важные новости.

Шурка отправила Ирену в ее комнату. Только тогда она открыла дверь.

– Слава богу, – сказал незнакомец и поспешил внутрь. – Быстро, быстро.

– Что случилось?

– Я пришел предупредить вас всех.

– Предупредить нас о чем?

– Вчера на рынке я услышал, о чем они говорят…

– Кого ты услышал? Я не понимаю, о чем ты говоришь. Кто ты?

– Не бойтесь меня, я хороший друг семьи Островских.

Мужчина снял шляпу. Часть его бороды была седой, а по всей коже шли пятна.

– Меня зовут Шаули Джоко. Мы с Менахемом учились в одной школе. Ты, должно быть, Шурка, его новая жена.

Он протянул руку и погладил Коби по голове.

– Пусть он будет здоров и силен, как его отец.

– Спасибо, – сказала Шурка. – Сядь, выпей чего-нибудь!

– Не сегодня. Я просто пришел предупредить. Послушай, они планируют убить евреев. Ты должна быть осторожна и предупредить всех, кого сможешь.

– Но власти сами пригласили нас вернуться…

– Пожалуйста, сейчас не время раздумывать. Берегите себя. А теперь извините, мне пора идти. Никто не должен знать, что я вас предупреждал.

– Может быть, ты хотя бы подождешь Менахема. Он скоро вернется…

– Мне нужно срочно идти. Слушай, я не знаю, когда… это может быть даже завтра или послезавтра, я точно не знаю, – сказал Джоко.

– И что же нам делать?

– Предупредите всех, кого сможете! Не выходите на улицу – вас там ждут, – сказал он и исчез, прежде чем она успела его поблагодарить.

Шурка нисколько не сомневалась в срочности предупреждения. Чтобы не терять времени даром, они упаковали одеяла, одежду, воду и еду на несколько дней и ждали возвращения Менахема. Когда он узнал о визите, он тоже понял всю серьезность ситуации. Он не раз слышал, что происходит в других городах, и знал, что у них мало времени.

– Я должен уйти, – сказал он жене. – Я не думаю, что они придут сегодня вечером.

Шурка закусила губу и не стала мешать ему уйти. Она знала, что в такие моменты они должны думать о сообществе, а не только о безопасности своей собственной семьи.

Менахем поспешил предупредить всех, кого мог, о нападении. Он набрал больше друзей, чтобы помочь людям найти укрытия и снабдить себя едой и лекарствами.

Руска и Йорек также ходили по домам, призывая евреев бежать и искать укрытия, потому что наступали тяжелые времена.

Когда они вернулись, их лица были раскрасневшимися от бега.

– Шурка, – сказал Менахем хриплым голосом, – мы уходим.

Он пошел будить Ирену.

– Почему?

– На первом этаже слишком опасно – мы будем первыми, кто пострадает. Нам придется переехать в тот другой дом, львиный дом, где ты жила с сестрой до свадьбы. Мы будем чувствовать себя в большей безопасности на втором этаже, когда придут эти ублюдки, и оттуда будет удобнее следить за ними.

Шурка видела решимость в его глазах и поняла, что он прав.

– Пойдем, – сказала она ободряюще, – мы сделаем то, что должны. Бунтовщики прибыли в Парчев вечером, два дня спустя. Они искали евреев, чтобы бить, убивать, грабить. Они принесли с собой ненависть.

«У евреев есть деньги, они спят на своем золоте», – говорили они всем, кто был готов их слушать.

Они ходили по улицам города с дубинками в руках и яростью на лицах.

По дороге они встретили крупного мужчину в кепке с козырьком, толкающего детскую коляску. В коляске, поверх одеяла, накрывающего еду, которую Менахем купил для скрывающихся в бегах семей, сидел Коби.

– Куда ты направляешься? – окружили его мужчины, пытаясь встретиться с ним взглядом и найти в его глазах страх.

– Я спешу в аптеку Яна Валдиневского, – ответил Менахем.

– А это? – один из них указал на коляску. Коби открыл глаза и улыбнулся бунтовщику.

– Это Штефак, мой сын. Ему полтора года.

– Что ты делаешь на улице с младенцем? Контрабандой винтовки евреям возишь? Это то, чем ты занимаешься? Что у тебя там под этим маленьким Штефаком?

– У меня болеет жена. – Менахем склонил голову. – У нее неделю держится высокая температура, и врач послал меня принести лекарство. Она в плохом состоянии.

– А почему ребенок с тобой, а не в своей кроватке?

– Я не могу оставить его рядом с матерью – она заразная.

– Заразная, говоришь. Что с ней?

– Скарлатина. Нам пора, простите, – и он начал уходить.

Один из мужчин успел предупредить его:

– Я советую вам немедленно вернуться домой и не выходить на улицу в течение следующих нескольких часов.

– Почему? – растерянно спросил Менахем.

– На улицах может быть опасно.

Он показал знаками Менахему подойти поближе и прошептал ему на ухо: «Ты понимаешь, кто мы? Мы пришли очистить город от евреев».

Еще долгое время спустя Менахем рассказывал о моменте, когда он посмотрел смерти в лицо и не испугался.

«Я чувствовал себя сильным и уверенным. Я чувствовал, что если я пережил войну и проживаю жизнь заново, то я должен быть неуязвим. Ничто не могло даже коснуться меня. К счастью, наш маленький Яков был умным и уже в полтора года он понимал, что происходит, и не плакал. Спасибо скарлатине, которая иногда бывает полезна».

В то же время в его сердце созрело решение.

Хватит.

Он больше не хотел жить среди язычников. Он и его семья не могли жить в страхе быть избитыми или ограбленными в любой момент. Он не хотел больше бояться. Он должен был присоединиться к своему народу на цветущей земле их предков.

Менахем не рассказал своей семье об инциденте, пока они не оказались на борту корабля «Кедма», направлявшегося в Израиль. Он не хотел пугать их, и так перепуганных до смерти, и беспокоился, что этот опасный эпизод будет трудно осознать Шурке.

Беспорядки на улицах Парчева продолжались четыре часа, и никто из властей не предпринял никаких мер по их прекращению.

Шурка, Ирена и малыш Яков четыре часа просидели, прижавшись друг к другу, в платяном шкафу в спальне. Менахем все это время стоял наготове у двери, держа в руках большой молоток. Он был полон решимости защитить свою семью; он не позволил бы никому войти в их дом.

Даже после того как прекратились выстрелы, никто не осмеливался выйти из домов. О масштабах катастрофы все узнали только на следующий день. В результате атаки погибли трое евреев.

Авраам Зисман, сорокалетний носильщик, Яков Мендель Турбинер, двадцатидвухлетний холостяк, и Давид Тампи, тридцатишестилетний пекарь, у которого остались жена и маленькая дочка, которой было всего несколько месяцев.

Эти трое мужчин прошли через ад, но были убиты во время погрома после войны.

В квартире, рядом с Шуркой и Менахемом, Йосеф Штерн и его семья спрятались в кладовке над потолком. Поляки перевернули все вверх дном и разбили мебель, но людей не нашли. Они также не зашли в квартиру семьи Островских. Было ли это чудом или судьбой? Или, по словам Менахема, «Бог решил, что он достаточно поиздевался над нами».

После того как были похоронены погибшие, после некрологов и молитв, всем стало ясно, что Польша больше не является их родиной, она не была безопасным местом для евреев.

Им нужно было выбираться оттуда во что бы то ни стало.

Теперь они думали пойти на запад.

– А что там?

– Мы справимся. Евреи собираются в лагеря для перемещенных лиц, ожидая репатриации в Израиль.

– Откуда ты все это знаешь?

– Вот, смотри, я зачитаю тебе из газеты: «Евреи, бежавшие из Польши, прибыли в районы, удерживаемые союзными войсками: лагеря для перемещенных лиц в Германии, Австрии и Италии. Около 250 000 беженцев живут в лагерях в стесненных условиях. Некоторые беженцы были даже размещены в недавно освобожденных концентрационных лагерях и лагерях смерти».

– Нет ничего ужаснее жизни в бункерах.

– Не все так просто, моя дорогая Шурка. Союзнические армии, размещенные в Германии и Австрии, не очень довольны иммиграцией евреев на запад и делают все возможное, чтобы закрыть границу. Им мало того, что мы пережили…

– Кто нам помешает? – засмеялась Шурка. – Мы лесные люди… нас ничто не остановит!

28

Если бы кто-нибудь спросил Менахема, куда он везет свою семью, он бы ответил, что не знает, но в Польше он оставаться больше не может, и им обязательно нужно оттуда уезжать.

Через три дня после погрома Шурка и Менахем собрали свои вещи, наняли лошадь и повозку и отправились на железнодорожную станцию.

Руска и Йорек отправились в путь на неделю раньше них; они планировали встретиться в Люблине.

– Только не дай мне потерять тебя, – обняла Шурка сестру. – Я и так слишком много потеряла.

– Никогда, – сказал Йорек. – Потерять мою подругу Ирену?

– Не волнуйтесь. На всякий случай мы оставим вам сообщения и инструкции в еврейской общине.

– А почему именно Люблин? – спросила Шурка после того, как Менахем рассказал им о своих планах. – Нам лучше ехать куда-нибудь, где мы смогли бы остаться навсегда.

– Выбора нет, – сказал Менахем. – Нам придется покинуть Парчев. Сначала мы доберемся до Люблина, а затем будем планировать дальнейшие действия.

– Куда?

– На новую родину.

– Но говорят, что там идет война и что евреям пока не разрешают туда приезжать.

– Это наша родина.

– Я хочу поехать в Америку, – сказала Шурка.

Она видела в Америке лучшее для жизни своей семьи.

Но Менахем и слышать не хотел об Америке.

– Я не желаю больше жить среди язычников, – упорствовал он. – Пришло время жить с нашими братьями, а не зависеть от милости других.

– Но в Америке все иммигранты: поляки, русские, итальянцы, а также евреи.

– Итальянцы, русские – все они не нашей веры. В Земле Израиля происходят важные вещи.

– Я уже подала заявление на получение разрешения на поездку в Америку.

– Значит, кто-то другой может им воспользоваться! Я переезжаю на землю своих предков, в дом, который принадлежит мне.

– Говорят, в Америке одни миллионеры!

– Хватит сказок. Миллионеры – это такие же люди, как и мы, у которых есть свобода.

– Не лучше ли быть свободным миллионером? – рассмеялась Шурка, прежде чем продолжить: – Кто нас там ждет? Ты не знаешь ни одной живой души, которая живет в этом твоем Израиле.

– Там все евреи.

– В Америке у нас есть родственники и друзья.

– Хватит разговоров. Сначала нам надо выбраться отсюда, – пытался успокоить ее Менахем. – В Люблине мы встретимся с твоей сестрой и там решим наше будущее.

Менахем не изменил своего решения даже тогда, когда они накануне своей иммиграции в Израиль встретились в Марселе с его сестрой Орой. Ее попытки убедить их поселиться у нее в Париже были встречены категорическим отказом.

– Оставайтесь с нами… Париж – город огней, – утверждала Ора. – Весь мир мечтает там оказаться.

– А мы мечтаем заселить землю Сиона, – сказал Менахем.

– А что ты скажешь? – спросила Ора у Шурки.

– Моя родина там, где Менахем.

«Ваш дедушка настоял, – скажет Шурка своим внукам много лет спустя. – Он хотел жить среди своих собратьев-евреев; он устал от неевреев. Дедушка был сионистом, и меня убедила его вера».

Менахем точно знал, чего он хотел.

Они пытались выяснить, как добраться до места назначения. Люблин был всего лишь пересадочной станцией на их пути. За неделю, которую они там провели, они определились с деньгами, одеждой и проездными документами, которые им выдал совет, и отправились на запад. Как и тысячи других беженцев, они хотели пересечь границу с Германией и попасть в свободную американскую зону.

– А оттуда?

– Там решим, – сказал Менахем своей жене.

Сперва им нужно было добраться до города Биль в Нижней Силезии, недалеко от границы с Германией. До Второй мировой войны Биль был немецким городом. После войны он был присоединен к Польше вместе с Вроцлавом и другими городами на западе Польши. Путешествие из Люблина в Биль заняло три дня. Расписание, как это часто бывало в те годы, не соблюдалось. Поезда задерживались на много часов, и не раз им приходилось ночевать на платформе в ожидании позднего поезда. Поездка в четыреста пятьдесят километров обернулась изнуряющим трехдневным путешествием.

Ирене было уже восемь лет, а Яков был послушным малышом, который улыбался всем и вызывал улыбки в ответ.

Наконец, ранним утром, они добрались до места и сошли с поезда.

Город еще не проснулся, но уже можно было разглядеть его красоту. Они выпили чай, умылись и повернули налево от станции. Перед ними предстала башня готической церкви, к которой, согласно инструкциям, полученным от еврейского совета Люблина, они и должны были идти. Офис движения Дрор, расположенный прямо за церковью, был еще закрыт, поэтому они присели в одном из красивых садов неподалеку. По сравнению с Парчевом и Люблином, сильно пострадавшими во время войны, город, в который они прибыли, достаточно хорошо сохранился. Его центр украшали здания XVIII века, там цвели большие сады, работали магазины. Они купили себе свежего хлеба в пекарне и стали ждать открытия офиса.

– Вот вы где! А мы думаем, куда вы пропали! – крикнула Мириам, участница движения Дрор, придя в офис через час. – Мы искали вас по всему городу.

– Мы не знали, что нас встретят, – извинилась Шурка. – И вообще, откуда вы знали, что мы должны были приехать?

Лицо Мириам озарилось улыбкой.

– Мы называем это самоотверженной связью еврейского народа.

Кто-то из случайных попутчиков, которого они встретили на предыдущей станции, знал Мириам, позвонил ей и сообщил, что они должны приехать. На вокзале их должен был встречать человек, но они прошли мимо него, разминулись.

– Мы нашли их! – объявила Мириам всем, кто ждал обновления информации, и в примерно через час или около того их уже окружали члены движения Дрор, которые должны были позаботиться о них.

– Мы подготовили для вас квартиру с небольшим двориком для детей.

– Есть ли здесь еще такие же семьи, как мы? – поинтересовалась Шурка. – То есть… такие, как мы… те, кто…

– Да?

– Выжившие…

– Жена имеет в виду беженцев, – сказал Менахем.

– Вы не беженцы, – поспешила заверить их Мириам. – Здесь есть еврейские семьи, которые пережили войну, как и вы, и приехали несколько недель назад.

– Несколько недель назад? И они все еще здесь? – спросил пораженный услышанным Менахем. – Но почему так долго? Мы думали, что сможем пересечь границу уже на следующей неделе.

– Терпение, друзья, все не так просто, – сказал человек, которого им представили как Йосси, агента, представителя Израиля.

– Что он говорит? – пытались понять Менахем и Шурка.

– Он говорит на иврите. Он сказал, что вы должны быть терпеливы, – перевела им Мириам.

– Спроси его, что нам нужно сделать, чтобы покинуть Польшу.

– Подождать, – ответил Йосси. – Мы обо всем позаботимся, не волнуйтесь.

– У нас не осталось терпения. Мы все его израсходовали на войне.

– Альтернативы нет.

Маленькая светлая квартира, которую им выделили, до недавнего времени принадлежала немецкой семье, которая бежала от угрозы оккупации. Их ждали сыр и свежие овощи. И они начали осознавать, что мир снова может быть добр к ним.

– Надо набраться терпения, – повторил Менахем то, что сказал им представитель Йосси, будто пытаясь успокоить сам себя. – А пока мы можем походить и посмотреть этот прекрасный город.

Но им с Шуркой все равно не хотелось ждать. Им не терпелось добраться до нового места жительства.

– Куда торопиться? – спросил их Йосси, а Мириам перевела.

– Мы хотим уехать отсюда до наступления зимы, до того как выпадет снег.

Пока Шурка и Ирена гуляли с Яковом по старому городу, собирали ягоды вокруг дома и знакомились с соседями, Менахем регулярно наведывался в офисы движения Дрор. Он восхищался молодыми людьми, приехавшими из Эрец-Исраэля. Они были загорелыми, держались прямо и уверенно. Они не были похожи на евреев, которых он знал… в них было что-то другое.

– Может быть, – объяснил он Шурке, когда она его спросила, – это потому, что они часто улыбаются, смеются и начинают петь без причины. Скоро и мы станем такими.

– Мы сказали, что посмотрим.

– Я уже знаю, что поеду только в Эрец-Исраэль. Это мой дом и мой народ.

Шурка поняла, что она пойдет за ним…

– Где будет твой дом, там будет и мой дом.

Со временем Шурка свыклась с мыслью о переезде в Израиль и отказалась от мечты уехать в Америку. Она знала, что Менахем считает идею жизни на родине экзистенциально значимой.

– Я счастлив, – обнял жену Менахем. – Вот увидишь, ты не пожалеешь.

Когда она познакомилась с несколькими израильтянами, услышала их песни и истории, она поняла, что однажды и она заговорит на иврите, как Мириам и Циля, лидеры, которые обучали ее, Менахема и Ирену своему языку.

Месяцы ожидания тянулись один за другим, и их терпение заканчивалось. Однажды, когда они уже совсем начали терять надежду, что смогут пересечь границу до первого снега, к ним домой пришла Мириам с каким-то молодым человеком, которого они никогда раньше не видели.

– Ицик, – представился молодой человек, пожал им руки и улыбнулся. – Какой у вас хороший дом.

– Ицик пришел поговорить с тобой об Ирене, – объяснила Мириам.

Ирена услышала свое имя и подошла к ним.

– А причем тут Ирена? – опешила Шурка.

– Мы стараемся сделать для вас все, что можем, поэтому пришли предложить вам сделать первый шаг, – сказал Ицик, и Мириам перевела.

Им предложили сначала отправить одну Ирену.

– Мы отправляем детей первыми, чтобы Ирена добралась до Израиля раньше вас с группой детей-беженцев.

– Вы предлагаете отпустить ее одну?

– Только временно, поймите, пересечение границы противозаконно, но когда это дети без родителей, нам проще: власти разрешают проезд. Поэтому лучше уезжать отсюда поэтапно. Сначала она уедет, потом вы приедете к ней.

– Когда?

– Как только это будет возможно – доверьтесь нам.

– Я не хочу одна… – Ирена уткнулась лицом в колени матери. – А что, если ты меня не найдешь?

Шурка и Менахем были ошеломлены таким предложением. Мысль о расставании с Иреной была невыносимой. После всего, что они пережили? Но Ицик не понимал их – он был убежден, что это в интересах всей семьи.

– Детям легче пересечь границу, а потом мы и вас переправим, – повторил он.

– Она была со своей семьей страшных четыре года… Я не хочу потерять теперь и ее!

Шурка и Менахем боролись с этим три дня. Они не знали, что делать и кому верить. Их сердца терзали сомнения, но эти молодые люди из Эрец-Исраэля так стремились помочь им и были так уверены в себе.

– У вас осталось всего два дня на раздумья, – сообщила им Мириам. – Потом они соберут детей, а кто не придет…

Прошла еще одна бессонная ночь. Шурка и Менахем обсуждали, размышляли и утром решили… одна судьба для всех. Они решили остаться неразлучными. На следующий день Менахем вернулся в офис и дал свой ответ.

– Вы не понимаете… – пытался переубедить их Йосси.

– Мы все прекрасно понимаем, Ирена не готова к такому расставанию.

– Так она вырастет независимой. Это для ее же блага.

– Для ее блага быть с нами. Никто другой не может понять, что пережил этот ребенок, она нуждается в нас.

– Посмотрите на других детей: многие родители дали свое разрешение.

– У каждого своя история. Ирена останется с нами.

После трех месяцев обещаний и задержек Менахем потерял всякую надежду. Они ждали уже слишком долго. Он предположил, что никто не вернется за ними, что о них просто забыли. Может быть, Израиль хотел только Ирену, а не их, несчастных беженцев этой ужасной войны.

Он знал, что в этом районе есть «махеры», люди, которые в обмен на определенную сумму денег были бы готовы помочь им пересечь границу. Вместе с тремя другими еврейскими семьями, которым также надоело бездейственное ожидание, они договорились о сделке с контрабандистами, и среди ночи, никому ничего не сказав, они сели в грузовик, который ждал их на окраине города.

Инструкция была предельно ясна: быть спокойными и беспрекословно подчиняться приказам. Менахем не стал говорить Шурке, что были случаи, когда махеры обманывали и бросали своих пассажиров. Он не хотел, чтобы она волновалась. Яков спал у него на руках, когда они вышли из машины и остановились у колючей проволоки. Через мгновение они уже были на другой стороне. Их ноги ступали по свободной земле.

На этот раз Шурка не сдержалась и посмотрела на свою старую родину. Ночь была особенно темной, и на небе висели тяжелые тучи. Она даже не могла разглядеть огни близлежащих деревень. Но на мгновение луна вышла из-за туч и осветила холмы вокруг, позволив ей бросить прощальный взгляд.

– Подойди, моя дорогая. – Менахем на мгновение приподнял ее, затем опустил и сказал: – Дыши глубже, мы сделали это!

Контрабандисты с польской стороны тихо исчезли и оставили их одних в полной темноте. Неужели они попали в какую-то ловушку? Пограничники сразу же начнут преследовать их? Прошло несколько страшных минут, пока Менахем не взял себя в руки и не приказал всем лечь на землю и не разговаривать. Он старался быть уверенным и оптимистичным. Через несколько минут сквозь темноту промелькнул луч света. Появилось улыбающееся лицо, и им помогли сесть в грузовик и повезли в город.

Путь был долгим. Грузовик качался из стороны в сторону на грунтовых дорогах, по которым они были вынуждены ехать, чтобы не привлекать внимания полиции. До рассвета они ехали без остановок. Они находились недалеко от железнодорожного вокзала Дрездена, где их ждали двое контрабандистов, которые потребовали дополнительные деньги сверх тех, что уже была выплачены, чтобы подкупить железнодорожных чиновников. Менахем взял переговоры в свои руки и пригрозил сдать контрабандистов властям. Те, в свою очередь, пригрозили сдать беженцев полиции. После короткой потасовки и перебранки они пожали друг другу руки, и только тогда несолоно хлебавши контрабандисты дали им кофе, бутерброды и билеты на поезд. Шурка, Менахем и дети сели в поезд, направлявшийся в Ульм, первую станцию в освобожденной Германии.

– Вы не поверите, кто родился здесь, в Ульме, – рассмеялся Менахем.

– Кто? Кто? – нетерпеливо спросила Шурка, почувствовав его радость и желая присоединиться к ней.

– Альберт Эйнштейн, в 1879 году. Самый известный немец – и еврей!

Они остановились в городе, через который протекает река Дунай, чтобы купить еды и воды, и увидели, что он, как и многие другие места, также был разрушен бомбардировками союзников.

Их следующей остановкой стал лагерь для перемещенных лиц в Лаупхайме, недалеко от Мюнхена, где собрались сотни еврейских беженцев, которых разместили в зданиях, раньше принадлежавших немецким ВВС. В лагере находился местный офис БАПОР – агентства ООН по оказанию помощи и организации работ, которое обеспечивало беженцев питанием и работой, а также предоставляло медицинские услуги.

В лагере было тесно. Поток беженцев, желающих перебраться из Польши в Германию, рос, но Эрец-Исраэль контролировали англичане, и, несмотря на все усилия Центрального комитета, он не открывал своих ворот для выживших.

После нескольких тяжелых месяцев и ухудшения условий было решено перевести часть жителей в более комфортабельный лагерь для перемещенных лиц в Хайденхайме, который считался привлекательным местом для туристов из-за живописных видов на густые леса и бурлящие реки. Но для Шурки и Менахема это была просто еще одна остановка в их долгом путешествии. Им и в голову не приходило, что они пробудут в этом лагере больше двух лет.

29

На девятом месяце пребывания в лагере Хайденхайм Шурка и Менахем получили сообщение от Руски. Они с Йореком покинули Парчев за несколько дней до них и прибыли в американский сектор Берлина. Оттуда они переехали в другой лагерь в Западной Германии.

– Когда встретишься со мной, не называй меня Руска, я Шош, а Йорек – Яир… так нас здесь зовут.

30

Семья Островских пробыла в Хайденхайме два года.

Менахем продолжал плотничать: мастерил мебель, чинил сломанные вещи и радовал детей деревянными игрушками, которые для них придумывал. Шурка получила от руководства лагеря швейную машинку, и ее руки снова ощутили мягкость тканей. Со временем она подружилась с соседкой по дому. Дорка Готлиб и ее семья, чудом пережившие нацистов, бежали из Германии в Россию, и по пути в Израиль они тоже оказались в этом лагере.

У нее был один сын, Менаше.

Как-то в мае 1948 года, когда лагерь наполнился запахом весны, послышался крик.

– Евреи! Слушайте, у нас сегодня праздник!

Что случилось? Кто кричал? Люди начали выходить из всех домов на улицу, пытаясь понять, что случилось.

Вдруг один из молодых людей взобрался на крышу своего дома, поднял сине-белый флаг и крикнул:

– Отныне у нас есть страна: да здравствует Государство Израиль!

Так жители лагеря узнали, что Давид Бен-Гурион объявил о создании страны для евреев – государства Израиль.

– У нас есть страна!

– У нас есть родина!

Взявшись за руки, они образовали большой круг людей, которые всего час назад выглядели как тени, которые еще вчера чувствовали себя подавленными и отчаявшимися. Теперь их глаза сияли, и они пели о земле своих предков, глядя вперед на восходящее солнце – снова на восток – чувствуя себя братьями и сестрами.

Люди поднимали детей на плечи, обнимали друг друга, танцевали и пели.

– Мы можем высоко держать голову, у нас есть своя земля!

Жители лагеря верили, что пришло время, и они наконец могут собрать свои вещи и переехать на землю своих предков, чтобы осуществить великую мечту.

– Но ехать все равно пока невозможно, – сказали им посланники.

– Подождите еще немного, – объясняли они.

– Еще не время, – повторяли они.

Как это могло быть? Ведь говорили, что Бен-Гурион обещал, что новая страна будет открыта для каждого еврея.

Они снова и снова слышали его гулкий голос, провозглашавший: «Мы провозглашаем создание дома евреев – Государства Израиль».

Если так, то кто запретит им въезд?!

Но, несмотря на свое счастье, им пришлось продолжать ждать.

Израиль еще не был готов принять их.

Газеты писали, что все арабские армии вторглись в страну и угрожают изгнать евреев. По радио сообщалось о кровавых столкновениях в местах, названия которых звучали странно для их ушей.

Они набрались терпения. Они знали, что им нужно ждать и не торопиться. Они могли только надеяться, что война Израиля за свободу быстро закончится и что они вскоре смогут прибыть на его землю, чтобы начать строить страну. Когда бои наконец закончились и были подписаны соглашения о прекращении огня, семьи начали покидать лагерь.

– Осталась одна неделя, – сказал Менахем однажды, придя домой. – Вот и все, все позади!

– Что?

– Мы уезжаем отсюда. Все готово.

– Неделя? Как мы соберемся за неделю? – спросила Шурка.

– За неделю не управишься? – обнял он жену. – Женщина, женщина… два года ждешь, чтобы выбраться отсюда, а теперь жалуешься?

– Столько всего нужно сделать. Упаковать, перевезти детскую мебель, которую нам передало руководство лагеря, расстаться с друзьями, а где мы возьмем коробки?

– Все будет в порядке. Берите с собой как можно меньше вещей, и уж точно не это тяжелое шерстяное пальто. В Израиле стоит изнурительная жара – скоро ты это слишком хорошо узнаешь.

– Что такое изнурительная жара? – спросила Ирена.

– Это когда пятьдесят дней подряд стоит жара, такая жара, какой вы никогда раньше не знали.

– Это лучше, чем польский холод.

– А когда стоит эта жара, снег не выпадает? – удивилась Ирена.

– В новой стране нет снега. Мы даже сможем купаться в море зимой.

Семь дней Менахем и Шурка готовились… паковали вещи, продавали то, что не могли взять с собой, или отдавали друзьям, остававшимся дома, и прощались со всеми знакомыми с теплыми пожеланиями когда-нибудь снова встретиться.

В последнюю ночь пребывания в лагере к ним домой пришло много людей. Казалось, что все оставшиеся в лагере жители пришли попрощаться с ними.

– Напишете нам? – просили они.

– Конечно.

– И, если будет возможность, расскажите, как у вас там дела. Какая погода, можно ли заработать на жизнь и где лучше всего жить.

– Мы будем жить в пустыне, – рассмеялся Менахем.

– В пустыне? Я думала, мы будем жить у моря.

– Пустыня, море, где захотим… это наша страна.

– Говорят, что в Тель-Авиве можно купаться в море даже зимой. И что там самые красивые девушки в мире.

– У меня уже есть самая красивая, и я везу ее с собой. – Менахем обнял Шурку.

Он сказал им, что будет плотником в Земле Израиля и будет мастерить красивую мебель, которая сделает людей счастливыми, а Шурка будет выращивать в их саду апельсиновые деревья, а может быть, арбузы и зеленый лук, а по вечерам будет читать детям сказки.

– И иногда у нее даже будет время присмотреть за мужем, – подмигнул Менахем Шурке.

Все с энтузиазмом закивали.

Менахем был способен на все, и на него можно было положиться. Он был крепок как скала. С тех пор, как они были вместе, Шурка больше не ворочалась по ночам, а мирно спала в его теплых объятиях.

Когда они отплыли в Землю Израиля на корабле «Кедми», маленький Яков запросился сойти с корабля – от морской качки ему стало плохо, – но врач сказал, что это невозможно – вокруг была только вода, сойти было негде.

– Почему невозможно?

– Просто невозможно, и все.

– Тогда позовите моего отца.

– А что сделает твой отец? – рассмеялся доктор.

– Мой отец – плотник Менахем, – он никогда не говорит, что что-то невозможно.

– И что он сделает?

– У моего отца высокие сапоги до колен, и он сможет отнести нас, пройдя прямо по воде, потому что он может сделать все.

Семья Готлибов была среди тех, кто навестил Шурку и Менахема перед отъездом. Дорка Готлиб подарила Шурке Островской коробку печенья, которое она испекла специально для них.

– Вот, вам в дорогу.

– Отлично, – сказала Шурка. – Я возьму его с собой в Землю Израиля. – А ты? Когда ты к нам присоединишься?

– Уже скоро. Мы следующие в очереди.

– Когда приедешь, не забудь нас найти.

– Как мы узнаем, где тебя искать?

– Очень просто. Когда вы выйдете в порту Хайфы, спросите прохожих, где живет красавица Шурка, и все сразу поймут, – рассмеялся Менахем.

– Менахем, Менахем, что мы с тобой делать будем? Ты вечно шутишь, – покраснела Шурка.

– Как тебе повезло, – прошептала Дорка. – Жить с веселым мужчиной – это дар небесный.

Шурка обняла подругу. Она знала, что Моше, муж Дорки, никогда не улыбался. На его лице была глубокая печаль. До войны он был первой скрипкой в Королевском польском оркестре, но на войне потерял руку и уже больше никогда не сможет играть.

– Но ты же можешь учить играть других.

– Да, но я не уверен, нужен ли преподаватель игры на скрипке в их новой стране.

– Не волнуйся, – сказал Менахем. – У тебя будет много работы.

– Как приедем, мы обязательно тебе напишем, – пообещала Шурка, – сразу, как только устроимся. Ты получишь от нас подробную инструкцию и целую тетрадь советов.

Несколько месяцев спустя семья Готлибов села на борт корабля «Галила» и тоже отправилась в Израиль. Две семьи нашли друг друга, и товарищество, зародившееся в лагере, возобновилось. Моше действительно нашел работу учителя игры на скрипке, и его слава лучшего педагога распространилась по всей стране.

Шурка и Менахем прекрасно понимали, что это их последняя ночь в лагере и что завтра утром начнется последний этап их путешествия в Землю Израиля. Ни один из них не смог заснуть в ту ночь. Каждый видел свою жизнь, близких, которых они потеряли, все испытания, через которые им пришлось пройти, чтобы оказаться у ворот свободы. Это было во многом трудное расставание – оба оставляли близких, похороненных в земле Европы, – но они были уверены в том, что, сделав этот шаг, поступают правильно.

Начать заново.

Еще один шаг, и все, молился Менахем.

Холодным декабрьским утром они разбудили детей, принесли им чашки горячего чая и хлеб с джемом. В последний раз они прошли через свою маленькую кухню на балкон квартиры, которая была их временным домом в течение двух с половиной лет, и вышли на улицу ждать грузовик. Шурка и Яков сидели рядом с водителем, крепким немцем, который не переставал говорить о том, как сильно он любит евреев и как сильно ненавидит нацистов, уничтоживших его страну.

– Теперь нас все любят, – сказала Шурка по-польски.

– Подождите немножко. Антисемитизм не умер, он просто дремлет, – сказал Менахем.

– Дай Бог, чтобы вы ошибались.

Менахем с Иреной из кузова грузовика наблюдали, как их лагерь исчезает за заснеженными горами.

На вокзале водитель немец помог им погрузить вещи, а представитель Израиля обнял их и вручил билеты.

– Это тебе, – он протянул Ирене золотой фрукт.

– Что это?

– Это фрукт, который можно найти только в нашей Земле Израиля.

– Я знаю, что это! – вскочила Шурка. – Это золотое яблоко, «апельсин»!

– Откуда ты знаешь? – удивился Менахем.

– Откуда? О, это очень долгая история…

Станция и еще станция. Поезд и еще поезд. И еще.

Они проехали сотни километров.

– Марсель, – прочитала Ирена, – мы в Марселе.

Грузовик забрал их с вокзала и отвез в центр Марселя. Посыльный, который их встречал, объяснил, что завтра, самое позднее через два дня, они отплывут в Хайфу. Хайфа, портовый город Израиля.

– Вы точно обещаете завтра?

– Абсолютно.

– Или снова два-три месяца?

– Ну что вы? Два дня максимум.

– Понимаете, мы ждать уже больше не можем, – объяснила Шурка.

В окно небольшого отеля они видели корабли.

До них доносился сладкий запах моря.

– Это же порт! – взволнованно крикнула Ирена.

Менахем поднял Якова на руки и показал ему:

– Видишь? Это корабль «Кедма», который ждет нас.

– Такой маленький?

– Маленький, зато очень быстрый, – рассмеялся Менахем. – Корабль умных евреев.

– Что значит «Кедма»? – спросил Яков, чье любопытство не знало границ.

– «Кедма» означает «на восток», – объяснила Ирена. – Понимаешь? Завтра мы отправимся на восток, на восток, в Эрец-Исраэль!

Эпилог

Когда бабушке Саре исполнилось девяносто, ее семья устроила большой праздник. Она сидела на почетном месте, которое для нее специально приготовили, в окружении любящей семьи, детей и внуков, невест и женихов, друзей и соседей.

– Скажи мне, бабушка, – спросил один из ее внуков, – чем для тебя был лес?

– Лес? – Взгляд Шурки блуждал, словно она вернулась в Парчевский лес. – Что для меня был лес… с одной стороны, это был смертельный лес, кладбище для большей части моей семьи, но… – улыбка озарила ее лицо, – лес был также спасательным кругом, моим телохранителем, он спас мне жизнь. Лес защищал меня и моего ребенка.

Она обняла своих близких: «Лес навсегда останется в моем сердце».

Это история жизни Сары.

Сары, которую близкие называли Шуркой.

Она была умной и красивой, как наша праматерь Сара.

Примечания

1

Понары (польск.), или Панерияй (литовск.). В 1940 году после включения Литвы в состав СССР в районе поселка началось строительство нефтебазы. Были выкопаны большие котлованы для размещения в них емкостей с горючим. Однако в связи с вторжением немецких войск планы создания нефтебазы были сорваны.

Это место находилось в 3 км от железнодорожной станции в уединенной лесистой местности. После немецкой оккупации котлованы стали использоваться для уничтожения гражданского населения.

Ежедневно расстреливали до 800 человек. По подсчетам, в период с лета 1941 года было уничтожено до 100 тысяч человек. В казнях принимали участие солдаты из айнзатцгруппы A, эсэсовцы, но в основном литовские коллаборационисты. – Прим. пер.

2

Еврейский писатель, поэт, журналист, участник антифашистского подполья, член литературной группы «Юнг Вилне». – Прим. пер.

3

Человек планирует, а Бог смеется (идиш). – Прим. пер.

4

Мамэле (идиш) – мамочка. – Прим. пер.

5

Циклон Б – пестицид на основе цианида, известный прежде всего использованием для массового уничтожения людей в газовых камерах лагерей смерти. – Прим. пер.

6

Кадиш – поминальная молитва в иудаизме, прославляющая святость Бога. Чтение Кадиша – это последнее доброе дело, которое тот, кто остался жить в этом мире, может совершить для своего умершего родственника. – Прим. пер.

7

Хе-Халуц – сионистское молодежное движение по подготовке еврейских юношей и девушек к репатриации в Палестину. – Прим. пер.

8

Ха-Шомер ха-цаир – одна из сионистских всемирных молодежных организаций левой ориентации. Движение основано в 1916 году как еврейский аналог скаутских организаций. – Прим. пер.

9

Бейтар – молодежная сионистская организация, призывающая участвовать в еврейской самообороне. – Прим. пер.

10

Агудат Исраэль – всемирное еврейское религиозное движение ортодоксальных евреев. – Прим. пер.

11

Бунд – еврейская социалистическая партия восточной Европы. – Прим. пер.

12

Юденрат (нем. «еврейский совет») – в годы Второй мировой войны административный орган еврейского самоуправления, который по инициативе немецких оккупационных властей в принудительном порядке учреждался в каждом гетто для обеспечения исполнения нацистских приказов. – Прим. пер.

13

Ванзейская конференция – совещание 15 высокопоставленных представителей правительства нацистской Германии и органов СС, состоявшееся 20 января 1942 года в берлинском районе Ванзе, на котором были определены пути и средства «окончательного решения еврейского вопроса» – программы геноцида еврейского населения Европы (в настоящее время используется термин «Холокост»). – Прим. пер.

14

Армия Людова подчинялась советскому руководству, в то время как Армия Крайова – польскому эмигрантскому правительству в Лондоне. – Прим. пер.

15

Ветхий Завет. Псалом 22. – Прим. пер.

16

Дрейдл – четырехгранный волчок, с которым, согласно традиции, дети играют во время еврейского праздника Ханука. – Прим. пер.

17

Маоз Цур Йешуати (Крепкая скала моего спасения) – еврейское стихотворение, или пиют. Поется в праздник Ханука после зажигания праздничных свечей. – Прим. пер.

18

Ми Йималель гвурот Исраэль (Кто может пересказать великие деяния Израиля) – известная еврейская песня на Хануку. – Прим. пер.

19

И. Гете. Лесной царь. Перевод А. Фета.

20

Кантор (здесь) – «посланник общины», которому доверена общественная молитва. Он как бы представляет в час молитвы общину евреев перед Всевышним. – Прим. пер.

21

Адар – февраль – март. – Прим. пер.

22

Мицва – предписание, заповедь; в обиходе – всякое доброе дело, похвальный поступок. – Прим. пер.

23

Агада – пасхальная книга притч и поучений, которая полностью прочитывалась во время седера. – Прим. пер.

24

Ма Ништана – раздел в начале пасхальной агады, известной как «Четыре вопроса», или «Почему эта ночь отличается от всех других ночей?».

25

«Шебехол халейльот, ану…» – «Почему в этот вечер мы едим только пресный хлеб?» – Прим. пер.

26

Ирена имеет в виду библейского Моисея (Моше) – лидера еврейского народа, выведшего свой народ из египетского рабства. – Прим. пер.

27

Аарон – в Библии брат Моисея и его сподвижник при освобождении евреев из египетского плена. – Прим. пер.

Content

Адива Геффен
Уцелевшая
Она не пала духом, когда война забрала всё

Из Леса

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Эпилог

Примечания