Аманда Глейз

Вторая смерть Эди и Вайолет Бонд

© Екатерина Морозова, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025. Popcorn Books®

Text copyright © 2022 by Amanda Glaze

Cover illustration © 2022 Union Square & Co., LLC

Дорогой читатель!

На эту книгу меня вдохновили моя прабабушка Эди Бонд и ее сестра-близнец Вайолет.

Мое очарование ими началось с фотографии, стоявшей на книжном шкафу в доме моего детства: это был их постановочный студийный портрет в ранней юности. Он странным образом притягивал взгляд. Проходя мимо фотографии, я каждый раз ненадолго встречалась с сестрами взглядом: я была уверена, что они хотят мне что-то рассказать.

Позже я узнала, что Эди и Вайолет были заядлыми медиумами и регулярно проводили спиритические сеансы. Погрузившись в исследование движения спиритизма XIX века, я обнаружила поразительный факт: в то время эталоном медиума была необразованная юная девушка с как можно меньшим количеством собственных мыслей (в этих пустых дамских головках так просторно, есть где разгуляться духам!). И я сразу поняла: Эди и Вайолет хотели, чтобы я написала об этом. Ведь, когда медиумы ездили по стране и читали лекции в состоянии транса, происходила удивительная вещь: духи, которые говорили их устами, выражали все более радикальные взгляды.

И я принялась за историю про умных молодых женщин, которые учатся существовать в мире, ни во что не ставящем женский ум. Историю, где есть место множеству тайн, леденящих кровь потусторонних сил, людей-чудовищ – и одному симпатичному цепкому журналисту с объективно великолепной прической. Но прежде всего это история о двух сестрах, об их связи, о ее проверке на прочность – и о борьбе за место под солнцем.

Когда настоящие Эди и Вайолет выросли и обзавелись собственными семьями, они построили между своими домами переход. Для меня этот переход – символ постоянства их любви друг к другу. Думаю, Эди и Вайолет понравились бы приключения, которые я им сочинила, и для меня большая радость поделиться ими с вами.

Искренне ваша,

Аманда Глейз

Эди Бонд (слева) и Вайолет Бонд (справа) в шестнадцать лет

1

Вайолет задерживалась.

Эди раздвинула плотные бархатные шторы самого крошечного салона почти самой лучшей гостиницы Сакраменто и всмотрелась в вечернюю улицу. Уже больше часа назад зажгли газовые фонари, и, насколько она могла судить, нигде в городе не разгорался пожар и не зрела какая-нибудь иная природная катастрофа, которая могла бы помешать ее сестре вернуться вовремя.

Последний лавочник запер дверь на ночь и, надвинув шляпу, вышел в прохладу весеннего вечера. По Кей-стрит катила плотная череда повозок, в открытых окнах виднелись шелковые рукава и шляпки с перьями. Из фургонов, где подавали поздний обед, лился аромат свежесваренного кофе и мешался с вездесущим запахом навоза, тем более острым, что через дорогу располагался конюшенный двор.

Все и вся были ровно там, где им до́лжно. Кроме ее сестры-близнеца. Она опаздывала.

Эди плотно закрыла окно, чуть сильнее нужного рванула шторы, расправляя, и тяжело вздохнула, когда расшитый кистями бархат, взметнувшись, поднял волну воздуха и задул свечу на столе у нее за спиной. Три парафиновые свечи были единственным источником света в крошечном гостиничном салоне. Она чертовски утомилась, пока уговаривала портье погасить шаровые лампы на безвкусной газовой люстре, свисавшей с потолка (в почти самую лучшую гостиницу Сакраменто еще не провели электричество).

«Но, мисс… Вы же ничего не увидите!»

Вот именно! В этом и заключался весь смысл. Как прикажете проводить приличный сеанс, если клиент все видит?

Но, разумеется, вслух она этого не сказала. Только жеманно сослалась на головную боль. В любой непонятной ситуации нужно жаловаться на головную боль.

Теперь Эди достала из лежащего в кармане шелкового кисета коробок спичек. Из кисета поплыл пряный аромат сушеных трав, но она туго затянула завязку, пока запах не пробудил никаких воспоминаний. Зажгла погасшую свечу и вернула спички на место.

Вскоре портье привыкнет к их методам работы. Ему придется: это лишь первый из множества сеансов, которые они с Вайолет намеревались проводить здесь, пока их труппа спиритистов не двинулась в следующий город. Эди опустилась на колени и, согнувшись, заглянула под круглый стол: перепроверила тонкую леску, которую обвязала вокруг ножки стула. Потом потрогала непримечательный кусочек древесины, который заклинила под ножкой стола: идеальное положение для капельки левитации в нужный момент.

Она никогда не понимала, кто вообще мог решить, что духи проявляют себя, гремя мебелью, но платежеспособные посетители ждали этого – и они это получали.

В коридоре неподалеку от салона прозвенел знакомый смех. Ему вторил низкий мужской голос. Эди протопала через комнату и, приподняв брови, распахнула дверь.

– Ты опаздываешь.

Буйство розовой и черной ткани вскоре обернулось двумя отдельными силуэтами. Первый представлял собой молодого человека, на вид лет восемнадцати-девятнадцати, одетого в добротный черный костюм. Большую часть его лица занимали неудачно напомаженные и закрученные усы, с которыми он очень походил на моржа.

Рядом с ним стояла семнадцатилетняя девушка в розовом шелковом платье, расшитом всевозможными финтифлюшками по последней моде. Эди все еще не могла смотреть на этот кошмар без боли в груди: платье стоило им заработка за целый месяц. Каштановые волосы сестры были забраны в шиньон на затылке, а несколько кудрей модно обрамляли круглое румяное личико.

Моржеподобному юноше хватило такта запунцоветь от неожиданного вмешательства. А вот сестра-близнец Эди, Вайолет, напротив, широко и радостно улыбнулась, как будто ничто в целом мире не могло пойти не так.

– Эди! – воскликнула она своим музыкальным голоском. – Смерть как хочу вас познакомить. Мистер Джон Биллингсли, могу я представить вам мою сестру-двойняшку? Мисс Эдит Бонд.

– Так вы близнецы! – Юный морж ликующе сложил ладони, потом поспешно поклонился. – Богом клянусь, я уж думал, в глазах двоится. Если бы не волосы, – он неопределенно показал рукой на свою голову, – я бы решил, что спятил.

Рука Эди, не успела она одернуть себя, машинально метнулась к волосам. Это был жест смущения. Она пыталась его искоренить – и не преуспела.

Вайолет с Эди были неотличимы почти во всем, по меньшей мере на вид. Когда-то у новорожденных сестер были одинаковые вздернутые носики, ясные зеленые глаза и пучки каштановых волос. Цвет волос Вайолет с возрастом стал насыщеннее и глубже, у Эди же выходило совсем наоборот: ее волосы с каждым годом становились бледнее, пока не выцвели почти добела.

Эди наградила моржа ледяным взглядом.

– Да. Как вы, должно быть, наблюдательны, раз это подметили. – Он открыл рот, собираясь ответить, но Эди не дала ему вставить и слова: – И хотя было бы, несомненно, приятно познакомиться, боюсь, мы вынуждены пожелать вам доброй ночи. Вайолет опаздывает по делам.

– Эди! – Сестра прижала ладонь к груди с той же драматической страстью, от которой когда-то лезли глаза на лоб у зрителей ежегодных рождественских сценок в их родном городе: учитель воскресной школы имел неосторожность дать ей роль Марии. – Мистер Биллингсли, прошу, не слушайте мою сестру. Она бывает излишне резка. – Последнее слово Вайолет адресовала сестре вкупе с острым взглядом, но та не сдавалась:

– Я, может, и резка, но ты опоздала.

С этими словами она схватила Вайолет за локоть и втащила ее в салон.

Морж выпятил грудь, будто собирался вмешаться в то, как Эди обращается с собственной сестрой, но Вайолет только рассмеялась и одарила его одной из своих ошеломительных улыбок.

– Похоже, на сегодня наша песенка спета. Придешь же в субботу в «Метрополитен»?

Эди закрыла дверь перед носом моржа, не успел он ответить.

Едва дверь захлопнулась, Вайолет вывернулась из захвата сестры.

– Эди, честное слово, обязательно так ужасно себя вести? Джон – театральный приказчик, прах побери. Он считает, что у меня настоящий талант. – Эди не сдержалась – закатила глаза. – Да хватит тебе. У него отличные связи в Сан-Франциско, чтоб ты знала. И в Нью-Йорке тоже!

Эди скрестила руки на груди.

– Вот как, значит? Конечно, в его-то годы, умудренный опытом…

– Обязательно обо всех думать самое худшее? Так уж вышло, театр – это семейное дело, и его отец…

– Вай, пусть он говорит, что владеет хоть всем Бродвеем, мне плевать! Мисс Крокер придет с минуты на минуту…

– А я уже здесь, – ответила Вайолет, стягивая перчатки. – Готова к работе.

– А список, который я тебе дала, ты прочитала?

Вайолет сняла шляпу и водрузила на вешалку у двери.

– Вай. Ты читала? Нам нужно подготовиться…

– Эди, бог с тобой, это клятый кот!

В обычной ситуации Эди могла бы рассмеяться. Даже и сейчас она не сумела сдержать легкой улыбки, растянувшей края ее губ. Это действительно была одна из самых забавных просьб, а уж странных заказов с тех пор, как год назад стали практикующими медиумами, сестры повидали немало.

Мисс Крокер была старой девой. Очень богатой старой девой; и ее кот, которого она по неясным причинам нарекла Томасом, был ее единственным верным товарищем. Месяц назад он преставился, и с тех пор она была безутешна и хотела напоследок связаться с ним.

– Ну… – ответила Эди. – Строго говоря, да, это дух кота. Но на самом деле он был скорее членом семьи…

Ее прервал смешок Вайолет. Потом сестра икнула, и от попыток сдержать смех ее глаза заполнились слезами.

– Да, положим, это довольно забавно, но…

– Забавно?! – прохрипела Вайолет. Ее плечи тряслись. Пошарив в кармане платья, она достала список, который Эди утром оставила на ночном столике их номера.

Мистер Хадл, директор труппы странствующих медиумов, за процент от их дохода помогал собрать полезные сведения об усопшем, чей дух клиент желал призвать. Обычно дело касалось занятий, интересов и манер дорогого почившего родственника. Но в этом случае…

– Внешний вид? Черный с белой манишкой, – провозгласила Вайолет, читая вслух. – Любимое блюдо? Рубленая сырая куриная печень. И наконец, вишенка на торте: любимые занятия – лежать на солнышке, царапать диван. – Вайолет подняла голову от списка – по ее лицу струились слезы. – Эди, ты серьезно?

Остатки напряжения между ними испарились, и узел в груди Эди ослаб. И вот она тоже засмеялась, громко судорожно всхлипывая, отчего сестру охватывали новые приступы хихиканья. Так они хохотали добрую минуту, пока Вайолет не пришлось сесть, а Эди не согнулась пополам, вцепившись в спинку стула розового дерева.

– Судьбы ужаснее и быть не может! – произнесла Вайолет, постепенно выравнивая дыхание. – Чтобы величайшей любовью всей твоей жизни был какой-то драный кошак!

Она в ужасе помотала головой, но Эди только пожала в ответ плечами и принялась промокать глаза платком. Ей не хотелось спорить с сестрой о природе любви, но в глубине души она была не согласна. Когда-то их мать любила отца; и если любовь к человеку может закончиться вот так, Эди предпочла бы кота.

В дверь салона постучали, и из головы Эди вылетели все мысли о родителях и любви. Выпрямив спину, она задвинула стул и крикнула:

– Секунду! – Потом шепотом обратилась к Вайолет: – Понимаю, ты считаешь это смешным, но все равно постарайся, ладно? Мисс Крокер вхожа к Мэри Саттон, и если она замолвит словечко…

– Да-да, с миру по нитке. Эди, я все понимаю. Обещаю вести себя прилично.

Как бы демонстрируя серьезность своих намерений, Вайолет уселась на стул и положила руки на стол ладонями вниз. Потом голосом заправской спиритистки объявила:

– Входите.

Жилистый старый портье открыл дверь перед тучной женщиной, облаченной в черный креп. Вдовья вуаль свисала со спины мисс Крокер на добрый метр. Эди отчетливо услышала, как Вайолет у нее за спиной подавила смешок.

Носить полный траур по коту было и вправду немного слишком.

Портье смерил Эди подозрительным взглядом, очевидно все еще недоумевая по поводу люстры, и чопорно закрыл дверь.

– Мисс Крокер, – Эди склонила голову и заставила голос звучать тихо и торжественно. – Я горячо соболезную вашей утрате. Прошу вас, садитесь. Мы с моей сестрой Вайолет сделаем все, что в наших силах, чтобы сколь-нибудь унять ваше горе.

Эди предложила ей руку. Мисс Крокер приняла ее и охотно пожала.

– Благодарю вас, милая. Понимаю, это необычно, но мне отчаянно его не хватает.

Внутри Эди поднялась волна сочувствия, и на целую секунду она почти пожалела, что они не могут правда призвать кота бедной женщины.

Эди усадила мисс Крокер по правую руку от Вайолет, а сама села по левую.

– Прежде чем мы начнем, – осторожно произнесла она, – остается вопрос…

– Да, да, конечно. – Мисс Крокер запустила руку в шелковый ридикюль на шнурке и извлекла оттуда банкноту. Эди быстро выхватила ее и спрятала к себе в карман. Потом взглянула на Вайолет – та еле заметно кивнула. Они были готовы начинать.

– Теперь, – произнесла Эди, – давайте все возьмемся за руки. – Три женщины переплели пальцы. – Желаете начать с гимна?

Эди ненавидела эту часть представления. Но они обнаружили, что гимн обычно успокаивает старых перечниц, которые еще сомневаются, пристойно ли призывать духов.

«Сам Иисус Христос, – часто говаривала Эди колеблющимся клиенткам, – вернулся духом на землю, когда воскрес. Сами видите, наши дела не могут нарушать волю Господа».

Они начали первый куплет «Издали нам сияет страна»:

Издали нам сияет страна,

В нее верою каждый войдет.

Вайолет пела чисто и сладко, Эди – как всегда, без выражения. Но настоящей звездой их трио оказалась мисс Крокер. Пожилая дама вложила в гимн всю душу. Ее фальшивое меццо-сопрано гремело на весь крошечный салон:

Сам Спаситель ведет в небеса

Свой искупленный верный народ.

Вскоре Он нас введет

В вожделенный тот край наш родной…

Иногда, если религиозные песни и пляски особенно сильно действовали на нервы, Эди успокаивалась, представляя, что сказал бы отец, узнай он, как именно дочери используют христианское воспитание.

Не то чтобы она собиралась его просвещать.

Они допели гимн, и воцарилось молчание. Сделав несколько выверенных вдохов и выдохов, Вайолет подожгла сушеную лаванду в стоящем посреди стола блюдечке – травяной дым был фирменным штрихом их представления, – и по салону растекся ее мягкий, будто неземной голос:

– Я чувствую среди нас духа.

Эди нащупала ногой брусок, заклиненный под ножкой стола. Медленно и осторожно надавила на него, чтобы казалось, что стол оторвался от земли.

– Духи пришли! – воскликнула мисс Крокер.

– Тише! – предостерегла Эди. – Сестра впала в транс.

И действительно, голова Вайолет запрокинулась, а глаза закрылись. Эди снова нажала ногой на брусок, на этот раз заставив стол трястись, пока не потухла одна из стоящих посередине свечей.

– Свеча погасла, – прошептала Эди, подпуская в голос благоговения.

Мисс Крокер ахнула, но не осмелилась больше сказать ни слова.

Свечку Эди, разумеется, подготовила заранее: укоротила фитиль и так вылепила воск, чтобы, растаяв, от тряски стола он залил пламя.

Голова Вайолет взметнулась вверх, а позвоночник резко распрямился. Тело подобралось, а глаза закрыты – так она весьма напоминала марионетку на чьих-то ниточках. Эди вовсе не желала поощрять непрактичную любовь Вайолет к сцене, но, если начистоту, сестра была довольно-таки талантливой актрисой.

– Марджи? – прокаркала Вайолет. Эди все гадала, какой голос сестра подберет коту, и ее позабавило, что та остановилась на старческом тенорке. Разумно. Кот скончался в глубочайшей старости.

– Томас? Это ты?

Одного взгляда на лучащиеся теплом глаза мисс Крокер, на ее часто кивающую голову хватило Эди, чтобы понять: представления, в сущности, можно было и не устраивать. Женщина – как и многие другие – пришла сюда, готовая поверить во все, что ей скажут.

– Милая Марджи, – проскрипела Вайолет, – мне так тебя не хватает.

По лицу мисс Крокер хлынули слезы, она навалилась на стол и принялась задавать вопросы – и получала ответы.

Счастлив ли он в посмертии?

Да, вполне доволен. Здесь полным-полно рыбы.

Скучает ли он по ней хоть немного?

Ужасно скучает. Но разве не чувствовала она, что он за ней присматривает? Что он всегда рядом, только в ином бытии?

Мисс Крокер признала, что да, как ей показалось, она ощущала его присутствие, только не была уверена.

– Томас, ты правда всегда со мной? Где бы я ни была?

– Всегда, – промолвила Вайолет. Только Эди разобрала в ее голосе нотку смеха. – Едва завидишь солнечный зайчик – знай, я рядом.

Мисс Крокер вздохнула, и по ее лицу расплылась блаженная улыбка.

– Боюсь, милая моя, мне пора, – сообщила Вайолет. – Знай, что я всегда буду любить тебя и…

Последнее «прости» Вайолет оборвал кашель. Прочистив горло, она открыла рот, собираясь продолжать говорить, но ее тут же скрутил новый приступ.

Такого в их представлении не было.

Мисс Крокер повернулась к Эди, приподняв брови:

– С ней все в порядке?

– Да, – голос Эди звучал спокойно, но она пристально вглядывалась в сестру. – Наверняка это просто… ну, дух щекочется. Они иногда очень… егозят.

Вайолет снова кашлянула. Резко и гортанно.

И тут Эди ощутила холодный ветерок на загривке.

Сидящая слева от нее мисс Крокер покосилась на окно, наверняка решив, что внутрь просто задул ночной воздух. Воспользовавшись тем, что клиентка ненадолго отвлеклась, Эди закрыла глаза и потянулась к Завесе между жизнью и смертью.

Вот только ощутила пустоту. Вернее, что-то она нащупала, но Завеса была тоньше, чем должна быть. Будто паутинка вместо привычного плотного шелка.

Завеса истончалась, когда кто-то умирал, но от одной-единственной смерти обычно не менялась так сильно. Может, Вайолет сделала это специально? Она зажгла лаванду, но они не планировали и вправду призывать духа, ведь дух принадлежал коту.

Открыв глаза, Эди сжала руку сестры, молчаливо спрашивая: «Это ты?»

Вайолет глаз не открывала, но еле заметно покачала головой. Она этого не делала.

Из горла мисс Крокер вырвался полузадушенный смешок. Она отвернулась от окна – очевидно поняв, что оно было закрыто, – и теперь переводила взгляд с одной сестры на другую, широко распахнув глаза и приоткрыв рот в начальной стадии шока.

Вайолет быстрым движением сжала руку Эди. «Я справлюсь».

Сестра подала знак, что сможет незаметно разобраться с Завесой – что бы с ней ни происходило, – а значит, Эди нужно было успокаивать мисс Крокер.

Именно поэтому большинство их сеансов были пустышками. Ведь одно дело – развлекаться получением посланий от усопших близких (в этом случае – близких котов), и совсем другое – по-настоящему ощутить присутствие смерти. Щекотку от ледяных пальцев на задворках сознания. Холодок по позвоночнику. Прямо скажем, это выбивало из колеи большинство. Тех, для кого связь с духами была просто салонной игрой, приятным времяпрепровождением.

Эди откашлялась, готовясь отвлекать внимание пожилой дамы. Но не успела она заговорить, как ее желудок сделал кульбит, а голова закружилась.

В смерти что-то двигалось.

Но не легкой поступью любопытного духа, пришедшего на запах лаванды. Нет. В движении была тяжесть, от которой у Эди заломило зубы.

В голову хлынуло незваное воспоминание. В нем тоже был дух, чье присутствие ощущалось неправильным, и тоже внезапно, без причины истончилась Завеса.

Сердце заколотилось в грудную клетку. Не успев осознать, что́ делает, она рванулась вперед, схватила со стола пустое чайное блюдце и прихлопнула им зажженную лаванду, обрывая плотную спираль дыма.

Когда фарфор звякнул о фарфор, мисс Крокер подпрыгнула и тоненько взвизгнула.

Через секунду глаза Вайолет распахнулись, широко и недоуменно. Она цепко уставилась на Эди, спрашивая взглядом: «Ты чего?»

Но Эди только помотала головой. Сердце все еще колотилось, она дышала с трудом, поверхностно. Ненадолго закрыв глаза, Эди снова потянулась к Завесе. Все еще тонка. Но того, кого она почувствовала в смерти, рядом больше не было.

Вайолет взглянула на Эди с прищуром. Та в ответ кивнула на пожилую даму. Вайолет шумно выдохнула, но тут же снова вошла в роль. Запрокинув голову, она судорожно втянула воздух и вскрикнула:

– Чую, он уходит! Его дух покинул это бытие!

Мисс Крокер замотала головой.

– Томас, постой! Вернись!

– Он ушел! – добавила Эди.

Сидящая напротив Вайолет снова вопросительно подняла брови, но Эди, проигнорировав ее жест, встала и помогла подняться мисс Крокер.

– Прошу вас, мэм. Вам выпало нелегкое испытание. Мы попросим сделать вам чай.

– Думается, – произнесла пожилая женщина, позволяя себя увести, – мне может понадобиться кое-что покрепче. Ну, понимаете, нервы успокоить.

– Разумеется, – пробормотала Эди. Живот крутить перестало, но голова все еще кружилась. Ей требовались усилия, чтобы сохранять невозмутимый и торжественный вид. – Уверена, это можно устроить.

Эди открыла перед пожилой женщиной дверь, но, прежде чем выйти, та остановилась и взглянула на нее с волнением и надеждой.

– Он показался… счастливым. Правда ведь, милая?

Эди посмотрела ей в глаза, и ее сердце смягчилось перед стоявшей там нуждой.

– Да, мэм. По-моему, Томас обрел в посмертии подлинный покой.

Долгую, бесконечно долгую секунду мисс Крокер не отводила взгляда. Потом бледно улыбнулась и кивнула.

– Да, милая. Думаю, так и есть. – Вздохнув, она похлопала Эди по руке. – Что ж, ведите. Меня бьет дрожь, и моим старым костям не повредила бы порция бренди.

Эди кивнула в ответ. Она чувствовала, как взгляд сестры сверлит затылок, но не обернулась. Вайолет будет спрашивать, почему она так резко оборвала сеанс, и Эди нужно было время – сформулировать ответ, который удовлетворил бы ее. Так что она вывела мисс Крокер за дверь, не сводя с нее глаз, и проводила в соседнюю комнату.

2

Высокие пузырьки с широким горлышком, которыми полнились полки «Центральной аптеки», подмигивали Эди, отражая свет вечернего солнца. А вот лысеющий аптекарь за стойкой лишь сурово неодобрительно хмурился.

– Но, мисс, – заявил он, выпятив грудь до такой степени, что Эди начала всерьез опасаться за среднюю пуговицу его жилета, – если бы вы только назвали мне свою болезнь, я подобрал бы микстуру…

– Мне не нужна микстура, – сказала Эди. Очень терпеливо. В третий раз. – Мне вполне хватит просто трав.

Аптекарь нахмурился еще ожесточеннее. Похоже, Эди раздражала пожилых мужчин, неспособных понять, как это она сама может знать, что ей нужно.

– Вы, вероятно, не понимаете, – продолжил он, и его тон так и сочился снисходительностью, – что я лучше осведомлен, как изготовить пилюлю или настой…

– Хватит вам про пилюли, – вмешалась Вайолет, становясь рядом с Эди. Очевидно, ее интерес к косметическим мелочам в главной витрине иссяк, и она решила примкнуть к диспуту. – Будьте так любезны, выдайте, бога ради, сестре все ее травки, и можно мы уже пойдем? Мы и так кучу времени потеряли.

Эди вздохнула, но вообще-то эффективность методов Вайолет невозможно было отрицать. Три секунды ее недовольного взгляда, и напыщенный аптекаришка уже помчался к шкафам за заказом Эди.

Они впервые пополняли свои запасы в аптеке. До сих пор им удавалось проводить все сеансы, используя только лаванду. Было странно наблюдать, как аптекарь отсыпает им мешочек полыни из одной из множества тщательно подписанных жестяных банок, стоящих в аккуратном шкафу. Матушкины травы всегда висели на виду, привязанные всюду, куда только можно, кусками бечевки или ненужными лентами. Не было надписей мелким аккуратным почерком: вот такая трава, а вот другая. Их приходилось различать лишь по виду, запаху и на ощупь.

Отойдя от сверкающей мраморной стойки, Эди обратилась к Вайолет:

– Спасибо.

– Мне все еще кажется, что это совершенно излишняя предосторожность.

– Вай…

– На деньги, которые мы здесь потратили, куда лучше было бы выправить мою шляпку. Посмотри только на это перо! – Вайолет наклонила голову, чтобы Эди полюбовалась снежно-белым страусиным пером – оно и правда совсем погнулось.

– Если получим награду Мэри Саттон, – тихо, чтобы не услышал аптекарь, сказала Эди, – вообще новую шляпку тебе купим.

– За девятьсот-то долларов – уж будь так добра, не одну!

– Ладно, пять новых шляпок, – улыбнулась Эди.

– Десять! – возразила Вайолет так громко, что ее голос эхом отразился от стен лавки и хмурый аптекарь замер с розмарином в руках: он как раз заворачивал несколько длинных стеблей в коричневую бумагу и перевязывал. Но когда его недовольный взгляд остановился на Вайолет, та в ответ просто высунула язык.

– Вай! – шепнула Эди, разрываясь между раздражением и смехом. – Прекрати!

Вайолет спрятала язык и одарила аптекаря своей фирменной чарующей улыбкой. Фыркнув, коротышка вернулся к работе.

Эди взяла Вайолет под локоть и увела подальше от стойки. Остановившись у полки с открытками, она схватила первую попавшуюся, чтобы оправдать их бегство. Ей не хотелось, чтобы аптекарь, навострив уши, силился подслушать то, что ей нужно было сказать.

– Понимаю, тебе кажется, что я перестраховываюсь, – тихо произнесла она. – Но мы не можем допустить, чтобы завтра вечером что-то разладилось. Среди зрителей ведь будет Мэри Саттон!

Вайолет закатила глаза, но промолчала. Наверняка потому, что понимала – как и Эди, – что провести частный сеанс с Мэри Саттон можно только по приглашению. И чтобы заполучить его, завтра им нужно было впечатлить ее своим искусством.

Вайолет шумно выдохнула через нос и тоже взяла себе открытку. Но вместо того чтобы рассматривать запечатленный на ней живописный ландшафт, недовольно взглянула на Эди:

– Вчера вечером, вообще-то, ничего не разладилось! Я прекрасно справлялась, а потом ты задергалась и перепугала ту старую дамочку до полусмерти.

Эди, опустив глаза, уставилась на свою открытку. Это была цветная литография калифорнийской апельсиновой рощи с ярким и ясным солнцем. Такие открытки часто отправляли родственникам на заснеженное восточное побережье – и те принимали их, несомненно, с должной завистью.

Сестра была, разумеется, права. Вчера вечером Эди не стоило так резко перекрывать дым. Никакая опасность им не грозила. Да, Завеса, возможно, истончилась. Да, Эди показалось, что в смерти что-то двигалось. Но пока ни она, ни Вайолет не открывали Завесу, ни один дух не мог просочиться в жизнь.

Если начистоту, Эди сама до сих пор не понимала, почему так поступила. Ей двигал инстинкт. Бессознательная реакция на воспоминание, внезапно всплывшее в голове. Воспоминание, которое она обычно хранила запертым на ключ. И о котором не рассказывала своей сестре.

Она моргнула, взглянув на открытку в руке: та как-то оказалась смята. Теперь посреди апельсиновых деревьев шла складка, портя идеальную картинку. Постаравшись разгладить открытку, Эди вернула ее на стойку. Потом натянула на лицо спокойное выражение и взглянула в глаза сестре.

– Меньше всего нам нужно, чтобы какой-нибудь беспокойный дух потревожил тебя завтра вечером, когда в зрительном зале будет Мэри Саттон, – Эди пожала плечами, стараясь говорить беспечно. – Просто хочу быть готовой, если мне понадобится пройти.

Вайолет посмотрела на нее внимательно и цепко. Каждой из сестер досталась половина дара матери: через Вайолет говорили духи, а Эди умела ходить между жизнью и смертью. Но, в отличие от Вайолет, своим даром Эди не пользовалась почти год. Со дня смерти матери.

Вайолет склонила голову набок, вглядываясь в сестру. И Эди заранее поняла – как часто понимала, – что́ она скажет.

«Это не твоя вина».

Но она не хотела, чтобы эти слова звучали вслух. Не оттого, что думала, будто сестра лукавит. Вайолет, конечно, и сама в это верила. Но лишь потому, что не знала правды.

Из-за стойки за их спинами раздалось деликатное покашливание, и, развернувшись, они поймали ледяной взгляд надутого аптекаря. В руках у него было полдюжины бумажных мешочков с травами.

– Мисс, с вас ровно два доллара.

Вайолет громко застонала. И в глубине души Эди вынуждена была с ней согласиться. Травы обошлись в кругленькую сумму и порядочно ударили им по карману. Она подозревала, что коротышка раздул цену, быть может из обиды, что Эди отказалась от его драгоценных микстур. Но ей не хотелось доставлять Вайолет радость, признавая, что с заказом она и правда погорячилась. Вместо этого она вынула из сумочки деньги и заплатила, хотя и стиснув до боли зубы.

Эди убрала травы в холщовую сумку, и они с Вайолет вышли на шумную главную улицу деловой части Сакраменто; мимо них грохотал плотный поток телег, повозок и запряженных лошадьми омнибусов.

Когда они с Вайолет шагали по деревянным мосткам, приподнятым над землей на метр с лишним – река Сакраменто часто выходила из берегов, – по спине Эди, несмотря на мягкую весеннюю погоду, пробежал холодок.

Не нравились ей эти мостки. Ее тревожило, что они с Вайолет будто выставлены на витрину и за их променадом по Третьей улице наблюдают все кому не лень. Хотя, думалось ей, винить именно мостки было бы несправедливо. Ведь она чувствовала это беспокойство с тех самых пор, как позавчера они прибыли на вокзал Сакраменто.

Прошло два дня. Оставалось всего пять.

Когда мистер Хадл только объявил, что труппа отправляется в Сакраменто, Эди совершенно всерьез размышляла, не пропустить ли эти выступления, хотя понимала, что тогда их место в программе окажется под угрозой. Проведя полгода в турне по востоку и среднему западу, она привыкла чувствовать себя в относительной безопасности. Возвращение в Калифорнию, да еще в город, откуда можно было за неполный день доехать на повозке в их родной городишко, слишком походило на игры с судьбой.

Но потом мистер Хадл рассказал ей про Мэри Саттон. Эта богатая жительница Сакраменто обещала неприлично огромную награду первому медиуму, который сможет призвать неизвестного духа. Эту награду не смогли получить даже самые видные медиумы запада. Но если дух, которого ищет эта женщина, пребывает в Завесе где-то подле нее, Эди с Вайолет получат деньги играючи.

Семь месяцев назад, когда у сестер кончились последние сбережения и они еле выживали, скудно питаясь один раз в день, Эди поклялась себе, что найдет способ заново выстроить жизнь, которой сама их лишила. Труппа мистера Хадла стала первой ступенькой, но кругленькая сумма вроде награды Мэри Саттон могла обеспечить им с Вайолет настоящую независимость – впервые в жизни.

Возможность была просто-напросто слишком заманчивой, чтобы ее упускать. И вообще, напомнила себе тогда Эди, они сбежали почти год назад. Разумеется, ничего страшного, если они всего на недельку вернутся.

И до сих пор – не считая непонятного происшествия на вчерашнем сеансе с мисс Крокер – все действительно шло довольно неплохо. Позавчера, на первом представлении труппы в театре «Метрополитен», публика приняла их очень благосклонно. Сестры уже договорились о нескольких частных сеансах на этой неделе. А завтрашнее представление в «Метрополитен», как сообщали надежные источники, должна была посетить сама Мэри Саттон.

Эди чуть встряхнулась и в мыслях велела слишком сильно колотящемуся сердцу успокоиться. Волноваться не о чем. Все будет хорошо.

Они с Вайолет завернули на Кей-стрит и направились к «Юнион-хотел», их приюту на эту неделю. Как и большая часть центра города, он выцвел и казался сошедшим со страниц истории. Пусть в остальной Америке стоял 1885 год, во многих районах Сакраменто еще ощущался порядком выветрившийся дух золотой лихорадки, привлекавшей сюда старателей тридцать с лишком лет назад. И «Юнион-хотел» не был исключением. Его некогда, должно быть, ослепительно-белый фасад пожелтел от старости, а широкие веранды, идущие вдоль второго этажа, напоминали об архитектурном стиле, модном еще в те времена, когда эта земля принадлежала Мексике.

Но несмотря на явные признаки упадка, «Юнион-хотел» был заведением солидным – именно там останавливались члены сената, приезжая в город на заседание парламента, – потому мистер Хадл счел его подходящим: какие бы баснословные деньги он ни потратил на роскошные апартаменты для медиумов, они дважды окупятся, когда за столики для сеансов потечет богатая клиентура.

Мимо прогрохотал запряженный лошадьми омнибус – ярко-синяя повозка стучала по проложенным посередине улицы путям, поднимая пыльный шлейф. Когда пыль осела, перед гостиницей, среди ряда ожидающих повозок и кэбов, Эди заметила кое-что, от чего у нее глаза на лоб полезли.

– Неужели…

– Руби! – вскричала Вайолет. – Что такое на тебе надето?!

Услышав свое имя, Руби Миллер, молодая женщина с блестящими светлыми волосами, обернулась. Сощурив искрящиеся голубые глаза, она вгляделась в толпу на тротуаре. Отвисших при виде нее челюстей хорошо одетых мужчин и женщин, заходивших в гостиницу и покидавших ее, Руби как будто не замечала. Ей, конечно, к таким взглядам было не привыкать. За круглое румяное личико и тонкий, но фигуристый стан ее часто называли самой красивой из медиумов труппы. Но сегодня она привлекала внимание не своей красотой, а экстравагантным нарядом.

В отличие от Эди и Вайолет, одетых в длинные юбки и застегнутые по самую шею блузки, Руби щеголяла в чем-то вроде ярко-голубых брюк, которые парусом раздувались из-под коричневого клетчатого сюртука с пышными рукавами.

Заметив сестер в толпе, Руби улыбнулась им и радостно замахала рукой, подзывая. Вайолет пробормотала себе под нос что-то о преступлениях против стиля, но Эди ее проигнорировала. Все ее внимание принадлежало великолепному серебристому велосипеду, руль которого изо всех сил сжимала подруга. Велосипеды были последним писком моды, но, поскольку последние полгода медиумы переезжали от города к городу, Эди еще не доводилось на них кататься.

– Вы не поверите! – воскликнула Руби, когда сестры подошли к ней, и покрутила рулем, отчего металлические спицы колес засверкали в ярком послеобеденном солнце. – Он мой на целых два дня!

Эди оглядела велосипед сверху донизу: треугольное кожаное седло, уходящая глубоко вниз рама, между ручками руля закреплена плетеная корзинка.

– Ох, Руби, как чудесно!

Руби улыбнулась.

– И не говори! Сегодня с утра гадала одному малому, и он, как узнал, что я никогда раньше не каталась, одолжил мне велосипед своей сестры. Она уехала из города…

– Хватит вам про велосипед, – перебила Вайолет. – Руби, ты выглядишь как беглянка из цирка! Что это за уродливые… конструкции?

Эди ткнула сестру локтем в бок, но Руби только расхохоталась.

– Это называется шаровары. – Она подняла правую ногу и показала на кромку брюк, сжимавшую ее щиколотку. – Разве не прелесть? Мой клиент предложил одолжить сразу и костюм, раз уж я собираюсь учиться ездить верхом.

На последней фразе Руби, чья бледная кожа плохо скрывала румянец, слегка порозовела. Эди наблюдала за ней, склонив голову.

– Этот малый, – медленно произнесла она, – похоже, крайне… обходителен.

Руби пожала плечами, но ее щеки зарумянились еще гуще.

– Думаю, это может быть связано с тем, что я обещала отправиться с ним на пикник завтра перед выступлением. Понимаете, у него свой велосипед, и он предложил выбраться к…

– Ох, Руби, – простонала Эди. – Ты опять, что ли?

В ту же секунду Вайолет воскликнула:

– Ах, Руби, он симпатичный?

Лицо подруги стало вовсе пунцовым. Она была всего на год старше сестер, а значит, еще слишком молода (ну, по мнению Эди), чтобы влюбляться и остывать с такой частотой. Тем более что ни один из ее романов не доводил до добра.

Не далее как в прошлом месяце, когда труппа выступала в Рочестере, она не являлась на представления все выходные, потому что какой-то дурной ловелас подмигнул ей и уговорил сбежать и тайно обручиться у Ниагарского водопада. По счастью, Руби очнулась прежде, чем случилось непоправимое, и все же мистер Хадл только чудом не выгнал ее из труппы. Наверняка он оставил ее только потому, что Руби, как и Вайолет, была любимицей публики. У нее не было настоящего таланта к обращению с Завесой – по крайней мере, Эди была в этом почти уверена: медиумы обычно не обсуждали такие вещи, – однако, как и Вайолет, она была прирожденной актрисой.

– Что ж, – отрешенно сказала Эди. – С этим только не сбегай, ладно?

– Да не слушай ты ее, – возразила Вайолет. – Мне все еще кажется, что это было ужасно романтично.

– Ужасно – это точно, – пробормотала Эди.

Вайолет резко повернула к ней голову.

– Что-что?

– Да так. Просто задумалась, чего романтичного в том, что мужчина на пять лет старше пытался заманить Руби в пожизненное рабство, но, возможно, я…

– Пожизненное рабство?! Эди, право слово! Не каждый брак…

– Даже не начинай про «не каждый»…

– Кто хочет прокатиться?

Они обе резко развернулись к Руби – та выпалила вопрос так громко, что заинтересовались несколько прохожих, и снова покрутила рулем, пуская резиновые покрышки в пляс.

– Смелее, – увещевала она. – Клиент рассказал, что у реки есть тропка, по которой можно кататься. Я одна не пойду – свалюсь лицом в землю, кто меня лечить будет?

– Я попробую, – ответила Эди. – Вай?

– Я посмотрю на вас, – пожала та плечами. – Но мне плевать, что вы обе скажете, сама я ни за что не натяну брюки и на это тоже не полезу!

* * *

– Боже, боже, боже!

– Все нормально, Вай. Только осторожно…

– Эди, не отпускай! Если отпустишь, клянусь…

– Не отпущу, Вай. Обещаю. Давай, крути педали чуть быстрее.

– Не могу! Упаду!

– Не упадешь. Я тебя не отпущу, правда.

Эди с Вайолет тряслись по тропке, а мимо лениво катила свои сине-зеленые воды река Сакраменто. Вайолет примостилась на кожаном седле, совершенно немодно и абсолютно скандально завязав длинные юбки узлом, так что виднелись лодыжки, а Эди трусцой бежала за ней, удерживая велосипед сзади, чтобы сестра не упала.

Этот прием они с Руби отточили полчаса назад, когда учились кататься сами. Но стоило им успешно проехаться туда-сюда по тропе без поддержки, Вайолет заявила – совершенно никого этим не удивив, – что передумала и тоже хочет попробовать.

Руби, разлегшаяся на траве в нескольких метрах, у начала тропы, прокричала что-то ободряющее, но Вайолет только помотала головой.

– Не могу! – взвизгнула она снова, но так тихо, чтобы слышала только Эди. – Как только ты меня отпустишь, я расшибу лоб, и буду уродиной, и никогда не стану актрисой, и…

Эди, запыхавшаяся от бега рысью, всхрапнула носом.

– Я не шучу! Я упаду! Я разобьюсь! Понимаю, для тебя это глупость…

– Вай.

– Но я мечтаю о сцене, и матушка хотела, чтобы мы…

– Вай, я не держу велосипед.

Вайолет, за последние несколько минут постепенно набравшая скорость, глянула вниз и закричала:

– Я еду! Эди, я еду сама!

К этому времени она ехала без поддержки уже секунд тридцать, но, увы, ее пока хрупкое равновесие не вынесло такого потрясения, и она тут же полетела вверх тормашками.

Эди бросилась к ней.

– Ты как?..

Она не договорила: руки Вайолет со шлепком сомкнулись на ее шее. Сестра подскочила с земли, как удивительно прыгучий кролик, и обняла ее, прижавшись левой щекой к щеке.

– Это. Было. Чудесно!

Черты лица Эди разгладились, и, улыбнувшись, она покрепче вжалась щекой в щеку сестры. В детстве они постоянно так делали – обнимались и стояли щека к щеке, когда одна хотела успокоить другую или если требовалось разделить сильную эмоцию, которой они не знали названия. Сейчас Эди прекрасно чувствовала упоение Вайолет.

Сколько они уже так не делали?

Вайолет отстранилась.

– Хочу еще раз. Немедленно!

Эди рассмеялась.

– Сперва отдохну, ладно? Слишком запыхалась, чтобы бежать…

– Надо было раньше об этом подумать и не обманывать меня. Ты же обещала, что не отпустишь!

* * *

Час спустя три молодые женщины направились обратно в гостиницу готовиться к вечерним сеансам, а с ними катился одолженный Руби велосипед, который Вайолет не выпускала из рук. Осталось пройти всего квартал, когда Эди заметила на углу Фронт-стрит элегантную женщину средних лет со стопкой чего-то вроде листовок в руках. На женщине красовался желтый шелковый кушак, поперек которого были вышиты крупные буквы: «Голоса женщинам!»

Эди невольно замедлила шаг, что не укрылось от незнакомки на углу. Ее взгляд скользнул по Эди, потом упал на Руби, на секунду задержался на ее шароварах и наконец перетек на велосипед в руках у Вайолет. Коротко кивнув им, женщина вытащила из стопки листовку и направилась навстречу, поравнявшись с ними посреди тротуара.

– Вы кажетесь разумными молодыми женщинами. – Она протянула Эди листовку. – Думаю, мысли мисс де Форс вам понравятся.

Видя, что Эди не спешит ничего брать, листовку с громким вздохом забрала Руби, буркнув что-то благодарственное. Женщина снова одарила их долгим оценивающим взглядом, кивнула и вернулась на свой угол высматривать прохожих.

Когда они снова двинулись по тротуару, Руби посмотрела на листовку и, тихо присвистнув, отдала ее Эди.

ПОЛИТИЧЕСКОЕ РАВЕНСТВО!

По адресу

Шестая улица, 52.

ЛЕКТОР – МИСС ЛОРА ДЕ ФОРС.

Тема – НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ в отношении МИССИС ДОРОТИ ДРАЕР.

Федеральное подразделение Женской суфражистской ассоциации.

Суббота 22 марта.

ТРИ ЧАСА ПОПОЛУДНИ.

ПРИГЛАШЕНЫ ВСЕ!

Едва Эди успела дойти до последней строчки, как Вайолет выхватила листовку у нее из рук и принялась зачитывать вслух. На имени Дороти Драер она замолчала и покосилась на Эди:

– Это та, которую?..

– Которую заперли в сумасшедшем доме за использование препаратов против зачатия, – вмешалась Руби. – Да, это та самая.

Эди с Вайолет переглянулись, и между ними пробежало что-то невыразимое словами.

– Я читала про нее в «Дейли Юнион», – продолжила Руби, качая головой. – Муженек-кретин взял и запихнул ее в лечебницу для душевнобольных. И плевать, что врач предупредил: мол, еще один ребенок ее убьет. И на то, что теперь некому заботиться о двух детях, которых она родила раньше.

Сестры согласно кивнули: они хорошо осознавали, что государственная система позволяет мужчине-опекуну – мужу, отцу или брату – запереть женщину в сумасшедший дом практически без единой причины.

Руби кивнула на листовку.

– Эди, сходи завтра. До представления у нас весь день свободен. А этой темой как раз могут заинтересоваться духи, не находишь?

Руби выгнула бровь, и Эди в ответ дернула уголками губ.

Если способность Вайолет общаться с духами хорошо сочеталась с тем, чего публика привыкла ждать от медиума, дар Эди был куда менее… эффектным. Когда ее дух переходил из жизни в Завесу смерти, тело оставалось. И она прекрасно понимала: знай изобретательный руководитель труппы мистер Хадл о ее даре – даже он не нашел бы предлога собрать плату за честь наблюдать, как кожа Эди холодеет и бледнеет, а сама она как будто погружается в сон.

Так что Эди придумала другой способ отработать свое место в труппе. И тут ей очень пригодился ее совершенно не подобающий леди интерес к политике. Она читала лекции в состоянии транса.

Это было, в общем-то, довольно несложно. Эди выходила на сцену и объявляла зрителям, что сейчас призовет одного из великих мыслителей. Само собой, давно почивших. Кого-нибудь почтенного вроде Аристотеля, Джорджа Вашингтона или Декарта. Или из уважаемых политических умов, Бенджамина Франклина там или Джона Локка. Одну особенно взбаламутившую слушателей речь она произнесла голосом старого мудрого моряка по имени Джед, которому надо было хорошенько выговориться.

На самом-то деле не было большой разницы, кого именно Эди вызовет. Главное, чтобы он был мертв и желательно мужского пола, – тогда Эди могла вещать почти на любую тему, на какую пожелает, и публика приходила в восторг. Эди нравилось думать, что толпу вдохновляет ее красноречие – как ни иронично, она выработала его в оживленных теологических спорах, которые некогда вела с отцом. Но, разумеется, куда вероятнее было то, что толпа попросту наслаждалась новизной зрелища: молодая необразованная девчушка говорит громкие слова, которые ей неоткуда знать.

Вайолет вернула сестре листовку, и Эди снова пробежала глазами текст.

Историю Лоры де Форс она прочитала в «Первопроходце» еще до того, как отец узнал, что она подписана на политическое издание, и отменил подписку. Сперва Лора, как и Эди, была медиумом и ездила по стране с лекциями в состоянии транса, приписывая свои мысли и идеи духам, с которыми якобы говорила. Но потом она совершила немыслимое – подала в суд на Гастингсский колледж права в Сан-Франциско: тот отказал в приеме ей и другой женщине. Подала в суд и выиграла. Теперь Лора де Форс была знаменитым адвокатом, и, когда она выступала перед толпой, все знали, что ее слова принадлежат только ей самой.

Закусив губу, Эди сложила листовку и убрала в карман.

– Боюсь, мне не стоит, – сказала она. – Если мистер Хадл узнает…

– Ерунда, – перебила Вайолет. – Откуда он может узнать?

Эди помотала головой.

– Вай, риск того не стоит.

– Да ну тебя с твоим риском! И вообще, когда ты сама проповедуешь равенство со сцены, его все устраивает. Ну увидит тебя кто-то на лекции про равенство, и что?

– Его все устраивает, когда равенство проповедует дух Бенджамина Франклина, – поправила Эди. – Сама знаешь, он просто печется о пользе дела. Если кто-то решит, что идеи принадлежат нам, билеты перестанут покупать.

Вайолет поджала губы, но спорить не стала. В этом-то и был подвох лекций в состоянии транса. Да, они давали Эди свободу публичных выступлений, какая и не снилась большинству женщин, но стоит кому-то заподозрить, что мысли и аргументы рождаются в ее собственной голове, все и кончится.

– Будь рядом матушка, – начала Вайолет, – она бы хотела…

– Но ее рядом нет. – Эди поймала взгляд Вайолет, подняла брови и быстро, но со значением стрельнула глазами в сторону Руби, пристально за ними наблюдавшей.

Вайолет сжала губы в тонкую полоску, отвернулась от Эди и сосредоточенно уставилась вперед, недвусмысленно давая Эди понять, что просьбу закрыть тему она уяснила, но ей не нравится, когда ее прилюдно затыкают.

Натянув на лицо улыбку, Эди развернулась к Руби и поспешно перевела разговор. Через минуту она уже смеялась: Руби рассказала, что один клиент так стремился поймать ее на мошенничестве, что нанял фотографа, который должен был посреди сеанса выпрыгнуть из-за шелковой ширмы, – в итоге он так перепугал одного из гостей, что тот вскочил из-за стола и расколотил бесценный фарфоровый сервиз.

Но, даже прилежно улыбаясь рассказу Руби, при взгляде на сестру Эди невольно ощущала давящее чувство потери. Лицо Вайолет было напряжено и замкнуто, а ведь меньше часа назад на нем играла сияющая улыбка. Тогда она смеялась, и ветер раздувал ей волосы. И просила Эди ни за что ее не отпускать!

3

Наутро Эди проспала допоздна, а когда проснулась, Вайолет уже не было. На столике между их кроватями лежала записка: «Утром встречаюсь с мистером Биллингсли. Увидимся вечером. В.»

Вчера вечером, во время сеансов внизу, в салоне, между сестрами висело напряжение. Клиенты, конечно, ничего не заметили. Они с Вайолет уже поднаторели выступать единым фронтом, даже когда не ладили. Но если Вайолет решилась тихо сбежать с утра, пока Эди спала… значит, она обижена сильнее, чем казалось.

Не стоило вчера срываться на нее при Руби.

Эди снова откинулась на подушки. Единственной радостной вестью за вчерашний вечер стало то, что с Завесой не случилось ничего странного. Разумеется, открывать ее на сеансах нужды не было. Про обоих клиентов мистер Хадл собрал самые подробные сведения, и духов, с которыми они хотели связаться, легко было и отыскать, и изобразить. Но Эди все равно было не по себе.

Откинув одеяло, она встала с кровати. Пока размышляла, стоит ли спуститься на завтрак в обеденную залу, сообразила: когда она еще спала, Вайолет наверняка уже позавтракала там с Джоном «Моржом» Биллингсли. Несомненно, все время, пока они наслаждались яйцами всмятку, он строил воздушные замки – замки, которые тут же рухнут, едва вмешается реальность.

Больше всего на свете Эди хотелось предупредить сестру держаться от моржа подальше. Увы, Вайолет мечтала о сцене еще с тех пор, как в одиннадцать лет они увидели гастрольную афишу спектакля «Много шума из ничего» со звездой Бродвея Мод Адамс в главной роли. На сам спектакль их так и не пустили, но какая разница? Вайолет получила доказательство, что такая жизнь существует, и уже на следующий день принялась зубрить шекспировские монологи.

Даже когда отец запретил Вайолет хотя бы думать, не то что упоминать о греховной жизни актрисы, мать – уже привыкшая идти против мужа – втайне поощряла мечты дочери.

Тогда Эди не видела в этом вреда. Но теперь явился этот смазливый юноша и собирался воспользоваться наивными мечтами сестры. Эди ясно как день понимала, чего он добивается на самом деле, но сказать об этом Вайолет значило бы только окончательно ее оттолкнуть. Ей оставалось только ждать, пока все рухнет, и надеяться что-то выстроить из обломков.

Эти мысли лишили ее остатков аппетита, и дилемма завтрака была решена: она поест потом, когда подготовит травы на вечер.

Не заботясь о наряде, она накинула видавший лучшие дни халат и, разложив перед собой бумажные свертки с травами, которые вчера достались ей втридорога, устроилась за письменным столом розового дерева перед единственным в номере окошком. Как следует прищурившись, она могла бы разглядеть краешек сине-зеленых вод реки Сакраменто, что искрилась за железной дорогой.

Высвободив из пучков дюжину стеблей сушеной полыни, она разложила их на столе в ряд. Вынула из ящика стола потертые кожаные ножны, которые сама туда положила, когда разбирала вещи. Расстегнув застежку, вытащила острый ножик с приметной белой костяной ручкой.

«Следи, чтобы не затупился, милая».

Так учила мать в день, когда Эди исполнилось четырнадцать. Тогда, в травяном садике, она отдала дочери нож, принадлежавший в свое время бабке, которой Эди никогда не знала. При жизни бабка была славной повитухой. А особым клиентам могла помочь и в менее приземленных материях. Мать Эди должна была пойти по ее стопам, но влюбилась в сына священника и через три месяца вышла за него замуж.

Эди моргнула, прогоняя воспоминание, и сосредоточенно вонзила острое лезвие в оливково-зеленую полынь, обрезая неровные кончики. Но, увидев, как нож в руке ходит ходуном, она отложила его в сторону.

Набрала в грудь побольше воздуха, успокаиваясь.

«Ты справишься».

Взялась за нож снова. Рука продолжала трястись.

Эди оглядела стебли полыни, лежащие на изящном столике розового дерева. Такие безвредные. Кроткие. Желтые кругляши цветков крошились, и пряный полынный запах заполнял тесный номер, хотя их даже не поджигали.

Вайолет на сеансах брала травы россыпью, крошила в блюдечко и тогда уже подносила спичку. Но Эди нужно было легко поджигать их в Завесе, и мать научила ее делать из трав пучки, горевшие ровно и долго.

Последний раз она так готовила травы в тот день, год назад. Вечер начинался совершенно обыденно: Вайолет занималась садом – была ее очередь, – Эди связывала травы в гостиной, единственной комнате их дома, которую отец никогда не удостаивал присутствием, а мать сидела на полу, скрестив ноги и оседлав подушку: она всегда старалась принять эту позу, когда ее дух уходил в Завесу смерти.

О клиенте, заказавшем ее матери работу в смерти в тот день, Эди знала всего две вещи. Во-первых, мать соврала мужу, что собирается навестить тяжелобольную прихожанку их церкви, потому что ей нужно было взять телегу – она встречалась с клиентом за пределами города. И во‐вторых, получить заказ помогла тайная сеть женщин, которые, как и мать, знали правду о смерти – правду, которую она раскрыла дочерям в день их тринадцатилетия.

Смерть, объяснила мать, вовсе не такова, как проповедует с кафедры отец. Нет рая – посмертия для добродетельных – и ада для грешников. Истина была в том, что всех – добрыми они были или злыми – ждали две смерти.

Первая – смерть тела.

И вторая – уход духа.

«Когда умирает тело, – говорила она дочерям своим мягким, убаюкивающим голосом, – дух проходит в Завесу смерти. Большинство духов на сколько-то времени задерживаются там – их утешает близость Завесы к миру живых. Но в конце концов все духи поддаются силе, тянущей их сквозь Завесу и… дальше.

Это вторая смерть. Окончательная. После нее не возвращался ни один дух».

Потом она объяснила, что были, конечно, и те, кто противился этой силе. Иногда это сопротивление ощущали их живые близкие. Она научила сестер, как тогда можно помочь. Иногда духу нужно было напоследок поговорить с любимым – или ненавистным – человеком, оставшимся в мире живых. Иногда требовалась приличная доза розмарина с чуточкой ромашки – помочь духу отпустить слишком прочно въевшиеся тяжелые воспоминания.

Иногда требовались и более радикальные меры.

Эди отложила нож. И ее ладонь вдруг, словно в трансе, легла на белый шелковый кисет, лежащий в углу письменного стола. В кисете хранились травы, которые она всегда держала при себе или рядом. Развязав шнурок, она запустила руку внутрь: пальцы пробежали по разным сверткам и наконец, на дне кисета, сомкнулись на чем-то плотном. На чем-то перекрученном и узловатом.

На корне белладонны.

Она же сонная одурь.

Если зажечь эту траву в смерти, любой дух, вдохнувший дыма, отправится за Завесу – в окончательную смерть. Дух того, кто ее зажег, – тоже.

Эди впервые увидела ядовитый корень тем самым вечером, год назад. Была ее очередь нести стражу, пока мать странствует в смерти. Никак нельзя было, чтобы отец сестер узнал о явно противных христианству делах жены, поэтому, уходя в смерть искать нужного клиенту духа, мать всегда просила одну из дочерей побыть рядом. Так она все равно рисковала быть обнаруженной, но шла на риск ради скромной награды за труды, которая прибавлялась к невеликим, но постепенно растущим сбережениям. Мать хранила их под вынимающимся кирпичом в гостиной и собиралась однажды отдать дочерям.

«Пусть у вас будут возможности, которых я никогда не знала».

Тем вечером Эди обеспокоенно наморщила лоб вовсе не оттого, что заслышала шаги отца на первом этаже. Нет, она заметила, что из матушкиного запасного кисета с травами торчит кончик перевитого корня белладонны – Эди сразу узнала его по рисункам матери. Этот корень настолько опасен, что матушка заставила дочерей пообещать никогда не брать его с собой.

Так почему же взяла сама?

Эди кинула тревожный взгляд на часы на каминной полке. Дух мог без вреда для живого тела оставаться в смерти не так уж и долго. Эди переходила не дольше чем на четверть часа. Лишняя секунда – и остаток дня ее выворачивало всем содержимым желудка. Мать была повыносливее: она могла без видимых последствий ходить в Завесу на полчаса.

Вот только, по расчетам Эди, тем вечером дух матери провел в Завесе куда больше привычного получаса. Поэтому, завидев зловещий корень белладонны, Эди бегом пересекла комнату и села на корточки у неподвижного, безучастного лица матери.

Ее светлые добела волосы – за тридцать лет Завеса слизала с них все краски – были стянуты в привычный пучок на затылке. Закрытые веки скрывали бутылочно-зеленые глаза, такие же, как и у ее дочерей. Кожа была бледной и холодной на ощупь, а дыхание – таким редким, что с непривычки вовсе не понять, дышит ли она.

Но все это было обычным делом для любого, кто провел в Завесе больше нескольких минут. Со стороны все было как будто в порядке – настолько нормально, что Эди знала: не стоит обращать внимания на гложущее чувство, что что-то не так.

Но она обратила.

Отложила корень белладонны, зажгла связку лаванды и открыла Завесу.

Едва ее дух прошел в смерть, Эди с удивлением уловила сочетание ароматов фенхеля, полыни и чемерицы. Это редко используемое сочетание трав подчиняло духа воле заклинателя и прежде срока отправляло за грань, на окончательную смерть, – мать шла на эту крайнюю меру, только если дух преследовал близкого человека и причинял ему страдания.

Убедившись, что Завеса закрылась за ней, Эди, до того сидевшая, вскочила на ноги и ринулась на запах. Переменчивая Завеса в тот день приняла обличье леса. Эди, петляя, пробежала сквозь рощу и попала на заросшую травой поляну; там сидел спиной к ней, скрестив ноги, сияющий дух ее матери. Вокруг матери клубился туман – вечный спутник смерти, – и силуэт ее духа мягко светился в этой дымке.

На секунду Эди выдохнула, признала, что волновалась зря, и даже подготовилась слушать нотацию – а она не заставит себя ждать, как только мать обнаружит, что дочь прошла в смерть одна и без разрешения.

Но, подняв голову, она увидела другого духа, стоящего на краю поляны, и ее облегчение тут же растаяло без следа.

Дымок от матушкиных трав крест-накрест обвивал духа веревками темного золота, похожими на искристую паутину. Но было ясно – даже Эди, стоящей в паре метров, – что травы не действуют как им следует. Их дым должен был немедленно отправить духа за грань.

Но не отправил.

И еще кое-что: дух светился достаточно ярко, как у недавно умершего, но не горел ровным светом, а вместо этого… мерцал. То вспыхивал, то гас. Как пламя свечи.

Эди никогда раньше не видела, чтобы дух мерцал.

Она сделала еще шаг вперед, и тут мать резко повернула к ней голову и ее глаза расширились от страха.

– Эди?

Паутина травяного дыма за спиной матери начала таять. Эди сморщилась. Ее приход отвлек мать, связь с дымом оборвалась, и путы на духе ослабли.

Эди потянулась к собственному кисету с травами. Она могла все исправить.

Но не успела она развязать его, как мать резко вскочила на ноги и бросилась к ней.

– Эди, возвращайся. Немедленно.

– Но я…

– Эди, бегом! Мне некогда объяснять.

Эди застыла, блуждая взглядом между матерью и духом, стоящим на краю поляны. Сеть золотистого дыма почти развеялась, и дух, излучающий неверные вспышки света, грозил вот-вот вырваться.

Она не понимала, что случилось и зачем мать силилась отправить странного судорожно мигающего духа за Завесу. Но ради него мать рисковала задержаться здесь слишком надолго – значит, это было важно.

– Но я могу помочь, я…

Эди замолкла: в смерти что-то двинулось. Изменилось напряжение – закружилась голова, а желудок сделал кульбит.

Завеса истончилась.

Но этого просто не могло быть. Ведь они с матерью не зажигали ни лаванды, ни других трав для перехода. Она быстро огляделась: новых духов не видно, то есть Завеса истончилась не от недавней смерти.

– Что та?..

Мать схватила ее за плечи и развернула.

– Эди, беги! Подальше от дыма!

Эди обернулась к ней, вывернув шею:

– Но почему?..

– К тому дереву. – Голос матери звучал напряженно и тревожно. – Видишь там, за поляной, перекрученный дуб? – Она сильно толкнула Эди в спину. – Беги к дереву, открывай Завесу и проходи.

От толчка Эди споткнулась и полетела вперед, но быстро выровнялась и обернулась. Дух уже полностью высвободился из травяных пут, и Эди наконец ясно увидела его черты. Это был мужчина средних лет, высокий и худой, с впалыми щеками и почти черными глазами с нависшими веками.

А еще он шел к ним. Быстро.

Мать зашагала по поляне навстречу духу. На ходу обернулась через плечо, и при виде Эди, так и не двинувшейся с места, ее лицо исказилось в явном ужасе.

– Беги! Ну же!

Ее тон не терпел возражений. Раз – и Эди пятится, а потом на всех парах несется к перекрученному дубу. И вот она уже суетливо достает из кисета связку лаванды, бешено трясущимися руками поджигает и открывает Завесу.

В ту же секунду – перед тем как выйти из смерти – она учуяла разлившийся по туману запах. Свежий и живой. Как будто зреющие на стебле помидоры.

«Подальше от дыма».

До нее с опозданием дошел истинный смысл слов матери. Из горла вырвался крик неверия, и она резко развернулась. Ну конечно, она ошиблась. Не могла же мать…

Могла.

Эди в ужасе смотрела, как мать поднимает над головой руку с зажатым в ней корнем белладонны, почти таким же, как тот, что лежал рядом с телом матери в жизни, и из перекрученного корешка струится черный дым, а на ладонь падают отсветы пламени.

Туман пошел рябью: дух проскользнул мимо матери. К Эди. Но это было неважно. Ведь белладонна курилась черным дымом. Этот дым подчинял всех духов, до которых мог дотянуться, и навеки утягивал за Завесу.

Дыму было плевать, что матушка еще жива. Что ее тело еще дышит. Что она нужна дочерям. Белладонна не щадила никого. И, оцепенело падая обратно в жизнь, Эди понимала: забрав мерцающего духа, дым возьмет с собой и мать.

Теперь, в гостиничном номере, Эди сжимала в руке загнутый корень, который сберегла с того дня. Она заставила себя выпустить его, фаланга за фалангой разжала пальцы. Медленно вынула руку из шелкового кисета, завязала шнурок и взялась за матушкин нож: в ее жилах вновь бурлила решимость.

Она так и не рассказала Вайолет, что на самом деле тогда случилось в Завесе.

Сестра вбежала в гостиную, когда Эди и мать еще оставались в смерти. Она и застала отца стоящим перед женой и дочерью на коленях, выкрикивающим их имена и трясущим их холодные, будто безжизненные тела.

Вдруг на глазах у Вайолет кожа Эди налилась румянцем, и отец в ужасе отшатнулся. Глаза Эди распахнулись, и она рухнула на тело матери, тщетно выискивая хоть тончайшую ниточку связи с ее духом. Моля сквозь сотрясающие всю ее всхлипы – найти дорогу назад, к жизни.

«Богопротивные девчонки. Вы у меня спасетесь!»

Позже Эди позволила Вайолет решить, что она так и не нашла мать в Завесе. Что вернулась несолоно хлебавши и тут же почувствовала, как матушкин дух уходит за грань. Она оправдывала свою ложь тем, что не хотела обрекать сестру на мучительное незнание, которым тяготилась сама. На невозможность понять, что случилось и почему.

Той ночью сестры сбежали. Отец запер их в комнате и отправился готовить все к их излечению. Но Эди и Вайолет связали из простыней веревку, вылезли из окна и сперва на почтовой повозке, потом на пароме добрались до Сан-Франциско.

Вайолет успела забрать небольшую сумму денег, которые мать для них отложила, но этого хватило всего на несколько месяцев. С их природными дарами естественно было податься в медиумы. Но у Эди были на то и свои причины.

Утром их побега, пока Вайолет беспокойно спала в почтовой повозке, Эди нащупала кое-что между банкнотами и монетами, завернутыми в старый матушкин платок.

На клочке бумаги были записаны три имени.

Два из них Эди, заведя связи среди товарок по ремеслу, в конце концов отследила. Ее подозрения подтвердились: действительно, посредством этих женщин мать сносилась с клиентами, но, к сожалению, ни та ни другая ничего не знали про ее последний заказ.

Третье имя привело ее в комнаты на Маркет-стрит, хозяйка которых возмущенно заявила Эди, что да, последние три года их снимала некая мисс Нелл Дойл. Но больше не снимает: скрылась посреди ночи, не заплатив за жилье и стол.

Так вот, через полгода, когда они с Вайолет примкнули к труппе спиритистов мистера Хадла, Эди ни на шаг не приблизилась к разгадке личности последнего клиента матери – и причин, побудивших ее зажечь сонную одурь.

Сморгнув, Эди вновь взглянула на зажатый в руке нож. Когда она опять взялась за него, ее рука не дрожала. Обрезав кончики стеблей полыни, она отложила нож и куском небеленой веревки прочно и надежно связала травы.

Следом она отмотала второй кусок веревки, подлиннее, сложила пополам и принялась аккуратно перевязывать травы в пучок, после каждого узла накидывая веревку накрест.

Закончив, она убрала пучок в белый шелковый кисет.

Потом взяла сверток с сушеной чемерицей и принялась проделывать все то же самое с ней: руки больше не дрожали, и так она трудилась, пока утро не прошло и кисет не заполнился.

4

Эди перепроверила адрес с листовки.

Вообще-то она не собиралась идти на выступление Лоры де Форс, но закончила с травами всего только в половину первого, и до вечернего представления оставалось еще много часов.

Сперва она попыталась подготовиться к выступлению и села разбирать газетные вырезки, которые вложила в свой дневник. Каждая история, будь то пересказ судебного процесса, где муж в который раз получал несправедливую власть над жизнью жены, или эссе против равного права девушек на образование, вызывала в ее душе праведный гнев. Но когда Эди пыталась вылепить из своей злости и негодования убедительную лекцию, она заходила в тупик. Ей все не давала покоя размолвка с Вайолет. Она все переживала, как они выступят перед Мэри Саттон.

Тогда она решила прогуляться, проветрить голову. Быть может, полюбоваться видами Сакраменто: она еще не бывала здесь, хоть и выросла всего в одном дне езды отсюда.

Перед уходом она постучала в дверь Руби, но подруга не отозвалась. Потом вспомнила: Руби, как и Вайолет, собиралась провести день с едва знакомым мужчиной.

До здания законодательного собрания было пятнадцать минут ходу. Там она прилежно осмотрела белое здание с куполом, посидела на скамейке под одной из величественных тенистых секвой в парке, который недавно разбили вокруг. Если верить изданиям радикального толка, законодательное собрание Калифорнии было по большей части куплено и содержалось на средства баснословно богатых фабрикантов.

Тут Эди перестала себе врать, встала и двинулась по Джи-стрит.

Голос она услышала раньше, чем увидела толпу. Женский голос громко и звонко разносился вокруг. Эди завернула за угол, на Шестую улицу – человек пятьдесят стояли на широком щебеночном подъезде какого-то большого дома за черными коваными железными воротами.

Большую часть толпы составляли элегантные ученые дамы в модных шляпках и изящно подогнанных костюмах. Но немало было и продавщиц, и трудящихся женщин, к чьим ногам жались дети. Многие носили сверкающие золотые булавки на обшлагах или золотистые нагрудные ленты с крупными буквами: «Голоса женщинам». В отдалении Эди еле различила силуэт женщины в серо-голубом костюме, стоявшей на импровизированном помосте.

Когда Эди подошла поближе, женщина на возвышении что-то сказала, и публика разразилась аплодисментами. Толпа устремилась вперед, Эди, плотно зажатую телами, повлекло туда же – и вот она наконец рассмотрела выступающую как следует.

Лора де Форс выглядела в точности так, как Эди ее себе и представляла: статно и элегантно. Платье, пусть и подчеркивало фигуру, было простым; единственным украшением служила приколотая на груди желтая роза: желтый был цветом суфражисток. Светло-русые волосы были стянуты на затылке в удобный узел, но лицо обрамляли несколько выбившихся прядей, будто демонстрируя: все в этой женщине рвется на свободу.

Лора де Форс подняла руки в перчатках, и аплодисменты стихли.

– Слишком долго, – выкрикнула она звонко и уверенно, – женщин систематически подавляли и угнетали. Слишком часто девочку, что осмелилась высказаться вразрез с мнением, скажем, брата, ждет отвратительное и оскорбительное напоминание о ее низшем положении, звучащее как «Ты же девочка. Что ты в этом понимаешь!».

Толпа загудела зло и согласно. И хотя Эди шумела вместе со всеми, краем сознания она невольно вспомнила совсем иного мужчину – отца, какого знала в раннем детстве. Мужчину, который, учуяв ее интерес, разрешал ей по утрам читать с ним газету. Вспомнила, как плясала гордость в его ярко-синих глазах, когда Эди приводила аргументы из прочитанного в споре. Как отец брал ее с собой в пустую церковь, когда репетировал проповеди, и терпеливо наставлял ее в ораторском искусстве.

Вспомнила, каким он был, пока все не изменилось.

«Эдит, ты уже не ребенок. Я и так достаточно потакал твоему противному природе увлечению».

– Закон людской и божий, – продолжала Лора де Форс, – объединились против женщин и объявили их место в жизни богомерзким и подчиненным. В глазах закона женщина всегда под чьей-то опекой. Сперва отцовской, а потом и вовеки – супружеской. Но я стою здесь сейчас перед вами, и я говорю вам, что женщины больше не желают оставаться вещами!

Толпа снова согласно взревела. В этот раз Эди кричала с остальными, пока не охрипла.

Лора подняла руки, призывая к молчанию, дождалась, пока все затихнут, и продолжила.

– Миссис Дороти Драер, – торжественно произнесла она, – жена, мать двух детей, лишь последняя из множества женщин, павших жертвами несправедливых законов этой страны. Законов, разработанных мужчинами. Истолкованных мужчинами. И мужчинами примененных. Государство, живущее на налоги, которые платят и женщины тоже, вынуждает женщин соблюдать законы, которых они не принимали! А потом по этим самым законам их заключают под стражу и сажают в тюрьмы – без права на суд присяжных-женщин!

Толпа снова взревела, на сей раз не только с восторгом. Теперь к нему примешивалась ярость.

– Я подготовила список, – выкрикнула Лора, показывая стопку листов, покрытых официального вида печатным текстом, – причин, по которым мужчина имеет право поместить в лечебницу для душевнобольных свою жену, дочь или другую подопечную. И уж поверьте мне, бремя доказательства лежит не на нем! Как вы, несомненно, знаете, – продолжила она, – в этот список входит прием лекарств для предотвращения зачатия, даже в случаях, когда это обычно счастливое событие крайне опасно для здоровья матери. Но еще тут есть привычка читать романы! А вот еще преступление – быть плохой собеседницей. А какова дерзость – проявлять интерес к политике!

Толпа снова недовольно загудела, как рой разозленных пчел.

– Покажите мне хоть одного мужчину, – воскликнула Лора, – которого поместили бы в подобное заведение, – она показала рукой на черные кованые ворота за ее спиной, – за проявление интереса к политике! Ведь, если это действительно преступное помрачение рассудка, поверьте мне, у меня найдется длинный список мужчин, чей рассудок безмерно слаб.

Толпа вокруг Эди разразилась довольным смехом, и напряжение спало. Но Эди не смеялась. Даже не улыбнулась. Ее взгляд устремился на ворота позади Лоры де Форс – она впервые рассмотрела их по-настоящему, и ее глаза широко распахнулись при виде огромного готического чудища за ними, с темными каменными стенами и множеством башен и башенок.

А наверху – наверху красовалась табличка: «Приют для умалишенных города Сакраменто».

Эди вся застыла.

Не стоило сюда идти.

Но не успела она развернуться и сбежать, как у края толпы возникла свалка. Вперед прорывалась группка мужчин. Взгляд Эди упал на зловещее белое пятно вокруг шеи предводителя группы. Из-под черного облачения выглядывала колоратка священника.

Эди попятилась было, но толпа сомкнулась слишком плотно, и ее бегство не обошлось бы без ненужного внимания и сумятицы. Сердце колотилось в груди. Из памяти воспрянул голос: «Богопротивные девчонки!»

Она содрогнулась всем телом, как в тот день год назад, когда отец хлопнул дверью их с Вайолет спальни и провернул в замке ключ.

«Вы у меня спасетесь!»

Мужчина в колоратке заговорил:

– Отверните свои взгляды от этой грешной дочери Евы!

Но нет, голос совсем другой. Высокий и гнусавый, тогда как голос отца был низким, с еле заметными отзвуками былой шепелявости.

Священник крикнул снова:

– Возвращайтесь по домам! – Не он. – Возвращайтесь к вашим женским обязанностям. Не забывайте слова апостола Павла – первое послание к коринфянам, глава четырнадцатая, тридцать четвертый стих: «Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить».

Эди уже слышала этот стих от священника. Но от другого.

Лора де Форс развернулась к проповедующему священнику и смерила его уверенным, твердым взглядом. Но Эди не хватало ее уверенности. Она видела лишь идущих к толпе полицейских.

Завороженная словами Лоры де Форс, Эди заметила их только сейчас. Слишком потрясла ее женщина, способная разговаривать столь властно. Зачарованная, Эди даже не осознала, как сама пришла к воротам той самой лечебницы, которая могла стать их с Вайолет будущим, если бы год назад они не сбежали.

С ее губ чуть не сорвался истерический смешок. С тем же успехом можно было натянуть смирительную рубашку и сдаться в лечебницу самой.

Нужно было бежать прочь от черных ворот. И немедленно.

Эди развернулась и принялась пробираться сквозь толпу. Позади нее Лора де Форс заговорила снова:

– Слишком долго, – ее слова отскакивали от спины Эди, – церковь зиждилась на невежестве и упадке женщин!

Другие тоже начали замечать приближение полицейских. Эди поймала несколько встревоженных взглядов. И ускорилась.

В передних рядах снова подал голос священник. Но Эди различала хорошо если половину его слов, и особенно часто звучало «богохульство».

А когда она уже почти вышла на тротуар, посреди толпы разразилась какая-то заварушка. Через несколько секунд прозвучал свисток. Полицейские только того и ждали и решительно двинулись на женщин.

Эди оглянулась через плечо: один из них, с маленькими глазками и торчащими из-под круглого шлема сальными волосами, шел к ней.

Паника сдавила грудь, и секунду она не могла вдохнуть. Арестуют ее вряд ли, но полицейский мог задержать ее как свидетеля. Выяснить ее имя. Настоящее.

Подобрав юбки, она бегом бросилась к тротуару, но на ее пути встало что-то высокое и плотное. Эди влетела в него с такой силой, что потеряла равновесие и рухнула бы наземь, если бы чья-то рука не вцепилась ей в локоть и не вздернула на ноги. Она заметила, как на землю, трепеща, упало что-то белое.

– Мисс, у вас все в порядке?

Эди подняла взгляд и увидела обеспокоенное лицо молодого человека. Причем довольно симпатичного, невольно отметила она, невзирая на нависшую над ней угрозу. Он был едва ли старше нее самой – она дала бы ему лет семнадцать-восемнадцать – и одет в весьма приличный, пусть и немного поношенный пиджачный костюм из холстины. У него была бледная кожа и копна неряшливых черных кудрей, торчащих из-под шляпы. А еще он с беспокойством смотрел на нее карими глазами. Добрыми карими глазами.

Одной рукой он продолжал поддерживать ее под локоть. Другой, наклонившись, подхватил белое, упавшее на землю, и убрал в нагрудный карман костюма.

Кто-то из полицейских снова дунул в свисток. И у Эди вдруг появилась идея.

Вцепившись в ладонь молодого человека, она поспешно продела свою руку ему под локоть. Встала на цыпочки и тихо, напряженно велела:

– Скривитесь и скажите какую-нибудь гадость!

Молодой человек нахмурился.

– Прошу прощения?

– Плохо стараетесь! – Эди покрепче вцепилась ему в локоть. – Попробуйте взглянуть на меня сверху вниз и как бы покачать головой. Будто очень разочарованы – вот так, отлично.

Вышло, конечно, далеко не отлично. Молодой человек действительно покачал головой, но выглядел скорее растерянным, чем злым. Но придется довольствоваться этим.

Эди дернула его за руку, увлекая к тротуару.

– А теперь притворитесь, что волочете меня прочь отсюда.

– Мисс! – перебил молодой человек. Он еле заметно растягивал слова, как южанин. – Я в самом деле не…

Но он не договорил: Эди вдруг замерла. Развернулась к нему, заглянула в глаза. И на секунду позволила своей браваде развеяться.

Миг – и она снова собралась, но того, что молодой человек успел за этот краткий миг разглядеть в ее лице, видимо, хватило, чтобы убедить его подыграть. Его рука вдруг легла Эди на поясницу и настойчиво, пусть и мягко, подтолкнула ее прочь от толпы.

Эди изобразила сопротивление. И, притворяясь, что извивается во все стороны, глянула через плечо. Направлявшийся в их сторону полицейский решил заняться другой одинокой молодой женщиной.

Эди развернулась и позволила кареглазому молодому человеку увести себя по улице. Они шли так близко, что она чуяла еле заметный древесный запах его кожи. Он мешался с чем-то резким – Эди не могла точно определить, что это, но сосредоточилась на этом запахе, чтобы успокоить перепуганный ум.

Только когда они завернули за угол, Эди наконец облегченно выдохнула. Поспешно высвободилась из рук молодого человека и, чувствуя, что сознание все еще цепенеет от страха, направилась на другую сторону улицы.

Он отпустил ее сразу же, но, когда она стала переходить дорогу, окликнул:

– Стойте!

Эди напряглась.

– И это… – он помедлил, будто не зная, что сказать. – И это все?

Обернувшись, она подняла брови.

– Я не собираюсь благодарить вас, что сыграли роль моего опекуна, – произнесла она одновременно сдержанно и высокомерно. – Если вы этого ждали…

– Нет, – он оборвал ее, помотав головой. – Я только хотел сказать… просто… У вас все в порядке?

На одно предательское мгновение Эди задумалась.

Все ли у нее в порядке?

Сердце по-прежнему колотилось – слишком близко оказались ворота лечебницы. Если отец разыщет их, в этом заведении ей томиться до конца жизни. А еще в паре метров от нее только что прошел полицейский. Очень возможно, что он прочитал в списке беглых несовершеннолетних их с Вайолет имена – настоящие.

Эди с вызовом взглянула в лицо молодому человеку.

– Ну конечно, все в порядке, – она распрямила плечи. – А могло быть иначе?

С этими словами она развернулась и пошла прочь по улице. Дрожь пробирала до костей, лоб от испуга блестел потом, но внутри кипело и нечто иное. Четкое понимание цели.

Наконец-то пришло вдохновение, и пора было писать лекцию.

5

За кулисами театра «Метрополитен» на Джей-стрит царил привычный хаос.

Медиумы недосчитывались пуговиц. Поспешно переодевали драные чулки. Воздух пронизывал запах слегка опаленных при завивке волос.

Единственным уголком относительного спокойствия была Зеленая комната, где, уже облаченная в свой сценический костюм (белое воздушное нечто, в котором, по словам мистера Хадла, она выглядела не от мира сего), свернулась в кресле калачиком Эди и делала заметки к своей лекции в состоянии транса.

Не считая шороха ручки по бумаге, единственным звуком в комнате было тихое позвякивание стекла: Лилиан Фиоре, молодая женщина двадцати лет, чья оливковая кожа и черные волосы выдавали итальянское происхождение, разбирала и подписывала десяток с лишним пузырьков с укрепляющими напитками, которые давала клиентам во время своего номера со спиритическим исцелением.

На коленях Лилиан возлежали одетые в чулки ноги Ады Лоринг, темнокожей женщины двадцати одного года; она тоже строчила что-то в тетради. Спустя несколько секунд сосредоточенного молчания Ада отложила ручку и протянула Лилиан открытую тетрадь.

Та отставила пузырек с янтарной жидкостью, который надписывала, прочитала страницу, улыбнулась Аде и легонько чмокнула в кончик носа:

– Гениально.

Ада игриво сморщила нос и откинулась в кресле, вытягивая ноги, чтобы еще основательнее разместить их на коленях Лилиан.

Ада была поэтессой и писала метрические стихи, настолько прекрасные, что дух захватывало и на глаза Эди не раз наворачивались слезы. Этим талантом Ада пользовалась в спиритических кругах еще с двенадцати лет, когда встала посреди новоорлеанской церкви и прочитала настолько сложное стихотворение собственного сочинения, что все прихожане на несколько минут обмерли на скамьях. Придя в себя, они единогласно постановили, что единственное возможное объяснение произошедшему – ее устами говорил дух.

С тех пор она ездила по стране и декламировала спиритические стихи.

Завершив мысль, Эди тоже отложила ручку, потянулась, высоко подняв руки, и выдохнула.

Ада подняла на нее взгляд:

– Готовишь на сегодня что-то новенькое?

Кивнув, Эди встала с кресла и положила тетрадь на стол между Адой и Лилиан. Они взяли Эди с Вайолет под крыло сразу же, как только сестры примкнули к труппе, и Эди привыкла перед выходом на сцену сообщать темы своих выступлений хотя бы одной из них, а лучше двум.

Склонившись над тетрадью, Ада и Лилиан принялись вместе читать открытую страницу.

Через минуту Лилиан выпрямилась и присвистнула.

– Решила удариться во все тяжкие?

Напоследок пробежав глазами по списку аргументов, Ада вернула тетрадь Эди.

– Замахнуться на тему несправедливых законов о браке – большая дерзость. Даже для тебя. Можно спросить, с чего ты вдруг оседлала этого конька?

Эди с деланой беспечностью пожала плечами.

– Как будто бы важная тема.

Лилиан бросила на нее оценивающий взгляд, и Эди постаралась его выдержать.

Хотя на самом деле Лилиан не умела лечить людей наложением рук и воззванием к духам, у нее был необъяснимый талант чувствовать хвори. Она всегда первой узнавала, если кому-то прошлой ночью плохо спалось. Всегда приносила чашку чая, если кому нездоровилось. Поэтому было бы совсем не удивительно, почувствуй она, что Эди питает к этой теме отнюдь не только академический интерес.

Лилиан не спешила отводить испытующий взгляд – Эди отвернулась и снова села в то же кресло.

Ей не хотелось объяснять, почему ей на самом деле вдруг приспичило раскритиковать закон из общего права, лишающий замужнюю женщину всех человеческих прав. Тот самый закон, из-за которого женщина вроде ее матери не могла сбежать вместе с дочерьми, когда тихий пытливый мужчина, в которого она влюбилась в девятнадцать лет, проникся влиянием старших чинов своей церкви и изменился до неузнаваемости.

– Если хочешь знать, – сказала она, хватаясь за возможность уйти от темы, – я сегодня ходила на лекцию Лоры де Форс, ей и вдохновилась. – И поспешно добавила: – Мистеру Хадлу, конечно, говорить об этом не стоит.

– Хм, – Лилиан откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди, – не знаю, как относиться к этой женщине.

Эди кинула на нее изумленный взгляд.

– Мне казалось, уж кто-кто, а ты должна ее поддерживать. Ведь она с помощью своего авторитета борется с несправедливым заключением совершенно здравой и невинной женщины в лечебницу для умалишенных!

– В этом-то все и дело, – вмешалась Ада. – Такие, как Лора де Форс, рады на публику закидать поддержкой кого-то вроде Дороти Драер. Почтенную и, как ты сказала, невинную женщину. Но что-то я не слышала, чтобы она или еще кто-то из важных шишек суфражистской ассоциации поднимали шум, когда пропадали женщины с Белден-плейс.

От слов Ады в комнате как будто повисла зловещая туча.

– Сегодня утром Аде пришло еще одно письмо, – тихо сообщила Эди Лилиан.

Эди взглянула на Аду:

– Такое же, как и прошлые?

Та медленно кивнула.

– Полли Эдвардс. Вы, кажется, не были знакомы.

Эди помотала головой. Сбежав из дома и приехав в Сан-Франциско, они с Вайолет познакомились с несколькими обитательницами крайне злачного проулка под названием Белден-плейс. Эти женщины занимались спиритизмом, но обстоятельства вынуждали их предлагать и другие, менее благородные услуги.

Перед тем как отбыть в турне с мистером Хадлом, Эди с Вайолет пробыли в городе слишком мало, чтобы завести много подобных знакомств, но Ада и Лилиан имели в этом мирке обширные связи. Поэтому пять месяцев назад их известили, что одну их знакомую с Белден-плейс забрал полицейский под предлогом выборочного контроля за исполнением закона о бродяжничестве. Сам по себе такой арест не был чем-то из ряда вон выходящим – вот только ту женщину никто с тех пор не видел и весточек от нее не получал. Не менее тревожно было и то, что в ответ на все запросы о месте ее нахождения бюрократы стойко отмалчивались.

А потом точно так же пропала еще одна медиум.

И еще одна.

– Сколько уже получается? – спросила Эди. – Пять?

Ада покачала головой.

– С Полли будет шесть.

– И никто не знает…

– Они как будто в воздухе растворились, – произнесла Лилиан. – И никому нет до них дела. Мы с Адой не единственные писали в местную суфражистскую ячейку. Дьявол, да мы написали вообще всем, у кого может хватить влияния получить ответы. Но, очевидно, власти предержащие не желают замараться о полдюжины женщин дурной репутации!

От слов Лилиан по спине Эди пробежал мороз. Далеки ли они с Вайолет были от подобной жизни?

Ада, наклонившись через стол, взяла Лилиан за руку. Та со вздохом поднесла ладонь Ады к губам и легонько поцеловала костяшки.

В ту же секунду дверь Зеленой комнаты открылась. Из-за косяка выглянуло бледное лицо-сердечко Эммы Фостер, и Лилиан с Адой тут же отпрянули друг от друга.

Эмма, талантливый композитор, была, как и Ада, вынуждена приписывать собственные сочинения духам; всего на год старше сестер, она непостижимым образом казалась младше. Быть может, из-за того, что без музыкального инструмента под рукой от волнения теряла нить речи.

– Ах, Эди, вот ты где! – сказала она, и в ее больших голубых глазах явственно проступило облегчение. – Тебя мистер Хадл ищет. Сможешь выйти к нему в фойе? Он просил тебя поторопиться, но я не сообразила сюда заглянуть. Хотя глупость какая, ты же всегда здесь. Но, боюсь, он станет злиться, что я так закопалась. Так что, если тебе не сложно…

– Сейчас выйду, – перебила беднягу Эди, пока та не договорилась до нервического припадка. – Спасибо, что сказала, Эмма.

Та, кивнув, попятилась прочь из комнаты, а Эди наклонилась и со вздохом принялась натягивать обувь. Помимо лекций, время от времени Эди выполняла поручения мистера Хадла. У нее не было выбора, ведь место в труппе они получили благодаря Вайолет, ее сценической харизме и удивительным спиритическим талантам. Лекции в состоянии транса принимали сносно, но любимицей публики Эди вовсе не была. Приходилось отрабатывать свое содержание иными способами.

Завязав шнурки, Эди убрала ручку и еще разок пробежала взглядом тетрадную страницу, где набросала основные тезисы своей лекции. Там еще многого не хватало, но у нее хорошо получалось додумывать прямо на сцене – просто давать речи литься, а не прописывать заранее каждое слово. Отец точно так же готовил проповеди.

Вырвав страницу из тетради, Эди сложила ее, спрятала в потайной карман платья, к шелковому кисету с травами, и, наскоро попрощавшись с Адой и Лилиан, направилась в фойе.

* * *

Мужчина средних лет с впечатляющего размера усами и круглым красным лицом зашагал к ней по ковру, устилавшему фойе театра «Метрополитен».

– Эди! Как хорошо, что ты пришла!

– Мистер Хадл, – Эди протянула ему руку. Он коснулся губами ее перчатки – шлейф сигаретного дыма, пропитавшего его сюртук, защекотал Эди нос. – Сэр, как покупают сегодняшние билеты? Надеюсь, наша особая гостья не передумала.

Хмыкнув, мистер Хадл заговорщицки подмигнул.

– Нет-нет, не передумала. И сегодня нас посетит не только твоя Мэри Саттон. Если не возражаешь, у меня будет для тебя еще одно поручение.

– Хорошо, мистер Хадл. Если я смогу посмотреть выступление Вайолет.

– Конечно, ты будешь свободна как птица… о, а вот и наш юноша! Как вовремя!

Двери фойе с тихим шорохом открылись, и загривок Эди обдул холодный воздух. Она обернулась, чтобы поздороваться с гостем, но, едва заметив всклокоченную копну черных кудрей, тут же отвернулась обратно.

– Мистер Хадл! – Какой знакомый южный выговор с протяжными гласными. – Очень рад знакомству, сэр. Простите, что заставил вас ждать. Не поверите, спустила клятая покрышка.

– Ничего страшного, молодой человек! – дружелюбно ответил мистер Хадл, направляясь ему навстречу. – Вот скажите, это я постарел или ваши с каждым годом все молодеют?

– Сэр, мне в следующем месяце исполнится восемнадцать. И уверяю вас, мой редактор убежден, что я более чем…

– Что вы, я и не сомневаюсь. Молодой острый ум. Всегда говорю, побольше бы таких. И должен вам сказать, вы явились очень вовремя. Я хотел познакомить вас с одной юной дамой.

Эди так и стояла спиной ко входу, и это было возмутительно грубо. Пора бы уже и развернуться. Выхода у нее не было, хотя упрямый разум продолжал метаться в поисках лазейки.

Просто сбежать из фойе не поможет. Тогда мистер Хадл просто снова разыщет ее за кулисами и спросит, почему она так себя повела. Да и все равно прятаться без толку, ее ведь уже заметили. Точнее, ее вид сзади. Увы, выбора нет. Придется столкнуться с ним лицом к лицу.

Эди развернулась.

Карие глаза молодого человека недоуменно прищурились. Потом широко раскрылись в понимании и узнавании. Он был одет в ту же повседневную одежду, что и днем на лекции Лоры де Форс: слегка помятый пиджачный костюм из холстины с закатанными рукавами, из-под которых виднелись пальцы в пятнах чернил. Шляпу он снял, и пара непослушных кудрей упала на лоб. Из нагрудного кармана пиджака торчал уголок блокнота.

Нацепив на лицо легкую улыбку, Эди подошла к нему, намереваясь поздороваться.

– А вот и она, – просиял мистер Хадл. – Мисс Эдит Бонд, позвольте представить вам мистера Лоуренса Эверетта. Мистер Эверетт – репортер и собирается подготовить о нас небольшую заметку.

При виде открытого интереса во взгляде мистера Лоуренса Эверетта по шее Эди поползла краска, но она заставила себя взглянуть ему в глаза как можно более ледяным взглядом.

– Рада знакомству, мистер Эверетт.

Она выделила голосом слово «знакомство», и его губы дрогнули: он понял ее безмолвную просьбу.

– Прошу, – сказал он с легким поклоном, не отрывая взгляда от ее лица, – зовите меня Лоус.

От такой фамильярности Эди моргнула. Подобралась, ожидая, что он упомянет об их дневной встрече. Но вот прошла целая секунда. Потом вторая. А Лоус Эверетт только молча улыбался.

Мистер Хадл хлопнул в ладоши:

– Вот и прекрасно! Эди, покажи юному Лоусу, что у нас да как. Он, кстати, из «Жала Сакраменто». Замечательная газета.

Эди вздернула брови. Вообще-то нет, не замечательная. С тех пор как их труппа приехала в Сакраменто, Эди читала «Жало» достаточно, чтобы заметить, что карикатур на его страницах больше, чем текста, а редакторов скорее заботит повод позубоскалить на любую тему, а не предоставить достоверный репортаж.

Но объяснять все это мистеру Хадлу не имело никакого смысла. Он как охотничий пес вцеплялся в любой шанс оживить проседающие продажи билетов.

– Устрой ему несколько интервью с другими дамами, – продолжил мистер Хадл. – Было бы чудесно, не правда ли?

– Да, – произнес Лоус, сверкая глазами. – Мне уже не терпится побольше узнать о вашем… о вашем миленьком шоу.

Эди чуть распрямила плечи.

– О нашем миленьком шоу?!

– Будет тебе, Эди, – укорил мистер Хадл. – Не дуйся. Вот увидишь, юный Лоус устроит нам прекрасную рекламу. Правда, мой мальчик? – Мужчина подошел к Лоусу и приобнял его за плечи. – И уверяю вас, лучше Эди с экскурсией никто не справится. Ее сестра-близнец – одна из лучших наших медиумов. Обязательно дождитесь ее выступления! Вы растрогаетесь до слез, вот увидите!

Брови Лоуса еле заметно приподнялись, и он одарил Эди еще одним пронзительным взглядом:

– Сестра-близнец? Должно быть, это… удобно.

Мистер Хадл только фыркнул.

– Чудесно, чудесно. Пойду-ка предупрежу девочек, что вы скоро придете. И, молодой человек, подготовлю характеристики, которые обещал вам выдать. Эди, на пару слов.

Эди, раздраженно глянув на Лоуса, прошла с мистером Хадлом в другой конец фойе.

– Ну, милая, – тихо и неодобрительно произнес мистер Хадл. – Ты наверняка понимаешь, что я сейчас скажу.

Он проницательно взглянул на нее, и на его обычно добродушном лице вдруг проступила сталь. На одну безумную секунду Эди показалось: он все-таки узнал, что она ходила на лекцию Лоры де Форс. Не потому ли пожаловал журналист? Неужели он как-то выяснил, кто она такая, и выдал ее?

– Да, – продолжил мистер Хадл, без труда считав панику в ее глазах. – Это было немного слишком, не правда ли? Должен сказать, Эди, потом мы получили множество… жалоб. Не забывай, фермы и фруктовые сады кормят этот город.

Только через две долгие секунды Эди сообразила, о чем он говорит.

– Вы имеете в виду лекцию, которую я читала в среду? – медленно произнесла она. – Об угнетении фермерских жен, которые работают не меньше мужчин, но ничего за это не получают. Они не только собирают урожай, но еще должны…

– Да, да, – перебил ее мистер Хадл, нервно покосившись в сторону журналиста. – Согласись, довольно странно позволять… хм, духам осуждать доходы богатеев и при этом ожидать хвалебных статей, да?

Этот вопрос застал Эди врасплох. Она тоже оглянулась на журналиста.

– Вы хотите сказать, поскольку владелец газеты, где работает этот юноша, тоже занимается фермерством…

– Я просто предлагаю, – сказал мистер Хадл таким тоном, что стало ясно: это вовсе не просто предложение, – подыскать на сегодняшний вечер духа, чьи взгляды менее… радикальны.

– Менее радикальны, – повторила Эди.

– Именно, – ответил мистер Хадл, явно радуясь, что до нее начало доходить. – Как насчет Жанны д’Арк? Она всем нравится. Красивая речь о жертвенности как женской добродетели была бы очень кстати. Беспроигрышный вариант, согласись.

– Но, мистер Хадл…

– Вот и умница. Схожу-ка я за характеристиками. – Кивнув на мистера Лоуренса Эверетта, он добавил: – Присмотри за ним, ладно, дорогуша?

И, не дожидаясь ответа, засеменил прочь. Эди открыла рот, собираясь окликнуть его, и тут же закрыла и стиснула зубы, силясь удержаться от искушения. Мистер Хадл не был ни тираном, ни самодуром, но, когда речь заходила о продажах билетов, он бывал поразительно безжалостным. А сейчас только от его расположения зависело, будет ли им на что жить. Эди выдохнула сквозь зубы. Вот еще одна причина, почему им так нужна была роскошная премия Мэри Саттон. Чтобы ни один мужчина – даже такой учтивый с виду, как мистер Хадл, – не имел над ней власти.

– Что ж, – раздалось у нее за спиной.

Эди подскочила. Этот невоспитанный репортеришка подкрался к ней через все фойе, а она даже не заметила, и это раздражало: обычно она бдительно следила за тем, что происходит вокруг.

Она развернулась к нему лицом. И тут же об этом пожалела. В его карих глазах таилось какое-то понимание и озорство. У нее аж мурашки по рукам забегали.

К черту опасения, что Лоуренс Эверетт расскажет мистеру Хадлу, как она ходила на политическую лекцию. Этот юноша видел, как она спасалась от полицейского. Он журналист. Со связями. Он может разузнать о ней – и о Вайолет – то, что Эди предпочла бы оставить в тайне.

Он открыл рот, намереваясь заговорить, но Эди, покачав головой, устремилась к двери, ведущей за кулисы. Ей нужна была секундная передышка. Нужно было подумать.

– Прошу простить, – произнесла она на ходу, – мне следует сперва уладить некоторые…

– А вот и нет, – Лоус одним прыжком оказался перед ней, загораживая дорогу. – Теперь я знаю, где вас найти. Можете не пытаться сбежать снова.

Эди так и застыла.

– Вы мне угрожаете?

Он с размаха прижал руку к груди, изображая ужас:

– Угрожаю? Как вы могли такое подумать, мисс Бонд? Или Эди, верно? Можно звать вас Эди?

– Так называют меня друзья.

– Значит, Эдит. Пусть мы, возможно, и не друзья, однако несомненно знакомы.

Эди сощурилась, но промолчала.

– Послушайте. – Он поднял руки ладонями от себя, как бы говоря: «Я не желаю вам зла». – Буду с вами честен… мисс Бонд. Мне нужна история. И хорошая – способная убедить редактора, что он не зря повысил меня до репортера. И мне кажется, что вы-то мне с ней и поможете.

Эди склонила голову набок.

– Я уже согласилась устроить вам экскурсию. Чего еще вы хотите…

– Я хочу, – прервал ее Лоус, шагнув к ней и лукаво приподняв брови, – узнать настоящую историю. Думаю, вы хорошо меня поняли.

Эди скрестила руки на груди. Скептиков всегда видно издалека, и она не собиралась давать наглому юному репортеру повод оставить всех женщин труппы без средств к существованию, лишь бы напечатать статейку в третьесортной газете, куда завтра завернут рыбу.

– Я оплачу ваш труд, – добавил Лоус, приняв ее молчание за раздумье, – если вас волнует этот вопрос. – Он вынул из-под мышки стопку бумаги и пролистал, показав спрятанную меж листами хрустящую банкноту. Открыл чистую страницу и достал из кармана пиджака ручку. – Быть может, начнем с устройства сцены? Вам подобные обычно любят театральщину.

Эди изобразила на лице вежливую улыбку.

– С великим удовольствием. – У Лоуса загорелись глаза. – Что желаете осмотреть в первую очередь? Натянутые на сцене веревки или чан, где мы готовим эктоплазму?

Улыбка юноши погасла.

– Я попросил бы вас отнестись к моему предложению посерьезнее.

– И с чего бы это мне соглашаться?

– Ну… – Он бросил взгляд ей через плечо, туда, где до этого стоял мистер Хадл. Потом шагнул ближе и заговорил тихо: – Насколько я вижу, вы очень хотели бы сохранить в тайне правду о том, где были сегодня днем. И, мисс Бонд, я вовсе не возражаю. Если, конечно, вы согласитесь мне чуточку помочь.

– О чем вы, мистер Эверетт? – Пришел черед Эди с размаху подносить руку к груди. – Я совсем вас не понимаю. Я весь день провела в своем номере «Юнион-хотел».

– Вы же не собираетесь отрицать, что…

– Но я отрицаю.

На этот раз Эди сама шагнула ближе. Их носы оказались в паре сантиметров. С такого расстояния она различала древесный запах, который учуяла днем, но только теперь поняла, что́ это. Сандал. Было и еще кое-что – резкий маслянистый запах чернил.

С тех пор как она избрала стезю медиума, Эди кое-чему научилась. Например, читать людей. И у нее было предчувствие насчет этого юноши. Что он не собирается выдавать ее мистеру Хадлу. Быть может, всему виной его добрые глаза. Или тот его вопрос на углу улицы: все ли у нее в порядке? Как будто он искренне хотел помочь. В чем бы ни было дело, она решила идти ва-банк.

Лоуренс Эверетт открыл рот, собираясь заговорить, но смог выдавить только:

– Я… ну что ж.

Эди улыбнулась, стараясь скрыть облегченный вздох.

– Думаю, мистер Эверетт, мы друг друга поняли, – она отступила на шаг и украдкой позволила себе вдохнуть не пахнущего сандалом воздуха. – Я сообщу мистеру Хадлу, что вы, к сожалению, все-таки не сможете написать заметку. Думаю, он поймет, что стоит поручить это другому репортеру. Возможно, кому-нибудь более… – Она замолкла и медленно обвела взглядом его лицо. – Опытному.

С этими словами она развернулась к двери за кулисы. Но, не успела она повернуть ручку, ее окликнули:

– Вот еще что, мисс Бонд.

Эди неспешно обернулась, приподняв брови. И даже почти не опустила их при виде серебристого велосипеда под рукой Лоуса. До того она краем глаза приметила его, прислоненный к дверям фойе, но толком рассмотрела только сейчас. Он чуть-чуть отличался от одолженного Руби. Центральная перекладина, шедшая от руля, упиралась прямо в сиденье, вместо того чтобы изящно загибаться вниз, но соблазна это не умаляло. Глядя на велосипед, Эди почти ощущала, как в волосах свистит ветер, почти чувствовала вкус свободы, как вчера, когда крутила педали на полном ходу.

Должно быть, эта тяга к свободе отразилась на ее лице: Лоус склонил голову набок и хитро улыбнулся.

– Мисс Бонд, вы катаетесь?

Эди оторвала взгляд от велосипеда, скрестила руки на груди и нахмурилась.

– Если катаетесь, – продолжил он, так и вперившись в нее, – вам, наверно, стоит знать, что у меня есть строгое правило: я позволяю своим друзьям брать мой велосипед, когда они хотят.

Эди сощурилась:

– Мы не друзья.

Лоус развел руками.

– А это, мисс Бонд, уже вам решать.

Они еще секунду посверлили друг друга глазами. Эди как раз успела заметить в его карих глазах золотые искорки.

Потом он качнул руль, переднее колесо дернулось влево, и напряжение рассеялось.

– Не подскажете, где бы мне его разместить? Не хотелось бы, чтобы за время нашей экскурсии его умыкнули.

6

– А здесь, – сказала Эди, ведя Лоуса прочь со сцены через кулисы, – в кулуарах, медиумы готовятся к выступлению. Занавес поднимут примерно через полчаса, так что, полагаю, мы успеем зайти поздороваться с парой дам.

Лоус пролистал свой блокнот, пробежал глазами по очень скромным заметкам, которые сделал за их экскурсию.

– Что ж, мисс Бонд, должен сказать, вы отлично проявили себя как экскурсовод.

Эди постаралась скрыть изумление. Она-то радовалась, что справилась просто отвратительно.

– Вот как?

– Еще бы. Для начала вам удалось помешать мне поискать на сцене тайные механизмы, подозвав мужчину, который почти наверняка на самом деле не осветитель.

И действительно, Эди окликнула стюарда, еще не успевшего надеть ливрею, и заявила Лоусу, что тот сейчас будет чистить ламповые стекла и оставаться на сцене им небезопасно.

– Затем, – продолжил Лоус, – вы до обидного заметно повысили голос, когда мы проходили мимо кучки, вероятно, участниц вашей труппы, пока они выпытывали у милых старушек сведения об их свежепреставившихся мужьях.

Прах побери. Значит, он все-таки услышал.

– И хотя я убежден, что вы готовы столь же… старательно помогать мне брать интервью, могу ли я попросить вас позволить мне заняться этим одному?

– Увы, мистер Эверетт, как бы ни хотелось мне уважить вашу просьбу, боюсь, это будет попросту неприлично. Сами понимаете, навещать женщин в их гримерках…

Эди замолкла и старательно изобразила стыдливое пожатие плечами: мол, что поделать.

Лоус несколько обреченно вздохнул.

– Что ж, тогда ведите.

Спрятав довольную улыбку, Эди направилась к коридору, ведущему за кулисы. Лоус двинулся за ней.

– А когда мне представится возможность, – произнес он, – взять интервью у вас, мисс Бонд?

У Эди дрогнула челюсть, но она ответила, старательно сохраняя беспечный тон:

– Мне казалось, вы как раз этим занимаетесь.

Они подошли к двери, отделявшей кулисы от крыла с гримерками. Лоус рванулся вперед и придержал дверь, а Эди просочилась внутрь.

– В таком случае, мисс Бонд, – ответил Лоус, снова следуя за ней, – позволите ли спросить вас о вашей недавней лекции? Очень необычная и злободневная тема. Несправедливые условия труда фермерских жен.

Эди бросила на него краткий взгляд.

– Вы… вы присутствовали в зале в среду?

– Ну конечно, – ответил он, сверкая глазами. – Вы же не думаете, что я мог бы заявиться брать интервью у кучки… медиумов-спиритистов, – оба слова так и сочились скептицизмом, – и не навести перед этим справок? Впрочем… – Он понизил голос и склонил голову поближе к уху Эди. – Должен отметить, я не признал вас днем, когда мы…

– Насчет моей лекции, – перебила его Эди. Чем меньше они будут обсуждать встречу на выступлении Лоры де Форс, тем лучше. – Боюсь, вынуждена вас разочаровать. Я не способна обсуждать свои лекции после выхода из транса.

– Да? И почему бы это?

– Потому что это не мои слова. Их произносит призванный мной дух, и я потом ничего не помню.

– Вот как, – произнес Лоус, высматривая что-то в ее лице. – Жаль, право же. Аргументация показалась мне очень достойной. И уверен, что нашим читателям было бы любопытно узнать на эту тему побольше.

Эди окинула его оценивающим взглядом. Попытка была хороша. Сыграть на ее тщеславии. На желании, чтобы заметили ее ум. Чтобы можно было не скрывать, что слова и мысли – ее собственные. Но она не собиралась клевать на приманку. Ведь стоит ей хотя бы заикнуться о своем мнении по этому вопросу, и на следующий же день газетенка – если «Жало» вообще достойно так называться – опубликует вовсе не скрупулезный анализ ужасного положения женщин, которых общество заставило до кости стирать руки на фермах, ничего за это не получая. Нет, «Жало» жадно набросится на сенсацию: как же, медиум призналась в мошенничестве! Наверняка там еще будет шарж с ее изуродованным лицом.

К счастью, можно было ничего не отвечать: они дошли до первой своей цели. Эди стукнула в дверь гримерки, и та распахнулась, являя взгляду миниатюрную, похожую на птицу женщину под сорок. Как и Эди, она была облачена в жемчужно-белое платье, только расшила его куда большим числом перьев и кружев.

– О, Эдит, милая, – сказала она высоким, почти детским голосом, – то-то мне казалось, я слышала твой голос. – Не дожидаясь представления, она развернулась к Лоусу и схватила его за руку. – А вы, должно быть, молодой репортер, о котором говорил мистер Хадл. Ну разве вы не милашка! И, уверена, вы охочи до подробностей.

Лоус, на добрый фут возвышавшийся над женщиной, сжимавшей его руку, смотрел на нее сверху вниз в чистейшем замешательстве.

– Хм, да, подробности всегда… ценны.

Он вопросительно взглянул на Эди, и, хотя его растерянность доставляла ей удовольствие, пожалуй, и вправду стоило официально представить их друг другу.

– Мисс Кора Брэдли, позвольте познакомить вас с мистером Лоуренсом Эвереттом из «Жала Сакраменто». Мистер Эверетт, мисс Брэдли – одна из самых выдающихся наших медиумов. Как широко известно и как вы, несомненно, знаете, ее многократно вызывали в Белый дом, и именно она помогла президенту Линкольну выиграть войну.

Брови Лоуса взлетели вверх.

– Вот как?

Уголок губ Эди дернулся, но ей удалось сохранить почти серьезное лицо.

– Именно так. Вся страна перед ней в огромном долгу.

Кора, судя по всему, не могла ни секунды больше ждать своей минуты славы и потянула Лоуса в гримерку, примерно как паук – замотанную жертву.

– Знаете, – заговорила она, – первой меня вызвала милая Мэри Тодд. Видите ли, ее муженек, дорогой Эйб, да хранят его духи, был немало обеспокоен, и Мэри решила, что я могу помочь. Мне было тогда всего тринадцать! Да, да, понимаю ваше удивление. Но, видите ли, духи рано призвали меня на службу.

Эди прошла за ними внутрь, даже не пытаясь скрыть довольную ухмылку. При обычных обстоятельствах она готова была прыгнуть через огонь, лишь бы спастись от очередного рассказа о былой славе Коры, но ей хватало мелочности, чтобы с наслаждением наблюдать, как аналогичным образом страдает Лоуренс Эверетт. Думал, она мешает ему ухватить самые пикантные подробности их выступлений? Пусть тогда насладится Корой Брэдли без ее вмешательства. Посмотрим, как он запоет.

Для начала та рассказала Лоусу про своего старшего брата, который погиб в Гражданской войне, сражаясь на стороне Союза. Именно его дух первый связался с ней, еще совсем маленькой девочкой. И хотя сейчас Кора была абсолютной и бесспорной мошенницей, Эди была почти уверена, что ребенком та действительно говорила с духом брата. Это было достаточно типично для женщин, ставших впоследствии медиумами.

Способность открывать и закрывать Завесу по собственной воле и вправду встречалась редко. И те, кто ей обладал, не спешили это демонстрировать. Даже недавний всплеск популярности спиритизма не мог затмить многовековой привычки скрываться и страха, что тебя будут преследовать как ведьму или сожгут.

Но пусть устойчивый дар был редкостью, случайные встречи со смертью происходили чаще. Большинство так называемых медиумов раскрыли в себе «талант», потеряв кого-то близкого. Как правило, ребенка или любимого. Дух усопшего отбывал за Завесу, к окончательной смерти, не сразу и какое-то время оставался при них и обнаруживал свое присутствие в жизни – даже на ухо шептал.

Но если какая-нибудь Кора однажды поговорила с близким человеком в смерти, это еще не значило, что она могла по своему желанию призывать чью-нибудь тетушку Милдред. Поэтому Кора, как и большинство спиритистов, имитировала транс – неважно, перед президентом Линкольном в Белом доме или на сцене перед двумя сотнями зрителей.

Эди не мешала Коре трещать, пока глаза Лоуса не сделались совершенно стеклянными. А потом, забавы ради, не вмешивалась еще несколько минут. Когда она наконец поднялась и объявила, что пора переходить к следующему интервью, репортер взглянул на нее чуть ли не с благодарностью.

Следом она собиралась познакомить его с Руби, но, заглянув в гримерку подруги, никого там не обнаружила. Не желая, чтобы Лоус что-то заподозрил, она поспешно затворила дверь. Если Руби ради внимания симпатичного юноши пропустит еще одно представление, мистер Хадл будет в ярости. И наличие у юноши велосипеда ее не спасет.

К счастью, Лоус промолчал, когда она прошла мимо двери Руби и постучалась к Аде Лоринг. Там репортер великолепно (ну, на вкус Эди) провел четверть часа, пытаясь обманом заставить Аду признать за собой авторство стихов, которые она читала со сцены на первом представлении. Но та, как и Эди, уверяла, что она лишь сосуд для духов.

– Но вы, должно быть, много времени проводите в пути, – произнес Лоус с ноткой отчаяния. – Не коротаете ли вы время за… выдающимися литературными произведениями?

На лице Ады расцвела безмятежная улыбка.

– Если уж на то пошло, коротаю. Я всегда держу под рукой одну особую книгу. Хотите взглянуть?

Лоус нетерпеливо закивал и подался вперед на стуле. Ада резко развернулась и пошарила вокруг маленького трюмо – ее пальцы сомкнулись на толстой книге в скромной черной коже. Она окинула ее теплым взглядом и протянула репортеру.

Лоус открыл первую страницу, и его лицо вытянулось.

– А. Это же… ну, это Библия.

У Эди вырвался смешок. Лоус покосился на нее с раздражением.

Ада поймала взгляд Эди, еле заметно подмигнула и ответила:

– Именно так. Слово Божье всегда со мной.

Следом настала очередь Флоры Маккарти.

В отличие от, например, Вайолет, Коры и Руби, утверждавших, что могут призвать самых разных духов, Флора – девушка двадцати одного года, гордых ирландских кровей, с ярко-рыжими волосами и веснушками в тон, – по ее словам, общалась всего с одним. Этот единственный дух не боялся огня, ведь якобы умер от него. И когда этот дух вселялся в Флору, она тоже не сгорала.

Ее номер поражал размахом.

Она выносила с собой на сцену зажженную керосиновую лампу и предлагала кому-нибудь из зала пощупать стеклянный колпак. Когда зритель подтверждал, что лампа нестерпимо горяча, Флора поднимала обжигающее стекло голыми руками. Публика при этом неизменно судорожно выдыхала, и в следующие несколько секунд выдохи эти становились только чаще и громче – Флора продолжала держать стекло, сохраняя спокойное и торжественное выражение лица. Потом она снова надевала его на лампу и звала из зала еще кого-нибудь – удостовериться, что ее нежные ручки не обезображены ни единым ожогом.

Флора провела их с Лоусом в гримерку, но не успела Эди представить обоих друг другу, как Лоус метнулся к кремам и притираниям.

– Не возражаете, если я понюхаю?

Флора приподняла тщательно выщипанные брови – ярко-рыжие, как и волосы, – и украдкой взглянула на Эди.

Та была изумлена не меньше. Лоус никак не мог узнать, что перед выступлением Флора покрывала руки особой жидкостью – смесью камфоры, aqua vitae, ртути и жидкой смолы. Высохнув, она на короткое время защищала кожу от огня и ожогов.

– Да на здоровье, – весело проворковала Флора. – Не знала, что в статье будет раздел про уход за собой, но рада помочь. Эта мазь, – добавила она, когда Лоус взял в руки зеленый пузырек и принялся рассматривать его содержимое, – отлично помогает от прыщей. Я предложила бы вам нанести ее на нос, но, боюсь, уже слишком поздно.

Поскольку свою смесь Флора готовила в гостинице, до того как отправиться в театр, ничего обнаружить Лоус не мог, и скоро он сам это понял. Он задал Флоре несколько дежурных вопросов о ее даре и прошлом, и Эди повела его к последней за вечер жертве.

Лилиан вернулась в Зеленую комнату, и на столе перед ней стояли разнообразные аккуратно надписанные микстуры. С Адой и Эди она сидела в повседневной одежде, но с тех пор успела облачиться в сложный наряд – полностью белый, как и у остальных медиумов. Только вместо струящегося платья на ней было что-то вроде перепоясанного савана – в нем она походила на ангела, сбежавшего из небесного хора. Даже складки ткани на спине напоминали крылья.

Когда вошли Эди с Лоусом, Лилиан сосредоточенно строчила в тетради: Эди знала, что туда она записывала сведения про всех своих пациентов.

– Лилиан, – начала Эди, – позволь представить тебе…

– Лоуренс Эверетт, – перебил Лоус, обойдя ее и шагнув в комнату. – Из «Жала Сакраменто». Видел ваше представление в среду.

Лилиан подняла голову от тетради: черные волосы высоко забраны, на лице вежливая обходительная улыбка.

– Ну конечно. Мистер Эверетт, мистер Хадл уже рассказал мне про вашу статью. Рада знакомству.

В ответ Лоус только что-то прогудел. Потом, не дожидаясь приглашения, присел на диванчик напротив Лилиан.

Та бросила быстрый вопросительный взгляд на Эди, застывшую в дверях. Та кивнула – да, она останется на интервью, – но тут же глаза ее вернулись к Лоусу.

Черты его вдруг заострились – прежде она за ним такого не замечала. Обходительная маска, которую он удерживал на лице на протяжении всей отвратительной экскурсии и предыдущих интервью, дала трещину. До сих пор Эди почти казалось, что они с Лоуренсом Эвереттом играют в какую-то игру. Да, он был скептиком. Но при этом все происходящее его… забавляло.

А теперь он перестал забавляться. Из его глаз пропала искра веселья, сменившись ястребиной зоркостью, от которой волоски у Эди на шее вставали дыбом. Неужели репортер больше не притворялся и показал свою истинную суть?

Лоус подался вперед на стуле, не спуская взгляда с лица Лилиан.

– Насколько я понимаю, мисс Фиоре, вы именуете себя спиритистом-целителем. Это верно?

Обычно добрые глаза Лилиан сощурились.

– Мистер Эверетт, я никем себя не именую. Я действительно целитель.

На лице Лоуса мелькнула улыбка, но глаза его не улыбались.

– И будучи целителем, мисс Фиоре, вы раздаете своим… пациентам советы по лечению. Некоторые из них серьезно больны. И при этом – если я не ошибаюсь – вы, кажется, никогда полноценно не обучались медицине. Это тоже верно?

Глаза Лилиан сверкнули.

– Мистер Эверетт, – Эди шагнула вперед, – уверяю вас, что мисс Фиоре со всей возможной предосторожностью подходит к…

– Я предпочел бы, – спокойно, но холодно перебил Лоус, – услышать это от самой госпожи врача.

Лилиан застыла.

– Врача?

Эди чуть не застонала вслух. Лоус перешел все границы.

– Быть может, нам стоит продолжить интервью в другое время? Представление вот-вот…

Но Лилиан остановила ее взмахом руки, не сводя глаз с Лоуса.

– Мистер Эверетт, я не врач. И была бы благодарна, если бы вы не именовали меня этим словом.

Лоус схватил ручку и начал писать.

– Так вы не отрицаете? Что у вас нет медицинского образования? А пациентов вы об этом предупреждаете?

Лилиан сощурилась.

– Здесь не о чем предупреждать. Я никогда не причисляла и не причислю себя к этому отвратительному и опасному институту.

Лоус перестал писать и поднял взгляд на Лилиан. Будь Эди меньше встревожена ходом разговора, изумленное непонимание на его лице могло бы ее позабавить.

– Мисс Фиоре, боюсь, я вас не понял. Вы сами признали, что у вас толком нет познаний в медицине, а хвори пациентов вы лечите наложением рук. И вы называете представителей врачебного ремесла опасными?

Несколько секунд Лилиан молчала. Потом, скрестив руки на груди, откинулась на стуле.

– Мистер Эверетт, знаете, где я была сегодня утром?

Лоус в ответ только поднял брови.

– Навещала пациента, который, прежде чем его поручили моим заботам, много месяцев был прикован к постели, поскольку соблюдал указания врача. Этот, с позволения сказать, врач прописал от его хвори вытяжку опиума с нюхательным табаком. Его убитая горем жена обратилась ко мне. Пришлось потрудиться, но в конце концов мы убедили его перейти на более простое средство. Сегодня утром он впервые за несколько месяцев встал и смог ходить.

Лоус пожал плечами:

– Это всего лишь единичный счастливый случай…

– Вам известно, что такое каломель?

Он наморщил лоб:

– Думаю, да. Это ведь порошок такой?

– Да, – полным глухого презрения тоном ответила Лилиан. – Чудодейственное средство. Если верить врачам, каломель лечит все, от сифилиса, холеры и подагры до туберкулеза, инфлюэнцы и даже рака крови.

– Ну… – нерешительно проговорил Лоус; ручка застыла у него в пальцах. – Не уверен, что приличный врач станет утверждать…

– Еще как станет. Мистер Эверетт, в нашей великой стране это лекарство назначают чаще всех прочих. Вы знаете, из чего оно состоит?

Лоус поджал губы.

– Боюсь, ни разу не задавался этим вопросом.

– Ну конечно, – выплюнула Лилиан. – Конечно, не задавались. Каломель – это соединение ртути с хлором. Можете себе представить, что будет с телом, если применять его слишком часто?

Лоус упрямо взглянул ей в глаза, но не ответил.

Лилиан разогнула палец:

– Для начала, гангрена кожи. – Разогнула второй. – Далее – выпадение зубов. – Третий. – Разложение десен. Могу продолжить. – Она опустила руки и подалась вперед на стуле. – Мистер Эверетт, ртуть в этом порошке не панацея. Это яд. Просто-напросто яд. Так что, возвращаясь к вашему изначальному вопросу, – нет, я не врач. Я не режу людей, чтобы удовлетворить собственное эгоистичное любопытство. Я не считаю человеческую жизнь полем для экспериментов. Я целитель. Я договариваюсь с духами, чтобы вникнуть в болезни тела, и выписываю простые природные снадобья для лечения.

– Мисс Фиоре, в теории это все прекрасно и чинно, но ваше презрение к институту медицины…

– Оправдано.

Эди шагнула вперед. Довольно этого интервью. Мистеру Лоуренсу Эверетту каким-то образом удалось вывести обычно невозмутимую Лилиан из себя – а поверьте, это было нелегко. Эди его недооценила.

– Лилиан, спасибо большое за уделенное время. Но, уверена, тебе надо готовиться…

– Нет, – ответила Лилиан, не спуская глаз с Лоуса. – Эди, этот молодой человек желает знать причины моего презрения к медицине. Полагаю, он заслуживает услышать мою историю. Я даже согласна, чтобы он ее обнародовал, хотя мы оба знаем, что этого не будет.

Лоус только поднял бровь.

– Лилиан, – начала Эди, – мне не кажется…

– Меня выдали замуж в шестнадцать лет, – произнесла Лилиан, сев прямо как палка, по-прежнему пристально глядя на Лоуса. – В этом браке у меня была одна работа – рожать своему мужу детей. С этой работой я не справилась.

Эди отступила на шаг. Она знала, что сейчас скажет Лилиан, но слушать все равно было больно.

– У меня было три выкидыша за год, а потом я родила мертвого ребенка. После тех родов к нам и зачастили врачи. Я была слишком убита горем, чтобы осознать, что́ меня ждет. Поняла только тогда, когда меня грузили в повозку. Видите ли, мое горе послужило для мужа достаточно веской причиной, чтобы поместить меня в лечебницу для умалишенных.

Лоус резко вдохнул, и его глаза широко раскрылись. Впервые за все интервью с Лилиан на его лице появилось что-то, кроме холода.

Перемена не укрылась от Лилиан.

– Вы представляете условия содержания в таких заведениях?

Он явственно стиснул зубы.

– Мне известно, что они бывают… ужасны.

Лилиан рассеянно кивнула.

– Ужасны. Да. Не худшее слово. – Ее взгляд оставался цепким, но голос зазвучал отрешенно: – В здании круглый год поддерживали страшный холод, а одежда, в которую нас одевали, была заношена до дыр. И совсем не грела. Большинство женщин синели от холода. Некоторые лишились пальцев на руках и ногах.

По спине Эди пробежал холодок. Перед глазами выросли огромные черные ворота приюта для умалишенных Сакраменто.

– А еще там были ванны со льдом. Излюбленный метод лечения. Никогда не забуду, как ко мне без предупреждения подошли два санитара и, связав по рукам и ногам, швырнули в ванну с грязной водой и льдом. Видите ли, мне хватило дерзости пожаловаться врачу, что мясо протухло, а еда отдает медью. Другие женщины от этого болели. Он, разумеется, только отмахнулся. Назвал мои жалобы порождениями больного ума. Санитары избили меня за донос, но, видимо, им было мало. Тогда они швырнули меня в эту ванну и держали мою голову под ледяной водой, так что я едва не захлебнулась. Они приподняли меня, позволили вдохнуть, а потом макнули снова, еще и еще, пока я не лишилась остатков разума и надежды. Пока не стала молить бога дать мне умереть.

Эта картина стояла у Эди перед глазами. Она много раз снилась ей с тех пор, как Лилиан только рассказала им с Вайолет о своей судьбе. Иногда в ванне лежала Лилиан. Иногда в ее снах женщиной, лежавшей на дне, женщиной, по чьим венам текла ледяная вода, оказывалась Вайолет.

Следом Лилиан рассказала про морфин и хлорал, которыми их обкалывали в таких количествах, что сходили с ума даже здоровые. Про организацию по защите женщин, которой после долгой работы удалось убедить врачей освободить Лилиан под их поруку. Про то, как, уже вырвавшись из лечебницы, она страшно страдала, избавляясь от наркотической зависимости. Как болела много месяцев – и это если считать лишь физическую боль.

У Эди свело живот, и ей пришлось опереться на стену гримерки, чтобы не дрожали колени.

Перед глазами встало лицо отца, искаженное сперва ужасом, а потом праведным гневом. Как он волок их с Вайолет из гостиной, где лежало холодное, покинутое тело матери.

«Вы у меня спасетесь!»

Будто издалека снова донесся голос Лилиан. Эди попыталась сосредоточиться на ее словах. Удержаться за них здесь и сейчас.

– Так что сами видите, мистер Эверетт, – слова Лилиан звучали грустно, но твердо, – я никак не могу высоко ценить институт медицины.

Когда она договорила, на секунду воцарилась тишина. В эту секунду Эди сползла по стене еще чуть ниже и принялась сосредоточенно выравнивать дыхание.

Лоус поднялся.

– Мисс Фиоре, благодарю, что поделились своей историей. То, что вы описали, противоречит законам элементарной человечности. Если вы будете так любезны записать имена людей и названия заведений, о которых рассказали, я бы, с вашего согласия, обратился к ним за дополнительными сведениями по этому вопросу.

Лилиан широко раскрыла глаза в удивлении. Эди знала: когда ее только выпустили, она уже рассказывала все это репортерам. Ни один из них не посчитал историю достойной дальнейшего изучения.

– Мистер Эверетт, я даю вам свое согласие. В ближайшее время предоставлю все нужные детали.

Лоус кивнул и вдруг резко развернулся к Эди. Но ее всецело занимало, как бы устоять на ногах, и она не успела вовремя собраться. Она скорее почувствовала, чем увидела, как его беглый, но цепкий взгляд скользит по ее съежившейся фигуре и как, будто под пламенем его взгляда, начинает щипать кожу там, куда он смотрит, – сперва ноги, потом, снизу вверх, все тело, пока, наконец, его глаза не остановились на ее лице.

В миг, когда ее зеленые глаза встретились с его карими, Эди поняла, что совершила ошибку. Что ее реакция на историю Лилиан его заинтриговала. Потому что теперь Лоус Эверетт смотрел на нее так – наморщив лоб и еле заметно склонив голову набок, – как смотрят на головоломку, которую отчаянно желают разгадать.

Эди оторвалась от стены и – слава богу – удержалась на ногах.

– Мистер Эверетт, будьте любезны пройти за мной. Я попрошу стюарда провести вас на ваше место.

7

Когда Вайолет наконец ворвалась в гримерку – представление уже, вообще-то, началось, – Эди изумилась, как еще не облысела, ведь последние двадцать минут она только и делала, что рвала на себе волосы.

– Вайолет, где ты?..

– Да-да, Эди, да.

– Уже десять минут!..

Вайолет скинула шляпу и принялась расстегивать прогулочное платье. Такого – сиреневого, с темно-лиловыми оборками – Эди у нее еще не видела.

– Благодарю, я слежу за временем.

– Ах, прости, а я-то уж решила, что ты разучилась пользоваться часами! Какая я дура! Мне-то казалось, уж сегодня, ради Мэри Саттон, ты наконец-то захочешь прийти более или менее…

– До моего номера еще сорок минут, – произнесла Вайолет, стягивая подозрительную сиреневую ткань через голову. – Не понимаю, чего ты так…

– Двадцать! Руби не явилась, и первой пошла Флора. Сейчас выступает Лилиан, так что у тебя двадцать минут. Ты бы знала, если бы пришла вместе со все…

– А что с Руби?

Эди закатила глаза.

– А ты как думаешь?

Вайолет, смеясь, покачала головой.

– Руби-Руби.

– Не вижу ничего смешного. Мистер Хадл в ярости. Кора наябедничала ему про клиента, с которым Руби собиралась кататься на велосипеде, а после истории с Ниагарским водопадом не нужно быть гением, чтобы кое-что сопоставить. Честное слово, стоит какому-нибудь никчемному повесе хоть моргнуть в ее сторону, и она тут же забывает все на свете!

Эди невольно кинула взгляд на сиреневое платье, лежащее кучей в ногах у Вайолет. Она готова была поставить последний медяк – а учитывая их нынешнее финансовое положение, это что-то да значило, – что это платье сестре подарил другой никчемный повеса. Причем весьма похожий на моржа.

Вайолет проследила, куда смотрит сестра.

– И на что же, Эди, ты намекаешь? – обманчиво беспечно спросила она.

Эди оторвала взгляд от сиреневого платья.

– Я намекаю только на то, что ты опоздала. На самое важное выступление в нашей жизни. Мне казалось, уж в этот день можно было и постараться, разве нет?

Вайолет поджала губы, но промолчала. Сняла с крючка белое шелковое платье, натянула через голову, подошла к Эди и молча развернулась спиной. Эди перестала мерить гримерку шагами и застегнула перламутровые пуговки, а закончив, хлопнула сестру по плечу.

Подойдя к трюмо, Вайолет плюхнулась на стул перед зеркалом, взяла бутылочку увлажняющего крема и принялась легкими, осторожными движениями наносить на лицо.

– Вот еще что, – произнесла Эди, наблюдая за отражением сестры. – Мистер Хадл пригласил репортера из «Жала Сакраменто» написать статью про нашу труппу. Он уже взял интервью у нескольких медиумов.

Вайолет в зеркале широко распахнула глаза.

Эди прищурилась:

– Понимаю, что ты подумала. Мой ответ – «нет».

Вайолет закрутила крышку крема и взялась за банку пудры для лица.

– И что же именно «нет», Эди?

Та скрестила руки на груди.

– Вай, я говорила с этим репортером. Он слишком уж проницательный. А еще «Жалу» только и надо от нас, что посмеяться. Не стоит пытаться обольстить его и уговорить написать про твое будущее на сцене Бродвея.

Вайолет окунула белую кисть из кроличьей лапки в пудру и принялась тонким слоем наносить ее на лицо.

– Хочешь сказать, если мистер Хадл попросит меня поговорить с репортером, мне… отказаться?

Эди неловко поерзала.

– Нет, конечно. Это будет подозрительно.

– Тогда я совсем запуталась.

– Да будет тебе, Вай. Просто… если уж тебе придется с ним разговаривать, постарайся не затягивать. И не отклоняйся от легенды, ладно?

Вайолет сощурилась.

– Ах вот как мне, оказывается, себя вести? – Она бросила кисть на трюмо и громко брякнула крышкой по банке, закручивая. – Как здорово, что ты мне напомнила! А я-то уж было собралась вывалить ему всю грустную повесть о том, как две шестнадцатилетки вылезали из отчего дома по веревке из связанных простыней, пока в гостиной стыло тело их матери. Но раз уж ты напомнила, что рассказывать это не стоит, то я, пожалуй, не буду. Что бы я делала, если бы ты меня не отрезвила!

– Вай, – прошипела Эди, – не могла бы ты говорить потише?

Вайолет встала со стула и резко развернулась на каблуках к ней лицом.

– Эди, право слово, еще хоть раз станешь мне указывать…

– Может, если ты время от времени будешь вести себя как разумный человек, я поверю, что тебе можно не напоминать даже о простейших…

Стук в дверь прервал Эди посреди фразы. Обе тяжело дышали, их грудь вздымалась, а щеки разрумянились. Эди с усилием перевела дыхание и взглянула сестре в глаза с безмолвным вопросом.

Та коротко кивнула.

– Войдите! – сказала Эди в сторону двери.

Та открылась, и внутрь заглянуло лицо-сердечко Эммы.

– О, Вайолет, привет. Эди, мистер Хадл просил передать, что Кора уже начинает.

– Спасибо, Эмма, – поблагодарила Эди. – Сейчас же приду.

Взгляд Эммы на секунду заметался меж Эди и Вайолет. Потом она кивнула и закрыла дверь.

После ее ухода сестры застыли в напряженном молчании. Эди понимала, что стоит попросить прощения за срыв. Ее не радовало, что Вайолет опоздала, но в этом не было ничего необычного, да и, в конце концов, к выступлению та успевала. Где-то в глубине души Эди понимала: на самом деле она просто злится на себя – что лишь на секунду, но дала слабину при Лоуренсе Эверетте. К тому же ее еще не отпустило напряжение после того, что случилось на лекции Лоры де Форс. После того как она оказалась у ворот приюта для умалишенных. Приняла священника в толпе за отца. Все это порядком ее напугало, и теперь она отыгрывалась на сестре.

Ей хотелось поделиться этим с Вайолет. Сгрузить на нее всю ношу, как они делали когда-то. Получить отпущение грехов – объятия сестры и заверение в том, что все будет хорошо.

Но она сказала только:

– Мне пора за кулисы.

Секунду помедлив, Вайолет кивнула.

Эди развернулась к выходу. Но, уже берясь за дверную ручку, замерла. И, не оборачиваясь, попросила:

– Вай, осторожнее сегодня.

Та не ответила – тогда Эди открыла дверь гримерки и шагнула за порог.

* * *

Эди стояла за кулисами, слушая, как затихают аплодисменты после выступления Коры. Как и Руби, она строила сеансы исключительно на том, что сумели вызнать подсадные утки мистера Хадла, но ей всегда удавалось состряпать что-то убедительное. Ей нередко аплодировали больше всех других. Всех, кто выступал раньше Вайолет.

Кора, сияя, проплыла за кулисы. Мистер Хадл объявил Эди и, проходя мимо, со значением ей кивнул: напомнил об их договоренности – о теме ее речи. Но ему не о чем было волноваться. Эди уже смирилась, что сегодня через нее будет говорить Жанна д’Арк.

Под жидкие вежливые аплодисменты Эди вышла в мягкий свет газовых ламп, а навстречу поднялся знакомый запах сигаретного дыма, смешанный с теплом двух сотен тел и десятком несочетаемых духов.

Выйдя на середину сцены, она позволила взгляду блуждать поверх публики, хотя отсюда она различала только первые несколько рядов обитых красным бархатом кресел. Снова всмотревшись в зрителей и совсем уже готовясь запрокинуть голову и «доверить» Жанне д’Арк контроль над телом, голосом и разумом, она вдруг заметила движение в первом ряду.

Лоус Эверетт открыл блокнот на новой странице.

Видимо, почувствовав ее взгляд, он с веселым нетерпением приподнял брови, как бы говоря: «Вот он я, порази меня».

Ей определенно не стоило принимать его вызов. Зрители собрались не ради разговора о политике. Публику надо было развлечь.

Эди запрокинула голову еще сильнее и снова приготовилась изображать Жанну д’Арк. И вдруг перед глазами промелькнуло лицо Лоры де Форс – такое же, как сегодня днем, когда ее слова летели над собиравшейся толпой. Она не просила о переменах – она их требовала.

В зале кто-то откашлялся. Зашуршали по обивке юбки. Эди стояла на сцене уже почти минуту. Давно пора было подать голос.

Так почему не шевелились губы?

Она сделала еще один глубокий вдох – на этот раз закрыв глаза.

Потом открыла их снова.

Она не могла. Просто не могла. Не способна была стоять на этой сцене – именно сегодня – и вещать зрителям о красоте самопожертвования. Как будто женщины годятся только на это.

Ее взгляд снова упал на сидящего в зале Лоуса. Среди первого ряда только его лицо не выражало скуки. Напротив, он выглядел предельно сосредоточенным. Его глаза смотрели на нее так пристально, что она содрогнулась.

Сегодня он пытался выудить у нее признание, что лекция о фермерских женах основана на ее собственных мыслях. Признаться в этом она не могла – потеряла бы место в труппе. Зато могла сделать кое-что еще.

Снова запрокинув голову, Эди глубоко, шумно, судорожно глотнула воздуха. Содрогнулась всем телом и распрямилась. Опустив голову, всмотрелась в толпу. Потом заговорила – негромко, спокойно и весомо, как имела право говорить, только изображая мужчину.

– Мое имя Бенджамин Франклин.

Шепотки в зрительном зале затихли, две сотни пар глаз уставились на Эди, и она ощутила прилив сил.

– Я побывал на той стороне и сегодня пришел оттуда, чтобы говорить с вами о жестокой несправедливости, процветающей на этой земле. Я специально вернулся из страны духов, дабы открыть вам глаза на то, как законы нашей великой страны ущемляют женщин в браке.

По залу прошел уже иной шумок: сотни зрителей неловко заерзали в креслах.

Но Эди украдкой взглянула лишь на одного. Кудрявого зрителя из первого ряда. Юношу, который, подавшись вперед, занес ручку над страницей блокнота и вздернул уголки губ в улыбке.

– Я расскажу вам, – продолжала Эди все с той же безудержной уверенностью, – об ужасах, пережитых добрыми богобоязненными женщинами. У них из рук бесчестно вырывали детей, их кровью и потом заработанные сбережения забирали мужья, чтобы тут же проиграть в притонах. Я расскажу вам, что по всей нашей стране законы не просто закрывают на это глаза, но прямо дают мужьям такое право. Сегодня я открою вам истину. Как может открыть ее только дух.

8

Вайолет на сцене походила на видение.

Эди, остатки представления прятавшаяся от мистера Хадла в гримерке Лилиан, смотрела из-за кулис. Одним глазом она следила за сестрой, а другим выглядывала седовласого директора труппы, который, едва до нее доберется, не станет стесняться в выражениях по поводу выбора темы лекции.

Эди до сих пор не слишком понимала, что на нее тогда нашло. Как она позволила Лоусу Эверетту спровоцировать ее одним лишь взглядом? Как открыто пошла против воли мистера Хадла? Рискнула всем, ради чего они с Вайолет столько трудились, пойдя на поводу у собственного эгоистичного каприза? Так могла сделать сестра, но не она. И пусть Эди надеялась, что мистер Хадл не станет за такое выгонять их из труппы, ей все равно придется демонстрировать чудеса лизоблюдства, чтобы загладить вину. Ведь он их проводник к Мэри Саттон – вернее, к премии Мэри Саттон, если им удастся сегодня заполучить частный сеанс, – и трудно было придумать более неподходящее время, чтобы его разозлить.

Вайолет будет ей до смерти это припоминать.

По крайней мере сестра сегодня держалась хорошо. Просто великолепно. Вайолет перешла уже ко второму постановочному сеансу за вечер, и зрители готовы были есть у нее из рук. Когда она подберется к третьему – и действительно откроет Завесу смерти, – в зале уверуют все скептики до единого, включая (хотелось бы надеяться) богатенькую Мэри Саттон.

Вайолет как раз играла свою самую излюбленную роль – давно утраченной любимой. На сей раз эта самая любимая умерла молодой, и они с пожилым джентльменом, сидящим на сцене, не успели сыграть свадьбу. Безутешный, он всю жизнь оставался холост. Но теперь, на склоне лет, наконец пожелал сочетаться браком.

Все это, как шептались за кулисами, ищейки мистера Хадла разнюхали довольно легко, ведь джентльмен привел будущую невесту с собой в театр. Городские сплетники, тоже пришедшие на представление, только об этом и судачили.

– Милый, – тихим дрожащим голосом произнесла Вайолет, закрыв глаза и высоко задрав подбородок. – Думаешь, не этого я ждала? Не смотрела на тебя сверху в надежде, что ты наконец сыщешь любовь в подлунном мире?

Пожилой джентльмен, покачав головой, поднес к глазам платок. Его плечи задрожали: хрупкое тело сотрясали беззвучные рыдания.

– Иди же, – сказала Вайолет с такой силой, что спираль лавандового дыма развеялась с ее выдохом, – обрети в жизни ту любовь, какую можешь.

Пожилой мужчина на сцене рыдал уже не таясь: все потуги сохранить лицо развеялись вместе с дымом.

– Знай, что в моем сердце есть место вам обоим. – Вайолет позволила последним словам на одно биение сердца повиснуть в воздухе. Потом судорожно глотнула побольше воздуха, распахнула глаза и уже обычным мелодичным голосом объявила: – Дух отбыл!

Зрители дружно удовлетворенно выдохнули, а пожилой мужчина, потянувшись через круглый стол, взял руки Вайолет в свои и сердечно пожал; мокрые глаза и сияющее лицо свидетельствовали о его благодарности.

Потом, пока стюард в красной ливрее провожал мужчину на его место, поднялся обычный гвалт и гомон. Толпа взволнованно шепталась, гадая, кого позовут на сцену следующим. Эди воспользовалась паузой, чтобы чуть высунуться из-за кулис, надеясь отыскать в зале Мэри Саттон.

Свет газовых фонарей, направленный прямо на сцену, не давал разглядеть большую часть зала, но в середине третьего ряда Эди заметила старушку мисс Крокер. Сеанс с котом милой дамы, может статься, и был немного смешон, но, едва увидев, кому та что-то взволнованно шепчет на ухо, Эди решила, что оно того определенно стоило.

Рядом с мисс Крокер сидела Мэри Саттон собственной персоной. Эди тут же узнала ее по описанию мистера Хадла. Лет сорока пяти, одетая богато и по последней моде, с едва припудренной бледной кожей и русыми волосами, собранными кверху в элегантные локоны.

На вид ее было ни за что не отличить от типичной светской львицы, и все же Эди знала: в Мэри Саттон не было ничего типичного. В докторе Мэри Саттон, если точнее. Она была первой женщиной-врачом, официально нанятой окружной больницей Сакраменто, и в день ее выхода на работу уволилась четверть врачей-мужчин – если верить сведениям, собранным подручными мистера Хадла. А обычно они бывали достоверны.

Эди в который раз задалась вопросом, с кем же такая женщина столь отчаянно стремится связаться. Хотя ищейки мистера Хадла предоставили подробный отчет о впечатляющих достижениях Мэри Саттон на медицинской стезе, по части бывших мужей, любовников или партнеров они вернулись ни с чем. Ее пожилые родители были по-прежнему живы и здоровы. Ни братьев, ни сестер – усопших или еще нет – у нее не было.

Эди кинула взгляд на Вайолет – та как раз готовилась поджечь новое блюдце лаванды, – а потом снова принялась рассматривать Мэри Саттон. В отличие от сидящей рядом старушки мисс Крокер, она следила за выступлением без волнения и предвкушения. Ей, кажется, было… скучно.

Но Эди не переживала. Возможно, пока госпожа доктор и не заглотила наживку, но следующая часть программы наверняка все изменит.

Вайолет тем временем зажгла траву и зажмурилась. Толпа затихла.

Для зрителя Вайолет вызывала духов абсолютно так же, как раньше, когда играла. Только Эди понимала, что теперь сестра всматривается в духов, пребывающих в Завесе неподалеку, и выбирает, кого пригласить пройти.

Несколько секунд безмолвия – и, открыв глаза, Вайолет проговорила:

– Маргарет? Есть здесь сегодня Маргарет Браун?

По толпе пронесся шорох: зрители выворачивали шеи, силясь высмотреть счастливицу, пока на ее лице еще заметно удивление. И поскольку это был последний призыв духов за вечер, немалая часть публики – те, кого Провидение не наделило именем Маргарет Браун, – не скрывала разочарования.

Всего лишь несколько мгновений спустя посреди зала поднялась женщина и быстро прошла по проходу. Молодой стюард в красной ливрее дождался ее у подножия ступеней и помог взойти на сцену.

Дама была одета во все черное. На глаза ее спадала чернильная кружевная вуаль, а державшая ее шляпка несколько сезонов как вышла из моды. Даже из-за кулис Эди было видно не скрытую вуалью землистую кожу. Нездорово бледную, как будто женщина давно уже не выходила на солнце.

Стюард осторожно усадил ее на стул с прямой спинкой напротив Вайолет и растворился за кулисами.

Вайолет вновь подала голос:

– Маргарет Браун. С вами хотят поговорить.

Женщина – Маргарет Браун – ничего не ответила. Только убрала с лица черную вуаль и уставилась на Вайолет с хрупкой, отчаянной надеждой. Сестры видели такие взгляды уже много раз.

Вайолет кивнула, отвечая на молчаливую мольбу женщины. Потом снова зажмурилась и запрокинула голову.

Эди ощутила, как открылась Завеса. В ней появился крошечный аккуратный надрыв – как раз такой ширины, чтобы наружу скользнул один-единственный дух.

– Мамочка.

Губы Вайолет шевелились, но слова произносила не она.

На зрительный зал опустилась особая тишина. Вот поэтому Вайолет приберегала настоящего духа напоследок. Ее манера речи неуловимо изменилась. Вокруг нее замерцало что-то странное и чуждое, воздух зазвенел – такое не подделаешь.

Как и во время двух предыдущих сеансов, Вайолет крепко зажмурилась и не раскрывала глаз. Вот только если прежде это был театральный эффект, то теперь дело было в том, что пронзительно-зеленые глаза Вайолет уступили место глазам духа. Если она поднимет веки, на Маргарет Браун взглянет ее собственный ребенок.

Тишина в зале стала гробовой. Каждый, кто хоть капельку чувствовал смерть, сейчас ощутил ее. Ощутил, как что-то мрачное ворочается на задворках сознания. Вечно подавленные животные инстинкты различали то, от чего отмахивался разум. Вызывать духов перед зрителями, выставляя напоказ одно из величайших таинств жизни, было опасно. Люди твердили, что хотят ответов, но в глубине души их не желали. В глубине души они предпочли бы волшебную сказку про Господа на небесах и вечную жизнь.

Когда-то в детстве Эди и самой больше нравилось в нее верить. Больше всего на свете она любила, сидя на коленях у отца, жадно слушать его рассказы про Бога, который всех их любит. Про то, что для нее приготовлено местечко на небе.

– Моя Эдит, – говорил отец, когда они оставались вдвоем, как часто бывало в те далекие дни. До того как все изменилось. – Господь любит тебя и всегда сохранит.

Раньше Эди повторяла эти слова перед сном. До вечера их с Вайолет тринадцатилетия. Тогда мать показала им подлинную смерть. Позже Эди злилась на себя за то, что когда-то верила отцу. Ярилась – какой наивной она была, что доверяла мужчине, для которого древняя книжонка оказалась важнее собственных дочерей. Но тогда, четыре года назад, она чувствовала только горечь утраты.

Поэтому сестры всегда старательно оставляли за собой след из хлебных крошек. Пройдя по нему, каждый мог вернуться в безопасный мир Библии, если того желал. Во время сеанса все кажется настоящим, но потом можно сказать себе: «Я же слышал, как мистер Р. подробно расписывал свою помолвку какому-то трепачу, который рыскал в толпе. Разумеется, никакой эта девчонка не медиум, и всё обман».

Главное было посеять в умах зрителей достаточно сомнений, чтобы они потом гадали, было ли все по-настоящему, но одновременно позволить им разглядеть – пусть на краткий миг – долю истины.

– Мамочка, это Уильям. Ты тут?

– Да, – выдохнула Маргарет Браун, всем телом рванувшись к Вайолет, будто хотела сгрести девушку в объятия и прижать к груди. – Я тут, мой дорогой. – Из ее горла вырвался всхлип. – Я тут, милый.

Потянулся разговор, и слезы лились и лились. Были затронуты несколько им одним известных подробностей, чтобы убедить Маргарет Браун, что с ней действительно говорит ее сын, – да ту почти и не требовалось убеждать. Она даже согласно кивнула, когда Вайолет предложила (по-прежнему голосом духа, но видно было – Эди так точно, – что мысль исходила от нее самой) ей снять траур, ведь год – достаточный срок для горя.

Эди только украдкой взглянула на сидящую в зале Мэри Саттон – и как раз успела подметить, что от ее скуки не осталось и следа, – когда со сцены раздался придушенный вскрик.

Кричала Вайолет: она сложилась пополам, и ее тело сотрясали судороги. Маргарет Браун взирала на нее, потеряв дар речи от ужаса, а все до одного зрители застыли в зловещем оцепенении.

Эди шагнула было к сцене – ей было плевать на свидетелей, – но замерла, когда Вайолет подняла над головой руку.

– Дух, – хрипло и с усилием выговорила она, – мятется.

Тишину разрушил пронесшийся по залу взволнованный, полный предвкушения гомон. Эди смотрела, как Вайолет медленно выпрямилась на стуле и как напряглись мышцы ее шеи, пытаясь сдержать судороги.

Эди тут же зажмурилась и потянулась к духу мальчика, временно заключенному в сознании сестры.

Но его там не было.

Его место занял иной дух.

Ее глаза распахнулись. Ровно в ту же секунду Вайолет развернулась на стуле, обратила лицо точно к Эди и тоже открыла глаза. Всего на секунду. Эди только успела заметить, что они до краев налиты чернотой, как Вайолет, снова зажмурившись, обратилась к Маргарет Браун.

– Он хочет послушать колыбельную, – прохрипела она. – Которую вы всегда ему пели.

Эди хватило мига, чтобы понять, что хотела сообщить ей сестра. Вайолет давала ей время. Время пройти в Завесу, разобраться, что случилось, и все исправить, пока зрители ничего не заподозрили.

Эди не стала мешкать и обдумывать, что она собирается делать. Не позволила себе вспомнить, как ходила в смерть последний раз. Только развернулась на каблуках и метнулась в безлюдный закуток за кулисами, куда не падал свет фонарей.

Маргарет Браун на сцене мурлыкала красивую напевную колыбельную, и в ее трепетном голосе слышались слезы.

Эди рухнула, скрестив ноги, на пыльный пол закулисья и вынула из кармана юбки шелковый кисет трав. Достала пучок лаванды – из связанных с утра, – спичку и приготовилась поджигать. Лавандовый дым даст ей чуть приоткрыть Завесу и пройти из жизни в смерть.

Сердце заколотилось в груди. По загривку заструился пот. Напоследок она еще раз огляделась: пока дух бродит по Завесе, тело нужно спрятать как можно лучше. Любому случайному свидетелю покажется, что Эди просто сидит неподвижно и прямо, закрыв глаза. Но если кто подойдет слишком близко, то увидит, что ее тело остыло и как будто даже не дышит. Это уже попробуй объясни.

Надсадный кашель Вайолет прервал колыбельную Маргарет Браун.

Времени почти не осталось. Эди зажгла спичку и запалила краешек пучка. В ноздри хлынул сернистый аромат огня, и в воздух поднялся плотный дымок. Эди вдохнула поглубже, зажмурилась и перешла в смерть.

9

Открыв глаза в смерти, Эди первым делом увидела тонкую стенку тумана. Нежная белесая дымка плясала и мерцала перед ней.

Дважды моргнув, она залюбовалась и великолепным восходом солнца. Небо покрывали мазки розового, оранжевого, желтого, укутывая мягким дымчатым светом длинную песчаную косу, уходившую в сверкающее синее море.

В тринадцать лет Эди впервые прошла в Завесу, крепко стискивая руку матери, и поразилась, насколько смерть похожа на жизнь.

Мать сжала ее маленькую ладошку.

– Милая, так смерть и есть жизнь.

Сегодня Завеса приняла облик живописного океанского берега. Песок у ног. Мерный шум прибоя. Но в самый первый раз, когда они были тут с матерью, смерть обернулась лугом с грядой холмов. Эди радовалась мягкой траве под ногами. Холмам, уходящим в безоблачное небо. Даже холодные пальцы тумана, лижущие ее дух, не умалили ее восхищения.

Сейчас она не восхищалась.

Когда-то это место дарило ей покой, когда-то оно по-особому связывало их с матерью – ничего этого больше не было.

Закрыв Завесу, Эди с усилием поднялась с песка, убрала пучок лаванды обратно в кисет и понюхала туманный воздух.

И тут же учуяла запах. Стойкий аромат лаванды, которую жгла на сцене Вайолет; в смерти она пахла сильнее, чем в жизни. Эди побежала на запах и через несколько секунд уже столкнулась нос к носу с духом маленького мальчика. Она тут же его признала. Этого самого мальчика Вайолет призвала в жизнь поговорить с Маргарет Браун.

Она наскоро оглядела его: дух светился ясным, ровным светом. Не таким ярким, как если бы умер совсем недавно, но все же и не тусклым – значит, до зова окончательной смерти ему оставалось еще немало времени.

На нем, как и на Эди, была та же одежда, в которой он перешел сюда из жизни. У Эди – синяя клетчатая юбка и блузка, в которые она переоделась после своей лекции. На мальчике же – ночная рубашка, едва закрывавшая колени.

Когда Эди приблизилась, мальчик поднял голову, и его глаза потрясенно распахнулись. Он, конечно, не понимал, почему его встреча с мамой оборвалась так резко. Эди подалась поближе, собираясь сказать ему что-нибудь успокаивающее, но тут его дух сдвинулся вправо, и стало видно дыру в Завесе, открытую Вайолет.

Эди застыла. Сестра умела пронзать Завесу. Делать крошечное отверстие, аккуратно прокалывать ткань иглой. Но представший перед Эди разрыв был далеко не аккуратным – неровным, рваным, слишком большим. А значит, дух, который вторгся в голову Вайолет, очень силен.

Силен и неосторожен.

Пальцы Эди легли на шелковый травяной кисет в кармане юбки. Нужно было действовать быстро. Выдернуть духа из жизни – и из головы сестры, – пока у Вайолет еще есть силы сопротивляться. Эди достала из кисета пучок сушеной полыни и коробок спичек. Секунду помедлила, сосредотачиваясь, чиркнула спичкой и зажгла траву.

Здесь, в смерти, дым от трав был цветным. Полынный, нежный светло-зеленый, завивался спиралями, разрезая туман. От него шел густой насыщенный запах, приятный аромат, неизъяснимо напоминающий о доме. Эди всегда чуяла в нем жареную индейку с веточкой мяты, хоть мать говорила, ее он наводил на мысли о жарко́м. Но если отбросить подробности, это был слишком живой, слишком домашний запах, и духи теряли от него покой.

Эди дождалась, пока трава в ее руках раскурилась, широко расставила ноги, подняла руки – как множество раз делала при ней мать – и направила растущий столб полынного дыма к зияющей дыре в Завесе.

Послушный ее воле, дым заструился сквозь разрыв в жизнь, и Эди ощутила мимолетное торжество. До этого она проворачивала такое всего несколько раз и только под наблюдением матери.

Она сразу почувствовала, как дух отозвался на полынь. Мгновенно. Значит, Вайолет пока доблестно борется за управление собственным сознанием. Дождавшись, пока дым как следует схватится, Эди снова подняла руки и потянула его вместе с духом обратно в смерть.

Вихрящаяся колонна полынного дыма потекла назад в Завесу, и Эди впилась в нее взглядом, высматривая заточенного там духа, – но не нашла ни искры света. Ни единой яркой точечки.

Полынь не сработала? Или ошиблась сама Эди?

Но нет, что-то там все же было. Что-то извивалось в дыму. Что-то темное, бьющееся в неровном ритме…

Эди отшатнулась.

Это был не дух.

Пульсирующая черная масса поднялась в полынном дыму во весь рост, и на Эди нахлынула волна парализующего ужаса.

Она развернулась на каблуках и побежала.

В голову Вайолет пытался прорваться вовсе не дух.

А тень.

«Тень, оставленная в смерти, – это большая опасность».

Так говорилось в сказке, которую мать в детстве рассказывала им на ночь. Она просто хотела напугать их и напомнить об осторожности. И не ожидала, что они однажды столкнутся с тенью лицом к лицу.

Эди бежала, но песок под ногами оседал, замедляя шаг. Она громко выругалась. Нужно было пройти обратно в жизнь, пока тень ее не догнала. Но сперва – оторваться. Нельзя допустить, чтобы тень прошла за ней.

Оглянувшись, Эди увидела, как размытый человекоподобный силуэт вырывается из пут полыни, а нежно-зеленый травяной дым бессильно растворяется в тумане. Тень бросилась на нее дерганым движением, без всякого изящества, зато с огромной скоростью.

Эди прибавила ходу, однако чувствовала, что тень за спиной прибавила тоже.

Еще раз оглянувшись, она обнаружила, что от мрачного силуэта отделился нитевидный усик. Он скользил к ней еще быстрее.

Странно спокойный участок сознания сообщил Эди, что сбежать у нее вряд ли получится. И единственный шанс вернуться в жизнь – поджечь остатки лаванды прямо сейчас и перейти.

Но такое решение несло ужасный риск. Тени совсем чуть-чуть не хватило до того, чтобы подчинить сознание сестры. Ее сдерживали только сила сопротивления Вайолет, выпестованного годами уроков матери, и вмешательство Эди в смерти. Если она сейчас откроет Завесу, если тень пройдет за ней в переполненный театр «Метрополитен», у нее будет большой выбор тел, куда вселиться, – тел, которые понятия не имеют, как дать отпор.

Перед глазами мелькнуло лицо матери. Точно такое же, как год назад в Завесе. Ее глаза, обычно смотревшие мягко и мечтательно, распахнулись от страха, но губы были мрачно, решительно сжаты – в поднятой руке она держала зажженный корень белладонны.

Эди остановилась и развернулась к тени лицом. Убежать она не сможет. Но, возможно, есть иной путь.

И вдруг… на краю ее зрения мелькнул свет.

К ним приблизился второй, ярко горящий дух. Дух маленького мальчика в ночной рубашке, едва прикрывающей колени.

Эди изумленно моргнула. Она совсем про него забыла.

Но не успела она крикнуть ему, что тут опасно, и велеть спасаться, как дух мальчика с невероятной скоростью припустил вперед. Встал между Эди и надвигающейся тенью – крошечная искорка бросила вызов стене тьмы.

С губ Эди сорвался крик – что-то среднее между предостережением и всхлипом. Потому что, произнося слова, она уже знала: слишком поздно.

Через долю секунды после того, как мальчик преградил тени путь, похожие на щупальца нити обвились вокруг его шеи. Тень подняла его в туманный воздух, и изо рта мальчика вырвался булькающий всхлип. Перед Эди в последний раз мелькнуло его перепуганное личико, широко распахнутые от изумления и страха глаза – и тень разорвала дух бедняжки надвое.

Дальше все произошло очень быстро, но смотреть оттого было ничуть не менее жутко. Склонившись над разорванным духом, тень опустила к нему дымчатую массу, служившую ей головой, и принялась пить свет, все еще льющийся из мальчика.

Не прошло и секунды, как он был выпит досуха. Останки его рассыпались, как пыль, и разлетелись, примешиваясь к вечной дымке Завесы.

Эди запоздало вспомнила его имя. Вспомнила, как звала его на сцене мать.

Уильям.

Уильям Браун.

Скоро мать позабудет своего почившего любимого сына – только имя и вспомнит. Уже сейчас свет его образа меркнет в ее сознании. Меркнет память о мальчике, который ушел слишком рано. Который остался храбрым даже в смерти. О мальчике, чья душа никогда уже не обретет вечного покоя.

Эди охватила печаль, а тень, насытившись, выпрямилась и развернулась к ней.

От ее движения воздух пошел рябью, и в носу защекотал новый запах. От тени мерными волнами шел острый запах.

Свежий и живой. Как зреющие на стебле помидоры.

Запах белладонны.

«Эди!»

Голос матери. Встревоженный и торопливый. Как в тот день в Завесе.

«Эди!»

Она приказала дочери остановиться. Остановиться и уйти прочь. Но Эди не послушала. Хотела помочь.

«Эди!»

Воздух вокруг заполнился другим запахом. Он мешался с туманом. Прорезал горько-свежую белладонну. Лаванда… и что-то еще. Что-то напоминающее о жизни.

Эди подняла голову – тень прыгнула на нее. Веревка-усик оказалась в паре сантиметров от лица.

Долго ли Вайолет будет ее помнить? Дни пройдут или только часы, прежде чем она станет призраком, запертым далеко-далеко на задворках сознания сестры?

Эди зажмурилась. В последний раз услышала оклик матери.

И рухнула во тьму.

10

Воздух прорезал смех Вайолет. Звонкий и чистый, как колокольчик.

– Страшную! Ну пожалуйста, расскажи страшную!

Эди села на кровати, собираясь возразить. От страшных сказок на ночь ей снились кошмары. Но не успела она подать голос, как Вайолет накрыла ее лицо подушкой и вдавила в постель.

– Вайолет, не души сестру, пожалуйста.

Мать говорила своим фирменным строгим тоном, но у нее не получалось скрыть веселья. Секунда – и подушку с Эди сняли.

Она, моргнув, посмотрела на разрумянившуюся розовощекую Вайолет. Сестра широко распахнула зеленые глаза и умоляюще глядела на нее, склоняясь все ниже, пока они не соприкоснулись носами.

– Эди, ну пожалуйста! Страшные сказки гораздо веселее!

Дальний край кровати просел – рядом с Эди примостилась мать. На ней был привычный кремовый халат; светлые, почти белые волосы, заплетенные в косу, свисали сбоку вдоль шеи.

– Эди, милая, ничего страшного, если ты выберешь…

– Нет, – ответила Эди, с мрачной решимостью поворачиваясь к матери, – я тоже, если можно, хочу страшную.

Вайолет за ее спиной радостно взвизгнула и обхватила Эди, благодарно стиснув за талию. Эди улыбнулась и прижалась к сестре покрепче. Если ей будут сниться кошмары, пусть Вайолет обнимает ее всю ночь.

Улыбаясь одними глазами, мать заправила локон Эди за ухо. За тот год, что Эди ходила в Завесу, ее волосы начали выцветать. И хотя вслух она этого не признавала, Эди подозревала, что мать знает: в глубине души она оплакивает утрату некогда темно-каштановой гривы.

Встав и погасив все лампы, кроме одной, мать вернулась к кровати, поплотнее накрыла сестер одеялами и принялась мягко и напевно рассказывать:

– В жизни есть много вещей, которых маленьким девочкам стоит опасаться. Но в смерти – только одна. – Голос матери зазвучал зловеще, и Эди вздрогнула, а Вайолет покрепче сжала ее в объятиях. – Тень, – пропела мать, – это темная сторона души. Напуганная, жестокая, иногда злобная наша часть. Пока тень живет внутри человека, пока свет сдерживает ее, бояться нечего. Но тень, оставленная в смерти, – это большая опасность.

Вайолет на миг перестала дышать, и теперь пришел черед Эди ее успокаивать.

– Ни один дух, – продолжала мать, и ее зеленые глаза в тусклом свете лампы казались черными, – не может, вырвавшись в жизнь, оставить тень в смерти навечно. Они будут тесно связаны во веки веков. Но если дух противится зову тени, если отказывается вернуться в смерть, то тень обречена на бесконечный бездумный голод. Отчаянно стремясь воссоединиться с тем, кто ее покинул, тень поглотит всех злосчастных духов, что попадутся на ее пути. Высосет из них весь оставшийся свет и силы, заберет даже память, благодаря которой они живы в сознании смертных. Поэтому, дорогие мои, когда осмелитесь открыть Завесу и шагнуть в туманы смерти, всегда остерегайтесь теней. А если однажды она вам встретится, вы должны мне обещать… Обещайте мне…

Эди застыла – руки Вайолет пропали с ее талии. Она рывком села в кровати, а комнату заполнил холодный туман, плотный, будто морской. В воздух, разрезая белую взвесь, потянулись завитки черного дыма. Дыма со свежим живым запахом.

Как зреющие на стебле помидоры.

В горле Эди засел крик. Она уже не лежала под одеялом в кровати своего детства в объятиях сестры, но стояла в Завесе смерти. А в отдалении воздух рассекла сияющая рука, сжимавшая большим и указательным пальцем зажженный корень белладонны.

– Беги! – Туманы Завесы разорвал голос матери.

Потом дым и туман исчезли. Остался только корень белладонны, но теперь он лежал, наполовину выглядывая из шелкового травяного кисета, на полу в матушкиной гостиной, как в тот судьбоносный день год назад. По его скрученной поверхности плясали отсветы огня в камине, отчего ссохшийся корешок зловеще отблескивал.

Было и кое-что еще. У камина. Белый проблеск пергамента. Уголок листка, который мать бросила в огонь.

Эди это помнила. Помнила, как мать у нее на глазах поднесла к пламени один-единственный листок. Ей тогда стало любопытно. Дождавшись, пока мать отвернется, она решила подглядеть. Но он сгорел прежде, чем она успела разобрать написанное.

Или нет?

Эди вдруг оказалась на коленях у огня, и пламя обожгло ей лицо. Подавшись вперед, она еле-еле разобрала, похоже, окончание письма, написанного изящным женским почерком:

…горе кажется искренним. И все же мне хочется попросить тебя, дорогая, быть осторожной.

Всегда твоя, Н. Д.

Н. Д.

При виде этих инициалов в голове у Эди зазвенел колокольчик узнавания.

Где же она их раньше видела?

Она рванулась выхватить клочок бумаги из очага, но не успели ее пальцы коснуться его, как пламя взметнулось, и от письма ничего не осталось.

Миг – и пламя уже пожирало саму Эди. Огонь поднимался по рукам, опаляя до волдырей. Дым набивался в нос и рот. Грудь сдавила тяжесть.

Не вдохнуть.

Не…

* * *

Эди проснулась, задыхаясь.

Она пила воздух заполошными, неровными глотками, и он заполнял легкие. Сердце колотилось в грудную клетку, кожу покрывал пот.

Кто-то снял с нее одежду, оставив только льняную сорочку, и теперь та липла к холодной потной коже. Сверху ее накрыли белым покрывалом и толстым бумазейным одеялом. Скинув с себя тяжесть, Эди поняла, что лежит в кровати. И не в своей детской кроватке из сна, а в номере, который они с Вайолет снимали в «Юнион-хотел».

Не успела она задуматься, как такое было возможно, внутри поднялась волна тошноты. Она едва успела перегнуться через край кровати и схватить стоявшую наготове глиняную миску, как содержимое ее желудка выплеснулось наружу потоком рвоты.

Она зажмурилась от головной боли, но перед глазами тут же встала тень. Напуганные глаза малыша Уильяма. Заплаканное, полное надежды лицо его матери, когда та смотрела на Вайолет.

Голова закружилась, и ее снова вывернуло в миску.

Когда наконец в желудке точно не осталось ничего, что могло бы попроситься наружу, она осторожно опустила миску на пол и заставила себя сесть и оглядеться.

В комнате она была одна. Слева стояла кровать Вайолет, пустая и незаправленная. Справа было выходящее на запад окно с кружевными занавесками, сквозь которые еле пробивался тусклый серый свет.

Тусклый серый утренний свет.

Сердце пропустило удар. Сколько же она спала?

Тошнота была известным побочным эффектом взаимодействия с Завесой, но многочасовая потеря сознания – вовсе нет. Впрочем, Эди раньше и с тенями не встречалась. И ее никогда прежде не вытягивал обратно в жизнь кто-то другой. А она начинала понимать, что сейчас случилось именно это. Все-таки звал ее голос не матери, а сестры.

Значит, Вайолет открыла Завесу.

Но она не знала про тень.

Покой, вернувшийся к Эди, когда она очнулась в своем номере и в безопасности, испарился без следа, сменившись резкой нуждой немедленно разыскать сестру.

Посмотреть Вайолет в глаза.

Не обращая внимания на протесты ноющего тела, Эди заставила себя перекинуть ноги через край кровати, уперлась ими в жесткий шерстяной ковер и встала.

И тут же села снова. Вернее, рухнула: ноги слишком дрожали и не держали ее.

Это была проблема.

В ту же секунду дверь номера распахнулась, и внутрь влетела Вайолет. На ней было пышное кружевное платье, перепоясанное на талии, а каштановые волосы были собраны на макушке, только вокруг лица вилась пара выбившихся локонов. Румянец на щеках сестры и отчетливый запах розового масла, с которым та принимала ванну, подсказали Эди, что Вайолет возвращалась из ванной в дальнем конце коридора.

Она предприняла еще одну отчаянную попытку встать. На сей раз ей удалось.

– Эди! Ты очнулась!

Только она успела собраться с силами, как Вайолет обняла ее, и Эди, потеряв равновесие, упала обратно на кровать.

– Чего ты встала?! – прикрикнула Вайолет, толкая сестру на подушки. – Лилиан сказала, чтоб ты лежала все утро!

Но Эди не ответила – она сосредоточенно потянулась руками к щекам Вайолет. И, удерживая ее лицо в ладонях, заглянула ей в глаза.

Зеленые.

Чистые, без следа тьмы.

Эди затопило облегчение, и она рухнула на подушки. Вайолет тихонько хмыкнула и, взяв с тумбочки янтарный пузырек, протянула его Эди.

– Держи. Выпей еще немножко.

Эди с любопытством понюхала:

– Это что?

– Лилиан тебе оставила. Вчера она залила в тебя почти всю склянку и сказала, что должно помочь… да ладно, это все ерунда. Эди, тебе нехорошо? Ты очень побледнела.

Эди взяла пузырек и обнюхала еще раз. Отчетливо чувствовались лакрица, фенхель и корень одуванчика.

– Это Лилиан оставила?

– Да, – ответила Вайолет. – И она будет в ярости, если я скажу ей, что ты пытаешься встать.

Эди проигнорировала указания сестры и завинтила крышку пузырька, не отпив ни капли, а сама уже размышляла о подруге, спиритистке-целительнице, и о том, как та подошла к ним за кулисами после их первого представления в турне. В тот раз Вайолет, стремясь произвести хорошее впечатление, открыла Завесу не единожды, но дважды за выступление. Лилиан с самого начала относилась к Эди и Вайолет… покровительственно. Эди списывала это на то, что Лилиан – хотя ей было всего двадцать – именовала себя матерью всей труппы.

Но теперь она задумалась: быть может, Лилиан так заинтересовалась ими по иной причине? Вдруг она почувствовала их таланты? А что, если целительство Лилиан – такая же маскировка, как ее собственные лекции в состоянии транса?

Эди только что – впервые – встретила в Завесе тень, темную часть духа, брошенную в смерти ушедшей в жизнь душой. Тень в Завесе означала: такой дух теперь бродит в мире живых, скрываясь в теле человека, который может и не знать, что в него кто-то вселился. А если это Лилиан открыла Завесу? Вдруг она дала духу сбежать?

Эди нужно было это выяснить.

На сей раз она поднялась на ноги без труда, хотя Вайолет выразительно вздохнула, когда она качнулась к трюмо и вылила воду из кувшина в приготовленный таз.

– Что случилось, когда я перешла в смерть? – спросила Эди, смачивая в тазу тряпку. – Помню, как была в Завесе, а потом…

– Ди, это я тебя должна об этом спрашивать! Я чуть сознания не лишилась, когда увидела тебя за кулисами. Все ждала, что ты вернешься, а ты не возвращалась, и я…

Вайолет замолкла, и Эди поняла, что они обе вспоминают тот вечер год назад, когда в смерти слишком задержалась мать. Только она так и не вернулась.

– Если честно, я запаниковала. Зажгла лаванду и розмарин…

– Розмарин? – Эди застыла с полувыжатой тряпкой в руках. Так вот что это была за вторая трава. Та, что напомнила о жизни. Розмарин – трава памяти.

– Я сама не понимала, что делаю. Не знаю, что меня дернуло его добавить. Наверно, испугалась, что ты заблудилась, и мне показалось правильным…

– Вай, это было умно. Очень умно.

Вайолет покачала головой.

– Счастье, что сработало. Ты же знаешь, я никогда раньше не призывала живых и не знала даже, большую ли делать щель. Но меня так перепугал тот дух! Эди, в нем было столько темноты! Поэтому я сделала щель как можно меньше и закрыла в ту же секунду, как почувствовала, что ты вернулась. Когда у тебя затрепетали веки, я чуть прямо там не разрыдалась. Но потом подошел тот репортер – не представляю, как он нас отыскал, – и вдруг рядом оказался мистер Хадл, бормотавший что-то про Жанну д’Арк, и…

– Кто-кто?

– Мистер Хадл и репортер, который…

– Лоуренс Эверетт? Из «Жала Сакраменто»? Он был за кулисами?

Вайолет кивнула.

– Он помог Джону… ой, я хотела сказать, мистеру Биллингсли донести тебя до извозчика, а потом до кровати. Но, Эди, все это полная ерунда! Ты собираешься мне рассказывать, что случилось? И почему ты не смогла вернуться сама?

Сделав вид, что моет лицо, Эди накрыла мокрой тряпкой лоб и глаза, избегая пытливого взгляда сестры.

Нужно рассказать ей про тень.

А еще о том, что почти наверняка в кого-то неподалеку – в этом городе – вселился беглый дух.

Отняв тряпку от лица, Эди прошлась ей вниз по шее, по груди и под мышками, а потом бросила обратно в таз. Липкая от пота кожа зудела, моля о нормальной ванне, но Эди молниеносно приняла решение и теперь не хотела терять ни секунды.

– В Завесе, – сказала Эди, стягивая пропотевшую льняную сорочку и вытаскивая из ящика комода свежую, – я встретила меркнущего духа. Он чувствовал зов, но не хотел уходить, пока не передаст весточку в жизнь.

Доставая из ящика нижнюю юбку, Эди украдкой кинула взгляд на сестру. Вайолет наморщила лоб и прикусила зубами нижнюю губу. Так она делала в задумчивости.

От вранья в животе поднималось чувство вины, но Эди сглатывала его обратно. Не то чтобы она не доверяла сестре. Безусловно, доверяла. Просто Вайолет была так устроена, что никогда не позволяла страху себя остановить. Если Эди расскажет ей про тень, Вайолет может попытаться открыть Завесу и дать отпор тени. Лучше сейчас безобидно солгать и защитить опрометчивую сестру, чем искушать ее правдой. Эди обязательно ей все расскажет, как только немного разберется с происходящим.

– Меркнущий дух… – задумчиво повторила Вайолет. – Думаешь, это его я почувствовала? Кажется, я ни разу не… – содрогнувшись, она замолкла.

Эди снова занялась комодом, чтобы спрятать от Вайолет лицо. Она специально сказала, что дух мерцал и не желал окончательно уходить за грань, чтобы объяснить мрачную силу, которую, несомненно, почувствовала Вайолет. Ни она, ни сестра не сталкивались раньше с тенями, и Эди надеялась, что объяснение устроит Вайолет. В конце концов, мать как раз учила их служить посредниками между живыми и мертвыми, пусть обычно за это и платили.

– Должно быть, да, это ты и почувствовала, – ответила Эди. – Я тоже. В Завесе.

На секунду, пока Эди доставала из комода выцветшую блузку в тонкую полоску, повисло молчание. Сердцу хотелось заполошно колотиться, но она заставляла себя дышать медленно и размеренно.

Еще миг тишины, и Вайолет подала голос:

– Дух назвал тебе имя, кому передать весточку?

Эди продела руки в рукава блузки и наклонилась застегнуть пуговицы, чтобы скрыть проступившее на лице облегчение.

– Имя – да, но без фамилии. И название прихода.

Известно было, что духи не отличаются вниманием к деталям. Без существенной посторонней помощи они скорее вспоминали образы – например, цвет глаз любимого человека, – а не имена по документам и места проживания.

– Я собиралась с утра зайти туда поговорить с пастором, – продолжила Эди. – Может, получится узнать адрес.

Вайолет задумчиво кивнула. Они обе знали, что за такие поручения иногда бралась мать. Не дожидаясь новых расспросов, Эди сменила тему:

– Мистер Хадл же не сподобился уведомить нас о?..

– О том, согласилась ли на частный сеанс богачка Мэри Саттон с ее девятью сотнями долларов?

Эди резко взглянула на сестру – та лежала на ее кровати, откинувшись на подушки, и улыбалась довольно, как обожравшаяся сметаны кошка.

– Сподобился, – Вайолет приподняла брови, поддразнивая Эди. – И не думай, что я позабыла, сколько мне за эти деньги причитается шляп!

Лицо Эди озарила улыбка, она припустила к кровати, упала на Вайолет и сжала ее в объятиях.

– Вайолет, ура! Ты ее очаровала! Я не сомневалась!

Рассмеявшись, Вайолет обняла ее в ответ.

– Она хочет видеть нас у себя завтра вечером. Все подробности мистер Хадл отправил запиской, вот смотри.

– Ох, Вай! – Эди еще разок стиснула сестру в объятиях и отстранилась. Щеки промокли от слез, но ей было плевать. – Теперь все снова станет хорошо. Вот увидишь. Больше не надо будет прогибаться и подлизываться на каждый чих мистера Хадла. Мы станем независимы! Можем открыть гостиницу, как те сестры из Питтсбурга. Помнишь их? И ты, конечно, говорила, что ферма – это слишком грязно, но стоит подумать и о ней. Мы можем нанять помощников, чтобы…

– Эди. – Вайолет поджала губы, а между бровей у нее залегла морщинка. – Не думаю, что нам стоит…

– Понимаю, понимаю. – Эди с усилием встала с кровати и снова подошла к тазу, стереть с глаз слезы счастья. – Конечно, ты права. Еще рано радоваться.

И правда, она поторопилась. Мэри Саттон назначила сеанс на завтрашний вечер, значит, за сегодня и завтра Эди нужно было разыскать беглого духа и воссоединить его с тенью. Иначе велик риск, что тень объявится снова, и тогда им придется оборвать сеанс раньше времени и лишиться премии.

– Эди, дело не в…

Она умолкла и, прикусив губу, стала наблюдать, как Эди заканчивает одеваться. Только когда та нагнулась завязать шнурки, Вайолет заговорила снова:

– Я бы предложила сходить в церковь с тобой, но я обещала утром встретиться с мистером Биллингсли. Он хочет познакомить меня с режиссером крупного театра и договориться о прослушивании.

– Ничего страшного, – ответила Эди, впервые чувствуя благодарность к моржу. – Я и сама справлюсь.

– А еще мне сказали передать тебе, что мистер Хадл просит всех сегодня прийти в театр к трем часам. Не представляю зачем, но Лилиан подозревает, что он опять что-то задумал.

Эди, затягивавшая шнурки, застонала.

– Тогда мне надо бежать. – Выпрямившись, она схватила с комода несколько шпилек и наскоро собрала волосы в пучок на макушке. – Если задержусь, скажи, пожалуйста, мистеру Хадлу, что у меня была назначена встреча и я…

– Да, конечно, скажу. И, Эди, пока ты не ушла: я переживаю за Руби.

Эди так и застыла.

– За Руби? А что такое?

– Кажется, сегодня утром она не приходила. Я постучала к ней по пути в ванную, и никто не ответил.

Эди подняла брови.

– Может, она еще спит? Или снова куда-нибудь ушла.

– Возможно, но, по мне, странно, что она…

– Вай, можно это подождет, ладно? Руби постоянно с кем-нибудь сбегает, а если мне к трем надо в театр, у меня правда мало времени.

Вайолет нахмурилась сильнее, потом помотала головой и встала с кровати.

– Конечно. И, Эди, скажешь мне, если понадобится помощь с духом, ладно?

Кивнув, Эди направилась к двери, стараясь не обращать внимания на новые уколы вины. Она и так уже утаила от сестры правду о смерти матери, а теперь к этой лжи добавилась другая.

Но это же совсем ненадолго. Вот узнает чуть-чуть побольше…

Не давая себе времени передумать, Эди через плечо распрощалась с Вайолет, распахнула дверь и припустила по коридору.

11

Эди поднялась на крыльцо светло-голубого дома на углу торгово-жилого квартала неподалеку от Джей-стрит. Позвонила в дверь и стала ждать, пока Лилиан Фиоре откроет.

Для частных клиентов Лилиан, спиритистки-целительницы, гостиница была бы слишком людной, поэтому мистер Хадл снимал ей домики или отдельные кабинеты. Сейчас она наверняка принимала одного из таких пациентов и не порадовалась бы, что ее прерывают, но Эди некогда было ждать.

Потоптавшись на крыльце еще с минуту, она позвонила снова.

А потом в третий раз.

Наконец из дома раздались быстрые шаги. Входная дверь распахнулась, и наружу выглянуло крайне недовольное лицо Лилиан.

– Эди? – Раздражение мгновенно сменилось беспокойством. – Что ты тут делаешь? Тебе надо лежать!

– Мне гораздо лучше, – ответила Эди, надеясь, что, пока шла от гостиницы, она чуть-чуть разрумянилась. – Я пришла просить о помощи.

Лилиан через плечо заглянула внутрь домика.

– Хорошо. Ты проходи. У меня пациент, но можешь подождать…

– Не стоит. – Эди набрала в грудь воздуха. Медлить было без толку, и она не хотела, чтобы пациент Лилиан случайно ее услышал. Она достала из кармана юбки пузырек, который Лилиан оставила сестре. – Вайолет сказала, ты меня вчера поила вот этим.

Лилиан мельком взглянула на пузырек.

– Да, поила. Ты была без сознания, и я…

– Лакрица, фенхель и одуванчик. Сочетание этих трав защищает рассудок от потустороннего вмешательства.

Взгляд Лилиан сделался острым, она тут же подобралась.

Эди с колотящимся сердцем шагнула к стоящей на крыльце подруге.

– Ты же знаешь о нас, верно? – Она говорила тихо. Почти что шепотом. И все равно казалось – слишком громко. – Ты знаешь, что́ мы с Вайолет умеем.

Глаза Лилиан широко раскрылись, а с лица исчезли все краски. Несколько долгих мгновений она молча смотрела на Эди с таким видом, будто у той вдруг отросло еще несколько голов. Потом чуть встряхнулась и скрестила руки на груди.

– Да, – ответила она. – Знаю.

– Давно?

Лилиан переступила с ноги на ногу.

– С первого выступления в Чикаго. Когда Вайолет открыла Завесу.

– Так, значит, ты тоже умеешь…

– Нет. – Лилиан покачала головой. – Моя мать… была как твоя сестра. Я умею только чувствовать. Ощущать, если Завеса открыта. Иногда – вижу образы того, что происходит в смерти. – Задумчиво оглядев Эди, она продолжила: – Никогда раньше не встречала людей, способных туда ходить.

И неудивительно. Мать Эди рассказывала, что даже умение открывать Завесу встречается редко, а умение переходить – еще реже.

– Как ты узнала, что я способна?..

– Я не знала. Вернее, не была уверена. До вчерашнего вечера.

Эди кивнула. Если Лилиан заметила, как она прошла, значит, и правда очень тонко чувствует Завесу. Она отстраненно спросила себя: не эта ли самая чувствительность делает подругу таким талантливым целителем?

Но ощущать перемены в Завесе было еще недостаточно, чтобы провести кого-то назад в жизнь. Она надеялась, что беглый дух и его тень – дело рук Лилиан. Как видно, нет.

Но это не значило, что та не может помочь Эди выяснить, кто это сделал. Лилиан вращалась в спиритических кругах гораздо дольше, чем сестры. И если догадки Эди были хоть сколько-нибудь верны, то подруга принадлежала к тому же тайному женскому обществу, что и ее мать.

– Лилиан, прости, что я вот так сюда явилась. Что говорю об этом сейчас. Но… кое-что случилось, и я…

– Кое-что? Что такое…

– Боюсь, мне некогда объяснять. Но мне жизненно необходимо поговорить со всеми твоими знакомыми – либо из труппы, либо в городе, – кто способен открывать Завесу. Лилиан, мне нужны имена.

Лилиан надолго замолчала. Потом с сожалением во взгляде покачала головой:

– Прости, Эди, но я не могу помочь.

– Не можешь – или не станешь?

– Просто… просто так нельзя.

– Лилиан, я не стала бы спрашивать, не будь это важно.

– Эди, я понимаю. Но… но пойми и ты меня, эти женщины просто пытаются заработать на жизнь. Они живут в страхе, что их вычислят опасные люди. Пойми, их предков привязывали к столбам и сжигали!

Лилиан обвела взглядом улицу, шагнула к Эди и еще понизила голос:

– Помнишь пропавших медиумов? Эди, у части из них настоящий дар. Я не утверждаю, что дело именно в нем. Господь свидетель, для женщин мир и без того полон опасностей. Но я за них в ответе. Точно так же, если бы кто-то спросил меня о вас с Вайолет…

– А если бы кто-то, кого ты знаешь и кому доверяешь, пришел к тебе и сказал, что мы с Вайолет в опасности? Что наша жизнь висит на волоске? Лилиан, я надеюсь, тогда ты укажешь на нас немедленно.

– В какой еще опасности? – сощурилась Лилиан. – Эди, скажи толком, чего ты хочешь?

Не ответив, Эди подалась вперед и сжала ее руку.

– Лилиан, прошу тебя. Доверься мне. Обещаю, никто больше не узнает.

Лилиан, похоже, собиралась что-то сказать, но тут из дома раздался высокий гнусавый голос:

– Мисс Фиоре? У вас там все в порядке?

Лилиан вздохнула:

– Это миссис Уилсон. Мне пора бы уже к ней вернуться. – Секунду помедлила, как будто в сомнениях. Потом сказала: – Подожди тут немного.

Она бросилась в дом и через несколько секунд вернулась с белой визиткой, покрытой черными печатными буквами.

– Думаю, в труппе никто больше не может… того, о чем ты спросила. Но вот, держи.

Она протянула Эди визитку, та приняла ее и прочла:

Мадам Палмер

Ясновидящая, гадалка на картах, хиромант

Дамам 50 центов, джентльменам доллар

Эф-стрит, 625, комн. А, между седьмым и восьмым

Эди подняла глаза на Лилиан.

– Мадам Палмер? Кто это?

– Моя знакомая. Мы встретились в Сан-Франциско, но с недавних пор у нее лавка здесь. Она… в общем, Нелл страшная одиночка, но у нее истинный дар. Если ты скажешь, что от меня…

– Как, ты сказала, ее зовут?

Ее вопрос прозвучал резко, и Лилиан вздрогнула.

– Нелл Дойл. У меня пока не было возможности ее навестить, но, думаю, псевдоним «мадам Палмер» – это чтобы звучало загадочнее. В чужом городе бывает сложно привлечь клиента.

Эди кивала в такт словам Лилиан, но почти все пропускала мимо ушей.

Имя Нелл Дойл стояло в списке матери последним. Это она сбежала из города, не заплатив за жилье.

И было кое-что еще. Образ из странного сна, явившегося ей сегодня перед пробуждением. Последние строки письма, мерцавшие в свете пламени. Письма с предупреждением. Подписанного инициалами «Н. Д.».

Внутри Эди взметнулась надежда, и пальцы сжались на визитке, сминая ее в ладони.

– Если подождешь до вечера, – продолжила Лилиан, – я освобожусь и схожу с…

Эди покачала головой. Ей не терпелось поскорее идти, прямо ноги зудели. После года поисков, когда она уже почти отчаялась разузнать побольше о последнем клиенте матери…

– Не стоит, Лилиан. Я лучше одна схожу.

Лилиан, кажется, собиралась возразить, но миссис Уилсон снова ее окликнула.

– Мне пора. Эди, что бы ты ни задумала, будь, пожалуйста, осторожна.

* * *

Эди сверилась с адресом, держа визитку на ярком дневном свету.

Высившееся перед ней широкое здание красного кирпича располагалось чуть к северу от делового центра, кварталах в шести от реки. На козырьках висели несколько написанных вручную вывесок, которые сообщали, какие лавки и кабинеты разместились внутри.

Да, адрес точно был верный.

К сожалению, по этому же самому адресу находилось человек шесть полицейских в форме: они взяли вход в неровное кольцо и сдерживали толпу любопытных прохожих.

Эди зажмурилась и набрала полную грудь воздуха. Вот уже второй раз после прибытия в этот город она оказывается в паре метров от полицейских – обычно они с Вайолет старались этого избегать, ведь в глазах закона были несовершеннолетними в бегах. Но на лекции Лоры де Форс она хотя бы могла развернуться и уйти.

А теперь ей нужно идти прямо к ним.

Открыв глаза, Эди стиснула зубы, подобрала юбку и зашагала вперед. Ей тут же преградил дорогу высокий полицейский с грудью колесом.

– Мисс, прошу прощения, сейчас туда нельзя.

Она натянуто улыбнулась.

– Не волнуйтесь, сэр, у меня назначена встреча.

Он смерил ее презрительным взглядом.

– Сегодня – никаких встреч.

– Мне на минутку!

Она попыталась прошмыгнуть мимо, но он снова заступил ей путь, только уже положив ладонь на рукоятку блестящей черной дубинки.

– Мисс, не стоит. По-хорошему прошу, идите своей дорогой.

– Но, сэр, – сказала Эди, стараясь, чтобы голос звучал слабо и беспомощно, – мое дело правда не терпит отлагательств. Нельзя ли все-таки как-нибудь пройти?

Полицейский равнодушно смотрел на нее сверху вниз. Эди мысленно выругалась. Будь с ней Вайолет, они давно бы уже зашли внутрь. Но попытаться все же стоило.

Эди похлопала ресницами. Закатила глаза, поднесла руку к затылку и пошатнулась. Только она собиралась рухнуть полицейскому на руки, как ее окликнул знакомый голос:

– Мисс Бонд?

Она резко обернулась на звук. Но тело уже кренилось на сторону, готовясь изображать обморок, и от внезапного движения она потеряла равновесие. На нее надвинулся тротуар. Еще и прицел сбился: она падала не на полицейского, как хотела, – ей предстояло неловко рухнуть на твердую землю.

Эди зажмурилась, готовясь к удару, но вдруг обнаружила, что лежит не на грязи и щебне, а на чем-то мягком и теплом.

Она открыла глаза.

На нее смотрел Лоус Эверетт и ухмылялся.

– И что же, – спросил он так тихо, чтобы расслышала только она, – вы задумали на сей раз?

Эди снова зажмурилась и застонала.

– Эй, Эверетт! – подал голос полицейский. – Как девчонка, в порядке?

– Не знаю! – отозвался Лоус. И тихо спросил Эди: – У вас точно все в порядке?

Та резко распахнула глаза. Она уже влипла. Можно и поглядеть, что из этого выйдет.

– Мне нужно внутрь, – прошептала она. И, наступив на горло собственной гордости, добавила: – Помогите, пожалуйста.

Секунду Лоус изучал ее с сильнейшим любопытством на лице. Потом поднял голову и сообщил полицейскому:

– Сэр, у нее просто слегка голова закружилась. Можно мы зайдем и она присядет?

Тот что-то промычал, потом со вздохом ответил:

– Ладно. Только быстро. С минуты на минуту придет детектив Барни, а с ним такой номер не пройдет.

Лоус кивнул и приподнял Эди, позволяя встать на ноги. Держа руку на ее пояснице, он увлек ее мимо кольца людей в форме в здание красного кирпича.

За порогом располагался хорошо освещенный вестибюль. Слева от входа начинался длинный коридор с дверями кабинетов на равном расстоянии друг от друга. Из двух выходящих на фасад окон струился свет, на стенах крепились незажженные газовые светильники.

Едва за ними закрылась дверь, Лоус убрал ладонь со спины Эди, скрестил руки на груди и приподнял бровь.

– Мисс Бонд, отрадно видеть, что вы снова на ногах.

Ее щеки залила краска.

– Да, – пробормотала она, вдруг вспомнив: со слов Вайолет, это он вчера вечером нес ее до повозки. – Полагаю, мне стоит вас поблагодарить. За вчерашнее, и, ну…

– Не за что. Рад был помочь.

Эди кивнула.

– Ага, да, хорошо.

Она окинула его долгим взглядом. Потом развернулась на каблуках и двинулась прочь по коридору. За спиной застучали шаги.

– Погодите-ка, и куда же это вы собрались?

Эди продолжила идти, вглядываясь в литеры над дверьми кабинетов.

– Я же сказала, мне нужно было попасть в это здание. У меня правда здесь дела.

Лоус схватил ее за локоть, вынуждая резко остановиться.

– Полицейский Макнелли пропустил вас только потому, что вы со мной. Я не могу допустить, чтобы вы что-то разнюхивали на месте преступления.

Эди моргнула.

– На месте преступления? В каком смысле?

– Вы же видели, сколько полицейских поставили у входа? Думаете, зачем они тут? Пейзажем любуются?

Эди покачала головой.

– Я не… Послушайте. Я не собираюсь ничего разнюхивать на месте преступления, честно. Мне нужно кое с кем встретиться. И потом я сразу уйду.

Лоус склонил голову набок:

– И с кем же?

Эди избегала смотреть ему в глаза. Меньше всего ей хотелось, чтобы об этой встрече узнал репортер «Жала». Он наверняка решит, что она пришла к местному медиуму, чтобы выспросить все грязные сплетни про горожан. Вообще говоря, многие так и делали.

– Это личное, – ответила она. – По женской части. – Теперь-то он отстанет. – И будьте так любезны, отпустите мою руку.

Лоус уставился на нее, и на его лице разгорелось уже знакомое Эди любопытство.

– Ладно, – ответил он. Но вместо того, чтобы отпустить ее руку, он взял ее ладонь в свою, как будто они были влюбленными и собирались на вечернюю прогулку. – Пойдемте.

– Это действительно очень личный вопрос, – начала Эди, но Лоус, покачав головой, перебил ее:

– Прошу прощения, но я несколько месяцев втирался в доверие к этим фараонам. Как репортер, я не могу позволить себе лишиться ценного источника. Мисс Бонд, на кону моя репутация. Или вы идете со мной, или вы никуда не идете.

Эди задумалась. Можно было выждать. Вернуться завтра. Но до сеанса с Мэри Саттон оставалось всего полтора дня. За это время с тенью должно быть покончено.

Перед глазами встал выведенный почерком матери список.

– При одном условии.

Лоус приподнял бровь, но промолчал. Ждал, что она скажет.

– Ничего из того, что вы увидите, не должно упоминаться в статье. Дайте слово.

Лоус улыбнулся.

– Мисс Бонд, иначе и быть не может.

Эди прищурилась, но быстро сообразила, что более веских гарантий не добьется. Вздохнув, она зашагала вперед, стараясь не обращать внимания на то, как ладонь Лоуса сжимает ее собственную.

Пройдя половину коридора, она остановилась перед дверью с надписью «Комната А». Вот только дверь оказалась не заперта, а распахнута настежь. Эди сунулась было внутрь, но Лоус потянул ее прочь.

– Стойте, – сказал он, – туда нельзя.

Эди вырвала руку.

– Мы это уже обсуждали. Мне нужно только…

– Нет! – Лоус обхватил ее за талию и оттащил обратно в коридор. – В любую другую комнату – пожалуйста, но сюда точно нельзя. – В его глазах не осталось ни искры веселья. – Это и есть место преступления.

12

Эди не моргая уставилась на Лоуса.

Потом достала визитку и перепроверила номер комнаты. Снова перевела взгляд на открытую дверь. Там краской было выведено: «Мадам Палмер, ясновидящая и медиум-спиритист».

Лоус увлек ее в сторону.

– Не могу сказать, что удивлен, – мрачно пробормотал он. – Кажется, все странствующие медиумы, едва прибыв в город, направляются прямиком к Фрэнси Палмер. Ну, теперь-то этому конец.

Эди застыла как вкопанная, вынуждая Лоуса резко затормозить.

– В каком смысле – теперь этому конец?

Лоус выдержал ее взгляд.

– Мне очень жаль. Но Фрэнсис Палмер мертва.

Несколько долгих мгновений Эди непонимающе смотрела на него.

«Фрэнсис Палмер мертва».

Но этого не может быть! Ведь это значило бы, что мертва Нелл Дойл. А Эди только-только ее отыскала.

– Мисс Бонд, вы?..

– Мне нужно ее увидеть.

– Вам… что?

– Нел… в смысле Фрэнсис Палмер. Мне нужно увидеть ее тело.

Эди попыталась протиснуться мимо Лоуса в комнату, но он тут же заступил ей дорогу.

– Мисс Бонд, ее там уже нет. Телеграмма пришла три часа назад. Коронер уже забрал тело и установил, что смерть произошла от случайной передозировки.

– Передозировки? Чем это?

Лоус пожал плечами.

– Не установлено. Но такое уже бывало. Эти девицы что-то принимают, когда надо изобразить транс, чтобы выглядело правдоподобно. Возможно, клиентам тоже дают. Поэтому детектив сюда и едет. С этой смертью, кажется, все предельно ясно, но он хочет проверить, не спрятала ли она где-то остатки вещества.

Эди слышала, некоторые и правда применяли успокоительные в надежде попасть, как часто говорили, «на ту сторону». В каком-то смысле это было сродни травам, которыми пользовались они с Вайолет. Но Лилиан сказала, что у Нелл Дойл был настоящий дар, и Эди ей верила. Тогда зачем бы ей употреблять опасные препараты?

Зажмурившись, Эди усилием воли успокоила разум и потянулась к Завесе. Обычно, когда дух уходил в смерть, оставался своего рода след. Очень тонкий. Завеса еле заметно истончалась – самое большее на день. Но ничего такого Эди не уловила.

– Полиция думает, что она умерла здесь? В этом кабинете?

– Не просто думает. Нам сообщили, что здесь нашли тело. Вернее, тело нашла одна из ее клиенток. Я слышал, старая перечница сильно рассердилась, что вчера вечером Фрэнсис Палмер не явилась в их обычное время. Так что с утра эта дама направилась сюда, собираясь сказать старой доброй Фрэнси пару ласковых. Но не тут-то было.

Эди впилась пальцами в мякоть ладоней. Лоус нес какую-то чушь. Нелл Дойл, или Фрэнсис Палмер, или как ее там звали, умерла где угодно, но не здесь.

Уж в этом она была уверена.

Тогда почему полиция утверждает обратное? Кто-то перенес ее тело?

По загривку прошел холодок. Что-то здесь было очень сильно не так.

Взглянув через плечо Лоуса – тот так и застыл в дверном проеме, загораживая ей вход, – Эди окинула взглядом кабинет, обставленный как уютная гостиная. Друг напротив друга стояли два кресла, столик между ними был накрыт к чаю. Посреди стола лежал прямоугольный бархатный кисет: в нем наверняка хранилась колода Таро.

А у самой двери Эди приметила ряд крючков, и на одном висел крошечный металлический ключик.

Эди подняла глаза на Лоуса. За последнюю минуту она поняла две вещи. Во-первых, ей нужно получше узнать, кем была эта женщина и как она умерла. Во-вторых, этим нельзя было заняться сейчас, когда Лоус дышит ей в шею, а снаружи дежурит табун полицейских.

Эди невероятным усилием, но все же усмирила бешено бьющееся сердце и почти беспечным тоном уточнила:

– Что, даже одним глазком заглянуть нельзя?

И, не дожидаясь ответа, оттолкнула Лоуса и шагнула в кабинет. Лоус среагировал молниеносно – рванулся к ней, пытаясь снова схватить за локоть. Эди нарочито судорожно выдохнула, когда его рука оказалась рядом с ней, и ухитрилась увернуться от захвата. Внутри, больно ударившись плечом о стену, она задела рукой крючки и как раз успела сдернуть висевший на одном из них ключ.

– Право слово, мистер Эверетт, – произнесла она, сжимая ключик в кулаке, – нет нужды выволакивать меня отсюда, как мешок с зерном. Если мое присутствие нежелательно, я и сама удалюсь.

С этими словами она развернулась и двинулась прочь по коридору.

Едва она завернула за угол, как входная дверь здания скрипнула, открываясь, и по коридору разнесся низкий голос:

– Детектив, вам туда.

Эди замедлила шаг, сердце стукнуло глухо и зловеще. Лоус за ее спиной приводил кабинет в порядок, раздраженно бурча под нос. Она опустила ключ в один из нашитых на юбку карманов и натянула на лицо маску вежливого безразличия: по коридору навстречу ей шел полицейский, с которым Лоус разговаривал у входа.

С ним был второй мужчина. Вероятно, детектив. На нем тоже была форма полиции, а рукав украшали два серебряных прямоугольника. С пояса свисали тяжелые железные наручники, которые лязгали друг о друга при ходьбе. Он был чисто выбрит и тонкогуб, с черными как уголь глазами. Подойдя к Эди, он сощурился.

Детектив обернулся к младшему полицейскому:

– Макнелли. Что она здесь…

– Еще раз благодарю вас, сэр, – перебила его Эди, – что позволили мне присесть. Столько свежего воздуха, сами понимаете… Любой девушке голову вскружит.

Глаза детектива резко метнулись обратно к ней и сощурились еще сильнее. Младший полицейский, Макнелли, нервно покосился на детектива. Эди отчетливо почувствовала: если дойдет до расспросов, юноша скорее заявит, что вовсе не разрешал ей входить, чем признается в нарушении приказов старшего по званию.

Она покосилась на висящие у него на поясе наручники. Всего на секунду. Но, снова взглянув ему в лицо, поняла по слегка напряженным губам, что он заметил.

Эди натянуто улыбнулась:

– Хорошего дня, господа.

Она шагнула вправо, собираясь их обойти, но детектив зыркнул на юного Макнелли, и тот заступил Эди дорогу, вынуждая замереть.

– Мисс, – начал он, – почему бы вам не…

– Ах вот ты где, милая, – раздался за спиной голос Лоуса, и Эди от неожиданности вздрогнула. Как это она не расслышала его шагов? – Тебе уже лучше?

– Мне…

Не успела Эди сказать ничего осмысленнее, как Лоус осторожно взял ее за руку и заговорил с загородившим ей дорогу полицейским:

– Еще раз спасибо, Макнелли. Моя бедная девчонка чуть в обморок не упала. Вы добрый человек.

– О, – произнес Макнелли, – я, ну…

– Неужели сам детектив Барни! – воскликнул Лоус, обращаясь уже к старшему по званию. – Могу ли я надеяться на ваш комментарий по делу некоего Билла Хиггинса? Ходят слухи, он не единственный из ваших молодчиков нечист на руку. Не желаете поделиться мнением?

Эди не думала, что детектив Барни может сощуриться еще сильнее, но ему каким-то чудом удалось.

– Эверетт, – прохладно произнес он, – не думаю, что репортерам разрешали сюда заходить. Быть может, вы понадеялись, что подобный трюк обеспечит вам визит в камеру в участке?

Эди застыла, но Лоус только рассмеялся.

– Не стоит, детектив. Мы оба знаем, что долго я там не пробуду, даже если вы и выправите мне приглашение. Так что, может быть, сбережем друг другу время и я уйду сам?

Приподняв шляпу, Лоус не слишком-то деликатно потянул Эди за руку и двинулся прочь по коридору, не дожидаясь разрешения. Эди поспешила за ним, стараясь не отставать.

Два удара сердца спустя они распахнули двойные двери и оказались на ярком калифорнийском солнце. Не замедляя шага, они вышли из здания, и Эди не отпускала руки Лоуса, пока они не оставили далеко позади кружок полицейских в форме – ее прежняя смелость при общении с ними почти что испарилась.

– Мисс Бонд, – окликнул Лоус, поспевая за ней. – Вы как, в порядке?

Эди кивнула, глядя прямо перед собой.

– В полнейшем.

– Что ж, рад это слышать. Если так, то не могли бы вы, хм… самую чуточку ослабить хватку? Видите ли, иногда эта рука мне нужна.

– Ой. – Эди застыла с занесенной ногой и тут же отпустила ладонь Лоуса. – Простите, пожалуйста. Я… Я не подумала, что я…

– Ничего страшного. Вы, кажется, испытали сильное потрясение.

– А, да. Не могли бы вы перестать?

– Что именно перестать? Вмешиваться, когда в дело вступают служители закона?

– Нет. Не могли бы вы больше так ко мне не подкрадываться? Вы очень тихо ходите, и мне… не по себе.

У Лоуса вырвался изумленный смешок.

– Что ж, прошу прощения. – И, задумчиво помолчав, он добавил: – Хотя вообще-то вам стоило бы пожаловаться овцам.

Это было так неожиданно, что Эди непроизвольно вскинула голову, а от неловкости не осталось и следа.

– Кому-кому?

– Овцам. – На его лицо прокралась полуулыбка. – Когда растешь на ферме единственным ребенком в семье, развлечений маловато. Вот я и наловчился подкрадываться к овцам.

– Но… зачем к ним вообще подкрадываться?

– Чтобы напугать, разумеется, – он разглядывал ее, склонив голову набок. – Никогда не видели, как подпрыгивает напуганная овца?

– Боюсь, не имела такого удовольствия. Они как-то по-особенному это делают?

– Не уверен, что назвал бы это особенным, скорее просто забавно. Они страшно пучат глаза и, знаете, так виляют задом…

На секунду ей показалось, что Лоус сейчас продемонстрирует, как именно виляют задом овцы, и в эту секунду Эди ясно увидела его маленьким мальчиком. Смешливым, радостным, любознательным. И не только. Отчего-то грустным и одиноким. Увидела, как мальчик растет на ферме один-одинешенек и ищет товарищей для игр среди овец.

Но, похоже, прежде чем перейти к вилянию, Лоус успел вспомнить, где он.

– Мисс Бонд, теперь, когда ваше любопытство касательно овец удовлетворено, не желаете ли в качестве ответной услуги рассказать, зачем вам понадобилась старина Фрэнси Палмер?

Эди мгновенно подобралась снова.

– Благодарю вас за помощь, мистер Эверетт. Она была очень кстати. Однако мне уже пора. Хорошего вам дня.

Секунду она собиралась с мыслями, а потом повернула на юг и быстро двинулась вперед. Если повезет, она как раз успеет в «Метрополитен» к мистеру Хадлу, а когда собрание закончится, полицейские уже разойдутся.

Справа от нее раздались шаги, и Эди резко остановилась. Лоус догнал ее.

– Мистер Эверетт, кажется, я сказала, что больше не нуждаюсь в сопровождении.

Лоус, остановившийся одновременно с ней, невинно улыбнулся в ответ:

– И подумать не мог, что нуждаетесь.

– Тогда позвольте спросить, зачем вы за мной идете?

– Я иду не за вами. Но, похоже, нам в одну сторону. Если я отстану на несколько шагов, будет лучше?

– Мне… хм, нет. Думаю, это будет странновато.

Лоус кивнул:

– Согласен.

– Ну… – Эди помедлила. – Ладно.

И не найдясь что еще сказать, она зашагала снова. Лоус тоже. Так они прошли целый квартал – в молчании, нарушаемом только грохотом повозок и экипажей.

Когда они дошли до края деревянных мостков, Лоус предложил Эди руку, чтобы помочь спуститься. Он не выпускал ее ладони, пока они переходили улицу и поднимались на следующие мостки. Пальцы он разжал, только когда они уже стояли на дощатом тротуаре.

– Итак, – светским тоном спросил он, – вы с Фрэнси были давние приятельницы?

Эди оцепенела и собиралась уже поставить его на место, когда сообразила: если им с Лилиан мало что известно о жизни Нелл Дойл в качестве Фрэнсис Палмер, то Лоуренс Эверетт, кажется, осведомлен куда лучше.

– Быть может. А сами вы эту даму знали?

Лоус фыркнул.

– Не уверен, что «дама» – подходящее слово. Но, надо отдать ей должное, выманивала у людей деньжата она виртуозно.

То есть Фрэнсис Палмер была популярным медиумом. Это объясняло, как она смогла позволить себе снимать отдельный кабинет. Добилась ли она популярности тем, что часто открывала Завесу? Не из-за нее ли сбежал дух?

– Кое-кого спросить, так старушка Фрэнсис слегка зазналась. Слыхал от пары фараонов, из-за этого к причинам смерти могут добавить медиоманию.

– Что добавить?!

– Медиоманию. Неправильное расположение… хм, женских внутренних органов, якобы приводящее к медиумистической истерии, мании величия и…

– Я в курсе, что это значит! – резко развернулась к нему Эди. – Возмутительно только, что вы принимаете этот полнейший бред на веру.

Лоус остановился.

– Кто сказал, что принимаю?

– Вы сами…

– Я говорю, что так думает полиция. Так вышло, что одно местное светило, доктор Генри Лайон, очень недвусмысленно высказывался по вопросу медиомании и необходимости ее лечения.

Лечения.

Перед глазами мелькнуло лицо отца. В замке спальни повернулся ключ.

«Вы у меня спасетесь».

– Он всех этим застращал, – продолжил Лоус. – Кстати, я много раз пытался добиться интервью с ним, но он пока…

– Интервью? Вы собираетесь напечатать слова этого гада?!

Глаза Лоуса сверкнули.

– Мисс Бонд, я репортер. Брать интервью и писать статьи – моя работа.

Эди сощурилась, но ядовитый ответ так и не сорвался у нее с языка: в ту же секунду она разглядела прямо за спиной у Лоуса то, от чего у нее волосы на загривке зашевелились.

Огромное, черное, зловещее.

Эди так поглотил их спор, что она и не замечала, как ноги несли ее тем же путем, которым она вчера ходила слушать речь Лоры де Форс. И принесли к лечебнице для умалишенных Сакраменто.

И вот Эди снова стоит перед ней, а черные кованые врата вздымаются в небо. Несмотря на солнечный весенний день, от лечебницы веяло холодом.

– Мисс Бонд?

Только услышав голос Лоуса, Эди осознала, что с открытым ртом взирает на здание за черными вратами. Даже издалека, с улицы, она видела решетки на верхних окнах. Их поставили, чтобы даже доведенные до крайней степени отчаяния пациенты не имели роскоши прыгнуть и разбиться.

Было здесь и что-то еще, чего Эди не могла бы описать словами. Отчего-то давило в затылке. Сводило предчувствием живот. Что-то было не так. Ту же неправильность она ощутила в кабинете бедной мадам Палмер.

Эди помотала головой.

Это все нервы.

И страх.

Нельзя дать им себя одолеть. Здесь точно нельзя. И не в такой компании. Эди оторвала взгляд от здания и зашагала снова, несколько быстрее прежнего. Она подобралась, ожидая, что Лоус начнет расспрашивать о ее внезапном интересе к зданию, где содержатся преступники-безумцы. Мысленно приготовилась отвечать что-то про бедолагу Дороти Драер, заточенную здесь за попытку избежать беременности, которая могла стоить ей жизни. И Лоус действительно задал вопрос – но не тот, что она ожидала.

– Вы с сестрой, – начал он, – кажется, слишком молоды, чтобы путешествовать в одиночку. Неужели никто из ваших родителей не пожелал вас сопроводить?

Эди удивленно взглянула на него. Она была готова к этому вопросу. Готова с самого начала. Но ей показалось странным, что Лоус задал его именно сейчас. И все же, приняв невозмутимый вид, она ответила:

– Наши родители скончались.

– Вот как. Соболезную вашей утрате.

– Благодарю.

– А другие родственники что же? Тетя? Или кузина?

Эди смотрела прямо перед собой.

– Мы с Вайолет одни в целом мире. И великолепно сами о себе заботимся.

– Разумеется. Ни капли в этом не сомневался.

– Вы ведь расспрашиваете меня не просто так? Не то чтобы я против. Просто мистер Хадл упоминал, что вы пишете статью обо всей труппе.

– Да, верно, – ответил Лоус, – так и есть. Просто, понимаете ли, надеялся добавить красок. Дать представление… так сказать, о личности.

– Увы, боюсь, о нас мало что можно сказать. Год назад мы с Вайолет осиротели. Тогда и решили пустить в дело свой дар. И это приносит нам много радости.

– Правда?

Эди смерила его острым взглядом.

– Ну конечно правда.

– Дело в том, что… – Лоус замолк, будто не зная, как лучше выразиться. – Вчера я невольно подслушал вашу беседу с мистером Хадлом. О политической подоплеке ваших лекций.

Лицо Эди загорелось огнем. Он все слышал?

– Подслушивать – отвратительная привычка.

Он приподнял уголок губ.

– Вообще-то, должен сказать, что в моей профессии это скорее достоинство…

– Так или иначе, вы неверно поняли услышанное. Вам мог померещиться в речи мистера Хадла намек на то, что я… что я способна как-то управлять содержанием своих лекций в состоянии транса. Но ведь всем известно, что медиум способен выбирать, какого духа призовет. И он просил меня всего лишь…

– Выбрать духа с не слишком радикальными политическими взглядами. Да. Именно так я и подумал.

Эди недоуменно уставилась на него.

– Не понимаю. Если вы не сомневаетесь в подлинности моего транса, тогда о чем вы…

– Что вы, мисс Бонд, я ни на секунду не поверил, что вы правда впадаете в транс. Но вы правы, те несколько подслушанных фраз никак не позволят мне вас разоблачить. Я поднял эту тему лишь потому, что хоть кто-то должен сказать вам: ваши таланты стоило бы использовать с большей пользой.

– Мои… мои что?

– Ваше ораторское искусство. Умение подобрать внятные и убедительные аргументы. Ваш ум, мисс Бонд. Вы растрачиваете все это на толпу безголовых зевак, которые скорее поверят в то, что вашими устами говорит дух, чем в то, что молодая женщина способна здраво выразить собственные мысли.

Эди застыла на месте и неверяще уставилась на него. Сколько раз ей в голову приходила ровно та же мысль? Сколько она смаковала горечь этой самой иронии? Так почему она вдруг разозлилась? Почему ей захотелось накричать на этого юношу?

Лоус шагнул к ней.

– Мисс Бонд, не нужно жить во лжи. Вы умная девушка. Вы можете совершить важные, великие дела.

Ну точно. Вот поэтому она и злилась.

Эди зашагала снова. Лоус ускорился, чтобы нагнать ее.

– Если я вас оскорбил, я…

– Оскорбили? – Эди резко развернулась к нему. – Мистер Эверетт, вы меня не оскорбляли. Вы всего лишь продемонстрировали свое простодушие.

– Простодушие?

– Да, вы правы, – продолжила Эди. – Простодушие – не то слово. Вы же расписались в собственном невежестве.

– Прошу прощения, но…

– Вы любезно сообщили мне, что я трачу свои таланты впустую? Вы предлагаете заниматься важными, великими делами? Что же. Давайте предположим, что я воспользуюсь вашим замечательным советом. Что именно вы предлагаете мне делать? Стоит ли мне, по вашему примеру, устроиться репортером в газету?

– Ну, это не худший…

– Скажите-ка мне, сколько в вашей газете работает женщин?

Лоус моргнул и ничего не ответил.

– Всех можете не перечислять, – добавила она. – Достаточно одной. Назовите хоть одно имя.

Лоус по-прежнему молчал.

– Вы не можете. Потому что некого называть.

Лоус взглянул ей в глаза.

– Несколько женщин работают наборщицами…

– Наборщицами… Значит, этот труд будет лучшим применением моему, как вы прямолинейно выразились, уму?

– Н‐нет…

– Вот и я так думаю. Быть может, дальше вы предложите, чтобы я подавала свою кандидатуру на какой-нибудь политический пост. С толком использовала свое, как вы выразились, ораторское искусство. В конце концов, горстка женщин так и сделала. Напомните мне, мистер Эверетт, получил ли кто-то из них в итоге должность?

– Ну…

– Разумеется, нет. У них не было ни единого шанса. И не могло быть, ведь у женщин нет даже права голоса! – Эди шагнула к Лоусу. – Мистер Эверетт, эта страна создана не для женщин. Но я не жду, что вы это поймете, как не жду, чтобы вы что-то знали обо мне, моей жизни и решениях, которые мне приходилось принимать.

– Эди, я…

– Мистер Эверетт, думается, я и сама могу дать вам непрошеный совет. Когда вам в следующий раз приспичит рассказать незнакомому человеку, как ему жить… Не поддавайтесь этому желанию.

С этими словами Эди развернулась на каблуках и зашагала прочь. На сей раз Лоус не стал ее догонять.

13

Эди влетела в фойе театра «Метрополитен», раскрасневшись и запыхавшись. Последние пять кварталов она почти бежала – отчасти потому, что ей хотелось оказаться как можно дальше от Лоуренса Эверетта, а отчасти у нее просто в голове не укладывалось, как она сознательно поругалась с репортером.

Да что она творит?

Она прижалась спиной к стене – к счастью, больше никого в фойе не было – и попыталась отдышаться.

Еще не все потеряно.

Она твердо решила поговорить с Нелл Дойл, и смерть ей в этом не помешает. Только чуть-чуть усложнит задачу.

Сунув руку в карман юбки, она нащупала ключ, который умыкнула прямо под носом у Лоуса Эверетта. Вечером, когда уйдет полиция, она вернется в здание на Эф-стрит и тщательно обыщет кабинет. Она сама толком не понимала, что́ надеялась найти. Но интуиция подсказывала ей, что смерть, да и жизнь этой женщины таит какой-то секрет.

В последний раз глубоко вдохнув, Эди распрямилась и двинулась к ведущему за кулисы проходу. Раскрыла двойные двери – и застыла.

– Вайолет?!

Сестра, спешившая по коридору, резко затормозила, проскользив ногами в одних чулках по гладкому деревянному полу.

– Эди! Пришла!

– А одежда твоя где?

Вайолет, в одной только нижней юбке, корсете и рубашке, со смехом прошагала к сестре и взяла ее под руку.

– Ох, Эди, скоро сама все поймешь. В этот раз он, по-моему, свихнулся окончательно. Но врать не буду, это очень весело.

Не успела Эди спросить о чем-то еще, как Вайолет протащила ее по коридору и, помедлив перед Зеленой комнатой, с помпой распахнула дверь.

От буйства ринувшихся в глаза красок Эди заморгала. Каждый сантиметр обычно тихой и спокойной комнаты был занят отрезами цветастых тканей, на многих был отпечатан кричащий аляповатый узор. В комнате собрались медиумы их труппы, все не вполне одетые. Некоторые развалились на застеленной тканью мебели и громко болтали, другие стояли, вытянув руки, а стайка измученных швей проводила замеры или прикладывала к их коже куски ткани разного цвета.

– Похоже, – сказала сзади Вайолет, – прощай, белый, и да здравствуют яркие краски.

Эди весело покачала головой:

– Я‐то думала, мы должны напоминать небесных ангелов.

– Видимо, билеты на ангелов стали плохо покупать. Флора говорит, мистер Ха вдохновился рецензией на недавнюю программу Ф. Т. Барнума. Разумеется, она имела сокрушительный успех, а все женщины там одеты в яркие ткани со смелыми узорами. Вот и меняем костюмы.

– Но мы-то не цирк!

Вайолет подняла бровь.

– Точно?

Ответное фырканье Эди потонуло в суматохе посреди комнаты – туда вытащили из гримерки зеркало и поставили перед ним помост. Кора Брэдли, которой вчера вечером великолепно удалось ошеломить Лоуса Эверетта рассказами про работу в Белом доме, в этот раз упражняла свои немалые таланты на, судя по всему, главной швее.

– Дорогуша, простите, что устраиваю сцену, – пропела Кора, явно стараясь, чтобы ее слышала вся комната. – Но, боюсь, этот цвет никак не подойдет. Духи не терпят, если я в фиолетовом. Они предельно ясно выразились на этот счет.

Вайолет поспешно прикрыла рот рукой, пряча смешок, а Эди склонила голову набок, скрывая улыбку. Но потом она заметила на другом конце комнаты Лилиан, погруженную в беседу с медиумом-композитором Эммой, и ее улыбка поблекла. Пообещав Вайолет, что сейчас вернется, она устремилась к Лилиан.

– Прошу прощения, что перебиваю, – произнесла Эди, подходя к женщинам. – Но, Лилиан, можно тебя на минутку украсть?

Лилиан окинула ее спокойным, оценивающим взглядом.

– Конечно. – И тепло сказала собеседнице: – Эмма, милая, правда, обдумай эту мысль. По мне, твоя деконструкция Шуберта бесконечно любопытна.

Покраснев, Эмма что-то согласно буркнула, а Лилиан вслед за Эди вышла в коридор.

– Эди, – заговорила она, как только они остались одни, – что случилось? У тебя такой вид, как будто…

– Расскажи мне все, что знаешь про Нелл Дойл.

Та распахнула глаза.

– Но я уже…

– Лилиан, она мертва.

– Мертва?!

– Утром я пришла к ней, а там шныряют полицейские. Они сказали, что она умерла у себя в кабинете, но это не так.

С лица Лилиан сбежали все краски. Она не стала спрашивать, откуда Эди знает, что полиция неверно установила место смерти Нелл. В этом не было нужды.

– Лилиан, здесь что-то нечисто. Я уверена. Поэтому расскажи мне все, что ты о ней знаешь. Были у нее родственники? Близкие друзья? Где она здесь жила?

Лилиан, нахмурившись, покачала головой:

– Эди, я рада бы помочь, только… думаю, я не слишком хорошо ее знала.

– Думаешь?!

– Я плохо ее знала, – с нажимом повторила Лилиан. – Я несколько месяцев не вспоминала о ней и не вспомнила бы, если бы случайно не нашла ее письмо, когда разбирала…

– Почему она уехала из Сан-Франциско? Не просто же так.

– В письме было сказано только, что ей пришлось срочно уехать. Она сообщила мне новый адрес и свое новое имя. Сказала заходить, если наша труппа сюда приедет.

Значит, ей пришлось срочно уехать. И сменить имя.

Нелл Дойл от кого-то убегала? Не от того ли, о ком некая Н. Д. предупреждала мать в том письме?

«И все же мне хочется попросить тебя, дорогая, быть осторожной».

Сведений не хватало. Нужно было узнать побольше.

– Лилиан, я не верю, что ты ничего больше не знаешь. Пойми…

Эди прервал крик из комнаты:

– Да как он посмел!

Услышав гневный вопль Вайолет, Эди и Лилиан поспешили вернуться к остальным. Кора, наполовину замотанная в кусок ткани особенно неприглядного канареечно-желтого оттенка, стояла лицом к лицу с Вайолет, а та уперла руки во все еще не вполне прикрытые одеждой бедра, выставив острые локти. В каждой черте ее лица светилась готовность убивать.

– Не понимаю, почему бы и нет, – прощебетала Кора. Ее глаза метнулись к двери: она прекрасно понимала, что на них смотрят, и наслаждалась вниманием. – По мне, так она слишком долго испытывала его терпение. Все вы такие, молодые. Не чтите свое призвание. Вот я, помнится, когда духи только…

– Да хватит тебе, – вмешалась Флора, чьи рыжие волосы ослепительно контрастировали с ярко-розовой тканью, которую одна из швей закрепляла на ней булавками. – Ты просто завидуешь: Руби аплодируют как Вайолет, а ты через раз от нее отстаешь.

– Руби? – переспросила Лилиан, когда они с Эди подошли к скоплению народа. – Она вернулась?

– Нет, – ответила Вайолет, обвиняюще взглянув в сторону Коры. – Но, оказывается, мистер Хадл уже исключил ее из труппы.

– Не понимаю, чего ты на меня-то обозлилась, – отозвалась Кора. – Не я же в очередной раз сбежала с…

– Мы не знаем, сбежала ли она вообще, – бросила в ответ Вайолет. – Она вполне могла пропасть, как те девушки с Белден-плейс. А ты тут злорадствуешь!

– Ну, – выдохнула Кора, багровея, – Руби ведь такая же, как они. Эта девчонка готова задрать юбку перед кем…

Эди едва успела схватить сестру за руку. И то, не встань Лилиан тут же между спорщицами, у Эди не получилось бы крепко вцепиться Вайолет в локоть и оттащить ее.

– Отпусти! – прошипела Вайолет, пытаясь вывернуться из захвата сестры. – Одной руки мне мало, чтобы у этой стервы зазвенело в…

– Так! – громко перебила ее Эди. – Достаточно. Прошу прощения. Мы сейчас.

Медиумы и швеи, оторвавшиеся от работы, чтобы насладиться зрелищем, разочарованно загудели, но довольно быстро разошлись, и Эди удалось утянуть Вайолет на дальний конец комнаты. Краем глаза она с благодарностью заметила, как Лилиан с помощью вовремя подошедшей Ады выводит все еще брызжущую слюной Кору в коридор.

Развернув сестру к себе лицом, Эди положила ей руки на плечи.

– О чем ты только думала? Если мистер Хадл узнает…

– Да, Эди. Понимаю. – Вайолет со вздохом потерла лицо. – Если честно, я вообще не думала. Страшно разозлилась на Кору и… – Она снова вздохнула. Потом заглянула Эди в глаза: – Не верю, что она сбежала. Руби не такая. Она не стала бы так меня пугать.

Эди крепко сжала губы, боясь сказать что-то, что снова всколыхнет в сестре ярость. Но Вайолет не дала ей промолчать.

– Что такое? Скажи что-нибудь!

Выпустив ее плечи, Эди отступила на шаг.

– Не знаю, что́ ты хочешь услышать.

Вайолет сощурилась.

– Может, для разнообразия перестанешь врать? Попробуй, вдруг получится.

Эди вздрогнула и всмотрелась в лицо сестры. Почудилось – или в словах той был скрытый смысл? Про Руби ли шла речь?

– Например, ты могла бы просто признать, что вы с Корой два сапога пара. Вы обе уверены, что Руби могла взять и сбежать с каким-то мужчиной, даже записки не оставив!

Эди скрестила руки на груди.

– Пусть мне не слишком нравится представлять нас с Корой парными предметами обуви…

– Эди, это не шутки!

– Я и не смеюсь! Вот только…

Эди помедлила, не зная, как лучше выразиться.

– Что «вот только»? – переспросила Вайолет.

Эди вздохнула.

– Только… а в прошлый раз Руби тебя предупредила? Когда сбежала к Ниагарскому водопаду?

– Нет, – ответила Вайолет. – Но все мы знали, где она…

– Только потому, что Флора видела, как они с тем мужчиной куда-то шли с вещами. Она никого не предупредила. Зато два дня назад она точно рассказывала нам про своего клиента. Очень симпатичного клиента.

– Не вижу, как одно с другим связано, – пробурчала Вайолет, но Эди увидела, как в глазах сестры мелькнула неуверенность, и поспешила закрепить преимущество:

– Вчера утром они собирались на пикник. Еще даже двух дней не прошло. Если они собрались в увеселительную поездку на выходные, они просто еще не успели бы вернуться, даже если бы хотели. А что мистер Хадл выгнал ее из труппы, так сама знаешь, половина его слов – пустые угрозы. – Вайолет открыла рот, собираясь что-то сказать, но Эди не дала ей вставить ни слова: – Я не говорю, что нам не о чем волноваться. Но, может… паниковать еще рановато.

Вайолет взглянула на нее сквозь ресницы.

– Ты правда так думаешь?

Эди кивнула.

– Правда. Ты же знаешь, я обожаю Руби. Но это очень на нее…

– Мисс Бонд?

Сестры обернулись на голос окликнувшей их главной швеи.

– Вы кому из нас? – уточнила Вайолет.

– Будьте добры, обе, – та указала им на зеркало и помост перед ним. – Ваши туалеты должны сочетаться.

Прежде чем идти к ней, Эди окинула сестру быстрым взглядом, приподняв брови. «Все в порядке?»

Ненадолго замявшись, Вайолет набрала в грудь воздуха и кивнула. Сестры прошли на середину комнаты, где главная швея, рассеянно представившаяся мисс Лоран, вовсю понукала замотанную помощницу, которая едва удерживала в руках два рулона ткани.

Первый – изумрудно-зеленый в темно-синюю полосу. Второй – полная противоположность первого: темно-кобальтовый с зеленой искрой.

Решив начать с изумрудного, мисс Лоран отмотала длинный кусок и поднесла к Вайолет. Теплый цвет драгоценного камня выгодно оттенял ее каштановые волосы, ткань подходила просто великолепно: кожа Вайолет будто сияла.

Удовлетворенно хмыкнув, мисс Лоран вернула зеленый рулон помощнице и взялась за синий. Но, проделав то же самое с Эди – поднеся ткань к ее выцветшим бледным волосам, – она не выразила довольства. Напротив, изящные черты швеи сморщились.

Эди смущенно переступила с ноги на ногу. Почти во всем они с Вайолет были похожи как две капли воды, и тем не менее из-за светлых почти добела волос Эди их цветовая гамма расходилась. Яркие роскошные цвета, так шедшие сестре, делали ее саму болезненно-бледной. Непонятно, чего это мистер Хадл вбил себе в голову, что их одежда должна как-то сочетаться, но стоит предупредить швею, что это невозможно.

Эди уже открыла рот, собираясь так и поступить, но смолчала, почувствовав, как Вайолет взяла ее за руку. Вздрогнув, она взглянула на сестру. Вайолет легонько сжала ее ладонь и, склонив голову набок, прижалась щекой к ее щеке.

От прикосновения сестры все тело Эди расслабилось. Она поплотнее прижала щеку к коже Вайолет и позволила векам закрыться, а мисс Лоран тем временем убрала синюю ткань и принялась тараторить указания подбежавшей к ней второй, не менее замотанной помощнице.

Когда Эди зажмурилась, в сознании всплыло воспоминание. Им с Вайолет по восемь лет, и они поругались. Ссорились они редко, но всегда яростно. Тогда они повздорили из-за изумрудной ленточки.

Все началось с того, что отец в редком порыве щедрости привел дочерей в магазин в центре города и предложил им выбрать себе по ленточке. Тогда сестер и правда было не отличить, и Эди выбрала отрез темно-зеленого атласа, оттенявшего рыжину ее каштановых волос. Вайолет взяла бледно-розовую ленту, но вскоре поняла, что этот цвет подходит к их внешности куда хуже зеленого.

Она попросила поносить ленточку Эди, но той впервые в жизни не хотелось делиться с сестрой. Она прикладывала зеленую ленту к волосам, пропускала гладкий атлас сквозь пальцы – и чувствовала глубокое удовлетворение. Эди хотела бы сберечь это чувство для себя одной.

Но Вайолет – не привыкшая, чтобы с ней не делились, – выхватила ленточку у Эди из рук и выбежала из дома. Сестра припустила за ней, крича «Отдай!». Ее пальцы почти уже схватили полощущийся на бегу край ткани, но тут Вайолет, ясно поняв, что игра закончилась, швырнула ленту в мерно текущий ручей за их домом.

– Раз мы не смогли поделить ее, – зло крикнула она, заглушая рев воды, – так пусть не достается никому!

Один бесконечно долгий миг зеленый атлас качался на поверхности холодной чистой воды, а потом ленту унесло течением.

Остаток дня Эди не разговаривала с Вайолет. Это была самая долгая их ссора, и она закончилась, только когда матушка легла в кровать, где дулась Эди, и обняла плачущую дочь.

– Никогда ее не прощу! – прорыдала Эди в теплое матушкино плечо. – Она же специально! Она самовлюбленная и тщеславная! Всего разок я чего-то захотела, но нет, она не уступит. Я… ненавижу ее.

– Ох, милая, – мягким звонким голосом произнесла мать, по кругу гладя ей спину. – Понимаю, сейчас ты можешь так думать…

– Всегда буду ее ненавидеть! – настаивала Эди, не собираясь отпускать свою злость. – И ты меня не переубедишь!

Мать осторожно подняла Эди со своего плеча и отстранила на расстояние вытянутой руки, заглядывая в глаза.

– Эди, милая. Знаешь, в мире столько всего, что я хочу тебе дать. Столько всего, что иногда мне кажется – я просто не справлюсь.

Эди мрачно кивнула.

– Но, хорошая моя, один мой дар у тебя точно есть. И он стоит всех остальных. Знаешь, о чем я?

Эди сжала губы. Она догадывалась, к чему мать клонит, но не хотела отвечать.

Губы матушки растянула легкая улыбка, но говорила она по-прежнему серьезно:

– Эди, я подарила тебе сестру, которая всегда тебя простит. Всегда поймет. Однажды ты осознаешь, как это ценно. Сколько сил придает.

Взглянув на оскорбленно-возмущенное лицо Эди, мать перестала сдерживать улыбку, снова прижала дочь к себе и обнимала и укачивала ее, пока та не выплакала все слезы и не провалилась в беспокойный сон.

Через сколько-то времени Эди услышала, как дверь спальни снова открылась и по полу мягко протопали ноги в чулках. Она узнала шаги Вайолет, но не обернулась, когда сестра легла рядом. Наоборот, свернулась калачиком еще теснее, так что торчала незащищенной только правая щека.

Вайолет хватило и щеки: она прижалась лицом к лицу сестры.

Тогда они сделали так впервые.

Едва их щеки соприкоснулись, Эди почувствовала водопад эмоций Вайолет. Непонимание, как это сестре вдруг не захотелось делиться. Вину за то, что забрала ленту. Сожаление, что выбросила ее. Страх, что Эди никогда не простит. Ужас, что она навсегда лишится сестры.

Именно этот ужас не дал Эди дальше упиваться жалостью к себе. Она покрепче прижалась щекой к щеке Вайолет и по ее вздоху облегчения ощутила: сестра поняла.

Они все прощали друг другу. Всегда.

Когда они с Вайолет засыпали, греясь в объятиях друг друга, Эди успела подумать, что мать была права.

Воздух разрезал громкий хлопок, вырвавший Эди из воспоминаний и насильно вернувший в настоящее.

У их с Вайолет ног скопилось не меньше дюжины рулонов ткани, но, похоже, поиски увенчались-таки успехом. Мисс Лоран, которая и хлопнула в ладоши, широко улыбалась, стоя в полуметре от них и от помощницы, державшей у их соприкасающихся щек отрез приятной шалфейно-зеленой ткани.

Правой щеке вдруг стало холодно, и Эди вздрогнула. Вайолет выпрямилась, отстраняясь, и тепло ее кожи быстро испарялось. Взглянув на сестру, Эди поймала ее пристальный взгляд. Пристальный и пытливый. Сестра чуть склонила голову набок, как будто чего-то ожидала.

Как будто думала, что Эди что-то скажет.

Но тут подошла мисс Лоран и выхватила у помощницы ткань.

– Ваше, – она указала подбородком на Эди, – будет расшито бледно-розовым. А ваше, – обратилась она к Вайолет, – изумрудным. Ладно?

Вайолет улыбнулась своей фирменной улыбкой и шагнула вперед – пощупать шалфейную ткань. Дальше мисс Лоран принялась расписывать, как планирует отделать их платья, а сестра восторженно охала и ахала.

Эди осталась стоять, молча позволяя швее наскоро снимать мерки. Глядя, как сестра радостно щебечет с мисс Лоран, она ощутила странную пустоту в животе. Как будто, спускаясь по лестнице, шагнула мимо ступеньки.

14

На этот раз, когда Эди подошла к краснокирпичному дому 625 по Эф-стрит, никакая полиция ее не встретила. Напротив, все здание, где располагался кабинет Нелл Дойл, было тихим и безжизненным. Все лавки и мастерские уже закрылись на ночь.

Зайдя внутрь, Эди постояла в маленьком вестибюле, сжимая ключ, который днем сунула в карман. Солнце висело в небе низко-низко, и его лучи почти не проникали в мрачный коридор, так что легко было пройти в кабинет А, держась в тени. Когда Эди была здесь с Лоусом, дверь стояла нараспашку. Но теперь ее закрыли, и выведенные на стекле красные буквы играли в вечернем свете: «Мадам Палмер, ясновидящая и медиум-спиритист».

Достав из кармана ключ, Эди затаила дыхание. Днем у нее не было времени проверять: вдруг это ключ от другого замка?

Но он легко вошел в скважину. Повернув ключ в замке, Эди облегченно выдохнула. Быть может, ей все-таки повезет. Осторожно приоткрыв дверь, она скользнула внутрь, заперла за собой и повесила украденный ключ на тот же крючок.

В комнате было темно, лишь одно высокое окно впускало свет заходящего солнца. На тонконогом чайном столике Эди заметила керосиновую лампу и, сняв стеклянный колпак, подожгла фитиль лежавшими рядом спичками. Вернув колпак на место, она прикрутила лампу так, чтобы она светила мягким, желтым, как масло, светом.

Мысленно попросив прощения у хозяйки, Эди тщательно обыскала кабинет, начав с письменного столика в углу. Здесь и так все было перевернуто вверх дном: пусть полиция совершенно точно ошиблась с причиной смерти, она определенно старалась побольше разузнать о самой умершей.

Эди нашла несколько визиток – вероятно, они принадлежали возможным клиентам, – но журнала записей нигде не было видно. Равно как и личной переписки, и уж точно ничего на имя мисс Нелл Дойл или от ее имени. Имя матери Эди тоже ни разу не встретилось. Но на это она не смела и надеяться.

Полицейские любезно оставили в мусорной корзине безобидный с виду список покупок для бакалейной лавки. Эди поднесла его к свету керосиновой лампы и мысленно сопоставила почерк с письмом из сна. Она очень смутно его помнила, но, кажется, некое сходство имелось.

Но это не дало ей ничего такого, о чем она бы не подозревала раньше.

Она раздраженно бросила список обратно в корзину, обвела кабинет взглядом – и вдруг увидела, что между валиков кресла что-то торчит.

Белый лоскуток.

Эди ринулась через комнату, потянула за край белой ткани – и сердце радостно забилось, когда она разглядела, что это.

Травяной кисет.

Опустившись на четвереньки, Эди высыпала травы на коврик и принялась копаться в аккуратно подписанных мешочках лаванды, полыни, чемерицы, златоцвета, лаврового листа и…

Эди отдернула руку, будто обожглась.

Точно – на мягком тканом ковре лежал перекрученный корень белладонны с черным обгорелым кончиком.

«Мне хочется попросить тебя, дорогая, быть осторожной».

Нелл Дойл предупредила ее мать. И, видимо, сама приняла меры.

Никак не могло быть совпадением, что в Завесе бродила тень, от которой несло белладонной: как будто кто-то пытался прогнать ее за грань – и не преуспел.

Эди покосилась на запертую дверь кабинета.

Вообще-то она планировала потерпеть – пройти в Завесу, только когда благополучно вернется в гостиницу, и оттуда вызвать дух усопшей. Но напряжение, огнем бегущее по венам, дошло до точки кипения, и она не могла больше ждать ни минуты.

Эди аккуратно убрала корень белладонны и остальные травы обратно в чужой кисет. Потом, сев по-турецки, вытащила собственную связку лаванды, стараясь не замечать, как дрожат руки.

В этот раз тень не застанет ее врасплох. Она будет держать лаванду наготове и, едва заметив тень, пройдет обратно.

«А если не успеешь? Что, если тень разорвет тебя на куски, а Вайолет так и не узнает, куда ты пропала?»

Отмахнувшись от этой мысли, Эди достала коробок спичек и подожгла кончик пучка сушеной лаванды. В воздух поднялась плотная спираль белого дыма. Зажмурившись, она нащупала кромку Завесы и, протяжно выдохнув, скользнула в смерть.

* * *

В этот раз Завеса смерти предстала перед ней лесом; от земли поднимались плотные занавеси тумана и одеялом укутывали кущу высоких перекрученных деревьев. Это не был тот лес, куда Эди с матерью прошли год назад, но им хватало сходства, чтобы в солнечном сплетении проклюнулась острая боль утраты.

Но некогда было оплакивать, грустить и сожалеть. Она прошла в Завесу не просто так. И время поджимало.

Эди закрыла за собой Завесу, но так и держала в руке связку лаванды, готовая, если придет тень, тут же сбежать в жизнь. Вдобавок она достала из кисета пучок сушеного розмарина. Нелл Дойл была мертва совсем недолго, и, вероятно, ее воспоминания о жизни еще не померкли; но Эди все равно на всякий случай припасла траву памяти.

Сжимая в одной руке розмарин, в другой лаванду, Эди открыла рот и шепнула в ледяной туман имя:

– Нелл Дойл.

Ее слова повторило эхо, усиленное и искаженное вездесущим туманом. Ее зов должны были услышать все пребывавшие неподалеку духи. Тень, вероятно, тоже. Оставалось только надеяться, что Нелл к ней ближе тени.

Прошла минута.

Потом другая.

Эди собиралась позвать снова, когда разглядела отголоски мягкого света за дальним кольцом деревьев.

Приближался дух.

Она сощурилась, силясь хоть что-то различить в плотном белом тумане.

Похоже, это была женщина. Круглое лицо обрамляли длинные вьющиеся волосы. Эди ожидала, что Нелл Дойл будет полностью одета: недаром местом смерти сочли ее рабочий кабинет. Но стремящийся к ней дух был, кажется, одет в тонкую ночную сорочку или рубашку. Неужели Нелл все-таки умерла во сне? А ее тело потом перенесли и переодели?

Эди сделала несколько шагов навстречу духу, осторожно, чтобы не спугнуть. Меж тем туман перед ней рассеялся, и проступило лицо духа.

Эди застыла с поднятой ногой.

Дух принадлежал вовсе не Нелл Дойл. Это была…

– Руби?!

Дух замер в полуметре от Эди, поднял взгляд от земли. И сердце Эди закаменело. Теперь не осталось никаких сомнений, кто перед ней. Вот они, пружинистые светлые кудри Руби. Вот ее круглое любопытное личико. Вот ее большие яркие глаза.

Но Руби здесь быть не могло. Руби сбежала с очередным своим ухажером. Она не могла быть…

Эди помотала головой, отгоняя слово, но сознание все равно вытолкнуло его наружу.

Мертва.

Руби.

Была мертва.

Эди бросилась к духу подруги, петляя меж деревьями.

– Руби! Руби, что случилось…

Но не успела она добежать, как дух протянул к ней руки, покачал головой и… замерцал. Исчез и появился снова. Как слабый огонек свечного пламени.

Эди замерла, поднеся руку к губам. Мерцающего так духа она видела всего единожды. За несколько минут до смерти матери.

Руби открыла рот и заговорила:

– За… – Ее голос звучал слабо и тихо. Еле различимо. – Черными… – Она говорила, а дух мерцал. Казалось, каждое слово стоит ей невероятных усилий. – Вратами.

Мерцание стало частым-частым, как будто пламя трепетало на ветру. Лицо Руби потеряло четкость, она рухнула на колени, туман окружил ее саваном и поглотил. Эди бросилась к Руби и на этот раз не застыла в отдалении, а опустилась на колени перед духом подруги. Духом, светившимся слишком слабо для недавней смерти.

– Руби. – У Эди сорвался голос, но она заставила себя говорить дальше: – Не понимаю. Какие еще врата? Что там за ними? Что с тобой случилось, почему ты?..

Руби помотала головой. Потом, приподняв подбородок, заглянула Эди в глаза. С такого близкого расстояния Эди увидела, что ее обычно счастливое беззаботное личико искажено болью. Болью и чем-то еще. Чем-то очень важным. Руби умерла насильственной смертью? Она будет не первым духом, просящим отмщения.

– Эди. – Голос Руби звучал слабо. Хрипло и надтреснуто. Как будто она кричала так долго, что сорвала его. – Мрак… глаза…

На один долгий миг Руби перестала дрожать. Ее свет сиял ровно и достаточно ярко, чтобы Эди разглядела написанный на ее лице ужас.

Потом она заговорила опять. И произнесла лишь одно слово: «Поспеши».

Ее дух снова погас и вспыхнул. Всего раз. А потом… она исчезла. Растворилась в тумане, как не бывало.

Эди уставилась на место, где только что был дух Руби. Ледяные щупальца тумана лизали ей лицо, руки, шею. Что произошло? Где теперь душа Руби?

Ее ведь не утянуло за Завесу. Эди видела, как духи умирают окончательно. Наблюдала, как они, запинаясь, отправляются в последний путь через плотную стену тумана. Ни разу духи не исчезали так, как Руби. Не гасли, как затушенное пламя.

Это не могло быть совпадением. Дух Руби дрожал и мерцал в точности как тот, что встретился матери год назад.

«Эди, бегом! Мне некогда объяснять».

При воспоминании о словах матери внутри поднялся гнев. Что объяснять?! Что такое мать знала, а Эди нет? Что случилось с духом мужчины, которого мать пыталась связать? Он был… как-то поврежден? Могло с Руби случиться то же самое? И что она пыталась сказать?

Эди могла бы всю ночь простоять вот так на коленях на холодной лесной земле и крутить в голове непонятные слова Руби, не думая, как столь долгое пребывание в смерти навредит ее живому телу, не достигни ее носа запах.

Свежий и живой. Как будто зреющие на стебле помидоры.

Она вскинула голову. Всмотрелась в Завесу. Не прошло и секунды, как она увидела. На опушке леса, за рядом деревьев. Что-то похожее на темную тучу.

Эди кое-как поднялась на ноги, запихнула розмарин обратно в кисет и тут же достала спички.

Тень рванулась к ней, двигаясь с невероятной скоростью. И все же не успела. Эди чиркнула спичкой, подожгла пучок лаванды и открыла бледно-фиолетовым дымком Завесу. Зажмурившись, она рванулась назад в свое земное тело и в тот же миг закрыла Завесу за собой.

Когда Эди снова распахнула глаза, она по-прежнему сидела по-турецки на полу кабинета-салона Нелл Дойл.

Только она была уже не одна.

Перед ней сидел на корточках Лоус Эверетт.

15

Эди вскочила на ноги. Быстро. Слишком быстро – после Завесы ведь всегда кружится голова. Ее качнуло в сторону. Лоус протянул к ней руку, чтобы не дать упасть, но Эди вывернулась, не позволив себя тронуть.

Руби.

Руби мертва.

Вайолет чувствовала какую-то беду, но Эди только отмахнулась. Они ее даже не искали! А теперь Руби…

– Должен признать, мисс Бонд, теперь я понял, почему эта часть представления происходит не на сцене.

Эди только моргнула в ответ. В кабинете было темно, лишь синеватый огонек керосиновой лампы разгонял тени подступающей ночи. Но Эди все равно разглядела на лице юноши насмешливый вызов. Услышала ленивую уверенность в его голосе.

Он же считал, что это все обман.

Что она обманщица.

Руби мертва!

– Что вы здесь делаете?

На миг Лоус как будто опешил от ее резкости. Но быстро собрался.

– Я мог бы задать вам тот же…

– Нет, – выплюнула Эди.

Руби мертва. Но она попросила кое о чем. Попросила поспешить.

– Вы зачем-то проследили за мной, – быстро, ледяным тоном продолжила Эди. – Расскажите мне зачем, а потом оставьте меня в покое. Я ничего не нарушила и не понимаю, зачем вам преследовать меня на каждом…

– Мисс Бонд, вы вломились на место преступления.

– Я никуда не вламывалась.

– Да, – согласился Лоус, – вы просто украли ключ.

Эди титаническим усилием воли сохранила лицо спокойным. Так вот откуда он знал, что она придет сюда снова. Она была совершенно уверена, что он не заметил, как она прикарманила ключ, но вообще-то стоило это предвидеть. От его соколиного глаза ничто не укроется.

Но все это было уже неважно. Руби мертва, и она просила поспешить.

Куда именно спешить, Эди не представляла. Но под слишком острым и пристальным взглядом Лоуса Эверетта она и не догадается. Нужно как-то от него отделаться. Нужно остаться одной и поразмыслить, пока мольба Руби еще не померкла в памяти. Как она теперь жалела, что вообще его встретила! Как жалела, что попросила его о помощи тогда, у…

Эди охнула.

У черных врат!

– Черные врата… – растерянно произнес Лоус. – Какие еще черные врата?

Только тогда Эди сообразила, что думала вслух. Проклиная себя за неосторожность, она развернулась, распахнула дверь кабинета и лишь на секунду замерла, запоздало вспомнив, что запирала за собой.

– Поскольку ключа в моем распоряжении не было, – сказал Лоус у нее за спиной, – увы, я вынужден был вскрыть замок.

Но Эди было уже не до замков с ключами. Не говоря больше ни слова, она выскочила из кабинета и помчалась по коридору. В голове носились мысли о том, что значило ее открытие.

Могут ли черные врата, про которые сказала Руби, оказаться тяжелыми коваными воротами, перед которыми держала речь Лора де Форс? Воротами лечебницы для душевнобольных, куда Эди случайно забрела не далее как сегодня днем, – воротами, от которых у нее мурашки по спине бегут?

И Руби ведь сказала еще кое-что.

«Мрак. Глаза».

Эди шла в смерть, надеясь, что душа Нелл Дойл сообщит ей, в кого вселился беглый дух. Но вместо Нелл она встретила мерцающую Руби. И та сказала, что у кого-то в глазах мрак.

Именно по глазам всегда определяли одержимость. Потому-то Вайолет зажмуривалась, призывая духа: чтобы никто не заметил перемены. Если Руби показались странными чьи-то глаза, значит ли это, что она лицом к лицу столкнулась с одержимым? Не он ли ее убил? Может ли непонятное мерцание быть связано с причиной смерти?

«Поспеши».

За спиной раздались шаги, и Эди с раздражением – но без удивления – отметила, что с ней поравнялся Лоус.

– И что, вы всерьез ожидали, что я попадусь на этот фокус?

Эди резко обернулась к нему:

– Прошу прощения?

– Я про то, как вы сидели на полу и не реагировали, когда я раз пять вас окликнул. Вы действительно думали, что меня так легко провести?

Они вышли в холл, но, не успела Эди открыть дверь, Лоус шагнул вперед и придержал ее. Эди опустила голову, старательно избегая смотреть ему в глаза, и рванула мимо него в ранние вечерние сумерки.

Поглощенная горем о Руби, Эди чуть не забыла, что Лоус только что наблюдал, как она перешла из-за Завесы. В комнате было темно. Заметил ли он, каким безжизненным было ее тело? Уловил ли перемену, когда ее дух вернулся?

Она покосилась на Лоуса. Закатное солнце под углом било ему в лицо, ярко высвечивая щеки. Почувствовав ее взгляд, он посмотрел в ответ – сверху вниз, с горящим в глазах любопытством.

Но в этих глазах всегда было любопытство. Они всегда горели. Как было отличить интерес другого свойства?

Может статься, лучшей тактикой будет перевести разговор и делать вид, что не случилось ничего необычного.

– Я была бы очень признательна, – произнесла Эди, – если бы сегодняшние события остались между нами.

Лоус скривил губы.

– Вы сейчас о том, как украли из-под носа полиции ключ от кабинета мертвой женщины, или о том, как незаконно вломились сюда, – или, может, о том, как изображали сеанс, хотя у вас даже не было зрителей?

Она отвернулась и уставилась прямо перед собой. Вот так сменила тему.

– Предлагаю сделку, – весело, но вполне серьезно сказал Лоус. – Вы расскажете мне, зачем на самом деле явились в салон Фрэнсис Палмер в столь поздний час, а еще для чего приходили днем. Тогда, может статься, у вас получится уговорить меня придержать историю с кражей ключа.

Эди не ответила, и Лоус заговорил снова:

– Ну право же, мисс Бонд. Вы вроде порядочная женщина. Подумайте, как приятно будет наконец рассказать правду. Если признаетесь, я готов даже пообещать вам анонимность.

Эди остановилась и развернулась к нему. Как же не вовремя.

– Мистер Эверетт, кажется, вы ждете от меня какого-то признания. Не будете ли так любезны просветить меня, в чем же я обвиняюсь?

Лоус, остановившийся вместе с ней, задумчиво, оценивающе заглянул ей в лицо. Потом, подняв глаза, наскоро осмотрел оживленную улицу, по которой грохотал вечерний поток транспорта.

Наконец он кивком указал Эди на проулок между домов. Та неохотно двинулась за ним.

Улочка была узкой, и между ними осталось хорошо если сантиметров тридцать, когда Лоус выжидающе посмотрел на Эди и тихо сказал:

– Странствующие медиумы ходят в гости к кому-то вроде Фрэнсис Палмер с одной-единственной целью. Вы хотели купить сведения о ее здешних клиентах. А потом, узнав о произошедшем с ней несчастном случае, вы решили дождаться, пока полиция уйдет, и прийти снова – порыться в документах несчастной усопшей. Скажите, вы ведь слышали мои шаги по коридору? Поэтому решили изобразить транс? Должен признаться, это единственное, чего я до конца не понял.

Пока Лоус говорил, Эди осознала: незачем волноваться о том, что он успел увидеть, а что не успел. Не он первый, узрев правду смерти, предпочел считать ее притворством. И таскался за ней по пятам он только потому, что уверился, будто подловил ее на обмане.

За введение в заблуждение, разумеется, полагалось наказание. Многие практикующие медиумы получили за это штраф или тюремный срок. Но у Лоуса не было веских доказательств. А мистер Хадл уже прилично поднаторел в снятии подобных обвинений.

Лоусу знать об этом, разумеется, было ни к чему. Пусть лучше думает, что победил. Что добился от нее, чего хотел, – тогда он отстанет.

Будь рядом Вайолет, она уже разобралась бы с этим юношей, возомнившим себя гончей. Но ее тут не было. Так что Эди старательно изобразила смущение, а потом наклонила подбородок и опустила глаза, делая вид, что ей стыдно.

– Прошу прощения, мистер Эверетт. Но я…

Отвернувшись от него, она обронила тихий всхлип. Сперва она притворялась, но потом в сознании снова всплыло лицо Руби. Искрящееся весельем, как в тот день, когда они катались вдоль реки на одолженном велосипеде.

И – дух Руби, слабый и мерцающий.

Рот заполнил горький привкус вины. В груди распахнулась зияющая дыра – внутри боролись печаль, злость и сожаление.

После взор заслонило лицо матери. Напуганное, но решительное. Потом ее силуэт застлал черный дым. Дым, перетекший во что-то огромное и грозное. В кованые ворота приюта для умалишенных Сакраменто.

По венам пронесся адреналин. Сердце сжал страх. Когда Эди снова обернулась к Лоусу Эверетту, на ее щеках блестели уже настоящие слезы.

– Мисс Бонд, я…

Но Эди помотала головой, не давая ему договорить:

– Вы разоблачили меня, мистер Эверетт. Когда в вашей газете выйдет рассказ о сегодняшних событиях, мы с сестрой лишимся репутации и будущего. Нас выгонят из труппы. Нам не на что станет жить! Если вы решите обратиться к правосудию, мы будем… – Эди выдавила еще один всхлип. – Но едва ли стоит надеяться, что это вас заботит.

Он проводил взглядом текущие по ее лицу слезы, и на секунду Эди показалось, что он смягчился к ней. Но потом Лоус стиснул зубы и сощурился.

– Мисс Бонд, а как же те, кого вы обманываете? Они вас не заботят? Как же скорбящие матери, с которых вы берете деньги, обещая дать им поговорить с сыном, который мертв и лежит на кладбище? Как вы оправдываете свою ложь?

Она понимала, что продолжать разговор не стоит. Пусть последнее слово останется за ним. Но она еще не оправилась от утраты, а осуждение в его глазах вселяло в нее гнев. Ей никогда раньше не хотелось оправдывать то, чем они с Вайолет – и Руби – занимались, чтобы выжить. А теперь захотелось.

– Как мы оправдываем нашу ложь? – Эди шагнула к нему и тоже сощурилась. – А вы свою как оправдываете?

Карие глаза Лоуса сверкнули.

– Мисс Бонд, по-моему, вы что-то путаете. Это вы наживаетесь на лжи и обмане. Тогда как я…

– Тогда как вы, – перебила его Эди, – готовы печатать лживые слова злонамеренного идиота по имени доктор Лайон. Знаете ли вы, мистер Эверетт, как он предлагает лечить медиоманию? – Видя, что он не спешит с ответом, Эди продолжила наступление: – Его метод – так называемое лечение покоем, то есть передача страдающей, с вашего позволения, женщины в полную власть врача-мужчины. Исцеление наступает, когда она теряет способность изъявлять собственную волю.

На челюсти Лоуса дрогнул мускул.

– Похоже, вы питаете заблуждение, будто только потому, что я излагаю мнение специалиста по вопросу, я…

– Ах, ну конечно! – вскричала Эди. – Вы всего лишь выполняете свою работу. Мистер Эверетт, читала я третьесортную бумажонку, которую вы считаете газетой. Ее единственная цель – ровнять людей с землей. Ее владелец ничуть не стесняется брать деньги за рекламу чудодейственных средств от любых возможных недугов – и не публикует ни слова предупреждения! Эта ваша газетенка так удачно закрывает глаза на цветущую в законодательном собрании штата коррупцию, потому что человек, который решает, что́ вам печатать, принадлежит к тому же элитному клубу! И плевать, что всех этих мужчин купили с потрохами на деньги, нажитые тяжелейшим детским трудом на мельницах и неоплачиваемой работой женщин всей страны?!

Грудь Эди тяжело вздымалась, ей не хватало дыхания. С улицы раздался чей-то громкий крик, пронзительно заржала лошадь. Будто напоминая: хотя в проулке больше никого нет, она вовсе не наедине с Лоуренсом Эвереттом. И все равно она не могла отвести взгляда от его карих глаз, горящих уже не любопытством, а чем-то иным.

– Поосторожнее со словами, мисс Бонд. – Он снова шагнул к ней и заговорил тихо и низко: – А то мне было показалось, что вы сомневаетесь в моих принципах.

Теперь он стоял так близко, что Эди пришлось вздернуть подбородок, чтобы заглянуть ему в глаза.

– «Принципы»? Вот как вы называете манеру стоять в сторонке, пока богатеи и власть грешат напропалую? Ваши принципы – вместо них нападать на нас за то, что мы пытаемся занять тот крошечный уголок мира, на который еще имеем право? Нападать на Лилиан Фиоре, которая, испытав худшие пытки человечества, посвятила свою жизнь хоть сколь-нибудь скромной заботе о тех, кому оказались бессильны помочь – если вовсе не навредили – профессиональные врачи. На Аду Лоринг, которая провинилась лишь тем, что радует зрителей своим блестящим умом. На Флору Маккарти, от которой у них горят глаза. На мою сестру и… – Она задавила зреющий в горле всхлип. – На мою сестру. И… Руби Миллер. Которые дарят скорбящим матерям, отцам, дочерям и сыновьям возможность сказать последнее «прости». Мистер Эверетт, у вас зоркий взгляд, и вы способны видеть истину. Так почему же из всех преступников вы преследуете именно нас?

По ее щеке сбежала слеза. Следом – вторая и третья. Она не трудилась их стирать.

Взгляд Лоуса скользнул по ее лицу. Его опущенная рука дернулась, и Эди показалось – странное дело! – будто он хотел коснуться ее. На секунду у нее перехватило дыхание: ей этого захотелось. Ей хотелось, чтобы он запустил руку ей в волосы, прижал ее к груди. Хотелось чувствовать, как гудит его голос, говорящий ей, что все будет хорошо.

Вот только это был бы обман. Потому что ничего не будет хорошо. Особенно если она немедленно не отвяжется от этого мальчишки.

Моргнув, Эди отступила на шаг. Лоус, откашлявшись, сунул руку в карман.

– Мистер Эверетт, на этом я вас покину. Надеюсь, вы поймете, почему я искренне надеюсь никогда больше вас не видеть.

С этими словами Эди развернулась на каблуках и, ни разу не оглянувшись, пошла в наступающие сумерки, стараясь усмирить колотящееся сердце и заставить себя дышать ровно. Нужно было еще кое-куда зайти, прежде чем отправляться за массивные черные врата, в приют для умалишенных.

16

Эди толкнула двери «Юнион-хотел» и с тяжелым сердцем поднялась по лестнице на третий этаж, в их с Вайолет номер.

Сестра чувствовала, что Руби пропала не просто так, но Эди отмахнулась от ее беспокойства. Теперь Вайолет будет вне себя от горя. Она непременно разозлится. А когда Эди признается ей, что встретила в Завесе тень, – не может же она продолжать это скрывать, – Вайолет будет…

Признаться, Эди не представляла, как именно сестра отреагирует. Но понимала, что сама на это напросилась.

«А как быть с Нелл Дойл? А с матушкиным списком имен? Об этом тоже ей расскажешь?

Расскажешь обо всем, да?»

Лестница закончилась, и Эди, закусив губу, свернула в свой коридор.

Если она собиралась сегодня проникнуть в приют для душевнобольных Сакраменто и исполнить последнюю волю Руби, ей понадобится помощь сестры.

Эди вставила ключ в замок и открыла дверь, а в голове все еще бушевал вихрь сомнений. Можно начать издалека. Посмотреть на реакцию Вайолет и решить…

– ЭДИ!

Едва она успела поднять голову, как ее заключили в крепкие объятия, а плечи будто теплой уютной шалью укутал аромат розового масла, которым всегда пахла Вайолет.

– Ох, Эди! Я так рада тебя видеть!

Вайолет разжала хватку и отстранилась, и стало видно, что лицо у нее так и светится. Радость в ее взгляде ошеломляла, и у Эди на миг сбилось дыхание. Она и забыла, когда последний раз видела сестру такой… счастливой. Это было заразительно. Эди сама не заметила, как беспокойство, страх и растерянность, ворочавшиеся в животе с самой встречи с духом Руби, рассеялись и она улыбнулась в ответ.

– Ну, рассказывай.

Вайолет рассмеялась своим звенящим смехом и, снова подавшись вперед, прижалась щекой к щеке Эди. Совсем как на примерке. И, как всегда, Эди тут же почувствовала, что ощущает сестра. Стремительный поток чистого незамутненного восторга.

– Рада за тебя, – шепнула Эди сестре на ухо. Она не лукавила. Хотя совсем не представляла, чему именно радуется. – Только умираю от любопытства.

Снова рассмеявшись, Вайолет сжала ее ладонь и тихонько счастливо вздохнула.

– Прослушивание, Эди! – заговорила она благоговейным тоном. Как будто сама себе не верила. – Меня позвали! Режиссер прислал Джону телеграмму – приглашает меня завтра утром в Сан-Франциско, на читку с остальным составом. Джон уже нанял на сегодня карету. Он ждет внизу. Дорога, конечно, предстоит та еще, но я все равно от волнения глаз не сомкну! И я так рада, что ты вернулась и я успела тебе рассказать… – Она отстранилась и, заглянув в лицо сестре, перестала улыбаться. – Эди, что такое? Что случилось?

Но Эди на нее не смотрела. Она разглядывала беспорядок в комнате. Их общий гардероб был довольно скромен, и, кажется, все до единого его предметы – от платьев и юбок до шарфов и туфель – оказались сняты с крючков, вытащены из ящиков и коробок и лежали на кровати, висели на спинках стульев или балансировали на краю комода.

Но взгляд Эди привлек нежно-голубой чемодан Вайолет, мирно стоявший посреди хаоса. С ним она путешествовала. И теперь собрала его в дорогу.

Где-то в номере, под грудами одежды и шляпок, лежал такой же чемодан Эди. Неотличимый, разве что потертости и вмятинки в других местах. Впервые за всю их жизнь Вайолет собрала чемодан, а Эди нет.

Оторвав взгляд от чемодана, Эди снова подняла глаза на сестру.

Вайолет от нее уезжает.

Осознав это, она вдруг почувствовала странную легкость в теле. Как будто конечности растворились. Рациональная часть сознания напомнила Эди, что это просто прослушивание. Они расстанутся всего на день. Но сердцем – его она, по крайней мере, еще ощущала – Эди понимала: дело не только в этом. Вайолет всю жизнь мечтала играть на сцене. Эди отмахивалась от этого, как от неразумной блажи, которая никогда не осуществится.

Она ошибалась.

– А как быть с сеансом Мэри Саттон? – спросила Эди и поморщилась, услышав, сколько отчаяния прозвучало в ее голосе. – Он ведь завтра вечером.

– Я помню, и Джон пообещал, что мы успеем вернуться. Прослушивание утром, а потом сразу на обратный пароход. Вот только… – Вайолет замялась. Внимательно всмотрелась в лицо Эди и осторожно уточнила: – Сеанс вообще в силе? Ты нашла то, что… нужно было?

Эди застыла.

– Что нужно было?

– Для того духа. Он ведь может создать трудности, так? Если вмешается завтра вечером.

Эди бросила на сестру пристальный взгляд. Вайолет моргнула в ответ. Но за вежливым любопытством на ее лице угадывалось что-то такое, отчего Эди ответила с осторожностью:

– Нет. – Она чуть отвернулась, чтобы снять шляпку и перчатки. – Пока не нашла. Но найду. Нельзя упускать такой шанс.

Вайолет открыла рот, будто собираясь ответить, но только помотала головой и сжала губы.

Настойчивый голосок в голове в очередной раз потребовал, чтобы Эди призналась сестре во всем – и будь что будет.

Она положила шляпку на комод, и тут к ней пришла новая мысль. Если она все расскажет Вайолет, та никуда не поедет. Никакое прослушивание, сколь бы важным оно ни было, не перевесит последней просьбы покойной Руби. Да, узнав правду, Вайолет может возненавидеть сестру, но она не уедет.

Эди развернулась к Вайолет, чувствуя, что слова готовы сорваться с языка. Но застыла, разглядев на лице сестры тревожные морщинки, затмившие былую радость.

Год назад Эди пообещала себе, что выстроит для них новую жизнь. Лучше той, которой сама их лишила. И вот теперь у Вайолет появился настоящий шанс жить так, как мечталось.

Эди нужно было только отступить в сторонку и не мешать сестре этим шансом воспользоваться.

Стиснув зубы, Эди подошла к кровати Вайолет и взялась за собранный бледно-голубой чемодан.

– В общем, не волнуйся сейчас об этом, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно бодрее. Шагнула к Вайолет и вручила ей чемодан. – Тебе нужно думать о прослушивании.

Вайолет потянулась к чемодану, но в последний момент, уже положив пальцы на кожаную ручку рядом с ладонью Эди, замерла.

– И все? Больше ничего не скажешь?

Эди помедлила.

– Я… В общем, я помню, что не надо желать тебе удачи, но, надеюсь, ты знаешь, что я… Надеюсь, все пройдет хорошо.

По лицу Вайолет пробежала тень разочарования. Подхватив чемодан, она направилась к двери. Но остановилась, прежде чем открыть ее, и, не оборачиваясь, бросила:

– Ты же понимаешь, я не могу ждать вечно.

Эди сдавило грудь.

– Я не… чего ждать?

Стоящая у двери Вайолет не сдвинулась с места, только обернулась и посмотрела Эди в глаза:

– Я не могу вечно ждать, когда ты расскажешь, почему стала такой. Почему моя сестра – самый дерзкий и целеустремленный человек, кого я знаю, – весь последний год дрожит как мышь и боится собственной тени.

Слова сестры были так несправедливы, что краска бросилась Эди в лицо, а живот скрутило.

– Вай, если кто-то из нас и должен читать нотации, то это…

– Ну нет, – Вайолет развернулась к ней всем телом. – Эту речь я, кажется, наизусть знаю. Ты тревожишься, что я фантазерка. Что я принимаю непрактичные решения. Помнишь, что я каждый раз тебе отвечаю? – Эди взглянула сестре в лицо, но промолчала. – Что я хотя бы не живу каждую секунду в страхе. Что я, по крайней мере, думаю не только о том, что вот-вот случится беда.

– Верно, – тихо сказала Эди, – ты свалила это на меня.

Вайолет снова рассмеялась, но вовсе не радостно. Ее смех звучал мрачно и холодно, и у Эди от него заныло сердце.

– Эди, ты так хорошо научилась врать… Интересно, замечаешь ты ли, как врешь самой себе?

– Ты вообще о чем?

Вайолет покачала головой, и в ее взгляде проступила сталь.

– Ди, я никогда не понимала, как ты можешь считать меня полной дурой. Как тебе удается верить, что я правда ни о чем не догадываюсь. – Эди оцепенела, и кровь застыла в ее жилах. – Не знаю, что с тобой и матушкой тогда случилось в Завесе. Но что-то случилось. Эди, у тебя сейчас такой вид, как будто ты призрака увидела. Точно такой же был в день смерти матери. А два дня назад я заметила его снова. Не хочешь рассказать, в чем причина?

Вопрос Вайолет так и повис между ними в воздухе. В тишине. В ожидании. И с каждой секундой, что Эди не отвечала, с каждым новым мигом молчания он становился все весомее. Пока не сделался таким плотным, что, казалось, Эди могла бы протянуть руку и коснуться его.

А Вайолет продолжала ждать. Ждать, что Эди что-нибудь скажет. Может, в чем-то признается. Или снова соврет.

Но Эди утратила способность говорить. И шевелиться. Все ее инстинкты вытеснило простое желание выжить, как будто она взглянула в глаза хищнику, и теперь ей оставалось только застыть камнем, чтобы не погибнуть.

Наконец Вайолет со вздохом перехватила поудобнее бледно-синий чемодан, повернула серебристую дверную ручку и выскользнула из номера в коридор. Ее шаги застучали по ковровой дорожке, чем дальше, тем тише. На секунду они замолкли – должно быть, у лестницы. Но вместо того, чтобы повернуть обратно, Вайолет начала спускаться по ступеням. И вот наконец все звуки смолкли.

И Эди поняла, что сестра действительно ушла.

17

После ухода Вайолет Эди сидела и смотрела в сторону двери – несколько часов или несколько минут.

Щекочущая легкость в руках и ногах все усиливалась, и вот уже Эди казалось: подуй ветерок – и она улетит. И пока сознание тщилось унять боль от ухода сестры, далекий, но настойчивый голос повторял ей: надо идти!

Эди нехотя ему повиновалась. Будто в полусне, перерыла раскиданную Вайолет по полу одежду и отыскала черную юбку с блузкой – Эди носила их несколько месяцев после смерти матери. Все тот же голос приказал ей открыть ящик стола и сунуть в карман юбки кожаные ножны, где хранился матушкин нож с костяной ручкой.

Не прошло и четверти часа, как Эди оказалась в холле гостиницы – хотя совершенно не помнила, чтобы спускалась, – и, толкнув двери, вышла на свет закатного солнца.

Шагая к западу по Кей-стрит, она краем сознания отмечала стойла мулов, возивших омнибусы, – ноги машинально обходили новые кучи навоза, – а потом вокзал, куда они с Вайолет прибыли меньше недели назад: тогда еще какой-то мальчишка продавал там охапками золотистые калифорнийские маки по двадцать центов за букет.

Но хотя ноги шагали по дощатому тротуару, а руки обхватывали плечи, защищаясь от прохлады раннего вечера, Эди отчетливо чувствовала, что она не здесь. Как будто сознание покинуло тело и наблюдало за ним издалека.

И тут прямо из-за плеча раздался голос. Свист, взрыв дружного смеха.

Смеялись мужчины.

– А вот эта ничего! А, девчоночка?

И Эди с разбегу вернулась в тело.

На секунду боль, которой она избегала, – боль от дыры в животе, что расползлась от прощальных слов Вайолет, – вышибла из нее дух. Но даже она быстро отступила, едва Эди, оглянувшись, увидела компанию моряков: те вывалились из игорного дома, какие в изобилии усыпали портовый район, и явно собирались гулять всю ночь. Один из них – неопрятный юноша с черными глазками-бусинами – стоял к Эди достаточно близко, чтобы она чуяла идущую от него волной вонь рыбы и пота. Когда ее взгляд упал на него, его тонкие губы искривились в ухмылке.

Эди сунула руку в карман, стиснула кожаные ножны матушкиного ножа. И, пригнувшись, бросилась бежать.

Справа от нее лениво катила свои воды, бледно-розовые в лучах заката, река Сакраменто. А вот слева вдоль улицы выстроились салуны и игорные дома, чьи окна светились грязно-желтым светом, а комнаты полнились громогласными мужчинами под руку с женщинами в платьях с низким вырезом.

О чем она вообще думала, что на ночь глядя пошла в порт? Нужно было взять кэб – и плевать на цену.

Но, по правде говоря, она вообще ни о чем не думала.

Замедлив шаг, Эди осмелилась обернуться. Судя по холодным мурашкам на загривке, за ней кто-то следил, но одного короткого взгляда хватило, чтобы убедиться: приставший к ней моряк так и опирался на стену игорного дома, будто паук, ждущий новую жертву.

Эди позволила себе облегченно вздохнуть. Потом обошла заснувшего прямо на улице пьянчугу и снова ускорила шаг. Ей повезло. Но больше так ошибаться было нельзя. Для того, что она задумала, понадобится ясная голова.

Через пять минут Эди дошла до висячего стального железнодорожного моста. Ее по-прежнему не покидало неприятное чувство, будто за ней следят, но, сколько ни оборачивалась, она так никого и не увидела. Вскоре она уже шагала по Джи-стрит прочь от порта, а громогласные возгласы и свист затихали вдали. А потом…

Знакомо сдавило затылок. Свело предчувствием живот.

Через полквартала перед ней выросли зловещие каменные стены за черными коваными воротами. И табличка наверху: «Приют для умалишенных города Сакраменто».

Днем Эди решила, что тело так реагировало на лечебницу просто от потрясения. От страха перед тем, какой могла бы стать ее жизнь, если бы отец нашел ее и навеки заточил за этими воротами.

Но теперь она осознала то, что прежде упустила. Давит в затылке? Сводит живот? Это значит, рядом истончилась Завеса.

В сознании всплыли слова Руби.

«За черными вратами».

«Поспеши».

Эди приблизилась на пару шагов. Прутья ворот шли слишком часто, чтобы между ними можно было протиснуться, к тому же территорию окружала каменная стена высотой метра три, а то и больше. Одной ей ни за что не перелезть.

А она осталась именно что одна.

«Ты же понимаешь, я не могу ждать вечно».

Эди с усилием выдавила из головы слова Вайолет. Дух Руби поручил ей кое-что, а Эди и так уже сегодня слишком многих подвела.

Она снова обвела взглядом стены лечебницы. У ограды росла пара больших дубов. Скоро должно стемнеть. Может, получится, дождавшись темноты, залезть на дерево? А вниз можно просто… спрыгнуть? Нет, она обязательно сломает ногу, и как ей тогда быть? Нужно достать веревку. Можно привязать ее к ветке, и тогда…

– Нам пора бы уже переставать так встречаться.

Вздрогнув, Эди подпрыгнула, одновременно попытавшись обернуться на голос. В итоге она крутанулась в воздухе и потеряла равновесие.

Ее взяли под руку, не давая упасть.

– Овцы, – сказал, ухмыляясь, Лоус Эверетт, – реагировали точно так же.

18

Эди рванулась из хватки Лоуса.

Он выпустил ее и отступил на шаг, давая прийти в себя. Не успела она строго спросить, чего это он к ней подкрадывается посреди тротуара, он поднял руку и заговорил сам:

– Прежде чем вы спросите. На сей раз я действительно следил за вами. – Эди сощурилась, но Лоус продолжил, не давая ей вставить ни слова: – Я сказал редактору, что хотел бы заняться историей, которую рассказала ваша подруга Лилиан. Про приют для умалишенных. – Эди захлопнула рот. Совсем не таких слов она от него ждала. – Он отказал мне. Тогда я пообещал, что все расследую и без него, и уволился.

– Вы ушли из «Жала»?

Лоус кивнул.

– Вы были правы. Насчет… ну, насчет многого. Я стал репортером, потому что хотел помогать людям узнать истину. И, кажется, я… что ж, если начистоту, то я был к вам предвзят. К вам и к вашим приятельницам. У меня были на то причины, но мне точно не следовало…

– Какие?

Лоус вопросительно наклонил голову.

– Причины. Вашей предвзятости.

– Ну, мисс Бонд, это долгая…

– Зови меня Эди.

Сгорая со стыда, она еле удержалась, чтобы не зажать себе рот.

Зачем она это сказала?

– Хорошо, Эди, – ответил он, приподнимая уголки рта в намеке на улыбку. – Но только если будешь звать меня Лоус.

Эди только кивнула, не в состоянии связно говорить.

– Что ж, Эди… – Лоус переступил с ноги на ногу. – Если ты действительно хочешь знать…

– Хочу.

На этот раз улыбка проявилась целиком. Но исчезла так же быстро, как и показалась.

– Что ж, ладно. – Лоус сунул руки в карманы и уставился в одну точку на тротуаре. – Как ты, возможно, помнишь, я рос на ферме. С овцами. – Он кинул на нее быстрый взгляд, поддразнивая, и снова опустил глаза. – Ферма принадлежала моему отцу, но он умер, когда мне было двенадцать.

– Соболезную.

– Спасибо. Тяжелое было время. Но маме приходилось тяжелее моего. Она не смогла… оправиться от его смерти. И когда в город прибыла странствующий медиум и заявила, что умеет разговаривать с мертвыми, мама первой записалась на сеанс. Отдала той женщине все наше состояние до последнего пенни, даже ферму заложила и все потратила. Когда у нее кончились деньги, чтобы платить медиуму, она наложила на себя руки. И оставила мне записку, чтобы не волновался – она непременно свяжется со мной из-за грани. – Его взгляд метнулся к лицу Эди. И пусть миг спустя он снова отвел глаза, Эди увидела в них искреннюю боль. – Как ты понимаешь, этого я пока не дождался.

Эди, лишившись дара речи, прикипела взглядом к склоненной голове Лоуса.

Мысли ее вернулись к вопросу, который он задал днем.

«Мисс Бонд, а как же те, кого вы обманываете? Как же скорбящие матери, с которых вы берете деньги?»

Она так самоуверенно ему отвечала, совсем не задумываясь, что его волнует.

– Лоус, мне жаль. Я… не знаю, что сказать.

Он поднял на нее глаза и в этот раз не опустил их.

– Можешь ничего не говорить. Ты ни в чем не виновата.

– Но я…

– Я серьезно, – перебил ее Лоус. – Ты спросила, я ответил, и только. – Он вытащил руки из карманов и скрестил их на груди. – Предлагаю вместо этого обсудить, как именно ты собиралась проникнуть в закрытое государственное учреждение.

У Эди глаза на лоб полезли.

– Не понимаю, о чем ты.

– Ну конечно, не понимаешь. Так что исключительно в рамках светской беседы замечу: несколько раз я пытался сюда проникнуть, надеясь добиться – признаю́, это было ошибкой – интервью у нелюдимого доктора Лайона, и заметил, что периметр патрулирует охрана. Даже если тебе удастся перелезть через забор, она тебя сразу же заметит. – У Эди засосало под ложечкой. Об этом она не подумала. – Или у тебя другой план? – Ну конечно, никакого другого плана у нее не было. – Прости, что испортил настроение.

– Повторяю, – произнесла Эди, – я представления не имею, о чем ты говоришь. Я прогуляться вышла.

– Ну конечно. Я и сам люблю прогуляться. Особенно весь в черном, это же ни капли не подозрительно. Но коли так, значит, тебе будет неинтересно, есть ли у меня свой человек на территории приюта?

Эди уставилась на него.

– Ага. Я подозревал, что тебе будет любопытно.

– Зачем?

Лоус поднял бровь.

– Зачем он находится на территории приюта? Видишь ли, кое-кому приходится зарабатывать на жизнь честным трудом. Хотя что ты в этом можешь понимать…

– Нет, зачем ты мне это говоришь? С чего бы тебе помогать мне… хм…

– С чего бы мне помогать тебе проникнуть в государственный сумасшедший дом?

Эди поморщилась от его прямоты, но спорить не стала.

Глаза Лоуса заблестели.

– Ну, я мог бы ответить, что это нужно для статьи, которую я теперь твердо намерен написать. Что я хочу заглянуть внутрь этого здания, не дав им времени подготовиться к визиту прессы. Но это, в сущности, не будет правдой. А я не уверен, выдержит ли наша зарождающаяся дружба новый обман. Что скажешь? – Эди промолчала. Он шагнул к ней. – Эди, буду с тобой честен. Как репортер, я горжусь своим… если угодно, нюхом на истину. Я привык доверять своему чутью. И оно говорит, что ты замешана в чем-то крупном. В чем-то, во что нельзя влезать одной.

Одной.

Но Эди никогда не оставалась одна. Рядом всегда была Вайолет.

Лоус сунул руки в карманы.

– Послушай, у меня нет ни единого повода тебе доверять. Черт возьми, да ты с самой первой нашей встречи только и делала, что врала. И все-таки… И все-таки почему-то я тебе доверяю. – Из его глаз пропало все веселье, и он посмотрел на нее серьезно и задумчиво. – Так что отвечу на твой вопрос: я просто хочу помочь. Но тогда и я кое о чем спрошу.

Эди взглянула ему в лицо.

– Да? И о чем же?

Лоус поднял бровь.

– А ты готова мне довериться?

* * *

Полчаса спустя Эди сидела, прижавшись к грубой коре дуба, и пыталась съесть свою половинку сырного сэндвича, который Лоус купил через дорогу в запряженном лошадью фургоне с поздним обедом.

– Пока ждем, можно и подкрепиться, – заметил он, разламывая сэндвич пополам.

Когда Эди спросила – как минимум в двенадцатый раз, – чего именно они ждут, Лоус только подмигнул и ответил, что скоро она все увидит сама.

Прежде чем сходить за бутербродами, Лоус поймал мальчишку и послал его отнести записку «своему человеку» за воротами. Но потом, когда Эди отказалась отвечать ему, кого и что собралась искать в приюте, он, в свою очередь, отказался отвечать ей, какой у него дальнейший план. С тех пор у них держался пат.

Эди поерзала, продолжая прислоняться к дубу. Кора под спиной была грубой и колкой, и было почти невозможно устроиться так, чтобы в бедро не впивались никакие камушки или корни. Лоус, давно уже расправившийся со своей половинкой сэндвича, растянулся прямо на усыпанной листьями земле. Он небрежно прикрыл глаза рукой и со стороны выглядел так, будто просто прилег сладко поспать.

Не то чтобы Эди видела что-нибудь, кроме его позы и силуэта. Солнце село полчаса назад, опустилась темнота. Не желая вызывать подозрений, болтаясь после заката в квартале от лечебницы, Эди и Лоус перебрались на пятачок деревьев, как раз за кромку света недавно зажженных фонарей.

Эди проглотила кусочек сырного сэндвича. По вкусу он показался ей – и повар тут был ни при чем – похожим на опилки.

– И сколько нам еще ждать?

– С минуты на минуту все будет.

– Двадцать минут назад ты говорил то же самое.

Лоус пожал плечами, шурша листвой.

– Преступления, оказывается, занимают время. И требуют тщательного планирования.

– Я не преступница!

– Правда? – Листья снова зашуршали, и силуэт – Лоус – приподнялся на локтях. Света восходящей луны и отблесков далеких фонарей как раз хватало, чтобы различить, как ехидно блестят его глаза. – А я-то, дурак, думал, что проникновение со взломом в нашей стране все еще незаконно. Разве только ты будешь так любезна просветить меня, что именно…

– Нет.

Из его горла вырвался смех.

– Я так и думал.

Опять зашелестев листвой, Лоус встал на ноги. Вытряс пальто, на котором разлегся, сунул руки в рукава и прищурился, рассматривая сквозь деревья улицу. Потом, вновь повернувшись к Эди, протянул ей руку.

Та только уставилась на нее, не собираясь протягивать свою.

– Надеюсь, вы не начали сейчас сомневаться, а то, кажется, прибыл нужный нам человек.

Проигнорировав его протянутую руку, Эди вскочила с земли и направилась к улице.

За последний час поток транспорта на Шестой улице не поредел, и мимо регулярно проносились двухколесные кэбы, наемные экипажи и элегантные черные кареты. Но у обочины затормозила вовсе не элегантная карета, а небольшая четырехколесная тележка, запряженная одной-единственной лошадью. Деревянные борта тележки были выкрашены пыльно-синим, а на боку по трафарету вывели надпись:

Хуа Ли

Стирка и глажка

Лоус подошел к тележке и поднял руку в знак приветствия. Эди схватила его за локоть и дернула назад:

– Ты же говорил, что у тебя свой человек на территории приюта?

– А это что, по-твоему?

– По-моему, это тележка с бельем.

– Вот именно, – подмигнул ей Лоус. – И эта тележка с бельем сейчас поедет в лечебницу.

Не успела Эди сказать, что не так она представляла себе его способ проникнуть внутрь, как возница подался вперед и высунул голову за борт тележки.

– Лоуренс Эверетт, – произнес он, – имейте в виду: я обязательно пришлю вам счет за такую срочную работу.

Тележкой правил молодой парень восточноазиатских кровей, на вид примерно ровесник Лоуса. Простую черную шляпу-хомбург он сдвинул на затылок, и видно было, что, несмотря на сухой тон, в его глазах пляшет озорная искра. Лоус осторожно высвободился из хватки Эди и подошел к вознице.

– Будет тебе, Том. Сам знаешь, мне можно доверять.

– Если я что и знаю, – ответил возница, которого, очевидно, звали Том, – так это то, что теперь мы квиты.

– Квиты? – Лоус сунул руки в карманы и присвистнул. – Ну, это ты загнул.

– Раз ты так заговорил, – Том взялся за поводья и принялся понукать рыжевато-бурую лошадь, – то у меня и другие дела найдутся.

Тележка успела проехать с полметра, и Лоус заорал:

– Ладно, ладно! Будь по-твоему! Помоги мне сейчас, и мы квиты, ладно?

Тележка остановилась. Том снова высунул голову, на этот раз широко ухмыляясь:

– Тогда запрыгивайте оба, да побыстрее, пока никто не видит.

Лоус, коротко кивнув, пошел к заднему краю тележки. Заметив, что Эди не спешит идти за ним, он остановился и обернулся к ней:

– Что такое? Ты не поедешь?

Эди уперла руки в бедра:

– Это и есть твой план? Спрятаться в тележке с бельем?

Лоус улыбнулся.

– Да ладно, просто признай, что впечатлена.

– Впечатлена?! – ее голос сорвался на писк. – Кто-нибудь обязательно обыщет тележку! Уже почти полдевятого! Так поздно там точно уже никого не ждут! Это будет очень подозрительно!

Разъедающие изнутри сомнения быстро превращались в отчаяние. Вот этим всегда и заканчивалось, если она позволяла принимать решения другим. Ничего не получится. Нужно быстро минимизировать потери и придумать новый план.

– А, об этом не переживай, – ответил Лоус с абсолютно не обеспокоенным лицом. – Наш Том обещал все уладить. Правда же, Том?

Тот со своего места махнул рукой, подтверждая его слова, но не обернулся.

– Вот видишь? У него все схвачено! – Лоус сделал пару шагов к Эди и, понизив голос, продолжил: – Слушай, все получится. Просто доверься мне хоть чуть-чуть.

Она стиснула зубы. Ему легко говорить. Он репортер. Если он попадется на территории приюта, то, скорее всего, отделается легким испугом. Прах побери, да наверняка еще и статью его на первой полосе опубликуют. А вот если поймают Эди…

Ее взгляд скользнул к едва видным отсюда черным кованым воротам. Щекочущая пустота в животе никуда не делась. И слова Руби не померкли в памяти. «Поспеши».

Может ли она теперь отступить?

Лоус снова протянул ей руку ладонью вверх.

– Ну, что скажешь, Эди? Как насчет прокатиться со мной на тележке и вломиться в государственную лечебницу?

На ее лицо прокралась улыбка. Она с ума сошла, если таким занимается. И все же Эди плюхнула руку в ладонь Лоуса.

Он улыбнулся так широко, что засияло все его лицо. Потащил ее к тележке и открыл защелку на задней дверце. Эди чихнула: нос защекотал запах мыла – свежести и чистоты. Лоус помог ей забраться внутрь, втиснулся следом, и они набросали сверху несколько десятков белых простынок, сложенных ровными квадратами. Когда они закончили со своим импровизированным прикрытием – которое ничего особо не прикрывало, и их заметил бы любой сколько-нибудь внимательный взгляд, – Лоус дважды стукнул кулаком по борту.

Они тронулись, и тележка загрохотала по грунтовой дороге к черным кованым воротам.

* * *

Лоус и Эди изо всех сил старались высвободить себе хоть немножко пространства. Оба лежали на спине, с головы до ног засыпанные простынями. Но пусть тележка, безусловно, была достаточно большой для перевозки белья, двум почти взрослым людям в ней было… тесно.

Эди чувствовала каждое место, где их тела соприкасались: правое плечо Лоуса врезалось в ее левое, край его бедра на каждом ухабе наваливался на ее собственное, а его мизинец был плотно прижат к тыльной стороне ее ладони.

Всему телу было слишком жарко. А сердце колотилось в груди слишком громко и слишком быстро. Возможно, виной тому был прижатый к ней юноша. Или все дело в том, что целый год она старалась убежать от судьбы, уготованной ей отцом, а теперь по доброй воле шла – или, вернее, ехала – прямо ей навстречу.

Скорее всего, это была ужасная идея. Скорее всего, ей следовало немедленно скинуть с себя эти простыни и потребовать, чтобы Лоус все отменил. Пусть его приятель Том разворачивается. Она не обязана это делать. Руби уже не помочь. Пусть Завеса сама со всем разбирается. Плевать на деньги Мэри Саттон. Плевать на дикое сходство мерцания Руби и духа, который явился матери.

Но не успела Эди решить, отменять ли вылазку, как тележка перестала покачиваться и резко затормозила.

Захрустел гравий: слева к тележке приблизились тяжелые шаги. Звякнуло об чью-то ногу что-то вроде кольца с металлическими ключами. Шаги замерли, и низкий хриплый голос произнес:

– Вечер добрый, Том. Что-то ты припозднился.

Эди, лежавшая под простынями, затаила дыхание. Но Том за словом в карман не полез:

– Привет, Сэмюэл. Да не говори. Я уж домой собирался, как меня загрузили и сюда. Наверно, у сиделки Харрис срочная доставка.

– Срочная? На нее не похоже.

Резкий запах мыла для стирки вновь защекотал Эди ноздри, и она осмелилась поднести ладонь к лицу и зажать нос большим и указательным пальцем.

– Я знаю только то, что мне сказали, – ответил Том. – Но если не хочешь пускать, могу и завтра заехать.

– Не, не. – Эди показалось, что в хриплом голосе прорезалась нотка страха. – Если сиделка Харрис заказала на сегодня, лучше ей не мешаться. У нее явно есть на то веские причины.

– Как всегда, – согласился Том.

Из груди мужчины вырвался низкий неуверенный смешок, и он ответил:

– Ну ладно. Тогда трогай, я открою ворота.

Но едва шаги зазвучали снова, как Эди, проиграв схватку с мылом, чихнула.

Лежащий рядом Лоус затаил дыхание.

– Это еще что? – спросил хриплый голос.

– А что такое? – Том, похоже, пытался говорить прежним ленивым тоном, но у него не слишком-то получалось.

– Я вроде чё-то слышал. – Хрусткие шаги двинулись к заду тележки. У Эди заколотилось сердце. На лбу выступил пот.

Придется бежать.

Они еще не въехали на территорию. Можно дождаться, пока мужчина откроет заднюю дверцу, выскочить и бежать со всех ног. Но что, если он успеет ее схватить?

Лоус рядом зашевелился. Она ощутила, как он повернул голову вбок. Потом его губы оказались у ее уха.

– Я выпрыгну первый и отвлеку его, – произнес он еле слышным шепотом. – А потом беги!

Эди помотала головой. Она не нуждалась в его помощи. Она не желала помощи! А что, если у него не получится отвлечь охранника? Тогда, дожидаясь своей очереди бежать, она упустит эффект неожиданности.

Лоус схватил ее ладонь и сжал.

– Эди, послушай. Я знаю. – Он говорил так тихо, что она едва слышала. – Просто доверься мне.

В каком это смысле он «знает»? Что он знает? Ей хотелось добиться от него ответа, но шаги приближались.

И тут разнесся голос Тома:

– Сэм, неужели и тебя это место доконало? Я‐то думал, ты непробиваемый.

Шаги замерли.

– И на что эт ты намекаешь?

– Ну, с этого же обычно и начинается. Голоса слышишь, все такое… Говорят, Чарли тоже так начинал, а потом он, сам знаешь…

Том умолк.

– Слыхал про него, а? – хриплый голос Сэмюэла звучал мрачно. – Нехорошо с Чарли вышло. Он был мой приятель.

– Соболезную, – ответил Том.

На миг повисла тишина. Потом Сэмюэл заговорил снова:

– Ладно, ты, наверно, проезжай. Пусть хоть у одного из нас вечер удастся.

Шаги двинулись обратно, прочь от тележки. Лязгнул ключ в замке. Заскрипело железо, заскребло по гравию. Но Эди позволила себе вдохнуть полной грудью, только когда деревянная тележка рванула вперед и ее железные колеса загрохотали по щебенке, проезжая сквозь черные кованые ворота.

19

Когда тележка резко затормозила в следующий раз, Лоус сжал ладонь Эди и тут же отпустил. До этого она и не осознавала, что вцепилась в него изо всех сил.

– Выходим, – тихо сказал он.

Пришлось немного повозиться, чтобы выбраться из-под простыней, не смяв напрочь ровные квадратики. В итоге первым, извиваясь, вылез Лоус, а следом и Эди – ее ноги с тихим стуком приземлились в утоптанную грязь.

Она тут же оглядела нависшее над ней мрачное многоэтажное готическое здание. Темный каменный фасад поглощал сияние восходящей луны, но мутного желтого света газовых фонарей у парадной двери хватало, чтобы Эди разглядела на окнах стальные решетки. При виде них по спине у нее побежали мурашки. Лечебница и правда была огромной клеткой.

Лоус оставил ее и потрусил к передку тележки. Они с Томом шепотом перебросились парой коротких фраз, а после, к негодованию Эди, Том цокнул лошади языком, и тележка, дернувшись, загрохотала себе к задам здания.

– Стой! – бросилась Эди к Лоусу. – Он не может нас тут бросить! Ему еще внутрь нас протащить!

Лоус обернулся – в свете восходящей луны его лицо отливало синевой – и помотал головой.

– Том провез нас через ворота, но его груз кто-то должен принять. Нам с тобой туда точно не надо. Но не волнуйся. – Лоус зашагал к лечебнице, Эди – за ним. – В прошлый раз я и сам внутрь не пробрался, но Том говорит, что в это время в коридорах восточного крыла пусто, только пара сиделок ходит с обходами в начале каждого часа.

Они осторожно двинулись вокруг лечебницы, держась в тени и обходя лужицы газового света, освещавшие каменное крыльцо. С каждым шагом у Эди все сильнее сводило живот.

Когда они прошли половину пути, Лоус похлопал ее по плечу. Эди остановилась, и он показал на что-то пальцем.

– Смотри, – прошептал он. – Тебе не кажется, что вон то окно открыто?

Это было окно первого этажа, одно из немногих без решетки. Подойдя поближе, Эди убедилась, что в нем оставили еле заметную щелку. К сожалению, эта щелка была где-то в метре над ее головой.

– Я подсажу, – прошептал Лоус. – Убедись, что там пусто, и тогда я залезу следом.

Она предпочла бы проникнуть туда самостоятельно, но, по правде говоря, без посторонней помощи у нее бы не получилось.

– Ладно, – прошептала она в ответ, стиснув зубы. – Но не думай себе ничего!

Лоус кашлянул, будто сдерживая смех. Но сказал только:

– Даю слово.

Эди на цыпочках подошла к окну и замерла, давая Лоусу обхватить себя за талию.

– На счет три, – тихо прошептал он ей на ухо. – Раз, два, три!

Досчитав до трех, он согнул колени и, негромко хекнув, оторвал Эди от земли. Его пальцы больно впивались в бока, но Эди не обращала внимания и сосредоточилась на том, как бы покрепче ухватиться за карниз.

Пальцы впились в толстый край деревянной рамы, и Эди подтянулась. Залезла в окно до пояса и, стараясь не думать, как непристойно сейчас ее юбки полощутся вокруг икр, по возможности оглядела помещение. То показалось ей тесным, темным и заброшенным – то что нужно. Оттолкнувшись ногами от воздуха, Эди бросила тело внутрь. Падать было невысоко, всего метра полтора. Она даже успела выставить руки, прежде чем рухнуть на холодный плиточный пол бесформенной кучей.

Едва она поднялась, как в окне показалось лицо Лоуса. Вскоре он тоже рухнул кучей – Эди немного утешило, что он оказался ничуть не ловчее, – и тут же вскочил.

Комнатку освещал только падающий из окна столб лунного света, но даже он позволял увидеть, что они очутились в какой-то кладовке. В углу стояла метла, рядом – шкаф со стопками чего-то вроде пожелтевших полотенец, а на полу выстроились в ряд несколько кувшинов темного стекла.

– Ну что ж, – тихо прошептал Лоус. – Я свою часть сделки выполнил. Мы, похоже, благополучно забрались в здание.

Эди коротко кивнула, показывая, что услышала его, но вместо ответа закрыла глаза и сосредоточилась на странном ощущении истончающейся Завесы. Теперь они были достаточно близко к тому, из-за чего та истончалась, и Эди чувствовала, как будто что-то неуловимо тянет ее вперед и вправо.

Снова открыв глаза, она заметила пристальный взгляд Лоуса. Даже в робком свете луны было ясно: юноша смотрит на нее слишком пристально, чтобы списать это на его всегдашнее любопытство. Эди подобралась, готовясь к неизбежному допросу, но, к ее огромному удивлению, Лоус только склонил голову и пробормотал:

– Веди.

Снова кивнув, Эди положила ладонь на ручку двери. И именно в эти секунды, когда держалась за ручку, но еще не успела ее повернуть, Эди осознала: она рада, что Лоус Эверетт пошел с ней.

Она не представляла, что здесь сегодня обнаружит. Спрятано ли где-то в приюте тело Руби? Встретит ли она человека, в чье тело вселился беглый дух тени? А как насчет живых людей, которые здесь заправляют? Если их с Лоусом поймают, а потом установят ее личность, велик шанс, что всю оставшуюся жизнь она будет смотреть на черные ворота сквозь решетки лечебницы.

И хотя она не могла ничего из этого сказать Лоусу – и ни за что не собиралась говорить, – его присутствие все же ее ободряло. Ни на секунду не гаснущий вызов в его глазах каким-то образом делал ее немного… смелее.

Эди осторожно толкнула дверь кладовки, и петли почти не скрипнули. За дверью оказался длинный узкий коридор. Не горела ни одна лампа, а луна была почти бессильна что-то здесь осветить. Эди достала из кармана коробок спичек и чиркнула одной – дрожащий язычок пламени озарил коридор на несколько секунд, в которые огонь одолел крохотную палочку.

За это время Эди разглядела, что вдоль стен коридора идут ряды деревянных дверей. Все закрыты. На каждой – по железному замку. И хотя в самом коридоре было тихо, она расслышала несколько тихих звуков из-за дверей. Это подтверждало, что обитателей приюта уже заперли на ночь.

При виде замков сердце Эди сжалось, но она заставила себя сосредоточиться на тянущем чувстве в животе – оно усиливалось, когда она смотрела вправо. Так что направо она и завернула, а Лоус последовал за ней, отстав на несколько шагов.

Когда прогорела первая спичка, Эди зажгла вторую. И тут же заметила другой коридор, покороче, в метре слева от себя. На цыпочках прокравшись к нему, она заглянула за угол. Этот второй коридор заканчивался тупиком, и в нем была одна-единственная дверь по правую руку.

Желудок сделал кульбит.

Через секунду потухла и вторая спичка. Эди зажгла третью и подняла повыше.

Дверь в конце этого коридора отличалась от других. Во-первых, она была не деревянной, а железной. Во-вторых, к ней была прибита табличка, но издалека было не различить, что на ней написано.

Только Эди не нужна была надпись, чтобы понять – ощутить: то, что она ищет, – за этой дверью.

Зашипев, погасла третья спичка. Эди достала четвертую и собиралась уже ее зажечь, когда кто-то вдруг схватил ее со спины. И зажал рот рукой.

Она застыла, испугавшись, что попалась. Но знакомый голос прошипел в ухо:

– Тсс, кто-то идет.

Эди коротко кивнула: мол, поняла. Лоус убрал ладонь от ее рта и вместо этого взял ее за руку и потянул обратно в кладовку. Они тихо прикрыли за собой дверь.

Не прошло и пятнадцати секунд, как по коридору зацокали, направляясь к ним, шаги – Эди показалось, что идут двое. При каждом шаге звякал металл: вероятно, кольцо с ключами. Идущий остановился на метр-другой левее кладовки, где они спрятались. Повернулся в замке ключ, потом заскрипели дверные петли.

– Том вроде бы говорил, – прошептала Эди, – что сиделки делают обходы в начале каждого часа.

Даже в тускло освещенной комнатке было видно, как на челюсти Лоуса дрогнул мускул.

– Видимо, – прошептал он в ответ, – Том ошибся.

Меньше чем через минуту дверь со стуком закрылась. Повернулся ключ, лязгнул замок. Опять застучали шаги и замерли, вероятно, уже у следующей двери. Вновь заскрежетал ключ в замке, скрипнули петли. Дверь простояла открытой секунд тридцать, потом ее захлопнули и заперли.

Шаги дошли до соседней с кладовкой комнаты. Эди и Лоус одновременно вскинулись и взглянули друг другу в лицо. Лоус кивком указал на часть стены, которую скроет открытая внутрь дверь. Не самое надежное укрытие, но ничего лучше у них не было. Эди кивнула в ответ, они прокрались к стене и прижались к ней спинами.

Цокающие шаги приблизились к кладовке, и Эди с Лоусом затаили дыхание. Но шаги не остановились, а прошли мимо и вместо этого затихли где-то на метр правее. Открылась и захлопнулась очередная дверь.

Они дружно выдохнули. Лоус поймал ее взгляд и облегченно улыбнулся. Эди невольно улыбнулась в ответ.

Но они пока не осмеливались выйти из укрытия за дверью. И простояли так еще несколько минут, пока шаги не затихли в другом конце коридора.

Наконец, выждав еще минуту в тишине, Лоус заговорил. Его голос звучал тихо.

– Том, может, и ошибся со временем, но если это был регулярный обход, то самое время действовать.

Эди кивнула:

– Мне нужно за дверь в конце того коридора.

Лоус ответил не сразу. Эди чуяла: у него на языке вертится вопрос. Он желает знать, куда и зачем они идут. Но он, к ее удивлению, снова только качнул головой:

– Хорошо. Пошли.

На этот раз Лоус осторожно открыл перед ней дверь. Эди зажгла очередную спичку, и они как можно быстрее и тише прошуршали по коридору к большой железной двери. За мгновение до того, как спичка потухла, Эди выхватила взглядом слова, написанные на прибитой к двери маленькой табличке: «Крыло для опытов. Посторонним вход воспрещен».

При свете следующей спички в нескольких сантиметрах под надписью обнаружились две железные защелки.

Лоус с шумом втянул воздух. Бросив на него беглый взгляд, Эди поняла: они подумали об одном и том же. Дверь была заперта снаружи. Засовы предназначались не для того, чтобы сюда нельзя было войти, – а чтобы отсюда нельзя было выйти.

Только сделав два глубоких вдоха, Эди набралась смелости отодвинуть защелки и потянуть дверь на себя. За ней оказался узкий лестничный пролет, ведущий в темную бездну. Когда глаза привыкли к мраку, Эди разглядела, что на стене справа от нее на равном расстоянии висят несколько газовых ламп. Они горели неверным нездорово-желтым светом.

Напоследок обернувшись на Лоуса – его лицо было еле различимо в темном коридоре, – она принялась спускаться по ступеням. Перил не было, только стена из выцветшего кирпича, слабо сочащаяся влагой и разящая плесенью.

С каждой пройденной ступенькой живот у Эди скручивало все сильнее. К середине лестницы это была уже знакомая тошнота, будто от качки, – такая возникала, если рядом истончалась Завеса.

Они подобрались совсем близко.

Когда Эди наконец дошла до низа лестницы, перед глазами все плыло от головокружения, а на лбу выступили капли пота. Но она остановилась у подножия ступеней лишь для того, чтобы дождаться Лоуса, а потом снова пошла вперед, по очередному длинному коридору, освещенному мигающими газовыми лампами.

Коридор привел их ко второй двери, тоже запертой снаружи. Эди щелкнула задвижкой, распахнула дверь – и сложилась пополам от боли.

– Эди! – Лоус мгновенно оказался рядом. – Эди, что случилось? Ты поранилась?

Но Эди смогла только покачать головой. Едва она открыла дверь, тошнота и слабость многократно усилились и ударили волной. Сильно, как никогда раньше. Даже первое столкновение со смертью ощущалось не так остро, а ведь тогда она была юной и неопытной.

В этом месте с Завесой было что-то не так. Она была… неустойчива. Гораздо тоньше, чем должна быть после недавней смерти. Тоньше, чем после нескольких сотен недавних смертей.

Эди снова помотала головой, пытаясь прояснить мысли. Чтобы что-то понять, нужно идти дальше. Собраться и шагнуть за дверь.

Усилием воли она разогнулась и сделала несколько крошечных вдохов через нос и выдохов через рот. Так научила ее мать, когда только знакомила с Завесой.

– Эди, – начал Лоус, протягивая руку, чтобы взять ее за локоть, – я вижу, что тебе нехорошо. И я думаю… может, нам стоит вернуться. Здесь даже воздух какой-то не такой. У меня от него голова кругом.

Эди взглянула на Лоуса. Значит, он тоже почувствовал истончение Завесы. В любой другой ситуации она насладилась бы моментом. Скептик впервые по-настоящему встретился с миром духов.

Но они были не в любой другой ситуации.

Вместо ответа Эди заставила себя полностью распрямиться и вытерла рукавом пот со лба. Стиснула зубы и шагнула на слабый желтый свет следующего помещения.

Рука Лоуса, лежавшая на ее локте, сжалась, осторожно, но настойчиво останавливая ее.

– Эди. – Он говорил невесомым шепотом. – Ты уверена, что хочешь туда? Еще не поздно повернуть назад.

Она обернулась и даже в скудном свете разглядела в глазах юного репортера какое-то слишком уж ясное понимание.

«Эди, послушай. Я знаю».

Тогда, в тележке с бельем, она не поняла, что он хотел сказать, а сейчас и не хотела понимать.

Она осторожно высвободила руку. Он не сопротивлялся. Набрав в грудь побольше воздуха, Эди на цыпочках двинулась вперед, плотно прижавшись спиной к стене. Подобравшись невидимкой как можно ближе, она извернулась всем телом и заглянула за угол.

Ей предстал мрачный и сырой квадрат подвала, заставленный рядами белых железных кроватей. Прямо как в больнице – если бы вокруг больничных кроватей тоже стояли клетки. А тут, осознала Эди, были именно они. Стальные квадратные клетки были выстроены вокруг кроватей, готовые заточить каждого, кто туда ляжет.

Тем, кого здесь держали, даже по отдельной камере выделить пожалели.

Эди окинула помещение взглядом. Похоже, сейчас занята была всего одна койка. На ней лежала тонкая фигурка в грязном белом халате. Она тихо застонала. Стон был полон безнадежной и тоскливой боли – узница явно не ждала, что хоть кому-то, кто услышит, будет до нее дело.

Эди завернула за угол и прокралась к кровати. Пленницей подвала оказалась женщина с блестящими светлыми волосами. Когда-то они были собраны в сложную стильную прическу, а теперь сделались спутанными и слипшимися. Эди снова огляделась и, убедившись, что во всем помещении никого, кроме той несчастной, осмелилась подойти ближе.

И застыла, едва разглядев лицо спящей.

Со спины в Эди влетел Лоус, выводя ее из ступора. Она бросилась к кровати и рухнула на колени, вцепившись пальцами в железные прутья клетки.

Голосом, полным одновременно боли, неверия и трепета, она выдавила одно-единственное слово:

– Руби?

20

С кровати раздался новый стонущий всхлип.

Потом Руби заворочалась во сне, ее веки затрепетали, но не открылись.

Руби.

Руби, чей дух Эди встретила в Завесе.

Руби, которая на самом деле не умерла, а лежала здесь.

Живая.

Руби, которая просила ее поспешить.

– Руби! Руби, боже мой! Я пришла! – Эди встряхнула железную клетку. – Прошу тебя, Руби, просыпайся!

Но у той лишь снова затрепетали веки.

Лоус сел рядом на корточки.

– Ты ее знаешь?

Эди кивнула, обыскивая взглядом каждый сантиметр клетки. Где замок? Нужно же как-то открывать это ужасное сооружение, чтобы помещать туда пленников и забирать обратно.

– Кто это?

Эди встала и пошла вдоль клетки, пытаясь нащупать пальцами какие-нибудь не видные глазу неровности.

– Руби Миллер, – пробормотала она в ответ. – Из нашей труппы. Ты должен был взять у нее интервью, но…

– Но она не явилась, – договорил Лоус, и в его голосе прорезалось осознание: – Господи. Она что, все это время была здесь?

Эди помотала головой.

– Не знаю. Не понимаю, что… поищи замочную скважину, ладно? Дверку, люк… Ее надо отсюда вытаскивать.

Лоус поднялся на ноги и тоже принялся осматривать клетку.

– Эди, что происходит? Откуда ты узнала про этот подвал? И что медиум из твоей труппы делает в… в этой клетке?

Эди только покачала головой. Она и сама не понимала, что здесь творится. Она была уверена, что Руби мертва. Как иначе ее дух мог найти Эди в смерти? Она множество раз смотрела из-за кулис сеансы Руби и ни разу не ощутила ни малейшей перемены в Завесе. Руби не умела, как сама Эди, ходить в смерть и обратно по собственной воле.

Если только она не скрывала свой дар.

Но пусть даже так – это не объясняло, как Руби оказалась в этом подвале и почему здесь так истончилась Завеса. То, что ощущала Эди, – то, от чего так сводило живот, – не могло быть делом рук одной Руби.

Эди уже было отчаялась, как вдруг наткнулась пальцами на шероховатый участок клетки. Присев на корточки, она заметила круглый навесной замок, почти полностью сливавшийся с клеткой. Теперь, зная, где искать, она различила и очертания маленькой квадратной дверцы.

– Вот замок, – прошептала Эди. – Нужно найти…

В эту секунду в дальнем конце подвала – в противоположной стороне от коридора, по которому они пришли, – загрохотали тяжелые шаги.

Эди с Лоусом переглянулись и, снова взявшись за руки, припустили в укромный угол.

– Сюда.

Лоус потянул ее к стоящему в сторонке гардеробу, с усилием открыл дверь, втолкнул туда Эди и втиснулся следом. Шкаф был пуст, только посреди деревянной перекладины висел на плечиках одинокий шерстяной плащ. Лоус плотно затворил дверцы, и тесное пространство погрузилось во тьму. Единственный лучик света проникал сквозь крохотный зазор между двумя створками.

Не прошло и минуты, как по подвалу разнесся высокий гнусавый голос:

– Еще раз благодарю, что пришли, святой отец.

– Не за что, доктор, ваша записка меня заинтриговала.

Эди изумленно ахнула, и Лоус накрыл ее рот ладонью.

– Да, – ответил гнусавый – вероятно, доктор. – Должен сказать, результат многообещающий. Любопытно было бы услышать ваши соображения.

Две пары ног так и шли по подвалу. Одна шагала быстро и суетливо, другая ступала тяжело и уверенно.

– Эта пациентка, она из ваших? – снова раздался второй голос. Голос, от которого у Эди по спине бежали мурашки. Она не должна была – не могла – слышать его здесь.

– Занятное дело, – ответил гнусавый доктор, – но она из бродячей труппы. Всегда считал ей подобных шарлатанами. Признаюсь, многого я не ждал. Но мы получили достоверные сведения от… ее клиента, и, должен сказать, очень рад, что мы не упустили такую возможность.

Рациональная часть сознания говорила Эди, что это невозможно. Что нельзя верить своим ушам. Что в подвале слишком тонкая Завеса, и от этого мозги набекрень. Вот и мерещится всякое, чего на самом деле нет.

Но пока сознание отчаянно все отрицало, тело дрожало от осознания истины.

Она знала этот второй голос. Низкий, серьезный. С еле заметными отзвуками былой шепелявости.

Ее взгляд заметался по тесному пространству шкафа. Секунду назад он виделся таким удачным убежищем! Но теперь казался жутко ненадежным. Один-единственный слой дешевой деревяшки – вот и все, что отделяло Эди от человека, способного лишить ее свободы.

А еще ей становилось все сложнее дышать. Достаточно ли в шкафу воздуха? Что будет, если она потеряет сознание и рухнет на дно гардероба? Тогда он точно ее обнаружит. И не где-нибудь, а именно здесь.

От этой невозможно ужасной мысли к ее горлу взлетел пузырек истерического смеха, и Эди вдруг порадовалась, что Лоус по-прежнему обхватывает ее рукой за плечи и зажимает ей ладонью рот. Это было одновременно абсолютно непристойно и совершенно необходимо: она больше не могла полагаться на себя, что не издаст ни звука.

Разносящиеся по подвалу шаги замедлились, а потом остановились вовсе.

– Сами видите, – говорил врач. – Повторюсь, это тоже вариант. Но на прошлой неделе так неудачно… хм, в общем, должен сказать, меня весьма порадовала реакция ее тела на первую дозу. Сами видите, многообещающе.

Разговор на время затих, зашуршали бумаги. Потом снова раздался второй голос:

– В температуре тела нет ошибки? Точно?

– Да, вполне.

– Но при этом сердцебиение…

– Верно, не угасает.

Короткая пауза.

– Я понял.

– Да, – ответил доктор с нотками самодовольства. – Я надеялся, что вы поймете.

– Действительно многообещающе. Я благодарен, что вы так быстро послали за мной. Сегодня же введем ей новую дозу.

– Сегодня?

– Да. Немедленно. Как можно скорее. С этим какие-то сложности?

– Нет, конечно нет. Разве только… хм, слишком маленький перерыв между дозами. В слишком больших количествах таллий может быть… смертелен. Нам не нужен новый несчастный случай, чтобы мы…

– С тем несчастным случаем, о котором вы говорите, все улажено. Меня заверил в этом сам начальник полиции. Доктор, не забывайте: наш долг – очищать души. Если душа чиста, очистится и тело.

В подвале снова повисло молчание. Даже сидя в шкафу, Эди могла отчетливо представить, какое лицо сейчас было у второго мужчины. Он нахмурил лоб. Чуть опустил уголки губ. Слегка наклонил голову, излучая недовольство.

Они с Вайолет знали и это выражение лица, и соответствующий ему тон голоса как свои пять пальцев. Это было излюбленное выражение их отца.

– Эта женщина – дщерь господня, – продолжал отец. – Наш долг – вернуть ее на путь истинный. Доктор, мой долг для меня не пустой звук.

И все же, как бы ни было жутко слышать голос отца не где-нибудь, а в этом здании, по-настоящему кровь стыла в жилах от того, что именно он говорил. Как он стал таким? Как мог человек, который когда-то сажал ее на колено и благоговейно рассказывал, что неисповедимы пути господни, – как мог он с таким бессердечным равнодушием рассуждать о смерти женщины?

В душе Эди поднялся вопрос, давно не дававший ей покоя. Впервые она задала его себе задолго до того судьбоносного вечера год назад: что случилось с отцом, которого она когда-то любила?

– Да, разумеется. Если так на это смотреть, то конечно, – ответил доктор. – Я только хотел сказать, что у нее огромный потенциал, и не хотелось бы…

– Теперь она в руках Божьих. Как долго ждать эффекта второй дозы?

– А… ну… Если вы настаиваете… Да, хорошо. Она будет готова к осмотру в течение часа. Ей ввели снотворное, и сперва нужно…

– Отлично. Пошлите за мной, когда все будет готово. Я же пока отлучусь помолиться за эту девочку. Пусть разум ее поврежден, но, с Божьего благословения, мы спасем ее душу.

– Да, святой отец. Разумеется. Еще раз благодарю, что пришли.

Эди услышала, как отец, тяжело ступая, вышел из подвала. Как только его шаги в коридоре затихли, доктор издал хриплый звук, очень похожий на вздох. Он что-то неразборчиво пробормотал, и его быстрые легкие шаги засновали по подвалу. Через минуту раздался скрип металла.

Эди подалась вперед, приникла к щелке между створками шкафа. Хватка Лоуса – он так и обнимал ее рукой за плечи, чтобы в случае чего зажать рот, – стала крепче, но Эди покачала головой и осторожно высвободилась. Прижавшись к щелке левым глазом, она с трудом разглядела уголок кровати Руби. Из шкафа ей было мало что видно, но, похоже, доктор открыл клетку, вытянул неподвижную руку девушки и одновременно ввел что-то ей пониже локтя.

Лязгнул металл – клетку Руби снова заперли. Доктор поднялся на ноги и подошел к длинному деревянному стеллажу слева от кровати Руби. Опять что-то зашуршало, стекло звякнуло о стекло.

Потом доктор развернулся. Эди отпрянула от щелки и затаила дыхание, пока его быстрые шаги не пересекли помещение, не вышли в коридор и не затихли вдали.

Убедившись, что рядом больше никого нет, Эди обернулась к Лоусу:

– Нужно ее вызволить.

21

Эди мерила подвал шагами. Потом вернулась к Лоусу, стоявшему на коленях у клетки, обрамляющей кровать Руби.

– Быстрее! – прошипела она в третий раз за полминуты. – Он может вот-вот вернуться!

Лоус ее проигнорировал. Как и в предыдущие два раза, что она просила его побыстрее вскрыть замок – они так и не нашли ключ, которым пользовался доктор. Эди все еще сомневалась, что Лоус способен отпереть клетку. Первым делом он сломал шпильку – но, к счастью, у Эди их было в избытке.

Единственная хорошая новость – то, что врач вколол Руби, ее как будто слегка взбодрило. Она копошилась на кровати. Все еще сонная, она медленно приходила в себя. Эди оставалось только надеяться, что Руби сможет держаться на ногах. Ее саму все еще мутило от слишком тонкой Завесы, и тело пульсировало от ужаса, засевшего в костях с тех пор, как она услышала голос отца.

Замок на клетке Руби щелкнул.

Лоус с присвистом выдохнул, и Эди бросилась к кровати. Юноша отцепил замок от клетки и открыл квадратную дверцу. Эди сунулась туда, взяла Руби за руки и осторожно потянула вверх, помогая сесть. Руби не открывала глаз, шевелилась медленно и неуклюже, но не вырывалась.

Лоус двинулся по коридору:

– Проверю, что на лестнице никого.

Кивнув, Эди получше перехватила Руби, так что подруга наполовину сидела на краю кровати, а наполовину висела на ее руках. Пока они ждали, взгляд Эди скользнул к деревянному стеллажу в левой части подвального помещения. Отец и доктор обсуждали какие-то дозировки. Одно то, что ее собственный отец вел подобные разговоры, было настолько непостижимо, что Эди приходилось гнать из головы вопрос «зачем?», сосредоточившись на вопросе «чем они тут занимались?».

Она осторожно отстранилась от Руби, так, чтобы подруга навалилась на стенку открытой клетки, а сама поспешила к деревянному столу и всмотрелась в выставленные на полках пузырьки.

Несколько названий были ей знакомы.

Лауданум – медицинский опиум. Скорее всего, это из-за него Руби не просыпалась. Каломель – лекарство от всех хворей, против которого так часто выступала Лилиан. Что-то под названием Erythroxylum coca – Эди впервые о таком слышала. И маленький бутылек с надписью «Таллий». Доктор о нем упоминал. Он как раз вколол Руби вторую дозу.

Раздались быстрые приближающиеся шаги, и вскоре голос Лоуса прошептал:

– Это я, – у него сбилось дыхание. – На лестнице никого. Пошли. Быстро.

Кивнув, Эди схватила пузырек таллия и опустила в карман юбки, к шелковому кисету с травами. Лоус уже подсунул руку под Руби, и Эди быстро подставила плечо с другой стороны. Так, вместе, они прошли по коридору. А вот лестница оказалась слишком узкой для них троих, и Лоусу пришлось тащить Руби в одиночку. И все равно он вынужден был всю дорогу подниматься боком.

Наконец одолев лестницу, они замерли у двери, вслушиваясь, не раздадутся ли шаги. Через минуту Эди кивнула Лоусу, и он осторожно открыл дверь.

Коридор был пуст. Эди закрыла за ними дверь и заперла парные засовы. Потом приобняла Руби рукой за талию, и они с Лоусом только что не проволокли ее по коридору к кладовке, где прятались. Пропихнуть полуспящую девушку в открытое окно было той еще задачей, но каким-то чудом – Эди подталкивала ее изнутри, а Лоус ловил внизу – они спустили Руби наружу и поставили на землю.

Втроем они поспешили сквозь темноту к черным кованым воротам. Только тогда Эди замедлила шаг.

– Как мы выйдем…

– У меня есть план, – перебил Лоус.

– Что за план? – прошипела Эди.

Лоус взглянул на нее поверх головы Руби и ухмыльнулся:

– Доверься мне.

* * *

Пять минут спустя Эди и так до конца и не очнувшаяся Руби спрятались за парой огромных дубов, а Лоус направился к воротам, напоказ держа в руках блокнот и ручку.

– Слушайте, – обратился Лоус к белому мужчине средних лет – тот явно был привратником, – а как такой славный малый смотрит на интервью «Жалу Сакраменто» по поводу здешних условий труда?

Заметив Лоуса, мужчина выпучил глаза. Он встал с простого деревянного стула, запросто стоящего у ворот, – открылся вид на его большой круглый живот и сигарету в руках – и лихорадочно огляделся, будто ожидал, что из-за окрестных деревьев выйдет еще пара репортеров.

– Как ты сюда попал?

Эди узнала его голос. Это с ним разговаривал Том, когда они прятались в тележке с бельем.

– Неважно, как я сюда попал, – ответил Лоус. – Главное, что я здесь. Да еще и в вашу смену. Так чего насчет интервью?

Сощурившись, Эди увидела, как грузный мужчина повернул голову к главному зданию. Если он позовет на помощь, все пропало.

– Вас Сэмюэл звать, да? – не отставал Лоус.

Сработало. Мужчина развернулся обратно к Лоусу, чуть приоткрыв рот.

– Вот что я предлагаю, Сэмюэл, – продолжил Лоус. – У меня назначена встреча с редактором с той стороны ворот, примерно через… – он демонстративно посмотрел на часы, – …пять минут. Вступил на эту территорию я примерно полчаса назад, а значит, если он пустит в номер что-нибудь про мою… вылазку, по всем журналам выйдет, что я проник сюда в вашу смену. Все верно?

– Пойми меня, – запинаясь, произнес привратник. – Не знаю, как ты сюда забрался, но мне надо кормить семью, мне нельзя…

– А, Сэмюэл, я понимаю. Разумеется, если так на это смотреть, становится совершенно очевидна вся невозможность нашего интервью. Разумеется, я не могу лишать семейного человека его хлеба насущного. – Лоус скрестил руки на груди и склонил голову набок, будто в задумчивости. – Вот что, Сэмюэл. Сделаем так. Я объясню редактору, что вы не смогли дать мне интервью, но снабдили меня некоторыми общими полезными сведениями про эту лечебницу. Датой основания и прочими безобидными занимательными фактами.

Не спуская пристального взгляда с лица Лоуса, мужчина повторил себе под нос слово «занимательными».

– Полагаю, – продолжал Лоус, – это убедит моего редактора не помещать в статью ничего, что указало бы на вас. Он, разумеется, будет на меня зол, но это меньшее, что я могу сделать для семейного человека. Что скажете?

– Ну… – произнес привратник, крепко наморщив лоб. – Думаю, что, хм…

– Отлично. Тогда по рукам. А теперь, если вы будете так любезны открыть ворота, я пойду своей дорогой и более вас не потревожу.

Мужчина помедлил, и, хотя при свете фонаря было мало что видно, Эди как будто заметила, что он прищурился.

– Если ты забрался внутрь, – осторожно произнес он, – не понимаю, чего ты не можешь сам выйти.

Лоус на секунду замешкался с ответом. И в ту же самую секунду у Эди скрутило живот и закружилась голова. Стоящая рядом Руби начала безудержно трястись. Эди не понимала, как и почему, но точно знала, что случилось.

Руби открыла Завесу.

Но лишь на краткий миг. Эди тут же ощутила, как она снова закрылась.

И вдруг еще рывок – Завеса открылась… и закрылась. Снова открылась и снова закрылась.

Живот Эди свело, и она чудом не рухнула на колени. Голову невыносимо кружило.

Как это было возможно? Ни она, ни Руби не зажигали никаких трав.

«Сегодня введем ей новую дозу». Так отец говорил доктору в подвале. Эди вспомнила про пузырек таллия, спрятанный в кармане юбки. Неужели таково было действие этого препарата? Он заставлял Руби открывать Завесу?

Тело стоящей рядом Руби резко выгнулось, а потом застыло недвижно, как камень. Эди нагнулась, чтобы поудобнее перехватить подругу за талию, и тут веки Руби, затрепетав, распахнулись.

Эди так и замерла.

Руби смотрела ей в глаза, но ее собственные были не ореховыми, как обычно, а густо-черными.

А потом Руби моргнула, и свет зажженных газовых ламп, идущих вдоль стен приюта, упал на каре-зеленый круг, обрамляющий ее черный зрачок.

Это все препарат. Наверно, от него зрачки расширились.

– Руби, – лихорадочно зашептала Эди, – только держись. Продержись еще чуть-чуть.

Глаза подруги закатились, и веки снова закрылись. Будто издалека Эди слышала, как Лоус что-то втолковывает привратнику. Что-то про своего редактора. Про то, как легко тому будет узнать его полное имя.

Руби покачнулась. Если они срочно отсюда не выберутся, она рухнет наземь.

А потом… застучали тяжелые шаги. Лязгнул металл, заскреб по гальке. Эди посильнее стиснула талию Руби, сунула руку в карман – сжала на удачу кожаные ножны матушкиного ножа – и рванула вперед. Плевать, если привратник ее заметит. Некогда медлить и глазеть по сторонам. Руби, кажется, могла в любой момент потерять сознание, а тащить ее Эди была не в силах, значит, ей придется либо бросить подругу здесь, либо так и остаться по эту сторону черных ворот.

Сперва у нее выходило держаться в тени, но, минуя открытые ворота, они были вынуждены пройти по пятну света.

За спиной Эди раздался крик. Что-то громко стукнуло.

Мужской голос проорал что-то неразборчивое, но Эди не обернулась.

И наконец ее ноги стукнули по доскам приподнятого тротуара. Ворота остались позади. Они вышли за стены лечебницы.

Вот только сквозь стук каблуков по доскам Эди услышала шум погони. Низкие голоса подняли тревогу. Она старалась двигаться как можно быстрее, но у идущей рядом Руби подкашивались колени.

Им не уйти.

Руби снова поймают, но теперь она будет не одинока. В этот раз вместе с ней заберут Эди. А когда отец поймет, кто им попался… Что тогда будет?

С улицы по правую руку раздался голос:

– Эди! Сюда!

Это был Лоус – он сидел на простой деревянной тележке, щеголяя разбитой губой, и держал поводья перепуганного осла. Эди доковыляла до тележки, волоча за собой подругу.

– Чего? – выдохнула она. – Как?..

Лоус помотал головой:

– Потом. Давай ее сюда.

Эди попыталась подтащить Руби к тележке, но тут беднягу оставили последние крохи сознания, и она окончательно свалилась в обморок. Эди едва успела подхватить ее и не дать рухнуть на землю. Выругавшись, Лоус вскочил с козел, взял Руби на руки, с кряхтением поднял и как можно осторожнее опустил в кузов тележки.

Он развернулся, чтобы помочь Эди, но та уже карабкалась следом за Руби.

– Гони! – крикнула она Лоусу. – Живо!

Тот снова запрыгнул на козлы и погладил по шее хрипло и тревожно ревущего осла. Вид у животного был возмущенный. Источая спокойствие, которого Эди никак не могла разделить, Лоус бурчал ослу что-то утешительное и гладил его по шее, пока, к огромному облегчению Эди, тот не потрусил вперед. И пусть осел ни за что не выиграл бы синюю ленточку за скорость, Эди все равно готова была расцеловать его мохнатую морду, ведь, по крайней мере, он шел быстрее двух мужчин, которые гнались за ними на своих двоих.

Они оторвались. По крайней мере, временно. И, похоже, за это опять стоило поблагодарить Лоуса Эверетта.

22

Тележка, запряженная осликом, оставила позади приют и вывернула на Четвертую улицу.

Лоус погонял бедную скотину, и та бежала так быстро, как только позволяли короткие ножки. Но хватит ли им скорости? И куда им ехать?

Лоус, видимо, думал о том же.

– В полицию нам, наверно, не надо, – крикнул он, заглушая грохот колес, и мельком взглянул на Эди, прежде чем вновь сосредоточиться на дороге. Эди кивнула, а сообразив, что Лоус этого не видит, крикнула вслух, что согласна.

Она помнила, что отец в подвале как раз упоминал начальника полиции. И хотя он не уточнял деталей, Эди была уверена: они с доктором обсуждали смерть Нелл Дойл. Она все еще не могла осознать, что эти слова произнес ее отец – ее собственный отец! – но их смысл был тем не менее ясен как день. Лечебница, из которой они вытащили Руби, принадлежала государству. На все, что творилось в подвале, нужно было получить разрешение. А еще препараты, введенные Руби, сначала ввели Нелл Дойл. Та не выдержала, и полиция скрыла истинную причину ее смерти.

Нет. В полицию им нельзя. И ни к каким другим властям тоже.

Лежащая рядом в тележке Руби издала тихий полустон-полувсхлип. Эди взяла шерстяное одеяло, комом валявшееся в углу, – от него сильно пахло луком – и завернула в него Руби. Она по-прежнему ощущала, как подруга пытается открыть Завесу. Ощущала, как та истончается. Но теперь Эди удалось сдержать свою реакцию и больше не сходить с ума от тошноты.

Она снова подалась вперед и крикнула Лоусу:

– Поверни вот там направо. Нужно отвезти ее в дом Лилиан Фиоре. На углу Джей-стрит и Шестой.

– К Лилиан Фиоре?! – Лоус снова обернулся к ней. Даже в скудном свете уличных фонарей в его ярких глазах отчетливо читалось непонимание. – Эди, не знаю, что с ней такое, но ей нужен настоящий доктор. А не воображаемых духов вызывать!

– Ей нужно к Лилиан, – крикнула в ответ Эди. – Либо вези нас на этой дурацкой тележке, либо я сама ее туда оттащу. Выбирай.

– Эди, ради всего…

– Лоус Эверетт, ты говорил, что веришь мне? Так вот, а я доверяю Лилиан. И я говорю тебе: вези нас к ней. Немедленно!

* * *

Лилиан открыла дверь, одетая в цветочный халат, наспех наброшенный поверх ночной рубашки; в свете керосиновой лампы, которую она держала в правой руке, было видно, что глаза у нее все еще слипаются спросонья. Но остатки сна мгновенно слетели с Лилиан, едва она заметила неподвижное тело Руби, висящее на руках Эди и Лоуса.

Она не стала тратить время на расспросы, что случилось и зачем они пришли к ней. Просто распахнула дверь и приказала:

– Заносите. Живо.

Лилиан освещала путь лампой, а Эди и Лоус шли за ней и почти что волокли зажатую между ними бедняжку Руби, все еще завернутую в пропахшее луком одеяло.

В конце коридора открылась дверь, и к ним поспешил еще один человек. Это была Ада, тоже в халате, с горящей свечой в руке.

– Лилиан, что такое… Эди?! Это?..

Именно в этот миг Руби очнулась.

Эди скрутило живот – снова открылась Завеса. С губ Руби сорвался стон, и она бешено забилась, вырываясь из рук. Эди обняла ее, пытаясь успокоить. Но Руби сопротивлялась, пихая Эди в живот, бедра и плечи, отчаянно стремясь на волю.

Лоус, ругнувшись себе под нос, наклонился и подхватил Руби под колени, с натужным хрипом оторвал ее бьющееся тело от пола и стал баюкать на руках.

Лилиан рванулась открывать дверь маленькой гостиной.

– Сюда, – велела она Лоусу, кивая на обтянутую тканью кушетку посреди комнаты. – Сюда кладите.

Лоус повиновался. И, к всеобщему изумлению, едва спина Руби коснулась кушетки, как она перестала биться и легла совершенно неподвижно.

Лилиан торопливым шепотом отдала Аде несколько указаний – та кивнула и быстро ушла по коридору – и зажгла два бра, которые залили со вкусом отделанную комнату мягким тусклым светом.

– А теперь, – Лилиан закатала рукава халата, не спуская глаз с Руби, – расскажи мне, что случилось.

Эди достала из кармана пузырек, который прихватила со стеллажа в подвале:

– Вот. Вот это ей давали.

Лилиан взяла пузырек и поднесла поближе к свету.

– Таллий? – Ее взгляд устремился к Эди. – Руби вкололи таллий? Ты уверена?

Эди кивнула.

– Ты знаешь, что это?

Губы Лилиан стянулись в угрюмую линию.

– Это яд. Потенциально смертельный. Где она была? Кто с ней это сделал?

– Мы нашли ее в подвале приюта для умалишенных Сакраменто, – ответил Лоус.

С лица Лилиан сошли все краски. Она коротко кивнула, подтверждая, что поняла, – в ее глазах отчетливо читалось, что она не забыла, как ее саму держали в лечебнице под препаратами, – а потом осторожно опустилась на краешек кушетки и взяла Руби за запястье, проверяя пульс. На несколько долгих секунд она закрыла глаза. Открыв их снова, взглянула в лицо Эди:

– Завеса. Ты чувствуешь, она…

– Лилиан. – Эди мотнула головой в сторону Лоуса и рискнула еле заметно покачать головой.

Но Лилиан не вняла ее предупреждению:

– Она не открыта, но и не закрыта. Я не могу…

– Мистер Эверетт, – обратилась Эди к Лоусу. – Быть может, вам было бы удобнее подождать снаружи, пока мисс Фиоре осмотрит…

– Не время, – перебила ее Лилиан. – Эди, ты сама его сюда привела. К добру или к худу, сейчас этого уже не изменить.

– Лилиан! – Эди снова обернулась к целительнице. – Прошу тебя…

– Мистер Эверетт, – перебила ее Лилиан, – дайте слово, что не станете ни рассказывать, ни писать о том, что сегодня здесь увидите или испытаете. Не забывайте, пожалуйста, что на кону стоит жизнь молодой женщины.

После ее слов на краткий миг повисла тишина. Эди не осмеливалась взглянуть на Лоуса, а вместо этого буквально затаила дыхание.

– Да, – тихо и уверенно ответил Лоус. – Даю слово.

– Хорошо. – Лилиан снова обратилась к Эди: – Завеса. Она…

– Нестабильна. – Судя по мурашкам на шее, Лоус не спускал с нее глаз, но Эди отмахнулась от этой мысли. Лилиан права. Сейчас главное – жизнь Руби. – Это все Руби. Она пытается открыть Завесу, но та тут же закрывается.

– Но Руби никогда не проявляла ни малейшей склонности…

– Знаю, но… Лилиан, я сегодня ее уже видела. В Завесе. Я решила, что она мертва, но потом… – Эди помедлила, подбирая слова. – Это может быть эффект таллия? Может он позволить пройти в смерть?

Глаза Лилиан широко раскрылись. Она наклонилась над Руби и приподняла ей веки, всмотрелась в зрачки.

– Если и может, – проговорила она несколько напряженных секунд спустя, – то он работает не так, как нужно. Она как будто…

– Застряла, – договорила Эди, кое-что осознав. Она снова вспомнила, как странно мерцал в Завесе дух Руби. Совсем как другой дух, которого пыталась отправить в смерть ее мать – и погибла сама.

Лилиан кивнула и снова подняла на нее глаза.

– Она – не вы с Вайолет. Она не знает, как вернуться. Эди, травы у тебя с собой?

Эди встретилась взглядом с Лилиан и кивнула.

Она снова отправится в Завесу.

23

Эди села, скрестив ноги, на коврик рядом с кушеткой Руби, не удостоив Лоуса даже взглядом. Если он и вспомнил, что она точно так же сидела днем, когда он застал ее в кабинете Нелл Дойл, он не сказал этого вслух.

Если уж на то пошло, в последние несколько минут голос подавала только Лилиан.

– Возможно, тебе придется вернуть ее силой, – в третий раз повторила она, накрывая еще одним одеялом дрожащее тело Руби. – Не исключено, что она будет сопротивляться.

Эди только кивнула, доставая из кисета свежий пучок лаванды.

Лилиан закончила укутывать Руби и спросила Эди:

– Мне послать за Вайолет? Если что-то случится, она сможет…

– Нет. Она… занята.

Лилиан вопросительно склонила голову, но, видя, что Эди не спешит ничего объяснять, коротко кивнула:

– Ладно. Я, как могу, позабочусь о теле Руби. Но, Эди… поторопись.

Эди не стала отвечать, только взяла из шелкового кисета коробок спичек. Пробежавший по шее холодок означал, что Лоус продолжает смотреть на нее, но она вновь отмахнулась от этой мысли и сосредоточилась на Руби. На Руби, которая, оказывается, была еще жива. Которую еще можно было спасти.

Незадолго до этого ей на краткий миг захотелось рассказать Лилиан про тень в Завесе. Но она быстро решила, что не стоит. А то подруга скажет, что Эди слишком опасно ходить в Завесу, а этого нельзя было допустить.

Она зажгла спичку и запалила связку лаванды. Зажмурилась и снова прошла в смерть.

Когда Эди открыла глаза в Завесе, ее встретило затянутое туманом поле бледно-желтой пшеницы. Колосья, каждый почти с нее ростом, теснились толстыми охапками.

Закрыв Завесу и вернув стебли лаванды в кисет, Эди выругалась себе под нос. В таких густых зарослях отыскать дух Руби будет трудно, а она надеялась, что не понадобится окликать подругу по имени – или вообще как-то шуметь, – чтобы не привлечь внимание тени.

Расправив плечи, Эди двинулась сквозь высокие колосья пшеницы. Придется высматривать Руби. Будет удачей, если она окажется неподалеку от своего тела в жизни.

Эди шла по кругу, медленно увеличивая радиус, и осматривала сантиметр за сантиметром. Пару раз ей почудилось, что за колосьями мелькнул сияющий силуэт, похожий на человеческий, но стоило подойти, и оказывалось, что это просто фокусы тумана. Он собирался и вздувался облачками, неотличимыми от людей до тех пор, пока Эди не бросалась к ним и не хватала пальцами обжигающе холодный воздух.

В смерти тяжело было уследить за временем, но, по прикидкам Эди, она прошла в Завесу примерно четверть часа назад. И до сих пор ни следа духа Руби.

А что, если яд все-таки одолел ее? Доктор из лечебницы сказал, что он может быть смертелен. Эди была убеждена, что таллий уже убил Нелл Дойл. Что, если…

Эди вскрикнула, споткнувшись о бугорок, и рухнула ничком, ломая стебли пшеницы. Холодный туман, белый и плотный, сомкнулся над ней.

Она собиралась уже подняться на ноги и продолжить поиски, когда ее внимание привлекла вспышка неподалеку. Свет, который то загорался, то гас.

– Руби?

Эди зажала рот рукой, тут же пожалев, что вскрикнула так громко. Она покачала головой, дивясь собственной глупости, и, опустившись на четвереньки, поползла на неверное сияние. Как она надеялась, к духу подруги.

Через несколько секунд Эди достигла цели и одновременно порадовалась, что разыскала Руби, и пришла в ужас от ее состояния.

Как и прежде, дух Руби бешено мерцал. Но теперь Эди знала, на что обращать внимание, и видела, что Лилиан предположила верно. Дух Руби перешел в смерть не полностью. Но и в жизни он не остался.

Руби каким-то образом застряла посередине.

И хуже всего было даже не мерцание. Свет, исходящий от духа, был слишком тусклым. Это значило, что дух покоряется зову окончательной смерти. Эди нужно было как следует открыть Завесу и вытащить Руби обратно в жизнь прежде, чем этот зов перевесит.

Приподнявшись на коленях, Эди наклонилась к подруге и шепотом окликнула ее:

– Руби, это Эди.

Но та никак не отреагировала. Глаза Руби оставались закрыты, а дух содрогался с каждым мерцанием – как будто она ничего не слышала.

– Руби, – снова позвала Эди. – Нам пора идти обратно в жизнь. Открой, пожалуйста, глаза и слушайся меня во всем.

В ответ Руби лишь тихо застонала.

«Возможно, тебе придется заставить ее силой».

Лилиан предупреждала, но мысль о том, чтобы привязать душу подруги к своей, все еще казалась ужасно неправильной. Так поступали только с мятежными, беспокойными духами. С теми, чье время в Завесе вышло.

Покопавшись в шелковом кисете, Эди отыскала пучок розмарина – травы памяти, с помощью которой Вайолет напомнила Эди о ее связи с жизнью. Чиркнув спичкой, она подожгла пучок. Через несколько секунд от него потянулась вверх спираль светло-голубого дыма. Эди направила дым к Руби, и ту окружил сияющий голубой ореол.

Несколько секунд – и Руби открыла глаза.

– Эди? – слабым голосом спросила она.

– Руби! Ох, Руби, как я рада… но сейчас не до этого. Послушай. Нам пора возвращаться. Пожалуйста…

Но Эди замолчала, увидев мелькнувший на лице подруги ужас. Глаза Руби широко раскрылись, и она лихорадочно замотала головой взад-вперед. Так быстро, что ее мерцающий дух казался размытым пятном.

– Нет, – пробормотала себе под нос Руби. – Я туда не вернусь. Не заставляй меня.

– Не в лечебницу, – ответила Эди, подавшись ближе. Но Руби, заметив ее движение, судорожно вздохнула, не прекращая яростно трясти головой.

Она попыталась подняться на ноги, но ей не хватало сил.

– Пожалуйста, – снова простонала она слабым, надтреснутым голосом. – Не могу. – Вытянув мерцающие руки, она схватилась за стебель пшеницы и, всхлипывая, наполовину отползла, наполовину утянула свое тело подальше от Эди. – Слишком сильно. Не могу… – Она замолчала, всхлипнув.

Сердце Эди упало. Руби действительно вспомнила. И воспоминания, разбуженные дымом розмарина, повергли ее в ужас.

Эди знала, что ей теперь делать, хотя и ненавидела себя, доставая из кисета связку чемерицы. Но если Руби сама не позволит Эди вывести ее обратно в жизнь, то придется ее заставить. Забрать у нее свободу воли и привязать ее душу к своей.

Руби снова и снова стонала «нет» и отползала все дальше, а Эди разжигала чемерицу, и туманный воздух заполнялся ярким ароматом, похожим на запах кофе.

Мысленно попросив прощения, Эди изо всех сил сосредоточилась и вихрем направила дым чемерицы на подругу; сверкающие бледно-розовые ленточки обвили дух Руби паутиной переплетающихся уз. Та почти сразу же рухнула наземь и перестала противиться.

Не спуская цепкого взгляда с обездвиженной подруги, Эди вытащила из кисета лаванду и подожгла. Она остро осознавала, что одна неверная мысль, один миг рассеянности может разорвать ее связь с дымной сетью. Или, хуже того, отправить дух Руби в место, которого Эди ей не желала.

Так что она не смела даже моргнуть, глядя, как нежно-лиловый дым лаванды заливает туман своим успокаивающим запахом, позволяя прорезать в Завесе достаточно широкую щель, чтобы туда прошел дух Руби.

– Прости меня, – теперь Эди сказала это вслух. Закрыв глаза, она ухватила дух подруги и, не церемонясь, пихнула в жизнь.

Руби оставалось только повиноваться.

24

Эди, моргнув, приоткрыла глаза и увидела перед собой цветочный луг. Хрупкие желтые ромашки плясали на ярком солнце. Она лежала на чем-то мягком и пышном. На чем-то совсем не похожем на пшеничное поле. На коврике у кушетки Руби.

– Очнулась.

Ее глаза мигом распахнулись и тут же встретились с парой взволнованных карих.

– Ты была без сознания почти полчаса, – произнес обладатель карих глаз. – Мы с мисс Фиоре и мисс Лоринг начали уже волноваться.

Эди тщилась понять, о чем говорит этот человек. Это давалось ей сложнее, чем должно. У нее было что-то не то с головой. Она как будто шла кругом. Эди снова зажмурилась, и на сомкнутых веках проступила одна-единственная картинка.

Руби. Ее мерцающий дух, покорный воле Эди, ринулся обратно в жизнь. Связь отняла у нее все силы.

Эди снова открыла глаза и на этот раз осознала, где находится. Вовсе не на цветочном лугу. Теперь она вспомнила, что она в главной гостиной дома, арендованного Лилиан. По стенам мерцали газовые горелки, отбрасывая тени на желтые обои в цветочек, отчего и казалось, что нарисованные цветы раскачиваются.

Эди же лежала на диване. Слева от нее сидел на стуле Лоус, и в его карих глазах отражалось неверное пламя свечи, стоявшей рядом на прикроватном столике. Едва поймав ее взгляд, он подался вперед:

– Эди, что?..

– Отлично, ты очнулась, – в гостиную ворвалась Лилиан, удерживая в руках треснутую чашку, расписанную цветами. Лоус встал и отошел ближе к камину, и Лилиан тут же заняла его место.

Эди приподнялась на локтях и села.

– Руби, она?..

– С удобством отдыхает, – ответила Лилиан. – За ней Ада смотрит. Вот, выпей.

Лилиан поднесла к ее губам исходящую паром чашку, но Эди покачала головой:

– Мне нужно поговорить с Руби. Как можно быстрее. Это важно.

Лилиан со вздохом наклонила чашку, вынуждая Эди выбирать: либо она откроет рот и выпьет, либо горячая жидкость потечет по подбородку. В итоге вышло что-то среднее.

К счастью, когда Эди расплескала и проглотила в общей сложности полчашки чая с имбирем и лимоном, Лилиан, видимо, посчитала, что этого достаточно. Отставив чашку, она сообщила:

– С Руби тебе сегодня никак не поговорить. Да, ты вернула ее дух, но тело еще не оправилось от последствий этого ужасного препарата. Я дала ей средство, чтобы помочь заснуть. Она проспит до утра.

– Но… разве никак нельзя ее разбудить?

– Нет, – Лилиан строго взглянула на Эди, – это был бы риск для ее здоровья, а она и так чудом жива.

От осуждения в ее глазах кровь бросилась Эди в лицо.

– Да, конечно, ты права. Прости, только…

Запнувшись, Эди покосилась на Лоуса. Тот стоял к ней в профиль и как будто бы изучал безделушки на каминной полке. Но Эди ни на минуту не сомневалась, что он напряженно ловит каждое их с Лилиан слово.

Она понизила голос до шепота:

– Таллий. Лилиан, мне кажется, он действительно позволяет перейти. Вот только…

– Вот только неуправляемо.

Эди кивнула.

– Но зачем вводить его насильно? Руби была слишком нестабильна, чтобы поговорить с духом или подчинить его. Зачем им это нужно?

Лилиан покачала головой:

– Не знаю, Эди. Я об этом думала и точно могу сказать лишь одно: это опасно. Возможно, я ошибаюсь, но у меня есть гипотеза, что таллий так воздействовал на Руби лишь потому, что у нее есть природная связь с Завесой. Полагаю, она и сама об этом не знала. И мне даже думать не хочется, как этот препарат может повлиять на вас с Вайолет.

В памяти всплыл образ мерцающего духа, с которым столкнулась мать. Был ли тот дух еще одной жертвой? Над ним тоже ставили эксперименты, как над Руби? Возможно ли, что мать выискивала духа специально? И почему ей было так важно отправить его за Завесу?

Отчаяние, должно быть, отчасти проступило на лице Эди – Лилиан похлопала ее по колену:

– Каким бы ни был ответ, сегодня мы его не узнаем. Ты истощена. Тебе нужно вернуться в гостиницу и отдохнуть. Мистер Эверетт согласился проследить, чтобы ты добралась туда в целости.

Эди машинально взглянула на Лоуса. Теперь он открыто смотрел на них, больше не притворяясь, что не подслушивает.

Она снова взглянула на Лилиан:

– Не думаю, что это лучший выход.

– Это единственный выход. С учетом Руби спальных мест у нас больше нет, а ты в таком состоянии, что я не отпущу тебя одну. – Лилиан оглядела Эди с головы до ног. – Ты оправилась? Идти сможешь?

– Лилиан, – умоляюще повторила Эди. – Мне правда нельзя…

– Если ты еще слишком слаба, – вмешался стоявший у камина Лоус, и тон его голоса не оставлял сомнений, что он слышал каждое слово, – я с большой радостью найму повозку.

Эди неохотно покосилась на Лоуса через всю комнату, и он выдержал ее взгляд. В его глазах ясно читалось: едва они останутся наедине, он задаст все до одного вопросы, которые держал в себе с тех самых пор, как они заехали в ворота лечебницы.

«Ты сама его сюда привела. К добру или к худу, сейчас этого уже не изменить».

Так сказала Лилиан. А судя по выражению лица Лоуса, Эди вот-вот предстоит узнать, чего ей будет стоить это решение.

Стиснув зубы, она с усилием встала с дивана, с радостью заметив, что от снадобья, которое насильно споила ей Лилиан, голова кружилась куда меньше.

– Не нужно повозки. Я прекрасно дойду сама.

Кивнув, Лоус пересек комнату и встал в начале коридора, ведущего к выходу. Как репортер, он явно изготовился немедленно начать допрос. Но Эди предпочла пока не обращать на него внимания и вместо этого спросила Лилиан:

– Дашь мне знать, как только она очнется?

– Обещаю, – кивнула Лилиан. – А теперь иди отдохни.

Эди помедлила. Оставлять здесь Руби казалось неправильным. Возможно, Руби – единственный живой человек, кто может ответить на ее вопросы. Но, с другой стороны, она понимала, что Лилиан права. День был очень длинным и очень сложным. Взглянув на часы на каминной полке, Эди обнаружила, что уже половина первого ночи. Чтобы хоть попытаться во всем этом разобраться, нужно сперва поспать.

К тому же здесь Руби ничего не грозит. За ней присмотрят Лилиан и Ада. В этом Эди могла быть уверена.

Она кивнула и снова поблагодарила Лилиан за помощь, а потом быстрым шагом прошла мимо Лоуса, распахнула входную дверь и вышла в ночь.

* * *

Лоус провожал Эди в ночной прохладе. Он заплатил мальчишке, чтобы тот вернул тележку с осликом лавочнику, у которого Лоус столь поспешно их позаимствовал, а потом они с Эди без единого слова двинулись к ее гостинице.

Она ожидала, что он немедля начнет забрасывать ее вопросами, и очень удивилась, когда они молча прошли два квартала. Нависшую над ними тишину лишь изредка нарушал грохот припозднившейся повозки или чей-то кашель.

Неожиданная сдержанность Лоуса так поразила Эди, что, переходя Кей-стрит на перекрестке с Третьей улицей, она не посмотрела под ноги, край ее юбки зацепился за рельсы омнибуса, и она чуть не упала ничком. Эди вскрикнула, а Лоус машинально протянул руку и как раз успел ухватить ее под локоть, не давая потерять равновесие.

Она высвободила юбку и крепко встала на ноги, но, когда они зашагали дальше, Лоус не выпустил ее руки. А она сама почему-то не отстранилась. Они шли так близко, что Эди отчетливо чуяла еле заметный сандаловый аромат, идущий от его кожи.

Лоус продолжал молчать, и с каждой секундой Эди все сильнее закипала. С тех самых пор, как она пару дней назад повстречала этого юношу, Эди только и мечтала, чтобы он прекратил задавать вопросы и оставил ее в покое. А теперь отчаянно желала узнать, что творится у него в голове.

Эди уже собиралась сдаться и начать пугающий ее разговор сама, когда Лоус внезапно остановился. Он продолжал держать ее за локоть, поэтому она тоже замерла и развернулась к нему.

– Почему ты позволила мне считать, что ты обманщица?

Эди изумленно моргнула.

– Что, прости?

Он шагнул к ней.

– Если ты действительно способна проникать в мир духов, почему ты позволила мне считать – нет, почему ты убеждала меня, что ты обманщица?

Эди уставилась на него. Она сама не знала, чего ждала от этого разговора, но того, что Лоус быстро и легко примет правду о смерти – и поверит, что она умеет в нее ходить, – Эди точно не ожидала.

Она подняла брови:

– А с чего ты теперь решил, что я не обманщица?

– Нет, Эди. Не смей со мной играть. Я видел, что произошло между тобой и твоей подругой Руби.

– Может, это был фокус. Ты сам говорил, мы, медиумы, в них мастера.

Он крепко сжал ее локоть, выдавая, каково ему слышать собственные же слова.

– А как быть с тем, – уже тише спросил он, – что случилось в лечебнице? Это тоже станешь отрицать? Ты забываешь, что я прятался в том гардеробе вместе с тобой. Что я почувствовал твою реакцию, когда подал голос тот свя…

– Не смей!

– …щенник. И я охотно признаю, что многого из происходящего не понял, но я знаю гораздо больше, чем ты…

– Ничего ты не знаешь, Лоуренс Эверетт! – Эди с колотящимся сердцем попыталась отступить от него на шаг, но Лоус только притянул ее ближе.

– Я знаю, – сказал он, пристально глядя ей в глаза, – что Бонд – не твоя настоящая фамилия. Я знаю, что у вас с сестрой на самом деле есть живые родственники. Я знаю, что ваша мать действительно мертва, но отец живее всех живых. Разъездной проповедник из Мэрисвилла. Почтенный семьянин, который отчаянно надеется отыскать своих сбежавших дочерей живыми.

Эди, ошеломленная, могла только сверлить его взглядом.

Его взор скользнул по ее лицу, оценивая, и он заговорил снова:

– Я помню, как ты сказала мне, что я ничего не знаю ни о тебе, ни о твоей жизни. Тогда я захотел это исправить и расспросил своего редактора про тебя и твою труппу. Он пару лет работал в Сан-Франциско, и я решил, вдруг твое имя покажется ему знакомым. Не показалось. Но потом я немного рассказал ему про твою сестру и твои номера в состоянии транса. Кстати, упомянул и то, что у вас разный цвет волос. – Его взгляд соскользнул с лица Эди на светлые добела волосы, собранные в пучок на макушке. От такого беззастенчивого любования ее бросило в краску. – Тогда-то редактор и пересказал мне слух, который дошел до него год назад, когда он освещал выборы мэра на севере, в Уитленде. Люди шептались, что всеми любимый разъездной проповедник в одну ночь лишился жены и дочерей-близнецов. Жена умерла, а дочери сбежали. Но больше всего запомнилось редактору описание дочерей. – Свободной рукой Лоус коснулся волос Эди и выпростал из пучка локон. Взяв его двумя пальцами, он принялся вертеть его в лунном свете, рассматривая. – Говорили, что они почти неотличимы… Не считая волос. У одной волосы каштановые. У другой совсем светлые. – Он осторожно, почти трепетно заправил локон ей за ухо. Его пальцы, теплые и шершаво-мозолистые, застыли у ее шеи, где бился пульс. – Я практически уверен, что знаю, кто был этот священник в подвале, а теперь еще понимаю, почему вы с сестрой сбежали. А еще я уверен, что у ворот лечебницы я говорил серьезно. Про то, что тебе нужна помощь.

Его пальцы скользнули по ее шее и замерли в уголке челюсти. Эди противилась желанию потянуться навстречу его руке. Ей нужно было бежать подальше от этого юноши, который слишком много видел. Слишком много понимал.

– Понимаю, – он дернул губой, – сейчас тебе больше всего хочется сбежать. Я знаю, ты убегаешь, когда тебе страшно. И я понимаю, что сейчас ты в ужасе.

От этих слов Эди вздрогнула и попыталась высвободить локоть из его пальцев, но тогда Лоус взял ее за руку, поднес ее ладонь к груди, накрыв своей.

Держал он некрепко. Она легко могла вырваться.

Должна была вырваться!

Но тут он заговорил снова, тихо и мягко, глядя ей прямо в глаза.

– Я знаю, что сегодня ты поступила невероятно смело. Я знаю, что не мог выбросить тебя из головы с тех самых пор, как ты врезалась в меня на тротуаре. Знаю, что, едва увидев тебя вновь в фойе «Метрополитена», я в глубине души понял, что не хочу никогда больше выпускать тебя из виду. – Он встал к ней вплотную и наклонил голову к ее лицу. – Но, Эдит Бонд, кое-чего я не знаю до сих пор.

Пока он говорил, его дыхание щекотало чувствительную кожу ее горла. Эди сжала руку в кулак, сминая ткань его рубашки. Она чувствовала ладонью, как бьется его сердце. Быстро, заполошно. В такт ее собственному.

– Я все еще не знаю, – прошептал он, и губы его были так близко, что она почти ощущала их вкус, – готова ли ты мне довериться.

На долгий миг Эди стало нечем дышать. Она могла только смотреть в глаза Лоуса Эверетта. Он глядел в ответ так пристально, что у нее кипела кровь. И вот Эди приподняла подбородок. Встала на цыпочки. И прижалась губами к его губам.

Она понимала, что делать этого не стоило. Что это был не просто поцелуй, но обещание. Обещание доверить этому юноше правду о прошлом, своем и Вайолет. Правду об их жизни.

«Эди, ты так хорошо научилась врать…»

Так сказала Вайолет.

Врать ей больше не хотелось.

Едва она коснулась его губ, Лоус ответил взаимностью. Из его горла вырвался мягкий рык, и дальше Эди думала лишь о том, как его рука плотнее обхватывает ее за талию. Как его пальцы ложатся на ее поясницу, прижимая крепче. Другой рукой он провел вдоль линии ее челюсти, а потом положил ладонь сзади ей на шею. Запрокинул ей голову, углубляя поцелуй.

Тогда пальцы Эди тоже пришли в движение. Скользнули вверх по его рукам, по шее, запутались в его кудрях.

Она случайно сбила с его головы шляпу – и оба изумленно отпрянули.

Лоус мягко рассмеялся. Эди тоже прыснула и начала было просить прощения, но Лоус только покачал головой, прижал ее к себе и поцеловал снова.

И все же, пока она отвечала на поцелуй, блаженствуя от того, как соприкасаются их губы, тихий голосок в сознании настаивал, что чувствовать все это – непозволительно. Нельзя нежиться в теплых надежных объятиях этого юноши. Ведь в ее голове все еще звенят ужасные слова отца. А перед глазами все еще стоит искаженное мукой лицо Руби.

Но, не споря со всем этим, Эди осознавала и другое.

Ей этого хотелось.

Этого юношу.

Этих мгновений.

Его мягких уверенных пальцев в чернильных пятнах на ее шее. Рвущихся из его горла вздохов – и собственных, ответных.

Чувства, что ее понимают. Замечают. Ей хотелось не убегать прочь, но бежать навстречу.

Так что она поглубже запустила пальцы ему в волосы, плотнее прижалась губами к его губам – и разрешила себе.

25

На следующее утро Эди проснулась оттого, что в затянутые кружевными занавесками окна номера лился яркий солнечный свет.

Ночью, когда она вернулась, время близилось к трем. Они с Лоусом не меньше часа просидели на парковой скамейке в квартале от гостиницы, и – между поцелуями, от которых она таяла, – Эди рассказывала все, что ему стоило знать про их с Вайолет побег. Про их подлинные дары. Про оставленный матерью список имен. Про то, кем на самом деле была Фрэнсис Палмер.

И про угрозу отца.

Лоус не сомневался, что у него получится найти финансовый след, который приведет их к тому, кто финансировал – или как минимум старательно не замечал – всевозможные опыты, которые ставились в подвале государственной лечебницы.

– Я смогу вскрыть цепочку, – повторил он, сжимая Эди в объятиях в паре метров от дверей гостиницы. – Но исчезновение Руби не пройдет незамеченным. В ближайшие дни держись тише воды ниже травы. Постарайся не привлекать лишнего внимания.

При воспоминании о том, что происходило после тех слов, ее лицо залилось краской. Прощальный поцелуй, сперва быстрый и невесомый, мгновенно перерос во что-то иное. От чего они оба тяжело дышали.

Улыбнувшись, Эди вздохнула и потянулась. Часы на прикроватном столике показывали, что она проспала – было уже десять утра, – но у нее все еще оставалось много часов, прежде чем Вайолет вернется из Сан-Франциско к их вечернему сеансу с Мэри Саттон.

К сеансу, который, возможно, придется отменить. При мысли об этом живот Эди разочарованно заурчал. А потом заурчал снова, но по другой причине.

От голода. Как она проголодалась!

Поднявшись, Эди быстро оделась, спустилась в гостиничную столовую и смела кусок тоста, два вареных яйца и чашку кофе. Убедившись, что новостей от Лилиан нет, она наконец-то прошла по коридору и добралась до ванны, которой ей так не хватало. Мылась она наспех, но это все равно было чудесно.

Вернувшись в комнату, Эди расчесала длинные мокрые локоны, расправила их по плечам, чтобы сохли, и достала пучки трав. Когда Эди наконец расскажет Вайолет всю правду про тень, необъяснимое появление их отца в лечебнице и чудесное спасение Руби, сестра, вполне вероятно, захочет отменить встречу с Мэри Саттон. И, возможно, будет права. В свете вчерашних открытий этот сеанс казался совершенно неважным. Но все же они с Лоусом сошлись на том, что со стороны Эди будет разумно не менять слишком резко свое расписание. А еще по-прежнему сложно было отрицать, что подобные шансы – получить деньги, с которыми можно обрести настоящую независимость, – выпадают девушкам вроде них довольно редко.

Так что Эди решила подготовить травы. На всякий случай.

Взяв синюю юбку, в которой ходила вчера, она сунула руку в карман – за матушкиным костяным ножом.

Но его там не было.

Она быстро проверила другой карман, но ножа не было и там.

Подняв юбку на вытянутых руках, Эди хорошенько ее встряхнула, но из складок ткани ничего не выпало. Опустившись на четвереньки, Эди хорошенько обыскала пол, перерыла все множество одежды, которую Вайолет вчера в горячке сборов так и оставила раскиданной.

Через несколько минут лихорадочных поисков Эди вынуждена была признать, что нигде в номере костяного ножа нет.

Неужели вчера она его потеряла?

Ей вспомнилось, как она на удачу касалась пальцами кожаных ножен перед тем, как броситься к воротам лечебницы, таща за собой Руби. Могла она потерять его позже, трясясь в запряженной осликом тележке? Или, может, он остался у Лилиан? Он мог выпасть из кармана, когда…

Эди застыла, едва взявшись за кружевную сорочку. Кремовая ткань стекла на пол, а перед глазами пронеслось яркое воспоминание вчерашнего вечера.

Вот Руби внезапно пришла в сознание. Навалилась на Эди посреди коридора в доме Лилиан. Вцепилась обеими руками в талию Эди, чтобы не упасть. Вот ее руки скользнули по правому бедру Эди. Всего на секунду, но…

В ее голове оформилась ужасная идея: а что, если… Хоть бы она ошиблась. Так не могло быть, но все же…

«Я туда не вернусь. Не заставляй меня».

Черные глаза, глядевшие на нее в лунном свете.

Не прошло и секунды, как неестественно застывшая было Эди развила бурную деятельность. Сорвала с себя халат и влезла в первую попавшуюся подходящую одежду. Волосы так и лежали на плечах, мокрые и распущенные, но ей было некогда о них думать.

Сердце заполошно забилось и не замедлялось, пока она бежала вниз по лестнице, через двойные двери и наружу, под свет позднего утра. Стук копыт возвестил о прибытии двухколесного экипажа. Не задумываясь о цене, Эди рванула на себя дверь, крикнула вознице адрес Лилиан и бросилась внутрь.

Лошадь пошла рысью, и кэб рванул вперед. Расстояние, которое они с Лоусом вчера прошли за двадцать минут, у экипажа заняло всего десять. Но, когда Эди расплатилась и взлетела по ступенькам на крыльцо Лилиан, из глубины дома раздался крик, от которого кровь стыла в жилах. Слишком поздно.

Эди схватилась за ручку и попыталась открыть дверь, но та была заперта.

– Лилиан!

Эди стукнула в дверь кулаком.

– Лилиан, впусти…

– Не-е-е-ет! – Это был голос Ады. Еле узнаваемый за раздирающими ее всхлипами.

– Дай сюда, Руби.

Лилиан. Она говорила спокойнее, чем Ада, но осязаемое напряжение в ее тоне выдавало испуг.

Нет, выдавало ужас.

Эди повернулась боком и навалилась на дверь плечом. Та не поддалась.

– Руби, прошу тебя, – вновь принялась увещевать Лилиан, перекрывая голосом всхлипы Ады. – Отдай мне нож. Ада… стой. Не подходи к ней. Мы с Руби разговариваем.

– Это не Руби! – выкрикнула Ада. – Лил, прошу тебя. Она не…

Но предостережение Ады оборвал низкий, гортанный звук. Вопль чистой неприкрытой агонии.

– Руби, стой! Ада, нужно ей помешать. Руби…

– Не подходи!

Голос, проревевший эти слова, одновременно принадлежал Руби – и вовсе не ей. Как будто она со своим обычно смешливым тоном была осквернена.

Подчинена.

Одержима.

Эди замахнулась и снова стукнула в дверь кулаком. Потом двумя руками схватилась за ручку и затрясла дверь так, что задребезжал косяк.

– Руби! – закричала она.

«Я туда не вернусь. Не заставляй меня».

В Завесе, когда дух Руби это сказал, Эди была совершенно уверена, что та говорит про лечебницу – что ей не хочется возвращаться в тот ужасный подвал.

Но Руби имела в виду совсем иное.

«Слишком сильно. Не могу…»

Горло Эди разорвало рыдание. Она снова позвала Руби. Костяшки обеих рук покраснели и кровоточили от ударов по дереву, но она не замечала – или ей было плевать.

Теперь ей стало предельно ясно, что случилось. У Руби были черные глаза вовсе не из-за препарата. Это значило, что ее захватила тень. Точно так же, как попыталась захватить Вайолет, когда та открыла Завесу на сцене.

Мать называла это бездумным голодом. Тень не найдет покоя, пока не воссоединится с духом, который бросил ее и сбежал в жизнь. Должно быть, Руби удержала Завесу открытой достаточно долго, чтобы тень смогла проскользнуть.

Но Руби боролась, не давала тени перехватить власть. Не зря в ее глазах тогда мелькнула ореховая радужка. А поняв, что не справится, Руби решила сбежать в смерть. В единственное место, куда тень за ней бы не пошла.

«Не заставляй меня».

«Слишком сильно».

«Не могу».

Но Эди отрезала ей путь к бегству. Ослабила ее, подавила волю. И вытолкнула обратно в живое тело – в бесконечную битву.

У Руби не было ни единого шанса.

Внезапно входная дверь дома Лилиан распахнулась, и Эди рухнула вперед. Сильные руки обхватили ее за плечи, не давая упасть, и Эди, подняв голову, увидела заплаканное лицо Ады. Через ее левую щеку тянулся тонкий алый порез.

– Руби, – хрипло выдавила Эди. – Она?..

Ада покачала головой и, продолжая обнимать ее за плечи, завела за угол, в гостиную.

Лилиан была там – сидела посреди плетеного ковра в пятнах крови. Ей на колени вуалью спадали кудрявые светлые волосы Руби, чья голова была запрокинута под неестественным углом.

У Эди подогнулись колени.

Ада попыталась удержать ее, но Эди вырвалась, упала-таки на пол и на четвереньках подползла к Лилиан, рыдавшей над обмякшим телом Руби.

Ей не требовалось подтверждения, что Руби мертва. Она чувствовала. Но все равно, протянув руку, отвела в сторону полотно светлых волос.

Из рваного разреза, идущего через все горло Руби, лилась ярко-алая кровь. Она скапливалась на юбке Лилиан и жуткими ручейками стекала по шее Руби, по груди, по рукам.

Эди бездумно перевела взгляд на безжизненную руку Руби. В ней, посреди ладони, лежал нож с костяной ручкой, принадлежавший матери. Стальное лезвие тонуло в крови Руби.

Несколько долгих секунд спустя – Эди так и не отвела взгляда от ножа – Лилиан заговорила хриплым, прерывистым голосом.

– Сегодня утром перестало действовать снотворное. Мы попытались… сдержать ее. Но мы не знали, что у нее нож. Сперва она бросилась на Аду. Потом на меня. А потом… господи.

Лилиан снова разрыдалась. На плечо Эди опустилась рука и осторожно сжала.

– Перед тем как… – Ада, содрогнувшись, отвела глаза от изломанного тела Руби. – Только тогда она была собой. Она спасла нас.

На Эди снизошло отстраненное оцепенение, и она с усилием перевела взгляд с окровавленного ножа на опустевшее тело подруги.

Иногда, если действовать быстро, возможно вернуть духа к жизни. Но Эди даже отсюда, из мира живых, чувствовала, что с Руби ничего не получится – как не получилось с матерью. То, что она сделала – или что сделала с ней тень, когда Руби утянула ее за собой в смерть, – безвозвратно оборвало связь ее тела с душой.

Руби больше нет.

И виновата в этом Эди.

Снова.

Происходившее дальше она помнила очень смутно. В какой-то момент она поняла, что сидит на кровати – наверно, это была кровать Лилиан и Ады, – а в ладонях у нее стынет кружка чая.

Сколько-то времени спустя она почувствовала, как кто-то расчесывает ее просохшие спутанные волосы и заплетает в спадающий по спине жгут.

С нее сняли окровавленную одежду. А потом чей-то голос – Лилиан – заговорил с ней тихо и успокаивающе. Сказал, что они с Адой обо всем позаботятся. Что у Эди ступор. Что ей нужен покой.

Последнее, что помнила Эди, – как она легла головой на подушку, а ее веки, тяжелые от непролитых слез, наконец прекратили сопротивляться и закрылись.

26

Эди проснулась от голосов за дверью спальни.

Солнечный свет, утром лившийся сквозь кружевные занавески, потускнел до сумерек. На прикроватном столике горела газовая лампа, погружая комнату в мягкую желтую дымку.

– Лилиан, отойди с дороги. Мне нужно немедленно увидеть сест…

– Но она только…

– Мне плевать.

Дверь спальни распахнулась, и Эди увидела встревоженное лицо Вайолет. Та все еще была в дорожной одежде, а вокруг ее лица вились выбившиеся локоны – явно закудрявились после путешествия вверх по реке.

– Эди, что?..

– Руби мертва.

Каким-то чудом Эди удалось приподняться на локтях и сесть. На ней была только льняная сорочка, и прохлада раннего вечера жалила ее голые руки, но она не стала укрываться одеялом. Онемение, пришедшее с потрясением, исчезло, осталось только пылающее ядро горя и стыда глубоко в груди. Холод был очень кстати.

Лилиан осторожно закрыла за Вайолет дверь, давая им побыть наедине.

Вайолет сорвала с себя плащ и шляпу, но в комнату не прошла, а так и застыла у порога. Взгляд, обращенный к сестре, был полон настороженности и беспокойства.

– Лилиан сказала, что Руби была одержима. Но я не поняла, как…

– Это была тень, – тихо и безжизненно ответила Эди. – Та же, что пыталась проникнуть в твое сознание на представлении.

Вайолет наморщила лоб.

– Но это был меркнущий дух. Ты говорила…

– Я соврала.

Все это время она силилась смотреть Вайолет в лицо. Заставляла себя принять то, что совершила. Но когда глаза Вайолет широко распахнулись и она растерянно покачала головой, Эди со стыдом опустила взгляд на руки.

– Нет, – произнесла Вайолет. – Ты не могла. Ты не стала бы скрывать такое от…

– Я скрывала, – с трудом произнесла Эди безжизненным голосом. Никак иначе она об этом говорить не могла. Иначе вертящийся в груди шар огня вышел бы из-под контроля, взорвался бы и поглотил ее заживо. Нужно было сдержать его еще ненадолго. Ровно настолько, чтобы успеть рассказать Вайолет все, что ей нужно было – нет, все, что она заслуживала услышать.

– Я врала тебе не только в этом, – продолжила она. – Вчера я не рассказала тебе, что встретила в Завесе дух Руби. Тогда я решила, что она мертва. Но я не сказала тебе, хотя ты совершенно справедливо о ней волновалась. Ты чувствовала, а я не послушала…

– Эди, даже если бы мы…

– Нет! – вскрикнула Эди. Она не позволит Вайолет ее утешать. Слишком многого та до сих пор не знает. – Вай, это моя вина. Они ее похитили. Держали в подвале этой жуткой лечебницы. А еще там был он, наш отец, и ее заставляли…

– Отец?

У Вайолет дрожал голос, и взгляд Эди метнулся вверх. Вайолет уже не стояла – она упала в слишком пышное кресло для чтения слева от двери и смотрела оттуда на сестру широко открытыми растерянными глазами.

– Не понимаю. Зачем?..

– Да, – с горечью перебила ее Эди, – ты не понимаешь. И это тоже моя вина. И Руби тоже из-за меня погибла. А еще из-за меня…

Грудь Эди прожгла огненная боль. Внутри нее прорвалась плотина. Из горла поднималось пламя. Глаза жгло, ослепляя. А потом не пролитые еще слезы по Руби вылились из нее яростными горячими волнами – и напор их был так сокрушителен, что она едва дышала.

– А еще из-за меня, – произнесла Эди, выталкивая из себя слова между судорожными всхлипами, – не вернулась мать.

– Эди…

– Вчера вечером ты была права. – Слезы так и текли по щекам, но Эди как-то отыскала чуть-чуть воздуха, чтобы выговорить последние, жизненно важные слова: – Я действительно соврала тебе о том, что тогда случилось в Завесе. Я говорила себе, что пытаюсь тебя защитить. Защитить нас обеих. Что, если только мне удастся выяснить, что случилось на самом деле… С кем она встречалась. Зачем взяла белладонну…

– Белладонну?! Зачем?..

– Но это был просто очередной обман. Вай, я не собиралась тебе это рассказывать. Я не могла. Я…

– Ди, ты можешь рассказать мне что угодно. Клянусь – что бы это ни было.

– Не могу! Даже теперь…

Ее слова оборвал новый всхлип. Он выполз наружу, царапая горло, и остался во рту, мешая говорить. Не давая вдохнуть. Перед глазами расплылись черные точки.

Черные, как глаза Руби.

Черные, как дым, по спирали струившийся из матушкиной руки.

Ее пробрало отчаяние: у нее и в этот раз не получится. Вайолет заслуживает наконец услышать правду. Всегда заслуживала. Но Эди была слишком изломана, слишком труслива, чтобы все рассказать.

А потом с ее тела как будто сняли камень. Стальная хватка на грудной клетке ослабла, и в легкие хлынул воздух. К ее залитому слезами лицу прижали что-то теплое и мягкое.

Это Вайолет прижалась щекой к ее щеке.

Так, в объятиях, прошло несколько долгих минут; Эди несколько раз глубоко вдохнула привычный запах сестры – розовое масло – с примесью мускуса, оставшегося от поездки, и ее дыхание наконец-то успокоилось. И тогда заговорила Вайолет. Ее шепот защекотал кожу Эди.

– Ди, мне кажется, пришла пора. Пора все мне рассказать.

Зажмурившись, Эди покрепче прижалась щекой к сестре. И, глубоко и рвано вздохнув, она заговорила срывающимся голосом.

* * *

Когда она договорила, солнце уже окончательно село. Горло саднило, глаза покраснели, а голова пульсировала болью. Но зато теперь она наконец могла честно сказать, что точно ничего не утаила.

Услышав, что мать взяла с собой белладонну, Вайолет испытала те же ужас и непонимание, что и Эди. Она задала сестре множество вопросов о списке имен и пришла в отчаяние – как и Эди, – что никто из этих людей не смог раскрыть ей тайну последнего клиента или того непонятного духа, что мать повстречала в Завесе.

– А как быть с письмом из твоего сна? – спросила Вайолет. – «Н. Д.» – это точно Нелл Дойл! Бедняжка мадам Палмер. Но почему она не пришла на зов в Завесе?

Эди покачала головой. Она и сама до конца этого не поняла. Но после того, что случилось с Руби, у нее появилась ужасная догадка.

– Лилиан считает, что таллий усиливает любую природную склонность к обращению с Завесой. А еще она говорила, что Нелл Дойл была в этом достаточно талантлива. Гораздо сильнее Руби. Если с ней делали то же самое, она вынуждена была открыть Завесу. Тень это почувствовала. Перешла. Захватила ее. Но прежде чем она успела что-то предпринять…

– Яд убил Нелл Дойл.

Эди кивнула.

– В слишком больших количествах таллий смертелен. Так сказал тот доктор.

– И когда ее тело умерло, а дух перешел… – Вайолет замолкла.

Перед глазами Эди мелькнул тот мальчик, Уильям Браун, в ночной рубашке, едва прикрывающей колени. Тень разорвала его на части. Поглотила его душу.

Вероятнее всего, Нелл Дойл постигла та же участь. Лишившись способности открывать Завесу, для тени она стала бесполезна.

Когда Эди рассказала сестре, что слышала в подвале голос отца, та ничего не ответила. Только обняла ее покрепче, прижимая к себе.

Так они теперь и лежали. В объятиях друг друга, под грудой одеял с кровати Лилиан и Ады, дыша в унисон.

Прошло совсем немного времени, и Вайолет, сев на кровати, взглянула на Эди сверху вниз.

– Вставай. – Эди только моргнула. – Тебе нужно что-нибудь съесть. Или хоть воды выпить.

Но Эди не хотелось шевелиться. Она бы пролежала так целую вечность, укрывшись в надежном коконе из рук сестры. И бесконечно откладывала столкновение с реальностью, ждавшей за порогом комнаты.

Однако чего-чего, а упрямства Вайолет было не занимать, и она мигом вытащила Эди из кровати, накинула на нее один из халатов Лилиан и усадила за круглый столик посреди скромной кухни. Поставила чайник и подтолкнула к Эди тарелку. На ней было два куска хлеба с толстым слоем масла, точно как Эди любила.

– Ешь, – сказала Вайолет, и в ее голосе прозвенели непривычные для нее властные нотки.

С поспешного завтрака в гостиничной столовой прошло уже немало часов, но Эди была нисколько не голодна. И все же заставила себя съесть хоть кусочек.

Вайолет занялась чаем, а Эди продолжала механически жевать. Лилиан и Ады было не видно и не слышно. Они забрали куда-то тело Руби?

На стол с тихим стуком опустились две дымящиеся кружки. Следом Вайолет села на стул напротив Эди. Поднесла одну из кружек к губам, собралась сделать глоток, но, помедлив, поставила обратно.

– Я должна кое-что тебе сказать.

Эди замерла с куском во рту и приподняла брови.

– Время неподходящее. Но я не хочу держать тебя в неведении. Кое-что теперь может… поменяться.

Вайолет уставилась на свою нетронутую кружку и принялась жевать губу. Что бы она ни хотела сказать, она волновалась. Опасалась реакции сестры.

Эди слегка поспешно проглотила кусок хлеба, закашлялась и все-таки ответила:

– Говори, Вай. Что бы это ни было.

Вайолет кивнула и продолжила сверлить взглядом свой чай. Потом так тихо, что Эди едва разобрала слова, сказала:

– Меня взяли.

Эди наморщила лоб.

– Куда взяли?

Вайолет подняла глаза. Они были широко раскрыты, но не от страха или горя. Нет, они горели еле сдерживаемой радостью.

– Меня взяли на роль в пьесе! На следующей неделе начнутся репетиции, потом три месяца проката в Сан-Франциско. После этого, возможно, гастроли. Может, даже до Нью-Йорка доберемся. – Рот Эди приоткрылся, но она не сказала ни слова. – Это значит, мне придется уйти из труппы медиумов, – продолжила Вайолет, тараторя от волнения. – Я не поеду с вами в Орегон. Это значит…

Ее прервал скрежет ножек стула Эди по деревянному полу. Меньше чем в секунду та обогнула стол, вздернула Вайолет на ноги и сжала в объятиях.

– Я так тобой горжусь! – горячо прошептала она сестре на ухо. Ей казалось, что она выплакала все слезы, однако по ее лицу уже лился новый поток. – Тебя заметили, Вай! Я очень, очень тобой горжусь!

У Вайолет вырвался удивленный неуверенный смешок.

– Но, Ди, ты плачешь. Ты точно?..

– Это от счастья! – Эди отстранилась, держа Вайолет за плечи на вытянутых руках, чтобы получше ее рассмотреть. – Я рада за тебя. Очень, очень рада.

– Ты не против, что…

– Нет.

– И ты не станешь…

– Ну конечно, я буду скучать. Но, Вай, это твой шанс. Им нужно воспользоваться. Я хочу, чтобы ты его не упустила.

Вайолет еще несколько секунд всматривалась в ее лицо. Эди не сопротивлялась. Ей нечего было скрывать от сестры. Теперь.

И, видимо, этого было достаточно. Потому что на лице Вайолет расплылась улыбка до ушей. Из ее горла вырвался радостный визг, и она обхватила Эди за шею.

– Ох, Эди, – выдохнула она ей в щеку. – Как думаешь, возможно быть одновременно безумно счастливой, но при этом скорбеть и страшно бояться?

Эди понадежнее устроила голову Вайолет между своей шеей и плечом. Горе от смерти Руби было еще свежим. И дрожь ужаса, пробравшая ее при звуках отцовского голоса, тоже не забылась. Все это было закутано в переполняющую Эди гордость за сестру и необузданную радость от того, что их связь снова крепка.

– Думаю, это возможно, – прошептала она в ответ. – Потому что именно это я и чувствую.

Несколько долгих мгновений сестры простояли молча. Сжимая друг друга в объятиях.

Потом Вайолет выпрямилась, отстранилась и, наклонив голову, решительно взглянула на Эди:

– Думаю, нам стоит все-таки провести сегодня сеанс с Мэри Саттон.

Эди моргнула. Снова моргнула. Потом покачала головой:

– Нам нельзя. Ведь…

– Нет, послушай. Этот сеанс, награда… Эди, это твоя мечта. Подлинная независимость. На эти деньги ты можешь купить свою грязную ферму, о которой так мечтала.

– Мне кажется, на самом деле я не хочу…

– Ну, тогда гостиницу. Или все что захочешь. Главное – у тебя появится выбор. Мать всегда желала нам только его. – Шагнув вперед, Вайолет взяла ладони сестры в свои и сжала. – Эди, я пришла к своему выбору. И сделала его. Я хочу, чтобы он был и у тебя.

Несмотря на все происходящее, от слов сестры в душе Эди вспыхнуло предвкушение.

– Но как быть с тенью? Она по-прежнему в Завесе. И наверняка еще усилилась, после того как Руби…

– Сделаем все быстро, – перебила Вайолет. – А едва ощутим тень, сразу закроем Завесу. Возможно, за это нас лишат награды, но мы хотя бы попытаемся.

Эди открыла рот, собираясь настаивать, что это все равно слишком опасно, но Вайолет снова не дала ей сказать:

– К тому же теперь мы знаем, что она там. Если тебе придется пройти в смерть, ты приготовишь лаванду. И помни, что тень не сможет захватить меня, как захватила Руби.

С этим Эди спорить не стала. В отличие от бедной Руби, Вайолет умела подчинять духов, входивших в ее тело, или хотя бы сопротивляться им. Случись самое худшее, она продержится достаточно, чтобы Эди закрыла Завесу. А еще не стоило забывать, что в прошлый раз, встретив в смерти тень, Эди действительно успела быстро прошмыгнуть в жизнь.

– Не знаю, Вай, это кажется…

– Рискованным? Опасным? Безрассудным и заманчивым?

Эди тихо рассмеялась.

– Да. Всем сразу.

– Тогда вперед, Эди. Исполним твою мечту. Добудем то, что ты заслужила. Вдвоем. Хорошо?

Эди заглянула в горящие решимостью глаза сестры.

Вдвоем.

Впервые за год они с Вайолет были действительно вместе, между ними больше не осталось лжи и тайн. Она и забыла, сколько силы это ей придавало. Как это делало ее непобедимой.

Ей не нужно было ничего говорить. Вайолет прочла решение по ее лицу. Радостно взвизгнув, она кинулась к сестре, чмокнула ее в щеку и выбежала в коридор.

– Наденешь запасной наряд из моего чемодана! – крикнула она через плечо. – Как удачно, что я не могла решить, какой брать. А потом, Эди, будь любезна, садись к трюмо. У нас меньше часа до выхода, и самое малое полчаса из них мне придется распутывать полный балаган у тебя в волосах!

27

Воздух был напоен ароматами цветущей магнолии и зреющих апельсинов. Эди с Вайолет шли к обсаженному деревьями подъезду величественного дома Мэри Саттон, построенного в стиле королевы Анны.

Перед уходом они обнаружили в гостиной записку от Лилиан, сообщавшую, что они с Адой отправились навестить одну из ее местных клиенток, умевшую, как она выразилась, хранить секреты.

«Секрет погребения Руби», – додумала Эди, с болью в сердце слушая, как Вайолет читает записку вслух.

Когда они приблизились к широкому крыльцу дома Саттон, Вайолет ободряюще взглянула на Эди и сжала ее ладонь. Но не успела она постучать, как дверь распахнулась и дверной проем заняла фигура высокого рыжеусого дворецкого в костюме более изысканном, чем Эди когда-либо видела у отца.

– Полагаю, мисс Бонд и мисс Бонд? – Не дожидаясь ответа, он пригласил их в дом. – Доктор Саттон примет вас немедленно. Будьте любезны, за мной.

Он провел их по богато украшенному коридору в самую завораживающую комнату из всех, где только бывала Эди.

Это была гостиная, но Эди никогда не видела таких гостиных ни у одной дамы. Явные следы женской руки: роскошные пышные ковры, обитая шелком с цветочным рисунком мебель и изящные резные журнальные столики – соседствовали с высящимися тут и там стопками толстых книг по медицине и полуразвернутыми анатомическими схемами, а на подставке у окна и вовсе стоял полный сочлененный скелет.

Эди никогда не мечтала о такой комнате, но теперь ей отчаянно захотелось завести похожую и себе. Вот только в мечтах она заменила бы врачебные тома литературой по праву и философии. Но основной принцип остался бы прежним: хранилища знаний, ныне предназначенных исключительно для мужчин, дерзко разбросаны по женской обители.

А посреди этой комнаты сидела за круглым столиком женщина, ради встречи с которой сестры стольким рисковали.

Мэри Саттон оказалась практически такой же, какой Эди ее запомнила, подглядывая из-за занавеса театра «Метрополитен». Темные волосы были уложены по моде, но просто, а бледная кожа была еле заметно припудрена. Одета она была безупречно – в стильный лавандовый костюм, а на шее у нее искрился лиловый бриллиант в тон. Лишь едва заметные круги под глазами намекали, что, возможно, по вечерам она читает при тусклом свете.

Едва они вошли, Мэри поднялась из кресла и подошла к ним, а от искренней улыбки вокруг ее глаз, светло-голубых, почти серых, обозначились морщинки.

– Добро пожаловать, добро пожаловать.

Ее глубокий звучный голос был спокойным и уверенным. Сперва она протянула руки к Вайолет, прижала ее к себе и расцеловала в обе щеки. Потом проделала то же самое с Эди.

– Невыразимо рада наконец-то с вами обеими познакомиться! Хотя, – добавила она, сверкая серыми глазами, – полагаю, у меня есть фора, ведь я уже видела вас на сцене.

– Это большая честь, мэм, – негромко ответила Эди. Стоящая рядом Вайолет улыбнулась и пробормотала что-то столь же обтекаемое.

– А теперь, – Мэри указала рукой на стол, стоящий посреди гостиной, – скажите мне, все ли мы подготовили так, как требуется.

Сестры прошли за ней к столу, где на белой кружевной скатерти стояли по кругу три незажженные свечи.

– Ваш мистер Хадл уверил меня, что вам понадобится лишь несколько свеч, – произнесла Мэри, садясь за стол. – Но я привыкла, что медиумы, которые мне попадались, использовали гораздо более обширный инструментарий.

– Мистер Хадл прав, мэм, – ответила Вайолет, садясь на предложенное Мэри место. Эди села следом, оказавшись справа от Вайолет и слева от Мэри. – Перед тем как мы начнем, лучше приглушить свет – чтобы духам было спокойнее, – но неяркий свечной огонь их не отпугнет. – Вайолет достала из кармана свой кисет с травами и оловянное блюдце. – Все остальное у нас с собой.

Она поставила блюдце на середину стола и высыпала туда остатки сушеных лепестков лаванды.

Мэри Саттон наблюдала за ней с неослабевающим восторгом.

– Это чудесно! – Вытянутым пальцем в перчатке она дотронулась до лежащих на блюдце трав. – Милая, тогда на сцене вы тоже жгли что-то подобное. Расскажите мне, пожалуйста, для чего это нужно.

– Травы, – с готовностью ответила привычная к этому вопросу Вайолет, – помогают нам связаться с миром духов.

– Как любопытно, – Мэри Саттон еще раз осторожно ткнула лаванду пальцем, а потом снова подняла взгляд на Вайолет. – Как вам повезло, милая. Повезло обладать таким удивительным даром.

– Да, – ответила та. – Я каждый день благодарю Господа Бога за то, что посчитал меня достойной этой ноши.

Леди пробормотала что-то вежливое в знак согласия и убрала руку от блюдца.

– Что ж, – Эди бросила быстрый взгляд на Вайолет и убедилась, что та готова. – Если вы не возражаете, мэм, я думаю, мы можем начать. Осталось только притушить свет.

– Замечательно, – Мэри позвонила в маленький серебряный колокольчик, стоявший у ее локтя. – Мне не терпится!

Мгновение спустя снова появился рыжеусый дворецкий, на этот раз – с подносом, посреди которого стоял стеклянный стакан. Он опустил поднос перед Мэри, и та, поблагодарив, попросила его приглушить свет. Дворецкий принялся тушить настенные газовые лампы, а Мэри тем временем отпила из принесенного стакана.

– Боюсь показаться грубой, – произнесла она, указывая на стакан. – Но, уверяю вас, это зелье вам делить со мной не захочется. Очень горькая смесь. Я провожу опыты с новой медицинской микстурой, и ее нужно принимать строго в определенное время.

– Что вы, ничего страшного, – вежливо отозвалась Эди. А потом любопытство все-таки пересилило, и она спросила: – Вы часто проверяете новые лекарства на себе?

– О да. – В глазах Мэри зажегся огонек азарта. – Некоторые мои идеи довольно… можно сказать, что свежие. А поскольку я одна из немногих женщин в своей области, найти подопытных не всегда легко. И потом, разве могу я требовать от пациента принять что-то, что не опробовала сама, так ведь?

Эди улыбнулась в ответ.

Дворецкий притушил последнюю лампу и удалился. Теперь единственный свет исходил от пары мерцающих свечей, которые Вайолет зажгла посреди стола. Эди взглянула на нее, и та кивнула.

– Моя сестра вскоре войдет в транс, – мерно произнесла Эди. – После этого она постарается призвать духа того человека, кого вы ищете. Вам известно его имя, чтобы она могла позвать его на той стороне?

– Имя ей не потребуется. Дух, который мне нужен, рядом со мной. Если у вашей сестры настоящий дар, то дух явится ко мне без зова.

Эди склонила голову. Этого ответа она и ожидала. Мистер Хадл говорил сестрам, что все предыдущие медиумы тоже пытались вызнать имя нужного Мэри Саттон духа – и не преуспели. Это значило только то, что Эди действительно придется пройти в Завесу и надеяться, что этот дух и правда так близко, как говорит Мэри.

И что она отыщет его прежде, чем появится тень.

Сидящая рядом Вайолет заговорила негромко и торжественно:

– Мы готовы начать.

Вайолет вытянула руки ладонями вверх, и они втроем взялись за руки. Эди позаимствовала из гардероба Лилиан плотные перчатки, надеясь, что в них и при скудном свете свечей Мэри Саттон не заметит, как поведет себя ее тело, когда она пройдет в Завесу.

– Желаете начать с гимна? К примеру, «Издали нам сияет страна».

Эди закрыла глаза и набрала в грудь воздуха, готовясь запеть первый куплет, но ее тут же прервала Мэри:

– Полагаю, часть программы с гимном мы можем и опустить. – В ее голосе звучало явственное раздражение, и Эди снова кольнуло ощущение, что она нашла родственную душу.

– Хорошо, – ответила Эди, быстро подстраиваясь под ее пожелание.

Она искоса взглянула на Вайолет, но той не требовалось напоминание. Она уже отпустила ладони Мэри и Эди и готовилась разжечь в медном блюдце лаванду. Через несколько секунд в воздухе завихрилась плотная струя светло-серого дыма, и Вайолет снова взяла их за руки.

– Теперь давайте все закроем глаза, – пробормотала Эди, – и направим свою энергию внутрь.

Дождавшись, пока Мэри повинуется, она зажмурилась сама и настроилась на сестру, ожидая, когда она откроет Завесу. Едва та открылась, рука Мэри Саттон в ее ладони дернулась. Это была бессознательная реакция на неясные ощущения при открытии – и знак, что она ощущала смерть острее большинства. Такое не было редкостью среди целителей, медсестер и врачей, которые повидали немало умирающих.

Эди сжала ладонь Вайолет, давая понять, что готова, – и, набрав в грудь воздуха, прошла в смерть.

В лицо ей ударил порыв ветра.

Эди, моргнув, приоткрыла глаза, но тут же зажмурилась снова – такой силы был вихрь. Туман вился вокруг роем злых нервных пчел, и, чтобы открыть глаза хоть на маленькую щелочку, ей пришлось прижать к ним обе ладони. Но даже и тогда она мало что увидела. Слишком плотным и густым был туман, и видно было хорошо если на полметра.

Первой мыслью было: в такую погоду она ни за что не найдет нужного Мэри Саттон духа.

А второй – она ни разу не слышала, чтобы смерть являлась в виде бури.

Вдруг, будто в ответ на обе эти мысли, справа от нее появилось что-то яркое. К ней направлялся дух, похожий на подпрыгивающий фонарь в море тумана.

Она замерла недвижно, позволяя духу приблизиться. В столь непривычно беспокойной Завесе Эди боялась ненароком его спугнуть. Лучше позволить ему подойти, а там уже разбираться, тот ли он, с кем желала поговорить Мэри.

Дух подошел поближе, и Эди разглядела его силуэт – похоже, это была женщина с волосами, стянутыми в простой изящный узел на затылке.

Было что-то знакомое в ее походке. В том, как она, приблизившись, наклонила голову и посмотрела на Эди. Но только когда дух подошел на расстояние нескольких вытянутых рук, Эди поняла, что именно.

– Так, значит, – произнес дух Мэри Саттон, когда из тумана ясно проступили черты ее лица, – вот она какая, смерть.

28

Дух Мэри подошел ближе, и Эди невольно отшатнулась, разглядев то, что прежде скрывал плотный туман.

Дух Мэри вспыхивал и гас.

Она приняла дозу таллия.

Но как? Когда? И зачем кому-то это…

– Стакан, – прошептала Эди, но Мэри услышала. Улыбнувшись, она остановилась.

– Эдит, в моем появлении здесь вы сыграли роль ничуть не меньшую, чем таллий. Раньше мне удавалось лишь заглянуть сюда краем глаза. – Мэри чуть запрокинула голову, любуясь грозовыми облаками тумана. В ту же секунду Эди сунула руку в шелковый кисет и достала коробок спичек. – Впрочем, должна признаться, ваша матушка рассказывала, что тут несколько живописнее. – Эди застыла, держа в руке незажженную спичку. – Ее смерть – такая трагедия!

Эди вцепилась в спичку изо всех сил.

– Вы знали мою мать? Откуда?

Мэри оглядела дух Эди с головы до ног, и в глазах ее мелькнуло нечто вроде голода.

– Если бы я только знала, что у Лены есть дочери, сколько времени мы бы все сэкономили.

На слове «дочери» – во множественном числе – все внутри Эди обмерло. Ей нужно было обратно в жизнь. К Вайолет.

Она зажгла спичку и выругалась – пламя задул порыв ветра. Мэри наблюдала, как она поджигает вторую, с тем же исследовательским интересом, который проявляла во время сеанса, считаные секунды назад, и не пыталась ее остановить. Эди не медлила и не раздумывала о причинах. В этот раз огонек не погас, и, едва дым лаванды истончил Завесу, она закрыла глаза и перешла.

Первым, что она услышала в жизни, был крик.

Крик Вайолет.

Глаза Эди распахнулись в ту же секунду, как кто-то защелкнул на ее запястьях холодные железные наручники.

После этого ее взгляд быстро прояснился. В гостиной снова зажгли свет и слышалось ровное шипение горящего газа. Вернувшийся рыжеусый дворецкий стоял посреди комнаты и беседовал с мужчиной в полицейской форме с двумя серебряными прямоугольниками на рукаве. Эди сразу же узнала в нем тонкогубого детектива, расследовавшего смерть Нелл Дойл.

Сидящая рядом Мэри резко открыла глаза. Не удостоив Эди и взгляда, она поднялась из-за стола и направилась к дворецкому и детективу.

Второй полицейский, помладше, как раз защелкивал наручники на запястьях Вайолет. Потому-то сестра и кричала.

– Сейчас ты замолчишь, – произнес молодой полицейский, защелкивая второй наручник, – и будешь делать что сказано.

– И с чего бы это? – провизжала Вайолет и попыталась встать со стула, но молодой полицейский толкнул ее обратно.

Детектив – детектив Барни, как смутно помнила Эди, – поприветствовал Мэри кивком и заговорил обеспокоенным тоном:

– Мэм, мне жаль, что вам приходится на это смотреть. Но, боюсь, эти девушки подходят под описание, как мы уже сказали вашему слуге.

Детектив кивнул рыжеусому дворецкому, и тот кивнул в ответ – вежливо, на грани скуки. Как будто не было совсем ничего необычного в том, чтобы трое полицейских арестовывали двух молодых женщин прямо посреди гостиной его работодательницы.

– Какому еще описанию?! – взвизгнула Вайолет. – Нас пригласили на частный сеанс, а это, насколько я знаю, вполне законно. Кто-нибудь, объясните мне, пожалуйста, что здесь, черт подери, творится?

Мэри отпрянула, как будто Вайолет дала ей пощечину.

– Боже правый, – проговорила она, весьма театрально качая головой. – Девчонка явно не в себе. Как вы сказали, убийство?!

Полицейский, стоявший за спиной Эди, именно в эту секунду решил вздернуть ее на ноги. Холодное железо впилось в чувствительные запястья, и она вскрикнула от боли.

– Мэм, похоже, это неудачная попытка похищения, – продолжил детектив Барни. – Мы получили сообщение, что кто-то из приезжих-дьяволопоклонников для собственных гнусных целей похитил из лечебницы больную женщину. Видимо, их… ритуал сорвался, и жертва скончалась.

– Похитил? – вскрикнула Эди.

Одновременно с ней Вайолет взвизгнула:

– Дьяволопоклонников?!

Полицейский, державший Эди, дернул наручники, и ее запястья вновь пронзила острая вспышка боли.

– Замолчали обе, – прошипел он. – Если только не хотите прямо сейчас признаться в убийстве. Всем нам время сэкономите.

– Думаю, их повесят, – заметил полицейский помладше, который уже волок Вайолет к коридору. – Как они бедняге горло разрезали, просто отвратительно.

Вайолет извернулась, лихорадочно пытаясь встретиться взглядом с Эди.

Они видели тело Руби.

Вслед за этим осознанием тут же пришло другое. Неужели Лилиан с Адой тоже арестовали?

– Мэм, я должен еще раз принести извинения, – говорил детектив Мэри, – что мы вот так ворвались к вам домой. Управляющий их так называемой труппы вовсе не горел желанием сообщать ваш адрес, но нам нужно было срочно поймать этих преступниц, пока они не ускользнули.

– Что вы, детектив, я прекрасно все понимаю. И меня восхищает ваша преданность закону. Искренне восхищает. – Теперь в голосе Мэри слышалось какое-то лицедейство. Она говорила совсем не как радушная женщина с пытливым умом, которая их встречала. – Но, если позволите, отмечу, – продолжила она, – что мне представился случай понаблюдать за этими молодыми женщинами. Я сама врач и твердо убеждена, что обе больны острой формой медиомании и не способны…

– Нет! – выкрикнула Эди.

– …в полной мере нести ответственность за свои деяния. Таким образом, как специалист я рекомендовала бы доставить их в городской приют умалишенных, где у меня будет возможность лично заняться их лечением.

Эди рванулась вперед, не обращая внимания на врезающееся в руки железо, но полицейский ее удержал.

– Не смейте! Не…

– Если желаете, – произнесла Мэри, заглушая крики Эди, – я могла бы успокоить их перед дорогой. Как вы можете видеть, из-за болезни они становятся несколько… бешеными.

Тут Мэри наконец взглянула на Эди. И с вызовом подняла брови.

И Эди вдруг поняла, откуда эта женщина знала ее мать. И почему была в курсе подробностей ее смерти.

Мэри Саттон и была ее последней клиенткой.

Этот сеанс и кругленькая сумма в награду – все это было ловушкой. Зачем-то – Эди пока не понимала зачем – Мэри Саттон хотела найти медиумов с теми же талантами, что у матери. А Эди радостно попалась в расставленные сети.

Вайолет закричала, вырывая ее из раздумий. Сестру волокли вон из комнаты.

– Эди!

– Вай! – позвала она в ответ. – Вайолет, я…

Мэри Саттон шагнула вперед, загораживая удаляющийся силуэт Вайолет. Она оцарапала Эди взглядом с ног до головы. В ее серых глазах горел фанатичный огонь.

– Эдит, я так рада, что тебя нашла! Нас с тобой ждут великие дела.

Взгляд Эди метнулся на стоящего за Мэри детектива. Он должен был услышать это странное замечание. И, конечно, настоит на том, чтобы не отдавать Эди и Вайолет на милость Мэри Саттон, пока их дело не рассмотрит судья.

Но детектив Барни сказал вовсе не это. Напротив, он почтительно склонил перед Мэри голову:

– Мэм, на этом я вас покину. Как всегда, рад был встрече.

Полицейский, державший Эди за скованные руки, толкнул ее вперед, закряхтев от натуги. Она не удержалась на ногах, и он позволил ей упасть на колени. Потом снова вздернул на ноги, и левое плечо пронзила острая боль.

«Как всегда, рад был встрече».

Мэри уже проделывала это раньше. С другими женщинами. Другими медиумами.

С Руби.

С Нелл Дойл.

А что стало с беднягами с Белден-плейс? Их арестовали за непристойное поведение полицейские с другого участка, и больше их никто не видел.

– Везучая ты девчонка, – ощерился полицейский, стоящий у нее за спиной. – Такая славная почтенная дама захотела спасти твою смазливую шейку.

«Везучая».

Это слово крутилось у Эди в голове, когда ее спустили с крыльца дома Мэри Саттон.

«Везучая».

Вайолет была уже в полицейском фургоне, когда туда грубо швырнули Эди; руки сестры, как и ее собственные, по-прежнему сковывали наручники.

«Везучая».

Деревянные двери оставили нараспашку, позволяя прохожим любоваться двумя скорчившимися внутри молодыми женщинами.

Молодыми женщинами, которые только собирались с этого дня зажить полной жизнью.

Когда полицейские вернулись, неся по стакану обещанного Мэри Саттон снотворного, Вайолет изо всех сил брыкалась и сжимала зубы, так что половина препарата стекла по ее щеке.

Но Эди, понимая, что все уже потеряно, сама запрокинула голову и открыла рот. Жидкость, потекшая в горло, была кислой, но она заставила себя проглотить все до капли. И когда за ней явилась тьма, Эди безропотно позволила ей себя поглотить.

29

Очнулась Эди в клетке.

Она лежала на тонком как бумага матрасе, одетая в застиранную белую ночную рубашку в застарелых желтых пятнах, а кисет с травами, который она всегда держала в кармане, куда-то пропал. Но ей не требовалось садиться и осматриваться, чтобы понять, где она. В подвале приюта для умалишенных Сакраменто.

Сквозь дымку – остатки действия снотворного – пробилась еще одна мысль.

Вайолет!

Вайолет тоже где-то здесь.

Эди села так резко, что стукнулась макушкой о потолок железной клетки, в которую была заключена кровать, и эхо звона пошло гулять по закоулкам подвала. Сморщившись от боли, она взглянула направо – на соседней койке кто-то лежал, так близко, что железные прутья одиночных клеток почти соприкасались.

В подвале было темно. Несколько газовых светильников, висевших на стенах, были приглушены и источали тусклый синий свет. Но на столе неподалеку стояла одна-единственная керосиновая лампа, и в ее свете Эди разглядела сквозь прутья силуэт Вайолет. Та лежала, свернувшись калачиком, спиной к Эди, одетая почти в точно такую же ночную рубашку.

Встав на четвереньки, Эди наклонилась к сестре.

– Вайолет! – Она осмеливалась только шептать.

Вайолет перевернулась на другой бок, и свет упал на ее лицо и красные, опухшие от слез глаза.

Вся дерзость, которую она проявляла в фургоне полиции, исчезла. Теперь она выглядела смирившейся. Потерянной. Эди было больно на нее смотреть.

«Эдит, нас с тобой ждут великие дела», – вспомнились Эди прощальные слова Мэри Саттон. Теперь она понимала их яснее – прежде слишком свежо было потрясение от предательства.

«Нас с тобой».

Про Вайолет ни слова. Ни слова про сестру Эди, которая не умела проходить в смерть.

Внезапно Эди осознала, что нужно делать.

Запустив руку в волосы, она достала одну из множества шпилек, которыми Вайолет закрепила ей прическу к сеансу. Быстрыми движениями она разогнула шпильку и скрутила пальцами один кончик, как вчера делал Лоус.

Круглые зазоры между сплетенными прутьями были всего сантиметра три шириной, но Эди удалось пропихнуть туда два пальца, зажав импровизированную отмычку между большим и указательным.

Теперь бы только просунуть кончик в замок…

– Вай, – заговорила она, пытаясь вывернуть пальцы под неестественным углом, – я сейчас попытаюсь вскрыть замки. Если у меня получится, беги. Слева от нас есть коридор, но он выводит к двери, которую запирают снаружи. Так что тебе нужен тот выход, что справа. Не знаю точно, куда он идет, но, думаю, это лучший…

– В каком смысле «тебе нужен»? Если ты вскроешь замки, пойдем вместе!

Эди покачала головой.

– Вай, ей нужна только я. Не понимаю почему, но, если ты сбежишь прежде, чем она… думаю, ты сможешь вырваться. Нужно только…

– Ты хочешь, чтобы я тебя тут бросила? Это и есть твой план?

Шпилька выскользнула из рук, тихо звякнув о пол подвала. Эди ударила свободной рукой по прутьям.

– Да! Боже, Вайолет, да! Ты не поняла? Если бы не я, нас бы вообще сюда не бросили! Когда я прошла в Завесу, Мэри Саттон оказалась там вместе со мной!

– Но как…

– Ее дух мерцал. Вспыхивал и гас. – Эди выдрала из прически другую шпильку, разогнула и скрутила кончик. – Думаю, перед сеансом она пила таллий. Но ей нужно было, чтобы мы открыли Завесу. И, Вай, она знает про мать. Мне кажется… Мне кажется, она и была той последней клиенткой. Думаю, она искала меня или кого-то вроде меня. Награда с самого начала была ловушкой. А я завела нас в нее.

– Эди, я…

Но Вайолет прервал скрип открывающейся двери. Потом по цементному полу застучали и заскрипели колеса. К ним приближались тяжелые шаги нескольких пар ног – они раздавались громче и громче, пока во тьме у круга света не соткалась темная фигура.

Потом на свет ступил мужчина.

Он был облачен в черный костюм, а на шее его красовалась белая колоратка священника. Едва его взгляд упал на сестер, запертых в клетках, как темные глаза сощурились. Эди забилась на самый дальний край кровати. У Вайолет вырвалось хныканье.

Вторая фигура вышла из тени, на ее горле сверкнул ярко-лиловый бриллиант.

– Ну что же вы, девочки, – произнесла Мэри Саттон. – Разве так надо приветствовать отца?

Эди уставилась на стоящего перед ней человека.

На отца.

На того, кто однажды пообещал ей, что его Бог будет всегда хранить ее. Кто научил ее выступать перед толпой, пусть и не собирался давать ей такую возможность. Она пыталась сопоставить этого человека с тем, который теперь смотрел на собственных дочерей с одним только ледяным презрением.

Из клетки Вайолет снова раздалось хныканье. А потом другой звук. Тихое шипение.

Оторвав взгляд от отца, Эди взглянула на сестру. Вайолет, побледнев, широко раскрыла глаза и что-то шептала. Одно и то же слово раз за разом.

«Глаза».

«Его глаза».

Голова Эди мотнулась обратно, и она впервые рассмотрела отца как следует. Вчера она слышала его голос, но не видела лица – за год оно осунулось, щеки впали и обвисли. Строгий черный костюм и белая колоратка не могли скрыть, как свободно его кожа свисает с костей. Даже в тусклом свете ламп Эди различила, как блестит пот у него на лбу и верхней губе. Какие глубокие тени залегли под глазами.

Под темно-карими глазами.

Такого не могло быть.

Ведь у отца были голубые.

– Ты! – вырвался у Эди рев. Вместо ответа подвал заполнил низкий мужской смех, и лицо отца – нет, не отца – искривилось в ухмылке.

А потом ухмылка пропала, и он как будто помимо воли дернул головой. Глаза его сверкнули, и на миг – самое большее на секунду – из карих они сделались чернильно-черными.

Не успела Эди понять, что именно увидела, как обзор ей загородили двое мужчин-санитаров, катившие мимо ее клетки больничную кровать на колесиках. На кровати лежал мужчина средних лет с сальными лохматыми волосами. Глаза его были закрыты, а тело – накрыто грязной белой простыней.

– Оставьте его здесь. У стола. – Голос Мэри Саттон, заглушающий скрип колес.

Справа лязгнул металл, и Эди обернулась к Вайолет. Мужчина, который не был их отцом, открывал дверцу ее клетки.

Эди рванулась вперед.

– Не трожь ее! Не знаю, кто ты такой, но руки прочь от моей…

– Ну, Эдит, дорогая, – Мэри спокойно подошла к ее собственной клетке, – неужели ты не узнаешь своего милого папочку?

– Этот человек, – выплюнула Эди, – не наш отец.

Ее мысли обратились к тому дню, год назад. Мерцающий дух наступал на нее, а она бежала в жизнь. Когда она прошла, отец уже был в гостиной, она не успела даже закрыть зияющую Завесу.

Но нет. Этого не могло быть. Мать забрала мерцающего духа с собой.

– Белладонна, – хрипло, как карканье, прозвучал голос Эди, когда она взглянула на мужчину в одеянии священника. – Она толкнула тебя за грань. Увела с собой.

Мужчина, облаченный в тело ее отца, развернулся к ней, и его губы изогнулись в незнакомой холодной ухмылке.

– Девчонка, твоя милая матушка изо всех сил старалась меня убить. И у нее могло бы получиться. Если бы ты мне не помогла.

Из тела Эди будто выпустили весь воздух. Легкие силились сделать вдох, но тщетно. Будто тесный обруч сковал ей грудь.

Это ее вина.

Она все искала, что за медиум призвал духа и позволил ему захватить живое тело.

А это была она!

Мерцающий дух, как и сама Эди, убежал от белладонны. Она открыла Завесу, а он прошел за ней в жизнь и захватил первое попавшееся живое тело.

Попытайся он захватить тело Вайолет, сестра сумела бы воспротивиться, как смогла дать бой тени в театре.

Но отец… отец, наверно, даже не понял, что случилось. Он был идеальным сосудом.

Краем сознания она слышала, что мужчина, заполучивший тело отца, продолжает говорить.

– …Этот человек – видимо, мне следует называть его твоим отцом – отчаянно сопротивлялся. Я далеко не сразу смог перехватить управление его сознанием. И тогда мне пришлось его подавить. Поэтому, Эдит, я так долго ничего о тебе не помнил. Но теперь я тебя нашел и наконец могу поблагодарить.

Смерть матери. Ее последняя жертва. Все это было зря. Из-за нее.

– Эди, нет! Не слушай его! Ты не виновата! Это все они! Не позволяй ему…

– Молчать! – сурово и холодно перебила Мэри. – Будешь так шуметь – снова получишь снотворного. Мне требуется твое присутствие, но необязательно в сознании. Не советую забывать об этом.

Эти слова, как удар плетью, вернули мысли Эди в настоящее. Она судорожно глотнула воздуха, с усилием наполнив легкие, и сосредоточилась на Мэри:

– Что вам нужно?

– Я полагаю, это вполне очевидно. Мне нужно, чтобы ты спасла моего мужа.

Эди удивленно моргнула.

– Но вы же не замужем.

Неужели информаторы мистера Хадла ошиблись?

– Юридически – нет. – Взгляд Мэри метнулся к одержимому духом телу отца Эди, и ее лицо смягчилось и потеплело. – Но моя душа обручена с душой Генри, а его – с моей. – Снова посмотрев на Эди, она продолжила: – Однако об этом не написано в книгах окружного судьи. Думаю, Эдит, ты понимаешь почему. Это одна из причин, по которым мне так понравилась твоя недавняя лекция.

От искренности комплимента Эди скрутило живот. Всего несколько часов назад мысль о том, что доктор Мэри Саттон одобряет ее взгляды на семейное право, наполнила бы ее гордостью. Теперь же это лишь доказывало, как слепа и наивна она была.

– Генри, подготовь, пожалуйста, девчонку. Хочу быть во всеоружии, если нашей подруге понадобится… стимул.

Мужчина, занявший место их отца, – Генри – залез в клетку Вайолет, схватил ее за руку и потянул наружу. Та вскрикнула от боли.

– Стойте! – вскрикнула Эди. – Не надо… Просто скажите, что вам нужно! Прошу вас! Не причиняйте ей боли!

Но Генри не внял. Одной рукой он взял руку Вайолет, а другой закатал рукав ее белой рубашки, обнажая кожу выше запястья.

– Эдит, тебе не о чем волноваться, – Мэри уверенной походкой направилась к деревянному столу с множеством медицинских принадлежностей. – Генри тоже врач. И ему многократно доводилось усмирять женщин в истерике, не лишая их жизни.

Что-то в словах Мэри показалось Эди знакомым, но не успела она понять почему, как та замялась и буркнула какие-то указания санитарам, которые привезли больничную кровать с мужчиной без сознания. Коротко кивнув, те развернулись и молча ушли.

– Знаешь, – проговорила Мэри, взяв в руки серебристый стеклянный шприц и наполнив его цилиндр из пузырька с надписью «Таллий», – ты на нее похожа. Думаю, из-за волос.

В соседней клетке Вайолет рвалась из захвата Генри. Но Эди видела, что ее усилия тщетны. Он слишком силен. Грубой силой им отсюда не выбраться.

«Думай!»

Мэри что-то от нее нужно. И это так или иначе связано с матерью. Быть может, если она наконец поймет, что же случилось в тот день, ей удастся найти выход.

– Вы встречались с моей матерью перед самой ее смертью, – сказала она в спину Мэри. – Что вам было от нее нужно?

Заполнив стеклянный цилиндр до конца, Мэри поставила пузырек из-под таллия обратно на стол. Обернулась, держа шприц в руке.

– Я обратилась к вашей матери за помощью. Мой Генри умирал, и я попросила ее, как женщина женщину, помочь мне спасти любимого человека. Я уже нашла способ отделить его дух от угасающего тела. – В подтверждение собственных слов она постучала по шприцу с таллием. – Но у меня возникли сложности с пациентами, которых я использовала для первых опытов. Мне действительно удавалось отделить их дух. Но когда я пыталась перенести этот самый дух в другое вместилище – в свежее здоровое тело, – у меня ничего не выходило. Я могла отправить их в смерть, но не могла вытащить обратно.

Эди услышала, как Вайолет со свистом втянула воздух, но не отвела взгляда от Мэри.

– Как вы отыскали мою мать? Зачем вы к ней обратились?

Мэри приподняла бровь.

– Эдит, хороший ученый должен осознавать границы своего неведения. Я свои, во всяком случае, осознаю. Так что я навела справки. Ты поразишься, сколького можно достичь, имея приличную сумму денег и слезливую историю об утрате. Стоило мне втереться в доверие в нужных кругах, как мне начали снова и снова рассказывать про вашу матушку. Судя по всему, никто не умел находить любимых за гранью лучше нее. А я нуждалась именно в лучших.

Эди живо вспомнилась концовка письма Нелл Дойл: «…горе кажется искренним. И все же мне хочется попросить тебя, дорогая, быть осторожной».

Ее взгляд снова метнулся к мужчине, неподвижно лежащему на больничной кровати.

– Моя мать никогда не стала бы помогать захватить кого-то обманом!

– По доброй воле – не стала бы.

Эди помотала головой. Она что-то упускала. Если мать понимала подлинные намерения Мэри, зачем она в тот день вообще прошла в смерть?

– Вы ей солгали.

Эди и Мэри обернулись к Вайолет. Генри так и держал ее руку – под таким углом, что ей, наверно, было больно, – но сестра Эди смотрела мимо него, прямо на Мэри.

– Она предложила помощь. Но не ту, на которую вы рассчитывали.

Мэри одарила Вайолет недовольным взглядом, и Эди впервые за весь вечер заметила в ее холодной отрешенной маске трещину. Когда Мэри наконец заговорила, ее голос звучал тихо и угрожающе:

– Единственная помощь, которую предложила ваша лицемерка-мать, была убийством. Хотя я позволила ей думать, что мой Генри уже мертв. Что его душа взывает ко мне в муках. Хотя я уже заверила ее, что тело, которое я для него подготовила, лишено собственного сознания и возражать не станет. Даже тогда она могла ему предложить только вечный покой. Как будто он мог обрести покой без меня!

Мэри повернулась к Генри, и на ее глазах выступили слезы. Но Эди ошеломило даже не само проявление эмоций, но взгляд, которым в ответ одарил ее Генри. Взгляд, полный кристально-чистого обожания. Она много лет не видела, чтобы отец так на кого-то смотрел.

Эди зажмурилась.

– Вы согласились, – тихо произнесла она. Больше для себя, хотя и знала, что ее голос разнесся по всему подвалу. – В тот день она по вашей просьбе прошла в смерть, чтобы отправить дух вашего мужа за Завесу. Она думала, что вы оба мучаетесь, но не знала, что его тело по-прежнему живо. Потому-то он и смог вырваться из сети трав.

Разумеется, узы, связывающие его с миром живых, не спасли бы его от белладонны. Как не спасли матушку. Но тут в игру вступила Эди. Она позволила ему сбежать.

– Но если он был еще жив, – спросила Вайолет, – как его духу тогда удалось…

– Он не все время был жив, – перебила Эди.

Она вспомнила, как истончилась вдруг Завеса. Это было то самое, чего она до сих пор не понимала.

– Вы его убили, да? – взглянула она на Мэри. – Когда мать была в Завесе. Потому-то она так резко истончилась. Откуда вы знали, когда нужно действовать?

В глазах Мэри по-прежнему блестели непролитые слезы, но голос ее звучал уверенно:

– Таллий не отрывает дух от тела полностью. Я наблюдала за ним, пока не заметила признаки борьбы. Тогда я узнала, что Лена отыскала его в смерти. И я… – У нее перехватило дыхание, но она продолжила говорить: – Я наказала ему делать то, что до́лжно. Лишь бы снова вернуться ко мне. А потом – да, я освободила его от больного тела, переставшего быть его достойным.

Эди так и уставилась на Мэри. Они с Генри пошли на ужасный риск. Их план сработал лишь благодаря удаче – и глупости самой Эди.

Мэри была в отчаянии. Готова была пожертвовать всем ради крошечного шанса подарить мужу вторую жизнь – украденную у другого человека.

– И он ко мне вернулся, – продолжила Мэри. – Но потом он опять занемог.

Эди взглянула на Генри и успела заметить, как его глаза полыхнули чернотой. Как голова его снова непроизвольно дернулась. Эди окинула взглядом угасающее тело отца. Обвисшие щеки. Болезненно-бледную кожу.

Наконец-то она все поняла – и осознала, почему Мэри вновь в отчаянии.

– Тень, – произнесла Эди. – Они все еще связаны, и зов смерти подрывает его силы.

– Возникло осложнение, – прошипела Мэри, – о котором я и не подозревала, потому что ваша милая матушка отказалась нам помочь. Но ты, Эдит, не повторишь ее ошибки. Ты откроешь свою драгоценную Завесу. Пройдешь в смерть, как проходила сегодня вечером, и насильно приведешь тень Генри в жизнь. Освободишь его от последней нити, привязывающей его к смерти. Сделаешь его снова цельным. А потом подаришь ему новую жизнь. – Мэри указала подбородком в сторону мужчины, лежащего без сознания на больничной кровати: – Его рассудок поврежден. Поверь мне, для него будет милосердием, когда Генри заберет его.

Эди взглянула Мэри в глаза:

– А что, если я откажусь?

– Тогда я продолжу свои опыты, – Мэри со значением взглянула на шприц с таллием, который держала в руке. – Твоя подруга Руби была пока что самой перспективной из всех медиумов, а поверь, Эдит, их здесь перебывало весьма немало. Но ты украла ее у меня, прежде чем я узнала, способна ли смазливая малышка Руби Миллер удержать Завесу открытой достаточно долго для моих нужд. Быть может, с твоей сестрой нам повезет больше. Или она умрет слишком быстро, как бедная Нелл Дойл, решившая, что сумеет от меня сбежать. Не могу сказать. Таллий бывает… непредсказуем. – Мэри изящно пожала плечами. – Выбирать тебе.

Эди развернулась к сестре, чувствуя, как внутри поднимается отчаяние. Она тянула время как могла. Узнала все, что Мэри готова была рассказать. И все равно не представляла, как им обеим выбраться из этого подвала живыми.

Она ожидала, что Вайолет тоже потеряла всякую надежду. Но сестра взглянула в ответ с мрачной решимостью.

Не переставая смотреть Эди в глаза, она медленно опустила подбородок.

«Доверься мне».

Потом взглянула на Мэри, и ее голос разнесся по подвалу:

– Я все сделаю. Я открою Завесу.

30

Эди уставилась на нее в безмолвном ужасе. В горле засел крик «Нет!», и сдерживала его только мысль о взгляде сестры.

«Доверься мне».

Мэри медленно склонила голову набок, в сторону Вайолет.

– Если я верно оценила ваши силы на представлении, лично вы способны призывать духов, но проходить в смерть не умеете.

Вайолет приподняла брови. На ней была заляпанная белая рубашка, а одну из ее рук так и держал под неестественным углом Генри, и все же заговорила она с королевским достоинством:

– Мне и не нужно проходить в смерть, чтобы воссоединить вашего мужа с его тенью.

Мэри молча окинула ее оценивающим взглядом. Потом глянула на Генри, и тот, отпустив руку Вайолет, отошел на шаг. Теперь он стоял достаточно далеко, чтобы она при желании могла выскочить из открытой клетки и броситься бежать. Но Вайолет – должно быть, осознавая, что вряд ли убежит далеко, – не стала пользоваться этой возможностью. Только села на кровати прямо и взглянула в глаза Мэри.

– Вы можете провести его тень в жизнь? – уточнила Мэри. – Прекратить истощение его духа и помочь ему овладеть новым телом?

– Могу.

Мэри поджала губы.

– Осмелюсь спросить, почему вы предлагаете помощь столь охотно? Тогда как ваша сестра недвусмысленно отказалась?

– Все просто, – ответила Вайолет. – Эди винит в смерти матери себя. И не хочет помогать ее убийце. Я же смотрю на это иначе.

– Правда?

Вайолет кивнула.

– Доктор Саттон, я хочу жить. И сестре желаю того же. Знаете, прямо перед тем, как явиться этим вечером в ваш дом, я ездила на прослушивание в Сан-Франциско. Мне дали роль. Я стану актрисой! Говорят, я достаточно хороша, чтобы пробиться даже на Бродвей!

Мэри подняла бровь:

– Неужели?

– Да, именно так. Но я точно ни на какой Бродвей не попаду, если умру в этом подвале во время ваших опытов. Я ненавижу вас за то, что вы сделали с нашей матерью. Но, повторяю, я не хочу потерять ту жизнь, которая ждет меня впереди. Так что я готова помочь вам, а потом вы нас освободите. Таковы мои условия.

– Значит, если я пообещаю вас потом освободить, вы все сделаете?

Вайолет кивнула.

Эди бегала глазами с сестры на Мэри и обратно. Она ни на секунду не поверила, что Вайолет купилась на обещание их отпустить, но по надменному лицу Мэри ясно читалось, что она-то как раз считает Вайолет достаточно наивной для этого.

Мэри недооценивает ее сестру. Как когда-то она сама.

– Мне потребуется демонстрация, – произнесла Мэри. – Чтобы, во‐первых, проверить ваши способности, а во‐вторых, убедиться, что вы меня не обманете. Если вы преуспеете, я позволю вам спасти моего мужа. Разумеется, при малейшей оплошности ваша сестра лишится жизни. Если же все пройдет благополучно, я отпущу вас обеих. И у вас будет шанс стать актрисой. Согласны ли вы на мои условия?

– Скажите мне, что нужно делать, – ответила Вайолет, – и я все сделаю.

Мэри улыбнулась. В этот раз искренне – улыбка читалась и в глазах.

– Так уж вышло, что у меня как раз под рукой подходящий экземпляр.

Не говоря больше ни слова, она развернулась на каблуках и вышла из круга света. Потом что-то крикнула, но ее крик отразился от сводов подвала, и Эди ничего не разобрала.

Не прошло и минуты, как уже знакомо заскрипела, открываясь, дверь. Потом раздался звук, как будто что-то тащили по полу, и на свет вышли два крупных санитара, которые до этого прикатили больничную кровать.

Но в этот раз кто-то висел в их руках. Судя по одежде, мужчина. Его русая непокрытая голова поникла, а ноги безвольно волочились. Когда трое подошли ближе, в нос Эди бросился резкий металлический запах крови.

А потом поникший мужчина поднял голову.

Прямо в лицо Эди уставились карие глаза.

Они притащили Лоуса Эверетта.

Эди рванулась вперед и врезалась ладонями в клетку.

– Эди, – его голос дрожал и звучал неразборчиво, – Эди, это он! Доктор Лай…

Но ему не дали договорить – один из санитаров замахнулся кулаком и с глухим стуком врезал Лоусу в челюсть. Изо рта у того хлынула кровь. Голова опять упала, и тело обвисло.

Санитары бросили Лоуса к ногам Мэри Саттон и удалились. Их шаги быстро затихли в коридоре.

– Мы поймали этого молодого человека, – Мэри окинула взглядом тело Лоуса у своих ног, – при попытке проникнуть в лечебницу, вскоре после того как сюда доставили вас. Раз уж так вышло, пусть от него будет польза.

Эди попыталась поймать взгляд сестры. Что та задумала?

Но Вайолет неотрывно смотрела на Мэри, и ее лицо было совершенно спокойно.

– Что именно вы хотите увидеть?

– Откройте Завесу. – Серые глаза Мэри засияли предвкушением. – Призовите духа – любого духа – и дайте ему захватить тело этого молодого человека. Тень призовите тоже. – Она склонила голову набок. – Это же вам по силам?

Вайолет подняла подбородок.

– Ну разумеется. Если только у меня будут травы, чтобы направлять дух и тень. – Она протянула руку ладонью вверх. – Если я не ошибаюсь, кисет моей сестры у вас.

Взгляд Мэри скользнул на протянутую ладонь Вайолет. Потом она посмотрела на Генри и кивнула. Тот мгновение помедлил, но – когда Мэри взглянула на него снова – покорно пересек комнату и взял кисет с травами с того самого стола, откуда Эди накануне вечером украла пузырек таллия.

– Боюсь, – сказала Мэри, – что на время этой… демонстрации нам придется вас запереть.

Вайолет пожала плечами:

– Мне все равно.

Мэри удовлетворенно кивнула. Генри протянул Вайолет кисет, запер клетку у кровати и замер неподалеку.

Вайолет тут же развязала кисет и принялась в нем рыться. Сперва она достала связку лаванды. Но вместо того, чтобы браться за спички и поджигать ее, она развязала бечевку, державшую связку, и разложила стебли лаванды рядом с собой на кровати. Следом она вынула пучок чемерицы и точно так же его разобрала. То же самое Вайолет проделала с пучками одуванчика и фенхеля – теперь на грязно-белом постельном белье были беспорядочно разбросаны стебли четырех трав.

Из них она соорудила новую связку, смешав все четыре, и быстро и ловко перевязала ее бечевкой.

Эди пристально следила за действиями сестры, пытаясь понять, что она хочет сделать. Ей понадобилась лаванда – с помощью которой открывают Завесу и успокаивают окрестных духов; чемерица – та самая трава, которой Эди подчинила своей воле дух Руби; фенхель, усиливающий действие других трав; и одуванчик, укрепляющий защиту души от влияния духов. Такую смесь можно было применить для самых разных целей.

Эди терзали прежние привычки, каждый нерв требовал вмешаться. Но она заставила себя держать язык за зубами. Вайолет попросила довериться ей. Весь прошлый год у Эди не получалось. Из-за этого они отдалились и стали слабее, из-за этого много раз оказывались под ударом – она только теперь начинала это осознавать. Нельзя было позволить себе так ошибиться снова. Пусть даже сейчас довериться Вайолет обозначало бездействовать. Пусть это значило позволить Вайолет принять решение. Пусть нужно было молча стоять рядом.

Завязав на бечевке последний узел, Вайолет полезла в кисет за спичками. У Эди в горле пересохло. Сейчас все решится.

Вайолет зажгла спичку. И, перед тем как поднести огонек к своей смешанной связке, наконец заглянула в глаза сестре – чтобы сказать ими еще кое-что.

Она единожды моргнула – «Я тебя люблю».

И подожгла травы.

* * *

Едва травяной дым поднялся в воздух, Вайолет зажмурилась. Эди же пришлось зажать себе рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Выражение глаз Вайолет, ее безмолвное послание перед тем, как зажечь связку… от всего этого у Эди появилось ужасное предчувствие.

В полуметре справа от нее раздался стон. Она обернулась. Тело Лоуса пришло в движение. Генри развернулся в его сторону и собирался броситься к нему, но Мэри остановила его, подняв руку.

– Оставь его. Эффект одержимости будет яснее видно, если он придет в себя.

Мгновение спустя Эди почувствовала, как открылась Завеса. В подвале и так было прохладно, но тут температура резко и жутко упала. В этот раз Вайолет не просто проделала в Завесе щелочку, как обычно. Нет – дыра была размером почти в две ее клетки.

Зажмурившись, Эди попыталась нащупать духа, которого призвала Вайолет. Она же не даст ему на самом деле овладеть Лоусом?

Но пусть что-то она явно ощутила… Эди совсем не могла понять, какое оно. Молодой дух или старый. Сильный или слабый.

Вайолет шумно втянула воздух. От резкого звука глаза Эди распахнулись. Долю секунды спустя сестра тоже открыла глаза.

При виде них Эди не сдержала крика. Глаза Вайолет больше не были зелеными – в них растекался чернильный мрак.

Эди запоздало поняла.

Слишком поздно, но она узнала тяжелую ауру с еле заметным запахом белладонны, который сохранялся в напоминание о неудаче матери.

Эди наконец поняла, зачем нужны были эти травы.

Вайолет впустила в себя тень.

Эди в ужасе вскрикнула, глядя, как дым наскоро намешанной Вайолет травы окутывает сестру тонкими завитками, мерцающими в тусклом свете.

Это чемерица связывала Вайолет с тенью – точно так же, как Эди в Завесе связала с собой дух Руби. Эта связь позволяла сестре управлять тенью – значит, та не одержит ее, как одержала Руби.

Но какой ценой? Сколько связанная с тенью Вайолет продержится в мире живых?

Эди стукнула кулаком по клетке и криком позвала сестру. Но без трав она была бессильна.

Рядом с клеткой Вайолет разнесся звук удушья, и Генри рухнул на колени. Его рот широко распахнулся в беззвучном крике, голова запрокинулась, а глаза залил свет лампы.

Они быстро меняли цвет с карего на черный и обратно.

Черные – карие.

И – чернота, чернота, чернота.

Тень наконец воссоединилась с беглым духом.

Будто издалека Эди услышала женский крик. И следом – глухой стук.

А потом – как раз когда одержимое тело отца вдруг застыло без движения, – Эди ощутила резкую боль. Как будто кто-то запустил руку ей в грудную клетку и вырвал полсердца.

И она ничего не могла с этим поделать.

Только стонать в му́ке, ощущая, как дух сестры переходит прочь из жизни.

31

Собственный крик рвал Эди на части. Высасывал весь воздух из легких. Раздирал конечности и обращал кровь в лед.

Но пусть она и рассыпалась в пыль, в голове крутилась одна-единственная ясная мысль: «Вайолет. Нужно к Вайолет».

Она скребла пальцами прутья клетки, пока не содрала руки в кровь. Что-то больно кольнуло Эди в колено – скрученная шпилька! – и она тут же рванулась к квадратной двери клетки и бешено дрожащими пальцами попыталась запихнуть ее в замок, но под таким углом это было невозможно.

У нее снова вырвался крик ярости. Она провыла имя сестры.

Ей нужно было к Вайолет, пока не стало слишком поздно.

И вдруг ее пальцы накрыли чьи-то прохладные ладони. Крупные, с чернильными пятнами под ногтями. Эди подняла голову и взглянула в покрытое ушибами и ссадинами лицо Лоуса Эверетта. Из носа у него текла кровь, а левый глаз заплыл. Эди резко обернулась: на полу лежала без сознания Мэри Саттон, вокруг ее разжавшейся ладони рассыпались осколки так и не пригодившегося шприца с таллием.

– Пожалуйста, – хрипло и надрывно проговорил Лоус, – пожалуйста, Эди, разреши мне помочь.

Эди не ответила, молча позволив ему осторожно забрать у нее шпильку. Она сидела недвижно, как камень, пока он, сев на корточки, вскрывал замок.

Не прошло и минуты, как замок поддался, и железная дверца со скрипом отворилась. Эди ринулась наружу, перешагнув через тело отца. Он еще дышал, значит, Вайолет забрала с собой в смерть только дух Генри, а все, что осталось от души отца, было еще здесь. Но Эди сейчас было не до него. Она на подгибающихся ногах спешила к кровати Вайолет, уже тянулась к ней руками. Лоус шел за ней след в след. У клетки он молча сел на корточки и вскрыл замок.

Едва тот поддался, Эди забралась внутрь. Вайолет лежала на спине. Ее широко распахнутые глаза смотрели в пустоту. Когда в Завесу уходил дух самой Эди, ее тело продолжало жить. Ее легкие качали воздух.

Тело Вайолет было недвижно, как камень.

Эди осторожно закрыла сестре глаза.

Лоус, стоявший снаружи клетки, прочистил горло.

– Эди, мне очень жаль. Невыразимо жаль.

Но Эди его не слушала. Вокруг тела Вайолет были разбросаны не понадобившиеся ей травы. А слева валялся на грязной белой простыне шелковый кисет Эди.

Лоус просунул руку в клетку и осторожно положил ей на плечо.

– Эди. Мне очень жаль. Но нам нужно выбираться.

Эди стряхнула руку Лоуса. Села, скрестив ноги, лицом к сестре и принялась собирать сухие стебли лаванды.

– Эди, нам нужно…

– Я никуда не пойду.

У Лоуса вырвался горловой всхлип. Он встал вплотную к клетке и заговорил торопливо и взволнованно:

– Ты не понимаешь. Этого мужчину зовут… или звали… доктор Генри Лайон. Он тот самый специалист по медиомании. Они с этой Мэри Саттон помещали сюда женщин, медиумов, неправомерно диагностируя им безумие. Весь последний год он вел дела исключительно по переписке. Поэтому я не смог добиться интервью…

– Мне плевать.

– Эди, ты не понимаешь! У них есть пособники! Огромное множество влиятельных мужчин, из парламента и выше, которым пообещали лекарство от смерти! Тебе нужно выбираться отсюда, пока не…

– Повторяю. Сейчас это все неважно.

– Прошу тебя. Твоя сестра уже… – Его голос сорвался. – Эди, ее уже не вернуть. Прошу тебя – она бы хотела, чтобы я тебя вытащил.

Закончив собирать лаванду, Эди взяла кисет и запустила туда руку.

– Ее еще можно вернуть.

Связь тела Вайолет с душой еще не оборвалась. Она ее чувствовала. Все было иначе, чем с матерью и Руби. Эди еще успевала.

С лица Лоуса сбежали последние остатки красок.

– Эди, прошу тебя! Здесь небезопасно. В любой момент может кто-то…

– Побудь, пожалуйста, тут и присмотри за ней.

– Ч‐чего?

Эди перевязала лаванду, запихала остальное в кисет, достала спичку и приготовилась поджигать.

Потом твердо взглянула в глаза Лоусу Эверетту.

– Я отправлюсь в Завесу спасать сестру. Присмотри за ней. Проследи, чтобы с ее телом ничего не случилось, пока я не верну ее дух. Хорошо?

– Эди…

– Лоус Эверетт, ты говорил, что я могу тебе доверять. Докажи это, пожалуйста. Прямо сейчас.

Его глаза сверкнули непонятным ей чувством. Потом он вздернул подбородок.

– Я присмотрю за ней, – пообещал он тихо и торжественно. – И за тобой тоже.

Эди согласно кивнула. Потом зажгла спичку, поднесла огонек к наскоро связанному пучку лаванды и зажмурилась.

* * *

Когда она открыла глаза, вокруг был сплошной туман. Несколько секунд спустя она закрыла Завесу, встала и пошла на запах трав. Эди старалась не думать, как это напоминает ее странствие по смерти год назад, когда она искала мать. Старалась не думать – но думала.

У нее было в лучшем случае несколько минут, чтобы вернуть Вайолет к жизни. Несколько минут – и связь тела с душой безвозвратно разорвется. Быть может, и сейчас уже слишком поздно.

Нет! Эти мысли нужно гнать прочь. Она отыщет Вайолет и вернет ее обратно в жизнь. А потом разберется с духом Генри Лайона. Завершит начатое матерью. Теперь он уже не связан со своим родным живым телом. Как только он воссоединится со своей тенью, у нее должно получиться отослать его за грань с помощью трав.

В тумане разнесся вопль. Вопила Вайолет.

Эди перешла на бег и наконец-то увидела дух сестры. Ярко сияющий, как все духи недавно умерших. Вайолет стояла к ней спиной, и Эди собиралась было окликнуть ее, когда заметила, куда та смотрит, – и застыла.

Быть такого не могло.

Перед Вайолет стоял дух Генри. Она запомнила его высокую жилистую фигуру с того самого дня, когда в Завесе погибла мать, – впрочем, теперь он перестал неестественно мерцать. Сейчас он горел слабым, но ровным светом.

А над ним нависла тень. Выше него по меньшей мере втрое.

Теперь, после того как дух Генри вернулся в Завесу, он должен был соединиться со своей тенью. Стать наконец снова цельным.

Но наблюдала она совсем другое.

Тень, так долго пробывшая в одиночестве, лишенная сияния духа, смиряющего ее, – тень поглощала Генри. Совсем как малыша Уильяма Брауна.

Эди в ужасе смотрела, как от тени змеились нитяные щупальца, окружая его слабеющий дух. Генри выпучил глаза от страха и раскрыл рот, будто кричал, но без единого звука.

За секунду до того, как тень разорвала его пополам, его лихорадочно бегающие глаза поймали взгляд Эди. Он молил о помощи. Беззвучно умолял дочь убитой им женщины и мужчины, чье тело он присвоил, спасти его. И пусть Эди его ненавидела, пусть он лишил ее семьи и направил их с Вайолет судьбы по новому пути – она могла бы попытаться ему помочь. Будь у нее время.

Но времени не было.

Тень прогрызла в нем дыру и поглотила те жалкие крохи света, что сохранились после года жизни взаймы. Так от доктора Генри Лайона не осталось ничего, кроме пары куцых клочков тумана.

Насытившись, тень развернулась к сестрам. Тогда-то Эди и заметила, что ее силуэт опутан переплетением серебристых ленточек дыма. Те же ленты опутывали и сестру.

Подчинение, наложенное Вайолет в жизни, продолжало действовать.

Текучий силуэт тени запульсировал и рванулся к ним – но серебристый дым сдержал его. Не давал напасть – пока.

Эди бросилась к сестре.

– Вай! Пора тебя возвращать!

Но Вайолет не обернулась, а только пошла прочь. Резко прогнувшись вперед в пояснице, будто собираясь поднять тяжелую ношу.

Эди снова окликнула ее и побежала следом, но Вайолет, обернувшись через плечо, подняла руку, делая ей знак остановиться.

– Эди, не надо. Пожалуйста. – Говорила она сухо и с усилием. – Я едва могу…

Ее слова прервал треск. Долю секунды спустя одна из тонких серебристых нитей дыма, связывавших Вайолет с тенью, оборвалась и растаяла в тумане. Тень снова заколебалась, силясь разорвать узы.

– Вай, что ты…

– Эди, уходи! Пожалуйста. Я справлюсь с ней сама. Но мне не хватит сил бороться еще и с тобой.

– Справишься с…

Эди умолкла и наконец как следует осмотрелась. Сегодня Завеса предстала в виде ветреной пустыни. Над ними висела бледно-голубая луна, и лучи ее падали на серебристые нити, тянущиеся от Вайолет к тени.

Эди оглядела нити. Всмотрелась, с какой натугой сестра идет. И наконец поняла, что та задумала. Поняла, почему Вайолет взяла в свою связку так мало чемерицы. Ровно столько, чтобы связать тень, но не со своей волей, а со своим духом. Ведь сестра не собиралась даже пытаться отправить тень за Завесу. Нет. Она хотела сама ее туда отвести.

Эди заступила Вайолет дорогу.

– Вай. Не надо. Если кто-то и должен утащить эту тварь за Завесу, то это я. Ведь я…

Ее прервал новый треск. Тень запульсировала, расширяясь и сужаясь, и еще один серебристый усик связующего дыма разорвался и растаял в тумане. Пусть Вайолет и удалось привязать тень к себе, но та рвалась с привязи.

Сестра помотала головой.

– Эди, весь этот год мы держались только благодаря тебе. Понимаю, почти все это время тебе казалось, что ты одна. И мне жаль. Искренне. Ведь ты не одна. Никогда не была одна. А теперь моя очередь. Ты должна меня отпустить.

И сестра собиралась зашагать снова, но Эди одним прыжком оказалась у нее на пути, вынуждая стоять на месте. Ей в голову как раз пришла идея.

– Вай, ты права. Тень действительно слишком сильна, чтобы отправить ее за грань в одиночку, но ты сама сказала – я не одна.

Вайолет молча оценивающе взглянула ей в глаза. Покосилась на темный силуэт у себя за спиной. А потом ее дернуло назад – натянулась одна из серебристых нитей. В тумане вновь разнесся треск.

Эди успела подхватить Вайолет у самой земли. Свечение ее духа понемногу тускнело – таяли силы, забираемые сетью.

– Прошу тебя, – повторила Эди, – позволь мне попробовать.

Вайолет, ухватившись за руки Эди, встала на ноги.

– Давай. Только быстро. Я не могу рисковать…

– Спасибо, – Эди коротко обняла сестру и тут же выпустила. – Обещаю, все получится.

Не теряя больше ни секунды, она запустила пальцы в шелковый кисет, вытянула оттуда лежавшие россыпью стебли и связала пучок из смеси, которая не привяжет тень к ее собственной душе, как поступила Вайолет, но свяжет ее общей волей сестер.

Пока она трудилась, в Завесе опять раздался треск. Лопнула очередная нить. Эди и Вайолет дружно взглянули на тень. Та ширилась, выпирала из уцелевших уз – как готовая пролиться дождем грозовая туча.

Вайолет с натугой прошептала:

– Быстрее.

Выбор Эди пал на полынь, фенхель и чемерицу. Трава для призыва, трава для связи и для усиления. Те же самые три травы, какими мать изгоняла Генри год назад. Она наскоро связала стебли, достала коробок спичек и приготовилась поджигать.

– Как только привяжется, – сказала она Вайолет, – снимай свою сеть.

– Если привяжется, – ответила та, – тогда сниму.

Эди кивнула. О большем она просить и не могла. Чиркнула спичкой и подожгла травы. Несколько секунд спустя вверх изящными спиралями взвился насыщенно-золотой дым. В одной руке Эди держала горящий пучок трав, а другой взяла за руку сестру. Вайолет сжала ее ладонь в ответ. Через мгновение по рукам рывком хлынула сила. По коже змеилась и впитывалась в тело щекотка, очень напоминающая саму Вайолет. Вольную, счастливую, сильную.

Эди направила золотистый дым к тени, и длинные завивающиеся ленты золота сетью упали на пульсирующую тьму. Вместе с Вайолет связывать ее своей волей оказалось почти легко. Тень могла быть большой и мощной, но ей нечего было противопоставить их общей силе.

Убедившись, что тень привязана, Эди кивнула Вайолет. Но по тому, как сияли у той глаза, было видно: она и сама почувствовала. Кивнув Эди, она зажмурилась и сняла собственные узы.

Серебристые ленточки дыма беззвучно опали с ее духа и растворились в тумане. Одновременно клуб серебристого пара отлетел и от тени.

Вайолет была свободна.

Эди выпустила руку сестры и снова полезла в кисет.

– Тебе пора назад.

Не успела она достать какую-нибудь траву, как ее запястье перехватили. Подняв глаза, Эди взглянула в лицо сестры, сияющее меркнущим светом. Вайолет и так пробыла в смерти слишком долго. Прядь каштановых волос побелела, лишившись всякого цвета. Возможно, ее уже не спасти.

– Нет, Эди. Давай отправим ее за грань вместе.

Эди покачала головой:

– Вай, мне нужно, чтобы кто-то ждал меня в жизни. А без тебя никакой жизни мне не будет. С тенью я справлюсь и одна. А тебе нужно вернуться – пока ты еще можешь.

– Эди, – лицо Вайолет исказилось мукой, – я не могу тебя здесь бросить!

– Ты меня не бросишь. Каждую из нас ждет свое дело. Мое – здесь. А тебе нужно вернуться в жизнь и спасти нас обеих. – Эди сжала ладонь сестры и заглянула ей в глаза. Пусть сестра поймет. Пусть увидит, что она говорит правду. Ведь теперь Эди поняла, какую цену заплатила за свою скрытность, и никогда больше так не поступит. – Вай, прошу тебя. Уходи. Уходи теперь, и я тебя догоню.

Долгую секунду Вайолет смотрела ей в лицо, со сжатыми губами и непонятным выражением глаз. А потом очень медленно разжала пальцы.

Не сводя глаз с сестры, Эди сунула руку поглубже в кисет. На самое дно. И пальцы ее сомкнулись на чем-то плотном и перекрученном.

На корне белладонны.

Но Эди достала из кисета не один только узловатый корень. Вместе с ним она взяла мешочек сушеных лавровых листьев. Полезных листочков, способных вывернуть действие других трав наизнанку. Так, в сочетании с белладонной они силой отправляли духа не к окончательной смерти, но обратно в жизнь. К сожалению, этой обратной силы белладонны не хватало на всех духов, затронутых дымом. Но на одного – в самый раз.

Эди достала из мешочка два самых крупных листа, осторожно обернула ими перевитой корень и перевязала запасным куском бечевки. Потом достала спички.

Вайолет тихонько судорожно вздохнула, уставившись на завернутый в листья корень белладонны.

– Делай что угодно, – сказала Эди, глядя в лицо сестре, – только не противься. Тебе захочется вырваться из власти дыма, но, пожалуйста, позволь ему тебя нести. Любое сопротивление может ослабить действие лавровых листьев, и тогда белладонна отправит тебя за грань.

Вайолет оторвала взгляд от перекрученного корня в листьях.

– Эди, я не стану противиться. Я тебе доверяю. Как всегда.

В горле Эди застрял комок, но она с усилием сглотнула. Вайолет светится слишком тускло. Они и так потеряли слишком много времени. Она сосредоточенно подожгла спичку и поднесла огонек к корню.

Первыми загорелись листья лавра и приятно затрещали, как огонь в камине. Потом пламя поднялось выше и лизнуло скрученную белладонну. Дым от двух трав смешался и стал нежно-зеленым. В точности того же оттенка, что и глаза обеих сестер.

Эди направила дымовой вихрь на сестру, и тот укутал ее, будто плотная шаль. Травы воздействовали на ее дух быстро. Так быстро, что Эди едва успела прокричать «Я тебя люблю!», прежде чем нежно-зеленый дым пришел в движение и потянул сестру обратно в жизнь.

Вайолет сдержала слово и не противилась дыму. Только смотрела на Эди до последнего, пока не растворилась в тумане и не пропала из виду.

Но даже тогда Эди продолжала ее чувствовать. Чувствовать искру вольной радости, которую сестра подарила ей, когда они вместе связывали тень. Нить, протянутая между ними, была сейчас прочнее, чем когда-либо. И достаточно прочна, чтобы Эди почувствовала, как сестра прошла обратно в жизнь. Снова оказалась в безопасности.

Эди позволила себе один-единственный облегченный вздох. А потом развернулась лицом к связанной тени.

Пора заставить ее пройтись.

32

Эди перепробовала все сочетания трав из своих запасов.

Сперва самые обычные – например, лесной орех, иссоп и шалфей.

Потом неожиданные – например, апельсиновую кожуру с фенхелем и древесиной рябины.

Потом самые дикие, такие, что легко навредили бы ей при малейшей ошибке.

Ничего не помогало.

Раз за разом она поджигала травы, раз за разом направляла дым на тень, но та не шевелилась.

Тень не хотела идти. Не хотела отправляться за грань.

Единственным утешением было то, что их с Вайолет узы пока держали прочно. Тень не могла ни шевелиться, ни издавать звуки. Она застыла на месте, запертая в клетке из золотого дыма. Но любые, даже самые сильные узы не могут держаться вечно. Скоро Эди придется сделать выбор. Тот же самый, что и матери.

Она не соврала Вайолет. Она действительно думала, что, раз им удалось связать тень, она сможет при помощи трав отправить ее за Завесу. Но ни один способ не сработал, и она не могла позволить себе терять время и дальше. Сеть быстро иссушала ее силы.

Прогулка будет недолгой. Отсюда Эди видела толстую стену сверкающего тумана. Граница между Завесой и окончательной смертью никогда не появлялась недостижимо далеко. Но пора было идти. Пока у нее еще были силы пройти эту границу.

Оставалось только надеяться, что однажды Вайолет ее простит.

Она убрала травы обратно в шелковый кисет. И когда уже собиралась затягивать завязку, туман вокруг пошел рябью. Мгновение спустя к ней направился дух.

По всем признакам он умер совсем недавно. И тем не менее светился он тусклым неверным светом. Дух подошел ближе, и Эди поняла почему.

Это был дух ее отца.

Должно быть, его тело, ослабленное вторжением чужого духа, в конце концов не выдержало и умерло.

Его лицо было не таким, как несколько минут назад, в подвале приюта. Щеки снова налились, тени из-под глаз исчезли, а сами глаза… колодцы тьмы пропали, и они сияли ясной синевой.

Он замер в метре от нее и произнес лишь одно слово:

– Эдит.

Ее имя повисло в воздухе между ними. Засияло в тумане.

Не зная, что сказать человеку, сломавшему ее жизнь – и чью жизнь сломала она, – Эди только кивнула:

– Здравствуй.

Он робко улыбнулся ей:

– Так вот она какая, смерть.

Эди кивнула.

– Мы называем это место Завесой. Здесь духи… готовятся.

– Готовятся?

– Ко второй, окончательной смерти. К путешествию за Завесу.

Отец задумчиво кивнул.

– И… ты здесь уже бывала?

Эди снова кивнула.

– Мать тоже сюда ходила?

– Да.

– Это она тебя научила?

– Она.

– А Вайолет?

Эди покачала головой. Это было странно. Они так спокойно разговаривали после того, как она много лет скрывала правду от этого самого человека. Но теперь – здесь, у порога смерти – это казалось самым естественным на свете.

– Вайолет может призывать духов в жизнь. Только мы с матерью умели… ходить сюда и обратно. – Помолчав, Эди добавила: – Но Вайолет здесь была. До недавнего времени. Я… я отослала ее назад.

Отец кивнул, будто понял, что это значило. Потом перевел взгляд с Эди на извивающуюся тень, связанную золотистым дымом. Эди проследила за его взглядом.

– Прости, – тихо произнесла она. – Это я виновата, что его дух… так вот тебя захватил. Я хочу, чтобы ты знал: я не понимала…

– Эди, тебе не нужно просить прощения.

Она снова перевела взгляд на отца. Тот говорил, не отводя глаз от связанной тени:

– Я многого не понимал про вас с Вайолет. И про мать. Многого не знал.

Эди открыла рот, собираясь снова просить прощения, но, будто почувствовав, что она собиралась сказать, отец покачал головой и продолжил:

– Нет, Эди. Твоя мать верно сделала, что не сказала мне. И вы были правы, что скрывали. Вспомни, как я отреагировал, когда… она умерла.

Эди во все глаза смотрела на дух отца, сияющий тускло, но ясно, а в сознании зрел вопрос. Вопрос, пустивший корни еще тогда, в подвале лечебницы, когда она узнала, что телом отца овладел чужой дух. Тогда в ее душе проклюнулся маленький, но упорный росток надежды.

– В тот день, – начала Эди, боясь ответа не меньше, чем боялась никогда не узнать его, – когда ты нас увидел… когда ты… – Она замолкла. Даже здесь, даже сейчас сложно было повторить брошенные им слова. Вспомнить страх и ярость в его глазах. Но она должна была узнать. Здесь, в самом конце, она заслуживала получить ответ. – Это был ты? Или это дух угрожал нас заточить?

Отец отвел взгляд от тени и долгое мгновение всматривался в дочь. Потом медленно покачал головой.

– Эдит, хотел бы я сказать то, что ты хочешь услышать. Но когда я говорил вам все это, то еще был собой. Когда угрожал тем, чем угрожал. – Он отвел глаза. – Понимаешь, я мог много чего не знать, но, думаю… в какой-то степени я всегда подозревал, что вы и мать… что у вас есть тайны. – Снова взглянув на Эди, он грустно улыбнулся. – И вот тем вечером я увидел тебя холодной и недвижной, как труп… а потом вдруг снова живой… Я услышал, как ты молишь ее вернуться… не как просит скорбящая дочь, а будто точно знаешь, что это возможно…

Он развел руки, растопырив пальцы. Так и не договорив. И не нужно было. Они оба знали, что тогда случилось.

– Итак, – тон отца изменился. Он кивнул на клубящуюся за Эди тьму. – Что думаешь делать вот с этим?

– С тенью?

– Вы называете это тенью? Любопытно. Знаешь, а я ее чувствовал. Как она меня тянет. Я всегда считал, что это сам дьявол. Но теперь я увидел… да. Действительно тень.

– Мне правда очень жаль, что…

Отец оборвал ее взмахом руки.

– Эдит, в этом нет твоей вины. Ни в чем из этого.

– Вообще-то есть, – возразила Эди. – Если бы не я, мать могла бы…

– Помнишь, как ты была совсем маленькой? – спросил отец, и на его лице показалась мягкая улыбка. – Садилась ко мне на колени и слушала истории из Библии? По-моему, тебе они всегда нравились. Не то что Вайолет. Однажды ты задала мне вопрос – не знаю, помнишь ли. Ты спросила: «Отец, а Господь всегда будет хранить меня?» Помнишь, что я ответил?

Эди кивнула.

– Ты ответил, что будет. Несмотря ни на что.

Отец печально кивнул.

– Да, так я и сказал. Что еще я мог тогда ответить своей маленькой девочке? Помню, я подумал: да что с ней может случиться? Разумеется, она всегда будет в безопасности.

После этих слов оба на несколько секунд замолчали.

– Я так понимаю, – наконец произнес отец, – эта тень должна уйти… как ты это назвала?

– Уйти за Завесу. В окончательную смерть.

Она взглянула в сторону плотной стены тумана на границе Завесы. Ей померещилось или за несколько минут, прошедшие с появления отца, стена приблизилась?

Тот проследил за ее взглядом, и они долго молча смотрели в туман.

Потом отец снова взглянул на нее:

– Как ты ее туда изгонишь?

Эди поджала губы. Она не знала, как на это ответить. Не знала, что говорить отцу, который однажды сказал, что ей никогда ничего не будет грозить.

И она не ответила.

– Думаю, – задумчиво произнес отец, – я тоже хотел бы уйти.

Эди нахмурилась:

– Куда уйти?

Он неопределенно помахал руками, и от них разлетелись завитки тумана.

– Дальше, – ответил он. – Пожалуй, мне интересно взглянуть, что там.

– Но твой срок еще не пришел. У тебя достаточно времени. Ты мог бы, ну…

Отец улыбнулся.

– Я мог бы – что? Приходить пугать близких? – На это Эди нечего было ответить. Отец спокойно покачал головой. – Нет. Мне кажется, сейчас подходящее время уйти. А вот тебе… наверно, пора возвращаться.

Он с намеком взглянул на ее голову. Предполагая, что́ он там увидел, Эди высвободила из пучка прядь волос и поднесла к глазам. Из светлой она сделалась белой как кость. Время, проведенное в смерти, – как и силы, вложенные в сеть, – брало свое.

Отведя прядь от лица, она покачала головой:

– Я не могу вернуться.

– А, – произнес отец, – кажется, я понял твое затруднение.

Эди снова не ответила. И несколько секунд отец с дочерью стояли рядом и молчали. Потом отец заговорил:

– А если я ее отведу?

– Чего? – вздрогнула Эди.

– Что, если я возьму эту тень с собой? Сможешь это устроить? Я так понял, ты умеешь в какой-то мере управлять здешними духами. В конце концов, мы с этим… созданием в каком-то смысле уже были связаны, и довольно долго. Мне кажется, будет правильно нам разделить и последний путь.

Эди с удивлением оглядела дух отца. Весь прошедший год она училась его ненавидеть. А последнюю горстку минут пыталась решить, насколько это было заслуженно. И вот теперь он предлагал снять с нее такую ношу. Дарил еще один шанс прожить жизнь.

Могла ли она принять этот дар?

– Я… я не знаю, – ответила она. – Я планировала… Я уже…

– Иногда, – спокойно сказал отец, – планы меняются.

Эди не представляла, что ему ответить.

Отец шагнул к ней:

– Эди, я понимаю, если ты сомневаешься. Мы ведь не всегда были на одной стороне, так?

Эди безмолвно покачала головой.

– Мне жаль, что так вышло. Мне правда жаль. Эди, я… много что хотел бы тебе сказать. И твоей сестре, будь она здесь. Но у нас мало времени, поэтому я скажу лишь одно: иногда отпускать – правильно.

Эди продолжала молча смотреть на него. Он сделал еще шаг навстречу и осторожно взял у нее из рук травяной кисет.

– Ты управляешь духами вот этим? – спросил он. – Жжешь здесь травы?

Эди кивнула.

– Очень находчиво. Как думаешь, какие травы могут мне помочь? Так сказать, воссоединить меня с моим старым другом?

– Думаю, – собственный голос доносился до Эди будто из дальней дали, – тебе хватит одного иссопа. Тень уже прочно связана, осталось только прикрепить ее к тебе, а не ко мне.

Отец улыбнулся.

– Гениально. Серьезно. Должно быть, мать хорошо тебя обучила.

С комом в горле Эди смотрела, как отец, порывшись в кисете, достал оттуда бумажный пакетик, на котором аптекарь, продавший ей травы, изящным почерком надписал: «Иссоп». Отец поднял пакетик, показывая его Эди, и вопросительно поднял бровь.

Она кивнула.

– А сколько нужно взять? – спросил отец, открывая пакетик и начиная по одной доставать оттуда зеленые веточки с лиловыми цветками.

– Достаточно, – сказала Эди, когда он вынул шесть разномастных стеблей. Кивнув, отец убрал остатки в кисет, вынул оттуда кусок бечевки и коробок спичек и протянул Эди.

– Дальше ты. – Он отдал ей пучок иссопа. – Я хотел бы посмотреть, как ты это делаешь. Хоть разок.

Эди взяла все, что он ей протягивал. Отец с улыбкой отступил на несколько шагов, поближе к высившейся среди тумана тени.

Эди стянула стебли иссопа и завязала бечевку. Потом подожгла протянутую отцом спичку. Но не спешила подносить ее к траве. Она медлила, пока пламя не дошло почти до самых мерцающих в его отсветах пальцев. Пока отец не кивнул ей в последний раз.

Только тогда она, наклонив спичку, зажгла иссоп.

От него быстро завился дымок – пыльно-лиловая дымка окутала тусклый, меркнущий свет отцовского духа. Половина дыма иссопа осталась при нем, а остальное полетело к пульсирующей тени и слилось с золотой паутинкой.

Мгновение, и Эди оказалась развязана. С ее плеч словно сняли огромный груз.

Плечи стоявшего напротив отца поникли. Как будто кто-то молотом вколотил его в землю.

На одну ужасную секунду Эди подумала, что он сломается под тяжестью, что не выстоит и упадет. Но тут он запрокинул голову и поднял взгляд. Его губы беззвучно зашевелились, и Эди не сомневалась: даже здесь, даже на пороге смерти он молится. А потом, пусть и с невероятным усилием, отец выпрямился, развернулся и пошел прочь от Эди, а темная глыба скованной тени рывками потянулась следом, обреченная безмолвно волочиться за ним.

Лишь раз он бросил быстрый взгляд через плечо – на большее сил у него не было. Эди подняла руку, прощаясь. Отец моргнул, и вокруг него сомкнулся туман.

Эди хотела задержаться. Хотела остаться в Завесе, пока не убедится, что тени действительно больше нет. Что отец не развернется. Не передумает.

Но потом кое-что почувствовала.

Что-то еле ощутимо натянулось.

Дрогнула нить, все еще связывающая ее с жизнью.

С Вайолет.

Это значило: пора возвращаться.

Эди отвела глаза от места, где исчез отец, и достала остатки лаванды. Но помедлила, прежде чем поджигать. И тихо, едва громче шепота, сказала в Завесу одно-единственное слово: «Прощай». И быть может, это всего лишь облачко пролетело, на секунду заслонив холодный голубой свет того, что в смерти заменяло луну. Быть может, просто поднялся вездесущий туман, как поднимался всегда, и холодными пальцами погладил ее по лицу. Но Эди как-то поняла: пусть матери больше нет, пусть ее дух перешел за грань – но в еле заметном движении, которое она сейчас ощутила, было и ее прощание.

На лице Эди медленно проступила улыбка. А потом она подожгла лаванду.

Три месяца спустя

Эди летела по Маркет-стрит, вниз под горку, крутя педали быстро, как только осмеливалась, и ветер взметал вверх ее волосы. Перед ней под невесомой дымкой серебрились искристые воды залива Сан-Франциско.

Пару минут спустя она подкатила к зданию на Буш-стрит, между Керни и Дюпон, – двухэтажному, красного кирпича, с коринфскими арками. Спешившись, она отыскала, куда поставить велосипед, и вошла через двойные двери в холл, приняв у стоящего там молодого человека в ливрее буклет.

Раскрыла она его, только сев на свое место, в красное плюшевое кресло. На обложке буклета красовались скачущие меж деревьями феи. Внутри почти все место занимала реклама торговцев Сан-Франциско. Но внизу второй страницы мелким шрифтом втиснулся состав сегодняшнего показа «Сна в летнюю ночь». Кажется, Эди никогда не держала в руках бумаги ценнее этой.

– Прошу прощения, мисс, – раздался мужской голос из прохода по левую руку, – здесь занято?

– Я еще не решила, – ответила Эди, не отрываясь от раскрытой на коленях программки.

– Могу ли я спросить, от чего зависит ваше решение?

– От того, готова ли я простить законного владельца этого места. Он обещал сегодня приехать сюда вместе со мной, но так и не явился.

– Вот как, – произнес голос. – А поможет ли делу, скажем, наличие у вашего компаньона очень веского оправдания? Скажем, если он задержался потому, что требовалось забрать одно очень важное письмо?

Эди вскинула голову:

– Не может быть! Пришло?

Медово-карие глаза Лоуса Эверетта заискрились:

– Пришло.

Он протянул Эди простой белый конверт, надписанный ее именем. Но главным был обратный адрес: «Гастингсский колледж права, Сан-Франциско».

Лора де Форс лично написала Эди рекомендательное письмо и добилась для нее, в случае зачисления, частичной стипендии от местной ячейки по защите прав женщин. Они познакомились лично, когда Лора встретилась с Лоусом, чтобы поздравить его с выходом статьи: он независимо подготовил, а потом продал «Сан-Франциско кроникл» расследование пыток, которым подвергались пациенты в подвале лечебницы Сакраменто.

Хотя некоторые нюансы опытов в статью не вошли – никто бы все равно не поверил, – ему удалось доказать вину доктора Мэри Саттон в смерти Руби Миллер и восстановить доброе имя Лилиан, Ады, Вайолет и Эди. Он также установил причастность Мэри к смертям примерно дюжины молодых женщин с Белден-плейс и из иных районов – все погибшие неправомерно получили диагноз и были незаконно помещены в лечебницу. На их заточение смотрели сквозь пальцы благодаря поддержке нескольких видных политиков и начальников полиции, часть из которых получила щедрые взятки, а другим – впрочем, этого Лоус в статью не включил, – пообещали способ избежать смерти.

Сочувствие публики к убитым медиумам имело неожиданные последствия – продажи билетов на их представления взлетели, и мистер Хадл решил продлить выступления в Сакраменто еще на неделю. На один из вечеров по приглашению Лоуса пришла Лора де Форс и лично услышала лекцию Эди в состоянии транса, насыщенную политической подоплекой. В конце вечера она зашла за кулисы, чтобы попросить у всех прощения, что местная ячейка суфражисток не отвечала на запросы касательно женщин с Белден-плейс («Толку нам теперь от ее извинений», – сказала потом Лилиан Эди с глазу на глаз), а потом практически приперла Эди к стенке. Не успела та оглянуться, как уже подавала документы в колледж права.

Но Эди понимала: даже с рекомендательным письмом от Лоры де Форс ее шансы поступить в Гастингс низки. Теперь туда принимали женщин – вынуждены были принимать с тех пор, как Лора через суд добилась права там учиться, – но имеющееся у Эди образование было… мягко говоря, бессистемным. Она была практически самоучкой. Ей далеко было до уровня подготовки большинства юношей – и даже части девушек.

И вот наконец пришел ответ. В качестве обратного адреса она указала недавно выделенный Лоусу кабинет в «Кроникл»: последний месяц, с тех пор как Лилиан, Ада и остальная труппа уехали с гастролями дальше, они с Вайолет жили то тут, то там, в гостях у, кажется, бесконечных новых друзей Вайолет по театру.

Лоус помахал конвертом:

– Ты открывать собираешься? Или это какая-то новая форма пытки, которой ты решила свести меня с ума?

Набрав в грудь воздуха, Эди выхватила у Лоуса конверт. И медленно, осторожно просунула палец под клапан.

– Бог с тобой, Эди, – простонал Лоус. – Разорви его уже!

Эди улыбнулась ему и одним движением разорвала конверт.

Оттуда вылетел один-единственный лист. Эди поймала его в подставленные ладони.

«Дорогая мисс Бонд!

С радостью приглашаем вас…»

Эди выпрыгнула из кресла и повисла у Лоуса на шее. Он рассмеялся тому, как она в него врезалась, и приобнял ее за талию.

– Я знал, что у тебя получится, – прошептал он ей на ухо. – Ни секунды не сомневался.

Эди снова рассмеялась и отстранилась, чтобы разглядеть его лицо.

– Врешь ты все, Лоус Эверетт! Ты боялся не меньше меня!

Лоус криво ухмыльнулся:

– Мисс Бонд, могли бы уже запомнить. Я никогда не вру.

Низко склонив голову, он чмокнул ее в кончик носа.

Позади них ахнула женщина, а какой-то мужчина прочистил горло. Эди покраснела, Лоус тоже.

В ту же самую секунду газовая люстра, освещавшая зал, погасла, и занавес пополз вверх. Эди с Лоусом поспешили занять свои места одновременно с тем, как актеры вышли на сцену.

Пьеса началась обещанием фей, но быстро перешла в яростный монолог отца, который был в бешенстве оттого, что дочь отказалась жить по его плану. Лоус осторожно сжал ладонь Эди. Она подробно рассказывала ему, что сделал перед окончательной смертью ее собственный отец.

Потом на сцену ворвалась Вайолет. На свету гордо сияла белая прядь – след недавнего пребывания в Завесе. Она играла несчастную влюбленную, Елену, и ее жалобные самоуничижительные стенания тут же вызвали у зрителей звонкий смех.

– Она и правда хороша, – прошептал Лоус Эди на ухо.

Другие актеры покинули сцену, оставив Вайолет одну. Издав длинный, протяжный вздох – зрители снова взвыли со смеху, – она пустилась в свой первый монолог.

Эди, разумеется, и раньше видела, как сестра устраивает представления. Много часов она смотрела на нее из-за кулис или сидела за одним столом во время сеансов. Она видела, как сестра воплощает всех персонажей, каких только можно себе представить. Но такой она ее еще не видела. Никогда еще сестра не играла, выставив напоказ все свое сердце. Она как будто чудом нашла в мире место, которое идеально ей подходило.

Покачав головой, Эди склонилась к Лоусу.

– Нет, – прошептала она ему на ухо, – она не просто хороша. Она звезда.

Лоус сжал ее ладонь в знак согласия, и Эди снова сосредоточилась на сцене. Вайолет завершила речь на высокой ноте, выкрикнув последнюю фразу, и была вознаграждена новым шквалом аплодисментов.

А потом, перед тем как уйти за кулисы, Вайолет кинула взгляд на сидящую в зале Эди.

Между сестрами протянулась нить понимания. Нить, что соединяла их с самого рождения и за несколько месяцев с тех пор, как ее проверили на прочность, стала только крепче.

Без сомнений, эту нить ждали новые испытания. Ей придется растягиваться, удлиняться и подстраиваться к тому, что сестры разойдутся каждая своей дорогой. Иногда она будет истончаться, становясь почти неощутимой, – иногда же они будут держаться на ней одной.

Но в этот краткий миг, взглянув друг другу в глаза в театре – так мимолетно, что никто больше не заметил, – Эди и Вайолет поняли: кое-что навсегда останется неизменным.

Эта нить никогда не порвется.

Об авторе

Аманда Глейз выросла в Северной Каролине, где большую часть времени проводила в вымышленных мирах. Получила степень бакалавра театрального искусства Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и степень магистра искусств по писательскому мастерству университета Хэмлайн. Она прожила немало жизней – жизнь продавца книг, театрального режиссера, продюсера кино- и телепередач (дважды удостоена награды «Эмми»). Когда не убегает в горы, она живет с партнером в Лос-Анджелесе, где, как правило, тискает кота и придумывает, как принести в мир побольше магии. «Вторая смерть Эди и Вайолет Бонд» – ее дебютный роман. Сайт автора: amandaglaze.com.

Content

Аманда Глейз
Вторая смерть Эди и Вайолет Бонд

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Об авторе