Алина Грабовски

Сначала женщины и дети

Alina Grabowski

Women and Children First

Copyright © 2024 by Alina Grabowski

© Юлия Змеева, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Livebook Publishing LTD, 2025

НАРКОТИКИ ЗАПРЕЩЕНЫ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ, НАНОСЯТ ВРЕД ВАШЕМУ ЗДОРОВЬЮ И ВЛЕКУТ ПРИМЕНЕНИЕ АДМИНИСТРАТИВНОЙ И УГОЛОВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ.

* * *

Все персонажи и события этой книги вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или покойными, случайны и не являются умыслом автора.

Женщин и детей пропускают вперед лишь по одной причине: проверить надежность шлюпок.

Джин Керр

До

Джейн

В последнюю субботу мая мне снится, что я тону. Все происходит быстро. Я стою у кромки океана и смотрю в воду; мое отражение тянется ко мне трясущейся рукой и тащит вниз. Даже не тащит, а резко дергает, как за хвост, и вот уже собственная рука прижимает меня к песчаному дну. Хочется кричать, но изо рта вырываются лишь пузырьки. Я пытаюсь сказать: я не готова. Но потом все кругом чернеет.

А мне всегда казалось, что во сне нельзя умереть.

Я открываю глаза и замечаю, что оставила распахнутым окно у кровати. Иногда я бываю такой растяпой. В комнату льется дождь, такой сильный, что, когда я сажусь, мокрые простыни липнут к груди, как нити водорослей. Если бы я верила в приметы, решила бы, что сон и залитая дождем кровать не к добру. Но я не суеверна, а атеистов такие вещи не пугают.

Окно в моей комнате полностью закрывается, лишь если громко постучать кулаком по стеклу, поэтому я на цыпочках иду в мамину комнату в конце коридора и проверяю, спит ли она. Я вижу ее в щель между дверью и стеной: она не спит, а лежит на одеяле в нижнем белье и водит по подбородку незажженным косяком из аптеки, торгующей медицинской марихуаной. В последнее время она взяла в привычку ходить по дому полуголой, и мне это не нравится. Мол, жарко ей, она вся горит как в лихорадке, прикладывает ко лбу пакеты с замороженным горошком, принимает ледяные ванны, мажется липким бальзамом с едким ментоловым запахом, который я купила в «Уолгринз», но ничего не помогает. «А если все это просто в моей голове?» – спрашивает она однажды, после того как врач советует ей медитировать дважды в день для профилактики приливов. Нет, отвечаю я. Но даже если и так, от осознания этого факта приступы жара не станут менее реальными, так что какая разница.

Я как можно тише закрываю дверь, но она захлопывается со щелчком, и я слышу скрип пружинного матраса.

– Джейн? – зовет мама. – Что тебе?

Но я уже на полпути в свою комнату, где дождь так яростно хлещет в окно, что, встав на кровать, чтобы постучать кулаком по стеклу, я чувствую, как под коленями хлюпает вода, и понимаю, что одеяло промокло насквозь.

На улице пахнет водорослями и крабовыми панцирями; значит, нас опять затопило. Январский буран частично разрушил волнорезы, но это никого не волнует, так как все живут в нашей части пляжа, а в другой селятся только курортники и только летом. Бывает, я иду на берег с дуршлагом и охочусь на морских ежей и мечехвостов в набегающих волнах, а потом сушу их на подоконнике и продаю в сувенирные лавки в гавани. Соседи видят меня с крыльца и негодуют: «Люди совсем обнаглели, где это видано?» Но никогда не уточняют, что это за «люди» и какое именно «это» их возмущает.

В семь утра все еще спят. Я сажусь на велосипед под складным навесом с дистанционным управлением – мама купила его, чтобы защищать машину от стихий, ведь гаража у нас нет, только подъездная дорожка, она же патио в летнее время. Я укрываю сиденье велосипеда и голову целлофановыми пакетами, хотя что бы я ни делала, моя прическа выглядит по-дурацки, потому что нашими предками были рыжие курчавые ирландские крестьяне, которые питались одной картошкой. Я собираюсь выехать на улицу, но слышу, как открывается дверь соседского дома. Соседка заселилась в него полгода назад, перед самым бураном. Мы не стали знакомиться, не принесли пирог и не оставили записку в почтовом ящике, что, наверно, характеризует нас как плохих соседей. Она беременна, сколько я ее помню, но я никогда не видела в доме мужчину. Сегодня на ней просторная пижамная рубашка, но нет штанов. У нее худые ноги, а значит, и таз узкий и тугой, и ребенок вряд ли сможет в него пролезть. •••••••••••••••: я не хочу терпеть боль, если без этого можно обойтись.

Она поглаживает живот под огромной рубашкой и выглядывает на улицу.

– Кто этот счастливчик? – спрашивает она, и я оглядываюсь по сторонам, решив, что она обращается не ко мне: мало ли кто еще из соседей в такую рань вышел на крыльцо.

– Что?

– Кто счастливчик, к которому ты едешь на велосипеде в грозу? – Ее рубашка намокла и прилипла к животу, под тканью просматривается выпуклый пупок. Мимо проплывает кусок плавника, и я жалею, что нельзя за него ухватиться и уплыть подальше от этого разговора. – И что о нем думает твоя мама?

– Я еду на работу, – объясняю я, потянув за воротник форменного поло «Виллидж Маркет».

– Работа – это хорошо. – Она переплетает пальцы рук под животом, словно боится, что он упадет без поддержки. – Говорят, у женщин в наши дни есть выбор.

Я не знаю, что ответить, но это и неважно: она поддевает дверь большим пальцем ноги и заходит в дом.

На дороге нет никого, кроме анорексичных мам, направляющихся за покупками, загорелых старперов, чей путь лежит на яхтенную пристань, и меня. Соседка права, я еду кое с кем повидаться, но она ошиблась, решив, что это парень.

На светофоре у солончака какой-то старпер опускает окно и пытается со мной заговорить. На дороге лежат побитые дождем камыши. Мне приходится щуриться, чтобы в глаза не текла вода.

– Что за парень отпускает девушку одну в такую погоду? – спрашивает он. Он замолкает, а рот продолжает двигаться; к губе прилипли крошки жевательного табака.

Я пытаюсь вспомнить тон, каким говорила с папиными приятелями-рыболовами.

– Тот, что не может ее догнать.

Он смеется и хлопает по рулю толстыми пальцами. Мужчины любят, когда девушки подтрунивают над другими мужчинами. Их успокаивает, что такие девушки не дадут себя в обиду и тогда мужской пол будет не в чем обвинить.

– Берегите свой острый язычок, юная леди, – говорит он и трогается с места с зеленым сигналом светофора. Его маленькие глазки, обведенные розовой каемкой, смотрят на меня в боковое зеркало, а я усиленно кручу педали и обгоняю его, потому что могу. По щекам хлещет ветер с дождем, в ботинках хлюпает вода, а мокрые носки противные и холодные, как дохлая рыба. Я вспоминаю, как раньше любила скорость. Если я чего-то хочу, то даже не допускаю мысли, что не могу это получить. Поэтому столько раз побеждала в соревнованиях по бегу. Другие девочки руководствовались какими-то глупыми соображениями вроде надежды, а я просто знала, что победа неизбежна.

Дорога ведет через мост, нависший над заливом, а за ним тянется гладкая мостовая Мэйн-стрит, петляющей между доками и цветными навесами сувенирных лавок. Я проезжаю гавань на самой низкой передаче; чайки кричат над головой, витрины сливаются в яркое пятно, из-под колес разлетаются брызги. Я не надела дождевик, вода стекает за ворот рубашки, лифчик намокает и холодит грудь, как растаявший ледяной компресс. «Зачем я это делаю?» – проносится в голове, но ответ мне заранее известен.

Дождь усиливается, я пригибаюсь и не поднимаю головы, пока не подъезжаю к съезду на шоссе 5А – единственной проходящей через город трассе. Какой-то «объективно неадекватный» человек, по выражению моей мамы, распорядился установить на месте пересечения Мэйн-стрит с трассой не светофор, а знак «стоп». В школе это место называют Перекрестком смерти: родители любят обсуждать, кто в очередной раз там разбился, о чем всегда написано в «Матросском вестнике». Все эти заметки на одно лицо: сначала редактор долго рассуждает, куда катится современная молодежь, потому что ясно же, если человек разбился на 5А, значит, или он сам сел за руль пьяным, или его сбил пьяный водитель. Это неизменно приводит автора к выводу, что виновато плохое воспитание или безбожие. Не знаю, почему репортерам никогда не приходит в голову спросить о причинах нас, подростков: все дело лишь в том, что, когда едешь пьяным на большой скорости, мир представляется просторным и безграничным, не то что в обычной жизни, когда он кажется маленьким и давит со всех сторон.

Вдоль обочины натыкано столько белых флажков, что издалека она похожа на поле белых цветов. Раньше при виде них мне становилось дурно, один раз даже вырвало, но я не стала слезать с велосипеда, а лишь быстрее закрутила педали, повернула голову вбок и открыла рот. Но в прошлом году была какая-то годовщина аварии, после которой здесь появился первый флажок, и люди вдруг начали с ними фотографироваться. В основном ребята из школы, но незнакомцы тоже. Они стояли на дороге, игнорируя машины, которым приходилось перестраиваться в левую полосу, и меня на велосипеде, пока я не подъехала совсем близко и они не закричали: «Эй! Осторожно!». Они были заняты. Сочиняли длинные подписи к фото в соцсетях о детстве, ангелах и хрупкости жизни, отмечали на фото всех друзей, потом отмечали заново, потому что кого-то забыли, делали грустное лицо или выглядели так, будто у них запор, потому что не умели делать грустное лицо, держались друг за дружку, потому что им казалось, что это и есть реальная жизнь, это и значит быть взрослым, и они думали – а что будет, когда они сами умрут, скажут ли про них: он был такой веселый, милый, умный, симпатичный, такой секси. Им не приходило в голову, что никто о них ничего не скажет, а если и скажет, то скоро перестанет говорить. Зеваки фотографируются на месте катастрофы только один раз: никто не приходит туда дважды.

Проезжая мимо флажков, как сейчас, я не смотрю по сторонам, а еду, глядя прямо перед собой.

Вот и мой поворот. Сворачиваю направо, проехав через лужу и забрызгав лодыжки, и качусь вниз по улице к кофейне «Сэндпайпер». На стоянке у кофейни нет машин, кроме белого джипа с рваным стикером на помятом бампере. На стикере надпись «СОСКА: Союз обожателей смешных картинок и анекдотов». По рваному стикеру определяю, что машина принадлежит Оливии Кушинг: осенью прошлого года я видела, как ее мама, наша директриса, пыталась отскрести наклейку лезвием на школьной парковке. Я проезжаю мимо большого окна и вижу Оливию; та сидит в угловой кабинке, положив щеку на стол, длинные волосы рассыпались вокруг головы темным нимбом. Оливия бедовая, такие люди создают проблемы не только для себя, но и для всех кругом. Они втягивают окружающих в свои неприятности. Мне такое не нравится.

Велопарковки тут нет, и я привязываю велик к ближайшему телефонному столбу. Заднее колесо проваливается в выбоину на асфальте, наполненную водой. «Сэндпайпер» находится на первом этаже многоэтажного дома. С крыши зигзагом ведет ржавая пожарная лестница: будто несколько Z водрузили друг на друга. Здесь живет Роб, наш новый учитель математики. В том году он закончил Амхерст, но не Амхерстский университет в Массачусетсе, а Амхерстский колледж, как не преминула заметить директор Кушинг. Я ни разу никого не видела на пожарной лестнице, потому что на первом пролете висит табличка «РЕМОНТ», и она тут сколько себя помню.

Я взбегаю по ступенькам наверх. Ступеньки скользкие и дрожат под ногами, как понтон. Раньше я занималась спринтерским бегом, но в один прекрасный день проснулась и не поняла, зачем каждое утро ставить будильник на пять утра, чтобы научиться бегать круги быстрее других тощих белых девочек, которые мечтают быть хоть в чем-то лучше остальных. Жизнь слишком коротка, чтобы заниматься такой бессмыслицей, сказала я капитану нашей команды, и теперь понимаю, что, возможно, была слишком груба. Господи, Джейн, ответила она. Да тебя живьем съедят.

До сих пор не знаю, что она имела в виду.

Роб живет на верхнем, шестом этаже. Страшно так высоко подниматься, ведь от падения не защищает ничего, кроме тонкого металлического ограждения, но я люблю адреналин. Это у меня с детства: я любила стоять на самом краю железнодорожной платформы, свесив мыски, заглядывать за край обрыва и тому подобное. Вроде в твоих силах сделать что-то плохое, но ты удерживаешься от этого и потому чувствуешь себя сильнее.

Я стучу в окно, и Роб тут же подходит. У него нормальная прическа, как всегда в последнее время, после того как я сказала, что кудрявые волосы не расчесывают, а просто проводят по ним пальцами, разделяя на пряди. Он протягивает мне руку, но я не беру ее, а неуклюже перелезаю через подоконник и тянусь ногами к полу, пока не встаю на него.

– Ну ты и промокла, – говорит он, когда я наконец залезаю внутрь. Он выглядывает в окно через мое плечо. – А я и не заметил, что дождь.

– Везет тебе. – Я развязываю ботинки и отношу их в ванную, переворачиваю и кладу на батарею. Носки вешаю на карниз для душевой занавески. С них капает вода. У Роба есть стиралка и сушилка, но в подвале, общие для всех жильцов.

Я развязываю пакет: пока я ехала, тот сполз с головы на плечи и стал похож на самый невзрачный в мире промокший платок.

– У тебя, конечно, нет фена?

Роб возникает на пороге и протягивает мне кофе в бумажном стаканчике из «Старбакса». Стаканчики стоят у него рядом с микроволновкой. Он ненавидит мыть посуду.

– Увы, нет. Но если хочешь, я тебе потом куплю. – Он заходит в ванную, открывает шкаф у раковины и заглядывает туда, будто фен может прятаться там. Естественно, его нет.

Однажды я призналась Робу, что мы бедные, и с тех пор ни о чем другом так сильно не жалела. Наверняка он думает, что мы живем в подвале епископальной церкви, где наливают суп бомжам и обменивают использованные шприцы на новые.

– У меня есть фен, – уточняю я, – просто он дома.

– Не обижайся, – отвечает он, хотя я и не обижаюсь, просто поддерживаю разговор. Это ему надо обижаться на форму, которую их заставляют носить в центре дополнительного образования «Большие надежды»: одинаковые зеленые футболки с длинным рукавом из морщинистой ткани, как горошек из микроволновки. У него очень красивые руки, потому что он занимался греблей, но рукава скрывают их. Хотя пусть лучше выглядит как чмошник, мне так легче. «Большие надежды» находятся в молле напротив «Виллидж Маркета», где я работаю. Роб подрабатывает там репетитором. На самом деле, я даже ревную, представляя, как он сидит напротив Бетани, Эми и других девчонок и учит их сокращать дроби, умножать делители и знаменатели и логически предугадывать решения. Это очень секси, когда ты чего-то не понимаешь, а парень тебе объясняет.

Пахнет горелым. Роб любит зажарить тосты до черноты, чтобы потом язык был черный; я тысячу раз говорила, что от подгорелой пищи бывает рак, но он меня не слушает.

– Ты завтрак готовишь или хочешь спалить дом? – спрашиваю я.

Он резко захлопывает шкафчики, и внутри что-то падает.

– Ты намекаешь, что тосты готовы, или просто не в настроении?

– Блин, Роб. Я пошутила. – Чтобы не смотреть на него, отрываю сломавшийся ноготь. Зрительный контакт его провоцирует.

– Знаешь, не для всех жизнь – один большой повод для шуток. – Он выходит из ванной, громко шлепая, чтобы у меня не осталось сомнений: он зол на меня. Я стараюсь не обращать внимания. Для учителя Роб чересчур обидчив.

Моя одежда промокла, я замерзла и чешусь и решаю снять форму и нижнее белье. Вешаю их на край раковины, куда падает луч солнца из окна. В зеркале я кажусь себе совсем некрасивой. Фигура похожа на длинный прямоугольник, ни бедер, ни груди, кожа да кости, но это выглядит не красиво, как у моделей, а нездорово, как у подростка, который плохо ест и целыми днями играет в стрелялки. Будь я хорошенькой, была бы сейчас здесь? То, чем все хотят обладать, намного сложнее прятать.

В шкафу в ванной под полкой с дезодорантами и аптечными кремами нахожу полотенце. Оно тонкое, цвета грязи и пахнет плесенью, зато сухое. Я прижимаю его к груди, заворачиваюсь, придерживаю одной рукой, а в другой держу стаканчик с кофе.

Роб все еще на кухне, хотя тост надо всего лишь намазать маслом и положить на тарелку.

– Ты как, нормально? – кричу я из коридора.

– Да. А почему спрашиваешь? – кричит он в ответ.

Не знаю. Я прохожу в его спальню и сажусь на край матраса, ставлю стаканчик на голую ногу, чтобы горячий кофе грел меня через бумажное донышко. Приходит Роб с тарелкой, на которой лежит тост; у него салфетка на груди, как у младенца. На пороге он останавливается.

– Ты что, голая? – спрашивает он.

– Я в полотенце.

– Не дерзи, – отвечает он, но улыбается. Наши взгляды пересекаются, и я не отвожу глаза, хотя и хочется это сделать. С Робом все превращается в эксперимент. Я узнаю, что мне нравится и не нравится, и знаю, что он, в отличие от ребят из школы, никому ничего не расскажет.

– Ты меня любишь? – спрашиваю я. Не для того, чтобы услышать «да», а потому что мне интересно, что он скажет.

Он меняется в лице. Ставит тарелку на комод и выдвигает ящики, стоя ко мне спиной.

– Держи, – он бросает мне фланелевую рубашку и боксеры, по-прежнему отвернувшись к стене. – Надень.

– Я задала вопрос. – Пуговицы на рубашке с непривычной стороны, застегнуть их никак не получается. Трусы надеваются легко, но оказываются совсем не такими мягкими, какими кажутся на первый взгляд, – ткань царапается, как накрахмаленная больничная ночнушка.

Он сжимает кулаки. У него белеют костяшки.

– Не играй со мной, Джейн.

– Не понимаю, о чем ты.

Он оборачивается и так сильно выдыхает через нос, что я чувствую его дыхание в ямочке между ключиц.

– Я не твой одноклассник, вот о чем я. Это не школьный роман, а реальная жизнь. – Я ничего не отвечаю. Он встает передо мной на колени и берет меня за подбородок большим и указательным пальцем. – Ясно?

– Ясно, – отвечаю я и чувствую, как он сжимает мою челюсть. Капля с волос падает ему на запястье.

Он касается моих губ большим пальцем, и я открываю рот. Провожу языком по соленой коже. А могла бы укусить.

Но мы оба знаем: я не укушу.

Я заезжаю на парковку у «Виллидж Маркета». Она почти пуста, не считая двух криво припаркованных седанов и стайки шумных чаек. Дождь наконец кончился; я приподнимаюсь на педалях и подставляю лицо слабому солнцу. Роб отнес мою одежду в подвал и высушил в сушилке; воротник рубашки все еще теплый и пахнет жасминовыми салфетками для сушилки, которые он покупает большими упаковками и раскладывает по квартире, чтобы отпугнуть мышей. Иногда я забываю, как радоваться простым вещам.

Для сотрудников магазина есть служебный вход рядом с бетонной рампой для разгрузки грузового транспорта. Я пристегиваю велик к ржавому ограждению для тележек у мусорки. Конструкция осталась еще с тех дней, когда «Маркет» был семейным предприятием и занимал половину нынешней площади; помимо продуктового, там была аптека. Говорят, прежние владельцы продали магазин после того, как в вечернюю смену их сын умер от передозировки. Его нашли в морозильнике для мяса рядом с заледеневшими коробками котлет. Но это только слухи. Уж не помню, кто мне рассказал и чего этим рассказом добивался.

На вешалке в подсобке висит флиска Эрика. Мы с ним, можно сказать, враждуем: он слишком долговязый и вечно отлынивает от работы. У меня возникает мысль набить его карманы тухлыми кексами из тележки с просрочкой, но я передумываю и провожу карточкой по пластиковому считывателю в стене.

– Привет, горе луковое, – бросает Эрик, когда я вхожу в торговый зал через распашные двери. Он называет меня так с тех пор, как я вымыла плитку у сырного отдела и пожилая покупательница проехалась по ней, как по льду. Она ничего не сломала, только ушибла запястье (заметьте, я установила не одну, а целых две таблички «осторожно, мокрый пол»), но у нашего менеджера Рика случилась истерика.

Я не здороваюсь, подхожу к раковине и мою руки. Эрик тоже учится в десятом классе [1], но в «Бикон Преп» – школе для богатеньких мальчиков, которые боятся ходить в обычную. Он работает в магазине, потому что его папочка, владелец местной компании по лову лобстеров, хочет, чтобы сын научился бизнесу «с низов». Его отец гордится, что «сделал себя сам», хотя их бизнес передавался от отца к сыну из поколения в поколение. Однажды я спросила Эрика, почему он не пошел работать на отца, на что он сморщил нос и ответил, знаю ли я, как пахнет в рыболовецкой лодке.

– Температуру сэндвичей измерил? – спрашиваю я.

– Нет.

– А ты их выложил?

Он наклоняется над прилавком, открывает коробку с целлофановыми перчатками и натягивает перчатку на руку. От натяжения перчатка рвется.

– Нет, – отвечает он.

– Ты вообще что-нибудь делал?

– Вот вечно ты. – Он недовольно цокает языком. – Ты очень предсказуемая, тебе говорили?

Я достаю тряпку из шкафчика над прилавком, обхожу его и вытираю витрину с покупательской стороны. Оттираю засохшую каплю соуса от капустного салата, и тут чья-то тень загораживает выставленные за стеклом мясные нарезки.

– Эрик? – слышу я голос менеджера и оборачиваюсь, по-прежнему сидя на полу на корточках. Рики так усердно потирает руки, что чешуйки его кожи летят на крапчатый линолеум. Недавно он сообщил, что начал курс антидепрессантов, но ему кажется, что они не помогают.

Я возвращаюсь к пятну от соуса. Через заляпанную пальцами витрину вижу Эрика ниже пояса: ремень из глянцевой кожи, оттопыренные карманы, в которых лежит вейп и ключи от мамочкиного «мерса».

– Что? – спрашивает он.

– Можно поговорить с тобой наедине?

Эрик шагает вперед, и на штанах в паху образовываются складки.

– Какие-то проблемы? Я как раз собирался выложить сэндвичи.

– Нет, никаких проблем. Подойди в мой кабинет.

Дрожащая рука Эрика зависает над медовым окороком в вакуумной упаковке. От моего дыхания витрина запотела, я протираю ее согнутым локтем. За стеклом Эрик вытягивает средний палец и стучит им по стеклу прямо над моим носом.

– Иди, иди, – спроваживает Рики Эрика, и тот выходит из торгового зала. Рики поворачивается ко мне. Я встаю, хрустнув коленями; Рики озирается, будто собирается сообщить мне о чем-то незаконном.

– Эрика не будет до конца дня, – говорит он.

– Вы его увольняете? – При мысли об этом у меня возникает то же щекочущее чувство удовлетворения, что я испытывала, обгоняя девчонок на беговой трассе.

Рики, кажется, потрясен, но его вообще легко заставить нервничать.

– Нет, нет. Дело личное.

– Что-то случилось?

Из динамиков раздаются первые аккорды песни «Ты такой самовлюбленный». Рики поднимает голову и руку, будто готовится принести клятву. Ему нравится быть тем, кто знает больше других.

– Мне нельзя об этом рассказывать.

После работы я еду на велосипеде на пляж, сажусь на край приливного бассейна и курю. На берегу можно побыть одной, там меня никто не потревожит. Таких мест в нашем городе не так уж много. Раньше я ходила в библиотеку, но однажды, когда вышла и направилась на велосипедную стоянку, за мной пошла женщина. Я наклонилась открыть замок и услышала ее шлепанцы, хлопающие по тротуару, а потом и ее прерывистое дыхание. Нельзя гулять одной после темноты, сказала она, когда я выпрямилась. Ее волосы были стянуты в такой тугой хвост, что лоб оказался где-то на макушке.

Я все время так гуляю, ответила я.

А твоя мама что об этом думает? – спросила она. Налетел ветер, и она сунула руки в передний карман красного свитшота. На груди уродскими заглавными буквами было написано «РОДКОМ».

Ей пофиг, ответила я.

Может, она говорит, что ей пофиг, но на самом деле это не так, предположила женщина.

Да нет же. Ей на самом деле пофиг. Я набрала комбинацию цифр на замке, и тот распался на две половинки. Я, пожалуй, поеду.

Ты похожа на мою дочь. Она тоже меня не слушает.

Ее руки шарили в кармане, как будто туда залезла белка.

Я вашу дочь не знаю, мэм, ответила я, перекинула ногу через седло и приподнялась на цыпочках.

Нет, ответила женщина и глянула мне через плечо. Не знаешь. Она смотрела на луну: туманный полумесяц над деревьями. Я закрутила педали. Береги себя, крикнула она мне вслед, будто я впрямь могла уберечь себя от всего, или она меня, одними лишь своими словами.

Я снимаю кроссовки и носки и опускаю пальцы ног в воду, устраиваю бурю в песчаной лужице и закручиваю водоворот. Поверхность напоминает мраморированную бумагу, которую мы делали на уроках рисования в начальной школе: дым сигареты отражается в водяной воронке и получаются двойные спирали. Раньше я всегда курила перед тренировками, пряталась за сараем для хранения спортивного инвентаря и выкуривала столько сигарет, сколько успевала, прежде чем меня бросались искать. После выкуренных сигарет бегаешь быстрее, это факт. Я неслась по треку, ощущая легкое головокружение и напряжение в легких, и представляла, как мое тело очищается изнутри, прогорает, чтобы вновь возродиться из пепла. Если я смогу разогнаться, думала я, все старое сгорит, и на его место придет новое.

Я не задерживаюсь на берегу надолго. В одном из съемных домов на пляже свадьба, невеста вопит, что ей не нравится песок и море воняет. Я прохожу мимо крыльца и вижу меж деревянных столбиков ограды ее широкую тюлевую юбку; теперь она вопит, что какая-то девчонка (я) влезла в кадр, она (то есть я) что, не понимает, что это практически частная собственность?

По пути домой проезжаю мимо аптечного окошка и забираю мамино лекарство. Расплачиваясь, я всякий раз нервничаю, потому что по-прежнему пользуюсь папиной картой, которую стащила из его бумажника в прошлом году, когда он впервые завел разговор о переезде на Запад. Именно тогда он сказал маме, что отложил столько денег на медицинский сберегательный счет, что ей совсем не надо волноваться о финансах, пока его не будет. Поймал ее на слабости. Мама всегда верит, когда кто-то втирает ей, что сделал что-то хорошее.

Он наверняка знает, что карта у меня, ведь каждый месяц я трачу на лекарства от пятисот до тысячи долларов. Скорее всего, он слишком раскаивается и потому не звонит и не спрашивает про карту, ведь с тех пор, как он уехал, от него не было ни весточки. Второй вариант – он думает, что сможет когда-нибудь нам все компенсировать, вот настолько он заблуждается. Наверно, отчасти справедливо и первое, и второе. У него тоже есть слабость: он верит, что может измениться, хотя все свидетельствует об обратном.

Дома мама читает журнал в моей кровати, закрыв жалюзи и выключив свет. Я сразу понимаю, что она под кайфом: она заходит в мою комнату без разрешения, только когда накурится. Обычно спрашивает.

– Вижу, ты забрала мою отраву, – она указывает на бумажный пакет с пузырьками лекарств. – Куда еще ходила?

Я сбрасываю кроссовки, и те с мягким стуком ударяются о стену.

– На работу.

– Работа, работа, работа. – Она пропевает эти слова, как строчку из мюзикла. – Детка, ты слишком много работаешь.

– Сколько надо, столько и работаю. – У нее на коленях лежит бумажная тарелка с куском разогретой пиццы, которую мы заказывали на той неделе. Корочка покоится в луже оранжевого масла. – Не испачкай одеяло, пожалуйста.

Она округляет рот, таращит глаза и изображает шок. Под кайфом она всегда кривляется.

– Еще чего. Все равно же мне стирать. – Она подносит пиццу ко рту и откусывает немного. Губы лоснятся от жира, крошки падают на воротник рубашки. – А после работы что делала? Ты разве не в шесть заканчиваешь?

– Ходила в библиотеку. – Я ложусь рядом с ней в кровать и забираюсь под одеяло. – А ты чем занималась?

– Да все тем же.

– Сильно болит? – Я поворачиваюсь на бок к ней лицом. Обычно днем она не курит, только если от боли совсем «таз лопается и мозги вытекают через уши». Так она пытается шутить. А когда становится не до шуток, запирается в ванной, ложится голой в пустую ванну и льет горячую воду из крана на макушку, а кожу на животе зажимает канцелярскими зажимами. Самодельная акупунктура.

– Ты ела? – спрашивает она.

– Тебе дать адвил [2]? – Рецепт на перкосет или оксиконтин [3] уже так просто не раздобудешь, по крайней мере в наших краях. А у мамы боль «неизвестной этиологии», как говорят врачи, потому что им просто лень выяснять, хотя всякий раз, когда она приходит к врачу, она показывает на две точки, где болит: чуть ниже пупка и на затылке. В общем, они не могут установить источник боли, а если в анализах и на МРТ все хорошо, врачи склонны не доверять словам пациента.

– Давай я сделаю тебе сэндвич, – она доедает пиццу и ставит тарелку на ковер. – Это последний кусок.

– Я не голодна.

– Ты должна есть.

– Ладно, поем. – Она цокает языком. – Только потом, мам. – Я закрываю глаза и нажимаю пальцами на веки, пока перед глазами не расплываются красные круги. – Дай немножко полежать.

Она вздыхает и берет журнал, но я не слышу, чтобы она переворачивала страницы. Она смотрит на меня.

– Моя милая малышка Джейн, – тихо говорит она. – И когда ты успела повзрослеть?

Папа сказал то же самое, когда сюрпризом навестил меня в марте на тренировке. Я застегивала сумку и увидела его по ту сторону забора из рабицы; он теребил в руках сорванные одуванчики. К счастью, все обсуждали выпускной и никто не обратил внимания, когда я помахала ему и подбежала к забору. Чего стоишь тут, как педофил? – сказала я.

И тебе привет, ответил он.

Дома был?

По его лицу я поняла, что не был и не собирается.

Как мама?

Считает дни до твоего возвращения, соврала я.

В сентябре вернусь, ответил он. Провожу тебя в одиннадцатый класс.

Ага.

Не агакай.

Мы оба держались за сетку, которая на солнце раскалилась градусов до ста, и я сама с собой поспорила, что первой не отпущу. Как там Джон Великий? – спросила я.

Не называй его так, Джейн.

Я прозвала его брата Джоном Великим, потому что тот был слишком высокого о себе мнения. Папа, собственно, и в Сан-Диего поехал помогать Джону Великому продавать домашние охранные системы: мол, в жарком климате и при «активном образе жизни жителей Западного побережья» воры часто вламываются в дома, пока их обитатели серфят или пропадают еще где-нибудь.

Я пытаюсь поступать правильно, ответил он и отцепился от забора.

Краем глаза я заметила, что девчонки из команды смотрят в мою сторону. Я с энтузиазмом им помахала, как махали они, когда за ними заезжали парни. Пусть думают, что я такая же, как они, счастливая девчонка без проблем, с оптимизмом смотрящая в будущее. Они вернулись к своим разговорам.

Слушай. Я чувствовала, как солнце жжет мои плечи сквозь трикотажную футболку. Может, хватит уже кому-то что-то доказывать? Надоело.

Он ответил, что однажды, когда у меня будет семья, о которой надо будет заботиться, я все пойму.

У меня и так есть семья, о которой надо заботиться, ответила я.

Тогда-то он и спросил, когда я успела повзрослеть, и предложил подвезти меня домой. Я согласилась, потому что девчонки из команды по дороге домой всегда обсуждали какую-то дичь, типа считается ли минет за секс, и мне приходилось участвовать в этих тупых разговорах.

Скоро вернусь, сказал он, высадив меня перед домом. Обещаю.

Ох уж эти его обещания. Я стояла на тротуаре и смотрела, как он выезжает на улицу задним ходом: пусть видит, что я слежу за ним, и думает, что я запомню его слова, хотя сам наверняка убеждает себя, что я все забуду.

– Мне всего шестнадцать, – ответила я маме.

– Я в шестнадцать уже чувствовала себя взрослой. – Она подтягивает одеяло к груди и поворачивается ко мне. Мы касаемся друг друга носами. Ее глаза закрываются.

– Выключить свет?

– Я не смогу уснуть, если ты не поешь.

– Сейчас поем. Давай тарелку. – Выходя из комнаты, проверяю телефон – половина восьмого. – Спокойной ночи, мам.

– Спокойной ночи, малышка. – Я выключаю свет, и комната сереет. Мама переворачивается на живот, костлявые плечи торчат под простыней, как горные пики. Я вдруг начинаю скучать по ней, хотя она здесь, рядом.

Я иду на кухню, готовлю себе сэндвич с арахисовым маслом и джемом и выхожу на лужайку. На одной из соседних улиц у курортников вечеринка – наверно, празднуют начало сезона. Они ставят свои машины на нашей улице и иногда даже оставляют записку в почтовом ящике: «Дорогие соседи, сегодня мы будем шуметь». Кто-то заблокировал нам подъезд белым «БМВ»; я подхожу и заглядываю в водительское окно. На пластиковой подставке рядом с переключателем передач лежат дорогие помады. Пробую открыть дверь – вдруг окажется, что хозяйка «БМВ» действительно настолько тупая, как я думаю, – и верно, та беззвучно открывается. Я наклоняюсь, беру помаду, откручиваю золотой колпачок. Помада фиолетовая, как чернослив, что продается у нас в «Виллидж Маркете» на вес. Я думаю, что написать, что-нибудь, что запомнится хозяйке «БМВ» надолго, обидную правду вроде той, что сказала однажды моя кузина: она заметила, что я не такая уж умная на самом деле, просто умею выставить других дураками. Но у меня не получается придумать ничего обидного, и я просто пишу на капоте ПОНАЕХАЛИ ТУТ и кидаю открытую помаду на сиденье, надеясь, что от жары та растает и испачкает кожаную обивку.

Когда я беру тарелку и собираюсь обратно в дом, шум вечеринки усиливается. Я не вижу ни дом, ни празднующих, но слышу смех и звон бокалов. Музыка орет на весь квартал; за ней не слышно ни ветра, ни волн.

На следующий день мы с Робом условились по- ехать на пляж в Рокпойнт, городок в часе езды, где нас никто не узнает. Я жду у входа на пожарную лестницу в пляжном платье и с корзиной для пикника, где лежат сэндвичи с огурцом и банка с домашним лимонадом. Я испытываю волнение и неловкость, как всегда, когда слишком стараюсь кому-то угодить. Возможно, сэндвичи с огурцом – это чересчур. Идею подкинул журнал Марты Стюарт, который я сперла из магазина; там говорилось, что «чайные сэндвичи» – лучший пляжный перекус.

Мы договорились встретиться в двенадцать, но я стою уже пятнадцать минут, а Роба нет. Он никогда не опаздывает.

Я оставляю на траве корзину и велосипед, забираюсь по пожарной лестнице наверх и дважды стучу в окно. В комнате слышатся его медленные шаги; он поднимает рулонную штору и противоштормовое окно с таким усилием, будто те весят тонну.

– Ты что, злишься на меня? – спрашиваю я, заглянув в окно.

– Почему я должен злиться? – отвечает он.

– Не знаю. Потому и спрашиваю.

Жду, когда он ответит, что не злится, и скажет приятное, чтобы меня успокоить, например, что я красивая. Никто никогда не называл меня красивой. Мама могла бы, но считает, что девочкам такое говорить нельзя, мол, это внушает неправильные установки. Вместо этого она говорит, что я восприимчивая и сильная. А кто хочет быть сильным и восприимчивым? Никто.

Роб не говорит, что я красивая.

– Тебе что-то нужно? – спрашивает он. Ни за что на свете не отвечу «да» на такой вопрос.

Ветер дует сквозь решетчатую площадку пожарной лестницы и задирает мне юбку. Я прижимаю ее к ногам.

– Ты идешь на пляж?

– Черт. – Он ударяет кулаком по оконной раме.

– Забыл?

– Заработался.

– Сегодня воскресенье.

Он закусывает губу и втягивает в себя воздух, издав шипящий звук, будто сдувается шарик.

– Ты что мне мозг выносишь? – Не понимаю, что он имеет в виду, и так ему и говорю. – Подруги наболтали? – Он заглядывает мне через плечо, будто эти мифические подруги стоят у меня за спиной.

– У меня нет подруг, – отвечаю я, потому что знаю, что ему станет меня жалко, а я не из тех, кто ненавидит, когда их жалеют. Жалостью можно добиться всего, чего хочешь. А я хочу на пляж.

Но он меня не слушает. Он смотрит куда-то вдаль, мне за спину.

– Джейн?

– Да?

– Зря велосипед не пристегиваешь.

Когда я впервые села к нему в машину, в ней пахло лавандой и вчерашним кофе, а на заднем сиденье валялись сплющенные банки от диетической колы. Я подумала, не делает ли это его менее привлекательным, ведь, по моему мнению, диетическую колу пили только мечтательные чудачки, которые сочиняли стихи, наряжались Сильвией Плат на Хеллоуин и курили самокрутки с пряными травами. Но потом я решила, что нет. Потому что это был наш секрет и никто, кроме меня, об этом не знал.

Он спросил разрешения заехать на бензоколонку. Он подвозил меня домой после занятий в группе «Дети-учителя», где сами дети становились репетиторами для отстающих учеников. Я ходила туда с девятого класса, а Роб был нашим куратором. В тот вечер я дождалась, пока все уйдут и останемся лишь мы вдвоем. Мы сидели на бордюре; я соврала, что мама не отвечает на мои сообщения. Он приложил палец к губам, прищурился, и я уж подумала, что он сейчас спросит, кто мой второй контакт на случай ЧП или дома ли соседи. Но потом он предложил меня подвезти и сказал, что ему нетрудно.

Пока он заливал бензин, я взяла одну из сплющенных банок и спрятала в рюкзак. Лишь потом, лежа в кровати и припоминая все подробности этого дня, я поняла, что это крипово. Но у меня отсутствует внутреннее чутье, в отличие от большинства людей, которые как-то угадывают, что приемлемо, а что недопустимо.

Лежа в кровати, я достала банку из рюкзака и прижала к губам. Та лязгнула, ударившись о передние зубы. Я закрыла глаза и представила, как он поддевает колечко длинным указательным пальцем, открывает рот и касается губами острого металлического края. Я сделала то же самое, надеясь, что банка сохранила его вкус, но ощутила лишь вкус металла, как у монетки или крови.

С того дня он всегда подвозил меня домой. Мы не договаривались. Просто молча решили и все.

В конце апреля мы впервые поцеловались. Небо нахлобучилось еще с утра, капли катились по лобовому стеклу, как пот. Подожди, сказала я, когда мы проезжали мимо Опал-Пойнт. Остановись здесь.

Он припарковался рядом с ведущими на пляж бетонными ступенями на парковке, расчерченной выцветшими линиями. Я обожаю океан в шторм. Мы прислонились к волнорезу, покрытому трещинами от ураганов, буранов и наводнений, которые случались здесь в течение многих лет. Волны пенились, как газировка, которую слишком быстро налили в стакан. Мигнул маяк, и я сперва решила, что это молния, на фоне которой пролетела чайка. Потом грянул гром и хлынул дождь. Я закрыла глаза; он взял меня за руку. В голове пронеслось: «Неужели это происходит на самом деле?» Я открыла глаза и убедилась, что да, происходит.

Ветровое стекло заливала вода, как на автомойке. Капюшон промок, вода потекла за шиворот. Я сняла ботинки и носки и отжала хвост над резиновым ковриком.

Ты вся дрожишь, сказал он. У него на носу висела дождевая капля. Он потянулся на заднее сиденье, порылся там, нашел пляжное полотенце и накинул мне на плечи. На полотенце девушки в лифчиках из половинок кокоса танцевали гавайский танец.

Он опустил локоть на подлокотник между нами и наклонил голову, будто не расслышал, что я сказала. Тут я поняла, что он ждет.

Я потянулась, положила руку ему на плечо и развернула к себе. Другой рукой коснулась его лица. Его челюсть дрогнула под моими пальцами. Расслабься, прошептала я. Поднесла палец к его губам, гладким в центре, а ближе к уголкам покрытым обветренной коркой. На миг он замер неподвижно. Потом я прижалась губами к его губам. Единственный поцелуй в моей жизни, инициатором которого была я.

Мы отстранились одновременно; наше свистящее дыхание перекрывало мягкий стук дождя. М-да, наконец произнес он. И что теперь будем делать?

Стоя на лужайке у мусорных баков рядом с домом Роба и глядя на свой велосипед, решаю, что спасти этот день можно лишь одним способом – заработать немного денег. Я сажусь и еду в «Виллидж Маркет». Рики называет это «проявлять инициативу».

Я заворачиваю за угол здания, цепь на велосипеде щелкает, и я слышу удар. За стеной стоит Эрик, он ссутулился, как боксер, и оттопырил локоть. Я опускаю тормоз, а он бьет кулаком по кирпичной стене и обдирает костяшки о цементный раствор.

– Ты что творишь? – спрашиваю я из-за его спины. На нем рабочая рубашка-поло, спина вспотела, ткань между лопаток промокла и потемнела. Мне почему-то хочется до нее дотронуться.

Он резко оборачивается и заносит кулак. Костяшки ободраны, с них капает кровь, похожая на мясной сок в вакуумном пакете с ростбифом. Он судорожно дышит. Я вдруг понимаю, что другой бы на моем месте испугался.

– Почему ты в купальнике? – спрашивает он.

Я смотрю вниз: на мне ажурное пляжное платье с кисточками на подоле и зеленое бикини.

– Долго рассказывать.

Он ворчит, снова поворачивается к стене и отводит локоть.

– Ты когда-нибудь злилась и не знала, куда деть эту злость? – он снова ударяет кулаком по стене, отводит локоть и бьет еще раз.

По его руке течет кровь, но я не отворачиваюсь.

– А ее что, можно куда-то деть?

Хруст его костяшек похож на звук ломающейся ветки.

– Ну, знаешь, бывает, что есть человек, который во всем виноват. И ты вымещаешь злость на нем. – Он упирается руками в бедра и пытается отдышаться.

– Я никогда ни на ком не вымещала злость.

Он поднимает голову и смотрит на меня.

– Что, правда?

– Правда.

– А что ж ты тогда делаешь?

– Не знаю. – Я пожимаю плечами. – Проглатываю злость, наверно. И в конце концов она сменяется разочарованием.

Он мотает головой, и капли пота с его лба летят во все стороны.

– Нет, так нельзя. – Он по-прежнему стоит, наклонившись, и манит меня рукой. – Подойди.

Я осторожно шагаю вперед.

– Подойди и врежь мне. – Он встает и расправляет плечи. Его щеки раскраснелись, мохнатые брови растрепались.

– Не могу.

– Все ты можешь. – Он подходит вплотную и дышит мне прямо в нос. – Ты же меня ненавидишь. Вспомни, сколько раз я отлынивал от работы в свою смену. Или как назвал тебя сукой.

В горле закипает злость, аж шея горит.

– Когда это ты назвал меня сукой?

Он подходит ближе и приваливается к стене, будто хочет сказать: и что ты мне сделаешь?

– Да тысячу раз. Вечно ты строишь из себя главную. Если никто к тебе никогда не прислушивается, это не значит, что можно понукать мной.

Я никогда никого и ничего не била, даже подушку. Сухожилия в руке вспыхивают, как петарда, невидимая резинка тянет локоть назад. Воздух в легких кипит. А потом все кругом взрывается фейерверком. Мои согнутые пальцы ударяются о его челюсть. Костяшки проскальзывают в его мокрый рот, задевают скользкие острые зубы и мясистые десны. Я смотрю на свою руку, закапанную розовой слюной. Описываю круг по двору, затем другой. Сажусь на землю, прислонившись спиной к стене. Солнце еще высоко.

Он откашливается и сплевывает кровь на тротуар. Около моих сандалий образуется маленькая кровавая лужица. Он садится рядом. Мы сидим с открытыми ртами и пытаемся отдышаться. Наконец он спрашивает:

– Как рука? – Я кладу руку ему на колено, потому что чувствую, что иначе упаду. Сижу, упершись локтями в колени и наклонившись вперед.

Я поворачиваю голову и вижу, что он разглядывает мою рану – широкую кровоточащую расселину на костяшках.

– Потрогай, – говорю я.

Он тихо усмехается.

– Ну давай, потрогай. – Кожа вокруг раны торчит кусками, как отклеившийся скотч. Я поворачиваю к нему кулак.

Он смотрит на меня: небось думает, что я отдернусь. Проводит пальцем по рассеченной коже; рана щиплет, как будто ее полили антисептиком. Он задевает рану ногтем, и я втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы. Закончив, кладет руку на бедро; моя кровь у него под ногтями. Он откидывает голову и прислоняется затылком к стене.

– Не называл я тебя сукой, – говорит он. – И не считаю.

– Знаю.

– Просто обидеть хотел. Спровоцировать.

– Да.

– Нельзя на работу в купальнике.

– Ага. – Мои веки тяжелеют. Я позволяю им закрыться. – К черту этого Рики.

Эрик смеется.

– Ага. К черту всех, кроме нас.

Когда я прихожу домой, мама сидит за кухонным столом.

– Как съездила на пляж? – спрашивает она. – Не купалась?

Я дотрагиваюсь до сухих волос.

– Слишком большие волны.

Она кивает и, прищурившись, смотрит на яркий экран ноутбука. Она расстегнула джинсы и приложила к животу запотевший ледяной компресс.

– Видела? – спрашивает она и поворачивает ко мне экран.

Уважаемые ученики «Нэшквиттен Хай» и их родители!

С прискорбием сообщаю, что в эти выходные скончалась Люси Андерсон. Люси принимала активное участие в жизни школы. Все наши мысли сегодня с ее семьей, переживающей глубокую утрату. Завтра будет собрание; мисс Лайла Оуэнс готова оказать поддержку всем, кто в ней нуждается.

С уважением, Дженет Кушинг, директор

– Ты ее знала? – спрашивает мама.

У меня холодеют руки и немеют кончики пальцев. Я знала Люси. В начале школьного года я взялась помогать миссис Браун убираться в классе рисования, чтобы та успевала вовремя забирать сынишку из сада. Она платила мне тридцать долларов в неделю, и когда я приходила, Люси обычно сидела в классе и рисовала. Но я все равно бы так или иначе ее узнала: все знали Люси, потому что пару месяцев назад у нее случился эпилептический припадок в школьном автобусе. Кто-то снял это на камеру и разослал видео всем, наложив на электронную музыку, так что казалось, что Люси дергается в такт. Капитан команды по бегу однажды показала нам это видео на разминке. Я помогала разминаться другой девочке, держала ее стопу в руке и подтягивала к бедру, когда нам под нос сунули телефон. Мы досмотрели ролик, и капитан спросила: что скажете? Мы пробормотали в ответ что-то невнятное: ясно было, что она нас испытывает. Потом она обошла нас по кругу и каждой заглядывала в глаза. Если кто-нибудь из вас когда-нибудь поделится подобным дерьмом или, не дай бог, снимет, я вам так наваляю, что даже на колени перед своими парнями встать не сможете, сказала она. А с капитаном шутки плохи: я сама видела, как она тягает стокилограммовую штангу.

– Не лично, но знала, – ответила я.

– Что ж, соболезную, все равно тяжело узнать такие новости, – сказала мама. – Вы наверняка виделись хотя бы в коридорах.

Заставляю себя кивнуть в ответ и не уходить от разговора. А сама вспоминаю, как завернула за угол магазина и услышала, как Эрик бьет кулаком о кирпичную стену. Он сделал это из-за Люси, теперь я это понимала. Может, они встречались? Я не знала, был ли у Люси парень, да я и не интересуюсь такими вещами. Но если твоя школьная любовь умрет, это же травма на всю жизнь. Интересно, как поступил бы Роб, если бы что-то случилось со мной? Пришел бы на мои похороны?

– А как она умерла, не написано?

– Директор может и не знать. – Мама по-прежнему смотрела на экран и перечитывала письмо. Ее зрачки то сужались, то расширялись. – Что хочешь на ужин? В кладовке макароны с сыром. И еще осталась та замороженная пицца.

– Поставлю разогреваться макароны. – Открываю кладовку и слышу, как захлопывается крышка ноутбука. Стул скрипит по плитке; мама поворачивается ко мне.

– Джейн? – зовет она.

– Да? – Я дергаю за свисающую с потолка тонкую цепь, и лампа освещает содержимое кладовки: коробки и пакеты, жестяные и стеклянные банки. Когда они успели так запылиться? Пинаю открытую мышеловку на полу, но та не захлопывается.

– Ты же знаешь, что можешь мне все рассказать? – говорит мама.

Я достаю со второй полки голубую коробку с макаронами.

– Конечно, мам, – отвечаю я, выключаю свет и, прежде чем повернуться, напяливаю улыбку.

В понедельник случайно вижу Эрика в «Данкин Донатс» на Мэйн-стрит. Время полдевятого; вообще-то, мы должны быть в школе.

– Ты чего тут? – спрашивает он. Он сидит за высоким столом у окна и держит в руке стакан с каким-то красным напитком и колотым льдом. Встает, подходит и становится со мной в очередь.

– А ты чего? – отвечаю я. Женщина передо мной берет стаканчик кофе и уходит; я заказываю дюжину пончиков и прошу кассира в коричневом козырьке выбрать все разные. Кассир поворачивается к нам спиной; в одной руке у него розовая коробка, другой он аккуратно выбирает пончики. Эрик прихлебывает напиток через толстую оранжевую соломинку.

– Что с тобой? – спрашивает он.

Я приглаживаю волосы.

– В смысле?

– Дерьмово выглядишь.

– Спасибо. – Кассир протягивает мне коробку, и я плачу наличными. Эрик идет к своему столику, но, когда я предлагаю пончик, отказывается, говорит, что хватит ему калорий на утро, и указывает на свой напиток. Я открываю коробку и выбираю клубничный с глазурью. На вощеной бумаге под ним остается жирный след. – Ты тоже дерьмово выглядишь, – говорю я. – Знал ее? Дружили?

Он отрывается от чистки ногтей и резко поднимает голову.

– Она моя двоюродная сестра.

– Соболезную, – автоматически произношу я. Самое тупое слово на планете.

Он расплющивает зубами соломинку.

– Спасибо. Да, мы дружили. – Он достает из кармана телефон и стучит по экрану. Зрачки бегают туда-сюда; он прокручивает галерею. – Нет новых фоток, где мы вместе. Она не любила фотографироваться.

Он кладет телефон на стол и нажимает иконку инстаграма [4]. Открывает фото, где он отмечен, но тут я вижу в ленте ее фотографию.

– Что это? – спрашиваю я. Люси стоит в своей комнате у изножья кровати, повернувшись к камере спиной, и надевает узкое зеленое платье на бретельках. Но платье застревает на голове, и она стоит в белом лифчике и трусах, обеими руками пытаясь найти горловину. Тусклый свет лампы на столе освещает ее согнутые руки, и я замечаю, что те блестят; рядом со шкатулкой с украшениями – пивная бутылка. Глядя на эту сцену, я чувствую себя грязной, будто увидела что-то, что не должна была видеть. Потом до меня доходит, что все дело в угле съемки: камера расположена вверху и направлена вниз, прямо на нее, будто это камера видеонаблюдения под потолком. Подпись гласит: 05/25 21:49:22.

– Почему я раньше этого не видела?

Я наклоняюсь, нажимаю на имя пользователя – @lucystopsandshoots – но Эрик выхватывает у меня телефон.

– У нее закрытый профиль.

– Она тут на себя не похожа. – Люси носила длинные свободные платья, как тетки из молла, продающие БАДы. А руки были вечно запачканы углем и засохшей краской, а не глиттером.

– Это был проект для портфолио в художественной школе, – отвечает Эрик, кладет телефон в карман и внимательно смотрит на меня. – Я тебе ничего не показывал, ясно?

Я откусываю пончик.

– Уже забыла.

В классе рисования после школы Люси делала панно размером с две двери и разбавляла краску морской водой. Что за запах? – спросила я однажды, а она взглянула так, будто только что меня заметила.

Она объяснила, и я спросила, можно ли увидеть панно. Она засомневалась, но согласилась. У нее было большое пластиковое ведро с водой, крабами, морскими улитками и кожистыми нитями водорослей. С берега? – спросила я. Она кивнула.

Она разбавляла водой золотую краску и наносила на холст; краска стекала и собиралась в выемках, как кровь в лунке вырванного зуба. Картина пахла пляжем в жаркий солнечный день, солью и гнилью, особенно когда солнце грело в окно в стене напротив.

А куда сливаешь оставшуюся воду? – спросила я однажды.

В море.

Каждый день?

Она кивнула.

А можно с тобой?

Она несколько раз провела кистью по руке, тестируя цвет. Можно, только понесешь ведро.

И вот однажды в октябре, когда под ногами уже похрустывали бурые осенние листья, мы пошли на берег вместе. На нас были кофты с капюшонами. В водостоки на пляжной парковке набились опавшие листья. Повсюду установили таблички «купаться запрещено». Из-за красного прилива [5] вода была отравлена, алые волны плескались, как кровь в пакетах для переливания. Чайки всегда ведут себя агрессивно, но в тот день пикировали вокруг нас, как бомбардировщики, хватая выброшенную на берег мертвую треску. Воздух настолько пропитался гнилью, что вкус разложения ощущался во рту. На парковке Люси дала мне бумажную салфетку, и теперь я поняла зачем: вытирать глаза и прикрывать рот во время кашля. Казалось, наступил конец света и по чьей-то дурацкой прихоти выжили только мы.

Люси привела меня к прибрежным заводям, о существовании которых я даже не догадывалась. Оказалось, в большой скале, где все любили загорать, есть проход, и, если протиснуться туда, окажешься в гроте. Люси сказала, что в прилив грот заполняется водой, но в отлив, как сейчас, океан отступает, обнажая скопление камушков. Мы осторожно перепрыгивали с одного на другой, но красная вода все равно заливалась через трещину в скале, и мы промочили кроссовки. Водоросли зацвели всего пару дней назад, а вода в приливных бассейнах уже окрасилась в розовый. Не трогай воду, предупредила я.

Не буду, ответила она, забрала у меня ведро и вылила в лужу. Прозрачная вода разбавила розовый цвет.

Они погибнут, сказала я, имея в виду трех крабов- отшельников, которых она вылила вместе с водой.

Зато я их освободила, ответила она. Этот аргумент показался мне неубедительным, но начался прилив, и нам пришлось уйти.

Эрик допивает напиток и решает все-таки съесть пончик. Берет пончик с заварным кремом и шоколадной глазурью, подставляет ладонь под подбородок для крошек и собирается откусить. Первый урок закончился, то есть Роб видел, что по пути на испанский я не проходила мимо открытой двери его кабинета. Проверяю телефон под столом: написал ли что-нибудь? Но он ничего не написал.

– Слушай, – говорю я, – хочешь, сходим на пляж?

На море отлив, мокрый песок покрыт рябью, будто тысячи змеек проползли по нему и скрылись в океане. Мы садимся напротив уродливого геотуба [6], который установили в прошлом году у берега, чтобы тот не осыпался. Я зарываюсь ногами в холодный песок, а Эрик перебрасывает из руки в руку пустую ракушку мидии. С нынешними темпами эрозии через семьдесят пять лет наш городок уйдет под воду. На географии постоянно об этом твердят, чтобы мы учились «проводить параллели между наукой и реальной жизнью». Но никто никогда не говорит, как это предотвратить; что толку, если мы сможем правильно ответить на вопрос «как называется природное явление, разрушающее берег в Нэшквиттене»?

Я легонько касаюсь пряди волос на шее Эрика и проверяю, заметил ли он. Но он ничего не почувствовал. Мухи кружат над выброшенными на берег водорослями. На пляже ни души.

– Что выбираешь – жить вечно или умереть завтра? – спрашивает он и водит пальцем по краю ракушки.

– Умереть завтра, – без колебаний отвечаю я. – А ты?

– Жить вечно.

– Зачем? – я стараюсь убрать из голоса скепсис: кому мы будем нужны в триста девяносто семь лет?

Он ложится на песок, раскидывает руки и водит ими вверх-вниз, будто делает снежного ангела. Глядя на него, представляю, что случится, если мы влюбимся. Будем красть друг для друга маффины в пекарне «Виллидж Маркет», целоваться в раздевалке «Рыцарей Колумба» [7] и ночевать друг у друга дома, когда родители уедут на ночь. Я сразу грустнею, потому что такие вещи должны радовать, а на меня все это навевает смертную скуку.

– Мне кажется, я никогда не буду готов к смерти, – отвечает он. – Всегда будет хотеться пожить еще.

– С кем? Все твои знакомые умрут.

– Ты не умрешь. Просто ответь на вопрос по- другому.

Он шевелит бровями: наверно, в их богатой школе так принято флиртовать.

– Ты теперь никогда песок из волос не вытряхнешь, – говорю я. Он встает и трясет головой как собака. – А если бы ты выбрал завтра умереть, чем бы занялся сегодня?

Он задумывается.

– Только не смейся, ладно? – Он молчит, и я киваю. – Я бы залез в крепость на заднем дворе, которую построил еще в детстве, и умер там один, как волк. Не хочу никого туда пускать. – Он смотрит на свои ладони. – Нет такого человека, кто бы это заслужил.

– Блин, да ты пессимист, – я смахиваю засохшую водоросль с его затылка. – И это же неправда.

Он поднимает три пальца: бойскаутское приветствие.

– Клянусь, так и есть. Я много об этом думал.

– Нет, я про другое. Животные на самом деле не любят умирать в одиночестве. Это миф.

Он скептически чешет нос.

– Уверена?

– На тысячу процентов.

– А по-моему, ты врешь, – отвечает он, но уже с улыбкой.

– Нет.

Он зачерпывает горсть песка и бросает мне в лицо, словно обсыпая меня глиттером. Я успеваю вовремя зажмуриться.

Через несколько часов Эрик подвозит меня до дома. Мой велик дребезжит в его багажнике. Я разглядываю его профиль, горбинку на носу и мясистый шрам, тянущийся через бровь. Его будущее предопределено, как у всех, кто в целом доволен своей жизнью. Четыре года в Массачусетском в Амхерсте, красивая девушка с именем Кристин или Элизабет, собственная флотилия по ловле лобстеров лодок примерно из десяти, золотистый ретривер, названный в честь детских блюд: Вафля, Наггет или что-то подобное.

– Ты на меня смотришь, я чувствую, – говорит он.

– Не смотрю.

Он отклоняется и ловит мой взгляд в зеркале заднего вида.

– Ну да, как же.

– Ты удивился? Когда я предложила поехать на пляж?

– Что это за вопрос? – Он приоткрывает окно, и в машину врывается легкий ветерок. – Я не о тебе сейчас думал. Извини.

Я закрываю щеки руками. Не хочу, чтобы он видел, что я покраснела.

Дома на столе меня ждет записка: тебе звонили. Проверяю телефон – он был на беззвучном режиме – и в самом деле: пять пропущенных, три голосовых. Сбрасываю обувь и ставлю на стол коробку с пончиками.

– Мам, я пончики принесла! – Захожу в ее комнату и открываю дверь на маленькую щелочку. – Пончики, – шепотом повторяю я.

Она сидит на кровати по-турецки; на коленях миска с хлопьями.

– Мне сказали, ты сегодня в школу не ходила. – Она похлопывает по кровати рядом с собой, но я остаюсь на пороге.

– Кто сказал? – Пытаюсь понять, смогу ли убедительно соврать. Я думала, что никто не станет сегодня проверять посещаемость, учитывая случившееся.

– Миссис Бигин. Родителям всегда звонят, когда дети в школу не приходят. – Она снова похлопывает по одеялу. – Сегодня было собрание. Посвященное той девочке.

Я медленно иду к ней по ковру.

– У нее есть имя. – Я присаживаюсь на самый край кровати. Старый матрас проседает подо мной.

– Люси. – Мама подносит ложку к губам.

– Да.

– Тебе оставили сообщение на автоответчике. Какой-то Генри. – Генри – среднее имя Роба. – Сказал, это срочно.

– Не знаю никакого Генри.

– Он назвал твое имя, Джейн.

– Может, он имел в виду другую Джейн.

Мама смотрит на меня, как умеет только она: будто у меня на лбу все мысли написаны и она их читает.

– А еще я с твоим папой говорила. Он просил перед тобой извиниться.

Я вытираю об одеяло вспотевшие ладони.

– За что?

Она поднимает руку и проводит по моим волосам, распутывая колтуны. Один раз резко дергает, и я боюсь, как бы она не сняла с меня скальп вместе с волосами.

– Он не сказал.

– Давай миску. – Я протягиваю руку, хотя в миске еще остались хлопья. Она отдает ее мне; я встаю, иду к двери и чувствую на себе ее взгляд. Я так быстро захлопываю дверь, что из миски выплескивается молоко и проливается мне на носок. Вытираю его о ковер в коридоре. В гостиной вижу, что натерла ногу до пузырей. Касаюсь пальцем прозрачной жидкости из пузыря и думаю, что сказал бы отец, если бы узнал о Робе. Наверно, ничего. Это его единственное достоинство. Он никогда не лез в мои личные дела. А может, просто боится лезть, чтобы не дай бог ничего не выяснить.

– Что там? – кричит мама из комнаты. За окном воют сирены. Я раздвигаю шторы над диваном и вижу скорую, остановившуюся у соседского дома. Соседка стоит на боковой лестнице в коротком розовом платье; его подол развевает ветер, одной рукой она придерживает огромный живот, другой держится за поясницу. Она шагает вперед, и я вижу, что платье сзади мокрое и прилипло к ногам. Воды отошли.

– Что там? – повторяет мама.

На соседке зеленые пластиковые шлепки, но она почему-то скидывает их, когда к ней подбегает парамедик и берет ее за руку. Носилки стоят на дорожке, но, кажется, соседке они не нужны. Парамедик помогает ей преодолеть последнюю ступеньку, но она опускается на тротуар и встает на четвереньки; живот свисает до самой земли. Я вспоминаю видеофильм о родах лошади, который нам показывали на биологии: повсюду была кровь, какие-то перепонки и липкое сено, но больше всего мне запомнился взгляд лошади, когда все кончилось: она будто не могла поверить, что сделала. Соседка поднимает голову и видит, что я на нее смотрю. Открывает рот, и ее губы дрожат. Она будто хочет сказать мне что-то важное, но вместо этого издает протяжный крик. Мне хочется пригнуться, спрятаться, но я делаю над собой усилие и заставляю себя смотреть.

– Что случилось? – кричит мама. Скрипит кровать; она поднимается. Соседка зажмуривается, но я продолжаю смотреть. Подходит еще один парамедик, женщина, и садится рядом с ней на тротуар. Гладит ее по лбу тыльной стороной ладони и что-то говорит, но я не слышу. Кажется, они хотят отвести ее в дом – парамедик- мужчина указывает на дом, – но соседка качает головой.

– Ничего, мам.

Она открывает дверь, и ее голос раздается уже в комнате:

– Джейн, не лги мне.

Она беззвучно шагает по ковру, и я не успеваю опомниться, как она подходит. Я чувствую запах ее давно не стиранной рубашки. Она так крепко хватает меня за плечо, что я заваливаюсь назад и отхожу от окна; мама меня обнимает, звонит телефон, соседка воет, а через миг к ее крикам присоединяется другой голос, тоненький, – голос того, кто пробует на вкус свой первый в жизни вдох.

Натали

Мать не может найти помаду.

– Да где? – в панике спрашивает она. Рука тянется через поручень больничной койки; приклеенные к ней трубки натягиваются. Зигзаг на мониторе, обозначающий пульс, скачет быстрее, как при любом малейшем неудобстве, которых сегодня было много: от отсутствия диетической колы до зуда, который никак не желал проходить, сколько я ни чесала ей шею пластиковой вилкой. Сигнал от аппарата вместе с шумом помех из соседней палаты напоминают звуки старого модема. На заре интернета я часами просиживала в мессенджере «АОЛ» [8], но общалась только с роботами, которые спрашивали, какой мой любимый фрукт и догадываюсь ли я, что меня на самом деле не существует.

– Мам, хватит. – Я беру ее за руку, которая даже в больнице густо намазана лосьоном с ароматом розы. Мать спрашивала медсестер, умеют ли те делать маникюр; мне стало так неловко за нее, что я убежала в туалет, лишь бы не слышать окончание диалога. Сейчас ее ногти накрашены сливовым лаком, только на большом пальце лак слез полосками, частично обнажив белый ноготь. Она прячет его в сомкнутый кулак; можно подумать, мне есть дело до ее маникюра. Я никогда не видела ее ненакрашенной и непричесанной: даже поздно вечером, когда она смотрит телевизор в розовой шелковой пижаме, на ее лице маска из тонального крема «Шантекай», который она покупает со скидкой в аутлете универмага «Нордстром». Однажды я слышала, как отец рассказывал друзьям, что она спит в макияже, подстелив полотенце, чтобы не испачкать наволочку. «Думаете, мне стоит беспокоиться?» – спросил он, но не серьезно, а в шутку.

– Попей воды, – я протягиваю ей воду в прозрачном стаканчике из больничного кулера, и она изящно отпивает. Я и забыла, как она умеет доставать, потихоньку подтачивать терпение маленькими просьбами и комментариями, как скульптор, обтесывающий мраморную глыбу. У нее, можно сказать, талант.

– Мне нужна помада, – не унимается она.

Почти час ночи. Ей нужно снотворное, а не помада. Но я все равно лезу в потертый серый пластиковый чемодан, принадлежащий отцу: у матери нет ни одной практичной вещи. На дне чемодана до сих пор видны черточки маркером: это меня однажды отправили в летний лагерь и я считала дни до освобождения. Тогда я впервые поняла мамину озабоченность внешностью. У девчонок в лагере были огромные чемоданы с медными замочками и узорчатые стеганые косметички с канцеляркой и наборами неоновых гелевых ручек. А моей самой красивой вещью был маленький ручной вентилятор с поролоновыми лопастями; я всем его показывала. Ты лучше его выброси, сказала Мона в первый вечер, когда мы зашли в душевую в шлепках, к подошвам которых прилипли опавшие листья.

– Нашла? – мать поправляет шелковый платок на обритой голове. Платков у нее несколько, они привязаны к металлическим ножкам прикроватной тумбы. Каждое утро я отвязываю их и даю ей выбрать. На завтра у нее запланирована мастэктомия, ей удаляют левую грудь.

– Не вижу. – Я нашла серебристую косметичку с целой кучей тюбиков и пушистых кистей, но помады среди них нет. – Ты бы лучше отдохнула. Завтра найдешь.

– Нет, нет. – Я смотрю на нее и замечаю, что ее зрачки превратились в зернышки, как всегда бывает, когда поиск вещи становится важнее самой вещи. Моя мать – одна из семи сестер, младшая дочь ловца лобстеров и секретарши католической школы, она рано смекнула, что упрямством можно добиться чего угодно. Тетя любит рассказывать, как они играли в «обезьянку». Келли, старшая, садилась за руль, остальные сестры набивались в кузов отцовского пикапа и, когда Келли останавливалась на знаке «стоп», хватались за ветки ближайшего дерева. Смысл игры заключался в том, чтобы как можно дольше не отпускать свою ветку, когда машина поедет. Другие сестры обычно быстро отпускали ветки, максимум через пару секунд, но только не мать. Вечером того дня, о котором идет речь, было холодно, и ей впервые разрешили поиграть, потому что недавно ей исполнилось девять. Девять, решили сестры, самый подходящий возраст, чтобы начать играть в «обезьянку». Они жили в западной части Нэшквиттена, где тогда росли густые леса, и на первом же знаке «стоп» мать схватилась за ветку тсуги. Уверена? – спросила Рэйчел, одна из средних сестер: ветки у тсуги больно колючие, в иголках. Мать желала доказать, что не робкого десятка, кивнула и крепко ухватилась за игольчатую ветку. Келли нажала на газ. В этот момент рассказа Рэйчел всегда говорила: девчонка оказалась с яйцами. Стальными.

В общем, мать так и не выпустила ветку, и та сломалась об кузов; мать вылетела из пикапа, описала кульбит, упала и откатилась за куст остролиста, где и лежала, закинув ноги за голову, будто застыв в кувырке, когда ее наконец обнаружили (а это произошло не сразу). На ладонях красовались ссадины, кожа полопалась, из ран торчали шипы. Мы сперва решили, что она убилась, рассказывала Келли. Лучше б я убилась, добавила однажды мать, когда сестры в сотый раз пересказывали эту историю за пасхальным бранчем, да с таким пылом, будто это было вчера. Когда она это сказала, все тут же замолчали.

– Поздно сейчас искать помаду. – Я указала на окно и луну над крытым паркингом. – Все закрыто.

– Попроси отца. Через дорогу есть круглосуточная аптека. – Отец сидит в машине и пьет кофе из автомата в бумажном стаканчике. Он разрешает себе отдохнуть раз в день всего двадцать минут, а остальное время сидит у ее кровати на складном стуле, отказываясь садиться в кресло, потому что кресло нельзя подвинуть вплотную к койке, а он хочет сидеть вплотную. – Отец сходит, – настойчиво добавляет она. Сходит, я в этом даже не сомневаюсь.

Телефон жужжит на батарее, где я его оставила. Я знаю, кто это: основатель пишет в корпоративный мессенджер. В Сан-Франциско девять вечера, хотя он может написать и в неурочный час, но сейчас он закончил проверять домашку младшего сына и взялся за дела. Я знаю, потому что однажды примерно в это время отвозила ему ноутбук и он настоял, чтобы я зашла и послушала сочинение его дочери по «Миссис Дэллоуэй». Она училась на первом курсе Йельского университета и только что дописала первые курсовые.

«Настоял», может быть, не совсем подходящее слово: он не требовал, чтобы я зашла, ему не пришлось меня уговаривать. Зайди, дочка прочитает тебе свое сочинение, сказал он, повернулся и пошел, со свойственной богачам уверенностью полагая, что я без возражений последую за ним. Я и не возражала.

Я прошла через мраморный холл с раздвоенной лестницей, стараясь не таращиться на гигантские портреты, которыми были увешаны все стены. Я не знала, кто на них изображен – возможно, члены семьи, знаменитые люди или просто неизвестные модели, нарисованные художниками, но золотые рамы выглядели такими тяжелыми, что я постаралась не приближаться к стенам из опасения, что какая-нибудь из картин упадет на меня и оглушит. Он же ни разу не оглянулся и уверенно шел вперед. Я семенила следом, стараясь не смотреть на предметы обстановки. Основатель и так занимал слишком много места в моих мыслях, и я знала, что с моим свойством зацикливаться на деталях я потом стану искать, сколько стоит мебель в его гостиной, гуглить отзывы на книги из его библиотеки и пытаться узнать на фотографиях в его доме кого-то из знакомых. Как и моя мать, я одержима жизнью, которой у меня никогда не будет, но не потому, что о ней мечтаю: мое любопытство скорее антропологическое. Мне интересен основатель, потому что, сколько бы мы с ним ни говорили и сколько бы его писем я ни редактировала, я никогда не смогу понять, что он за человек. Я не смогу этого понять, даже если побываю во всех комнатах в его доме. Видимо, пытаясь убедить себя, что его целью являются «инновации», а не презренный металл, человек приносит в жертву существенный фрагмент своего «я».

Наконец мы заходим на кухню; я дезориентирована, будто только что очнулась от крепкого сна. Дочь основателя сидит за кухонным столом с ноутбуком и бьет пятками по стене позади нее.

Это Натали, говорит основатель. Она закончила факультет английского.

Это не так – я закончила социологический, – но для основателя что английский, что социология, все одно, а я просто девчонка, которая ничего не смыслит в айти.

Я ожидала, что дочь, с которой мы не были знакомы лично (хотя я бронировала ей рейсы из колледжа домой на каникулы и координировала ее учебу), воспримет эту информацию с пренебрежением, ведь девочки- подростки терпеть не могут потенциальных «единомышленников», особенно если их навязывают родители. Но она улыбнулась. Ей недавно исполнилось девятнадцать: я все лето рылась в обширном семейном архиве, пытаясь отыскать ее свидетельство о рождении для заполнения одного из многочисленных университетских бланков. У нее был изнуренный вид, и на месте ее родителей я бы встревожилась, но я не была на их месте и потому ничего поделать не могла.

Дочь спросила, читала ли я «Миссис Дэллоуэй». Я ответила «да».

Конечно, читала, нетерпеливо подтвердил основатель и открыл встроенный в стену холодильник, где хранилось только вино. Налил себе бокал красного и встал, прислонившись к столешнице. Прочитай ей сочинение, велел он. Они переглянулись, и по ее взгляду я поняла, что ей неловко, но он кивнул на меня. Этот жест был мне знаком: он означал «читай давай, хватит ломаться».

Дочь кашлянула и перешла к сочинению, представлявшему собой гендерный анализ романа. (Недавно я слышала, как основатель сокрушался, что дочь выбрала своей специализацией гендерные исследования, которые, по его мнению, были «бессмысленной и пустой» тратой времени, как и попытки его племянницы сделать карьеру инфлюенсерши.) В работе говорилось об изображении женского сознания, значении социального класса Клариссы и приватности как источнике независимости. Обычно я не запоминаю повседневные разговоры в таких подробностях, но это была не простая ситуация. Это напоминало испытание. И я задумалась: кого он испытывает, меня или нее?

Чудесно, ответила я, когда она дочитала, и тут же пожалела о своих словах. Основатель не терпел комплиментов, даже заслуженных. Он считал, что лучше работает тот, кто сомневается в своей компетентности.

Ох, брось. Он сжал кулак и прокатил костяшками по столу; костяшки хрустнули. Пальцы у него были толстые и пухлые, как вареные сосиски. В его медицинской карте было написано, что он страдает от отеков, и он постоянно тренировался в спортзале, чтобы от них избавиться. Ни один врач не мог определить причину этого состояния, что, конечно же, было смешно, потому что даже я понимала, что он алкоголик и наркоман. Однажды мы остались в офисе вдвоем после того, как все разошлись по домам, и он спьяну спросил, можно ли нюхнуть кокаин с моего пупка. Это было так убого и банально, что я ответила «нет» и больше никак это не прокомментировала.

Скажи, что на самом деле думаешь, Ли, велел он. Он называет меня Ли, считает, что это смешно, потому что звучит как азиатское имя, хотя я белая.

Я правда так думаю. Чудесное сочинение.

В этом ваша проблема, девочки. Вы не говорите, что у вас на уме. Он вырвал сочинение из рук дочери. О чем оно? Куча какой-то воды. У тебя даже нет своего мнения. Он нажал ногой в носке на педаль мусорки и выбросил сочинение. Он любит с помпой все выкидывать. Однажды я видела, как он выкинул официальное уведомление о налоговой проверке.

Мне хочется что-то сказать его дочери, но что? Жаль, что у тебя такой отец, жаль, что не все в жизни смогут тебя понять, хотя очень хочется, чтобы понимали, жаль, что я просто стою и жалею тебя молча, вместо того чтобы вмешаться?

Дочь провела пальцем по мраморным прожилкам начищенной до блеска столешницы. Тебе все равно, что я тебя ненавижу? – произнесла она через некоторое время и посмотрела на него. Тебя ненавидят все твои знакомые.

Я вжалась в стену. При мне еще никто так с ним не разговаривал. Пульс забился где-то в горле.

Я никогда не видела на его лице такого абсолютного и неприкрытого шока. И это был человек, который гордился умением анализировать ситуации со всех углов и придумывал столь необычные решения проблем, что, какую бы идею ему ни подкинули, высока была вероятность, что он ее уже обдумал и отверг. Он стоял и крутил вино в бокале с такой силой, что оно чуть не выплеснулось. Лучше потерпеть дискомфорт, но достичь совершенства, чем считать, что все нормально, и быть посредственностью, ответил он.

Дочь встала и прижала к груди ноутбук. Что это вообще значит, пап? Просто скажи, что не способен любить никого, кто не соответствует твоим понятиям о совершенстве.

В наступившей тишине я слышала свист своего дыхания.

Она скрылась в коридоре, а он залпом допил вино и брякнул бокалом о стол. Мы стояли молча, слушая удаляющиеся шаги ее босых ног по лестнице.

Мы с ее матерью разводимся, сказал он. Мы не смотрели друг на друга. Ей сейчас трудно.

Понимаю.

Она похожа на меня, продолжил он, почесывая подбородок. Упрямая. Оттого и… вечные споры.

Да.

И умная. Ты сама видела сочинение.

Видела.

Он нажал на педаль мусорного бака, и крышка открылась. Не говори никому в офисе, что заходила ко мне домой, ладно? Он потянулся и достал сочинение. Уголок запачкался кофейной гущей.

Не скажу.

Можешь сказать, что приходила к дому передать ноутбук, но не заходила внутрь.

Ясно.

Я охраняю свою личную жизнь.

Понимаю.

Он усмехнулся, как будто ему на самом деле было смешно – никогда еще не слышала от него искреннего смеха, – и помахал у меня перед носом испачканным сочинением. Да ничего ты не понимаешь, сказал он.

Мать мотает головой.

– У кого телефон? – спрашивает она. – Это Кэти? Не хочу с ней говорить.

Я открываю мессенджер. Основатель интересуется, заказала ли я новые закуски для офисной кухни и говорила ли с интернет-провайдером о смене тарифного плана. В конце добавляет: Ты же не в отпуске?

– Нет, это меня, – отвечаю я. – Я схожу за помадой.

Больница, как и все больницы, будто построена по проекту обдолбанного студента архитектурного института, поставившего себе целью сделать так, чтобы посетители заблудились в лабиринте белых стен. Я здесь уже три дня и до сих пор не начала ориентироваться в стрелках с подписями, нанесенных на стены яркими красками. Иду в сторону столовой, а оказываюсь в отделении неврологии; судя по стрелкам, за углом кардиологическое и педиатрическое отделения, выше этажом – травмпункт, а ожоговое где-то по диагонали.

– Заблудились? – спрашивает санитар, быстро катящий перед собой металлическую тележку.

Я интересуюсь, как пройти в холл, и он смотрит на меня с усталостью и сожалением.

– Быстрее всего спуститься на два этажа и пройти через неотложку, – он указывает на дверь, а потом налево. – На указатели не смотрите.

Я толкаю дверь и спускаюсь в недра больницы, где пахнет искусственным цитрусом и вытертой блевотиной. Шаги отдаются бесконечным гулким эхом, взлетающим к невидимому потолку. Никто не встречается мне на пути.

Еще за дверью неотложки я слышу, как кто-то выкрикивает имена на фоне стонов и приглушенных разговоров. В коридоре приемного покоя стоит медсестра с папкой и оглядывает ряды соединенных меж собой стульев. Женщина в рубашке с заклепками, как у Долли Партон, перегнулась через спинку стула, будто сама себе пытается сделать прием Геймлиха, а рядом мальчик в кепке «Ред Сокс» прижимает к плечу окровавленную марлю. Медсестра их словно не видит.

– Вам помочь? – спрашивает она, но не успеваю я ответить, как она вытягивает руку над моей головой. – Сэр! – кричит она. – Сэр!

У вращающихся дверей стоит мужчина примерно такого же возраста, как мой отец; он стоит, широко разинув рот. Я смотрю на него, и со мной происходит то, что прежде случалось всего раз в жизни: я слышу его крик раньше, чем он начинает кричать.

Полгода назад я стояла в сан-францисском метро на станции «Сивик Центр» и ждала поезда. Дело было днем, почти в три часа, я ела черничный зерновой батончик, который откопала на дне сумочки. Народу на платформе почти не было: я, еще одна женщина и мужчина, который расхаживал взад-вперед вдоль желтой предупредительной линии. Вдали загорелись двойные огни, и по громкоговорителю объявили о приближении поезда. Я подошла ближе к краю платформы и увидела, как мужчина складывает руки на груди крест-накрест, как перед прыжком с парашютом, и прыгает. Кепка, которая была ему велика, слетела с головы, как лист с ветки. Но потом я повернулась убедиться, что все это мне не привиделось, и увидела, что он все еще ходит взад-вперед по платформе. Он сейчас прыгнет, сказала я женщине, которая тоже подошла к краю и стояла рядом со мной. Та, наверно, решила, что я ненормальная, отошла в сторону и надела наушники. Он сейчас… Теперь я кричала, пытаясь позвать ее на помощь. А потом он прыгнул.

Здесь, в приемной, я не единственная могу предвидеть будущее. Все поворачиваются, и, хотя рот мужчины по-прежнему сложен буквой О и он не издает ни звука, мать зажимает дочери уши руками, другой мужчина закусывает воротник рубашки, а женщина в блузке с заклепками замирает, перегнувшись через стул.

Когда он начинает выть, у нас дребезжат зубы. Будто ломается что-то, что уже никогда не починить. Боль рвется наружу. Мы переглядываемся и думаем: мы видимся в первый и последний раз.

Мужчина запихивает в рот кулак по самые костяшки, пока те не исчезают меж разомкнутых челюстей. Он по-прежнему кричит. Слюна стекает по запястью и капает на пол.

Никто не шевелится.

– Вы ничего не сделаете? – спрашивает кто-то. Медсестра смотрит на меня, и я понимаю, что это я сказала.

– Бездомный, наверно, – дрожащим голосом отвечает она. – Где охрана?

– Не знаю, – говорю я. – Я тут не работаю.

– Я знаю, что не работаете, – огрызается она и поворачивается к администратору. – Салли, вызови Нейтана. – Она выдвигает ящики и перерывает их содержимое. – Где лекарство?

Мужчина валится вперед, но не падает. Вытаскивает изо рта кулак и ловит воздух ртом, как пойманная рыба. Я отворачиваюсь.

Вокруг все плывет. Дрожат края таблички «запасной выход», покачивается крапчатый кафельный пол, плавятся лица, будто с них стекает краска. Я пытаюсь сосредоточиться на доске объявлений, где висит постер с группой поддержки для онкопациентов и листовки с призывом сдавать кровь, но смысл слов от меня ускользает, они кажутся фальшивыми и бессодержательными.

– Что с вами? – спрашиваю я мужчину. Ноги сами несут меня к нему, по полу волочится развязанный шнурок. Такое ощущение, что мое тело существует отдельно, а я лечу рядом, как воздушный шарик.

Он смотрит на меня стеклянными глазами, они будто подернуты пленкой.

– Где Люси?

– Не знаю, – отвечаю я. Он прижимает к груди кулаки, потом начинает теребить край футболки.

– Как это не знаете? – он подходит ближе. – Где она?

Краем глаза вижу медсестру, которая очень быстро что-то тараторит по телефону. Мужчина делает еще один шаг мне навстречу, и тут из вращающихся стеклянных дверей выбегает женщина. Она бросается к нему, резинка на неплотно завязанном хвосте сползает, из хвоста выбиваются волосы. Резинка падает и скачет в мою сторону; женщина останавливается, ее волосы рассыпаются по плечам. Должна ли я что-то сказать?

– Господи, Чарли! – Она хватает его за руки и тащит к дверям. Я дотрагиваюсь до резинки мыском кроссовки. – Ты что творишь?

– Она ничего не знает, – он указывает на меня. – От нее никакого толку!

Так мог бы сказать основатель, и говорил не раз. Вопреки себе мне хочется начать оправдываться, но во рту пересохло, я не могу вымолвить ни слова.

Кто-то берет меня за локоть.

– Все в порядке, мэм, вы в безопасности, – шепчет мужчина. От него пахнет ментолом; я поворачиваюсь и вижу, что на нем белая рубашка с нашивкой «Охрана» на рукаве.

– Мне надо выйти, – говорю я.

– С вами все хорошо? Вы дрожите.

– Держи себя в руках. Припадок, скорее всего, мы оба знаем, – обращается женщина к мужчине.

– Принести вам воды? – спрашивает у меня охранник.

– Ничего мы не знаем, – бормочет мужчина. Его глаза вдруг проясняются, будто он только что очнулся ото сна. – У нее теперь есть фотокамера, ты знала?

Женщина заводит руку за голову и пытается нащупать резинку. Я подталкиваю резинку ногой в ее сторону, но та подскакивает лишь раз и остается лежать почти на том же месте.

– Нет у нее камеры.

– Есть.

– Вы хотя бы присядьте, – говорит охранник.

Распахиваются двойные двери в противоположном конце приемной, и выходит другая медсестра. Ее черные резиновые тапки скрипят, когда она идет нам навстречу.

– Ты купил? – спрашивает женщина. Она сердится. – Такие решения надо принимать вместе. Я же говорила.

Мужчина разводит руками.

– Я понятия не имею, где она ее взяла.

Медсестра подходит к паре и останавливается. В руках у нее папка, к ней старой шерстяной ниткой привязана ручка.

– Пройдемте со мной, – говорит она, и они проходят мимо и исчезают за двойными дверями. Запах духов женщины ударяет мне в нос, и я резко выдыхаю, пытаясь от него избавиться. Синтетические лилии и мускусный привкус мокрого дерева.

– Мне надо выйти, – говорю я охраннику, который пытается подвести меня к пластиковому стулу у доски объявлений.

– Вам надо подышать, – говорит он.

– Хватит указывать мне, что делать, – возмущаюсь я и быстро иду к автоматическим дверям отделения неотложки, потому что меня достали его указания, хотя он и кричит вслед, что мне в другую сторону.

Я захожу в аптеку и успокаиваюсь, откручивая крышечку дезодоранта «Секрет» и вдыхая химический запах хлопка. Я пользовалась этим дезодорантом с десяти лет, с тех пор как однажды пришла после футбольного матча и мать сказала, что от меня пахнет тревожным потом.

На улице начался дождь. Моя челка промокла, вода стекает по лбу и щекам. В отделе с косметикой никого нет. На самом деле, во всей аптеке никого нет, кроме парня, который разглядывает презервативы и смазки, по необъяснимой причине занимающие соседнюю с лаками для ногтей полку. У него жирные волосы, подбородок покрыт набухшими прыщами, от которых остаются шрамы. Он похож на парнишку, который провожал меня к автобусу после того случая в метро. Полицейские закрыли станцию и вызвали специальный автобус, чтобы нас развезли по домам. Сохраняйте спокойствие, повторял голос в громкоговорителях. Я села на металлическую скамейку и уронила голову на руки, а этот мальчик постучал меня по плечу. Думаю, нам надо идти, сказал он. Я не поняла, откуда он взялся, и молча уставилась на него. Наверх, добавил он.

Он взял меня за руку и помог мне встать; на нем была очень мягкая кофта, я до сих пор помню, как он задел меня рукавом. Пока мы поднимались по эскалатору, он пытался говорить на отвлеченные темы, а я все думала: почему на платформах внизу никого нет? А потом вспомнила: да, точно. Мы вышли на улицу; у разбитого бордюра стоял белый автобус. А ты не поедешь? – спросила я, когда он остался стоять на тротуаре. Мне в другую сторону, ответил он и указал большим пальцем, куда именно. Удачи.

Дверь автобуса закрылась, и мы уехали.

Я сажусь на корточки и ищу помады. Я не крашусь: мать всегда из-за этого расстраивалась. Тебе уже можно подводить глаза, сказала она, когда мне исполнилось тринадцать и они с отцом решили, что я официально подросток и мне можно носить лифчики с поролоном и отовариваться в косметическом отделе «Мэйсиз». Давай я тебя научу, предложила мать, но я ответила, что от пробников карандаша для глаз бывает конъюнктивит и у нас в школе все им болеют. Неправда, ответила мать и начала втирать что-то про макияж как способ самовыражения и вид искусства. Я слушала ее вполуха.

Выбираю красную помаду в золотом тюбике. Она стоит на полке в самом центре, где желтые ценники, что значит, что товар продается со скидкой.

– Красивый цвет, – говорит кассирша. На ней полная боевая раскраска, брови нарисованы, а тональник подчеркивает тонкие волоски в уголках губ. – Везет вам, девочки, – говорит она.

– Кому «нам»? – спрашиваю я.

– Ну, знаешь. – Она протягивает сдачу. – Тем, кому даже косметика не нужна.

– Это что еще такое? – спрашивает мать, когда я отдаю ей помаду. – Что за помидорный красный?

– Ты почему не спишь? – отвечаю я.

Отец вернулся из машины и взглядом велит мне не грубить.

Мать крутит тюбик, и помада выдвигается, как раздвижная опорная стойка палатки. Отец тут же тянется за маленьким зеркалом, стоящим на прикроватной тумбочке, его даже просить об этом не надо. Он подносит ей зеркало; она наклоняется вперед. За дверью стоит медсестра, я вижу ее темный силуэт за тонированным стеклом. Мать рисует себе губы. Отец ждет. Я смотрю.

Вокруг черным-черно: чернее крошеного угля, чернее пролитых чернил, чернее пустоты. Я моргаю, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть, но глаза не различают ни единого проблеска. Может, это и есть смерть? Вечные поиски чего-то привычного в месте, где ничего привычного не осталось. Внезапно темнота испаряется; в глаза ударяет резкий свет. Он яркий, агрессивный, как прямое солнце, и я зажмуриваюсь. А когда снова открываю глаза, вижу, что мне в лицо светит фонарик папиного телефона.

– Ты разговаривала во сне, – шепчет он. – Я сначала решил, что это мама, не хотел включать верхний свет.

Рулонные шторы опущены, но они очень тонкие, и сквозь них просачиваются лунные лучи, падая на мамину кровать. Красная помада размазалась по ее щеке и наволочке. Утром она придет в ужас и будет винить во всем нас. Не могли стереть помаду на ночь? – спросит она. Как будто это значит, что мы ее не любим.

– Во сне ты повторяла имя «Люси», – отец тянется и берет меня за руку. – Кто это?

Я тру глаза: в них как песка насыпали. Я забыла снять контактные линзы, и те высохли.

– Никто, – отвечаю я.

После инцидента в метро я впервые в жизни пошла к психотерапевту. Собственно, мой психотерапевт и назвал его «инцидентом в метро», будто само слово «самоубийство» могло спровоцировать у меня нервный срыв. Я пошла туда лишь потому, что психотерапевта покрывала страховка, а соседка сказала, что мое уныние «снижает энергетические вибрации» в нашей квартире. Этот инцидент произвел на вас такое сильное впечатление из-за того, что вы видели, или из-за того, что не видели? – спросила она. Я не поняла, что она имела в виду, и так и сказала. Вы видели, как человек принимает самое важное в жизни решение, объяснила она, но не понимаете, что привело к этому решению, и никогда об этом не узнаете. Человеческие пути всегда пересекаются, но порой трудно примирить в голове эти пересечения с непостижимостью чужого выбора.

«Непостижимость чужого выбора» – хорошее название для группы, ответила я.

Нет, сказала она и записала что-то в желтый блокнот, лежавший у нее на коленях. То ли дело «Избегание уязвимости для поддержания эмоционального баланса».

– Ты слишком много работаешь, – замечает отец. – Я бы твоему боссу сказал пару ласковых.

– Я взрослый человек. Сама отвечаю за последствия своих действий. – Он бурчит в ответ что-то невнятное и изображает свой фирменный жест отцовской тревоги: берется за подбородок одной рукой и, слегка наклонив голову, печально смотрит на меня.

– Я знаю. – Он вымученно улыбается. – Ты очень самостоятельная.

Мне приходит в голову, что отец считает, будто я никому не могу причинить вреда, включая себя. Я зеваю, а он кладет мне на ладонь ключи от машины.

– Езжай домой, детка, – говорит он. – И береги себя.

На подземной парковке основатель снова пишет мне в мессенджер. Ты видела мои сообщения? – спрашивает он, и, хотя я приучила себя реагировать на его действия без лишних эмоций, сегодня я устала, не досмотрела сон, от сидения в больничном кресле у меня все затекло, и к тому же живот болит перед месячными, а еще тот мужчина из приемной, возможно, потерял свою Люси, прыгун в метро вовсе посчитал этот мир непригодным для жизни, а моя мать в больничном здании за моей спиной со стенами цвета гноя, вероятно, умирает, а может быть, и нет. Я ударяю ногой дверь машины, но вмятины не остается. А вы как думаете? – отвечаю я, заранее зная, что об этом пожалею.

Наутро просыпаюсь в своей детской комнате, и на грудь ложится тяжесть, будто кто-то уперся коленом в солнечное сплетение. Тяжесть усиливается, когда я вижу стопки учебников из колледжа на полу, папки под шкафом, книжную полку с моими дневниками, расставленными в хронологическом порядке и заполненными такими подробными деталями повседневной жизни, будто их автор рассчитывала, что когда-нибудь ее причислят к лику святых. Девочка, что здесь жила, планировала вершить великие дела и оставить свой след и описывала себя словами вроде «целеустремленная». Когда я думаю о ней сейчас, она кажется мне настолько далекой от моего нынешнего «я», будто в какой-то момент произошла подмена.

Я встаю, потягиваюсь, сую голову под кран в раковине, щипаю себя за тонкую кожу на ключицах. Ничего не помогает. Может ли экзистенциальный страх застрять в горле, как большая таблетка, которую никак не получается проглотить? Способен ли ум, уставший от мельтешащих в нем бесконечных тревожных мыслей, взять и перенаправить тревогу в физическое тело, преобразовав ее в нечто осязаемое: мышечный спазм или отекшее колено?

Может, у меня кофеиновая недостаточность?

Я спускаюсь вниз поставить чайник и вижу Мону у открытого холодильника на кухне. Мона – человек из прошлой жизни, прежняя я считала ее забавной, взбалмошной, немного стервозной, но не слишком. Я останавливаюсь на пороге и жду, пока она сама меня заметит.

– О черт, – вырывается у нее, когда она наконец закрывает холодильник. – Привет. Здравствуй. – Она хорошо выглядит: на ней желтые клетчатые брюки, которые никогда не будут красиво на мне смотреться, и волосы покрашены по-богатому, не на фольге, а вручную. Мать в прошлом году сделала такое окрашивание, отец оплатил и сказал, что это подарок. – Я принесла лазанью, – почти нервно добавляет она, будто я поймала ее на воровстве. – Мы вам продукты купили. – Она смеется, хотя повода для смеха нет.

Я прохожу мимо и начинаю готовить все для кофе. Мона почему-то нервничает в моем присутствии, но почему – не возьму в толк. Меня никто никогда не боялся. Это приятное чувство.

– Как дела? – спрашиваю я.

В последний раз мы общались почти два года назад, в день, когда я приняла предложение о работе. У меня был выбор: пойти в аспирантуру и посвятить себя изучению опиоидной наркомании в рыболовных поселках Массачусетса или устроиться личным ассистентом к основателю на почти шестизначную зарплату. Обычно мы с Моной переписывались, но это решение казалось мне таким важным, что я ей позвонила, хотя от звонков у нее повышалась тревожность и она говорила об этом так, будто речь шла о серьезной болезни. Помню, я сидела на своей узкой кровати в общежитии и мяла в ладони кексик с марихуаной, которым меня угостила соседка. В другой комнате звякали пивные бутылки: все смотрели шоу перед матчем.

Ты умираешь? – спросила она. Ты же знаешь, что от звонков у меня подскакивает давление.

Если я соглашусь на эту работу, будет ли это значить, что я продалась?

В трубке раздалось чавканье, и я догадалась, что она пожевывает нижнюю губу. На экзаменах по математике она так искусала себе губы, что врач прописал ей капу. Не думаю, что можно продаться в двадцать два, ответила она. Что тебе продавать?

Душу.

Господи Иисусе. Ты права; лучше уйди в монастырь.

Ты пьяна? Голос как у пьяной.

Нет, я просто наслаждаюсь быстротечным отрезком жизни, пока еще молода, горяча, но при этом умна и могу процитировать Вальтера Беньямина.

Не знаю никакого Беньямина, сказала я. За спиной в коридоре послышались шаги; шоу закончилось, все ушли на перерыв. Скоро начнется матч и настоящее веселье.

Является ли все, что мы знаем, лишь нашей интерпретацией действительности?

Это совет или цитата твоего мертвого философа? Если он умер, конечно.

Умер, умер. В трубке послышался шорох и грохот. Мона любила прыгать на кровать и приземляться на живот, как кит, ныряющий в море. Я не знаю, что ты имеешь в виду, Нат. Деньги есть деньги. А мораль… все мы притворяемся, что она у нас есть, пока ей легко следовать.

Ничего более аморального я еще от тебя не слышала.

В трубке скрипнула дверь; кто-то оживленно затараторил. Нат, мне пора, сказала Мона; Элис стошнило на ее любимые лоферы. Надо спасать мир. Кто-то же должен.

В тот вечер прежней меня не стало.

Она садится за кухонный стол, на котором высятся стопки чистого белья, и теребит уголок натяжной простыни.

– У меня все в порядке. Ничего нового.

Мать в курсе всех городских новостей и доложила, что Мона подала заявку в аспирантуру. Не понимаю, зачем она это сделала. Филфак стал для нее таким огромным разочарованием, что она предложила ввести в программу изучение практического навыка на каждую прочитанную книгу из списка литературы. Читаем «Гамлета»; меняем лампочку.

– Кофе будешь? – спрашиваю я. – Ты его вообще пьешь? – Помню, она отказывалась от кофе, чтобы справиться с тревожностью. Потом нашла однокурсника с Манхэттена, который продавал ксанакс [9] из-под полы.

– Пью, так что сделай, если не трудно. Я теперь кофеиновая шлюшка. – Она изображает, как пьет из стаканчика и делает минет.

А я и забыла, как утомительно находиться рядом с человеком, который считает, что общаться и паясничать – одно и то же. Я стою, повернувшись к ней спиной, и зачерпываю ложкой молотый кофе. Мона вся ожидание, наверно, предвкушает катарсис, а может быть, хочет, чтобы я ее простила. Через пару недель после возвращения из летнего лагеря, когда нам обеим было по двенадцать лет, я застала ее у нашего почтового ящика. Она стояла и заламывала руки. Не ждала тебя в гости, сказала я.

Да я так, решила просто тебя проведать, ответила она словами своей матери.

В чем дело?

Стояла такая жара, что асфальт плавился. Я просто хотела попросить… Она почесала голову пятерней. Хотела попросить, чтобы ты написала моим родителям записку.

Какую записку, спросила я.

Благодарственную.

Родители Моны оплатили мне поездку в летний лагерь. Они были весьма настойчивы, повторяли, если я не ошибаюсь, что дарят мне «возможность находиться в развивающей среде и обзавестись нужными знакомствами». Я даже не хотела ехать: Мона сказала, что туалеты и душевые находятся в отдельном здании, от домиков их отделяла лужайка. Но родители согласились, что это «прекрасная возможность для развития». Когда я возразила, что уже умею плести браслетики дружбы, они меня проигнорировали.

Разве твои родители не получили от нас подарки? – спросила я. После нашего возвращения мои родители чуть с ума не сошли, выбирая подходящее вино к благодарственной открытке и благодарственному подарку – точной копии керамической вазы, которую мать Моны однажды увидела у нас и похвалила. Мы почти час пробыли в винном, изучая этикетки на пыльных бутылках красного и споря, какое вино лучше подарить. Когда я спросила, можно ли уже пойти домой, мама ответила, что я позорю семью.

Надо что-то от тебя лично, смущенно выпалила Мона. В знак вежливости.

У меня задергался глаз, как всегда бывало, когда мама на меня злилась, а я не понимала, за что. Например, когда я не хотела показывать свою комнату дочери ее подруги или читать за столом в гостях у тети. Я подписала открытку, ответила я.

Мона оглянулась через плечо, будто надеялась, что кто-то придет и избавит ее от обязанности выпрашивать благодарность. Да, но мне кажется, они хотели бы получить что-то от тебя лично. От тебя одной.

Мне вдруг захотелось влепить Моне между ног, прямо по шву ее джинсовых шортиков. Это было бы идеально: я знала, что у нее всего в третий раз в жизни месячные и она только что начала пользоваться тампонами, а значит, испугается до смерти и решит, что от удара «тампакс» проскочит ей в живот и застрянет там навсегда. У Моны такая легкая жизнь, что она вечно придумывает всякие невозможные ситуации и потом их боится. Я представила, как она упадет на колени на горячий асфальт и, корчась от боли и засунув руку в трусы, будет нащупывать ускользающую веревочку и грозить кулаком моим всемогущим кедам.

Но я, естественно, не стала ее бить. Главным образом потому, что об этом узнала бы ее мать, и, хотя мне было плевать на мнение ее матери обо мне, моей маме было не плевать. К тому же все мои действия являлись не совсем моими, а отражали мое воспитание, то есть то, чему меня научила или не научила мать. Извини, ответила я примерно через полминуты, когда подышала через стиснутые зубы и успокоилась. Я сложу для них оригами.

Я наливаю ей кофе в мамину чашку, сохраняющую тепло, ту самую, в которой напитки не остывают несколько часов, чтобы гость точно ошпарился.

– Черный? – спрашиваю я.

– Добавь немного молока, если можно. Я уже не веган. – Я бросаю взгляд на холодильник, и она мигом вскакивает. – Я сама. – Мона долго ищет на полках молоко. Вечно она не замечает то, что у нее прямо под носом. – Кстати, ты заблокировала мне выезд, – говорит она, наконец достав из холодильника двухпроцентное молоко.

Я выглядываю в окно. Вчера я так устала, что почти не обратила внимания на ее «камри». Отец был механиком и до сих пор по необходимости чинит машины приятелей; я решила, что тачка одного из его друзей. У меня возникли сомнения, когда я заметила, что машина припаркована по диагонали, и встала с краю подъездной дорожки, чтобы владелец «камри» мог выехать задним ходом. Места более чем достаточно.

– Могу переставить, – сказала я. – Я же не хочу, чтобы ты тут застряла.

Я паркуюсь параллельно тротуару, и мы садимся на заднем крыльце. Дождь все еще идет, с полосатого навеса над крыльцом льется сплошной поток воды, океан вдали кажется тускло-серым.

– Что там случилось? – спрашивает Мона и указывает на разрушенную часть волнореза, от которой осталась лишь гора выбеленного солнцем щебня. – Колин?

Я киваю. Колин – название бурана, который пронесся здесь прошлой зимой и разбередил океан, обрушившийся мощными волнами на бетонную стену, не выдержавшую такого натиска. Двор нашего дома был весь залит ледяной водой, первый этаж затопило, мебель покачивалась на волнах, спинки стульев скреблись о потолок. Родители эвакуировались в дом друзей дальше от берега и рассказывали, что в том районе все вышли на улицу и стояли на тротуарах в зимних куртках, глядя на восток, в сторону побережья. Они боялись, что океан придет и за ними. Что рано или поздно это случится.

Но этого не произошло; стихия миновала всех, кто жил в трех милях от берега и дальше. За рабочим столом в Сан-Франциско я смотрела новости о буране с выключенным звуком. Показывали нашу улицу, по ней плыли красные спасательные шлюпки. Я решила, что нашему дому конец. Но впервые в жизни нам повезло. Вода не дошла до второго этажа, страховку выплатили намного быстрее, чем мы думали, вероятно из-за освещения бедствия в СМИ. Отец прислал фото: стянув волосы в безукоризненный пучок, мама отрывает заплесневелый ковролин, а рядом стоит промышленный осушитель. Твоя мама сама как буран, гласила подпись к фотографии, на что мама ответила: зачем ты ей это посылаешь?

– Помнишь? – спрашивает Мона и дует на кофе.

Я догадываюсь, что она имеет в виду. В шестнадцать лет мы впервые напились и прислонялись к этому волнорезу, чтобы не упасть. Потом, спотыкаясь, вышли на пляж, где Мону вырвало в океан; прилив унес желтую пленку. Сколько рыб это съест? – спросила она тогда, вытирая губы.

Триста минимум, ответила я.

Триста? Она хотела в шоке попятиться, но так напилась, что потеряла равновесие и плюхнулась на задницу. Я протянула руку, хотела помочь ей встать, но она утянула меня за собой. Я упала на холодный скользкий песок, будто провалилась в мокрое болото. Встать мы не успели: волна накрыла нас с головой и потащила за собой.

В кармане жужжит телефон и бьется о край стула. Я не реагирую.

– Слушай, – Мона смущенно накрывает мою руку своей ладонью, как делает учитель, который должен успокоить ребенка, но испытывает неловкость, – я просто хотела сказать, что мне жаль. Твою маму.

Я вымученно улыбаюсь.

– Спасибо.

– Она…

– Умирает? – Мона морщится, услышав это слово. – Врачи, кажется, уверены, что она поправится.

Мона смотрит на берег. Из-за дождя океан покрылся рябью.

– Слышала, вчера девочка погибла?

Она произносит это таким тоном, будто речь о сенсации из новостей. Когда мы учились в школе, тут каждый месяц кто-то умирал. В основном разбивались пьяными в авариях, но и от передозировки тоже. Мона одалживала мне свои черные платья, чтобы я не ходила в одном и том же на все похороны, и с тех пор смерть ассоциируется у меня с запахом ее лавандового стирального порошка. Тогда, в метро, я тоже почувствовала этот искусственный мыльный запах. Когда одна из наших соучениц съехала на машине с моста и угодила в болото, в школе устроили собрание, и, сидя на складном стуле и покрываясь мурашками от кондиционера, я, помню, думала: я смогу это исправить. Я даже не слушала, что говорил директор, классный руководитель девочки и другие люди, скорбно вещавшие со сцены, наклоняясь к слишком низко установленному микрофону, который им не пришло в голову отрегулировать. Я думала, что могла бы провести исследование среди своих одноклассников и организовать для них практикумы, изучить их привычки и мнения, вывести конкретные данные и составить план действий. Я представляла свои будущие научные работы, речи на конференциях, премии. Когда случается трагедия, человеком внезапно овладевает необъяснимый порыв обозначить свою позицию по отношению к случившемуся. Даже те, кого это лично не касается, испытывают потребность протянуть нить между собой и трагическим событием, надеясь, что чужая катастрофа как-то улучшит качество их собственной жизни. Тогда, в актовом зале, я чувствовала себя именно так. Будто сам факт, что мы с этой девочкой ходили по одним и тем же школьным коридорам, что-то значил, оправдывал мои мысли в этом зале и то, что ее смерть стала пищей для моих амбиций.

– А что случилось? – спрашиваю я.

Мона смотрит на меня; ветер треплет ее волосы. Она смахивает их с лица и щурится.

– Не знаю. Кажется, несчастный случай на вечеринке. Соседка по дому рассказывала. Она работает в школе, знала эту девочку.

– И как она?

– Кто?

– Соседка.

Мона, похоже, удивлена вопросом.

– Все в порядке, кажется. Немного в шоке, но это и понятно.

– Я бы не хотела, чтобы после смерти обо мне так говорили.

– Как?

Я поднимаю камень, лежащий рядом со стулом, и бросаю во двор через перила крыльца.

– Как о какой-то «девочке из школы».

В больнице мать требует слабительное.

– Ты серьезно? – спрашиваю я. Она так отощала, что тонкая больничная ночнушка висит на ней, как на вешалке; она похожа на скелет в тканевом чехле. Она поднимает руку и тянет меня за рукав, чтобы я наклонилась.

– Они меня раскармливают, – она собирает в кулак ткань ночнушки и трясет ей перед мной. – Я разжирею и умру в одиночестве.

– В одиночестве? Мы же здесь.

– Твой отец меня бросил, – отвечает она, и я вдруг вижу, что она вот-вот заплачет. – Я знала, что так и будет, знала!

– Он пошел в туалет, – я пячусь назад. – Пойду позову его.

– Нет! – кричит она. – Нет, останься. Пожалуйста. Останься.

Оставаться я никогда не умела. Вот перемены – это легко, меняясь, перестаешь быть прежней. Будущая версия меня всегда нравится мне больше текущей. Но здесь, среди жужжащих аппаратов и присоединенной к ним тщедушной женщины, которую я не видела месяцами до этого визита и не отвечала на ее звонки, говоря, что «занята, занята, занята», хотя знала, что она больна и напугана, – здесь я должна вести себя иначе. Но я не знаю как.

– Мам, я сейчас приду. – Я открываю дверь, не в силах на нее посмотреть. – Обещаю.

Папа стоит у автомата и покупает конфеты. Отодвигается металлическая спираль, удерживающая пакетик, и тот падает вниз.

– Там мама с ума сходит, – говорю я, – просит слабительное.

Он вздыхает.

– Просто нервничает перед операцией. У нее паранойя. – Он наклоняется и берет покупку; его позвоночник хрустит. – Старость не радость, Лала. – Только он называет меня этим прозвищем. – Не вздумай постареть.

– Зато молодость – сплошной восторг.

Он смеется, разрывает пакетик и велит, чтобы я протянула руку. – Сейчас ты этого не понимаешь, но тебе очень повезло.

Я кидаю конфетку в рот.

– И в чем же?

– Ты здорова. Независима. У тебя стабильный доход.

– Ах да. Святая троица. – Знаешь, что мне в тебе нравится? – спросил как-то основатель, когда мы остались в офисе одни. На следующий день у нас была встреча с инвестором, и основатель настоял, чтобы мы в подробностях изучили его личную жизнь и карьеру – от подкастов, в которых он участвовал, до всех второпях написанных постов в соцсетях – в попытках проанализировать источник его гипнотической харизмы. Основатель пил пиво, но я отказалась. Ты покладистая, сказал он. Я велю тебе что-то сделать, и ты делаешь.

Разве не в этом суть моей работы? – ответила я.

Он так громко рассмеялся, что пиво брызнуло у него из носа. Господи, ответил он и вытер лицо рукой. Вот бы все так хотели быть моими сучками.

Папа предлагает насыпать еще конфет, но я качаю головой.

– Может, возьмем что-то маме? Чай? Надо, чтобы она успокоилась.

– Ей нельзя есть и пить. Веди себя спокойно, и она тоже успокоится. Надеюсь. – Мне хочется возразить, что раньше это никогда не срабатывало, но я молчу. Мы возвращаемся в палату, но перед дверью отец останавливается. – Забыл сказать: сегодня Фрамингемы придут. Мама обрадуется, как думаешь?

Я разглядываю пол цвета соуса тартар, но, когда он упоминает Фрамингемов, поднимаю голову.

– Серьезно?

– Что тебя удивляет?

– Я утром встретила Мону. Она ничего не сказала.

Папа поворачивает дверную ручку и пожимает плечами.

– Анна говорила, что она тоже зайдет. Может, забыла.

У Моны всегда была привычка умалчивать о том, о чем уместно сказать. В отсутствие настоящих секретов она хранила в тайне самые обычные вещи, тем самым усиливая их значимость.

– Может, и забыла.

– А где ты ее встретила? – спрашивает он и заходит в палату.

– Кого?

– Мону.

Я замираю на металлическом порожке, отделяющем мамину палату от коридора. Отцовские плечи загораживают мне обзор, но в палате тихо.

– В «Данкин Донатс».

Он вскидывает бровь.

– Ты же ненавидишь «Данкин», – шепотом уточняет он.

– Когда я такое говорила?

Он все еще держится за дверную ручку.

– Говорила, – отвечает он. – Точно говорила.

В кармане жужжит телефон.

Фрамингемы приносят цветы, открытки и трюфели с золотой обсыпкой из дорогой кондитерской в гавани. Мона с утра переоделась: на ней уже не цветные брюки, а белое платье с завязками на талии и жемчужные сережки. На мне белая футболка с пятном от арахисового масла на воротнике. Я пытаюсь изобразить радость.

Мы обнимаемся, целуем друг друга в щеку и киваем, пока не остается никого, с кем мы еще не обнимались. Все спотыкаются о проводки у изножья маминой койки, особенно миссис Фрамингем: всякий раз, когда это происходит, она удивленно таращится.

– Можно воды? – спрашивает она. До меня не сразу доходит, что она обращается ко мне. Я отвинчиваю крышку у одной из миниатюрных бутылочек с водой на прикроватной тумбочке и протягиваю ей. – Спасибо, дорогая, – она похлопывает меня по руке.

Вопрос: ненавижу ли я миссис Фрамингем? Считается, что нехорошо ненавидеть людей и виноват всегда ненавидящий, так как не обладает достаточным великодушием, а не тот, кого ненавидят, как бы неадекватно тот себя ни вел. Ненависть также считается «неженственным» качеством: на занятиях в воскресной школе нам объясняли, что женщины способны на безграничное прощение и радикальную любовь. Но я никогда не понимала концепцию незаслуженного отпущения грехов, мне кажется, это что-то вроде пассивного попустительства под другим соусом. Поэтому из меня не вышло хорошей католички.

Много лет назад на вечеринке в честь окончания средней школы миссис Фрамингем напилась «грязных мартини» [10] и подошла ко мне с пустым широким бокалом. Мы стояли на безупречно ухоженной лужайке у их дома, расположенного прямо напротив самого популярного пляжа Опал-Пойнт. Стена в гостиной дома Фрамингемов на первом этаже была полностью стеклянная, с дивана открывался вид на маяк на противоположном конце города. Помню, я смотрела на отражение миссис Фрамингем в этой стене; оно приближалось ко мне.

Она, покачнувшись, остановилась. Ты рада? – спросила она.

Чему? – ответила я. Мать Моны любила задавать каверзные вопросы.

Да не пугайся ты, ответила она. Всему, чего добилась. Она улыбнулась, ее губы растянулись и превратились в слюнявые ниточки. Я горжусь тобой, Натали.

Мы с Моной подали заявки в престижный колледж, но приняли только меня. Спасибо, ответила я.

Миссис Фрамингем положила руку мне на плечо и, шатаясь, наклонилась ко мне. Дои эту корову, пока можешь, сказала она.

Что? Я хотела отодвинуться, но она опиралась на меня, и, если бы я отошла, она бы упала.

Я имею в виду твою историю, дорогая. Ведь поэтому тебя взяли, а Мону нет? Она обернулась и посмотрела на пустой дом, светящийся изнутри, как гигантский фонарик. Ей всегда все доставалось слишком легко. Она сложила вместе кончики большого и указательного пальцев, показывая, насколько легко.

Нет у меня никакой истории, ответила я.

Она окинула меня таким взглядом, будто я была сломанной вещью, которую она не знала, как починить. Есть.

Через дорогу волны разбивались о берег. Здесь море всегда звучало спокойнее, чем рядом с нашим домом. Интересно, где Мона?

Но так даже лучше, наконец произнесла она. Расти в такой семье, как у тебя, даже лучше.

Ее ладонь жгла мне плечо. Мы не бедные, сказала я. Мы – средний класс.

Она расхохоталась, будто ничего смешнее в жизни не слышала. Ну разумеется, дорогая, ответила она. Ну разумеется. Она хотела отпить из бокала, но он был пуст. Ты просто запомни, когда приедешь туда: ты это заслужила. Она коснулась пальцем моего уха и качнула сережку. Та продолжила качаться, когда она ушла.

– Мари, ты прекрасно выглядишь, – говорит миссис Фрамингем. Она нарядилась как на коктейли в яхт-клуб: черное шелковое платье, неприметное, как все баснословно дорогие наряды, и сережки-капли с бриллиантами. – Даг, – обращается она к мистеру Фрамингему, – правда же, она прекрасно выглядит?

Мистер Фрамингем откашливается.

– Ты прекрасно выглядишь, Мари.

Мы сидим полукругом у маминой кровати, как репортеры в ожидании важного заявления.

– Спасибо, Анна. Спасибо, Даг, – отвечает мама. Я продолжаю изображать радость. С каждой минутой делать это становится все сложнее.

– А ты совсем взрослая, Натали, – миссис Фрамингем поворачивается ко мне. – Давно домой не приезжала, да?

– Несколько месяцев. Я много работаю.

– Анна, – говорит мистер Фрамингем и показывает на свои зубы. Передний зуб миссис Фрамингем запачкан красной помадой, пятно яркое, как кровь. Она бросает на него испепеляющий взгляд, будто он при всех заметил, что она испортила воздух.

– Салфетку, – шепчет миссис Фрамингем мужу, – принеси мне салфетку!

Мистер Фрамингем в отчаянии оглядывается и видит коробку салфеток на батарее. Он так резко вскакивает со стула, что металлические ножки лязгают об пол, словно он просыпал мелочь. Я пытаюсь поймать взгляд Моны, но та смотрит прямо перед собой в одну точку. Я наклоняю к ней голову, дергаю подбородком, пытаясь привлечь ее внимание, но лицо у нее, как у куклы, будто кто-то зафиксировал ее черты именно в этой бесстрастной конфигурации.

– Как дела в «Малланиз»? – спрашивает Мону отец. – На той неделе брали у вас отменного палтуса.

– Ты работаешь в «Малланиз»? – удивленно спрашиваю я. Однажды я видела, как Мону вырвало в мусорку, потому что чайка уронила рядом с нами рыбу с откушенной головой.

– Это временно, – отвечает за нее отец. Садится и протягивает жене бумажную салфетку; та отворачивается и вытирает зубы.

– Все нормально, – отвечает Мона моему папе. При этом она не смотрит ему в глаза, а я пытаюсь понять, куда же она смотрит. На мониторы маминых аппаратов? В вентиляционную решетку? На странное желтое пятно на стене в форме штата Флорида? – Зато у меня скидка для сотрудников.

Миссис Фрамингем оправилась от помадного фиаско и наклоняется над изножьем маминой кровати.

– Вот и пригодилось гуманитарное образование.

Мать приосанивается. Решает, что в этот раз победа за ней.

– Но Натали пригодилось ее образование. Она работает в стартапе.

– Мам, – осаживаю ее я.

– Правда? – с искренним интересом спрашивает миссис Фрамингем. – В каком стартапе?

– Электронная коммерция.

– И как тебе в айти? – спрашивает миссис Фрамингем, выпрямляется и поворачивается ко мне. – Думаешь, Моне понравилось бы?

– Ненормированный рабочий день, – мой отец отвечает за меня и скрещивает руки на груди. – Натали все время занята.

Не выношу, когда родители начинают описывать то, что кажется им главным в моей работе. Я вскакиваю со стула, и металлические ножки противно скрипят по плитке. Все поворачиваются.

– Извините, я схожу пописать, – говорю я.

На полпути между палатой и туалетом слышу стук каблучков по плитке на фоне жужжания больничного кондиционера. Оборачиваюсь и вижу Мону; та лихорадочно машет, будто пробирается сквозь толпу.

– Не бросай меня! – кричит она. – А то они начнут спрашивать, кем я вижу себя через десять лет.

– Куда пойдем? – спрашиваю я, когда она догоняет меня, запыхавшись, будто пробежала тысячеметровку за пять минут. Значит, снова начала курить. Телефон в руке жужжит; я вспоминаю, как давно не заглядывала в корпоративный мессенджер, и мне становится дурно.

– Куда угодно.

На экране высвечивается начало сообщение от основателя: ты не отвечаешь и рискуешь потерять работу.

– В аптеке продается пиво?

Мона смеется.

– Кто-то слишком долго прожил в Калифорнии.

Мы спускаемся на лифте на первый этаж, забившись в уголок. Стоим, ссутулив плечи, поджав хвосты и сунув руки в карманы. Именно так ведут себя в больнице нормальные вежливые люди: не показывают, что они здоровы. Обычно я смотрю на свои туфли, чтобы не пялиться на окружающих, но сегодня кроме нас в лифте всего один мужчина, и он, кажется, такой же, как мы. Не выглядит больным. А еще у него знакомое лицо: может, я знала его в детстве, а может, он мне во сне приснился. Наконец я узнаю его, взглянув на губы: слегка разомкнутые, будто он хочет что-то сказать, но никак не находит подходящий момент, чтобы вклиниться в разговор. Это мужчина из приемной отделения неотложки.

– Простите, – обращаюсь я к нему.

Мона поворачивается к мужчине.

Он смотрит на меня.

– Да? – В одной руке у него газета, он ритмично постукивает ей по бедру. Я не узнаю ритм.

Мы быстро спускаемся на первый этаж. Не останавливаемся ни на пятом, ни на четвертом, ни на третьем. Телефон продолжает вибрировать, и впервые укоряющее жужжание не вызывает у меня тревогу. Ничего не изменится, если я отвечу или не отвечу на звонок. Основатель будет так же богатеть, моя арендная плата расти, а уровень океана повышаться, и в конце концов все мы выйдем на улицу у дома и будем смотреть, как нас накрывает тень последней волны.

– Вы меня помните? – спрашиваю я.

– Что? – Рука с газетой замирает; Мона дотрагивается до моего локтя.

– Я была в неотложке вчера.

Он прижимает палец к ямке на горле, будто сам себе пытается измерить пульс.

– О.

Большинство моментов нашей жизни содержатся в архиве Прошлого и разложены по аккуратным кармашкам, откуда мы черпаем материал для своих представлений о себе. Детская травма, Первая неловкость, Подростковый кризис «я», Первый кризис самостоятельной взрослой жизни. Но некоторые моменты не хотят, чтобы их убирали на хранение и каталогизировали по папкам; они так и остаются вне архива. Для меня это одна минута на тихой станции метро и подошва кроссовок, царапнувшая желтую предупредительную линию; голос, застрявший в горле и пытающийся что-то сказать. Вечно пытающийся, но так и не говорящий.

– Она в порядке? – спрашиваю я. – А вы?

Стоит мне произнести эти слова, как я понимаю, что задала два вопроса, на которые ответить невозможно. Нейтральное выражение сползает с его лица, как камень катится с утеса. И вот уже он совсем близко, он опускает лоб мне на плечо, лицо мокрое и дрожит, я чувствую через рубашку его выступающие надбровные дуги. От него пахнет пивом, едкой жидкостью для полоскания рта и высохшим потом. Я не отдергиваюсь, хотя, когда он шагнул мне навстречу, мне сначала захотелось это сделать. Вместо этого я ощущаю признательность своему телу, о чьих дарах часто забываю: оно умеет принимать, поддерживать и оставаться. Двери открываются: мы на первом этаже. Он отходит назад и берет меня за руки своими теплыми руками.

– Спасибо, – произносит он, выходит из лифта и исчезает за углом.

Мона вытягивает шею, глядя ему вслед.

– Какого хрена?

– Как звали эту девочку? – спрашиваю я. – Которая умерла.

– Э-э-э… не помню. – Двери лифта начинают закрываться, и она выскакивает наружу и тянет меня за собой. – Что-то на букву Л.

– Люси?

– Да, кажется. – Я опять заблудилась; Мона берет меня за плечи и поворачивает в нужную сторону. – Что это за мужик? Откуда ты его знаешь?

– Долгая история. – Мона раздраженно вздыхает: раньше она всегда жаловалась, что я скрытная, хотя могла бы обо всем ей рассказывать. Она обгоняет меня. Мы заходим в отделение неотложки, и я следую за ней мимо рядов присоединенных друг к другу стульев в другой коридор, выложенный такой же плиткой.

– Куда мы идем? – спрашиваю я.

Она поворачивается и проверяет, не слишком ли я отстала.

– В смысле?

Мы проходим через автоматические двери, пахнущие хлоркой и лимонной цедрой, и каким-то образом оказываемся в лобби. Я и забыла, чем Мона меня изначально привлекла: она умеет ориентироваться в лабиринтах, будто интуитивно понимает их устройство. В детстве мне казалось, что это дар. Теперь я думаю, что дело скорее в уверенности, приобретенной в результате тренировок; она знает, что, если ей понадобится перехитрить любую систему ходов, она сможет это сделать.

Перед нами сувенирный магазин; в витрине выставлены плюшевые зверюшки, которые дарят друг другу искусственные цветы и шоколадки. Сверху блестящая надпись буквами, имитирующими надутые воздушные шарики: МЫ ЛЮБИМ СЕМЬИ!

– А куда мы, по-твоему, идем? – спрашивает Мона. Мы выходим на улицу через крутящиеся двери.

– Никуда, – отвечаю я, и она смеется за стеклом.

В итоге мы идем в аптеку, покупаем две крем-соды, пачку кукурузных рожков и сахарную змейку. Еда нашего детства. За кассой парень, которого я видела здесь вчера; он сканирует наши покупки с таким видом, будто каждая весит сто килограммов.

– Ты тут работаешь? – спрашиваю я и протягиваю ему кредитку.

Он смотрит на меня так, будто я нанесла ему глубокое оскорбление.

– Да.

– Я здесь вчера была, – говорю я в свое оправдание. – Купила помаду.

Он надувает фиолетовый пузырь из жвачки и прокалывает его разогнутой скрепкой, которую достает из кармана.

– Сюда кто только не заходит и что только не покупает. – Он похрустывает костяшками пальцев. – Чек?

Мы выходим и садимся за стол для пикника на маленьком бетонном островке с краю стоянки.

– Не уверена, что наши организмы справятся с такой кучей сахара, – говорит Мона. Мы садимся на скамейки напротив друг друга.

– Не справятся, – я разрываю обертку и разглядываю змейку из крошечных сахарных драже. Они оказываются твердыми, как вяленое мясо. – Слышала, ты поступаешь в аспирантуру, – с набитым ртом говорю я.

Мона с безразличным видом отпивает содовую.

– Ну да.

– Так поступила?

– Отправила заявку. Жду ответа.

– Это же здорово.

Она засовывает палец в дырку кукурузного рожка. Теперь ее палец похож на гнома в колпаке.

– Можешь не притворяться, что тебе есть дело. Я знаю, ты считаешь, что у меня нет литературного таланта и я человек сомнительных моральных качеств.

Это такое неожиданное заявление, что от удивления я закашливаюсь.

– Я так не считаю. – Позади со стоянки выезжает красная «Хонда-Сивик» и чуть не сбивает женщину, быстро шагающую к своей машине. Та ударяет по багажнику ладонью и что-то кричит, но я не слышу. – Но ты вроде сама говорила, что диплом филолога бесполезен.

– В смысле? – Она хмурится, брови сдвигаются в одну растерянную линию. – Ты про ту мою старую шутку о практических навыках? Которую ты вечно повторяла? Ты все воспринимаешь слишком буквально.

– Да нет же. – Я краснею; Моне всегда ничего не стоило вогнать меня в краску, даже сейчас у нее это легко получается, и меня это бесит. – Почему ты решила поступить? – спрашиваю я, пытаясь прогнать смятение.

Она откусывает кукурузный колпачок передними зубами.

– Потому что хочу заниматься тем, что для меня важно.

Я не могу сдержаться.

– Для тебя важна учеба? Книги?

– Ты разве забыла, что мы с тобой вдвоем претендовали на звание лучшей выпускницы? – Она улыбается, ее губы растягиваются в тонкую ниточку, как у ее матери. – Как бы то ни было, у меня могут быть свои, непонятные тебе желания.

Внутри закипает раздражение. Проблема не в моем восприятии Моны, а в ее восприятии себя. Можно притворяться кем угодно, если рядом нет никого, кто не напомнит тебе о прошлом.

– Ты разве не помнишь, что сказала? – спрашиваю я. – Когда я звонила советоваться насчет работы?

Она смеется.

– Господи, да я тогда была сама не своя. И что я сказала? Иди спасай мир?

– Бери деньги. Так и сказала.

Она закатывает глаза.

– Я не могла так сказать.

– Но ты именно так и сказала.

Она пожимает плечами и берет еще один рожок.

– Значит, думала, что ты, как обычно, меня не послушаешь. – Ее смех легкий и хрусткий, как сухой лист. Я представляю, как давлю его ногой. – Я бы выбрала аспирантуру.

Позднее в тот же день сижу у маминой кровати. Отец поехал домой за чистой одеждой. Мона настояла, чтобы вечером мы сходили в «О’Дулис» и я посмотрела, как она перепивает старичков, зовущих ее милашкой. Я прошу прощения у родителей, что пропала, когда приходили Фрамингемы, но папа отмахивается.

– Мы решили, что Мона тебя куда-то утащила, как обычно.

Солнце садится, оранжевый свет широкими прямо-угольниками сочится в окна. Скоро придут врачи и будут готовить маму к операции.

– Какое, по-твоему, худшее мое качество? – спрашиваю я.

Мать смеется.

– Это ловушка?

Я вздыхаю и закрываю ладонью глаза. Я устала от себя.

– Нет. Не знаю. Возможно.

Я сижу на папином стуле. Мать тянется и сжимает мою руку.

– Ты похожа на меня, – говорит она. – Если у тебя сложилось о чем-то мнение, ты уже не передумаешь.

Я сбрасываю ее руку, но ее пальцы зависают в воздухе, будто она по-прежнему касается меня.

– Неправда.

– Я лишь хочу сказать, что иногда намного интереснее менять сложившиеся установки, а не цепляться за них. – Она опускает руку на поручень больничной койки и отстукивает незнакомый ритм.

– Что это за песня?

Она смеется и снова барабанит пальцами.

– Эта? «Оползень» [11].

Поворачивается дверная ручка; мы смотрим на дверь. Медсестра в голубой шапочке говорит, что через минуту придет за матерью и отвезет ее на операцию. Дверь закрывается и через миг открывается снова. Это папа. Он вбегает в палату, запыхавшись и хватаясь за грудь.

– Слава богу! Я уж думал, тебя увезли.

Я выхожу в коридор, чтобы они могли поговорить до прихода медсестры. В коридоре тихо, я брожу взад-вперед и нахожу семейный зал ожидания рядом с операционными. Там стоят поцарапанные пластиковые стулья, пахнет горелым кофе и ароматизированными салфетками. Я достаю из кармана телефон и, прищурившись, смотрю на маленький красный кружочек над иконкой мессенджера. 27 непрочитанных сообщений. Я открываю диалог с основателем и готовлюсь печатать. Мне многое хочется сказать, например «иди к черту, оплывший ублюдок» и «твоя дочь была права». А еще слова, которые чуть не вырвались у меня несколько раз и вечно кружатся в голове, как самая благозвучная в мире заезженная пластинка: «я увольняюсь».

В коридоре скрипят несмазанные колеса. Я отрываюсь от телефона и вижу мать; она мне машет. На голове у нее целлофановая шапочка, в обеих ноздрях дыхательные трубки. Одна из медсестер ласково прижимает ее плечо к тележке и велит ей расслабиться.

– Натали, – говорит мама, – не забывай, ты всегда можешь вернуться домой.

Распахиваются двойные двери в операционную; сестра вкатывает тележку, а мама все еще машет мне, высоко подняв руку. На ее руке до сих пор видны шрамы от тсуги; прикосновение гладкой рубцовой ткани к моей ладони ощущается как поцелуй. Я опускаю голову и начинаю набирать сообщение.

Лайла

Я заезжаю на парковку. Укурки тушат утренние косяки о стену школы, звенит звонок – новый, громкий, установленный благодаря родительскому комитету, недавно собравшему деньги на новые динамики и систему оповещения. Я голосовала за настоящего специалиста по профориентации или автоматический пандус для инвалидных колясок, но кто ж меня слушает. Я всего лишь сотрудник.

Ученики фамильярно здороваются со мной в коридоре, хотя я бы предпочла более формальное приветствие. Один старшеклассник выкрикивает мое имя и делает вид, что стреляет из пистолетов в своих друзей. Те притворяются, что умирают и сползают вниз по металлическим шкафчикам. Я автоматически улыбаюсь. В моем личном деле написано, что я «дружелюбная, приветливая и невозмутимая». А я бы хотела быть «строгой, жесткой и грозной». С учителями, внушающими страх и уважение, шутки плохи. А со мной шутить не боятся.

Лавируя в толпе учеников, стараюсь не вдыхать слишком глубоко. От них пахнет грязными волосами и смесью пота и дезодоранта; большинство взрослых стараются следить, чтобы эти запахи никогда не становились достоянием общественности, но здесь, в школе, все пропитано едким подростковым мускусом. Самое ужасное в старшеклассниках – их тела взрослеют раньше, чем они сами. Это пугает и повергает в шок: груди рвутся наружу из узких спортивных маек; из расстегнутых воротников рубашек выбиваются курчавые волосы; штаны становятся малы в поясе и чуть не лопаются по швам. А мозг при этом недоразвит, слаб, он все еще в зародыше, кора не успела сформироваться. Я говорю как старая бабка, но я не старая. Мне всего двадцать шесть.

– Вы понимаете, что это неприемлемо, вот так приходить в последний момент? – заявляет миссис Джонсон, когда я вхожу в наш общий кабинет. Вот миссис Джонсон и впрямь старая бабка. До того как сесть на диету, она засовывала отглаженную полотняную салфетку за воротник рубашки и ела разогретые в микроволновке спагетти настоящей металлической вилкой. – Какой пример вы подаете ученикам? – Она запихивает в рот горсть миндальных орешков – основа ее нынешней диеты, состоящей из несоленых орехов, йогурта полной жирности и минералки. Она рыгает не меньше пяти раз в час.

– Это в последний раз, – вру я. А сама думаю: никто не умрет, если я на пять минут опоздаю. Все равно в первые пять минут не происходит ничего важного.

Миссис Джонсон ворчит и отправляет в рот очередную горсть орехов. За всю жизнь не встречала второй такой откровенно неприятной женщины. Однажды кто-то из учеников заметил, что она похожа на яйцо, и с тех пор это сравнение не дает мне покоя. У нее и впрямь бледное невыразительное лицо и совершенно овальное тело без талии и бедер; когда она носит пояс, это выглядит очень противоестественно, и я не могу перестать на нее пялиться.

– Что? – рявкает она.

Сегодня она как раз с пояском.

– Ничего.

Я сажусь за стол в противоположном углу кабинета, где всегда полумрак. Наш кабинет в полуподвальном помещении, единственным источником света служат маленькие вытянутые прямоугольные окошки, расположенные чуть выше уровня тротуара и упирающиеся в звукоизоляционный потолок. Они находятся прямо над столом миссис Джонсон. В прошлом году, когда я только устроилась сюда, она заявила, что такая расстановка мебели необходима для пожарной безопасности, и я не стала возражать, так как по жизни стараюсь избегать конфликтов.

Хотя я смирилась с темнотой, обернувшейся для меня круглогодичным сезонным аффективным расстройством, я стараюсь беречь от него детей. Лампа у меня включена с самого утра, я зажигаю свечки с нелепыми названиями вроде «Принцесса Примула» и «Богиня желания», чтобы мое рабочее место выглядело располагающе. Я даже попросила директора Кушинг установить потолочное освещение и проверить сырую комнату на наличие плесени, но та велела мне закатать губу. Директор Кушинг – одна из тех бесячих несговорчивых баб, ненависть к которым греет душу.

Не успела я включить лампу, как скрипнул линолеум и открылась дверь. Вошла София Уэст: волосы стянуты в низкий пучок, три медных браслета позвякивают на запястье. На ней был лавандовый комбинезон и ослепительно белые кроссовки, которые она как будто каждый вечер замачивала в хлорке. В школе я носила атласные сарафаны поверх обтягивающих нейлоновых кофточек и постоянно проглатывала резинки с брекетов. В доинтернетную эпоху никто не учил нас бороться с подростковыми комплексами.

– Мисс Лайла, – говорит она и бежит ко мне, будто боится не успеть на отъезжающий автобус, – мне нужно добавить в список еще один колледж!

Директор Кушинг открытым текстом запретила мне это делать. София подала заявки в тринадцать колледжей, все гуманитарные, а ее отец настроен скептически. Кому нужен очередной филолог со студенческим кредитом в 50 штук? – написал он мне. Я делаю глубокий вдох и превращаюсь в человека, каким должна быть согласно моим должностным требованиям: организованная, профессиональная, превосходно справляющаяся с многозадачностью. София – не я, но я знаю, каково это – быть Софией.

– У тебя уже очень хороший список, – говорю я.

София склоняется над моим столом и включает лампу.

– Но в нем нет ни одного колледжа Нью-Йорка.

– В Нью-Йорке самая высокая плата за обучение.

– Да, но Люси говорит, что богатая культурная среда необходима студентам нашей специализации.

София готова прыгнуть за Люси в горящий вулкан по первому зову.

– Хм-м, – я вращаю в пальцах ручку, стараясь скрыть скептицизм. – И что это за специализация?

– Я точно не знаю, – она садится на стул для учеников; я не успела вернуть его на место напротив стола, и он стоит рядом с моим. – Городское планирование, литературное творчество… Что-то нетрадиционное.

Решаю не говорить ей, что все мои одноклассницы, выбравшие для изучения «нетрадиционные» специальности, теперь торгуют марихуаной из багажников своих «приусов».

– А почему не математику или инженерное дело? Ты же в прошлом году победила на математическом конкурсе.

У нее вырывается недовольный стон.

– Это было в первый и последний раз. Я согласилась участвовать только потому, что директор Кушинг мне мозг вынесла, что не участвует никто из девочек.

Кушинг славится тем, что подталкивает девочек в традиционно «мужские» сферы. Говорят, в детстве родители не разрешали ей даже носить кроссовки: боялись, что она станет оторвой, как братья. Твердили, что женщинам даже бегать неприлично, максимум можно ходить быстрым шагом.

– Давай пока повременим с новым колледжем. Лучше поработай над вступительным эссе.

София считает свое вступительное эссе гениальным. Я считаю его катастрофой. Она включила в него рецепты жен пилигримов, тексты песен о печальных закатах над морем, цитаты из второго тома «Одиссеи», размышления о смерти никому не известной поэтессы восемнадцатого века и краткое изложение теории струн, кажется списанное с «Википедии».

– Я как раз его переписываю, – сказала она, – от третьего лица.

– От третьего лица? – София кивает. Моя работа отчасти заключается в том, чтобы убедить учеников, что мысли, которые я им подсказала – их собственные. – Может, тебе написать о брате? – предлагаю я. – Ты говорила, вы близки. Или о матери.

– О ней я писать не стану, – отвечает она резким изменившимся тоном. Я заинтригована.

– Но почему? В твоем списке тем было про мать.

– Слишком личное.

– Это и есть личное эссе, – замечаю я.

– Не хочу, ясно? – Она теребит кольца в ушах, и я вижу, что ее руки дрожат. – Мы с ней почти не видимся.

Будь я собой, а не мисс Лайлой, я бы ответила: так именно это им и нужно. Травма! Боль! Иное мировосприятие! Примерных девочек из пригорода и без Софии навалом.

Но в школе я себе такого не позволяю.

– Возможно, – осторожно замечаю я, – если тема чувствительная, то как раз и значит, что об этом стоит написать.

Она прекращает теребить сережку.

– Мне от этого легче не станет. Если я о ней напишу.

– Смысл не в том, чтобы тебе стало легче, – я улавливаю в своем голосе раздраженные нотки и откашливаюсь, – а в том, чтобы рассказать о себе.

– Моя отсутствующая мать – не я.

Момент тишины повисает между нами, словно туго натянутая простыня.

– Я не то имела в виду.

София окидывает меня колючим взглядом, царапающим кожу.

– Так бы и сказали: без нее я ничего интересного собой не представляю. – Ответить я не успеваю: она отодвигает стул и пересекает кабинет таким тяжелым шагом, что ножки моего стола подрагивают.

– Отличная работа, – говорит миссис Джонсон, когда дверь за Софией с дребезгом захлопывается. – Теперь понимаю, почему в школы стараются привлечь молодых вроде вас.

Я раздумываю, не остаться ли на месте – за поцарапанным столом, залитым желтушным цветом лампы, в котором всякий, кто сидит напротив, кажется больным. Но мисс Лайла так бы не поступила, ведь мисс Лайла недавно стала временным консультантом по поступлению в дополнение к основной работе, так как миссис Браун решила продлить декретный отпуск на неопределенный срок. Вдобавок мисс Лайла – одна из немногих сотрудников, считающих благополучие учеников не только приоритетной задачей, но и своей личной ответственностью.

– Только не вздумайте побежать за ней, – добавляет миссис Джонсон. – Им это не нравится.

Но я уже выскочила в коридор и направляюсь туда, где всегда прячутся расстроенные девушки. В женский туалет.

В туалете Оливия Кушинг стоит у треснутой раковины – той самой, через которую тянется длинная трещина, тонкая и черная, как волосок. Это старая часть школы: плитка здесь грязная, ковролин замызганный, а вдоль стен висят открытые трубы, похожие на кишки.

– Здрасьте, – произносит она с натянутым дружелюбием, и я догадываюсь, что в руке, которую она спрятала за спину, сигарета или пакетик с таблетками.

Но мне все равно. Я не даю ей заговорить, прикладываю палец к губам и указываю другой рукой на дверь.

– Иди, – шепчу я, и она выходит. На самом деле, не такая уж она ужасная, что бы про нее ни болтали в учительской. Наверно, трудно быть дочерью директора. Она вечно ходит по коридорам такая угрюмая, такая сутулая, будто доброго слова в жизни не слышала. Но я чувствую, что внутри у нее, как и у многих ребят, оголенные провода. Она всю школу спалит дотла, если в неподходящий момент ударить ее по больному.

В другом углу туалета кто-то тихо разговаривает. Я присаживаюсь на корточки и вижу под дверью последней кабинки не одну пару ног, а две.

– Она просто пытается быть реалисткой, – слышу я голос, дружелюбный, но нетерпеливый. Так говорят с подругой, реагирующей на ситуацию неадекватно. – Она права, твоему эссе не хватает… связности.

– Я знаю, ты пытаешься меня поддержать, но получается наоборот.

– Мне кажется, написать про мать – хорошая идея.

– Еще бы.

– Что это значит?

Я прислоняюсь спиной к стене у раковин, съезжаю вниз и сажусь на холодную плитку.

– Я не хотела фотографироваться.

Пауза.

– Так почему не сказала?

– А когда я могла об этом сказать?

– Ты сказала, что тебе интересно.

Стена кабинки грохочет. Видимо, София прижалась к ней спиной.

– Я соврала.

Поднимается нога в кожаной сандалии и кружевном носочке с рюшами. Нога Люси. Я слышу, как Люси почесывает каблуком щиколотку.

– Ничего странного, что фотографии тебя смутили, Соф. Так и было задумано.

– Они должны были смутить того, кто на них смотрит. А не того, кто на них изображен.

Дверь за моей спиной распахивается так внезапно, что от сквозняка разлетаются волосы.

– Вы еще здесь? – спрашивает Оливия. Она не сразу замечает, что я сижу на полу. – Вам плохо?

Распахивается дверь кабинки.

– Мисс Лайла? – спрашивает София.

Самая большая странность в работе в школе заключается в том, что ты сама начинаешь сомневаться в системе. Осознаешь, что учителя на самом деле никогда не обладали реальной властью: они просто были старше и могли оставить тебя после уроков. Но, наверно, в процессе взросления все системы начинают так восприниматься: когда-то ты верила в их незыблемость, но они оказались не более чем неумело сконструированными фантазиями о правлении и порядке.

– Простите! – Я вскакиваю и ударяюсь головой об автомат с тампонами, работающий, если опустить монетку. – Я думала, это туалет для учителей.

– С вами все в порядке? – спрашивает кто-то: может, Оливия, может, София, а может, Люси.

– Да, все хорошо, девочки, – отвечаю я, надеясь, что, если назвать их девочками, они вспомнят, что они – дети, а я – Взрослая Женщина, хоть и, вероятно, получившая сотрясение от столкновения с диспенсером женских гигиенических принадлежностей. Я выбегаю из туалета и торопливо шагаю по коридору, щеки так сильно горят, что кажется, вот-вот расплавятся и стекут со скул, как свечной воск. Заглядываю в учительскую через окошко в двери: кажется, там никого нет. Захожу и смотрю на себя в зеркало над раковиной с вонючим стоком, где застряли остатки обедов для микроволновки. С моим лицом все в порядке.

Оставшееся утро читаю вступительные эссе, которые то умиляют меня своей наивной искренностью, то вгоняют в уныние по той же причине. Мне неловко, что я так много знаю о семьях учеников, об их личных проблемах и мечтах. Они обнажают свои души лишь с одной целью: надеясь, что убедительный рассказ откроет перед ними нужные двери. Если дверь не откроется, отвечать придется мне.

Звенит звонок; последняя перемена перед обедом. На этой перемене мы встречаемся с Робом. Его кабинет находится двумя этажами выше, на так называемом Тухлом ярусе. Поскольку нас обоих наняли совсем недавно, Робу достался худший кабинет из возможных. Будь я учителем, меня бы разместили в заброшенном классе по соседству, где хранятся консервы с благотворительного сбора для бездомных, которые так и не раздали.

Я откладываю очередное эссе и растираю виски, пока те не начинают гореть. Меня наняли на грант «Поле мечты»: школа получила его в прошлом году, и его как раз хватило на квалифицированного консультанта по поступлению в колледж и организацию лекций модных экспертов из Бостона, которые приезжают в школу, расхваливают живописную территорию Университета Тафтса и замечают, что конкуренция в Гарварде не так уж беспощадна и вообще в колледжах царит дух товарищества. Ученики во время этих лекций – мы называем их «беседы за кофе», хотя подаем не кофе, а какао – всегда недоверчиво поглядывают на меня: мол, неужели? А мне приходится смотреть на лектора и сохранять профессиональный вид. Для кого эти беседы? Для учеников или для директора Кушинг, чтобы та могла сообщить родителям о проведенных мероприятиях в очередной рассылке?

А ведь главная проблема школы – сама Кушинг, это она управляет будто по учебнику для жителей пригорода, желающих выбиться в люди. Она хочет утереть нос школам Саутингтона и Вассасита с их списками выпускников, поступивших в самые престижные колледжи, и повесить рядом с витриной со спортивными кубками перечень бывших выпускников, получивших одно, а то и два престижных образования и теперь занимающих впечатляющие, но невнятные должности: Лидия, консультант; Джеймс, продакт-менеджер. Правда, пока у нее ничего не получается. Жаль, что мы не в Техасе, посетовал кто-то из родителей на мероприятии в честь начала нового учебного года в сентябре. Тогда штат оплатил бы обучение в частной школе.

Снова звенит звонок, призывая всех обратно в классы, так что я встаю и ухожу, пока миссис Джонсон не вернулась с собрания. Выходя, трижды пинаю ее холодильник с йогуртами, и каждый раз он ходит ходуном. Мне становится лучше.

Поднявшись наверх, встречаю у питьевого фонтанчика группу учениц по обмену из Италии. Кушинг вступила в программу обмена пару лет назад в надежде завязать «интеллектуальные и культурные связи». Но, насколько я могу судить, до сих пор в результате этой программы завязались лишь сексуальные связи.

– Вы почему не на уроке? – спрашиваю я и тут же об этом жалею. Если спросить о чем-то итальянцев, те притворяются, что не говорят по-английски. И верно: одна из девочек растерянно разводит руками, но потом я отчетливо произношу: оставлю после уроков в субботу, и они спешат уйти. Тогда-то я и вижу за мусоркой Джейн Райдер: та прижалась к стене, будто хочет спрятаться. Она очень похожа на мать, которую я видела всего один раз на ярмарке колледжей для одаренных учеников старших классов. Учителя предупредили, что в прошлом она была активной участницей родительского комитета, а теперь сидит на таблетках. Якобы это случилось из-за мужа: летом он работал в доках, обучал туристов парусному спорту или водил экскурсии на каяках и изменил ей с женщиной намного моложе. Сперва я не понимала, с чего их так интересует миссис Райдер: учителя обычно предпочитают сплетничать друг о друге. А потом поняла: когда человек исчезает без объяснений, люди считают себя вправе рассуждать, что с ним случилось. Нечасто в наших руках оказывается такая власть. По крайней мере здесь, в школе, под бдительным присмотром Кушинг, педагогического совета и родителей, привыкших вмешиваться в дела детей до такой степени, что, будь их воля, присоединили бы им пуповину обратно.

Ее волосы были заплетены в длинные тонкие косы – женщины старшего возраста редко носят такую прическу. Щеки были такие бледные, что при ярком свете казались голубыми. Она подошла ко мне после моего выступления, пока другие родители угощались печеньем с глазурью и мини-брауни с фуршета. Пообещайте мне кое-что, сказала она. Я кивнула, наверно, устало – родители всегда преувеличивают степень моего влияния на процесс поступления в колледж, от меня не так уж много зависит. Пообещайте, что поможете ей отсюда выбраться, сказала она. Я, конечно, не могла ничего такого пообещать. Но она взяла меня за запястья и прижала мои руки к своему сердцу, и я не удержалась и сказала «да».

– С тобой все хорошо? – спрашиваю я.

– Да.

– Ты к мистеру Тейлору? – Я поглядываю на дверь кабинета Роба. Она открыта.

– Нет, нет, извините, я… просто стою.

Я легонько похлопываю ее по плечу, острому, как гребень, одна кость.

– Он не кусается.

– Ха, – отвечает она, и ее смех эхом разносится по коридору. – Да нет, все в порядке, правда. Спасибо. – Она сбегает вниз по лестнице, понурившись, как побитая собака, и мне становится не по себе. Тихоням сложно помогать. Они понимают школьную экономику внимания: если никогда никого ни о чем не просить, никто и не посмотрит в твою сторону.

Я захожу в кабинет и вижу, что Роб так развалился на стуле, что прогнулась пластиковая спинка.

– С каким тебе вкусом? – спрашивает он.

Я сажусь за парту и брызгаю ее антисептиком для рук, который ношу в кармане: мальчики-подростки чем только за партами не занимаются. В частности, на этой выцарапано: «геометрия – говно».

– Джейн хотела с тобой встретиться?

– Какая Джейн?

– Райдер.

Он резко выпрямляется, и стул бьется ножками об пол.

– Она не в моем классе. – Он ударяет кулаком по столу, пока один из ящиков не выдвигается.

– Она стояла за дверью. Как будто ждала там.

В его глазах вспыхивает тревога.

– Чего ждала?

– Не знаю. Я думала, тебя.

– Я не веду десятые классы, – он роется в ящике, по локоть засунув в него руку. – Ты же знаешь.

– Не ведешь?

– Нет. – Он наконец достает руку, зажав в ладони два вейпа. – Не беспокойся о чужих проблемах. Уверен, с ней все в порядке. Так с каким тебе вкусом?

Но проблемы Джейн мне не чужие. Я беспокоюсь о проблемах всех учеников. Я беспокоюсь о них, когда сижу за столом и ем принесенный из дома обед, мою руки в туалете и покупаю в автомате газировку. Они просят ничего не говорить родителям. Заставляют меня поклясться, что я не стану паниковать. Показывают страницы в блокноте с подсчетом калорий в каждом съеденном кусочке, зажившие шрамы под длинными рукавами, сообщения от парней, девушек, незнакомцев.

Но Робу не понять.

– А какие есть? – спрашиваю я.

– Безумное манго и ласковый мохито.

Я выбираю мохито. Он выдыхает дым с запахом тропических фруктов; я встаю и открываю окно, которое раньше не открывалось из-за забившейся в щели застывшей краски, пока мы не откупорили его ломом. Я поднимаю раму, и в класс врывается благоухающий жимолостью ветер.

На бордюре вдоль ученической парковки зацветают тюльпаны. Парнишка в футбольной форме срывает цветок и делает вид, что ест его, жует лепестки и смешит своих друзей. Подростки и их чувство юмора: есть ли в мире что-то более предсказуемое?

Роб так молодо выглядит, что его часто принимают за ученика. Он худощавый, высокий и чувствует себя неловко в своем теле, часто как будто запутывается в собственных руках и ногах. Голос нервно подрагивает, как у детей, которых в детстве ругали за то, что они говорят слишком тихо – громче, сынок! Думаю, ему нередко приходилось такое слышать. Хотя я почти ничего не знаю о его отце. Он редко о нем упоминает, а если упоминает, то почтительно-нейтральным тоном, свойственным мужчинам, которые смогли превратить страх перед отцом в нечто вроде восхищения.

– Как дела в тиндере? – На той неделе я помогла ему настроить профиль. Мы слиняли с дежурства в столовой и спрятались в чулане, где хранились материалы для изо. От меня требовался ценный женский взгляд.

– Я что-то очкую, – он пожевывает кончик вейпа. – Что, если кто-то из учениц меня увидит?

– А ты поставь минимальный возраст двадцать пять и выше. К тому же им-то зачем тиндер? Они и так могут трахаться друг с другом.

Он качает головой.

– У меня уже паранойя. А когда ты заведешь профиль?

Шансы найти интересную женщину в этих краях равны одновременному удару молнии и падению кометы прямо мне на голову.

– Не люблю приложения для знакомств. Чувствую себя платьем в корзине, которое ждет, купят его или нет.

Роб смеется, наклоняется и сплевывает в металлическое мусорное ведро. Остатки слюны тонкой нитью свисают с его губ. А не подружиться ли мне с кем-то еще, думаю я.

– Ну, если ты захочешь кого-то найти, тебе это будет нетрудно.

– В смысле? – спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, что он имеет в виду.

– В смысле, что женщинам проще. Особенно женщинам, ••••••••. Вы добры друг к другу.

– А к тебе женщины не добры? – невольно вырывается у меня.

Он кособоко улыбается, и его губа цепляется за клык.

– Мои ровесницы – нет.

Я закатываю глаза. Робу нравится внимание школьниц: они подтверждают его значимость, в отличие от его ровесниц, как я уже успела понять.

– В наше время можно умереть от отравления свинцом? – спрашиваю я, решив сменить тему.

– Если много сидишь в подвале, то да, – он пытается затянуться, но маленькая лампочка на кончике вейпа мигает оранжевым.

– То есть мы можем.

– Да.

У меня еще осталась жидкость на пару затяжек, но я кладу вейп на стол.

– Пойду к себе. – Я слишком быстро выпрямляюсь, и в глазах темнеет, чернота подкрадывается со всех сторон, голова заполняется гелием. Я теряю равновесие; Роб подхватывает меня под спину.

– Тебе плохо? – спрашивает он.

Я моргаю, и зрение проясняется: я вижу заламинированные плакаты с геометрическими формулами, электрическую точилку для карандашей, доску со следами стертых уравнений.

Он по-прежнему придерживает меня за спину.

– Все нормально, – отвечаю я.

– Где вы пропадаете? – спрашивает миссис Джонсон, когда я возвращаюсь в кабинет. – У меня почта не открывается. Не помните мой новый пароль?

Я сажусь на стул и не обращаю на нее внимания. Обычно я не применяю эту тактику: сама не люблю, когда меня игнорируют, но, если я стану помогать ей всякий раз, она никогда не научится пользоваться почтой. Как говорится, дай человеку удочку, и он сможет себя прокормить.

– Лайла, – зовет она. – Лайла. Лайла! – Поразительно, насколько неблагозвучно может звучать собственное имя в чужих устах. Я соглашаюсь помочь ей лишь потому, что мне невыносимо это слышать.

– Коргивиляетхвостом34? – Я открываю свою почту. Чья-то мама грозится ПОДЕЛИТЬСЯ С ДИРЕКТОРОМ КОЕ-КАКИМИ МЫСЛЯМИ, если я не прекращу внушать ее сыну БЕЗУМНЫЕ ИДЕИ ГОДИК ПОДОЖДАТЬ ДО КОЛЛЕДЖА! Думаю ответить, что свободный год после школы может стать для молодого человека прекрасным развивающим опытом, особенно для молодого человека вроде Кори, который любит поджигать рулоны с туалетной бумагой и кидать их под дверь туалетных кабинок ничего не подозревающим мальчикам. Но я пишу совсем другое: Спасибо за ваше мнение.

– Коргивиляетпопой154, – бормочет миссис Джонсон. Слышу, как она ударяет по клавишам, нажимая на каждую указательным пальцем. – А зачем мне пишут про какую-то недвижимость в Эфиопии?

Я отвечаю, что это мошенники.

– Не мошенники. Он предлагает обойтись без аванса.

Мне приходит новое письмо с темой «зайдите ко мне – надо поговорить». Отправитель – директор Кушинг. Я открываю письмо; оно пустое. Я встаю и выхожу из-за стола.

– Вы меня вообще слушаете? – спрашивает миссис Джонсон.

– Нет.

Внезапно раздается треск: она ударяет каблуком по полу. Так громко, что я сначала решаю, что снова отвалилась потолочная панель.

– Думаете, нормально таким тоном разговаривать с начальством? – спрашивает она.

Миссис Джонсон из той категории женщин, чья самоценность полностью зависит от возможности понукать окружающими. Насколько я могу судить, у нее нет ни особых талантов, ни личной жизни за пределами школы. Это не мой критичный взгляд, а чистая правда. Школьная секретарша говорит, что сочувствует миссис Джонсон, потому что она старая дева и из-за этого комплексует. Возможно, в ком-то это действительно способно пробудить сочувствие, но, поработав с миссис Джонсон в сыром кабинете размером с большой шкаф, я уже не испытываю к ней ни капли эмпатии. Иногда я даже фантазирую, что приматываю ее скотчем к креслу на колесиках, выкатываю на улицу и бросаю позади припаркованного школьного автобуса, чтобы тот раздавил ее, выруливая со стоянки задним ходом.

Я закидываю на плечо рюкзак и делаю вдох, такой глубокий, что грудная клетка вздрагивает.

– С каких пор вы мое начальство?

Она выкрикивает мое имя мне вслед, но я уже открыла дверь и вышла в прохладный пустой коридор.

Школьный секретарь Алиша, кажется, удивлена моему приходу. У нее зависимость от онлайн-шопинга, и, чтобы раздобыть денег на эту пагубную привычку, она пытается втянуть учителей в пирамиду по продаже эфирных масел. Я стараюсь ее избегать. Она ставит звонок на паузу и прижимает телефон к плечу.

– Что-то случилось? – шепчет она.

– Надеюсь, ничего.

– Если сама не в курсе, жди беды.

– Спасибо, успокоила.

– Ты не щенок и не сиротка, чтобы тебя успокаивать.

Я киваю, будто не возражаю, чтобы со мной разговаривали таким тоном.

– Оуэнс? – рявкает Кушинг из-за закрытой двери.

– Иди уже, – подгоняет меня Алиша. – Она нервная становится, когда приходится ждать. – Я прохожу мимо нее; она прижимает к уху телефон и спрашивает, можно ли оплатить покупку в рассрочку.

Кабинет Кушинг обставлен строго и минималистично: черные металлические стеллажи и громадный стол из грецкого ореха, который, наверно, стоит больше моей ежемесячной зарплаты. На подоконнике за ее спиной стоит узкая стеклянная ваза, в которой есть вода, но нет цветов. Окно выходит на парковку для персонала и футбольные поля.

Она приглашает меня сесть на детский стульчик напротив себя.

– Как вы, наверно, поняли, – произносит она, – нам предстоит не самый приятный разговор.

Никак не могу определить ее возраст. Сорок лет? Пятьдесят? Она почти не пользуется мимикой, поэтому у нее нет морщин. Ничего не намекает, что она хотя бы изредка улыбается: ни гусиных лапок в уголках глаз, ни носогубок. Ее как будто ничто неспособно смягчить. Стоит ли говорить, что я до смерти ее боюсь? И поэтому меня•••••.

– Поступила жалоба от отца Софии Уэст, это было примерно… – она смотрит на свои золотые часики, – …десять минут назад. – На ней белая шелковая водолазка и черный блейзер; как она только не потеет? – Он утверждает, что на консультации по поступлению вы прибегли к неуместному эмоциональному давлению.

– Неуместному эмоциональному давлению?

На ее переносице очки для чтения в черепаховой оправе; она наклоняет голову и смотрит на меня сквозь стекла.

– Так он сказал, да.

Я отклоняюсь на низкую спинку деревянного стульчика. Та врезается мне в спину под лопатками, как тупое лезвие ножа.

– Что это вообще значит?

Она вздыхает, будто я попросила ее объяснить, почему дождь мокрый.

– Лайла, мы обе знаем, что ваша работа связана с некоторыми чувствительными моментами. Но границы никто не отменял.

Рядом с Кушинг я всегда чувствую себя закомплексованным подростком. Потому что она напоминает мне мать.

– Простите, можете конкретно сказать, о чем речь? Я предложила ей написать о матери. Это все.

Между нами повисает тишина: мы молча признаем, что в силу своего упрямства я не соглашусь с ее доводами, а она – с моими. Она проводит миндалевидным ногтем по тонкой золотой цепочке на выступающих ключицах. Я представляю, ••••••••••••••••••••••••••••••••••.

– Что вам заказать на обед?

Голос принадлежит не Кушинг. Он гнусавый и хриплый, и мои фантазии в духе томной рекламы ювелирных украшений прерываются. Алиша. Она просовывает в дверь свою жилистую шею и хватает дверную ручку жирной от крема рукой. Она хочет знать, будет ли Кушинг салат «Цезарь» или «бодрящий боул с киноа».

Кушинг ударяет кулаком об стол, как судья молоточком.

– У меня встреча, не видите? – Она произносит это таким резким тоном, что я боюсь, как бы Алиша не разлетелась в клочки. Та бормочет извинения и скрывается за дверью, напоследок бросив на меня испепеляющий взгляд, будто это я во всем виновата. Ее можно понять: после встречи с Кушинг всегда возникает желание обвинить в своих действиях кого-то другого.

– Для ее семьи это чувствительная тема, – произносит Кушинг, когда мы снова остаемся одни. Я все смотрю на ее цепочку. Если бы я была •••••••••••••••••.

– Хорошо, – медленно отвечаю я, изо всех сил стараясь сосредоточиться. – Что я должна сделать?

Кушинг снимает очки и аккуратно убирает их в лежащий на столе кожаный футляр.

– Что ж. Это всего лишь один симптом более глобальной проблемы, о которой я давно хочу с вами поговорить.

У меня сжимается нутро.

– В конце года школа не планирует продлевать ваш договор. Мы ценим ваш труд, но программой подготовки к поступлению должен руководить более авторитетный лидер.

Слово «авторитетный» режет слух и кажется чуждым и неблагозвучным, как мое имя из уст миссис Джонсон.

– И когда вы пришли к такому выводу? – спрашиваю я.

– Прошу, не принимайте на свой счет. Мы просто поняли, что нам нужен кто-то более опытный.

– Вы знали все о моем опыте, когда принимали меня на работу.

– Да, но… Мы тогда еще не понимали, чем все кончится. Для нас эта программа тоже в новинку. – Она встает, показывая, что встреча окончена. Но я не поднимаюсь со стульчика, а зацепляюсь щиколотками за его ножки. Не может быть, чтобы за один день все так изменилось, хотя ничто не предвещало перемен! Кожа покрывается мурашками, как сыпью. Почему никто не предупреждает о таких вещах заранее? Мы сами катимся к обрыву и спокойно смотрим, как падают другие.

Она собирается открыть дверь, но я заговариваю.

– Если дело в тренере, так и скажите.

Тренер – учитель физкультуры; он сам просит, чтобы его так называли. В начале года несколько девочек, приходивших ко мне на консультации, не сговариваясь, рассказали, что он иногда заходит в женскую раздевалку, когда они переодеваются, и всегда делает удивленное лицо, будто зашел туда по ошибке. Они также сообщили, что он распускал руки во время проверки на сколиоз, которую ему поручено проводить, и как-то раз потащил одну девочку в свой кабинет для «дальнейшей проверки». Это было два года назад; девочка перевелась в другую школу, и больше о ней никто ничего не слышал.

А тренер трижды побеждал на чемпионате штата с баскетбольной командой мальчиков.

Девочки не хотели идти жаловаться директрисе. Тогда пошла я, пообещав, что не раскрою их имена. Кушинг заявила, что попробует разобраться, но без показаний девочек дело, скорее всего, ход не получит. Не понимаю, почему они не хотят заявить на него лично, сказала она тогда. Что же тут непонятного? – спросила я. Она прислонилась к стене и пожала плечами. Все хотят быть героями, разве нет?

– Я же вам уже сказала, – отвечает она. Ее бровь подрагивает, но она не позволяет ей приподняться. – Мы разбираемся, хотя я знаю, что вы мне не верите.

Роб как-то заметил, что Кушинг заботит лишь одно: чтобы ее считали компетентной. У нее синдром отличницы, объяснил он. Это когда человек ощущает себя значимым, только считая себя самым умным среди присутствующих. Любые свидетельства обратного уничтожаются.

– Кажется, нет смысла скрывать, что мы обе считаем друг друга некомпетентными, – отвечаю я.

Кушинг подходит ко мне и кладет руку на спинку моего стула. Деревянный стул дрожит в ее цепких руках.

– Он проработал в школе двадцать пять лет, я должна тщательно во всем разобраться с учетом интересов и его, и девочек. – Она стоит прямо за моей спиной, ее лицо совсем близко. Я никогда не видела ее со столь близкого расстояния и замечаю изъяны: брови криво выщипаны на переносице, на сухом подбородке скаталась тоналка. – Я не могу принимать решения сгоряча.

У меня есть карта, которую я думала разыграть уже много раз; ее применение оправдано лишь в одном случае: если это пойдет на благо девочкам из Нэшквиттенской старшей школы. Просто я не вправе рассказывать обо всем, что мне доверяют девочки, даже если это поможет изменить ситуацию.

– А ваша дочь что скажет на эти оправдания? – тихо спрашиваю я. – Они ее обезопасят?

От Кушинг пахнет мятными конфетками, и когда она дышит мне в лицо, крошечные волоски на моих щеках встают дыбом. А маме почему не расскажешь? – спросила я Оливию, когда мы сидели на зеленом пригорке над футбольным полем. Оливия хотела, чтобы мы поговорили на улице по окончании дополнительных занятий и наказаний для оставленных после уроков.

Она мне не поверит, ответила Оливия.

Почему ты так думаешь?

Она собрала волосы, недавно окрашенные в густой черный цвет, который ей совсем не шел. Потому что считает, что такое не могло случиться со мной, пока она директор.

Кушинг резко отдергивается, подходит к столу и заглядывает в блокнот.

– Можете забрать свои вещи уже двенадцатого. На педсоветы больше не приходите.

– И все? – задаю я один вопрос вместо десяти.

– А вы чего хотели, Лайла? Торжественных проводов? – Она указывает ручкой на дверь. – И прошу, без истерик.

Ноги выносят меня из кабинета в лобби, где я останавливаюсь у стеклянного шкафа с младенческими фотографиями выпускников этого года. Алиша высовывается из-за двери и смотрит на меня круглыми глазами.

– Что это было? – шепчет она.

В подвал я уже не возвращаюсь. Я склоняюсь над блеклым тротуаром учительской парковки и после нескольких сухих рвотных позывов сажусь в машину и еду домой. Я ничего не чувствую, тело словно накачали лидокаином, но я знаю, что скоро тревога даст о себе знать, особенно если проверить баланс банковского счета и высчитать, сколько останется после оплаты аренды, медстраховки, выплат по кредитам, счетов за бензин, телефон, интернет, электричество, продукты, покупки пива, чтобы унять тревожность, крема от нервной крапивницы и лекарства от тревожности, если онлайн-аптеку, где мне в прошлый раз продали антидепрессанты, еще не прикрыли.

Я стараюсь глубоко дышать.

Я хорошо знаю дорогу и еду как на автомате. Отчасти это помогает успокоиться. Я живу в западной части города, самой далекой от моря. Район приличный: дом со свежим ремонтом, большая лужайка, и я не отвечаю ни за состояние дома, ни за лужайку. Снимаю комнату у хозяйки, Моны – нашла ее по объявлению в интернете, когда только переехала. Арендная плата смехотворно низкая, сначала я даже удивлялась, неужели бывает такая дешевая ипотека, а потом поняла, что дом не ипотечный. Есть же люди, у которых нет долгов. Редкий вид.

Сворачиваю на дорожку перед домом и пытаюсь понять, что сделал бы на моем месте нормальный человек. Наверно, зашел бы в дом, перекусил, выпил воды. Решаю проделать это точно в таком порядке. На крыльце замечаю, что входная дверь открыта: ветер распахнул, Мона опять забыла ее запереть. Она выросла в Нэшквиттене и говорит, что я зря волнуюсь, тут никому не придет в голову совершать преступления, потому что все друг друга знают. В Нэшквиттене ничего невозможно сделать тайком, успокаивает меня она.

Мона на работе, но я вижу, что перед уходом она достала почту. Перебираю толстые конверты, и это меня успокаивает. Призывы помочь больным детям, реклама дорогих форм для выпечки, предложение оформить кредитку с самыми низкими процентами. Буклеты и листовки тихо шуршат в моих пальцах. Нормальные люди именно столько и тратят на почту: семь минут.

Все ненужное отправляется в мусор. Я удовлетворенно выбрасываю письма в голубое ведро, иду на кухню и чувствую, что наступила на бумажку. Это оказывается смятый нераспечатанный конверт с названием университета в левом верхнем углу. Мона пытается поступить в аспирантуру, и ей никак не везет. Конверт маленький, тонкий и, скорее всего, содержит отказ. Может, написать ей, спросить, видела ли она его? Узнав плохую новость, она истерит, поэтому лучше пусть узнает на работе, чем дома, когда я рядом. Посылаю ей фото конверта.

На кухне пытаюсь не обращать внимания на грязную миску с присохшими кусками хлопьев на столе и нож, покрытый жирным белым налетом. Он уже несколько дней лежит в раковине. Я перестала убирать за Моной, потому что пытаюсь устанавливать границы. Правда, какие именно, пока не определила, но точно не собираюсь вести себя как ее мама.

Глянув на пакет с завядшим салатом и остатки еды в пластиковых контейнерах, решаю, что не хочу есть. Значит, надо выпить воды. Но сегодня пятница, значит, можно заменить воду пивом. Достаю из холодильника крафтовое пиво Моны в компенсацию за невымытую посуду: Мона вечно твердит, что у нас все общее, комплексует, что она единственный ребенок в семье.

Я делаю глоток, глядя в окно, и думаю, куда можно устроиться с моими навыками. Стекло все в пыльце, деревья цветут вовсю. Я умею слушать и могу разговорить любого: мне можно быть исповедником или оператором службы секса по телефону.

С бутылкой пива в руке выхожу на лужайку и иду в самый дальний ее уголок, где трава высокая, как камыши на краю болота. Жужжит телефон: Мона. Блин, пишет она. Я отвечаю грустным смайликом и бросаю телефон на землю; он приземляется на муравейник. Муравьи тут же атакуют экран, как лужу пролитого варенья, шевеля своими усиками. Жаль, что нельзя вечно тут прятаться.

Через несколько часов приходит Мона. Она работает на рыбном рынке. Заморосил дождь, но летом мы натянули полотняный парус над крыльцом, подперев его двумя дрожащими палками, и он защищает от дождя. Я сижу на крыльце; раздвижные двери открыты, я слышу, как Мона топает в доме. Она не из тех, про кого говорят «легкая поступь».

– Иди сюда, выпьем, – зову я. Сама я пью уже третью бутылку.

Она подходит к двери и останавливается за москитной сеткой. На висках у нее светлый растрепавшийся пушок, рабочая футболка завязана узлом на талии; она поднесла ко рту мизинец и грызет ноготь. Мона избалована и немного взбалмошна; изящное личико с заостренными чертами напоминает лица французских актрис кино «новой волны». Не то чтобы мне нравилась Мона, но она – доступный ••••••••••, ведь она всегда рядом.

– Что празднуем? – спрашивает она, выходя на крыльцо.

Я сижу в полотняном шезлонге, который провисает подо мной так низко, что, когда я ерзаю, зад касается пола. Я смотрю наверх: Мона с такого ракурса кажется огромной, вдвое выше меня ростом.

– Мою свободу.

– О! Что случилось?

Я достаю теплую бутылку пива из упаковки под ногами и протягиваю ей. Она пьет, и ее горло подрагивает.

– Меня уволили.

Она резко поворачивается ко мне и садится в соседний шезлонг.

– Какого хрена? Шутишь, что ли?

– Кушинг вызвала меня сегодня и сказала.

– Но это же незаконно, разве так можно?

– Можно. У меня контракт на год.

– Но почему? Нельзя же просто так уволить человека.

– Долгая история.

Она встряхивает головой и развязывает пучок. Мне хочется потрогать ее длинную косу; готова поспорить, на ощупь та как шелк-сырец.

– Я никуда не спешу, – говорит она.

– Возникло… недопонимание. – Мне хочется сказать ей правду, но это не моя тайна, она принадлежит другим. Мне приходит в голову, что Оливия, возможно, сейчас догадывается, что я ее предала. Кушинг могла решить, что я блефую ради красного словца, но что, если она подумала, что обвинения не беспочвенны? Я делаю глоток; пузырьки обжигают горло. – Зато мне больше никогда не придется сообщать детям, что их мечты не сбылись, – говорю я, пытаясь обратить все в шутку. Но по выражению лица Моны понимаю, что она не считает это смешным.

– А не лучше ли сразу предупредить, что мечты напрасны, – она безжизненно улыбается. – Зачем плодить разочарования?

Не успеваю я ответить, как она переворачивает бутылку, и бурая жидкость выплескивается на траву. Немного пива проливается мне на ногу; струйка стекает к пальцам.

– Ой, – говорит она, – на тебя попало?

Я поднимаю ногу.

– Вовсе нет. – За время нашего знакомства я уяснила, что Мону бесполезно спрашивать, хочет ли она поговорить. В чем смысл этих разговоров? – скажет она. Они что-то изменят?

За деревьями визжат бензопилы. Валят лес; скоро его не останется. Рядом строят отель и комплекс апартаментов для отпускников. Мона говорит, что никогда не предполагала, что городок будет так активно развиваться: как-никак все местные мечтают отсюда смотаться и никогда не возвращаться. Когда я спросила, почему тогда она вернулась, она лишь рассмеялась. Видимо, сама не знала ответ.

Телефон в кармане сигналит, и я пытаюсь достать его неуклюжими пальцами – я уже пьяна. На экране высвечивается: Роб Тейлор. Я издаю протяжный стон.

– Кто там? – спрашивает Мона.

– Коллега, о котором я тебе рассказывала.

– Несостоявшийся стендапер с сексистскими шуточками?

– Он самый.

Она вытягивает шею и заглядывает мне через плечо.

– Думаешь, узнал, что тебя уволили?

– Давай выясним. – Я открываю сообщение и щурюсь: экран слишком яркий.

Я думал о тебе весь день.

– Я напилась или тут в самом деле это написано? – спрашиваю я и показываю ей экран.

Мона зажимает рот рукой.

– Ох, блин! – Она откидывается в шезлонге и заходится смехом; металлический каркас скрипит. – Ты ему нравишься, я же говорила!

На экране вспыхивает второе сообщение.

Никогда не думал, что буду с таким нетерпением ждать занятий с десятилетками. Мне нравится смотреть, как ты работаешь с детьми. Я извращенец, раз меня это заводит?

Мое сердце пускается в пляс. Вдали визжит бензопила, с глухим стуком падает дерево, кричат рабочие.

– В чем дело? – спрашивает Мона.

На экране появляется синее облачко, исчезает, снова появляется и снова исчезает. Я представляю его пальцы, зависшие над клавиатурой; он набирает текст и лихорадочно стирает. Это не тебе! Прости! Чему нас учили на тренинге для персонала? Не нагнетайте обстановку. А что сказала Кушинг на моем первом оценочном интервью? Вы не активны, а реактивны. Не спешите реагировать, подумайте. Намеренно сделайте паузу.

А кому? – осторожно печатаю я.

– Так он в курсе? – спрашивает Мона.

Кэти, мы с ней работаем в средней школе. Прости, ты не должна была это видеть. Она мне нравится… ну ты и сама поняла.

Не знаю никакой Кэти из средней школы. Уверен?

Да.

Мона встает передо мной на колени; солнце почти зашло, и в сумерках у нее расширились зрачки.

– Что пишет?

За деревьями заводится машина. Рабочие добродушно прощаются. Разъезжаются на выходные. На миг мне кажется, будто в просвете между стволов мигают фары, но это невозможно. Лес не настолько редкий, пока еще нет.

Ладно, пишу я.

Можешь никому не рассказывать? Не хочу, чтобы Кэти было неловко.

Мои большие пальцы зависают над светящимся экраном. Хорошо.

Спасибо, Лайла. Я у тебя в долгу.

Он у меня в долгу.

Убираю телефон в карман.

– Дичь какую-то написал? – Моне все интересно. Она выжидающе склоняет голову. А мне вдруг хочется закрыться, стать как дом, где от ветра захлопнулись двери.

– Нет, просто бесит меня. Хочет узнать, что случилось.

Она кладет руку мне на плечо.

– Люди любят лезть не в свое дело.

– Ага, – отвечаю я, – еще как любят.

Остаток вечера мы пьем шотландский виски, который Моне подарил отец. Родители вечно ей что-то дарят. Из леса доносятся звуки пирушки: детки развлекаются. Мона рассказывает, как впервые накурилась, потом поехала домой и ее остановил коп. Отец забрал ее из участка; тогда он в первый и в последний раз в жизни рассердился на нее и больше никогда не вспоминал об этом случае. А ты вспоминаешь? – спрашиваю я.

– Стараюсь не вспоминать, – отвечает она. – Я могла бы сбить кого-нибудь.

– Но не сбила же.

– Да, но знаешь, что самое смешное? Когда я остановилась по требованию, я была такая укуренная, что решила, будто кого-то сбила и потому меня тормознули. Я выскочила из машины в слезах и стала уверять полицейского, что не хотела, что мне очень жаль и я готова сесть в тюрьму, потому что заслужила. – Она рассказывает об этом, будто это забавная история, приключившаяся с ее подругой, а не с ней самой.

– Тебя так вштырило от одной травы?

– Не знаю. – Она прижимает губы к краю стакана. – Какой-то парень угостил на вечеринке. Помню, он смеялся, когда я затянулась. – Она хлопает в ладоши. – Короче, я идиотка. Вот и вся история.

Я хотела расспросить ее подробнее, но начался настоящий потоп, а Мона коснулась моей щеки влажными пальцами и сказала, что я красивая, и посмотрела мне в глаза так, что я ей поверила.

Я редко пью алкоголь, но сегодня совсем пьяна. Настоящее воспринимается урывками, как телепрограмма в телевизоре, который плохо ловит сигнал. Я спотыкаюсь о порожек в патио, и Мона говорит, что пора спать. Боль возникает в странных местах: позвоночнике, ягодицах, макушке. Хотя, может, я все выдумала, чтобы Мона меня пожалела? Рядом с ней я склонна все драматизировать. Ее внимание – как луч солнца, пронизывающий густую тень. Мы подходим к лестнице. Я вдруг перестаю ориентироваться на собственной жизненной прямой, мне кажется, будто я перенеслась в будущее и сама не заметила как. Я поднимаюсь по ступенькам без ее помощи. Не хочу, чтобы она считала меня жалкой пьянчужкой.

Дальше помню лишь отдельные моменты: руки Моны укрывают меня простыней. На прикроватной тумбочке появляется стакан воды. Дрожащие губы хватают зеленую капсулу адвила.

Мона меня о чем-то спрашивает, а может, я ее. Я устала, но не хочу засыпать. Неужели вечер кончился так быстро? Не может быть, еще рано. Она садится на мою кровать, а мне не хочется, чтобы она уходила. Прошу ее остаться – тебе необязательно уходить, говорю – но в спальне гаснет свет, и я вижу лишь серые контуры своих вещей. Я проглотила таблетку? Соединяю губы. Таблетки нет.

Лежу в темноте и стараюсь не думать о Моне. И о Робе. И о Кэти. Точнее, о той, кого Роб назвал Кэти.

Я вдыхаю через нос и мысленно повторяю: меня не стошнит.

Кэти – подходящее имя для бабушки. Много лет назад тренер называл меня Гертрудой, потому что девочек-подростков никогда не зовут Гертрудами. Сокращенно Герти. Он придумал мне прозвище, потому что я была особенной; так он говорил. Когда он писал мне сообщения на «раскладушку», письма на секретный адрес или сообщения в чат, который специально создал для нас двоих, он всегда сначала спрашивал: это Герти? А я отвечала: да.

Я играла в футбол. Я была очень хорошей футболисткой, никто бы не подумал, что у меня будет так хорошо получаться. Ведь я была по жизни неуклюжей и неповоротливой, но на поле что-то менялось. Я будто понимала, что делать с телом и как найти ему хорошее применение.

Я играла в сборной штата, и мне даже говорили, что при должном усердии я могу войти в национальную сборную. По крайней мере, тренер так говорил.

Потом он захотел показать мне особые растяжки. Специальные физиотерапевтические упражнения. Но упражнения интимные, поэтому настолько эффективны, сказал он мне. Ты же мне веришь? – спросил он. Что за глупый вопрос. Мы оба знали ответ.

Через год после того, как он начал уделять мне особое внимание, я бросила футбол. Я тогда училась в десятом классе, родители были в шоке. Как я планирую платить за колледж без футбольной стипендии? Я же ничего, кроме футбола, не умею? Только гонять мяч, как тренер научил.

Еще в старших классах я рассказала о случившемся двум людям. Один из них был моим лучшим другом, его звали Бен. Мы появились на свет с разницей в две недели и в детстве жили по соседству в доме с общей стенкой: он по одну сторону стенки, а я по другую. Он собирался поступать в колледж по баскетбольной линии и в итоге оказался в университете Нотр-Дам в Огайо. Мы бегали по утрам перед школой и по очереди составляли новые маршруты, отмечая их на карте, которую каждый год выдавала жилищная ассоциация.

Но ты же не сказала «нет», ответил он, когда я во всем ему призналась. Он был в искреннем недоумении. А почему я должна была говорить «нет», ответила я, я же думала, что все люди хорошие. Значит, кто-то должен был объяснить мне, что это не так. Этим кем-то оказалась Амелия, моя подруга, с которой мы однажды лежали на полу в ее квартире и ели морковку с хумусом. Я как ни в чем не бывало рассказала, что делал со мной тренер. А потом посмотрела на нее и увидела, что она схватилась за живот, будто баюкая рану. Господи, пробормотала она, с тобой все в порядке? Она взяла меня за руку. Да, ответила я. А что?

Телефон на подушке жужжит. Неизвестный номер. Поворачиваю голову, и комната вертится перед глазами. Беру телефон и прижимаю его к уху.

– Плохие новости, – произносит голос в трубке.

– Кто это?

– Миссис Джонсон. – У меня внутри все сжимается. – Даже не знаю, как сказать, Лайла… Умерла девочка.

– О боже. Кто? – Кажется, будто моим голосом говорит кто-то другой, кто-то, кто стоит в другом углу спальни.

– Люси Андерсон. – Два слова – ее имя и фамилия – стоят в ушах, как вода в засорившейся раковине. – Ребята захотят поговорить об этом с вами.

Стены пускаются в пляс. Я вжимаюсь в матрас.

– И что мне им сказать?

– Интуиция подскажет.

В том-то и проблема. Моя интуиция всегда молчит. Я сижу на пригорке над футбольным полем, на полу туалета для девочек или на стуле за столом в своем темном рабочем углу, и нужные слова никак не лезут в голову. Просто выслушать их недостаточно: я же не диктофон. Когда они уходят, я всегда думаю: и какую же пользу я принесла?

– Нет, – отвечаю я, – не пойму.

– Лайла?

– Да.

– Не время себя жалеть. – Ее прямота действует отрезвляюще. Сон как рукой снимает. – Не надо себя недооценивать, так вы никому не поможете. – Я слышу в трубке какой-то звук: кажется, она зажигает сигарету. Хотя нет, не может быть, чтобы миссис Джонсон курила. – Поговорите с кем-нибудь. В такие моменты нельзя быть одной. Я сообщу, если будут новости. И… Лайла?

– Да?

– Звоните, если вам что-то понадобится. Я серьезно.

Я медленно встаю с кровати, на цыпочках иду по коридору к комнате Моны и осторожно поворачиваю ее дверную ручку. Дверь почти бесшумно открывается. Я заглядываю в комнату и вижу, что Моны там нет. На кровати скомканные холодные простыни и примятые подушки. Выхожу в коридор и понимаю, что все еще очень пьяна: пол подо мной ходит волнами. Я опускаюсь на пол и лежу, прижавшись щекой к колючему ковру. Включаю телефон, и тот сообщает, что батарейка садится. Но я все равно набираю номер.

– Миссис Джонсон? Можно с вами кое о чем поговорить?

Мона

Выхожу на перерыв и вижу сообщение от Лайлы: она спрашивает, видела ли я конверт из колледжа, куда отправляла заявку. Она даже приложила фото, будто считает, что мои лингвистические способности настолько деградировали, что вдобавок к словам мне нужны визуальные подсказки. Блин, я же сама доставала почту, думаю я, но не пишу. Лайла очень чувствительный человек, хотя себя такой не считает. Трудно жить с чувствительным человеком, это я уже поняла. Самые обычные вещи вроде чистки зубов и тарелки хлопьев на завтрак могут стать причиной напряженности.

Решаю сразу не отвечать. Лайла всегда отвечает немедленно, принимаясь пространно описывать свои чувства и наблюдения, хотя они не имеют отношения к сообщению и делиться ими нет необходимости. Важно экономить языковые средства. Раньше я верила в это, но сейчас произношу просто на автомате. Давным-давно я сказала это Лайле за завтраком, и она сразу напряглась. Поэтому теперь я стараюсь лишний раз ее не нервировать: пусть живет спокойно, хотя тревожность мне свойственна и я не особо люблю спонтанность.

Прохладный майский день, под фартуком на мне свитер, а сигарета на холоде особенно приятна на вкус. В переулке пахнет жареной рыбой из соседней забегаловки, известной тем, что там подают худшую в городе рыбу с картошкой. Впрочем, когда я вернулась в Нэшквиттен и пошла обедать со своим другом, он же моя бывшая школьная любовь, я об этом не догадывалась. Вкусно, сказала я другу и бывшему. Он не стал ничего заказывать: явно чем-то закинулся и дергал коленом, постоянно ударяя им о деревянный стол, который и так шатался. Нет, невкусно, процедил он, тут дерьмовая еда. Он сказал это таким тоном, будто стыдился меня и себя самого из-за знакомства со мной и считал, что лучше бы мы перерезали себе глотки пластиковыми ножами прямо там, на том самом месте, и умерли медленной смертью на залитом кетчупом бетоне.

Тушу окурок о крышку мусорного бака. Я всем сказала, что уволилась, и если отвечу Лайле во время перекура, она поймет, что это неправда, потому что люди, работающие с детьми, чуют вранье за километр. Их датчик вранья становится таким чувствительным, что по одному дрожанию губ двух девятиклассников они могут определить, что двадцать минут назад те занимались сексом в чулане со швабрами. Это невыдуманная история: Лайла нашла в ведре с тряпками использованный презерватив, как и предполагала, и ей пришлось выкидывать его, подцепив кончиком карандаша.

Иногда она рассказывает такие интересные вещи.

Блин, наконец отвечаю я, подразумевая «блин, зачем ты мне это прислала» или «блин, ну и ладно», но Лайла отвечает грустным смайликом: решила, что я расстроилась. Я снова смотрю на фотографию. Конверт обычного размера, как письмо и точно не как поздравительная открытка, в которой написано: пожалуйста, выберите нас, поздравляем, ваши надежды и мечты осуществились. Если бы можно было все в жизни оценить, как этот конверт, по одному виду определяя содержимое! Тогда я не вляпывалась бы столько раз в отношения с музыкантами.

Стыдно в этом признаваться, но в моих глазах стоят слезы. Тру глаза кулаками, пока не начинает щипать. Я делала так в детстве, и это страшно бесило мать. У тебя будут морщины! – вопила она, и так у меня появилась первая причина ее возненавидеть. Потом она сказала, что мое появление на свет испортило ей карьеру, и это стало второй причиной. Вскоре возникла и третья: она заявила, что очень хотела мальчика, потому что с девочками больше возни и я тому подтверждение. Потом она ударила меня за то, что я опозорила ее на вечеринке, мол, вечно я строю из себя гребаного клоуна. Ну не станешь же ты отрицать, что клоунесса из меня отменная, парировала я, потому что мне тогда было пятнадцать, я только что прочла «Великого Гэтсби» и мне казалось, что Дэйзи ответила бы именно так. Тогда она меня снова ударила. Детские травмы? Что это? Моя психотерапевт не стала смеяться над этой шуткой, но я велела ей не волноваться: не было у меня никаких настоящих травм, меня же не насиловали.

Выхожу на улицу и смотрю вниз, в сторону Мэйн- стрит. Фасады магазинчиков поблекли, океан окрасился в бетонный цвет: близится шторм. Дороги может затопить. Волнолом может опять не выдержать. Я могу утонуть.

Звякнув колокольчиком, открывается дверь, и выходит Марина, упершись в бок костлявой рукой.

– Все в порядке? – спрашивает она, и это значит, что перерыв окончен. Марине семнадцать, в следующем году она заканчивает школу и планирует устроиться на ферму по выращиванию органической лаванды в Испании. А еще через год – поступить на гинеколога, лучше в Китай, потому что американская система здравоохранения слишком ориентирована на западного человека. Потом она вернется в Штаты и будет работать в Центре планирования семьи: она уже сейчас тренируется делать аборты на папайях по видеоролику из ютуба. Если надо, я и тебе сделаю, уверенно заявила она на прошлой неделе, когда мы разделывали лосося. Понятия не имею, зачем она мне все это рассказывает.

– Да. – Кидаю окурок на тротуар, и тот приземляется в лужу желтоватой жидкости, капающей из помойки. Папиросная бумага окрашивается в цвет мочи.

– Ты всегда можешь со мной поговорить, – искренне добавляет она и убирает за ухо медную прядь. Не знаю почему, но Марина хочет быть моей подругой. В ее возрасте я считала людей старше себя занудами без чувства юмора, но теперь, видимо, модно иметь подружек разных возрастов. На «Нетфликсе» мне все время предлагают посмотреть кино про угрюмых девочек-подростков с грязными волосами, усваивающих уроки жизни от сексапильных уверенных женщин лет двадцати пяти, которые выглядят так, будто не работали в жизни ни дня.

– Ого, – отвечаю я, – ну спасибо. – Она кивает с видом благосклонного мудреца. Единственная причина, почему я ее не ненавижу, – я тоже была подростком с дурацкими убеждениями и стремилась совершить нечто «важное и значимое». И мне прекрасно известно, какое горькое разочарование ждет каждого человека с подобными установками при столкновении с реальностью.

Марина отходит в сторону, будто предоставляет мне привилегию открыть загаженную чайками дверь. Я толкаю дверь ногой, но пластиковая пленка, которой укрыт пол с другой стороны, топорщится и мешает ей полностью открыться. В конце рабочего дня я поливаю эту дверь из садового шланга; она сплошь измазана рыбьими потрохами, и те стекают вниз и уносятся с потоками воды по наклонному переулку к дороге. Кровавые струи, бегущие по улице, кусочки приставшей к тротуару плоти – это похоже на картину библейского апокалипсиса. Обожаю эту часть дня.

Марина делает шаг и врезается в меня.

– Прости, – говорит она, – я думала, ты заходишь.

В зале я чищу витрину, а Марина стоит, облокотившись о кассу, и отодвигает кутикулы кредиткой. Треска на ложе из колотого льда таращится на меня стеклянными глазами. Рядом лежат стейки из рыбы-меча с заветренными краями: Марина плохо закопала их в лед. Я стараюсь не загоняться из-за таких мелочей, но грань между расслабленным отношением и полным нигилизмом тонка.

– Что сегодня вечером делаешь? – спрашивает она, глядя на меня сверху вниз.

– В смысле?

– Пятница же. Не пойдешь тусоваться?

Я выпрямляюсь, опираясь о витрину. Колени хрустят.

– Рада, что ты считаешь меня человеком, который ходит тусоваться по пятницам.

Марина смеется, будто это шутка, понятная лишь нам двоим.

– Сегодня будет большая вечеринка. Приходи.

– Я могу выпить в баре. Легально. Ты же знаешь, да?

– Да. Просто подумала, что у тебя сегодня нет планов. – Она улыбается с невинно-угрожающим видом: все девочки-подростки умеют это делать, такая улыбка – результат многовековой эволюции. В этом возрасте все уверены в своей неотразимости и не догадываются, чем это может для них обернуться.

Она обходит прилавок и встает рядом.

– Пришлю тебе адрес, – говорит она.

– У тебя же нет моего номера телефона.

Марина тянется к переднему карману моего фартука; ее рука скользит по моему животу, и, когда она отстраняется, мой телефон оказывается у нее в руке. Она набирает на экране блокировки мое имя, как на кнопочной клавиатуре, – Мона, шесть-шесть-шесть-два. Телефон разблокирован. Она поворачивается ко мне.

– Теперь есть.

После смены бесцельно брожу в гавани. Я знаю, что Лайла дома, редактирует ученические эссе; иногда она зачитывает их мне вслух, чтобы я сказала, что не так, и советуется по поводу самых сложных случаев, ведь я когда-то училась литературному мастерству. Эти эссе такие искренние, такие прямолинейные, что у меня зубы сводит их слушать. Как будто друг читает тебе свои стихотворения или свидетель Иеговы говорит о Боге.

Я пинаю камень в сторону «О’Дулис», и тут получаю сообщение от матери. Сажусь на маленькую скамеечку, одну из тех, что в прошлом году установил комитет по благоустройству: сообщения от матери лучше читать сидя. К счастью, в этот раз обходится без катастроф. Можешь заехать к Лорелам? – спрашивает она, имея в виду родителей моей лучшей подруги детства Натали. Кажется, твой папа забыл запереть у них дверь.

Миссис Лорел лежит в больнице, и мой отец вбил себе в голову, что надо забить холодильник Лорелов домашней едой. Каждый день он приносит им новую запеканку или рагу, хотя, насколько я знаю, они их не едят. Я подозреваю, что в молодости у него был роман с миссис Лорел; несколько лет назад, когда мы с Натали приезжали на каникулы из колледжа, я заговорила с ней об этом, и она как с цепи сорвалась. Вечно ты выдумываешь всякую дичь, сказала она. Делать, что ли, больше нечего?

Теперь ее слова не кажутся такими обидными, но, когда я уже решила, что она договорила, она добавила кое-что, о чем я думаю до сих пор минимум пару раз в неделю, а то и чаще: хватит выдумывать себе несуществующие травмы, чтобы было чем оправдать свои косяки.

Почему она так сказала? – спросила моя психотерапевт. Какой был контекст?

А контекст был такой: недавно она узнала, что я переспала с ее бывшим парнем из школы, в которого она все еще была влюблена. Но психотерапевту я в этом не призналась, а бросила: да шмара она! И рассмеялась, потому что шмара – правда смешное слово, на швабру похоже.

Но, кажется, я отвлеклась.

Хорошо, отвечаю я; мать ничего в ответ не пишет, и я знаю, что не напишет. Я всегда и во всем ее слушаюсь.

Продолжаю пинать камень до самого входа в «О’Дулис». Когда я была маленькой, начал осыпаться утес, который подпирает тротуар; установили дешевые деревянные опоры, но внизу, у воды, те уже сгнили. И вечерами, когда волны не ласково плещутся, а бьют о берег со всей силы, тротуар и перила раскачиваются с ними в такт.

Я со всей силы пинаю камень, и в тот же момент дверь паба открывается. На облезлом придверном коврике стоит Рэй и сжимает в пальцах горлышко пивной бутылки. Мой камень вприпрыжку несется по тротуару, как испуганный крабик-отшельник, и с глухим всплеском падает в море.

– Выпьешь? – Она трясет своей бутылкой у меня перед носом.

– Нет, – отвечаю я, хотя холодное пиво выглядит очень заманчиво и можно даже не спрашивать.

– Что ты тут бродишь, как педофилка, и камнями кидаешься? – Она делает недовольную мину, поджав губы и нахмурив лоб. Пару лет назад я дважды за вечер заблевала туалеты в «О’Дулис», и Рэй мне этого так и не простила.

– Прости, что я детей от твоего бара отпугиваю.

– Да заходи уже.

– Сама ты педофилка, – я переступаю порог и прохожу в зал вслед за ней. – Стоишь тут, подсматриваешь за мной, как маленькая извращенка.

– Маленькая извращенка?

– Боже, из твоих уст это звучит особенно мерзко.

Мы отодвигаем шторку из ракушек: хозяин бара Фредди повесил ее пару месяцев назад, чтобы «освежить интерьер». Рэй шагает к ламинированной барной стойке, тянущейся вдоль стены в глубине зала: когда Фредди пробило на улучшение интерьера, он заодно оклеил ее самоклеящейся пленкой с рисунком под дерево. За стойкой никого. Проходя мимо табуретов, обитых искусственной кожей, провожу по ним ладонью; они такие холодные от кондиционера, будто никто не сидел на них несколько дней. Всякий раз, когда я спрашиваю Рэй, как идет бизнес, та отвечает: «справляемся». В переводе с нэшквиттенского это означает «еле сводим концы с концами». В старших классах, когда она училась в двенадцатом, а я в девятом, мы всегда так друг другу отвечали. Нас поставили в пару в шефской программе, которая продлилась всего год, и, встречая ее в коридоре, я всегда спрашивала, как дела, а она говорила: «справляюсь, Слепуха». У меня была сильная близорукость, но я отказывалась делать себе очки. Тогда впервые чья-то манера отвечать показалась мне сексуальной: Рэй говорила как человек, познавший эту жизнь.

Она откупоривает мою бутылку открывашкой, и пена выплескивается наружу: Рэй слишком растрясла бутылку.

– Я же предупреждал, – говорит Фредди и выходит из подсобки. – Эта партия проклята. – Он видит меня и с отвращением встряхивает рукой-сосиской. – О, мисс Конъюнктивит.

– У меня есть имя.

– Да что ты, – отвечает он, – и какое же, Вирусная Мо? – (Тут, наверно, стоит упомянуть, что однажды я пришла в «О’Дулис» вечером в пятницу и думала, что у меня аллергия, а оказалось – инфекционный конъюнктивит, и три четверти посетителей паба от меня заразились.) – Я мог бы в суд на тебя подать за убытки. – Он поправляет доску для дартс на противоположной стене. – Видела бы ты, что люди написали в отзывах на гуглкартах.

– Не переживай. Никто не читает отзывы на гуглкартах.

– Все читают «Йелп» [12], – подтверждает Рэй.

– Чертов «Йелп», – Фредди отходит, прицеливается и кидает дротик. Тот вонзается в винтажную фуфайку с эмблемой «Бостон Селтикс», наверняка поддельную. Фредди поворачивается и тычет в меня толстым пальцем. – От тебя одни проблемы, детка.

– Поверь, я в курсе, – я отпиваю из бутылку и поворачиваюсь к Рэй. – Хочешь сегодня сходить на школьную вечеринку?

Она вскидывает бровь и наливает себе воды из пистолета с содовой. Вдруг включается музыка, и зал наполняется звуками «Счастливого Рождества».

– Я обещала «Рыцарям Колумба» провести квиз по правописанию. А ты, вижу, не растеряла связь с внутренним ребенком. Рада за тебя.

– Меня коллега позвала.

– Будущий гинеколог, что ли?

– Она самая.

– Детки совсем обнаглели.

– Это все интернет, – отвечаю я. – Они все знают и могут все тайком выяснить, не стыдясь никого и ничего. Мне в свое время пришлось у подруги спрашивать, что такое минет.

– Хватит обсуждать минеты! – кричит Фредди из-за моей спины, кажется, из мужского туалета.

– А помнишь, как мы часами на телефоне висели? Золотые были деньки. – Рэй тянется к моей бутылке и отпивает глоток. Она пьет медленно, нарочно оттягивает переход к щекотливой теме. Она взяла мое пиво, и мне приходится глотать слюну. – Как дела с аспирантурой? – наконец спрашивает она.

– Я решила последовать твоему примеру. Стану актрисой, – я выпрямляюсь и касаюсь воображаемой шляпы. – Bonsoir [13], мадам.

Она ставит бутылку на стойку. – И кто ты?

– Не знаю. – Я пожимаю плечами и снова сутулюсь, принимая обычную позу. – Француженка.

Она отводит локти назад и опирается о полку за спиной, где стоят бутылки с дешевым алкоголем. (Полок с дорогим алкоголем в «О’Дулис» нет.) На ее лице снова возникает недовольная мина.

– Я серьезно, Мо. Как дела?

Холодная и скользкая бутылка будто сделана изо льда; кажется, если посмотреть вниз, то я увижу, как она подтаяла в моих пальцах.

– Все прекрасно. Серьезно, – отвечаю я. На меня вдруг накатывает отчетливое ощущение, как здесь все пропахло потом, пролитыми напитками и окурками, вонь которых впиталась в ковролин. Тут просто невыносимо находиться трезвой. – Я, наверно, чувствую себя так же, как ты тогда.

Она подозрительно смотрит на меня, но заглатывает наживку.

– Когда тогда?

– Когда поняла, что в Лос-Анджелесе тебе ничего не светит. – Я допиваю остатки пива. – Представляю, как тебе было стыдно сюда возвращаться.

За спиной слышится грохот: наверно, Фредди уронил лампу, а может, ударился о стол или о раковину. Рэй выпячивает нижнюю губу и медленно кивает, прижав палец к ямочке над верхней губой. Стыдно ли мне за свои слова? Нет. И в этом моя проблема – мне как будто нравится отталкивать людей.

– Знаешь, Мо, – говорит Рэй. Я немного наклоняюсь к ней. Она опускает палец и прижимает его к ямочке между моих ключиц. Я слышу свой пульс под ее касанием. – Мне надоело тебя жалеть. – Она резко поворачивается, и ее хвост чуть не ударяет меня по лицу. – Давай, до скорого.

– Сколько с меня? – Я отклеиваюсь от табурета, и искусственная кожа трещит, как лед в стакане.

Она оглядывается на меня через плечо. – Да иди ты. Никогда с тебя денег не возьму.

На улице моросит почти невидимый дождь: он заметен, лишь если наклонить голову под определенным углом. В доках за пабом кипит работа, матросы тягают тяжелые цепи и вяжут сложные узлы. Лодки у причала качаются, как дети, привстающие на цыпочки от нетерпения. В детстве я умоляла родителей купить лодку и даже написала им трехстраничное письмо, перечислив все преимущества лодки для развития девятилетнего ребенка. Мать печально взглянула на этот список – а ей было несвойственно печалиться, – потуже затянула мне хвостик и похлопала меня по плечу. Тут даже плавать некуда, сказала она.

Нашарив в кармане ключи, поднимаюсь вверх по улице к машине, припаркованной у «Малланиз». Наверно, стоит признаться, что я солгала: мне было очень стыдно говорить Рэй гадости. Но стыд – мой наркотик. Ничего не могу с собой поделать.

Прихожу домой, и мы с Лайлой пьем пиво. Я иду в туалет на первом этаже и курю, высунувшись в окно. Кажется, Лайлу уволили. Я говорю «кажется», потому что ей сообщили об этом на словах, и я не думаю, что Кушинг на это решится, иначе у них совсем не останется сотрудников моложе пятидесяти пяти. Не говоря о том, что Лайла неплохо делает свою работу, по крайней мере на мой взгляд. Но я все равно отвечаю «мне жаль», потому что, когда человек хочет побыть жертвой, лучше ему не мешать.

Пиво быстро кончается, и я достаю скотч, подаренный отцом на окончание колледжа. После нескольких щедрых порций нас начинает вести: мы же не ели на ужин ничего, кроме кукурузных чипсов. Я беру лицо Лайлы в ладони и говорю, что она самый прекрасный человек из всех, кого я встречала, и у нее очень доброе сердце. Не знаю, верю ли я в это на самом деле, но слова слетают с языка. Лайла улыбается и плачет. Отвечает, что я смешная и бескомпромиссная, а ты попробуй произнести «бескомпромиссная» в подпитии, не так-то это просто. У меня в голове туман, я не хочу задумываться, что она имеет в виду.

Мы сидим на крыльце, а потом Лайла говорит, что хочет спать. Она так глубоко просела в шезлонге, что мне кажется, у нее не получится встать, но ей как-то это удается, хоть она и шатается.

– Поздно уже! – кричит она, хотя только полночь.

– Иди наверх, – говорю я и встаю. – Я принесу воды.

– Воды! – Она изображает, что пьет из стакана, и бормочет, что мои волосы приятно пахнут. Лайла давно ко мне неровно дышит, это особенно заметно, когда она выпьет. Несколько раз я уже почти сказала «давай не будем этого делать», но пока не пришлось. Пока нормально, потому что по утрам она ничего не помнит. Однажды я разрешила ей поцеловать себя в губы, это было в ее день рождения. Мы пришли из бара и снимали туфли, опираясь друг на друга. Нам обеим было одиноко, и обе не хотели быть одни. Это большая редкость, когда двое людей одновременно испытывают одно и то же. И еще реже, когда они оба это понимают.

– Ты так ко мне добра, – говорит она.

– Нет. – Мне не нравится, когда она такой становится: воображает меня кем-то, кем я не являюсь, чтобы оправдать свою тягу ко мне. Если объект желания недоступен, всегда начинаешь его идеализировать.

Она нетвердо шагает к двери.

– Ты еще поступишь в аспирантуру, Мо.

– Нет, не поступлю. Это было последнее письмо. Ты же знаешь.

Из леса доносятся крики, и мы поворачиваемся. Уже час за деревьями шумит вечеринка. Наверно, рабочие со стройки отеля что-то отмечают. Иногда после работы я выхожу на пробежку по лесу, и они зовут выпить с ними пива на недостроенном крыльце, а бывает, приглашают на поздний ужин. Крики затихают, а музыка становится громче; они врубают ее так, что лопаются барабанные перепонки. У них, наверно, праздник.

– Все получится, – говорит Лайла. Она кивает, а я задумываюсь, сколько раз она повторяла эти два бессмысленных слова своим школьникам, отчаявшимся от неудач. Почему люди испытывают необходимость лгать пред лицом неоспоримых доказательств? У меня ничего не получилось и уже не получится. Неужели я произвожу впечатление настолько уязвимого и отчаявшегося человека, что Лайле кажется, будто меня надо утешать, как одну из ее подопечных? Вечно все считают меня ребенком: родители, Рэй, Марина уж точно. Наверно, поэтому ее ко мне тянет.

Жужжит телефон. Разжимаю кулак, чтобы его достать, и лишь тогда понимаю, что все это время мое тело было натянуто, как струна. Собираюсь ложиться. Надеюсь, ты проверила дверь и просто забыла написать.

Лайла заглядывает мне через плечо.

– Кто это?

– Никто.

– Любовник? – дразнит она. Я резко трезвею, Лайла подходит все ближе. – Эй, – спрашивает она, – с тобой все в порядке?

Чувствую, что она хочет до меня дотронуться, и все нервные окончания съеживаются при этой мысли. Я позволяю себя трогать, лишь когда я в полном расстройстве или отчаянии, как будто мне надо сломаться, чтобы разрешить себя обнять. Это самый ужасный вид объятий, потому что люди чувствуют, что должны меня обнять, и делают это без капли нежности. Лучше бы ударили.

– Тебя это не касается, – отвечаю я; точно так же ответила бы мать, но Лайла так пьяна, что мой резкий тон ее не задевает. Чувствую возле уха ее горячее дыхание: она пытается меня успокоить, сказать что-то доброе и ободряющее, ее дрожащая рука тянется к моему плечу, пальцы расставлены, как когти зверя, собирающегося напасть. Но она теряет равновесие; она вот-вот упадет прямо на меня своим мягким, липким и потным телом, жаждущим дать мне то, в чем я совсем не нуждаюсь. Я сначала представляю, что сейчас сделаю, а потом делаю. Слышу звук рассекаемого воздуха прежде, чем поднимаю руки. Я ее толкаю.

Сильно.

Слишком сильно. Она ударяется о стеклянную дверь, как птица, принявшая стекло за воздух, и плюхается на бетонный пол в патио. Волосы падают на лицо.

Мое тело пылает, как уголек. Я замечаю, что сунула в рот большой палец; вынимаю его и вижу кровь на костяшке. Слизываю ее и опускаюсь перед ней на колени. Она стонет; я раздвигаю ее волосы. Ее глаза полуприкрыты.

– Поможешь встать? – спрашивает она.

– Что ты…

– Помоги встать, – повторяет она, – пожалуйста.

В доме она настаивает, что сама может подняться по лестнице; значит, чувствует, что что-то не так, хотя у нее ничего не сломано, кровь не идет и она не понимает, что произошло. Она спрашивает: «Что случилось?» – и я отвечаю, что она споткнулась, и тут же представляю, как это могло произойти: она неповоротлива, на ней скользкие дешевые шлепанцы, в патио дурацкий порожек. Утром я сама поверю, что все так и было. Память так легко обмануть.

Наконец она ложится и заявляет, что у нее болит голова. Я убираю одеяло, укрываю ее простыней и заставляю выпить таблетку. Она в джинсах, расстегнула одну пуговицу, а дальше руки перестали слушаться. Линзы она тоже снять забыла.

– Что бы ты сделала? – спрашивает она. – На моем месте.

– О чем ты?

Она закрывает глаза.

– Точно.

Я сижу на краю ее матраса и тереблю край одеяла.

– Тебе поспать надо, Лайла.

– Я не злой человек. – Она глотает концы фраз, будто засыпает на ходу. Переворачивается на бок и ложится ко мне спиной. – Я не… как это называется? Когда запоминаешь плохое.

– Злопамятная.

– Именно.

Перед уходом выключаю свет. Дождь барабанит по крыше, будто кто-то сыплет сверху монетки. Смотрю в окно в коридоре и вижу крыльцо, где мы сидели всего пару минут назад: пустые шезлонги, опрокинутые пивные бутылки, мокрый бетонный пол патио, потемневший от дождя. Я думаю о выражении «она на это не способна». Почему людям кажется, что они на что-то не способны? Будто есть некая невидимая грань, которую ни один нормальный человек переступить не может. Вот мне всегда казалось, что я способна на все. Если бы мне чего-то очень сильно захотелось, меня ничто бы не остановило.

Телефон в кармане снова жужжит. Мона?

Я стою на подъездной дорожке в дождевике и пытаюсь понять, как люди определяют, можно ли им садиться за руль или они слишком пьяны. Наверно, сам факт, что я задаюсь этим вопросом, уже содержит в себе ответ. Вдали завывает койот: плохая примета. До дома Натали ровно двенадцать минут, я так хорошо знаю местные дороги, что могла бы проехать по ним с завязанными глазами. Но смогу ли я проделать этот путь после двух бутылок пива и двух стаканов скотча или даже, пожалуй, трех бутылок пива и трех стаканов скотча, учитывая, что в нетрезвом виде я могу ошибиться в подсчетах?

Дождь резко перестает, и из леса у дома выскакивает группа подростков, ломясь через кусты.

– Эй! – кричу я. – Это частная собственность! – Жду, что они рассмеются мне в лицо или пошлют к черту, но они молчат, коротко переглядываются и рассыпаются в разные стороны: кто-то к дороге, а кто-то – в соседние дворы. Они бегут, сторонясь фонарей, и стараются держаться в темноте.

Слышу, как кого-то тошнит. Включаю на максимум фонарик на телефоне, подхожу к краю участка и вижу девушку в розовом бархатном мини-платье. Это Марина.

Она сидит на лужайке и смотрит на луну. Увидев меня, пытается спрятать желтую лужицу рвоты, присыпав ее листьями. Мокрые волосы толстыми нитями липнут к щекам; босые ноги запачканы грязью.

– Серьезно? – спрашиваю я.

– Мона? – Ее голос кажется и детским, и усталым. – Можно нам воды? – Она меняет позу, и ее платье задирается; я вижу ее трусы, белые с маленьким розовым бантиком на резинке. Я отвожу взгляд.

– Кому «нам»? – Тут я вижу, что из-за куста остролиста выглядывает другая девочка, брюнетка. Она встает, и я замечаю, что ее голубое мини-платье запачкано на животе чем-то темным: наверняка не кровью, а просто грязью или кетчупом, а может, даже водой, ведь шел сильный дождь. Она идет ко мне, хлюпая ногами по мокрой траве. Она тоже босая.

– Со мной все в порядке, – говорит она, предвосхищая мой вопрос. – Правда. – Она подходит так близко, что я чувствую ее запах: тревожный пот, вишневый спрей для тела и еще какой-то густой мускусный запах, как от дохлой кошки. Она тянется ко мне, берет меня за руку ледяными пальцами и прижимает мою ладонь к животу. Я закрываю глаза, готовясь коснуться теплой раны, но дотрагиваюсь лишь до холодной ткани платья, которая даже не порвана.

Вдали слышатся сирены.

– Что случилось? – я убираю руку.

– Расскажем, если пустишь нас в дом, – отвечает девочка. Проходит мимо и зовет за собой Марину.

Но та не встает.

– Я плохой человек? – спрашивает она, так и сидя на траве.

– Там заперто, – окликаю я девчонку. Та уже почти на крыльце. На самом деле дверь не заперта, но девочка верит мне и садится на ступеньку.

– Марина, – говорю я, – что ты натворила?

Красно-голубые огни омывают дворы в конце нашей улицы, заканчивающейся тупиком. Сирены совсем близко и будто доносятся сразу со всех сторон. Девочка подбегает к Марине и тащит ее за руку, заставляя встать.

– Нам нужно бежать, – говорит она, прикрывая рукой рот, будто думает, что так я ее не услышу. Потом поворачивается ко мне. – Не говори им, что нас видела. Пожалуйста.

Она наклоняется, подхватывает Марину под мышки, а в соседних домах загорается свет. Наша улица не из тех, где люди накрывают голову подушкой, услышав сирену скорой помощи в час ночи. Сосед выходит на лужайку с фонариком, и тут я все вижу. Платье девчонки в крови.

– Я вас даже не знаю.

Она хмурится, будто кто-то потянул за веревочку и все ее лицо стянулось к центру.

– Я думала, ты подруга Марины.

– Нет, – отвечаю я. – Мы просто вместе работаем.

Девочка качает головой и тащит Марину к темным зарослям, сверкая голыми пятками. Она кажется очень маленькой и хрупкой, и в этом главная опасность юных девочек. Они похожи на оленят, а на деле волки.

– Марина, – зову я, но Марина шепчет что-то девушке на ухо. Они жмутся друг к другу и скрываются во мраке. В голове мелькает мысль – не позвонить ли их родителям. Тут я вспоминаю о матери.

И решаю, что протрезвела достаточно и могу сесть за руль.

Конусообразные лучи фар освещают мне путь по узким улицам нашего городка. Некоторые улицы освещены фонарями, другие погружены в темноту. Опять начинается дождь; капли бьют по стеклу. Дождь всегда наводит меня на экзистенциальные мысли. Я задумываюсь о жизни, которую прожила, и о том, сколько еще мне осталось; рассуждаю, как несправедливо, что всю жизнь придется прожить в одной шкуре и быть собой, Моной из Нэшквиттена, что в тот самый миг, как я родилась, мне невольно пришлось взять на себя обязательство оставаться Моной до самой смерти.

Я перестала следить за дорогой и смотрю лишь на свое тусклое отражение в зеркале заднего вида. Глаза встречаются с глазами двойника, и в этот момент я чувствую, как машину заносит. Плотный ремень врезается в грудь, голова падает вперед, колеса теряют сцепление с дорогой. Я не вижу желтую полосу, но чувствую, что заехала за нее. Мне всегда казалось, что я встречу смерть спокойно, но сейчас оказывается, что я совсем не готова. Я кричу, будто крик может меня спасти.

Дождь ненадолго ослабевает. Я вижу, что передо мной. Я еду прямиком в белый штакетник. Выкручиваю руль вправо и возвращаюсь на свою полосу.

Я почти перестаю дышать. Воздух царапает глотку, как сухие крошки.

Когда мы с Натали учились в девятом классе, наш одноклассник въехал в кирпичную стену старого спортзала на «субару» своей матери. Он выжил, но остался прикованным к коляске, а поскольку в школе не было пандусов, друзьям приходилось по очереди заносить его наверх по ступенькам. Через несколько месяцев еще один парень попал в аварию на Перекрестке смерти на съезде с 5А и не пострадал, но погиб его лучший друг, сидевший рядом на переднем сиденье. Потом наступило лето. Девчонка, которую все считали пропащей, потому что она торговала оксикодоном, не вписалась в поворот на дороге, идущей вдоль берега, в районе Третьего утеса. Там не было заграждения, и она умерла на месте от удара. Пляж долго был закрыт, и все на это жаловались, потому что всем нравилось думать, будто мы тоже лишились чего-то важного. Помню, мы с Натали собирались на выпускной, она красила губы и тяжело вздохнула. Когда они уже перестанут умирать? – спросила она. Мы притворялись, что нам все это надоело, таким образом маскируя страх: думать об уже случившихся трагедиях было проще, чем бояться, что следующей жертвой можешь быть ты.

Я свернула направо на Гроув-стрит, держась за руль дрожащими руками, и проехала поворот, ведущий к дому родителей. Мать сама могла бы зайти к Лорелам, ей не надо было даже садиться за руль, но, естественно, она попросила меня. Заезжаю на их пустую дорожку, усыпанную белым ракушечником. Тот хрустит под колесами, как битое стекло. Открываю дверь, и в машину льется дождь, а я думаю, с какой стати продолжаю слушаться мать. Я вижу свое отражение в стеклянной двери, взбегая по ведущим к крыльцу бетонным плитам, и чувствую, будто мне снова четырнадцать; я бегу к лучшей подруге, чтобы скорее поделиться тайной, которую только она и поймет.

Отец действительно забыл запереть дверь. Тихонько толкаю ее и вхожу в знакомый дом, где теперь все по-другому. Вместо привычного цитруса пахнет сандалом, толстый красный ковер, что прежде лежал рядом с полочкой для обуви, куда-то делся, из коридора не слышится музыка. Когда я приходила к Лорелам, мама Натали всегда ставила классическую музыку, думаю, потому, что однажды услышала, как мой отец в кабинете слушал Баха. Она такая повторюшка, шепнула мне однажды Натали, выключив приемник. Повторюшка за кем? – спросила я. Натали вскинула брови и посмотрела на меня, как на дурочку. За вами, ответила она.

Гремит гром, и выключается электричество. Я поднимаюсь по лестнице, в комнату, куда уже сто раз поднималась в темноте и потому всегда смогу найти туда дорогу: комнату Натали. Дверь распахнута, я переступаю порог, и свет в доме мигает, будто знает, что я здесь. Над ее кроватью флаг с названием колледжа, куда хотела поступить я; диплом из этого колледжа стоит на книжной полке. С ума сойти, до сих пор ей завидую.

Выдвигаю ящики ее комода, роюсь в шкафу, расстегиваю верхние пуговицы рубашек и платьев маленького, почти детского размера, и те чуть не соскальзывают с вешалок. Интересно, все ли худые такие чопорные? Что, если от постоянного внутреннего напряжения усиливается обмен веществ?

Я что-то ищу, но не знаю, что именно. Нахожу ее дневники: их всего четыре в обувной коробке под кроватью. Мне никогда не было стыдно рыться в чужих вещах. Если что-то лежит в прямом доступе, почему нельзя на это посмотреть? Все равно после смерти все читают дневники покойного; никто не считает нужным блюсти его частную жизнь.

Короче, я листаю ее дневники. Ищу свое имя, но в дневниках нет ничего интересного, лишь скучная фигня, подтверждающая мое собственное мнение, что в старших классах я пинала балду. Я так быстро пролистываю дневник, что некоторые страницы рвутся. Наконец нахожу кое-что в смазанной записи фиолетовой ручкой, сделанной в месяц нашего выпускного: Мона не знает, чего хочет, и думаю, так будет всегда. От одной этой фразы у меня холодеет в груди.

У Натали есть одна особенность: она умеет определять то, что другие люди о себе не знают. Раньше она шокировала меня комментариями в адрес наших одноклассников или их родителей, кристаллически точными, но не очевидными лично мне до тех пор, пока она не произносила их вслух. Говоря о моей матери, она однажды заметила: она чувствует, что ее жизнь прошла зря. Что? – рассмеялась я. Нам тогда было шестнадцать, может, семнадцать. А тебе так не кажется? – спросила она. Твоя мать построила свою жизнь по схеме домохозяйки из пригорода, как все вокруг, а потом поняла, что хвастаться нечем. У нее есть семья, сказала я. У нее есть я. Да, ответила Натали. Но у нее нет ничего своего. Ты ей не принадлежишь.

Ее комментарии всегда приводили меня в полное смятение. Я вдруг понимала, что существует некий тайный язык, которым владеют лишь избранные люди, умеющие видеть скрытый смысл в чужом поведении, а как этому научиться – неизвестно. И значит, остальные, простые смертные, всегда будут замечать лишь видимость вещей и жить на поверхности, как водомерка, прыгающая по водной глади, в то время как внизу, на глубине, бурлит настоящая жизнь. Впрочем, большинству людей это знание было и не нужно. Но я-то хотела стать писателем.

Я решила, что хочу писать, с началом старших классов, поняв, что у меня нет особых талантов, кроме умения учиться – а это было даже не талантом, а, скорее, отчаянным стремлением заручиться всеобщим одобрением, и успех этого предприятия подпитывался моими комплексами и бесконечными карточками для запоминания. Другими моими «талантами» было чтение взахлеб огромного количество книг и умение подделывать записки от врачей. Последнее приносило доход: я писала записки для зубрил, которые платили десять долларов, чтобы учителя поверили, что у них нет нервного срыва от учебы и они просто заболели. Я плохо умею врать, но отлично притворяюсь кем-то другим: в колледже я однажды убедила попечителя студенческого братства отправить мне денежный перевод на пятьсот баксов, представившись новым председателем Греческого клуба и сказав, что мы собираем деньги на вечеринку «Библиотекари и варвары», которая должна привлечь «столько девок, сколько не видел этот кампус за все время своего существования», рассудив, что «никаких денег не жаль, чтобы завалить классную девку».

И вот я поступила в колледж, родителям сказала, что на экономику, а сама ходила на английский. Правду знала только Натали. На первом курсе на кафедру английского устроился приглашенный профессор, модный молодой писатель. Писатель проводил одну лекцию в семестр и время от времени приглашал своих друзей- литераторов вести чтения, которые спонсировал университет. Я записалась на его курс, хотя половину занятий он отменил из-за «литературных мероприятий». Он не отменил только индивидуальный смотр готовых портфолио.

Когда я вошла в его кабинет, он возился с автоматической машиной для эспрессо, стоявшей на столе под его окном. Хотите кофе? – спросил он и указал на машину; я покачала головой, и он бросил аппарат с таким разъяренным видом, будто я нанесла ему личное оскорбление.

Итак, ваши работы, произнес он без предисловий, достал из лежавшей на столе синей папки мой рассказ и быстро его просмотрел. С ними все… нормально, наконец ответил он, и я тут же поняла, чем закончится этот разговор. Катастрофой.

Ваши рассказы… как бы это сказать…

Он откинулся в кресле и забросил ноги на стол; его подошвы оказались в паре дюймов от моего лица. На нем были кожаные кроссовки с узором из маленьких треугольничков на подошвах, и в эти маленькие треугольнички набилась грязь с сухими листьями. Я всматривалась в эту грязь, пытаясь убедить себя, что мне плевать на то, что он скажет, что бы это ни было.

Они поверхностны. Он развернулся в кресле и одновременно убрал ноги со стола.

Поверхностны? – повторила я.

Он кивнул и начал теребить свои брови, кустистые и похожие на проволочную мочалку.

Они не глубже лужи, сказал он.

Что это значит? – спросила я, хотя прекрасно знала, что он имел в виду.

Это значит, что я не верю.

Мне или рассказам?

Это одно и то же.

Неужели?

Он закрыл мою папку и поднял палец, будто я помешала ему говорить. Вам не хватает текстуры, сказал он, повернул голову и посмотрел в окно за своей спиной. И тут вы ее не найдете.

А что, если я не хочу искать текстуру?

Он расхохотался над моими словами. Он смеялся, я видела все его зубы. Мона, Мона, Мона, сказал он, отдышавшись. Я вас запомню.

Нет, не запомните, хотелось ответить мне.

После встречи с ним я пошла в библиотеку и села на старую скамейку в лобби. На спинке скамейки висела табличка с именем покойного попечителя. Я посмотрела в словаре значение слова «поверхностный» и прямо там, на этом самом месте в тот самый момент, решила, что хватит с меня писательства. Я думала, что мои рассказы – самая проникновенная часть меня, а они оказались не глубже лужи.

Потом я подошла к компьютерам общего пользования и отправила Натали письмо, потому что привыкла всем с ней делиться. В ожидании ответа посмотрела на ютубе несколько роликов с маленькими собачками, которых стригли пожилые женщины: когда мне было грустно, это меня успокаивало. Я ждала три, а может, четыре часа.

М,

Не обижайся, но тебе не кажется, что он может быть прав? И тебе пора повзрослеть? Думаю, он просто хотел помочь.

P. S. Я по-прежнему во всем тебя поддерживаю. И так будет всегда.

От ее слов мои ладони вспыхнули и зачесались, будто я дотронулась до ядовитого плюща. Я тут же отправила ей портфолио, которое неделю назад послала профессору, сопроводив его одной фразой: сама посмотри.

Она не ответила. Она или не стала читать рассказы или нашла их столь бездарными, что решила притвориться, будто не видела этого письма. Я не стала ее расспрашивать, решив, что это все равно что интересоваться у партнера, считает ли он меня красивой, после того как у нас уже был секс. Дело сделано, зачем уточнять?

Я закрываю дневник, кладу в обувную коробку и задвигаю ее под кровать. Дождь барабанит по стеклу, как сотни ноготочков, и я решаю домой сегодня не возвращаться. Утром отправлю Лайле сообщение, как ни в чем не бывало поинтересуюсь ее самочувствием, добавлю, что давно так не напивалась. Может, куплю ей пончик.

Я спускаюсь вниз, ложусь на диван и быстро засыпаю, но сплю плохо, часто просыпаюсь и забываю, где нахожусь. Когда мы с Натали ночевали друг у друга, мы играли в игру: засыпая, шепотом рассказывали друг другу на ухо истории, а поутру спрашивали, что другой запомнил. Натали всегда рассказывала одну и ту же историю: в ней девочка хваталась за ветку стоявшего у дороги дерева и выпадала из кузова грузовика. Но я всякий раз засыпала и конца истории не слышала, а утром забывала спросить, в чем мораль: плохо слишком сильно чего-то хотеть? Или, наоборот, хорошо?

В какой-то момент ночью открывается входная дверь и в дом вплывает тень Натали. Мать говорила, что она приехала домой, но я редко запоминаю подробности наших разговоров. Натали развязывает шнурки; я лежу и стараюсь не дышать.

Она меня не замечает. В голове проносится я по тебе скучала, но я не знаю, на самом ли деле это чувствую или мне просто хочется, чтобы так было.

Утром открываю глаза; в доме тихо, солнечные лучи рвутся в комнату через окно, как острые зубы. У меня урчит в животе, и по шкале похмелья от «бодрячком» до «ходячий мертвец» я пока еще не зомби, но близко к тому. Захожу на кухню, решив взять домой какое- нибудь папино рагу, и принимаюсь рыться в морозилке, заставленной кастрюльками в фольге и пакетами с мороженым горошком. Тут кто-то сзади кашляет. На пороге стоит Натали и смотрит на меня: мол, серьезно? Я поворачиваюсь к ней и ударяюсь головой о дверцу открытого холодильника.

– Что ты делаешь? – спрашивает она.

– Рагу, – я показываю на холодильник. – Папа приготовил вам рагу.

Она проходит мимо меня и открывает банку с молотым кофе, которая стоит на столе.

– Ясно.

Я вдруг понимаю, что на мне все еще желтые брюки с белыми пятнами от пятновыводителя, которые я ношу на работе; они насквозь провоняли рыбой.

– Давно приехала? – Я оглядываюсь в поисках чего-то, что могло бы отбить запах – может, освежителя воздуха или даже антибактериального спрея для рук, – но ничего не нахожу.

– Пару дней назад. – Она указывает на кофейник. – Кофе будешь? Раньше ты не пила.

От кофе у меня сердце скачет.

– Буду.

Она насыпает дополнительные две ложки в пластиковый фильтр и расспрашивает, как у меня дела. Я отвечаю «да все по-старому», но губы вдруг пересыхают, и я начинаю говорить с грубым акцентом, как русский бандит в кино.

– Я тебе выезд заблокировала? – спрашивает Натали, поворачивается и смотрит в окно. – Я переставлю.

Я отвечаю, что все в порядке, но она настаивает. Видимо, не хочет находиться рядом со мной. Она так спешит выйти из кухни, что спотыкается о дорожку в коридоре.

Я ищу в телефоне ближайшую пончиковую, и тут телефон звонит. Это Лайла. Ухожу в глубину дома, где у Лорелов крыльцо с видом на океан. Идет дождь, я встаю под полосатый навес, который висит здесь с моего детства. Однажды я случайно подожгла его бенгальским огнем, и мать Натали рвала и метала. Не знаю, почему они его не поменяли. Справа он весь черный, в лохмотьях, как рваная покрышка.

Подношу телефон к уху и слышу тяжелое дыхание Лайлы.

– Похмелье замучило? – с усмешкой спрашиваю я, стараясь говорить веселым, легким и добродушным тоном, а потом она начинает выть, именно что выть: я прежде никогда не использовала это слово для описания плача взрослого человека. Она издает дрожащий пронзительный гнусавый вой, и я слышу, как она выдергивает из коробки салфетку и сморкается. – Тихо, тихо, – говорю я, словно успокаивая лошадь. – Мы вчера обе много выпили. Я не хотела…

– Извини, можно я скажу? – Она вдыхает и хлюпает носом. – Моя ученица умерла, я просто в шоке.

– О боже, – я сажусь в одно из кресел. – Что случилось?

– Это произошло на соседнем участке, Мона. Рабочие уехали на выходные, и подростки устроили вечеринку на стройке.

– Что? – В груди возникает вакуум. Легкие будто растворяются.

– Нам еще не сообщили, что случилось. Ее звали Люси… Я, кажется, тебе о ней рассказывала. Она хорошо рисовала.

Не помню, чтобы она рассказывала про девочку, которая хорошо рисовала.

В трубке раздается короткий сигнал.

– Черт, мне надо идти, звонят из школы. Дома увидимся.

Телефон в руке горит, как раскаленный камень с берега, когда я отодвигаю его от уха. Мне вдруг хочется швырнуть его через тонкий проволочный забор, отделяющий участок Лорелов от общественного пляжа, но я вижу тень на своей руке. Натали садится в кресло напротив.

– Все в порядке? – Она протягивает мне чашку, такую горячую, что можно обжечься, но я все равно беру ее и держу. – Я переставила машину.

– Отлично. Спасибо.

Она, прищурившись, смотрит на меня.

– У тебя такое лицо, будто ты изо всех сил пытаешься не паниковать.

– Неправда. – Пульс свербит в мочках ушей и кончиках пальцев, как электрические разряды, и в горле застрял комок, который я отчаянно пытаюсь протолкнуть подальше вниз, вниз. – Как мама? – спрашиваю я, нащупывая тему для разговора.

– Да так. – Натали пожимает плечами. – Болеет.

Чайка кричит над головой. Мы смотрим, как она парит под дождем, раскинув рваные крылья. От пронзительности этого момента меня мутит; прошлое и будущее словно испарились, всего, что было, и всего, что может случиться, больше не существует; есть только сейчас.

– Расскажи, – говорит Натали.

– Что рассказать?

– О чем думаешь. – Она ставит чашку на подлокотник и поворачивается ко мне. – Я вижу тебя насквозь, Мо.

Откуда такая уверенность? – хочется сказать мне, но я не говорю. Чтобы заполнить тишину, отвечаю:

– Девочка умерла. Моя соседка ее знала, она работает в школе консультантом по поступлению в колледж.

– Черт. – Натали проводит короткими ногтями по нижней губе. Ее кутикулы побурели от засохшей крови, и я не без удовлетворения отмечаю, что, несмотря на все ее достижения, она по-прежнему дергает заусенцы. – Ты ее знала?

– Не то чтобы. Нет.

– А что случилось? Передоз? Авария?

– Вопрос на миллион долларов, – отвечаю я.

Натали подтягивает колени к груди и упирается в них подбородком.

– В этой чертовой дыре ничего не меняется, да?

Я чувствую желание возразить, как бывает, когда кто-то начинает критиковать твою семейную динамику.

– Я бы не назвала Нэшквиттен «дырой».

Она смеется.

– Ты в моей анкете написала «желаю выбраться из этой чертовой дыры».

– Не помню такого.

– Я не хотела тебя обидеть.

У нее в кармане жужжит телефон; она достает его, смотрит на экран и корчит гримасу. На берегу что-то порхает по песку и исчезает в высокой траве. Сперва решаю, что это маленькая птичка, может ржанка, но потом вижу металлический блеск в лучах бледного солнца и понимаю, что это всего лишь пакетик от чипсов.

– По-твоему, я не знаю, чего хочу? – спрашиваю я.

– Что? – говорит она, не глядя на меня. – О чем это ты?

– Ни о чем. Наверно.

Она поднимает бровь и кладет телефон в карман.

– Знаешь, Мона, ты такая смешная.

– Мне говорили.

Она отодвигает рукав свитера и смотрит на перламутровый циферблат часов. – Мне надо в больницу.

– Конечно. Не буду тебя задерживать.

По пути домой звоню Марине, но она не берет трубку, а когда я отправляю ей письмо по электронной почте, мне приходит сообщение, что ящик переполнен.

Не могу найти ключ и провожу кредиткой в узкой щели между дверью и косяком, как научила Натали еще давно, когда у нее был бунтарский период. Лайлы нет дома; не успеваю сделать и трех шагов, как звонит мать.

– Сегодня идем навестить миссис Лорел, – заявляет она, даже не поздоровавшись. – В час успеешь?

Я оглядываю пустой дом, безмолвно кружащийся потолочный вентилятор, неношеные туфли у двери и гору запечатанных писем на кофейном столике, которая вот-вот сойдет лавиной на пол.

– Конечно, почему бы и нет.

Поднимаюсь в свою комнату и выбираю наряд, который мать не посчитает «оскорблением эстетического чувства». Нахожу скучное белое платье, которое ей точно понравится, потому что оно ее, выдвигаю ящик стола и ищу таблетки, которые купила у кассира «Виллидж Маркет» сто лет назад, еще когда только вернулась в Нэшквиттен. Кажется, его звали Джон или Аарон, или как-то еще по-библейски, не помню. Но в ящике лишь старые чеки и непишущие шариковые ручки. Наверно, это к лучшему: наркотики плохо на меня влияют.

Сажусь на кровать и роняю голову. Кое-что я о себе знаю: в глубине души я трусиха. Инстинкт самосохранения всегда пересиливает во мне самоотверженность. Будь я смелее, задержала бы вчера Марину, расспросила бы ее подругу, откуда у той на платье кровь, пригласила бы их в дом и помогла высушить волосы теплыми полотенцами. Но я не смелая. Я обычная.

Снова звоню Марине. И снова ничего.

Когда я приезжаю в больницу, родители ждут в лобби. Мать в черном платье, которое я раньше никогда не видела: длина до колен, рукава-колокольчики, вдоль горловины вышивка золотой нитью. Она из тех женщин, кто скорее оденется слишком нарядно, лишь бы не проще всех.

– Выглядишь мило, – говорит отец. Он выглядит как обычно: голубая рубашка в клетку, джинсы и ремень.

– Пойдем? – Мать тянется ко мне и приглаживает мне волосы. – Есть расческа? – спрашивает она, когда мы заходим в лифт. Я отвечаю «нет»; она кивает и решительно нажимает на круглую кнопку. Больше она ничего не говорит. Кажется, в последнее время она старается быть проще. Или наконец начала принимать ксанакс.

Мы поднимаемся на лифте в тишине, глядя, как кружочки с номерами этажей по очереди вспыхивают желтым. В противоположном углу стоит женщина со скрюченной спиной и опирается о металлическую палку, к которой присоединен пакет с желтой жидкостью. От пакета тянется толстая пластиковая трубка и исчезает под ее тонкой больничной рубашкой; мои руки покрываются мурашками, так всегда бывает, когда я вижу больных. Умом я понимаю, что мое тело тоже когда-нибудь сломается, но лишний раз видеть доказательства неизбежного не обязательно.

Отец говорит, что ему нужно в туалет, и мы с мамой ждем в коридоре. Рядом пустая палата с открытой дверью, оттуда исходит слишком человеческий запах – кислый и затхлый, как немытые подмышки того, кто сильно нервничает.

– Не позволяй ей лезть тебе в голову, – вдруг произносит мать, заглядывая в коридор мне через плечо.

Я тоже оглядываюсь и смотрю в коридор: вдруг она имеет в виду кого-то конкретного? У матери много врагов. Но в коридоре никого, кроме медсестры, по- хлопывающей папкой по бедру.

– Кому «ей»?

Она так неожиданно и пристально смотрит на меня, что я почти ожидаю услышать звук, сопровождающий этот внезапный взгляд.

– Натали.

– Натали не лезет мне в голову. – По крайней мере, не больше остальных. В моей голове полно людей.

– Она считает себя лучше тебя, – спокойно заявляет мать, – всегда считала.

Потому что она на самом деле лучше.

– Ясно.

Когда я представляю двадцатишестилетнюю женщину, что целыми днями разделывает мертвую рыбу, а приходя домой, видит там лишь письма с отказами и вещи другой взрослой женщины, с которой ей приходится делить жилье, мне не кажется, что у нее большие перспективы.

– С чего ты вдруг об этом заговорила? – Я посматриваю на дверь туалета и молю, чтобы та скорее открылась.

– Ты какая-то потерянная, – говорит она.

Я лихорадочно озираюсь, смотрю сначала направо, потом налево.

– И правда, как мы оказались в больнице?

Она улыбается печально и ласково; это что-то новенькое, не замечала эту улыбку в ее обычном репертуаре осуждающих выражений лица. Значит, у нее для меня новости. А с меня сегодня хватит новостей.

– Не паясничай.

– Кто? – спрашиваю я. – Я?

– Мне надо тебе кое-что сказать, Мона. – Она прижимает ладонь к обоям с узором из тонких серых линий в окружении абстрактных фигур. – Мы переезжаем. Я больше не могу здесь жить.

Удивление обволакивает меня непроницаемой пленкой, и сама новость до меня не доходит.

– Что?

– Я несчастна в этом городе, и это длится уже давно. Но это неважно. Я хочу знать, ты справишься? С тобой все будет в порядке, если мы уедем?

А сейчас со мной все в порядке, по-твоему? – чуть не говорю я. Но вместо этого спрашиваю:

– А куда вы переезжаете?

– Во Флориду. Или в Техас. Куда-нибудь, где нет подоходного налога.

– И папа не против?

Она подмигивает: не слишком ли легкомысленный жест в данных обстоятельствах?

– Он во всем меня слушается.

– А мне тоже надо переезжать? – Я озвучиваю свои мысли.

– Ну, мы купили тебе дом, – говорит она, будто я могла об этом забыть. Больше всего я жалею, что позволила им «инвестировать в недвижимость», купить себе дом и тем самым заманить меня обратно в Нэшквиттен. – Вдобавок, не так уж важно, где жить. Знаешь, в двадцать пять все так думают: ах, если бы я жила не здесь, а где-то еще, все сложилось бы иначе! Не сложилось бы. Это была бы та же самая ты, просто в другом месте.

– То есть мне надо просто убить себя, ты на это намекаешь?

Она замирает.

– О таком не шутят, Мона.

За спиной распахивается дверь туалета. Отец выходит и отряхивает мокрые руки.

– Бумажные полотенца закончились, – говорит он.

– Я знаю тебя лучше всех, – произносит мать. Я не спорю. Проще убедить себя, что человек остался прежним, чем признать, что перестала его понимать.

– Готовы? – Отец встает перед нами.

– Мона, – говорит мать, – ты действительно даже не расчешешься?

В пропахшей хлоркой маленькой палате миссис Лорел мы много говорим, но я тут же забываю, о чем. В детстве я в совершенстве овладела искусством «активного отсутствия». Я могу общаться с людьми, задействовав лишь самые поверхностные слои сознания, являющиеся не чем иным, как вежливой оболочкой моего реального внутреннего мира. В природе панцирь является эффективным защитным механизмом, так как кажется естественным продолжением животного. Мой панцирь тоже выглядит совершенно естественно.

Я округляю глаза и в нужный момент киваю. Улыбаюсь. Улыбка не сходит с моего лица. Но на самом деле я сижу в глубине своего существа и размышляю, не зря ли потратила жизнь, вернувшись в этот город, который никогда мне даже не нравился, в город, не давший мне ничего, кроме солнечных ожогов летом и обморожений зимой, в город, который никогда не был таким, каким я хотела его видеть (как ничего на свете не бывает таким, как хочется), в город, который создал меня и принял меня обратно, в город, где я сказала Натали, что, кажется, внутри меня живет чудовище, и она ответила, что внутри нее тоже, в город, где мать каждый вечер звонила своей сестре-близняшке в Калифорнию, пока та внезапно не умерла от сердечного приступа, в город, где я чуть не утонула и отец выкачивал из моих легких морскую воду, в город, где есть красота, хотя я никогда в этом не признаюсь, в город, где мои одноклассники погибали молодыми, в город, который мои родители называли райским местечком, а я, дура, поверила.

Когда Лайла переехала сюда, я сказала: ты тут долго не выдержишь. Она решила, что я шучу.

В палате что-то происходит. Я улавливаю какое-то движение. Голоса звучат в ушах невнятным гулом, я слышу их, как через морскую раковину, но постепенно всплываю на поверхность. Натали встает, вежливо задвигает стул, подходит к двери и открывает ее одним изящным движением кисти. Возьми меня с собой, проносится в голове, и я возвращаюсь из своего укрытия.

Выбегаю за ней, ничего не объяснив остальным; кто-то спрашивает, куда я иду, но вопрос обтекает меня, как масло. В коридоре несколько раз зову Натали по имени, прежде чем та оборачивается. Кажется, она удивлена, что я пошла за ней.

– Хочешь перекусить? – спрашивает она.

В лифте случается странная вещь. Мы с Натали тихонько стоим в углу, и тут она вдруг заговаривает с человеком, стоящим напротив. Я их не слушаю, слишком много тревожных мыслей роится в голове, но потом слышу плач и возвращаюсь к реальности. Мужчина бросается к Натали, утыкается подбородком ей в грудь, и я готовлюсь выпихнуть его из лифта на следующем этаже, но тут Натали внезапно касается его плеча. Я смотрю на их отражение в зеркале: Натали обнимает незнакомца, они склонили головы друг к другу, как два лебедя, а за их спинами вспыхивают желтые кружки с номерами этажей. Она дает ему то, что ему сейчас нужно, думаю я; не знаю, откуда мне это известно, но так и есть.

Когда я спрашиваю ее, кто он, она не может объяснить.

Дома Лайла ждет меня на крыльце; на плечи накинут ярко-розовый кардиган, босые ноги нетерпеливо притоптывают по земле. Она подходит к машине еще до того, как я успеваю открыть дверь, и начинает говорить со мной через открытое окно.

– Пришла Марина Новак, – произносит она.

У меня закладывает уши. Кажется, я притянула Марину усилием мысли.

– Ты знаешь Марину? – удается пролепетать мне.

– Да, она же учится в школе. Приходила ко мне на консультацию. Странно видеть ее здесь. Я налила ей чай.

– Марина из «Малланиз» – это она, – объясняю я.

– Кто?

– Розочка. – Я зову Марину Розочкой, потому что она злоупотребляет румянами.

Лайла откидывает голову и стонет.

– Господи, почему в этом городе все друг друга знают?

Марина сидит за кухонным столом, опустив на него голову. До жути хочется закурить; тут до меня доходит, что я взрослая и могу курить, когда хочу. Лайла идет наверх, в душ, и, когда скрывается за дверью, Марина поднимает голову.

– Ненавижу чай, – говорит она. – И я не знала, что ты живешь с мисс Лайлой.

Я лезу в свой тайник в глубине ящика с ножами и достаю пачку сигарет.

– Взрослые живут вместе, если они бедные.

Марина закатывает глаза.

– Ты не бедная.

– Мы же вместе работаем, сама знаешь, какие в «Малланиз» зарплаты. – Я сажусь рядом. – Есть зажигалка?

– Мне семнадцать, и это твой дом.

– И что? Ты же подросток, по-вашему, курить круто. – Незажженная сигарета трясется в дрожащих пальцах. Я посасываю фильтр и вглядываюсь в лицо Марины. Оно бесстрастно и непроницаемо.

Но она облегчает мне задачу.

– Не спросишь, почему я здесь?

Фильтр уже промок.

– Почему ты здесь?

Она глубоко вздыхает, судорожно втягивая воздух ноздрями. Открывает рот и хочет что-то сказать, но у нее вырывается лишь сдавленный вдох, будто невидимая рука схватила ее за горло. Она упирается руками в край стола и держится за него для опоры.

– Я просто не могу. Серьезно. Я как будто физически не могу об этом говорить.

Она кладет лоб на стол и начинает плакать. Я касаюсь ее лопаток; с каждым судорожным вздохом пальцы вздымаются и опускаются. За спиной скрипят ступени. Я не поворачиваюсь, но знаю, что Лайла стоит на лестничной площадке, замотав голову полотенцем, и слушает. Свет проникает сквозь окно на кухне и освещает Маринин пробор, жирные подростковые волосы с чешуйками перхоти. Одна ее рука лежит рядом с кружкой, пальцы растопырены. Ее ногти коротко и практично подстрижены, но под ногтями грязь и еще что-то темное. Ты переживешь, хочется сказать мне, но я не могу себя заставить.

Я тихонько беру ее за подбородок и ласково поворачиваю к себе ее голову.

– Сейчас ты расскажешь, что случилось, а я помогу тебе решить, что делать. Хорошо?

Она поднимается и откидывается на спинку стула. Стул скрипит. Она покачивает головой: вроде кивает.

– Готова? – спрашиваю я.

– Нет. – Она вытирает глаза рукавом футболки. – Но все равно расскажу.

Марина

Если хотите знать, что случилось, сперва послушайте мою сказку.

Давным-давно на окраине Нэшквиттена жил-был отец с двумя дочерьми, и звали их Ребекка и Эбигейл. Отец работал смотрителем маяка, следил, чтобы суда безопасно заходили в гавань и огибали скалы. Как-то раз ему пришлось поехать в город за провизией, а сестры остались на маяке за старших.

Мать рассказала нам с сестрой эту сказку, когда мне было семь или восемь лет. Она велела слушать внимательно, потому что это случилось на самом деле. Но мне казалось, что на самом деле такого произойти не могло, поэтому я все время прерывала ее рассказ и твердила, что этого не может быть. Когда дело дошло до «и стали они жить-поживать и добра наживать», я буркнула, что не стали, потому что их на самом деле не было, а моя младшая сестренка Хелен недовольно прищурилась и воскликнула: вечно ты все портишь!

Заткнись, дура, ответила я, и она заплакала. Мама велела не грубить сестре, а я сказала, что не стала бы грубить, не будь Хелен такой дурой. Тогда Хелен завыла, что она не дура, а я сказала: естественно, какая дура признается в своей глупости. Мама посмотрела на меня предупреждающим взглядом, но я продолжила: по- твоему, она умная? Тогда мама отправила меня в ванную и велела сидеть там, потому что я злая девочка. Твоя сказка враки! – выкрикнула я и треснула дверью ванной, да так сильно, что мне на голову упало полотенце с вешалки.

А какая разница? – спросила мама позже, когда мне разрешили выйти из ванной и лечь на ее кровать. Она сидела и гладила меня по голове; ее пальцы пахли чесноком, так как на ужин она резала чеснок.

Что какая разница?

Враки это или нет.

Но ты же сказала, что это случилось на самом деле!

А если я врала? Историю это не изменит.

У меня возникло подозрение, что она пытается меня подловить, и я ударила ее по руке. Изменит, сказала я.

Тигриску, прошептала она; это означало «тигренок», так звала меня бабушка. Люди врут гораздо чаще, чем ты думаешь.

Но кто-то же не врет?

Она улыбнулась и ответила: все зависит от человека.

Ребекка и Эбигейл приготовились нести наверх китовый жир, как вдруг услышали звуки вдалеке. Они вышли на причал, дошли до самого края, прищурились и вгляделись в туманный горизонт над волнами. Там из серой дымки проступили очертания военного корабля.

Я даже не люблю вечеринки, особенно на стройке, где из стен торчат гвозди. Чтобы расслабиться, я всегда слишком много пью, а когда расслабляюсь, ко мне подсаживаются ботаники, и приходится с ними говорить. Так я и оказалась с Люси наверху: мы стояли у оконного проема, куда еще не успели вставить стекла. Мы вместе ходили на продвинутую алгебру, и у нее была привычка тянуть руку и задавать лишние вопросы, чтобы доказать, как хорошо она понимает ту или иную тему. Ее мотивация всем была понятна: она хотела, чтобы ее принимали всерьез.

– Ты зачем вообще сюда пришла? – кричу я, пытаясь перекричать музыку. Я честно думала, что Люси ненавидит вечеринки.

– Решила попробовать новое, – кричит она в ответ. – Я сегодня не Люси.

Значит, решила притвориться девчонкой, что ходит на вечеринки одна? – А где София? – спрашиваю я и оглядываюсь. Я не смогла бы ее увидеть, даже если бы постаралась: кругом толпа, все лижутся и трутся друг о друга. У меня не было парня с прошлого лета – тогда мы недолго встречались со спасателем из «Рыцарей Колумба», – но, возможно, сегодня все изменится. Сегодня здесь все собрались. И почему бы и нет, школьный год почти закончился, погода отличная, а в винном магазине Джонни снова начали принимать наши липовые удостоверения личности, хотя прошлым летом не принимали. На вечеринку явились даже призраки: бледные девчонки, которые всегда ходят в черном и вечно хихикают над мемами, показывая их друг другу на телефонах или ноутбуках. Эмма Кларк – она у них главная – сегодня даже накрасилась красной помадой. И ей идет. Неужели только мне сегодня не удастся никого подцепить?

– Поехала к кузинам на выходные, – Люси наклоняется и поднимает с пола одноразовый стаканчик, в котором еще осталась выпивка. Наверняка его тут бросил кто-то из футболистов.

– А тебе можно пить? – спрашиваю я. – Ты же лекарства принимаешь.

Навсегда запомню ее взгляд. Она смотрит на меня так, будто хочет испепелить все мысли о том, что ей можно и нельзя, послав электрические разряды через мои глазницы прямо в мягкие ткани мозга.

– Какие лекарства? – спрашивает она.

– Да вы посмотрите, кто тут у нас! – Подходит Оливия, хлопает Люси по плечу, и та врезается в меня. – Пей, пей, пей! – кричит она, и Люси проглатывает содержимое стакана. А я думаю, что от Оливии было бы намного больше проку, если бы она умела вовремя заткнуться.

– Марко видела? – шепчет мне на ухо Оливия. – Смотри.

Сегодня мы провожаем учеников по обмену: завтра они улетают в Рим. Я смотрю туда, куда смотрит Оливия: в противоположном углу Марко дергает ногами и руками, изображая что-то отдаленно напоминающее танец, а парни из футбольной команды его подначивают и поливают растрясшимся пивом. Он не догадывается, что они целый месяц над ним угорали. Я бы его даже пожалела, если бы он не был таким конченым придурком.

– Ха-ха, – говорю я и краем глаза поглядываю на Люси. Та повернулась к нему спиной. Неудивительно, после того видео, которое он снял.

Кто-то включает музыку громче. Стены сотрясаются от глухого быстрого ритма; я чувствую его под ногами, как вибрацию от проходящего поезда. Люси поднимает руки над головой, ее бедра ходят волнами, будто состоят из воды.

– Думаешь, ей стоит с ним поговорить? – спрашивает Оливия, имея в виду Люси и Марко. Она кладет мне на плечо липкую руку, и у меня возникает желание ее стряхнуть. – Другого шанса не представится.

– Только не начинай, Лив.

– Я не начинаю. Это он начал.

Люси скользит мимо нас так плавно, что я смотрю вниз, чтобы удостовериться, что она не плывет по воздуху. В ее теле будто нет ни одной косточки.

– Эй! – окликаю ее я, но она не оборачивается. Она выходит из-под крыши на недостроенную террасу, и клянусь, в ту же секунду, как она выскальзывает наружу, начинается дождь. Она откидывает голову и закрывает глаза, словно нежась под теплым душем.

– Я не хочу промокнуть, – говорю я Оливии, но та меня не слушает. Меня никто никогда не слушает.

– Я должна с ней поговорить, – настаивает она. – Она должна знать, что у нее есть выбор.

– Какого хрена? – вырывается у меня, но Оливия уже выходит на недостроенную террасу; она расправила плечи и держится прямо, как штырь, – она всегда так делает, когда ей кажется, что она помогает.

Воздух загустел от жаркого дыхания и пота, и я высовываюсь в пустой оконный проем, подставляя лицо весеннему ветру. Под окном деревья стоят очень близко друг к другу: даже не скажешь, что всего в паре сотен метров – жилая улица. Такого густого леса нигде не осталось; в Нэшквиттене нет больше мест, куда можно пойти и оказаться как бы вдали от всего мира. Этот лес тоже скоро исчезнет, внизу уже выстроились в ряд пеньки, деревья срубили под корень. Мысли об уничтожении природы меня угнетают, и я отворачиваюсь от окна. Оливия все еще снаружи. Сквозь толпу своих одноклассников вижу ее рядом с Люси; она положила руку ей на плечо, их платья промокли и прилипли к груди, Люси трясет головой, и дождевые капли с ее волос брызжут им обеим в лицо.

Я спешу к ним. Тонкие ремешки туфель врезаются в щиколотки. Оливия способна уговорить человека на любую дичь: однажды она убедила меня разрешить ей вытатуировать букву М на моем бедре швейной иголкой. Она знает все правильные слова. Никто никогда не отнимет это у тебя, сказала она про татуировку. Решайся, и она останется с тобой навек.

– Что ты ей сказала? – спрашиваю я. Пол недостроенной террасы торчит над лесом, как нос корабля. Элементы будущего ограждения сложены в дверном проеме: деревянные опорные планки и листы. Без них терраса кажется совсем открытой. Она и открыта. От дождя пол скользкий, как черт-те что; я ступаю на него и еду, как по свежему льду, врезаюсь в Люси и тяну ее за собой. Мы подкатываемся к обрыву, который – теперь я это вижу – находится чертовски высоко; под нами расстилается лужайка, мы размахиваем ногами, пустой бассейн внизу разевает свою пасть, а руки нащупывают безопасное место, которого не существует. Самое забавное, что, съезжая к обрыву, я не думаю ни о прошлом, ни о будущем, ни о своей семье. Я думаю о белых флажках на Перекрестке смерти и о том, что я даже не знаю, в чью честь они установлены. Я думаю о том, что отныне и меня запомнят как девочку, которая умерла юной. Я думаю о том, что никогда не хотела так умереть и от меня не зависит, какой меня запомнят после смерти.

Я уже закрыла глаза, и тут Люси вдруг наваливается на меня всем весом. Ее плечи врезаются мне в грудь, будто я манекен для футбольных тренировок, и спустя самые долгие в моей жизни несколько секунд мы тормозим. Ветер с сосновыми иголками обдувает наши ноги и острые края недостроенного пола. От дождя и пота я промокла насквозь, трусы прилипли к паху, а платье – к животу.

– Черт, – вырывается у меня, но Люси, кажется, совсем не напугана. На ее лице написано радостное волнение.

– Так вот, значит, как оно бывает?

– О чем ты? – спрашиваю я, но тут Оливия кричит: «Блин!» – и момент потерян. Она начинает бежать к нам навстречу, потом передумывает и идет вразвалочку, как пингвин, – так родители учили нас ходить по заледеневшим дорожкам. Она намазалась глиттером, и тот блестит на свету, а когда она подходит ближе, я чувствую химическую сладость: пахнет искусственной клубникой. Любит она расфуфыриться.

– Вас кто-нибудь видел?

Мы оборачиваемся, но нас никто не видел. В пустом дверном проеме обнимается парочка, они вжались друг в друга, как зубцы застежки-молнии, их языки шевелятся с такой скоростью, что мне становится дурно.

– Пойдем в дом, – говорю я; мне вдруг хочется тоже стать сухим и глупым телом, с которым кого-то тянет обниматься.

– Ты ушиблась? – спрашивает Оливия. Она не терпит, когда что-то происходит без ее участия. Она берет меня за руку и осматривает ее, будто я сломала запястье. Но я всего лишь чуть не улетела с крыши. Я говорю ей, что со мной все в порядке, но она ощупывает мои кости, будто те действительно сломаны.

– Хватит, – отвечаю я, пожалуй, слишком грубо. Она отдергивается, как от удара. – Лив, – обращаюсь я к ней, но она уже повернулась к Люси.

– А ты не ушиблась? – спрашивает она. У меня нет сил с ней спорить; я просто отхожу от края и перевожу дыхание. В горле застрял комок, мне не хватает воздуха; я иду по залитой водой террасе. Наклоняюсь, чтобы попробовать глубоко вздохнуть, и тут слышу этот звук. Что-то царапает по дереву, как будто собака с длинными когтями бежит по паркету. Девчонка в дверях отталкивает парня и кричит: «Держи ее!»; все смотрят в ту сторону, включая меня. Девчонка показывает куда-то мне за спину. Моя голова поворачивается за ее пальцем, будто тот светится и указывает мне путь.

Капли дождя замирают в воздухе, глохнет музыка, пот застилает мне глаза. Кричит Оливия. Я не успеваю моргнуть, как Люси исчезает.

Сестры в растерянности переглянулись. Корабль приближался; его очертания становились четче. Надо им сказать, выпалила Эбигейл. Она была всего на год младше сестры, но эта разница все решала. Окружающие ее не замечали. Сказать кому? – неуверенно спросила Ребекка. Ее нельзя было упрекнуть в робости, но в затруднительных ситуациях уверенность быстро ее покидала. Она никогда не была лидером.

Мы выгибаем шеи, будто хотим убедить себя, что не видели того, что видели, будто надеемся, что она все еще стоит над обрывом, обжимая пальцами ног дощатый край, и наши жизни секунду назад не изменились навсегда.

– Блин, – произносит кто-то. Музыка гремит, басы пробирают до костей.

– Не смотри вниз, – говорю я Оливии.

Мы все одновременно срываемся с места.

Не помню, как я попадаю вниз, как толкаю дверь и спускаюсь к ней, но она там, и ее грудь залита кровью, вязкой и почти черной. Она упала в пустой бассейн; вокруг ее тела собирается лужица дождевой воды. В волосах сосновые иголки. До меня постепенно доходит, что я увидела: я чувствую запах свежего бетона и металлический привкус крови. Но ужас накатывает медленно, как стекающий мед.

Я поднимаю голову и окидываю взглядом стоящих на бортике наверху: кольцо мокрых лиц, застывших в нерешительности. Они колеблются и не знают, то ли им хочется посмотреть, что случилось, то ли отвернуться и не смотреть. Дождь отскакивает от дна бассейна, звук капающей воды смешивается с шумом прерывистого дыхания сотни людей. Воздух загустел и нагрелся. Я вдыхаю и будто дышу над кастрюлей с паром.

Я выкрикиваю имя Оливии, и мой голос их пугает. Кто-то бросается бежать. За ним следующий. Подростки разбегаются в стороны, как олени, несущиеся через лес; они наступают в лужи и забрызгивают друг другу ноги. Вокруг темно, не считая мигающего стробоскопа и сломанного проектора, который кто-то принес, чтобы проецировать калейдоскопы на деревья. В сменяющих друг друга цветных бликах я вижу полуосвещенные лица знакомых. Стоя на дне бассейна, зову их, чтобы они ей помогли: «Позовите на помощь, пожалуйста!» Я почему- то верю, что они бегут за помощью и скрываются в зарослях, чтобы нас спасти.

Тогда-то я и обнимаю Люси и начинаю рассказывать ей про Эбигейл и Ребекку. Ее тело тяжелое и теплое, как у моей бабци [14], когда та болела. Она попросила лечь рядом с ней на больничную койку, потому что, по ее словам, забывала, что у нее есть тело, если некому было ей об этом напомнить. Когда она умерла, мама сидела в углу палаты на маленьком стульчике, но я лежала рядом с ней, свернувшись калачиком и взяв ее за руку, пока медсестра не попросила меня уйти. Расскажи мне сказку, были ее последние слова, но мне ничего не пришло в голову, и я лишь ответила: я тебя люблю. Впрочем, большинству из нас другой сказки и не надо. Бабушка казалась довольной.

Тут Эбигейл осенило. Иди за мной, произнесла она, и сестры бросились к маяку. В гостиной у них хранились дудочка и барабан, они иногда играли после ужина. Они вернулись на край причала с инструментами, запыхавшись от бега. И что теперь? – спросила Ребекка. Давай играть, ответила Эбигейл.

Проходит время; даже не знаю, сколько именно. Бассейн наполняется дождевой водой, уже она доходит до щиколоток. Я пытаюсь не замечать ее цвет. Скоро придется перебраться в сухое место и взять с собой Люси. Я не смогу вечно ждать.

Тело Люси обмякло. Будто что-то жизненно важное улетучивается из нее вместе с кровью, сочащейся из раны. Я слышу, как наверху хлопают листы теплоизоляционной фольги и катаются по полу пустые пивные бутылки. Неужели так сложно позвонить в Службу спасения? Мой телефон в кармане у Оливии, на платье карманов нет.

– Помогите! – кричу я. – Помогите нам! – Голос отскакивает от бетонных стен бассейна, и эхо возвращается ко мне.

– Эй, эй! – я пару раз ударяю Люси по щекам, и те розовеют. Ее глаза закрыты; пытаюсь открыть их, поддев ногтями веки. – Слушай меня, ясно? Сказка еще не закончилась. Ты же хочешь узнать конец?

Я ощущаю странную взбудораженность, как в тот раз, когда понюхала •••••• на школьном балу: сердце будто стучит где угодно, но не в груди, в самых разных частях моего тела, а на месте сердца зияет открытая рана, затягивающая меня, как водоворот.

Я зову Оливию. Выкрикиваю ее имя, и наконец в лесу слышится треск; кто-то бредет сквозь заросли, ломая ветки. Я поднимаю голову и вижу вокруг непроглядную тьму: видимо, проектор накрылся от дождя. Наконец на краю бассейна вспыхивает маленький огонек, и я вижу за ним Оливию с телефоном в руках.

Она сползает по стенке бассейна, придерживаясь рукой за бортик. На ней розовое мини-платье, ноги босые.

– Черт, – произносит она и встает рядом с нами. – Нам кранты.

Эбигейл ударила в барабан, а Ребекка поднесла к губам дудочку. Дома они всегда старались не шуметь, но сейчас им было незачем себя сдерживать. Еще никогда они так громко не играли; шум стоял такой оглушительный, что британские солдаты с приближающегося корабля замерли, услышав его. Они нас видят! – выкрикнул один солдат, и матросы на палубе запаниковали. Что же делать? – спросил капитана старпом. Капитан подергал бороду, прищурился и посмотрел вдаль, но увидел в подзорную трубу лишь воду и туман. Звучит как целая армия, рассудил он. Старпом кивнул. Да, сэр.

Налетает ветер, и я вдруг чувствую и холодную воду под ногами, и застывшее тело Люси, и то, что мы остались совсем одни.

– Марина, – говорит Оливия, – надо уходить.

Я подношу ладонь к носу Люси. – Она еще дышит, – говорю я, – еле-еле.

– Она не хочет жить, – резко отвечает Оливия.

– Откуда ты знаешь?

– Я все видела.

– Я тоже.

Вдали воет скорая. Оливия хватает меня за хвост и дергает, чтобы я подняла голову и посмотрела на нее. – Надо уходить, – повторяет она.

– Нет, – я так резко вырываюсь у нее из рук, что она заваливается назад. – Я не закончила рассказывать.

Тень корабля удаляется. Неужели сработало? – кричит Эбигейл поверх грохочущего барабана. Ребекка опускает дудочку и спрашивает: можно уже не играть? Нет, кричит Эбигейл. Продолжай!

Я начинаю заплетать Люси волосы: моя младшая сестренка так делает, когда мы смотрим кино, а у меня слипаются глаза.

– Как думаешь, что с ними будет дальше? – тихо спрашиваю я, чтобы Оливия не слышала. Мы так промокли, что, когда я пытаюсь переплести пряди, те перекручиваются и затягиваются вокруг моих пальцев, как папина рыболовная леска, в которой я однажды запуталась.

Оливия ходит кругами и теребит платье на животе, оттягивает его и отпускает. В этом ее главная проблема: она никогда ничего не делает.

– Помоги ее поднять.

Она останавливается.

– Что?

– Тут повсюду вода. И если мы ее не вытащим, это придется делать врачам скорой.

– Это долго. Нам надо успеть убраться до приезда полиции. Мы зашли на чужую территорию.

– Нам нельзя уходить, – говорю я, и тут все меняется. Зачем я ей это говорю? Она сама должна понимать. Потом я думаю: может, есть что-то еще, что я понимаю, а она нет?

– Еще не хватало, чтобы меня арестовали. И мы все равно ей не поможем.

– Тогда иди.

– Я тебя здесь не брошу.

Я ничего не отвечаю.

Она перестает ходить взад-вперед.

– Думаешь, я вру? – Я по-прежнему молчу, и тут она запрокидывает голову, заходится ужасным хохотом и садится рядом с нами на корточки. – Знаешь что, Марина? Иди к черту.

Я не смотрю, как она уходит. Она всегда рассчитывает на реакцию, хочет убедиться, что ее слова действительно возымели действие, что она это не вообразила.

– Остались только мы с тобой, – говорю я Люси, убираю руку, и ее волосы липнут к моему запястью, как нити разорванной паутины.

Корабль продолжал уменьшаться и наконец превратился в точку на горизонте, которая могла быть чайкой, камнем и даже очень далеким маяком на противоположном берегу. Эбигейл опустила барабан. Неужели получилось? – спросила Ребекка, по-прежнему державшая дудочку у рта. Кажется, да, ответила Эбигейл, и они обнялись так крепко, что не почувствовали даже налетевшего с моря ветра.

Небо расчистилось и стало абсолютно гладким, не считая небольшого скопления облаков, за которым спряталась луна. Я не суеверна, но почему-то говорю себе: если луна выйдет из-за облаков, Люси умрет. Сирены воют очень громко, маячки скорой помощи заливают лужайку красным светом. Машины подъехали с противоположной стороны здания; я слышу голоса.

– Мы здесь! – ору я, но уже так накричалась, что голос охрип, и акустика в бассейне скрадывает мои слова. – Ты даже не заметишь, как я вернусь, – обещаю я Люси и отпускаю ее. – Обещаю, ты узнаешь конец сказки. – Ветер треплет мне спину; я подтягиваю Люси к бортику и прислоняю к гладкой наклонной бетонной стенке. Перед уходом тянусь и пожимаю ей руку. Она сжимает ее в ответ; клянусь, мне не кажется.

Глубина в самой мелкой части бассейна около метра, и я понимаю, что мне придется разогнаться по мокрому бетону как можно быстрее, чтобы выбраться на траву. Получается не сразу, но наконец я падаю на землю и кричу: «Я здесь!» Кричу громко, и кто-то с противоположной стороны отвечает: «Что это было?»

И тут кто-то или что-то тащит меня назад.

Меня хватают за плечи – голова не поворачивается, я не могу увидеть, кто это; я впиваюсь пятками в землю и оставляю борозды в грязи. Хочу закричать, но наконец поворачиваюсь, и мне в глаза падают темные волосы.

– Господи, ты намного тяжелее, чем кажешься, – дождь стекает по подбородку Оливии и капает мне на нос. – Можешь не дергаться?

– Отпусти! – говорю я, но Оливия зажимает мне рот потной ладонью, и ее большой палец проскальзывает мне между губ. На вкус он как песок и соль.

– Заткнись. Я пытаюсь помочь. – Она затаскивает меня в лес и прислоняет к дереву с тонкими ветками, щекочущими уши. Наклоняется, вытирает мне щеки, и тут я понимаю, что плачу. – Ну тихо, тихо, – успокаивает меня она. Когда я не успокаиваюсь, она в отчаянии повторяет: – Ш-ш-ш. – Сквозь густые заросли ничего не видно, но я слышу шаги; парамедики перекрикиваются по рации, и до меня доносятся слова: «подросток, девушка, не шевелится, ранена, причина неизвестна».

– Видишь? – произносит Оливия. – Ее нашли.

Голова гудит, будто в ней роятся мухи. Ее нашли, но это не значит, что она в безопасности.

– Давай поменяемся платьями, – говорит Оливия. Она поднимает мои руки над головой, стягивает мое платье, потом свое и встает, бледно-молочная в лунном свете. – Помощь нужна? – спрашивает она, но я не отвечаю: засмотрелась на облака. Холод иголочками вонзается в кожу на животе. Я все еще смотрю на небо. Оливия натягивает на меня платье, просовывает руки в рукава. Я не свожу глаз с облаков. Она пытается натянуть подол мне на бедра, но они слишком широкие, а платье слишком узкое. Я смотрю на облака. Луна медленно выплывает и сияет ярко, как жемчуг. Облака растворяются.

Наконец я поворачиваюсь к Оливии; та стоит в моем голубом платье, потемневшем от крови.

– Что ты ей сказала? – спрашиваю я.

– Кому?

– Люси.

Она стоит босиком и водит большим пальцем по грязи.

– Что это не ее вина. То видео.

– С какой стати это ее вина?

– Иногда проще обвинить себя, когда с тобой что-то случается.

Кажется, она говорит искренне, но я все равно не знаю, верить ей или нет.

Когда отец вернулся домой, он с удивлением выслушал рассказ дочерей. Он и другие мужчины в городе видели корабль, но решили, что тот отступил, потому что капитан сбился с курса. Отец привел девочек в паб, чтобы те рассказали о случившемся; жители угостили их пивом и ржаным хлебом.

Через два часа возвращаюсь домой. Родители спят. Они думают, что мы с Оливией ходили в кино; я предупредила, чтобы они меня не ждали. Но, поднимаясь по лестнице и стягивая платье на ходу, вижу свет в коридоре. Прохожу мимо комнаты сестры, и дверь, скрипнув, открывается.

– Что случилось? – спрашивает она. Ее волосы заплетены в две длинные косы: она всегда заплетает их на ночь. Ей одиннадцать лет, но для своего возраста она маленькая и все еще носит ночнушки с кружевной каемочкой. В средней школе ей придется нелегко.

– О чем ты?

Она просто молча смотрит на меня.

– Не волнуйся, – говорю я, – все в порядке.

Она чуть-чуть прикрывает дверь.

– Почему у тебя мокрые волосы?

– Я ходила в душ у Оливии.

– Но ты принимаешь душ по утрам.

– Нет, это ты принимаешь душ по утрам, а я – когда захочу. – Она скептически смотрит на меня, но больше ничего не говорит. – Спокойной ночи, капустка, – отвечаю я. Ее так бабушка называла.

Она закрывает дверь, и я уже собираюсь уходить, как дверь снова открывается.

– Поспи со мной, пожалуйста, – просит сестра. – Не люблю грозу. – Мама говорит, что она слишком большая и не должна бояться спать одна, а нам нельзя потакать ее страхам.

– Конечно, – отвечаю я. Если мама спросит, скажу, что тоже испугалась грома.

Всю оставшуюся жизнь сестер почитали как героев, и по сей день мы вспоминаем их мужество двадцать пятого мая. Вот и сказке конец, а кто слушал – молодец.

Так вот что случилось: я была там. И она тоже.

Я вернулась домой.

А она нет.

После

Оливия

Вместо того чтобы сказать по-человечески, мама сообщает мне, что я опаздываю, шумно открывая гараж, отчего половина дома начинает дрожать и грохотать, как при сходе лавины.

– Ты можешь нормально сказать словами? – кричу я, высунувшись в коридор. – Просто скажи, что пора выходить! – Она же сама попросила найти Качельку. Отодвигаю подушки с рюшечками – Лила любит всякие девчачьи штуки, – и вот он, кролик, сидит, привалившись к изголовью. Мать уже много лет грозится его выкинуть, но так и не осуществила угрозу. Естественно, это ж не мой кролик. Будь он моим, я бы моргнуть не успела, как он отправился бы в мусорку.

Папа зовет меня, потому что, по словам матери, «я его больше слушаюсь». Она сказала это семейному психотерапевту.

– Да иду я, господи! – Хватаю кролика и бегу вниз по лестнице, изо всех сил топая ногами; будь проклята мать, ее график и обязательный «семейный досуг».

– А вот и она, – с нервной улыбкой произносит отец; значит, мать вот-вот прорвет. Она сказала психотерапевту, что мы с отцом «объединяемся против нее». Папа не ходит на эти сеансы: мать против.

Он открывает дверь гаража, и я вижу, что мама уже приготовилась выехать задним ходом на минивэне.

– Она думает, что тому, кто первым приедет в летний лагерь, дают призы?

– Не груби, – стиснув зубы, произносит отец. – Пожалуйста, не груби. Прошу.

Почему они всегда ведут себя так, будто я первая начала? Не понимаю.

Мать жмет на клаксон, будто нас тут нет, будто мы не видим, что она высунулась из окна с водительской стороны. Отец, самый жалкий подкаблучник во всем Массачусетсе, отмахивается, и на лице его написано «Господь, прошу, избавь меня от мучений». Он спешит к машине, но я нарочно иду медленно, спокойно и все это время смотрю в мамины темные очки. Я не вижу ее глаз, но знаю, о чем она думает: с тобой поговорим позже. Мы с ней вечно говорим позже. Она, кажется, не понимает, что эти разговоры ни к чему не приводят, ведь она лишь перечисляет события, которые, собственно, стали причиной этих бесед, а какой в этом смысл?

Я отодвигаю заднюю дверь и кидаю Качельку Лиле. Та уже сидит, пристегнутая в детском кресле, и сжимает в руках прописи, как положено примерной дочери.

– Ура! – она хватает кролика, обнимает его, утыкается подбородком между ушек, посеревших и покрывшихся твердой коркой от ее слюней. – Спасибо, Ливи.

Я пристегиваю ремень и закрываю дверь.

– Не за что.

– Ну что, едем? – Папа пытается изобразить радость, хотя мать выезжает на дорогу задним ходом со скоростью не меньше ста километров в час. – Лила, ты заведешь кучу новых друзей.

Лила засовывает в рот ухо кролика, а отец косится на мать – заметила? Но та даже не смотрит в зеркало заднего вида и думает лишь о том, как бы скорее выехать на трассу.

– Я нервничаю, – произносит Лила слюняво и гнусаво, теребя кроличье ухо во рту. Господи, какая гадость.

– Тебе уже девять лет! – выкрикивает отец, будто сообщая радостную новость. – Девятилетние дети не нервничают.

Мать прислушивается: она хочет, чтобы Лила выросла уверенной и ни в чем не сомневалась, она же ее идеальный ангелочек, которому предстоит воплотить все радужные мечты нашего семейства.

– Не бойся, – говорит она, глядя прямо перед собой. – Ты всем понравишься. – Лила в ответ молчит, и тогда мать оглядывается через плечо и видит кролика. – Вынь это у нее изо рта, Лив.

– Она тебя слышит. – Я легонько касаюсь запястья Лилы. У нее самые тоненькие и хрупкие ручки, до которых мне приходилось дотрагиваться. – Можно подержать Качельку?

– А ты нервничаешь? – спрашивает Лила. Изо рта у нее текут слюни.

– Да.

– Почему?

– Потому что останусь здесь одна.

Она вынимает игрушку изо рта и смотрит на нее.

– Я буду по тебе скучать.

– Нет, ты обо мне даже не вспомнишь. А когда вернешься, тебе будет что рассказать! – Я стараюсь изобразить радость, потому что на самом деле в ужасе, что мне придется провести три недели наедине с матерью и отцом. Когда Лила дома, она хотя бы оттягивает часть внимания на себя; мать распинается, какая Лила замечательная, и меньше думает обо мне, ходячей катастрофе.

– Держи, – Лила отдает мне Качельку, – он будет тебя защищать. – Я вытираю слюни с ушей рукавом и говорю «спасибо».

– Уилл, куда дальше? – нетерпеливо спрашивает мать. Мы приближаемся к съезду на трассу, и она ускоряется. – Я не знаю, куда ехать.

Отец нажимает на экран на приборной доске и вводит пункт назначения: лагерь Вавона для девочек, Ньюбери, Вермонт. В детстве меня отправили на ранчо к тете Джерри в Вайоминг, чтобы я «посмотрела, как люди живут», но я продержалась там всего четыре дня: лошадь лягнула меня в лицо и сломала мне челюсть. Мать, естественно, отреагировала так, будто я сама виновата, что попала под копыта. Почему нельзя было вести себя аккуратнее? – говорила она, принося мне миски с куриным бульоном, а я даже ответить ей не могла, так как мне нельзя было широко открывать рот.

А теперь вот мисс Лила едет в «самый престижный лагерь для девочек на северо-востоке США», где есть горячий душ и контактный зоопарк и кормят изысканными блюдами для гурманов. Когда мама с папой улетали за ней в Китай, они подошли ко мне и положили руки мне на плечи. Позади на кухне гремела кастрюльками миссис Генри, соседка, с которой меня оставили. Они пообещали: ничего не изменится. Мы не станем меньше тебя любить. Мне тогда было восемь, но я все равно догадалась, что они врут. Через несколько дней миссис Генри показала фотографии из Гуанчжоу, и я поняла, что теперь изменится все. Они никогда не смотрели на меня, как смотрели на нее. Ни раньше, ни потом.

– Тебе дать айпад? – спросил папа, протягивая Лиле планшет. На него загружена ее любимая передача про нянь, которые катают своих подопечных на лошадках.

– А мне что делать? – спрашиваю я.

– Почитай, – отвечает мать. – Полезно для твоего развития.

– Меня укачает, если буду читать.

– Послушай музыку, – предлагает отец; он, как всегда, сглаживает углы.

– Наушники сломались, забыл?

– Возьми мои. – Он роется в рюкзаке под ногами. Мать смотрит влево и поправляет зеркало.

– Можно подумать в свободное время, – говорит она.

– О чем? – спрашиваю я, потому что точно знаю, на что она намекает: ей просто слабо сказать прямо.

– Обо всем, что на душе.

– Держи! – папа достает наушники и кидает мне спутанные черные проводки. – Эти должны работать.

– А что у меня на душе, мам?

Отец переводит взгляд с меня на водительское кресло.

– Эй… – начинает он, но мать его останавливает.

– Не знаю, – говорит она. – Одному богу известно, что у тебя на душе.

Он наклоняется к ней и шепчет, будто в минивэне можно что-то сказать по секрету.

– Не сейчас, – произносит он.

Я засовываю в уши наушники: даже если бы мне было что сказать, мать все равно не станет слушать.

На обед заезжаем в кафе в Нью-Гемпшире. Это просто маленький киоск со столиками для пикника на лужайке, но папа принимается разглагольствовать о том, какая милая и старомодная эта часть страны, какой свежий здесь воздух и красивые домики. Они с Лилой идут заказывать еду, матери звонят с работы, и та уходит разговаривать, нарезая круги вокруг деревянного сарайчика, где находится туалет. Я пишу Марине и спрашиваю, хочет ли она сходить в кино после моего возвращения, но она не отвечает. Школа кончилась, она меня сторонится, хотя именно благодаря мне не наделала в тот вечер глупостей. Я ее спасла.

Есть свидетели, утверждающие, что вы с Мариной Новак присутствовали на месте преступления, заявил офицер Донельсон, которого я ни капли не боялась, потому что он вел у нас занятия о вреде наркотиков, а вести эти занятия посылают лишь самых тупых полицейских, от которых в настоящем полицейском участке толку нет.

На месте преступления присутствовали сто человек, отвечаю я.

Не дерзи. Очевидцы утверждают, что ты ее столкнула.

Я оторопела и затеребила зубы языком, чтобы скрыть испуг. Кто эти очевидцы?

Ты же знаешь, я не могу тебе сказать.

Они врут, ответила я. Точно врут. Я старалась сохранять спокойствие, потому что когда люди паникуют и многословно оправдываются, тогда и начинаются неприятности. А мне было нечего бояться, я же ничего не сделала.

Он чавкнул жвачкой, пахнувшей искусственным виноградом. Это серьезное обвинение. Говори правду, Оливия.

Я пыталась ей помочь. Я не виновата, что она поскользнулась, или у нее случился припадок в тот самый момент, или она спрыгнула. Все знали, что она ненавидела этот город.

А ты ненавидишь?

При чем тут я? – ответила я. Тогда он открыл металлическую дверь, вошла мать и забрала меня.

– Мы взяли хот-доги! – кричит Лила и подбегает ко мне. Не успевает притормозить, врезается мне в живот, и мы обе падаем. Упав на траву, она хохочет, а я пытаюсь отнестись к этому легко и тоже посмеяться, вместо того чтобы, как обычно, раздражаться и жаловаться на боль.

– Чего больше всего ждешь в лагере? – спрашиваю я, лежа на траве.

Она садится и срывает пригоршню цветущих сорняков. Проворно, как моряк, вяжущий узлы, сплетает из них ровный веночек. В лагере всем браслеты наплетет.

– Купаться хочу, наверное.

– Купаться можно и дома.

– Да, поэтому я знаю, что мне понравится. А вот насчет всяких новых занятий не уверена.

– Тебе все понравится.

Она скептически смотрит на меня.

– Ты говоришь как папа.

– Нет, папа бы сказал, что лучше лагеря ничего в мире нет.

Она протыкает ногтем гибкий стебель одуванчика.

– Я бы лучше осталась дома с тобой.

Я глажу ее по голове; мягкие волосики согреты солнцем. Я бы тоже лучше осталась дома с Лилой и сидела с ней целыми днями, ведь она единственный человек, кому интересны мои слова. Я не сумела научиться разговаривать так, чтобы окружающим хотелось меня слушать. Во втором классе миссис Маркс отвела меня в сторонку и сказала, что мне нужно учиться говорить тише, чтобы никого не пугать своим голосом, будто в классе у нас сидели маленькие пугливые крольчата, а не взвинченные от сахара восьмилетки. Но я прислушалась к ней, потому что, как многие учителя, она была лютой стервой. В итоге, когда я пришла в третий класс, я разговаривала слишком тихо. Тогда миссис Уилсон отвела меня в сторонку и объяснила, что женщинам очень важно говорить громко, тем более что мы только что прошли Фанни Лу Хеймер [15] и миссис Уилсон хотела, чтобы мы поняли: история живет в умах людей, ну и всякое такое прочее. Далее цикл повторялся каждый год: я то говорила слишком громко, то слишком тихо, опять громко, опять тихо. Наконец в старшей школе я решила, что мне похер, что думает о моем голосе какая-то баба с дипломом, дающим ей право оставлять детей после уроков и ругать их за слишком короткие мини-юбки.

Но насчет Лилы у меня паранойя. Вдруг она слушает меня, потому что я – ее старшая сестра, а стоит мне выйти из комнаты, думает: слава богу, она ушла?

Лила будто чувствует, что я думаю о ней, и дергает меня за резинку лифчика. Она всегда так делает, чтобы привлечь мое внимание.

– Думаешь, моя мама когда-нибудь ездила в летний лагерь?

– Это вряд ли. Ее бы выгнали, она бы довела до слез всех своих соседок по комнате.

Лила качает головой, как взрослый, который разговаривает с другим взрослым намного тупее себя.

– Нет, не эта мама. Моя настоящая мама.

– А, – отвечаю я. Не стоит здесь об этом разговаривать.

Еще до того, как Лилу привезли из Китая, я нашла в мамином шкафу папку с документами по удочерению. Под анкетами, брошюрами и отчетами лежала крошечная фотография, прикрепленная скрепкой к розовому листку бумаги. Я решила, что, если эта бумажка исчезнет, ее никто не хватится: на ней было напечатано лишь имя биологической матери Лилы и дата ее рождения. Я забрала бумажку, спрятала в ящике своего стола и стала ждать, заметят ли пропажу. Никто не заметил.

В прошлом году Лила спросила, откуда она родом, и я отдала ей эту бумажку. На обществознании в классе составляли семейное древо; Лила отыскала наших ирландских предков на генеалогическом сайте, но кто-то из друзей указал на экран и спросил: а как же твоя настоящая семья? О ней Лила ничего не знала.

Я и раньше интересовалась у родителей, планируют ли те все ей рассказать и когда. Скоро, ответили они, когда я спросила в первый раз; когда время придет, сказали во второй; когда-нибудь, проговорили в третий. Обещаем, мы все ей расскажем, твердили они, а мать всегда говорила, что обещания надо выполнять. Но я должна была догадаться, что, когда взрослые говорят «когда-нибудь», они на самом деле имеют в виду «никогда». А когда говорят «не сломай то-то и то-то», значит, в детстве они сами это сломали.

– Смотрите! – к нам идет папа; в обеих руках у него по красному подносу. – Таких красивых хот-догов я еще не видел!

Лила вплетает последний стебелек и просит меня наклониться. Пушистые головки одуванчиков щекочут мне уши, как тысячи лапок насекомых, но я стараюсь не морщиться.

– Идеально, – шепчет она.

– Пойдемте, девочки, – папа ставит подносы на ближайший стол для пикника. Мать возвращается; телефон торчит из кармана.

Я беру Лилу за руку и подтягиваю к себе.

– Есть вещи, о которых можем говорить только мы, ты же понимаешь? – Я приподнимаю брови, чтобы она уловила намек.

– Да, – беззаботно отвечает она, и мне становится ясно, что ничего она не уловила. Но я не успеваю предостеречь ее прямым текстом: она бежит к столу.

– Лив, – зовет отец и машет мне пластиковой вилкой, и, может, все дело в том, как он произносит мое имя, или в том, как Лила скачет вокруг стола, а мать наклоняется и целует ее в пробор, но я чувствую себя на расстоянии сотен световых лет от них и знаю, что мне уже никогда к ним не вернуться после того, что я сделала. Вкус мятных пастилок, растаявших на его языке, кровь, пропитавшая платье и запачкавшая мне живот, голос мисс Лайлы, спрашивающий, как все началось, Марина, которая думала, что я ее там брошу – а я и бросила.

– Иду, – кричу я, по-прежнему лежа в траве. Я думаю о своем плане, надеясь, что мне полегчает. Я планирую сбежать, когда Лила вернется из летнего лагеря. Родители будут слишком заняты, слушая рассказы об ее вдохновляющих приключениях, и я смогу ускользнуть незамеченной. Сяду на поезд из Бостона в Брансуик и попрошу ребят из колледжа, что вечно там ошиваются, подбросить меня до Бар-Харбора. В Бар-Харборе полно отдыхающих, я уже подыскала отель, предоставляющий сотрудникам бесплатное проживание; устроюсь туда и заработаю денег. Покрашу волосы в синий, и никто меня не узнает. Стану новым человеком, назовусь Даной или Тесс.

Но мне не становится легче, когда я думаю о плане, потому что в нем куча проблемных мест. Например, мне надо будет где-то добыть новый телефон, чтобы родители не отследили старый; сделать так, чтобы они не смогли заморозить мою дебетовую карточку; придумать, где жить до того, как устроюсь на работу в отель, что делать, когда кончится лето, и что сказать Лиле. Марина могла бы помочь решить эти проблемы: она ненавидит сюрпризы и любит планы. Но Марина со мной не разговаривает. А даже если бы и разговаривала, сказала бы: ну ты и дура.

– Оливия, иди обедать, – кричит мама. – Нам уже надо ехать. – Отец многозначительно смотрит на нее и что-то шепчет ей на ухо: небось «полегче» или «все в порядке, Дженет». Он такая рохля.

Я отталкиваюсь от земли и отряхиваю джинсы. На улице жара, солнце греет, как электрический обогреватель. Когда я сажусь рядом с Лилой, та протягивает мне сморщенный розовый хот-дог; с него капает вода, и от одного его вида меня чуть не выворачивает.

– Не хочу, – говорю я и отдаю ей хот-дог.

– Что значит «не хочешь»? – спрашивает мать. Она так быстро жует свою сосиску, будто соревнуется с кем-то на скорость. – Нельзя ничего не есть.

– Он вкусный, – говорит Лила: ей-то, естественно, нравится уминать разваренные хот-доги из придорожного киоска посреди Нью-Гемпшира, где «даже дышится как-то свободнее».

– Да не хочу я, – я толкаю клетчатую бумажную лодочку с хот-догом в центр стола, и на соус тут же садится муха.

Отец поворачивается к маленькому киоску, где двое пацанов принимают заказы.

– Может, хочешь что-то другое? У них есть сэндвичи.

– Нет, просто жарко очень. Нет аппетита.

– Жарко и нет аппетита! – восклицает мать. – Простите, не знала, что у нас тут особа королевских кровей.

Лила смотрит на меня, вскинув брови. Она никогда не понимала мамин сарказм.

– Все в порядке, Дженет, – бормочет отец, уткнувшись в свой хот-дог. – В самом деле довольно тепло.

– Довольно тепло! – фыркает мать, но я не слышу продолжения тирады, потому что встаю и ухожу к машине, закусив губу до крови и втягивая ту часть живота, которую он гладил, прежде чем найти то, что ему нужно. Я ничего не говорю, мне так стыдно за себя, что мать уже не сможет сделать хуже. Я знаю, почему он меня выбрал. Он учуял во мне червоточину; мать тоже ее чует.

Уже скорчившись на тротуаре и вынимая осколки стекла из раны на костяшках, понимаю, что ударила кулаком в зеркало заднего вида. Сердце бьется так бешено, что нёбо дрожит, но вместе с тем меня охватывает безмятежная пустота, как после пробежки, когда набегалась до тошноты. Я касаюсь пальцем пореза. Кожа торчит ошметками, как бахрома на рваных джинсах. Мать с отцом меня прибьют.

– Что это? – слышится за спиной папин голос. – Боже, ты не поранилась?

– Вы издеваетесь? Какого черта, Оливия? – Я смахиваю на землю кровавые осколки. Как директор старшей школы в католическом городе с критическим уровнем пьянства и наркозависимости, мать должна была повидать всякое, но она притворяется, что в шоке.

Я вижу лишь белый солнечный свет на месте их лиц, а потом Лила кладет руку мне на плечо.

– Ливи? – спрашивает она. Я хлопаю ее по руке: она слишком близко.

– Не сейчас, – бормочу я, – не сейчас.

Наконец облака застилают солнце. Лила потрясенно смотрит на меня, будто я влепила ей пощечину.

– Фигня какая-то, – мать трясет телефоном под носом у отца, у меня, у всех, кроме Лилы. – Нам надо ехать. – Она тычет в меня костлявым пальцем. – Обсудим это, когда Лила устроится. За зеркало заплатишь из своих денег, которые заработала бебиситтингом. Лила, ты как?

– Нормально, – отвечает Лила. Совсем как я когда-то.

Следующие два часа никто ничего не говорит, даже папа. Он включает Брюса Спрингстина и подпевает, будто просто можно притвориться, что зеркало не разбито, мать не злится, тренер меня не трогал, девочка не умерла, а у Лилы никогда не было другой мамы.

Мать, прищурившись, смотрит на меня в зеркало заднего вида.

– Не надо так смотреть, – говорит она.

– Как? – спрашиваю я, но она не отвечает.

– Приехали! – Мы проезжаем розовый указатель с надписью от руки: «Сегодняшние дети – завтрашние лидеры». Это девиз лагеря. – Лила, мы приехали! – восклицает отец.

Две белокурых девочки с толстыми косами и поясными сумками подходят к машине и размахивают табличками, на которых написано: «Добро пожаловать!» и «Вавона: дольше, чем навсегда!» Я их ненавижу.

Откуда ни возьмись появляется еще одна белокурая девочка с папкой и рацией на поясе. Папа опускает окно, а она кричит: «Добро пожаловать в Вавону!», да так резко, что брызжет слюнями и забрызгивает мне руки.

– Кто у нас здесь мисс Лила Кушинг? – Она смотрит на меня, а я тут же указываю на Лилу. Девчонка уже почти всунулась в окно до пояса и заглядывает Лиле в глаза. – Ты теперь девочка Вавоны! Поздравляю! – Мать на переднем сиденье хлопает в ладоши. – Что ж, папочка, – говорит она, и меня тошнит больше, чем от сморщенного хот-дога, – давайте объясню, как проехать к вашему домику.

Лагерь находится в конце длинной проселочной дороги, идущей по берегу озера. Мы пристраиваемся позади трех других минивэнов и едем, подскакивая на кочках. Администрация лагеря установила два поста: в начале дороги и в конце; от первого ко второму тянется проволока. На ней висят приветствия детей, уже побывавших в лагере: «Вперед, девчонки!»; «Вас ждут лучшие недели вашей жизни!» и так далее. Готова поспорить, семьдесят пять процентов написавших эту чушь – девственницы.

– Смотрите! – мать показывает на дешевые картонки, как на восьмое чудо света. – Однажды и ты такое напишешь. – В этот момент поворачиваюсь к Лиле и вижу, что она до смерти напугана, предвкушая три недели холодных котлет, купания голышом и всего прочего, что не показывали в «Ловушке для родителей».

– Эй, – шепчу я, – все будет хорошо.

Она судорожно сглатывает, и я буквально вижу комок, застрявший у нее в горле.

Отец диктует еще одной девочке – на ней шорты с высоким поясом, майка и совершенно точно нет лифчика – имя Лилы, и девочка объясняет, что нужно поехать по траве на поляну, где будут стоять три домика.

– Вы в домике Маргаритка, – говорит она, а Лила так таращит глаза, что те чуть не выпадают из орбит.

Мы паркуемся на прямоугольнике, нарисованном на траве краской из баллончика. Отец выходит и открывает багажник. Повсюду снуют маленькие девочки с косичками: французскими косичками, косичками «рыбий хвост», шведскими косичками, обернутыми вокруг головы, как венец. Может, косички защищают от вшей, ведь, как известно, в летних лагерях у всех вши?

– Заплести тебе косички? – спрашиваю я Лилу.

Она хватается за затылок.

– Не надо!

– Ты рада? – Мать, как обычно, ничего не замечает.

Наставницей Лилы оказывается первокурсница из Университета Вермонта; она планирует взять академ и заняться бизнесом по производству безглютеновой гранолы, которая пользуется большой популярностью в ее общаге и местном продуктовом. Оказывается, для того чтобы открыть продовольственный бизнес в Вермонте, не нужно арендовать коммерческую кухню, так как там действует закон о фермерских продуктах. Слышали ли мы об этом законе?

– Нет, – отвечаю я и бросаю громадную спортивную сумку Лилы на пол у двухэтажной кровати. – Ты точно хочешь спать на нижней полке? Сверху лучше видно.

– А что тут видеть? – в панике спрашивает она.

– Тех, кто хочет над тобой подшутить, – отвечает наставница.

– Но я не хочу, чтобы надо мной шутили! – кричит Лила.

– Хм, – наставница почесывает в затылке. Ее волосы заплетены в три косички, стянутые в один гигантский пучок. – Тогда советую занять верхнюю полку.

Через окна, завешенные москитными сетками, вижу еще одну машину. Наставница бежит встречать вновь прибывших. Лила третья в этом домике, но другие девочки ушли сдавать нормативы по плаванию. Мать с отцом стоят на улице и спорят, как лучше распаковать багажник с крыши. Я сажусь с Лилой на матрас, накрытый пластиковой защитной простыней. Матрас пропах костром и мочой.

– Ты как? – спрашиваю я.

– Домой хочу.

– Но ты только что приехала.

Она с несчастным видом качает головой: я так делала, когда мать высаживала меня у музыкальной школы, куда меня насильно водили на уроки фортепиано.

– Это хуже, чем школа.

– Да брось, у тебя наверняка окажутся хорошие соседки. Тут все вроде… милые.

– Все всегда милые. – Она тянется к окну у кровати и открывает его. В комнату влетает ветер, пахнущий травой и двадцатью разными лосьонами для тела. – Мама милая, папа милый, ты милая. – Кончики ее ушей покраснели; значит, злится.

– И что в этом плохого? – Я бы не возражала, если бы люди были со мной милы. Но, видимо, я что-то не то сказала: Лила смотрит на меня, не моргая, проводит языком по зубам с таким нажимом, что губы размыкаются, и заносит руку, чтобы меня ударить.

Я ей не позволяю. В первый раз всегда сложно ударить. В первый раз всегда слишком долго думаешь и пытаешься заблокировать адреналин вместо того, чтобы ему поддаться. Я хватаю ее за запястье, пока рука еще около уха.

– За что? – спрашиваю я. Она выкручивается, но я ее не отпускаю.

– Больно, – бормочет она, опустив голову.

Новоприбывшая семья на улице разгружает машину. Я слышу, как родители спорят, кто должен был взять медицинские документы и можно ли попросить Кэти их отсканировать.

– Что я тебе сделала?

Лила пытается освободить руку, но я сильнее.

– Оливия, хватит! – Я даже не помню, когда в последний раз она называла меня полным именем. Отчего-то, услышав его, я лишь сильнее сжимаю руку.

Она поднимает голову и смотрит на меня, будто это может побудить меня ее отпустить. Когда я не отпускаю, роняет локоть, и моя рука опускается вместе с ним.

– Мне ты ничего не сделала. Но ты портишь жизнь всем остальным. Мне приходится за тебя стараться, чтобы мама с папой были счастливы. Мне приходится стараться за маму с папой, чтобы ты была счастлива.

Я расцепляю пальцы и отпускаю ее запястье, нагревшееся и порозовевшее от моего касания.

– Не надо за меня стараться.

– Надо, – отвечает она, – я же твоя сестра.

В комнату врывается ветер, взметнув клубы пыли на полу. На пороге стоит семья новоприбывших; они выглядят как полные лохи. На отце дурацкие туфли, облегающие ногу, как носок, мать в очках-хамелеонах, в которых люди кажутся слепыми, а девочка стоит и прижимает к груди одноглазую плюшевую белку.

– Я Энн, – произносит она и подходит к Лиле. Энн явно не умеет считывать эмоции.

Лила смотрит на верхнюю полку, а когда опускает голову, на ее лице уже улыбка.

– Я Лила. Очень приятно.

Энн протягивает мне руку. У нее между пальцев какая-то липкая хрень типа сиропа.

– Моя религия запрещает рукопожатия, – отвечаю я.

Лила встает и начинает разбирать вещи.

– Это Оливия. Они с мамой и папой как раз собирались в столовую.

– На семейный полдник? – спрашивают родители Энн. Они стоят за моей спиной и намазывают друг другу носы солнцезащитным кремом, белым, как замазка.

– Да, – отвечаю я, – на семейный полдник.

– Не ешь чернику, – говорит отец Энн, – она не органическая.

– Тебе принести кусочек бисквитного рулета или еще что? – спрашиваю я Лилу.

– Это же чистый белый сахар, – ужасается мать Энн.

Лила даже не оборачивается.

– Не надо.

– Ладно, – отвечаю я.

– Очень рада с тобой познакомиться, – говорит Энн, а я открываю сетчатую дверь.

Мать с отцом наконец достали из багажника постельное белье и стоят, прислонившись к машине с таким видом, будто только что пробежали марафон. Мать держит в руках спальный мешок, рассчитанный на зимовки в Арктике: он стоил больше, чем платье на выпускной, которое я просила купить. Отец прижимает к груди четыре пуховые подушки, созданные специально для правильного формирования шейных позвонков у растущего ребенка.

– Полное походное оснащение! – говорит он.

– Лила хочет сама устроиться, – отвечаю я. – В столовой угощают полдником.

Отец скептически поднимает бровь и кладет подушки в открытый багажник. – Точно? Я идеально застилаю постели, ты же знаешь.

Я киваю.

– Да.

– Ну раз она так сказала… Весь смысл этого лагеря – научить ее самостоятельности. – Мать кидает спальный мешок на заднее сиденье. – Тут же можно не запирать машину?

– Не знаю, – отвечаю я. – Это дикая природа.

Они не обращают на меня внимания. Отец хлопает мать по плечу.

– Смотри, какие самостоятельные у нас девочки. «Мы должны их знать, мы должны ими быть, мы должны их воспитывать» [16].

– Ох, помолчи, – бросает мать, но улыбается.

Я в шоке от них: как они могут не догадываться, что происходит на самом деле? Я могла бы порезать себе руки от кисти до плеча, надеть свитер с длинными рукавами, и они бы никогда не заметили.

– Ты идешь? – спрашивает мать и поворачивается спиной к домикам. – Не будем ей мешать.

Она ведет себя так, будто я отстала на километр, а не на пару шагов.

– Да, – отвечаю я, – уже бегу.

Через час Лила ждет нас на крыльце столовой. Нас накормили крошечными горячими бутербродами с сыром и напоили пуншем по «секретному семейному рецепту», хотя на самом деле это был порошковый напиток.

– Я устроилась, – говорит она, – спасибо за все.

– Спасибо за все? Мы что, чужие люди? – Отец обнимает ее и прижимает к себе. Умом я понимаю, что с тех пор, как оставила ее в домике, ничего не изменилось, но мне уже кажется, что у нее осунулось лицо, будто из щек, за которые мне так нравилось ее щипать, откачали детский жирок. А может, она всегда выглядела такой уставшей, а я просто не замечала? – Ну что, радуешься началу смены?

– Угу, – бормочет она ему в подмышку.

Мать протягивает руки.

– Иди сюда. – Отец передает Лилу матери, а я думаю: зачем родители притворяются, что у них нет любимчиков? Ведь каждому из нас что-то нравится в людях, а что-то нет. Иначе мы бы навек увязли в болоте нерешительности, столкнувшись с миллионом равноценных вариантов выбора. Если бы мы ничего не считали некрасивым, в мире не было бы красоты.

– Мы будем по тебе скучать, – произносит мать.

Я жду, когда Лила ответит «я тоже», но она молчит.

– Ну ладно, – говорит мать. Она присела на корточки, чтобы их с Лилой головы оказались на одном уровне, но теперь выпрямляется и отходит назад, чтобы хорошенько на нее посмотреть. Интересно, что она видит? – Тебе, наверно, уже хочется скорее от нас избавиться. Телефонную карточку взяла?

– Да.

– Позвони, когда разрешат, ладно?

– Ладно, – говорит она и машет мне. – Пока.

Пока? – хочется сказать мне. Просто разок помахала и все? Она складывает руки на груди поверх своей полосатой майки и смотрит на меня, будто недоумевая, почему я еще здесь. Я, может быть, и сделала бы что-нибудь, но сегодня у меня уже был срыв и сил совсем не осталось. Я больше не могу. Я поднимаю руку и говорю:

– Пока, Лила.

Слова на вкус как мел.

На обратном пути проселочная дорога кажется более ухабистой, чем на пути туда. Может, ведьмы с косичками наслали проклятье, чтобы люди не уезжали из Вавоны и не могли рассказать остальным, что на самом деле лагерь не такой уж лучший в мире?

– Господи, – цедит мать, – мы колесо пробьем.

– Не пробьем, – отец стучит по экрану и включает навигатор. Первым выскакивает адрес «дом», и он выбирает его.

– Не слишком ли это много – три недели, как считаешь? – спрашивает мать. – Мне кажется, долго. Но директор рекомендовала не меньше.

– Я доверяю директору, – говорит отец.

– А ты что скажешь, Лив? – Она поворачивается ко мне. – Ты же лучше всех ее знаешь.

У дороги плещется озеро, совсем как мой живот, который тоже бурлит. Три недели наедине с родителями: да мы друг друга прикончим.

– Она справится.

– Вот видишь, – обращается к матери отец. – Она справится.

Я тянусь за наушниками: когда мы выходили из машины, я уронила их на пол. Рука касается чего-то мягкого и влажного, я смотрю вниз и вижу два сморщенных бархатных ушка. Качелька. Лежит, забившись в угол, как ненужный мусор.

– Наверно, ты прав, – говорит мать.

Я беру кролика за мягкую лапу и засовываю под свое сиденье, чтобы они не видели. Что бы мать с отцом ни говорили, я знаю: они не готовы признать, что Лила уже взрослая. Я это знаю, потому что сама не готова.

Мы возвращаемся в Нэшквиттен около шести: на полчаса раньше, чем предсказывал навигатор, потому что мать гонит так, будто за ней едет весь родительский комитет с новыми планами на выпускной. Они с отцом поднимаются на крыльцо и обсуждают, что приготовить на ужин, а я прячу Качельку в рюкзак.

Пытаюсь незаметно пробраться в дом через боковую дверь, но увы, ничего не получается.

– Ты! – Мать тычет в меня телефонным фонариком, хотя еще светло. – Пойдем со мной.

– У меня математика, – отвечаю я. Она все лето заставляет меня решать примеры по алгебре. У меня четверка с минусом, но, по ее словам, это «неадекватная оценка моих реальных знаний». Ей не нравится, когда у меня что-то не получается, потому что она считает это своим родительским упущением. Она прочла миллион книг по воспитанию уверенных и мотивированных детей, и в теории я должна быть лучшей выпускницей в своей параллели, не иметь абсолютно никаких проблем с восприятием своего тела и основать собственное благотворительное общество в поддержку детей с лейкемией не позже шестнадцати лет.

– Математика никуда не денется. – Она шагает к подъездной дорожке; я должна пойти за ней. Громко вздохнув, бросаю рюкзак на лужайку и ворчу, что у меня много уравнений, но она лишь на миг останавливается у разбитого бокового зеркала, с которого по пути домой осыпалось еще больше осколков. – Пойдем прогуляемся.

Мы живем в тупике почти в самом центре города, между океаном и западными кварталами. Мать выросла в этом доме, и с тех пор, как они с отцом поженились – а это случилось сразу после колледжа, – они непрерывно занимаются ремонтом. Мои бабушка с дедом переехали во Флориду. Родители поменяли в доме почти все, оставили только дверной косяк на кухне, где дед отмечал рост матери и тети Салли. В детстве я любила вставать рядом с этими отметками и сравнивать наши размеры. Я то была ростом с шестилетнюю маму, то с девятилетнюю тетю Салли. Теперь я переросла все отметки, но Лила еще нет.

Ты занята? – пишу я Марине. Не хочу оставаться одна с родителями в первый вечер без сестры.

– Убери телефон, – командует мать, хотя смотрит прямо перед собой. – И иди быстрее.

Я бегу за ней и нагоняю ее у почтового ящика. Мать не замедлила бы шаг, даже если бы я катилась за ней в инвалидном кресле.

– Довольна? – спрашиваю я, наконец ее догнав.

Она сворачивает на тротуар и начинает размахивать руками, как на занятии по степ-аэробике.

– У меня к тебе предложение.

– Предложение?

– План действий.

– Я знаю, что такое предложение.

– Частная школа. – Она останавливается, и я в последний момент замираю и чуть в нее не врезаюсь. Я утыкаюсь носом ей в лопатки. – Что скажешь?

– Ты же говорила, что частное образование – это неприлично.

– Мое мнение по этому поводу – тема для отдельного разговора. Сейчас речь о твоем будущем. Боже, ты дышишь мне в спину. Можешь встать напротив, чтобы я тебя видела?

– По-моему, это все один разговор. – Я встаю напротив и замечаю у нее на лбу вдоль линии роста волос крошечные капельки пота. Она никогда не потеет. Это ее суперспособность.

– Тебе так кажется, потому что ты еще молода. Бывает, люди отказываются от своих убеждений.

– А почему прямо не сказать, что тебе так проще? – спрашиваю я.

– Что проще?

– Чтобы я не училась в твоей школе.

В понедельник после происшествия нас собрали на первой перемене. Марина не пришла, и я села на заднем ряду с укурками и надела наушники: их легко спрятать за волосами. Мне совсем не хотелось слушать разглагольствования матери о том, что трагедия сплачивает сообщество, объяснения мисс Лайлы о важности проявления эмоций и напоминания председателя родкома, что родители всегда готовы нас поддержать. Зачем слушать этот бред, который люди несут, когда не понимают, почему случилось то, что случилось, и не знают, как предотвратить подобное в будущем? В такой ситуации лучше просто поставить слезливую фолк-песню вместо собрания и отпустить нас на все четыре стороны, как было, когда Кэрри Мэтьюс нажралась на лодке, свалилась за борт и утонула. (Копы потом рассказывали, что она пять минут барахталась в воде, прежде чем друзья заметили ее отсутствие.) Но в этот раз администрация допустила ошибку. Нам сказали, что мы можем задать вопросы, если они у нас есть.

Я вынула наушники из ушей, потому что сидевший по соседству укурок хлопнул меня по руке потной ладонью и воскликнул: ох, блин! – а потом вскочил и захлопал в ладоши.

Салли, одна из наших долбанутых благочестивых католичек, встала в проходе между первыми рядами, распушила грудь, как пеликан в широкой белой кофте с рюшами, и орала на мою мать, стоявшую на сцене с совершенно нейтральным выражением лица. Почему вы не рассказываете, что случилось? Она покончила с собой? Произошел несчастный случай? Злой умысел? Мы заслуживаем правды!

Обычно Салли никто не слушает, так как она постоянно твердит, что мы отправимся в ад за различные грехи. Но тем утром из-за сломанного кондиционера воздух в актовом зале пропах кожей, потом и несвежим дыханием и пропитался особым напряжением. Может, из-за страха, может, из-за накопившейся ярости или из-за того и другого, когда Салли начала расхаживать взад-вперед по проходу и потрясать кулаком, скандируя «мы заслуживаем правды!», к ней присоединились остальные. А потом она дошла до задних рядов, указала на меня, повернулась к сцене и воскликнула: я слышала, ваша дочь там была! Если не знаете, что случилось, может, ее спросите?

Что было дальше, я не знаю: я протиснулась мимо сидевшего рядом укурка, отпихнула Салли, так что она врезалась благочестивой задницей в подлокотник кресла, бросилась в туалет и блеванула в мусорку.

Мать хватается за лицо и оттягивает вниз нижние веки. Я вижу их склизкие розовые края.

– Зачем ты нарочно искажаешь мои слова? Я хочу помочь.

Она снова идет вперед, но в этот раз я не отстаю.

– Я не пойду в частную школу.

– Я не хочу с тобой спорить. Просто подумай, ладно? – Она смотрит прямо перед собой, но нащупывает мою руку и пожимает ее. – Ты сможешь начать сначала, Лив.

Но разве можно начать сначала, если сделал то, что сделала я? Это как минимум несправедливо. Человек не может просто откреститься от своего выбора, даже если тот привел к ужасным последствиям.

В ту ночь на вечеринке я подначивала Люси столкнуть Марко с недостроенной террасы. И я не шутила. Он это заслужил: я до сих пор считаю, что заслужил. Я думала, он сломает ногу, ну, может, пару ребер. Но это даже близко не сравнится с тем, что он с ней сделал. Парни не понимают, как болезненно мы переживаем кражу своих сокровенных частей, всего того, что должно оставаться в секрете. Для них боль – это кости и кровь. То, что видно невооруженным глазом. То, на что можно показать пальцем.

Естественно, она этого не сделала. Но когда я с ней говорила, она заглянула через край и посмотрела вниз с таким видом, что теперь я не сомневалась: это я подкинула ей идею.

Марина сказала, что я закричала, когда это случилось, но думаю, это неправда. Закричала она. Я в это время смотрела в проем, в достроенную часть второго этажа, где, прислонившись к деревянному столбу, стоял Марко, держал в руке бутылку пива и смеялся над шуткой, которую я не слышала. Я тогда подумала: убить его готова. Повернулась, чтобы сказать об этом Люси, но ее на террасе уже не было. Дальше помню, как мы с Мариной бежали вниз по лестнице, вцепившись друг в друга что было сил; нас окружала такая плотная толпа, что я всякий раз, когда я вдыхала, в рот и в нос лезли чьи-то волосы.

В конце концов я попыталась мыслить логически. Мать всегда просила меня быть рассудительной, твердила, что я слишком эмоциональна, импульсивна и чувствительна. И я проанализировала факты. Три девочки; две живы, одна умерла. Одна из них умна, достаточно умна, чтобы свалить из этого города, надо лишь правильно разыграть карты. Одна уже умерла, хотя еще дышит и нам хочется думать, что мы чем-то можем ей помочь. И еще одна знает, что, если копы поймают тебя там, где нельзя находиться, в платье, запачканном чужой кровью, никакой ум не поможет. Я не могла спасти Люси, но я спасла Марину, ведь так?

– Думаешь, я попаду в ад? – спрашиваю я.

– Что? – Она останавливается. – Господи, нет конечно. – Она обнимает меня, и я утыкаюсь ухом ей в грудь, там, где сердце. Даже не помню, когда она в последний раз меня так обнимала. Вокруг все плывет, будто я стою на палубе накренившегося корабля, и я невольно начинаю плакать.

– Ну тихо, тихо. – Она тянет меня за собой, и мы садимся на бортик тротуара перед новым домом, который уже давно продается и никак не найдет покупателя. Задняя дверь этого дома никогда не заперта: пока все не закрутилось, мы с Лилой тайком пробирались туда и лежали в пустом джакузи. Теперь я уже не стала бы так рисковать.

– Иногда мне кажется, что тебе передались все мои худшие качества, – произносит она наконец после очень долгого молчания. Я поднимаю голову с ее плеча. – Не хочу, чтобы ты боялась, как я.

От этих слов мне становится лучше, я даже смеюсь.

– Но ты ничего не боишься.

Она смотрит напротив через улицу и качает головой.

– Я много чего боюсь. Главным образом того, что может случиться с тобой.

Мое сердце ускоряется.

– Что это значит?

– За последние пять лет в школе было девять передозов, четыре изнасилования, пять звонков о минировании, три попытки самоубийства и шесть смертей. А сколько всего осталось за кадром. – Она подносит ко рту согнутый большой палец и посасывает костяшку. – Каждый год думаю: может, в этом году удастся их защитить? И каждый год не выходит.

– Ты не можешь на это повлиять.

– Скажи это моей совести.

Мы никогда так с ней не говорили, и мне не впервые становится любопытно, знает ли она. Мисс Лайла обещала не упоминать обо мне, но рано или поздно взрослые тебя предают. Впрочем, я не очень расстроюсь, если она узнает. Может, это даже к лучшему. Может, это очень хорошо.

Собираюсь открыть рот, но мимо пробегает наш сосед Тед со своим золотистым ретривером. Тед нравится маме, потому что учился в Уильямсе [17]. А я терпеть его не могу, потому что он носит рюкзак с гидратором и компрессионные гольфы даже на пробежку меньше километра. Он притормаживает и вынимает один наушник.

– Все в порядке, девушки?

– Все отлично, – отвечает мать с широкой фальшивой улыбкой. – Женские разговоры.

– Вот и славно. – Тед вставляет наушник и убегает. А с ним уходит подходящий момент.

– Знала, что он закончил Уильямс?

– Конечно, мам.

Она хлопает себя по бедру и встает.

– Надо возвращаться. Отец недосолит еду, если ему не напомнить.

Я оглядываюсь на пустой дом. Когда его строили, мы с Лилой становились между опорами, поддерживающими стены, и представляли, как все будет выглядеть в готовом виде. Раковина будет там, а ванна, судя по трубам, – там, а в этом углу холодильник. Но мы все угадали неправильно.

– Идешь? – спрашивает она.

Я киваю. Солнце клонится к верхушкам деревьев и пробивается сквозь облака, как яркий луч фонаря. Вдали на чьей-то лужайке включается поливалка.

– А где Марина? – спрашивает мама по пути домой. – Давно ее не видела.

– Много работы на рынке.

– Ясно. – Она достает из кармана солнечные очки и протирает стекла рукавом. – А у нее все в порядке? В связи со сложившейся ситуацией?

Сложившейся ситуацией.

Когда тебя бросили на дне пустого бассейна, потому что подруга испугалась и рванула прочь с толпой вместо того, чтобы остаться рядом? Когда пришлось держать на руках умирающую девочку полчаса, потому что никто не позвонил в Службу спасения, пока та самая подруга не услышала твой голос, доносящийся сквозь заросли, и не поняла, что позвонить все-таки надо? Когда та самая подруга пришла, но слишком поздно и вовсе не для того, чтобы помочь, а чтобы уговорить тебя уйти? Когда тебя утащили прочь от девочки, которую ты пыталась спасти? Когда ты не смогла ее спасти? Это она называет «сложившейся ситуацией»?

– Да, – отвечаю я. – У нее все хорошо.

После ужина незаметно проношу Качельку наверх и прячу в кровати Лилы под одеялом. Я сижу на краю ее кровати, и тут наконец жужжит телефон. Это Марина.

Привет, извини, что долго не отвечала. Я у тети в Орегоне. Немного поживу здесь.

Ясно, отвечаю я. А когда вернешься?

Не знаю. Напишу.

Я может в школу не вернусь, пишу я и жду.

Она печатает. Потом прекращает.

Я по тебе скучаю.

Тишина.

Как живут люди без самых близких друзей? Полжизни проводишь в ожидании, лишь чтобы сказать важные слова человеку, который лучше всех тебя знает. А если такого человека нет, ожидание затягивается навек.

Я лежу, уткнувшись лицом в подушку Лилы, и тут распахивается дверь. Перекатываюсь набок и вижу маму; та стоит на пороге и прижимает к шее телефон.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

Я отмахиваюсь, закрываю глаза и снова утыкаюсь в подушку.

– Лила звонит.

Я тут же сажусь на кровати.

– Все в порядке?

– Да, но она в истерике. Твердит что-то про какую-то фотографию. – Она пожимает плечами и явно не понимает, как какая-то фотография могла спровоцировать у Лилы такую реакцию. – Ничего не понимаю. Она хочет с тобой поговорить.

Она протягивает мне телефон, и на миг мне кажется, что я не удержу его во вспотевшей ладони. Нервничает, наверно, шепчет мать.

– Привет. – Мать прислоняется головой к дверному косяку, и я понимаю, что она не уйдет и будет слушать.

– Куда ты ее дела? – Лила с ходу набрасывается на меня. – Где она?

– Никуда я ее не девала, – медленно отвечаю я. – Я ее не трогала.

Трогала что? – шепчет мать, но я не обращаю внимания.

– Она пропала! Я положила ее в папку с конвертами и марками, а ее там нет!

– Так, тихо, успокойся. Везде проверила? Может, на дне рюкзака? Может, она выпала?

– Не выпала! – Она плачет, и я зажимаю телефон обеими руками, чтобы мать не услышала.

– Не переживай, – тихо отвечаю я. – Раздобудем новую.

Новую что? – мать хочет знать.

– Мне не нужна новая, – вырывается у Лилы. – Я такая дура! Надо было просто оставить ее дома! Дура, дура, дура! – Кажется, она бьется обо что-то головой.

– С кем не бывает. Ты только… не убивайся так.

Что? – мать разводит руками и трясет ими передо мной.

Лила переводит дыхание.

– Ладно. Ладно. – Она шмыгает носом. – Дай телефон маме, – вдруг говорит она, и я не узнаю ее голос. Он стал холодным и тусклым, как металл.

– Зачем? – горло сжимается, и становится трудно глотать.

– Дай телефон маме, Оливия.

– Лила…

– Дай ей телефон.

– Что такое? – произносит мать, теперь вслух. – О чем вы говорите?

Я прижимаю телефон к груди. Он подрагивает от биения моего сердца.

– Мам, – говорю я, – мне надо тебе кое-что сказать. – Я велю ей сесть рядом, и в этот момент отвечает Марина и пишет, что тоже по мне скучает.

Рэй

Поэт заявляется ко мне на работу, и я догадываюсь: что-то неладно. Мы с Фредди оборачиваемся на сигнализацию: она звенит, как колокольчик, всякий раз, когда открывается дверь. Раньше у нас был обычный колокольчик и не было сигнализации, но однажды в День святого Валентина в бар вломились наркоманы и разбили окно на фасаде голыми руками. Мы, конечно, расстроились, но потом один из них написал Фредди большое письмо с извинениями, объяснил, что у него проблемы с матерью и отцом, хроническая депрессия и так далее, и мы смягчились. Под «смягчились» я имею в виду, что мы не стали заставлять виновников платить за новое окно, а под «мы» имею в виду Фредди. Но с тех пор много воды утекло, мы и думать об этом забыли, зато Фредди обнаружил, что с помощью камер видеонаблюдения можно следить за енотом, который таскает рыбу из доков. Он даже имя ему дал: Локленд.

Поэт проводит рукой по волосам, и во мне вскипает раздражение. Жирные пальцы оставляют в волосах жирные бороздки, ногти соскребают с головы чешуйки перхоти. Удивительно, как сильно нас бесят люди, которых мы должны любить.

Между обеденным залом и баром потолок резко уходит вниз, и поэт пригибается, чтобы не удариться головой. Говорят, в былые времена таким образом определяли пьяных матросов: если те не замечали деревянную потолочную балку и ударялись лбом, значит, им пора было идти домой. Я говорю об этом лишь потому, что высота потолка около ста семидесяти пяти сантиметров, а рост поэта – не выше ста семидесяти, то есть зазор минимум в пять сантиметров все-таки есть. Но он, видимо, считает себя намного больше, чем в действительности, как йоркширский терьер, напрашивающийся на драку с ротвейлерами.

– Хо-хо-хо, – говорит Фредди, когда поэт выпрямляется. Фредди недолюбливает поэта: тот переехал в город помогать его кузену спекулировать обшарпанными пляжными домиками – по мнению Фредди, это паразитический бизнес. Согласна ли я с ним? Пожалуй, да. Нравится ли мне, когда меня угощают устрицами в половинке раковины? Да. Я никогда не скрывала, что за деньги соглашусь на многое.

Жизнь с устрицами в половинке раковины далека от «О’Дулис» и его посетителей, поэтому поэт здесь редкий гость. Говорит, что пабу «не хватает атмосферы». Как-то раз, когда поэт не пришел на празднование тридцатилетнего юбилея бара (это был полный бедлам: одна гостья на моих глазах схватила за ногу чайку и хотела улететь), я проболталась об этом Фредди уже под утро, в три часа, и совершила большую ошибку. А что не так с здешней атмосферой? – спросил Фредди, гипертрофированно изобразив воздушные кавычки. В том-то и дело, ответила я, поэт считает, что ее нет. Фредди разинул рот: так, значит, вот кто написал тот отзыв на «Йелпе»?

– Как дела? – спрашивает поэт и опирается о барную стойку. Даже с жирными волосами он красавчик. Творческим личностям вообще больше идет быть грязными, иначе они уже не выглядят по-настоящему творческими. Боковым зрением вижу, что Фредди смотрит на его рубашку с ярко-красной надписью «Лучший». Мы стоим за стойкой и притворяемся, что работаем. Я уже в пятый раз натираю до блеска одну и ту же пивную кружку, а Фредди пшикает пистолетом с содовой.

– Лучший кто? – спрашивает Фредди.

– Хм? – поэт слегка приподнимает бровь.

– Лучший поэт? Или это какое-то название?

– Что? – переспрашивает поэт тоном, который использует, когда притворяется, что не понимает. Мне знаком этот тон. Однажды я разозлилась на него и запустила в поэта апельсином; его это только раззадорило. Сколько в тебе энергии, сказал он, и я бросила в него еще один апельсин.

Фредди перекидывает через плечо полотенце, показывая, что устал от разговора.

– Садись где хочешь.

Не так давно в пятницу в пять вечера у нас было не протолкнуться: обгоревшие на солнце рыбаки, учителя с усталыми глазами – все хотели как можно скорее напиться и начать выходные. Мы не отличались строгостью и обслуживали школьников с фальшивыми удостоверениями, приклеенными скотчем к бонусным картам «Виллидж Маркет». После Люси все прекратилось. Теперь копы следят за детишками во все глаза; одного пацана даже оштрафовали за переход улицы в неположенном месте, сама видела.

Беру пустую банку для чаевых и кидаю в нее пару своих монет.

– «Мерфис» по-прежнему враг номер один? – спрашивает поэт, а я кошусь на Фредди: при всяком упоминании «Мерфис» тот мечет молнии.

– Мы уже забыли об их существовании, – он открывает рот, набирает слюну и сплевывает на ковер. – Вот все, что я могу сказать о «Мерфис».

Полгода назад в городе открылся конкурирующий бар с крафтовым пивом, органическими говяжьими хот-догами и коктейлями на кране. Поначалу мы не волновались, а потом посетителей стало меньше, и мы послали Чарли на разведку. Буду честен, сообщил он, вернувшись с порозовевшими от холода щеками. Это полный восторг.

– А у меня новость, – говорит поэт и резко поворачивается, хрустнув шейными позвонками. Он любит серьезно смотреть на собеседника во время разговора. И вообще, ему нравится, когда его называют серьезным. Ему кажется, это то же, что и «умный».

– Какая? – нутро сжимается, как кулак. Ненавижу сюрпризы.

– Я добыл тебе сценарий! Или – как там говорят? Халтурку. Я добыл тебе халтурку.

– Сценарий? Пьесы? – спрашивает Фредди.

Поэт его игнорирует.

– Это независимое кино…

– А я видел, как снимали «Отступников» в южном Бостоне, – прерывает его Фредди. – И даже пончик у них утащил, когда они отвернулись.

– Какой? – спрашиваю я.

– С корицей и сахаром.

– Молодец.

Поэт нетерпеливо стучит по барной стойке. Его пальцы оставляют следы на глянцевой поверхности: маленькие жирные отпечатки с завитушками.

– Это отличная возможность, Рэй.

На первом свидании я призналась, что когда-то хотела стать актрисой. Мы оба в первый раз пришли на свидание по приложению для знакомств, и я растерялась, увидев лицо с экрана в реальной жизни. Поэтому меня пробило на откровенность. Я даже никогда не участвовала в школьных спектаклях, но мне нравилась идея отыгрывать чужие жизни. Мне всегда казалось странным, что человек соглашается прожить единственный сценарий и даже старается как можно меньше от него отклоняться. Развод, смена карьеры, трагические события считаются нежелательными отступлениями. Я же хотела другого.

И вот через два месяца после окончания школы я купила билет в Лос-Анджелес. Там у меня не было ни жилья, ни агента, ни плана. Только что умерла моя мама, и переезд дал мне чувство контроля, будто своим неожиданным выбором я переплюнула эту непредвиденную аномалию. Неделю я спала на диване у подруги, а потом сняла квартиру с девушкой, которую нашла по объявлению в интернете. Та называла себя «целительницей» и познакомила меня со своим агентом; я заплатила ему пятьсот долларов, чтобы он меня представлял и за серию портретов, сделанных в его гараже, где по стенам расползалась плесень. Мы распечатали снимки в копировальном центре, я сунула их в карман кресла в машине и стала колесить по городу и прослушиваться на роли убитой любовницы, изнасилованной подружки и шлюхи номер четыре, а когда не изображала этих несчастных женщин, работала уборщицей в кондоминиумах. Хотела бы я тебе помочь, сказала соседка, встретив меня с чашкой травяного чая, когда однажды вечером я пришла домой. Хотела бы, но как?

Даже не знаю, зачем я рассказала ему это на первом свидании.

– Что значит «добыл сценарий»? – спрашиваю я. – Купил в интернете?

– Нет, нет, нет. – Он тянется через стойку и берет меня за руки, будто чувствует, что теряет мое доверие. – Приятель из Кембриджа снимает первый фильм и прислал сценарий мне. У него интересная концепция темпорального нарратива.

– То есть времени, – поправляю я. – Почему просто не сказать «времени»? – И почему просто не сказать «Гарвард»? Просто скажи «Гарвард».

Поэт с укором моргает в ответ на мою грубость, и на миг мне кажется, что между нами разразится ссора прямо здесь, при Фредди. Ненавижу, когда парочки ссорятся при всех: в этот момент они похожи на мужиков, которые сидят за баром со сползшими штанами так, что попа видна, и приходится притворяться, что ничего не замечаешь, хотя все хозяйство наружу.

– В общем, он хочет, чтобы ты приехала на пробы, – поэт выпускает мои руки.

– Я? С чего это? – Я даже объявления о кастингах читать перестала с тех пор, как семь лет назад вернулась домой. Отец звонил в Лос-Анджелес и спрашивал, как поступить с мамиными вещами: оставить или отдать на благотворительность. Он один вынес все из дома, а я даже не приехала помочь. До сих пор грызу себя за это.

Поэт смотрит на часы.

– Ты заканчиваешь? Могу по пути рассказать.

Фредди за моей спиной отжимает грязные полотенца и относит их в стиральную машину в подсобке. Обнюхивает каждое, определяет, нужно ли добавлять отбеливатель или достаточно обычного порошка. Мы так давно вместе работаем, что понимаем друг друга без слов.

– Мне нужно кое-что доделать, – отвечаю я.

– Иди, Рэй, – подходит Фредди с тазом грязных полотенец. – Я сам закончу.

В последнее время Фредди настаивает, чтобы в пятницу я уходила, а он работал один. Ступай развейся, говорит он, но я предпочитаю остаться, потому что питаю безумную несокрушимую надежду, что наши клиенты вернутся и паб загудит, как в старые добрые времена: католическое раскаяние заставит их дать нам сорок процентов на чай и поклясться, что они больше не переступят порог «Мерфис».

Для такой невезучей девчонки ты слишком наивная, сказал мне как-то один бывший. Тебя это заводит? – спросила я. Нет, немного подумав, ответил он. Скорее, наоборот.

– Уверен? – спрашиваю я.

– С такой толпой я точно справлюсь. – Фредди подмигивает и хлопает меня по плечу. Поэт за стойкой нетерпеливо притоптывает ногой, мысок его кожаного ботинка стучит по виниловой обивке.

– Незачем было хамить, – говорю я, когда мы выходим на улицу.

– Хамить? – возмущенно повторяет он. Он считает себя настолько осознанным, что любое стороннее мнение для него – заведомая глупость: если бы он вел себя грубо, он бы это заметил. – Я спасал твой пятничный вечер. Ты слишком щедро распоряжаешься своим временем. Он тебя использует.

– Использует? – шиплю я, но поэт уходит вперед и меня не слышит. Бегу за ним, рабочие сабо шлепают по тротуару. Мне повезло, что, несмотря на свои творческие чаяния, поэт не слишком наблюдателен. Будь он внимательнее, заметил бы, как сжались мои кулаки. Заиграли желваки. Напряглись плечи.

К счастью, он ничего не видит.

– Нейтан классный, он тебе понравится, – заявляет поэт и открывает ноутбук. – На нашем писательском курсе он был лучшим. Горы таланта.

– Прям горы, – повторяю я.

– Кажется, в том году он стажировался на «Сандэнсе». Все считают, что он выстрелит.

– Кто «все»?

Он игнорирует меня и открывает письмо с названием «Кастинг безымянного проекта». Я сажусь рядом за кухонный стол и смотрю на экран; там женщина держит в одной руке кружку с пивом, а другой наливает водку; ее лицо раскраснелось оттого, что она пытается делать несколько вещей одновременно, на футболке под мышками расплылись влажные полумесяцы. Она обслуживает мужчину с красными от многолетнего пьянства щеками и ярким бликом от вспышки на лысине; они заговорщически улыбаются друг другу, как лучшие друзья в момент единения и близости.

Смотрю на дату на экране: 25 мая, почти 21:00. В тот день у нас было посетителей втрое больше положенного: благотворительный квиз «Рыцарей Колумба» собрал кучу народа, и через полчаса после 21:00 приехал начальник пожарной части и велел проредить толпу, пригрозив, что оштрафует нас на кругленькую сумму. Но Фредди налил ему «Лонг-Айленд айс ти», и вскоре начальник забыл, зачем приехал. Два часа спустя моя футболка насквозь промокла от пота, и какая-то пьяная женщина в туалете сняла свою и отдала мне, а сама вышла в зал в одном лифчике. Три часа спустя мужики из доков стащили подвешенные к потолку декоративные сети и стали накидывать их на всех стоявших рядом женщин, требуя заплатить за свободу поцелуем. Четыре часа спустя Чарли звонят, он разворачивается на табурете, затыкает пальцем ухо, слушает. Его лицо искажается в смятении, губы бормочут: Что? – а какая- то женщина дергает меня за локоть, чтобы я быстрее наливала джин. А Чарли так таращится, что видны все дрожащие розовые прожилки в его глазах, и я громко кричу: Что? Что? Женщина продолжает дергать меня за локоть, требуя джин. Чарли сует телефон в карман и так отчаянно хлопает ладонью по стойке, что рюмка с джином дребезжит. Мне надо бежать, надо бежать, кричит он, и я ухожу, не задавая вопросов, а женщина орет нам вслед: Мой джин! Фредди ловит нас у двери и спрашивает, все ли в порядке. Я гоню в неотложку на такой скорости, что до сих пор не помню, как туда доехала. Помню лишь лицо Бринн, когда остановилась у крутящихся дверей и увидела ее тщедушную фигурку на тротуаре. Чарли выскочил из машины, она открыла рот и выпалила: где ты был?

– Что? – спрашивает поэт. – Решил, это лучше, чем постановочный портрет. Более аутентично.

В нижнем левом углу экрана сегодняшнее число: 10 октября. Мысленно произношу эту дату, пытаюсь в нее поверить, твержу себе: ты здесь. Здесь и сейчас. Когда умерла мама, время накатывало и отступало, как прилив. Порой я обнаруживала себя в настоящем и уже в следующий миг воспоминания затягивали меня обратно, а я даже не замечала, что почва ушла из-под ног. Дело в том, что, когда стоишь посреди океана, понять направление прилива невозможно.

– Откуда у тебя эта фотография?

Поэт свернул изображение, догадавшись, что допустил оплошность, но не понимая почему.

– С фейсбука [18]. Тебя на ней отметили.

Я встаю, подхожу к шкафчику над раковиной и беру стакан. Я давно поняла, что физические объекты помогают: если что-то держать в руках, становится легче. Я приставляю стакан к холодильнику из нержавейки, и в него льется фильтрованная вода. Стекло холодеет в руке.

– С тобой все в порядке? – спрашивает поэт.

– Да. Секунду. – Выхожу через стеклянные двери на балкон: они как будто сами открываются. Гавань окутана мраком, фонари окрашивают воду в противный сероватый цвет скисшего молока. Вдали бряцают буйки, покачивающиеся на волнах, позвякивают пивные бутылки школоты, что по ночам забирается в лодки. Кто-то смеется. Мои майские воспоминания мутнеют, как перемешанные с песком штормовые волны. Хватаюсь за металлические балконные перила, и кажется, что те дрожат в моих пальцах, но я отпускаю руки и вижу, что мне показалось. Нащупываю телефон в кармане, ищу ее имя. Подношу телефон к уху и слушаю гудки.

Привет, это Люси. Я сейчас не могу ответить, оставьте сообщение, и я вам скоро перезвоню.

За спиной раздвигаются балконные двери.

– Кому звонишь? – натянуто спрашивает поэт: не знает, ревновать ему или тревожиться.

– Никому. – Соленый ветер обдувает лицо и прочищает пазухи. Я не повесила трубку. Пальцы разжимаются; телефон выпадает из рук и рассекает воздух как нечто куда тяжелее коробочки из проводов и металла. Слышу, как он с треском разбивается о тротуар, и чувствую руку поэта на своем плече; он перегибается через перила и смотрит вниз.

– Сдурела? – шипит он. – Могла бы в голову кому-то попасть!

– Выскользнул.

Он велит идти в квартиру. Я сажусь на мягкий серый диван, подтянув колени к груди, и жду, пока он сходит за телефоном. Он возвращается, качая головой.

– Тебе повезло, что никого не убила.

Он бросает телефон рядом со мной на диван. На экране красуется диагональный шрам. Я включаю телефон; пиксели вдоль трещины расплываются радугой.

– Ты должна рассказать, что с тобой творится, – произносит поэт спустя минутную паузу. Он садится напротив меня на кофейный столик и подпирает рукой подбородок.

– Ты знаешь, что случилось.

– Нет, – отвечает он. – От тебя я ничего не слышал. Ты не рассказывала. – Он с самого начала вел себя так, будто я была там, хотя меня там не было. Я находилась далеко, как и он.

Я озираюсь по сторонам, пытаясь найти другую тему для разговора.

– А о чем сценарий? – спрашиваю я.

Он упирается подбородком в сложенные кулаки и взглядом говорит: нет, ты так легко не отделаешься.

– Нет, правда, – настаиваю я. – Интересно же.

Он прищуривается, и я понимаю, что он взвешивает варианты. Он может попытаться вывести меня на долгий и тяжелый разговор (скорее всего, у него ничего не получится), а может уступить, и тогда вечер пройдет на легкой ноте и, вероятно, даже закончится сексом, если он правильно разыграет карты.

– Я видел только синопсис, – наконец произносит он, – но он великолепен.

Я удобнее устраиваюсь на диване, отмечаю, как подушки повторяют контуры моего позвоночника, щупаю мягкую обивку. Чувства возвращают меня к реальности.

– Можно мне бокал вина? – За эти несколько минут у меня пересохло во рту.

– Конечно, – отвечает он, встает, и я чувствую, как прошлое отступает, уходит в далекую даль, где и должны обитать воспоминания.

Наутро мы с Чарли встречаемся у него выпить кофе. С тех пор как я вернулась из Лос-Анджелеса, мы каждую субботу пьем кофе у него на крыльце. В первый раз он заманил меня обманом: твоя мама одобрила бы, написал он, и это была не совсем ложь, но и не совсем правда. Одному богу известно, чего хотела эта женщина.

Впрочем, Чарли считает, что знает это лучше всех. Они с матерью подружились еще до рождения: появились на свет в один день с разницей в два часа, а их матери были лучшими подругами. Чарли называл себя и маму ирландскими близнецами, хотя это означает совсем другое [19]. Технически он мой крестный, хотя ни он, ни я больше не верим в Бога. Даже отец уже много лет не ходит в церковь.

Когда я заворачиваю на подъездную дорожку к дому, он ждет на крыльце. «Рэй-Бан!» – его объятия пахнут дымом и зубной пастой. После Люси он бросил пить, но жизнь без греха не жизнь, любит повторять он. Теперь, когда Бринн уехала, он больше не прячет сигареты. Мы садимся за металлический столик позади дома с видом на океан, и он распечатывает пачку «Парламента».

– Как твой парень? – спрашивает он, загораживая зажигалку от ветра. С тех пор как в прошлом году мой отец переехал на север штата, Чарли стал относиться ко мне еще более по-отечески. Он считает, что отец меня бросил. Ты же не думаешь, что я тебя бросаю? – спросил отец, когда мы погрузили в кузов грузовика последнюю коробку и я опустила дверь. До тебя ехать три часа, рассмеялась я в ответ. Но не стану лукавить, когда грузовик скрылся за холмом, я почувствовала себя иначе. Как будто мы поставили точку в истории, случившейся с моей матерью, и разлука была единственным способом это пережить.

– Мне тридцать лет. Он не парень.

– У меня с твоих слов сложилось другое впечатление. – Он зажимает губами сигарету и опускает плунжер френч-пресса. Без Бринн он так и не научился его использовать. Вода перелилась через край, крупинки кофе плавают в мутной жидкости, как земля. – Со мной можешь не притворяться, что счастлива.

Он наливает кофе мне в кружку; маслянистая пленка на поверхности блестит на солнце. Я медленно потягиваю напиток, стараясь, чтобы крупинки кофе остались на губах и не попали в рот.

– Мы расходимся, – говорю я и сама удивляюсь своим словам. Я и сама не догадывалась, но стоит озвучить происходящее, и я понимаю: это правда. Иногда мне кажется, мы уже знаем, что ждет нас в будущем, просто выбираем подходящий момент, чтобы перестать от самих себя прятаться.

Чарли курит быстро, сигарета уже наполовину прогорела. Я отгоняю дым, летящий мне в лицо.

– Очень жаль, – говорит он. – Значит, ты планируешь разбить ему сердце? Как Коррин всем своим кавалерам?

Не понимаю, зачем он приплетает мать, поэтому в ответ лишь натянуто улыбаюсь. Я много раз думала, стоит ли продолжать сюда приходить. Чарли любит дразнить меня маминым прошлым, как морковкой, видимо, хочет, чтобы я умоляла о нем рассказать. Вот только мне не очень хочется знать об этом прошлом и никогда особо не хотелось.

– Как там Бринн? – спрашиваю я.

Он тушит сигарету о перила, и окурок шипит – дерево промокло от росы.

– Да как обычно. – Он поворачивается и смотрит на берег. Сейчас отлив, мокрые камни лежат на песке и ждут, пока их снова накроет приливом. – Пытается начать новую жизнь, как всегда.

– Мне нравится Бринн, – говорю я.

– А мне нет, что ли? – Он глотает кофе и морщится. – Я же на ней женился.

Женился-то женился, но все, включая Бринн, знали, что на самом деле он хотел жениться на моей матери. В маленьком городке такое не скроешь. Можно сколько угодно врать о своих желаниях, но все видят тебя насквозь и знают, чего ты хочешь на самом деле.

– А ты когда уйдешь из «О’Дулис»? – меняет он тему. – Ты же знаешь, ты слишком хороша для этого места.

– А мне кажется, мы друг другу идеально подходим.

– Но неужели у тебя нет амбиций? – спрашивает он и тянется за второй сигаретой.

Впереди потихоньку накатывает прилив и шаг за шагом подбирается к дому. Невысокие пенистые волны набегают на берег, мы слышим их отдаленное эхо. Сколько себя помню, все требуют, чтобы я чего-то хотела в жизни. А чего хочет Рэй? – спросила моя психотерапевт, когда я наконец согласилась на терапию, хотя отказывалась много лет. Что ты видишь на горизонте? Ничего, ответила я, а она растерялась и что-то записала в своей папочке. Под «ничего» имеешь ли ты в виду внутреннее спокойствие? – спросила она. Нет, ответила я, под «ничего» я имею в виду ничего. Она погрызла колпачок золотой ручки. Ну-ка, объясни, сказала она.

А что там было объяснять? К восемнадцати годам я пережила достаточно. Теперь мне хотелось лишь одного – спокойствия. Больше всего на свете я любила летом плыть на спине в океане. Подводный белый шум в ушах, ощущение невесомости, теплые лучи солнца на коже и полное отсутствие желаний, ведь все уже есть в этом самом моменте. Если бы можно было застыть так навсегда, я бы согласилась.

– А у тебя какие амбиции? – спрашиваю я, и Чарли заходится таким громким смехом, что зажигалка трясется в руках.

– С моими амбициями покончено, – отвечает он, когда ему все-таки удается зажечь сигарету.

– С моими тоже, – говорю я. Мы смотрим друг другу в глаза, и я понимаю, что во всем мире он, пожалуй, единственный, кого я смогу убедить, что говорю правду.

Вечером поэт везет меня в Бостон на званый ужин. Сначала предложил поехать на поезде, отчего меня пробил холодный пот. А я думал, ты из тех, кто любит поезда, сказал он, когда я предложила поехать на машине. Да, люблю, но только не сегодня, ответила я и поцеловала его в шею, пытаясь вспомнить, что делают подружки, чтобы сгладить углы, а потом пытаясь вспомнить, что это вообще значит – подружка.

На выезде из Нэшквиттена встаем на железнодорожном переезде; дорогу преграждает шлагбаум. В городе два переезда, один в западной части, другой в восточной, на въезде в Уолден-Лэндинг. Я стараюсь всегда избегать переездов, но сказать об этом поэту невозможно, не рассказав все остальное, поэтому я молчу. Вцепляюсь ногтями в кожаное сиденье, а поезд приближается, белый свет передних фар слепит глаза. Звенит предупредительный сигнал, будто кто-то непрерывно бьет в треугольник. Гудок гудит как в трубе, сперва глухо, потом оглушительно громко. Визжат колеса. Я не замечаю, как зажмурилась, пока поэт не спрашивает, почему я закрыла глаза. Сиденья дрожат от вибрации мчащегося поезда; вагоны проносятся мимо один за другим.

Все затихает в один миг. Открываю глаза: шлагбаум поднимается, переезд пуст. Поэт включил лампу в салоне и смотрит на меня.

– Ты чего? – спрашивает он скорее раздраженно, чем встревоженно: вдруг из-за своего поведения я опозорю его на званом ужине, вдруг его друзья решат, что он выбирает странных женщин.

– Ничего. – Я выключаю лампу. – Укачало.

– Хочешь, поедем домой? – спрашивает он, и по голосу я понимаю, что он вовсе не собирается ехать домой.

– Не надо, – отвечаю я, – со мной все хорошо. – Прижимаюсь носом к окну, но на улице так темно, что я вижу лишь свое призрачное отражение. В голове каша; мы минуем переезд, подпрыгивая на рельсах, а я убеждаю себя, что ничего там не увижу, что ее тело не лежит там, ведь с тех пор прошло много лет.

Друзья поэта живут в Саут-Энде, районе Бостона, где я никогда не бывала, потому что однажды мне сказали, что там нет ничего, кроме булимичек на шпильках, гуляющих со своими той-пуделями. Поэт сворачивает на тенистую улицу, уставленную кирпичными особняками и фонарями, в которых горит настоящее пламя. Он паркуется, а я спрашиваю:

– Это дом твоего друга? – Его друг, чьего имени я не помню, в прошлом банкир, а сейчас промышляет хендпоук-татуировками на ярмарках.

– Вообще-то, это наш дом, – отвечает поэт, выходит из машины, обходит ее кругом и открывает мне дверь.

– Наш?

– Да, родители хотели иметь жилье в центре. – Говоря «в центре», он машет рукой, и я никак не пойму, значит ли это, что в центре жить уже не модно, или, наоборот, модно, или жилье в центре всегда актуально. – Он живет здесь временно, пока не определится с аспирантурой. – Я однажды встречалась с этим его другом в баре на полпути между Нэшквиттеном и Бостоном. Помню, он без умолку болтал, что шоу из серии «очумелые ручки» уже никому не интересны. – С тобой все в порядке? – спрашивает он, когда мы идем по кирпичной дорожке к крыльцу.

К счастью, отвечать не приходится: открывается железная дверь дома, и его друг выглядывает наружу, приставив ладонь козырьком ко лбу.

– Говорю же, я слышал голоса! – объявляет он. – Сначала решил, что у меня крыша поехала, что я сбрендил и не в хорошем смысле, понимаете, о чем я?

– Нет, не сбрендил, это всего лишь мы, – отвечает поэт, и я поднимаюсь за ним по крыльцу. Я уже собираюсь переступить порог, когда его друг хватает меня за плечо.

– Ты повидала всякое, я прав? – спрашивает он.

– Извини?

Он притягивает меня к себе, обнимает, целует в лоб. Уж не знаю, под чем он, но его руки дрожат, и ребра ходят ходуном.

– Травма тебе к лицу.

Званый ужин многолюден, элегантен и совершенно невыносим. Смысл инсайдерских шуток от меня ускользает, я не знаю имен и не понимаю отсылок. Моя соседка по столу – Элиза? Элла? Эзадора? – так сильно надушена, что вкус ее парфюма чувствуется на языке, мыльный и мускусный, как вода после мытья. Большой обеденный стол рассчитан на двенадцать человек, а нас шестнадцать. Мы сидим, притиснувшись друг к другу; крошки летят на соседские рукава, мы задеваем локтями соседские тарелки, а волосами – соседские плечи. Один из гостей говорит на португальском, хотя мы выяснили, что никто больше не знает португальский, только испанский; потом кто-то решает попрактиковаться в каталонском наречии, другие лезут с французским, и все это время я гадаю: то ли у меня инсульт, то ли действительно никто за столом по-английски не говорит. Я сижу почти посреди стола, в центре бури, и не раз за вечер боюсь упасть в обморок от жары, вина и оттого, что вокруг разговаривают все, кроме меня самой. Так проходит два часа; я уже ничего не хочу, хочу лишь вернуться домой. Но стоит отвести поэта в сторону, когда он идет за очередной бутылкой красного, как он сжимает мне плечо и произносит: скоро придет режиссер. Ты должна с ним познакомиться. Подумай, сколько дверей перед тобой откроются, если ты поговоришь с режиссером.

– Хочешь? – спрашивает моя надушенная соседка. Она пьяна и выкладывает дорожки кокаина прямо на грязной тарелке. Белый порошок впитывает растаявшее масло.

– Нет, спасибо.

– Вы двое, – она машет куда-то в сторону, вроде на камин, – я вас вообще не понимаю.

Я знаю, что она имеет в виду.

– Почему это?

Она обиженно, а может, растерянно вскидывает брови.

– Он такой… – она невнятно размахивает руками, – …а ты такая… – сжимает кулаки и бьет их друг о друга. – Понимаешь?

– Прекрасно понимаю, – отвечаю я и потираю ей спину: она упала лицом в тарелку.

– Мне нехорошо, – бормочет она, – кажется, меня стошнит. – Тогда-то я вскакиваю с места, бросаюсь в коридор и начинаю искать сумку.

Воздух на улице свежий и чистый, как кипяченое белье. Я с таким усердием вдыхаю, что сперва не замечаю друга, который здесь живет; он стоит, привалившись к перилам крыльца, и смотрит вдаль, как жена, провожающая моряка в далекое плавание.

– Вечеринка наскучила? – спрашивает он.

– У меня мигрень.

– Ага. – Он окидывает меня взглядом и извлекает из кармана фляжку. Я делаю глоток, надеясь, что там виски, но в фляжке оказывается что-то горькое, с травяным вкусом. – Фернет, – поясняет он, когда я возвращаю ему флягу. – Напиток богов.

– Разумеется, – отвечаю я, и он смеется, будто я сказала что-то смешное. – А ты не знаешь, когда придет ваш друг-режиссер?

Друг поднимает голову и смотрит на меня.

– Какой режиссер?

– Не знаю. Один из ваших приятелей из колледжа, кажется.

Он как будто меня не слышит.

– Мы не заслужили такой прекрасный вечер. – Он снова опускает голову. – Но ты заслужила.

У меня вырывается смешок.

– Почему это я заслужила?

Он снова смотрит в небо и не отвечает, но медленно и беззвучно шевелит губами, как рыба. Я встаю напротив, пытаясь привлечь его внимание.

– Режиссер, – повторяю я. – Ты не знаешь режиссера? – Беру его за подбородок и аккуратно поворачиваю к себе его лицо.

– Это же мой дом, верно?

– Да.

– Если бы я пригласил режиссера, я бы, наверно, об этом знал? – Он шумно фыркает, как конь. – Я же специально уточнил в приглашении: никаких рандомов. Ненавижу пускать в свой дом незнакомцев.

И тут до меня доходит. Поэт всегда пытался меня мотивировать: присылал расписание групповых тренингов, каталоги местной школы искусств и новости общественного колледжа, но такое учудил впервые. Я отпускаю подбородок его друга.

– Кажется, меня обманули.

– Что? – Он хватается за щеки и раскрывает рот. – Нет! Это просто недопустимо.

– Рада, что ты так думаешь. – Беру телефон и пытаюсь найти нужную иконку на экране, перечеркнутом радужной трещиной, которая в последние дни расплылась пуще прежнего. – Как отсюда лучше уехать?

Через полтора часа Чарли заезжает за мной в полуночное кафе, где мы с хозяином вечеринки едим эклеры и пьем минералку со вкусом розмарина. Тот утверждает, что уже не под кайфом, но потом спрашивает, почему птицы на обоях порхают и «что за бред несет этот сумасшедший». (Этот сумасшедший – он сам, он говорит это сам себе.) Прежде чем сесть в машину, прошу его дойти до дома; он вприпрыжку бежит по тротуару и выкрикивает прозвище, которое мне придумал: Тигренок-Воин.

– Господи, кто это? – говорит Чарли, когда я сажусь на пассажирское сиденье.

– Самый приятный человек на этой вечеринке, хочешь верь, хочешь нет. – Чарли качает головой и выезжает на главную улицу, где в субботу вечером образовалась пробка. – Спасибо, что приехал меня забрать. Просто поезд…

– Знаю. – Он поднимает руку, не отрывая взгляд от тормозных огней автомобиля перед нами. – Знаю, Рэй.

Привалившись к окну, я засыпаю, а когда просыпаюсь, вокруг знакомые места. Чарли собирается свернуть на мою улицу, и тут я спрашиваю, можно ли остаться у него.

– Можешь отказаться, если это странно. Я просто не хочу ехать домой. – На самом деле, я уже не помню, когда в последний раз ночевала дома, а не у поэта. Морин, моя хозяйка, вечно хочет говорить о Люси. Когда ей приспичивает «поболтать», как она выражается, она стучит по полу ручкой швабры (то есть мне в потолок); это сигнал встретиться с ней на шаткой лестнице черного хода. Она ведь случайно упала, да? – спрашивает она всякий раз, как будто с прошлого раза у меня появился новый ответ, кроме «я не знаю». Люди, которых трагедия не затронула напрямую, почему-то всегда хотят быть к ней причастными. Но вы же были близки, сказала однажды Морин и протянула мне стаканчик бурбона. Я не знала, как отказаться. Ее дочь и сын спали в доме, а мы сели на лужайке в пляжные шезлонги. Ты должна понимать ее психологию, настаивала Морин. Я ничего не знаю, ответила я, потому что это была правда. Мы видим лишь нашу собственную интерпретацию, а какой человек на самом деле – не знаем.

– Ладно, – говорит он и проезжает поворот. – Можешь переночевать в комнате Люси, если хочешь.

Не пойму: то ли он просит меня об этом, то ли проверяет на слабо́.

– Уверен?

Он кивает, глядя на дорогу.

– Не хочу, чтобы она была последней, кто там спал.

С несчастного случая я старалась не подниматься на третий этаж дома Чарли. Мансарду с низким потолком раньше использовали для хранения вещей, но, когда Люси исполнилось четырнадцать, ей обустроили там отдельную комнату. Помню, когда родители ей только об этом сказали, она позвала меня и все там показала. Она прикрепила образцы краски ко всем стенам, кроме одной, где планировала нарисовать фреску. Кажется, она ее так и не дорисовала.

– Хочешь подняться наверх? – спрашивает Чарли. Мы стоим внизу лестницы. В туманном свете лампы в коридоре ступени кажутся крутыми и опасными.

– Когда ты сам туда в последний раз поднимался?

Он качает головой.

– Бринн туда ходила, – отвечает он, а я задумываюсь, понимает ли он, как это несправедливо. В старших классах я приходила к ним каждую неделю и сидела с Люси, чтобы Бринн могла работать, не отвлекаясь. Где тогда был Чарли, одному богу известно. Он упал в доках, сломал бедро, это я знала. Слышала, как родители шептались о нем вечером, решив, что я уже уснула: в нашем доме были такие тонкие стены, что, сидя в комнате, я слышала, как кто-то писает в туалете. Я отмечала слова, которые они часто повторяли: вмешательство, безответственный, незрелый. Потом он исчез: родители сказали, он ездил к родственникам в Калифорнию. Через несколько лет это произошло опять, но тогда я уже в школе повидала всякого и понимала, что ни в какой он не Калифорнии, а в соседнем городке в здании из светлого кирпича, где находилась реабилитационная клиника «Санрайз Рехаб».

Я никогда не слышала, чтобы взрослые (кроме полицейского, читавшего нам лекции о вреде наркотиков) упоминали, что в городе процветает подпольная торговля рецептурными препаратами. Все знали, что их можно купить у ребят в «Виллидж Маркет» или у Кассандры из прачечной самообслуживания, если сказать нужные слова. После маминой смерти я не раз об этом думала. Моя подруга Дженнифер принесла на похороны маленький пакетик; теперь я понимаю, что из всех жестов поддержки этот был самый заботливый. Но я побоялась принимать таблетки. Есть люди, которые исчезают, а потом возвращаются, как Чарли. А некоторые просто исчезают. И таких больше.

Однажды я прямо спросила маму, наркоман ли Чарли, и та буквально взорвалась: никогда не видела, чтобы она так сердилась. Думаешь, ты все знаешь? – кричала она. Я специально ограждала тебя от всего этого! Она так орала, что папе пришлось ее успокаивать. Твоя жизнь – мечта! – вопила она, а он держал ей руки за спиной. Я никогда ему не рассказывала, что нашла на следующий день. Пузырек от таблеток, спрятанный под носками в ящике маминого комода; срок годности вышел несколько лет назад, а на этикетке значилось имя Чарльза Андерсона.

– Пойдем, – он ставит ногу на первую ступеньку. – Бояться нечего.

На самом деле, нам обоим есть чего бояться. Но я все равно иду за ним наверх. – Нечего.

На площадке второго этажа он поднимает руку и тянет за веревку, привязанную к лестнице, ведущей на чердак. Раньше я никогда не видела, как опускали эту лестницу; она всегда была опущена. К моему удивлению, она выдвигается очень медленно.

В кармане жужжит телефон. Поэт пишет: где ты? Зак сказал, ты уехала?! Я нажимаю на кнопку, и экран гаснет.

– Готов? – спрашиваю я Чарли.

– Как никогда.

Комната наверху чистая, голая и просторная; без одежды Люси на стуле и зеркале, без раскиданных по полу принадлежностей для рисования, без самой Люси она кажется огромной. В самом центре окошка под треугольной крышей видна луна, будто так и задумано; мягкий свет заливает лакированные деревянные полы. Здесь стало очень пусто и стерильно: Бринн убрала с полок книги, достала одежду из шкафа, заменила ярко-синие простыни Люси на белые. Комната была бы похожа на картинку из каталога, если бы не роспись на стене у кровати.

Стена разрисована всеми оттенками морской воды: глубокий сапфировый ночного океана, прозрачный зеленый приливных бассейнов, светлая бирюза солнечных волн. Цвета переходят друг в друга, как разводы на флорентийской мраморированной бумаге, которая так нравилась Люси; она купила целую упаковку этой бумаги на деньги, подаренные на конфирмацию. (Чарли и Бринн узнали об этом лишь через несколько недель, когда захотели положить эти деньги на сберегательный счет.)

Я подхожу к стене, и краска, местами наложенная так густо, что выступает, как горные вершины, будто затягивает меня вглубь картины. Я следую ее зову. Меркнет боковое зрение, я приближаюсь, и стена перед глазами расплывается, превращаясь в чистый текучий цвет. Скользкий, свободно льющийся, тающий. Синий с зеленым и примесью фиолетового, как жирная пленка на бульоне, бензиновая пленка на луже, блик на мыльном пузыре. Таяние – это процесс или результат? – размышляю я. Оттенки плывут перед глазами. Я боюсь смотреть вниз, на свое тело. Тела неподвижны; их контуры неизменны. Тела все портят, однажды сказала Люси. Наверно, она шутила, а может, я себя в этом убедила, чтобы саму себя успокоить. Когда она это сказала? Я столько не помню, а как бы мне хотелось запечатлеть все то, чему я была свидетелем, накрыть перевернутой банкой, как подопытный образец, который навсегда останется со мной.

25 мая. Я еще не ушла на работу. Я вышла из душа; звонит телефон, который я положила на ободок раковины, и я тянусь за ним мокрой рукой. На экране вспыхивает имя Люси. Она хочет, чтобы я ее забрала, она не помнит, приняла ли лекарство. Я не спрашиваю, почему она звонит мне, а не Чарли или Бринн.

Когда я заезжаю на школьную парковку, она уже ждет на тротуаре.

– Спасибо, – говорит она и садится в машину. В ее голосе слышится раздражение, и злится она в том числе на меня, потому что мне никогда не понять, чем это раздражение вызвано.

Я все равно спрашиваю, как прошел день, а она отодвигает сиденье на максимум и закрывает глаза.

– Фигово.

– Все так плохо? Еще только одиннадцать утра.

– Слишком много дел и слишком мало времени. – Она внезапно выпрямляется, будто ее осенило. – Можешь одолжить мне платье? Какое-нибудь развратное?

– Для портфолио?

Она кивает.

– Надоело делать автопортреты. Хочу перевоплотиться.

Честно говоря, автопортреты Люси меня пугают. На одном она стоит под душем, повернувшись спиной, и намыливает потемневшие от влаги волосы. На другом – наклоняется и крутит колесико на бэби-мониторе, который родители дали ей на случай ночного эпилептического припадка: ее пижамная футболка при этом едва прикрывает бедра. На третьем сидит, ссутулившись, на табурете в кухне и подносит к губам белую таблетку; под полосатым свитером проступают торчащие позвонки. Она всегда снимает себя со спины и будто пытается переплюнуть то видео, показывая себя в самые интимные моменты. Камера пожирает ее глазами, как похотливый незнакомец.

– Даже не знаю, есть ли у меня такое, – отвечаю я.

Она прикладывает к шее два пальца: считает пульс. Из-за припадков у нее повышенная тревожность, страх следует за ней по пятам. Ее сердце бьется так громко, что, засыпая, она его слышит, а грудь от напряжения болит. Она заставила меня пообещать, что я никому не скажу, особенно ее родителям. Я держу обещание.

– Ты делаешь дыхательные упражнения? – спрашиваю я.

– Как же это по-взрослому, – жалуется она. Ее глаза по-прежнему закрыты. – Данный запатентованный метод решит все ваши проблемы!

– Но нельзя же ничего не делать.

Мне удается привлечь ее внимание.

– Вообще-то, я много чего делаю.

Я интерпретирую это как сигнал мне заткнуться. Я только один раз видела Люси во время припадка, это случилось, когда мы плавали. Ей тогда еще не выправили дозу лекарств, врач считал, что ее случай легкий: живи обычной жизнью, сказал он, только пусть рядом всегда кто-нибудь будет.

Я плавала на спине, а когда выпрямилась, увидела, что Люси барахтается в волнах. Сперва решила, что она прикалывается, но потом она вынырнула, и я увидела, что глаза у нее совсем закатились, видны только белки. Я закричала. Уж не знаю, что именно я кричала, но от крика жгло горло. Я притянула ее к себе, пальцами раскрыла ей рот и попыталась вычерпать воду, бултыхавшуюся в горле; потом подплыл спасатель и велел отпустить ее, мы вместе поспешили на берег, он уложил ее на спину и стал давить ей на грудь, а она – выплевывать морскую воду. Я стояла на коленях на песке и не чувствовала, как тот раскалился от солнца; я поняла это только потом, когда начала слезать кожа на ногах, а в голове пронеслось: диастат, мне нужен диастат [20]. Лекарство лежало у меня в сумочке, я бросилась к ней и, казалось, бежала несколько миль и бесконечно рылась в сумке, а пальцы были скользкими от морской воды, солнцезащитного крема и пота. Я бросилась обратно, споткнулась на песке и протянула шприц спасателю; тот сказал, что знает, как им пользоваться. Он приспустил ее плавки и нажал на дозатор. Уровень белой жидкости в шприце стал уменьшаться. Лишь тогда я увидела, что нас окружила толпа: мамаши с потрясенными обветренными лицами и их бестолковые дети в панамках. Расступитесь, кричал спасатель, но они не расступались.

Припадок прекратился. Я не могла смотреть в белые глаза Люси, поэтому смотрела на ее ноги с прилипшим песком. Ее пальцы прекратили дергаться. Расступитесь, повторил спасатель, и кое-кто из зевак действительно ушел, ведь самое интересное кончилось. Через несколько минут Люси пришла в сознание. Ее глаза затуманились, она ошарашенно озиралась по сторонам и морщила лоб. Растерянным голосом она назвала имя, и я поняла, что это имя спасателя: они были знакомы. Неудивительно. Ему было лет шестнадцать, не больше. Где я была? – спросила она.

Я объяснила, что у нее случился припадок.

Она медленно села; спасатель положил ей руку на спину. Со мной все хорошо, сказала она и хлопнула его по руке. Взгляд упал на шприц с препаратом на песке. Кто это сделал? – спросила она, указав на шприц. Мы со спасателем молчали.

Все в порядке, ответил он. Это же лекарство.

Когда он это сказал, она изменилась в лице, и я поняла, что она сейчас заплачет. Поехали домой, проговорила я, и помогла ей встать. Поблагодарила спасателя, и тот помахал нам на прощание.

Она начала всхлипывать, когда мы шагали по дощатым мосткам. Меж досок пробивались камыши и царапали нам ноги. Он всем расскажет, вскрикивала она между судорожными вздохами. Всем!

Не расскажет, ответила я, и она резко остановилась.

Она повернулась, запахнула полотенце на плечах и покачала головой: кажется, я разочаровала ее так сильно, что у нее не хватало слов это выразить. Ты даже не догадываешься, на что способны люди, сказала она.

Мы подъезжаем к ее дому, и она велит мне ждать в машине. Я вожусь с радиоприемником и представляю, как она заглядывает в утреннюю ячейку таблетницы и проверяет, приняла ли кеппру [21] или забыла. Это кажется таким неподходящим занятием для юной девушки.

– Черт, – говорит она, вернувшись. – Все-таки приняла. – Она захлопывает дверь и начинает теребить бровь. Кожа над верхним веком розовеет.

– Ты же знаешь, что всегда можешь со мной поговорить? – спрашиваю я по дороге в школу. – Тебе станет лучше.

– Я не хочу, чтобы мне стало лучше, – бросает она. – Мне бы для начала научиться контролировать свое тело. – Она открывает окно, и в машину врывается горячий воздух. Не успеваю предложить включить кондиционер, как она закрывает окно.

Я не говорю ни Чарли, ни Бринн, что в тот день заезжала за Люси. Глядя, как она поднимается по бетонному школьному крыльцу, ссутулившись будто под весом огромного рюкзака, я еще не знаю, что вижу ее в последний раз. Когда она с усилием тянет на себя створку двойной двери, я думаю, что нам бы устроить девичник и спокойно поболтать по душам, чтобы никто не мешал. Можно заказать пиццу, взять Люси немного пива, одну бутылочку. Вот приеду домой и напишу Чарли. Но я забываю и так ему и не пишу.

Что-то мелькает у меня перед глазами, что-то бежевое. Пальцы, пальцы Чарли: он щелкает ими прямо у меня перед носом.

– Эй, – говорит он, когда я моргаю, – что с тобой?

Я встряхиваю головой, и он больше не спрашивает.

– Когда она ее дорисовала? – Я указываю на фреску. – Мне она говорила, что еще не закончила.

– Она и мне так говорила – я еще не закончила, еще не готово! А мне кажется, готово. – Он садится на кровать; матрас под ним скрипит.

Я протягиваю руку и дотрагиваюсь до выступающих гребешков застывшей краски: глянцевых, гладких и похожих на пластик. Провожу рукой по стене и нащупываю шероховатые участки: что-то примешано к краске, может быть, блестки, а может, песок.

– Что мне с ней делать? – спрашивает Чарли.

Я слушаю вполуха и поворачиваю голову, присматриваясь к стене и к переливам света на шероховатостях.

– С чем?

– Я не могу ее здесь оставить. Но и избавиться тоже не могу. – Поворачиваюсь и вижу, что он уронил голову на руки; свет лампы падает на проплешину на затылке, грудь судорожно вздымается и опускается. Снова и снова. Он плачет.

В таких ситуациях люди обычно спрашивают: а чего бы хотела Х? Под Х подразумевается покойный близкий, но на самом деле Х – это ты сам, потому что вопрос задается лишь с целью оправдать то, что следует сделать, чтобы жить дальше: пожертвовать на благотворительность драгоценности, выбросить тетради, отдать кошку. Я не говорю, что нельзя залечивать раны. Но не надо притворяться, что умерший хотел бы того же, чего и мы: это несправедливо по отношению к нему. Ведь получается, мы лишаем его выбора.

Сажусь рядом с Чарли под вздох пружинного матраса. У него такие широкие плечи, что, когда я его обнимаю, я едва дотягиваюсь до противоположного плеча.

– Необязательно решать сейчас.

Он вытирает глаза костяшками.

– Не люблю откладывать.

Не знаю, как ему сказать, что теперь вся его жизнь – одно большое откладывание, что отныне ему будет хотеться лишь одного: как можно дальше оттянуть момент, когда все забудется. А это значит добровольное застревание в прошлом.

– Знаешь что, – говорю я, встаю и тяну его за руку. – Давай пока сделаем так. – Я снимаю верхнюю простыню с кровати и завешиваю ей стену, привязываю один уголок к дощатой двери шкафа, и простыня повисает, зацепившись за бугристый рельеф фрески, ее ущелья и выступы. Цвета слегка просвечивают, но только слегка. – Временное решение, – говорю я и знаю, что он никогда не снимет простыню.

Чарли вдруг кажется очень усталым, лицо западает под кожей. Круги под глазами выделяются так резко, будто их вычерпали ложкой.

– Я чувствую себя таким старым, – говорит он. Я помогаю ему спуститься по лестнице; тонкие фанерные ступени дрожат под нашей поступью. – Мне все равно, как я выгляжу, – добавляет он. – Но внутри… – он постукивает себя по груди, – …я ископаемое.

– День был долгий, – успокаиваю его я. – Это нормально.

Он прислоняется к дверному косяку своей комнаты и потирает лысину большим пальцем.

– А самая большая глупость знаешь в чем? Я никогда не верил, что однажды постарею.

– Может, и это нормально?

– Нет. Это заблуждение, как почти все, во что я верил. – Он протягивает руку и ерошит мне волосы. – Спокойной ночи, детка, – шепчет он, смотрит на меня, и я понимаю, что он видит ее. Я целую его в лоб, как делала Люси, и поднимаюсь наверх.

Утром поэт пришлет сообщение и попросит позвонить; я позвоню и скажу, что хочу с ним порвать. Он разозлится, потому что будет думать, что не сделал ничего такого, а просто хотел помочь. Тебе нужен был шанс, скажет он. А я не смогу его убедить, что это тут ни при чем, просто он мне не нравится.

Я пойду в «О’Дулис», хотя в субботу у меня выходной. Фредди уже поставит кофеварку с прогорклым кофе и нальет мне кружку, не спрашивая. Скажет, что мы еще покажем этим остолопам из «Мерфис», и я поверю, потому что сама люблю побороться за хорошее дело.

После работы я пойду на причал и позвоню отцу; тот как раз опустит чайный пакетик в пустую кружку, а на кухне засвистит чайник. Я буду ходить туда-сюда по дощатому причалу, постукивая свободной рукой по металлическим опорам, уходящим глубоко под воду и где-то там, в глубине, встречающимся с твердой землей. Папа скажет, что скучает по мне, а я отвечу, что тоже по нему скучаю, и это будет правда. У тебя там теперь целая жизнь, да? – скажет он. У меня всегда была тут жизнь, отвечу я, а он уточнит: своя жизнь. Я посмотрю на океан, пустой и по цвету точно совпадающий с черным небом в вышине, и почувствую, что прошлое и настоящее соединились, но впервые при этом почва не уходит из-под ног. Да, отвечу я, у меня теперь своя жизнь. И пойму, что могу ни за что не держаться и чувствовать себя спокойно.

Морин

Уже почти пять минут седьмого, Кушинг так и не пришла, а без нее начинать нельзя. Я отодвигаю стул; ножки скрипят по навощенному полу. Я сижу под баскетбольным кольцом, потому что доверила Лоретте выбор места для первого собрания года и та решила, что спортзал отлично подойдет, мол, там «особая атмосфера». Мало того, что мы в спортзале, четыре стола расставлены криво, пьяным прямоугольником, который будто забыл, что такое угол девяносто градусов. Диана, естественно, не принесла обещанное печенье, а Пегги заявила, что в канцелярском магазине закончились блокноты и «в ближайшем будущем поставок не предвидится». Стоит ли удивляться, что я объявила о дополнительном наборе в родительский комитет? Странно, что эти дуры вообще в состоянии утром встать и самостоятельно одеться.

Думаю попросить Лоретту включить присоединенный к моему ноутбуку проектор, но решаю, что справлюсь сама, и нажимаю на кнопку. На виниловом экране на противоположной стене появляется повестка дня; экран размытый и серый, потому что мои коллеги решили, что диджей на выпускной важнее смарт-доски. 17:50: общение. 18:00: вступительные комментарии. 18:03: осенний бал. 18:13: вечеринка в честь выхода тренера на пенсию. 18:18: Роберт Тейлор. 18:45: памятник Андерсон. 19:15: закрытие.

– Дженет это не понравится, – бормочет Диана с набитым орешками ртом. Поняв, что забыла печенье, она сбегала в машину и принесла гигантский контейнер с орехами, так заляпанный отпечатками пальцев, что пластик стал практически непрозрачным. Хотя этим дурам без разницы. – Такое надо сначала согласовывать с нами.

Спрашиваю Диану, читала ли она еженедельную рассылку, к которой я прикрепила повестку, и она отмахивается, зажав в руке кешью.

– У меня и так слишком много рассылок.

Открываются двойные двери у трибун. Я жду, что войдет Кушинг, но, к моей радости, входит Лайла Оуэнс, представитель педагогического коллектива в родкоме и моя единственная настоящая союзница. Как выяснилось, большинство мам вступают в родком ради сплетен; условия обучения детей их особо не заботят.

– Как дела? – спрашивает она, выдвигает стул и садится рядом.

– Да вот, пытаюсь разгрести это дерьмо. – Я выделяю жирным шрифтом «Роберт Тейлор» и «памятник», чтобы ни у кого не осталось сомнений: это основные темы собрания. Потому что они захотят говорить только о бале и вечеринке, и мы будем полчаса обсуждать преимущества бумажных скатертей перед ткаными. – А у тебя?

– Да так. Помаленьку. – И правда, выглядит она хреново. В конце года Лайлу хотели уволить, но потом началось расследование против Роберта, и директриса поняла, что этого делать не стоит. Хоть что-то хорошее во всей этой истории.

Она крутится на стуле.

– А где все?

В конце прошлого года более половины родителей ушли из родкома якобы по разным причинам (я разослала анкеты, кто-то ответил, что слишком занят на футбольных тренировках, а кто-то пошел на курсы преподавателей йоги). Но не надо быть гением, чтобы догадаться об истинной причине. После Люси все испугались, что нам теперь придется решать реальные проблемы. И если мой голос что-то значит, именно этим я и собираюсь заняться.

Двери у трибун снова открываются, и, клянусь, температура в зале тут же понижается градусов на пять. Заходит Дженет Кушинг, лютейшая сука из всех, кого мне приходилось встречать. На ней сапоги на высоком каблуке и шерстяное платье с запахом, перетянутое поясом на талии. Надеюсь, в аду в этом платье ей будет тепло. Она подходит к пустому стулу рядом со мной и достает из кармана сложенную бумажную салфетку. Несколько раз с силой проводит салфеткой по пластиковому сиденью и садится.

– Итак, – произносит она, – начнем?

Как я и думала, Лоретта, Диана и Пегги пытаются перевести разговор на организацию осеннего бала, хотя до него еще два месяца и он пройдет по тому же сценарию, что все осенние балы с начала времен. Я затыкаю их, сказав, что винный магазинчик в гавани согласился предоставить нам закуски и безалкогольный сидр.

– Правда? – спрашивает Кушинг. Она, кажется, совсем не удивлена, что винный магазин, который едва сводит концы с концами, решил спонсировать школьный бал. Но ее интересует любая возможность сэкономить. Не секрет, что она потратила весь бюджет на программу подготовки к поступлению в топовые колледжи: проект ее мечты, который не столько помогает детям, сколько съедает деньги.

– Да. Так что тему бала можно закрыть. – Не дав никому возразить, я вывожу на экран следующий слайд: надпись жирными красными буквами «ОТВЕТСТВЕННОСТЬ». Эти женщины тонких намеков не понимают. – Мы считаем, что к ситуации с Робертом Тейлором подошли без должного внимания и деликатности, – начинаю я. – То же можно сказать о Люси Андерсон.

– Не уверена, что «мы» – подходящее слово, – возражает Диана. – Ты одна так считаешь, разве нет? – Она оглядывает присутствующих в поисках поддержки, но Лоретта с Пегги потупились и разглядывают коричневый пластиковый стол.

– Я согласна с Морин, – говорит Лайла.

– Еще бы, – Диана запускает руку в контейнер с орехами и, кажется, пытается нащупать зарытое среди пеканов и макадамии сокровище. Смотрю на нее, и кажется, будто пальцы покрываются липким налетом. – Но у тебя предвзятое мнение.

– Почему это оно предвзятое? – спрашивает Лайла. – Я здесь работаю. Я каждый день вижу, что тут происходит. – Ее голос срывается; она не просто зла, она грани слез. – Я все время здесь нахожусь, – повторяет она. Я так ей сочувствую, что у меня самой в горле застревает комок, но я не могу допустить, чтобы она заплакала. Если мы еще рыдать начнем, нас точно никто не станет слушать.

– Так, – произносит Кушинг в отрывистой манере человека, который не терпит эмоциональных проявлений. – Мы все хотим одного. Чтобы обстановка в школе снова нормализовалась. А ученики ощущали себя в безопасности. Мы же хотим обеспечить им условия для развития.

– А Роб вернется? – спрашивает Лайла. Ее голос дрожит, но не срывается.

Кушинг сплетает пальцы и кладет руки на стол. – Мы не обсуждаем детали отстранения мистера Тейлора при всех. Тем более до окончания внутреннего расследования.

Лоретта так резко поднимает руку, что я не удивлюсь, если дело кончится вывихом.

– В нашей стране презумпция невиновности, – горячо произносит она, и эту горячность нельзя объяснить ничем, кроме возмущения якобы несправедливым отношением к ее сыночкам, трем белобрысым дебилам, которые носят с собой карманные ножички, чтобы терроризировать белок и портить сиденья в школьном автобусе. – Я бы не хотела, чтобы наши дети лишились мужской ролевой модели.

Теперь Пегги тянет руку: она считает, что, раз кто-то высказал вслух мнение, совпадающее с ее собственным, его можно поддержать.

– Если тренер уйдет на пенсию, на кого будут равняться наши мальчики? На Дейла? – Ученики Дейла из биологического класса получили больше всего пятерок на экзамене по истории в прошлом году, но Дейлу пятьдесят три года, он не женат и играет в панк-группе «Ядовитый бутер». Родители ему не доверяют.

– Любимый учитель. – Кушинг пытается улыбаться, но ее улыбка похожа на оскал. – Его проводят с почестями.

– Слышала, его просто вытурили, – говорит Диана.

– И почему бы это? – Кушинг сама вежливость.

– Не знаю. И почему расследование против Тейлора не свернули, тоже не знаю. Пытаетесь что-то раскопать и совсем похоронить беднягу?

– Неподобающий контакт с ученицей, – отвечает Лоретта, цитируя письмо Кушинг, которое та всем разослала перед началом летних каникул в июне. – И что он сделал, отправил девочке сообщение о домашке? Но сейчас все учителя так общаются. И дети их считают скорее за друзей, чем за авторитет.

– Я бы даже хотела, чтобы миссис Миллер писала Максу сообщения с домашкой по алгебре, – с насмешкой произносит Диана. Кушинг похрустывает костяшками: разговор ушел не туда.

– Вы правы, Лоретта: человек невиновен, пока не докажут обратное. – Она читает повестку на экране. – На сегодня все?

– Нет, еще не обсудили памятник. – Я выделяю слова на ноуте, и на экране они вспыхивают желтым. Диана качает головой и закручивает крышку на контейнере.

– Зачем напоминать об этом детям, Морин? Они хотят жить дальше.

Пегги с ней соглашается, что неудивительно.

– Им надо думать о колледже.

– Мало им горя, – подхватывает Лоретта. – Дай им побыть детьми, они заслужили. – Она указывает на мой ноутбук. – Можно организовать сбор в поддержку предотвращения самоубийств или что-то в этом роде. Как этот сайт называется? Где собирали деньги после бурана?

– С миру по нитке точка ком, – подсказывает Пегги. Лоретта щелкает пальцами.

– Точно! Вот там и откроем сбор.

Кушинг наклоняется и захлопывает крышку моего ноутбука вытянутым указательным пальцем. Экран на стене становится белым.

– Что ж, похоже, мы все решили. – Пегги робко хлопает в ладоши; Лоретта с Дианой присоединяются. – Люблю такие продуктивные собрания.

– Что это было? – спрашивает Лайла, когда остальные берут с пола сумки и начинают обсуждать, на какую тренировку пойти. – Нас просто задвинули?

– Закатали в асфальт, – отвечаю я. Курицы из родкома толкают двери спортзала, а я представляю, как душу их морщинистые шеи розовой резинкой для фитнеса. Я одолею их без труда, кроме, пожалуй, Дианы: с ней придется побороться. А вот Лоретта с Пегги тощие, как макаронины.

Слышится дребезг, и мы оборачиваемся. Кушинг опрокинула складной стол и занесла ногу над металлическим каркасом. Она бьет по перекладине, и столик складывается.

– Мы все уберем, – говорит Лайла. Мы обмениваемся взглядами. – Не волнуйтесь.

– Вы их не сложите, надо знать, куда бить, – она опрокидывает другой столик, бьет по нему, металл дребезжит. Закончив со столиком, она подходит к стопке синих гимнастических матов у стены и выравнивает их. Лайла идет за тележкой, а я переворачиваю свой стол, бью ногой по металлическому рычажку раз, два, три, но ничего не происходит.

– Блин, – вырывается у меня. Подходит Кушинг.

– Давайте я, – говорит она, и ножки складываются от одного удара. Мы вместе кладем столешницу на землю, взявшись за пластиковые уголки.

– Вы совсем в меня не верите, Морин.

– Дело не в вере, а в доверии.

– Есть разница?

Разумеется, есть, но разве эта безбожница поймет?

– Вера не требует доказательств. Доверие требует.

– И какие доказательства вам нужны?

– Доказательства вашей способности обеспечить детям безопасность.

Кушинг смотрит на меня, будто ждет, что я еще что-то добавлю. Но я молчу. Тогда она усмехается и с усилием проводит по брови основанием ладони.

– Вам трудно угодить, Морин, вы это знаете?

– Я мать.

– А я не мать, что ли? – Она шагает к стене и сворачивает экран проектора. Потом со вздохом сползает вниз и садится на пол. Снимает сапог и массирует стопу круглым носом. – Я на вашей стороне, вы же понимаете?

Она похлопывает по стене и ждет, пока я к ней подсяду. Я соскальзываю на пол, прижавшись спиной к шероховатому кирпичу.

– Я знаю, что он это сделал. Роб. – Я открываю рот, но она поднимает руку и не дает мне сказать. – Проблема в девчонке. Она умоляет не давать делу ход. Считает, что, если мы его уволим, все узнают, что это была она. – Она смахивает с платья пылинку. – И, думаю, она права. Школьная газета уже грозится начать свое расследование.

– Слухи рано или поздно утихнут, – говорю я. Кушинг закатывает глаза.

– Утихнут-то утихнут. Но она не детей боится.

– А кого?

– А вы как думаете? – Она поворачивается ко мне, но я лишь пожимаю плечами. – Матери. Думает, она ее убьет.

Я прислоняюсь затылком к стене и смотрю в потолок. Дует кондиционер, и растяжки, оставшиеся с баскетбольного чемпионата, развеваются над головой, как паруса.

– Наверно, она права.

– Наверно, – говорит Кушинг.

Мы немного сидим в тишине, нарушаемой лишь гулом торговых автоматов в противоположном углу. Она поворачивается ко мне.

– С Эммой все будет в порядке, – говорит она. Боже, знала бы она, как мне хочется в это верить. – С Оливией тоже. – Ее глаза ожесточаются и стекленеют, как мраморные шарики. – Она убить меня готова за то, что я перевела ее в новую школу. – Это у нас с ней общее: мы обе знаем, каково это – когда дочь ненавидит тебя за попытки помочь.

– Неважно, чего она хочет. Вы ее мать. – Нам в глаза бьет луч света; я поворачиваюсь и вижу Лайлу с тележкой в дверях.

– Что вы делаете? – спрашивает она.

– Ничего. – Кушинг натягивает сапог и встает. – Мне пора.

– Вы чего там сидели? – спрашивает Лайла, когда она уходит. – Как будто говорили по душам.

Мы относим столики на тележку.

– Пыталась меня умаслить.

– И как, сработало?

– Да иди ты. Сработало, блин. – Мы укладываем на тележку последний столик; ряд столов похож на перевернутые домино.

– Значит, нет? – Лайла толкает тележку.

– Нет.

В коридоре у витрины со спортивными кубками, клетки с баскетбольными мячами и портретом тренера в рамке, на лестнице, ведущей на трибуны, сидит женщина. В пятницу первый футбольный матч в этом сезоне, и тогда же студенческий совет проводит день сильных духом; перила украсили кисточками из сине-белой фольги в цветах школы. Там, где сидит женщина, кисточки ободраны, внизу валяется горстка блестящих обрывков. Она встает, наступив в нее черным сапогом.

– Скажите, вы из родительского комитета?

У нее знакомое лицо, но в маленьких городках все лица – знакомые.

– Да, – отвечаю я с осторожностью: иногда католические мамы приходят и орут на нас за то, что мы организовали внеурочный семинар по половому воспитанию, на который даже не обязательно ходить. Я с кровью его в прошлом году отвоевала, а мамашки всполошились, будто я шлюх в школу привела.

– Я мама Люси Андерсон. – Она произносит это неуверенно, будто не хочет раскрывать карты. – Я увидела в повестке вопрос о памятнике и надеялась, вы разрешите мне послушать.

Ну разумеется. Я никогда ее не видела, не считая зернистого фото в газете.

– Вы на сайте увидели? – гордо спрашивает Лайла и смотрит на меня. По ее настоянию мы завели сайт, чтобы все причастные к школьной жизни знали о нашей деятельности. Мне не хватило духу сказать ей, что «всем причастным» глубоко плевать на нашу деятельность; их интересует лишь то, что связано с сексом и наркотиками.

Женщина кивает.

– Меня зовут Бринн. – Она протягивает руку; мы с Лайлой по очереди ее пожимаем. Я удивлена ее крепким рукопожатием.

– К сожалению, собрание пришлось закончить раньше, – говорю я. – До памятника дело не дошло.

На Бринн клетчатая куртка, которая велика ей размера на три, но такая уж сейчас мода. Она засовывает руки в широкие карманы.

– Может, это и к лучшему. Мы с отцом Люси не хотели бы, чтобы ей устанавливали памятник на территории школы.

Я не скрываю удивления.

– Но после всего, что случилось, это меньшее, что школа может сделать. – Горло судорожно сжимается, и я расправляю плечи. – Точнее, после всего, что не случилось.

Лайла взглядом предостерегает: не распаляйся. Потом говорит, что ей нужно домой проверять сочинения, но может, мне еще что-то нужно? С тех пор как ее пытались уволить, она помешалась на работе.

– Нет. Нет. Иди домой. – Я касаюсь руки Бринн, и та лишь немного вздрагивает. – Хотите выпить?

«Мерфис» закрыт по понедельникам, и мы идем в «О’Дулис». Я редко туда хожу: там пахнет плесневелым ковром и обрезками ногтей, но больше вариантов нет. Не идти же в модный винный бар, что недавно открылся напротив?

– Муж раньше отсюда не вылезал, – говорит Бринн, когда я толкаю дверь, и я понимаю, что это значит: алкоголик. Это хороший знак, что она мне сказала. Значит, доверяет.

Сегодня работает Рэй и говорит, что мы можем выбрать любую кабинку; неудивительно, ведь все они пусты.

– Как ты? – спрашивает она Бринн перед тем, как мы идем выбирать столик.

– Отлично. – Она так вымученно улыбается, что я боюсь, как бы у нее губы не лопнули. – Спасибо, что заглядываешь к Чарли. Ему часто бывает одиноко.

Рэй крутит ручку, которой заколот ее пучок.

– Я не так часто к нему хожу. Но да, бываю. Не за что. У него, вообще-то, все хорошо.

– Да, – беззаботно бросает Бринн и кивает головой в сторону, предлагая мне выбрать кабинку.

Я выбираю диванчики с наименьшим количеством дыр в кожаных сиденьях. Жаль, что Фредди не придает значение интерьеру. Дешевым пивом в наши дни никого не заманишь, людям нужна атмосфера.

– Вижу, вы с Рэй хорошо знакомы? – спрашиваю я.

– Можно и так сказать. – Бринн садится на диванчик напротив. – Когда-то она была почти членом семьи.

– Когда-то, – повторяю я, но она не объясняет, и я додумываю сама. – Она спит с вашим мужем? – спрашиваю я, хотя Рэй никогда не казалась мне способной на такое.

– Это вряд ли. И мы разошлись, так что… – Она снимает огромную куртку и кладет рядом на диван. – У нас были проблемы и до этого.

– Из-за алкоголя?

Она слегка приподнимает брови. Кажется, я перегнула палку.

– Отчасти. – Рэй приносит нам по стакану воды, и Бринн делает большой глоток из своего стакана. – А вы замужем?

– Развелась уже давно. Он живет в Неваде. Но у меня есть дочь, они с Люси учились в одном классе.

На миг я жалею, что об этом сказала: кажется, будто я хвастаюсь, мол, смотрите! А мой-то ребенок жив- здоров! Но Бринн вроде не против.

– И как новый учебный год? – спрашивает она.

– Да нормально. Нет, она, конечно, уже успела вляпаться в кое-какое дерьмо, но с кем не бывает?

Бринн смотрит в окно, откуда видно доки, а если хорошенько прищуриться, то и маяк. Но Фредди совсем обленился, окно покрыто толстым слоем пыли и липкими отпечатками пальцев.

– А что это за дерьмо, в которое она вляпалась, если не секрет? – спрашивает Бринн.

– Не секрет, – отвечаю я, но в животе ухает. Я откладываю соломинку и пью прямо из стакана. – Так, кое-какая фигня в интернете.

Бринн поворачивается ко мне. Я вдруг замечаю, что она очень грациозна; все ее движения элегантны и продуманы, как у балерины.

– Фигня в интернете – понятие растяжимое.

Я нервничаю, глядя в ее точеное лицо. Кажусь себе неуклюжей, неповоротливой и потной, как обезьяна, севшая за человеческий стол.

– Да так, рассылала всякую ерунду. – Подбородок начинает дергаться, как в исповедальне, когда я стою на коленях и смотрю на тонкую решетчатую перегородку между собой и отцом Полом. Я бы не верила в исповедь, но всякий раз, когда отец Пол говорит, что Господь меня прощает, я испытываю подлинное и глубокое облегчение. Невыразимо приятно знать, что хоть кто-то меня прощает, потому что я сама никак этого сделать не могу.

Рэй подходит к нашему столику принять заказ. Бринн заказывает первой, а я отвечаю, что буду то же самое, но не слышу, что она заказала, потому что усиленно разглядываю промокшую картонку под стаканом, поцарапанный лак на столе, застывшую жвачку на салфетнице – да что угодно, лишь бы не думать о случившемся.

– Какую ерунду? – спрашивает Бринн.

Я вспоминаю, как подошла к столу Эммы, пока та была в душе. Села в розовое кресло на колесиках, открыла ее ноут, смахнула крошки с клавиатуры. Ввела ее пароль:!нелезьвмойкомпсу4ка, она думает, я его не знаю. Я ищу письмо с результатами предварительного теста, которое она «забыла» мне переслать. Мне хочется скорее посмотреть ее оценку, и я закрываю всплывающие сообщения, нажимая на курсор почти на автомате. Сообщения продолжают всплывать – динь-динь-динь-динь, – но я их игнорирую. Глубоко вдыхаю и выдыхаю: с такой лавиной сообщений на экране мне сложно сосредоточиться. Наконец не выдерживаю и открываю сообщения посмотреть, в чем дело. Читаю: ахахах ржу ЛОЛ. Видимо, что-то смешное. Прокручиваю сообщение, чтобы узнать, что же там смешного, запускаю видео и поначалу не понимаю, что передо мной: вроде проход между сиденьями в школьном автобусе, видно плохо. Но потом камера опускается, и я вижу трясущуюся фигуру. Кто-то кричит. Крик заглушает пульсирующая танцевальная музыка. Слышу собственное судорожное дыхание. Фигурка бьется в судорогах, и я вижу, что это девушка, а электронная музыка подобрана фоном к ее припадку. Я пытаюсь все это переварить; я так вцепилась в стол Эммы, что остались полукруглые следы от ногтей, я трясу головой – нет, нет, нет! – и тут дверь открывается, и на пороге ванной стоит Эмма в полотенце, с волос стекает вода. Она выглядит юной, глупой, безответственной. Какого черта? – кричит она и бросается к столу. Что ты сделала? – спрашиваю я.

– Какую ерунду? – повторяет Бринн.

– Ну, всякую. – Голова кружится; я как пьяная, все чувства обострились. – Чаты на непристойные темы. Всякое такое.

Бринн кивает.

– Интернет – опасная штука, да?

– Да, – выдавливаю я.

Подходит Рэй и приносит два бокала белого вина; одного взгляда на бокал достаточно, чтобы понять: вино теплое.

– Дамы, ваше шардоне. – Она ставит бокалы на стол, похлопывает по нему и уходит. Если бы Рэй знала, она бы меня на порог не пустила.

– С вами все в порядке? – спрашивает Бринн.

– Да. Так насчет памятника, – я расправляю плечи, пытаюсь зеркалить ее позу. – В чем проблема?

– Буду откровенна: Люси была несчастна в этой школе. – Она зажимает ножку бокала двумя пальцами и подносит бокал к губам. – И устанавливать статую или мемориальную доску – уж не знаю, что там у Кушинг на уме, – было бы просто неуместно.

– Но неужели вы не хотите, чтобы в школе о ней помнили? Не хотите как-то на это повлиять?

– Я ни на что не могу повлиять, – отвечает она. – Если бы могла, моя дочь была бы жива.

Я теряю почву под ногами.

– Может, стоит сделать это ради ее друзей? – спрашиваю я.

– Друзья Люси будут помнить о ней и без дурацкой таблички и пожухлых цветов. – Кажется, у меня не получается ее убедить. Она постукивает розовыми ногтями по столу и снова поворачивается к окну.

– А может, придумать что-то, связанное с ее картинами? – я не оставляю попыток ее заинтересовать. Во всех заметках о смерти Люси говорилось, что она была художницей.

– Она рисовала, чтобы сбежать от действительности, – отвечает Бринн. – И оставлять эти картины в школе – почти надругательство над ними. – Она улыбается и отпивает вино. – Не хочу грубить, но… какая вам разница?

Я велю Эмме ждать в гостиной. После развода я переделала первый этаж в отдельную квартиру, чтобы немного заработать – я ж не дура, чтобы полагаться на алименты Кевина, – и теперь жалею, что в наказание не могу отправить ее вниз. Слышу, как Ллойд выглядывает из комнаты и спрашивает, в чем дело. Эмма отвечает: заткнись, тебя не касается. Я просматриваю сообщения и пытаюсь понять, сколько еще человек смотрели это видео, и тут до меня доходит, что нужно умножить каждое еще на три-четыре и с каждой секундой это число будет расти. А еще я понимаю, что совсем не знала, чем на самом деле занималась моя дочь за этим столом. Но в тот момент я еще не осознаю, что в интернете ничего не пропадает; все остается навсегда. Это только сейчас до меня постепенно доходит.

Бринн выжидающе смотрит на меня. Кислый запах вина разливается над столом. Ладони вспотели, от пота щиплет порез на мизинце. Ребра сдавливают грудь, как корсет, и не дают мне дышать.

– Я председатель родительского комитета, – отвечаю я, – это моя работа.

Дома Ллойд ест фруктовый рулет на диване. Бросаю сумку на пол и спрашиваю, помнит ли он, что я говорила насчет десертов перед ужином, на что он отвечает: каким ужином? – и приставляет ладонь ко лбу козырьком, как матрос. Оказывается, у некоторых переходный возраст начинается в восемь.

– Не умничай мне тут, – говорю я. – Тебе не к лицу. А где сестра?

Он поводит плечами и показывает на закрытую дверь ее комнаты. – Вроде там.

– Вроде или точно? Она пришла домой и испарилась?

Он, прищурившись, смотрит на меня.

– Почему тебе можно дерзить, а другим нет?

В другой день я бы продолжила этот разговор, но не сегодня.

– Марш в свою комнату.

– Нет, – отвечает он, берет пульт и включает телевизор. Я чувствую, что сейчас взорвусь. Я носила его в утробе девять месяцев, вытирала ему зад, отсасывала сопли, пела колыбельные песенки и вот что получаю взамен? За все дерьмо, от которого я тебя защищала, включая твоего никчемного отца, который, напомню, прямым текстом сказал, что не хочет тебя видеть, – я это получаю? Ты хоть знаешь, как тебе повезло, что у тебя такая мать?

– Не кипятись, – говорит он, глядя мне в лицо. – Ладно, иду.

Я делаю самый глубокий за несколько недель вдох и подхожу к двери комнаты Эммы.

– Это я, – говорю я.

– Что тебе?

– Можно войти?

Пауза. Шорох за дверью; кажется, перекладывает вещи.

– Заходи.

Жалюзи опущены, в углу жарит обогреватель, который она попросила купить, в комнате градусов тридцать, не меньше. Эмма сидит, сгорбившись в своем розовом кресле, на ней мужские боксеры (не знаю, где она их взяла) и тонкая белая майка. Сажусь на ее кровать, заваленную плюшевыми собачками, хотя каждое Рождество она обещает их убрать. Треплю за ухо самую старую собаку, Снежинку.

– Если бы ты нормально одевалась, не надо было бы включать обогреватель.

– Нормально – это как? – спрашивает она, не отрываясь от экрана ноутбука. – Как ты, в балахоны?

– Зачем же так.

– Но это правда.

– Я и не говорю, что неправда. – Она меня игнорирует. В комнате тишина, лишь щелкают клавиши и шипит обогреватель. – Что делаешь?

– Домашку.

– Как школа?

– Нормально.

– Новости есть?

Она перестает печатать и разворачивается в кресле.

– Пришла узнать сплетни, так и сказала бы. Но я ничего не знаю. Про мистера Тейлора ничего не известно, про Люси тоже с начала года никто не вспоминал. – Она поворачивается и снова начинает печатать.

Врушка. И где она этому научилась? Иногда я просто не понимаю.

– Я сегодня виделась с мамой Люси.

Она слегка приподнимает плечи, но продолжает печатать.

– Да?

– Угу.

Она не оборачивается, но я чувствую, что она формулирует вопрос. Мать всегда знает, когда ребенок подбирает слова.

– Было неловко? – наконец спрашивает она и перестает печатать. Приглашает к разговору, значит.

– Немного, да.

Эм ставит на пол босую ногу и медленно поворачивается ко мне.

– Ты ей сказала, что я сожалею?

– Она не знает, что это была ты, милая.

– Ты всегда так говоришь. А мне кажется, знает.

Я долго и внимательно смотрю на нее, что в последнее время удается сделать редко: она ведь вечно за закрытой дверью, под капюшоном или под завесой из волос. Ее лицо еще детское, мягкое и круглое, кожа молочно-белая, детский жирок не сошел. Она сидит, свернувшись калачиком, как непроросшее семечко. В ее возрасте я уже разбила машину, не имея прав, застала мать с мужчиной, который не был моим отцом, сделала аборт, пробовала кислоту, ездила автостопом вдоль калифорнийского побережья, видела, как умирает бабушка, сломала лодыжку, катаясь на горных лыжах, купалась голышом в океане в январе. А она приходит домой из школы, весь день сидит в голубом сиянии своего ноутбука одна, и больше ей ничего не нужно.

– Ты чего так на меня смотришь? – спрашивает она.

Когда я спросила, зачем она это сделала, она ответила: хотела, чтобы меня заметили. Что это значит? – спросила я. Эм, конечно, не была самой популярной девочкой в школе, но у нее были подруги, такие же бледные худосочные девочки, вечно приклеенные к своим смартфонам. Они не в счет, ответила она, имея в виду Джессику, Луизу и Холли. Как это не в счет, сказала я, и она разозлилась, в ней вспыхнула жгучая ярость, знакомая мне не понаслышке. Нет, вскрикнула она так громко, что мне пришлось сказать, чтобы она успокоилась, иначе Ллойд проснется. Нет, тихо повторила она. Никто не знает о твоем существовании, пока им что-нибудь не дашь. У меня во рту пересохло, когда она это сказала. И что ты им дала? – спросила я. Что-то, над чем можно посмеяться, ответила она, и ей даже не было стыдно.

– Я сожалею, – сказала она. – Ты же знаешь, что сожалею? – Она вдруг показалась сломленной, и у меня возникло странное чувство, что она не в противоположном конце комнаты, а где-то далеко.

– Знаю, Эм. Конечно, знаю. – Я встаю, подхожу и хочу погладить ее по голове, но она перехватывает мою руку.

– Не понимаю, что еще тебе нужно, – говорит она. – Смотришь на меня, как на мерзкого детеныша пришельца.

– Эм, отпусти.

– Ты собираешься вечно меня ненавидеть? – Она начинает дрожать. – Я лишь сделала то, что ты мне велела!

Я выдергиваю руку, и она хлопает себя по груди. Хочу сказать «я тебя не ненавижу», но вылетает лишь «хватит».

– Я хотела во всем признаться Люси, – тихо говорит она. – А теперь не могу даже извиниться.

Может, она в конце концов так бы и поступила, если бы я не вмешалась? Если бы не стала кричать, чтобы она надела пижаму и объяснила, что я такое увидела. А она не стала бы орать в ответ, что это просто шутка, швырять штаны и вопить, что я ничего не понимаю, потом плакать, всхлипывать и наконец, взорвавшись, снова кричать: хватит стыдить меня! Хватит, хватит, хватит! В разгаре скандала Ллойд приоткрывает дверь и спрашивает, все ли в порядке. Март на дворе, ему недавно исполнилось восемь, и я молю: пожалуйста, вот только ты не вырастай таким, как сестра. В порядке, отвечаю я, а Эм захлопывает дверь у него перед носом. Дверь закрывается, и на меня вдруг накатывает волна ясности, будто я вдохнула нюхательные соли: я вижу, что случится в следующем месяце. Родители девочки придут в школу, попытаются выяснить, откуда взялось это видео, ведь мы сами полгода назад подписали петицию о борьбе с кибербуллингом. Дети выдадут Эм с потрохами, у нее же нет настоящих друзей. Под давлением она прогнется: она слабая. А на собрании родительского комитета мамы устроят мне темную: неожиданно представят новую повестку дня. Пункт первый: петиция за избрание нового председателя.

Эм подписала видео словами: ЛОЛ вы только посмотрите. Другой подписи нет. Скажи, что тебе это переслали, говорю я. Она еще в полотенце, одежда кучей валяется на полу. Свали все на учеников по обмену из Италии, скажи, мол, у них юмор такой, итальянский.

Она садится на кровать и молчит. Хочешь, чтобы тебе по гроб жизни это припоминали? – спрашиваю я, и снова начинается. Она опять плачет.

Беру ноутбук и кладу на ее мокрые колени. Кто из них самый чудик? – спрашиваю я. Марко?

Каждый год по весне в школу приезжают ребята из окрестностей Рима; толку от этой программы ноль, итальянцы лишь заставляют понервничать своих временных опекунов, ускользая из дома по ночам, чтобы потрахаться на пляже. Кушинг затеяла это много лет назад: культурный обмен, блин.

Она кивает, не глядя на меня. Кажется, он аутист или вроде того, тихо произносит она.

Он все равно через неделю уедет. Я наклоняюсь и открываю ноутбук, стучу по клавишам, и экран вспыхивает. Уже через неделю всем будет плевать на Марко; какая разница, что он сделал.

Я стою у двери, а она печатает. Я знаю, что Ллойд стоит под дверью, прижав к ней ухо, и по обрывкам наших слов пытается понять, что происходит. Вы мне спать не даете! – воскликнет он, когда я наконец открою дверь.

Позже тем вечером меня начинает тошнить, и я часами сижу над унитазом и жду, что меня вывернет, но ничего не происходит, потому что эта тошнота не физическая. Тошно моей душе. Я лгунья, предательница, змея и все остальное, от чего предостерегаю дочь. Но меня предавали всю жизнь. В девять лет отец отвез меня к бабушке с дедушкой, в этот раз навсегда, и так и сказал: теперь ты сама по себе. И знаете что? Он был прав. Бывший пытался заморочить мне голову, мол, семья наше общее дело, кумбайя [22], мир и любовь, но нет уж. Ни за что! Лишь в одном человеке можно быть уверенным до конца, и от него ты не сможешь избавиться, даже если захочешь. И этот человек смотрит на меня из воды в унитазе.

– У меня домашка, – говорит Эм, поворачивается к столу, шмыгает и тянет за веко: она так делает, когда слишком долго носила контактные линзы. – Можешь просто оставить меня в покое?

– Эм, – начинаю я, но она поднимает руку.

– Я просто хочу быть от тебя как можно дальше, – медленно произносит она.

Ей все еще кажется, что она может меня ранить. Что ж, пусть думает, что хочет.

Толкаю дверь в ее комнату, но та обо что-то ударяется. Выхожу в коридор и вижу Ллойда; зрачки расширены, как у оленя в свете фар.

– В моей комнате было очень скучно, – говорит он и пятится.

Я вздыхаю и подзываю его.

– Пойдем готовить ужин.

Мы идем на кухню. Ллойд садится на столешницу, а я ищу в холодильнике хоть какой-нибудь овощ. В овощном ящике пусто, не считая вялых морковок и кочана брокколи, поросшего пушистой плесенью. Скорее бы Эм получила водительские права и смогла ездить по магазинам, но она не хочет. Говорит, что вождение усиливает тревожность. В наше время это никого не волновало.

– Почему ты так со мной не разговариваешь? – спрашивает Ллойд.

– Как?

– Как с Эм.

– А как я с ней разговариваю? – Я закрываю холодильник и оборачиваюсь. Ллойд сидит весь внимание, аккуратно сложив руки на коленях. Такой маленький чудик: мужичок в коротких штанишках. Совсем на нас не похож.

– Ты как будто… – он прижимает к губам кончик указательного пальца и подбирает слово, – …ее боишься.

Меня пробирает смешок.

– С чего мне бояться собственную дочь?

– Вот и я так раньше думал, – отвечает он. – Я думал, ты ничего не боишься.

Я такая нюня: сердце тает, когда он это говорит, в груди теплеет от нежности. Я тянусь через стол и целую его в лоб; он морщится.

– Твоя мама крутышка, да?

Ллойд не дурак. Он никогда ни с чем не соглашается, сперва не подумав. Он размышляет, пожевывая нижнюю губу. На прошлой неделе у него выпал зуб, на его месте зияет розовая дыра. Но по какой-то причине у него не возникает сомнений в существовании зубной феи, пасхального зайчика и Санта-Клауса. Это единственное, в чем он не сомневается.

– Эм круче, – наконец говорит он.

Я в шоке и даже не сразу соображаю, что ответить.

– Разве мы соревнуемся, кто круче? – спрашиваю я.

– Вы всегда соревнуетесь, – отвечает Ллойд удивленно, будто я забыла очевидную и очень важную вещь. Будто забыла, кто я.

На следующий день после работы иду на исповедь. Я работаю бухгалтером в кинотеатре «Маяк» в центре города; финансы день ото дня все хуже. В кинотеатре всего два зала, и даже те никогда не заполняются. Нынче все хотят удобные откидывающиеся кресла и чтобы напитки приносили прямо в зал, как в кинотеатре в соседнем городе. Люди стали такими неженками. А мне нравятся жесткие красные кресла в «Маяке», ну и пусть от них спина болит. Зато можно полностью сосредоточиться на происходящем на экране, тем более что наше руководство транслирует лишь инди-фильмы, где худосочные белые герои в льняных костюмах жалуются на пустоту в своих громадных современных домах.

«Маяк» стоит в самом центре гавани; до церкви Пресвятой Девы Марии всего пара шагов. Перехожу Мэйн-стрит и иду по тротуару в направлении церкви, зажатой между двумя дорогами, ведущими из города – 5А и Западной авеню. Окунаю пальцы в святую воду на верхней ступени каменной лестницы и встаю в очередь. Передо мной всего два человека. Можно подумать, наш город населен архангелами и двенадцатью апостолами, так мало всегда людей на исповеди: почти никого.

Пытаюсь не теребить руки (без дела я начинаю дергаться), и тут из исповедальни выходит… кто бы вы думали? Дженет Кушинг.

– Не знала, что вы католичка, – вырывается у меня, когда она проходит мимо.

Она удивленно оборачивается.

– Я редко хожу на службы. Не получается вырваться. – На ней кожаная юбка и белая блузка, подходящая для школы и церкви. Я таращусь, и она это замечает. Она разглаживает черную кожу.

– Нам это полезно, – замечаю я.

– Знаю, – она четко выговаривает слова, будто обращается к человеку, до которого медленно доходит. – Это же церковь.

Старушка, стоящая в очереди передо мной, шаркая, делает шаг к исповедальне, а я подхожу ближе к сводчатой двери в неф. В детстве Эм называла купола зефирками; теперь ее силком в храм не затащишь.

– Как себя чувствуете? – спрашиваю я Кушинг. Когда я шагнула вперед, она не шевельнулась; теперь нас разделяет метра два. – Очистились от грехов?

Она обнимает себя за плечи (что неудивительно, ведь на ней всего лишь тонкая блузка).

– Я не верю в искупление, – отвечает она. – Каждый сам отвечает за свои поступки.

– Слова настоящего директора.

Она улыбается. Я поражена. Неужели Снежная королева растаяла?

– Плохого директора, по мнению многих. – Она вскидывает уложенную бровь. – Вы и сами так считаете, разве нет?

– Нет, что вы. Вы не знаете? Я же католичка. Нам, католикам, нельзя болтать всякое дерьмо про ближнего. – Старушка гневно оглядывается, услышав слово «дерьмо».

Кушинг подходит ко мне; тонкие иголки-каблучки цокают по каменным плитам. Она вдруг становится очень серьезной, как вчера, когда вошла на собрание родительского комитета.

– Хочу, чтобы вы узнали об этом от меня, – говорит она и понижает голос до шепота. – Роб уходит в академический отпуск до весеннего семестра.

Я бы удивилась, да вот только, кажется, давно утратила способность удивляться подобным вещам.

– А потом вернется?

– Полагаю, после перерыва он уже возвращаться не захочет. – Она выставляет перед собой ладони. – Это все, что я смогла сделать. Родители и дети его обожают. А поскольку девочка не захотела делать публичное заявление, обвинения кажутся несколько… абстрактными. Но я попыталась, Морин. Правда.

– Да, я вижу.

Она смотрит на потолок с изображением Девы Марии. Та нарисована выше талии, тело окутано облаками, на ней розовое платье и голубой платок на голове. Сразу ясно, что рисовал мужчина, потому что на лице Девы пустое, притворно-безмятежное выражение, не значащее абсолютно ничего, кроме: я здесь, чтобы жертвовать. Жалкое зрелище.

– Можно совет? – спрашивает она, по-прежнему глядя наверх, будто мы в планетарии. – Беспокойтесь о своей дочери. В ваши обязанности не входит тревожиться из-за других детей, вот и не тревожьтесь.

В другой день я бы с ней поспорила. Но бывает, смотришь на человека и понимаешь, что его таким сделало, как, глядя на картину, начинаешь различать отдельные мазки. Ее никто не защищал. И наши дочери этого никогда не поймут. Что мы никогда не были девочками, так и не успели. На краткий миг мы успели побыть детьми, это да. Но ребенок и девочка – не одно и то же. Ребенок – питомец. Девочка – добыча.

– Следующий, – зовет тихий голос. Я поворачиваюсь: старушка куда-то делась, в проемах колоннады пусто. Промозглый сквозняк, что всегда витает в каменных зданиях, проникает в притвор, и Кушинг складывает ладони и дует на них, чтобы согреться. Сложно ненавидеть человека, когда понимаешь, что сделало его таким. Нас сделали такими обстоятельства, над которыми у нас не было власти.

– Ваша очередь. Если опоздаете, священник вам не простит.

– Берегите себя, – говорю я.

– Вы тоже. – Она тянет на себя тяжелую деревянную дверь. Осенний ветер треплет ее волосы. Я слышу стук ее каблучков по каменным ступеням даже после того, как дверь закрывается. Отец Джон окликает меня по имени: знает, что только я опаздываю на исповедь, других таких нет. В исповедальне пахнет ладаном и влажным камнем, и, заняв свое место у решетчатой перегородки, я уже не помню, что хотела сказать.

Прихожу домой; на диване никого, телевизор выключен.

– Дети! – зову я. – Ребята, вы где?

Подбираю с ковра лего Ллойда, снимаю туфли и несу их в руке. Из-за закрытой двери доносится тихое бормотание: наверно, Эм говорит по фейстайму с одной из своих нервных подружек. Клянусь, они обсуждают лишь свои нескончаемые тревоги. Встаю на колени и прислоняю ухо к двери чуть ниже дверной ручки. Матерям-одиночкам всю разведку приходится проделывать самостоятельно.

– …а потом у него возникли дела, и ему пришлось улететь в Нью-Йорк на частном самолете, – слышу я высокий дрожащий голос Эм. – Он хотел взять нас с собой, но в самолете было только одно свободное место.

– А с какой скоростью летит этот самолет? – слышу я голос Ллойда. Он говорит торопясь и взволнованно, слова наскакивают друг на друга.

– Восемьсот километров в час.

– Ого!

– Да. Ты был еще маленький и ничего не помнишь, но однажды он прилетел и привез торт, украшенный огромными буквами «Э» и «Л» и разноцветной посыпкой.

– Ванильный?

– Да.

– А он всегда летает на частном самолете?

– Всегда, Ллойд. Вообще-то, он боится летать и чувствует себя спокойно, только если рядом нет других пассажиров, свет выключен и шторки иллюминатора закрыты. – Она замолкает. – Поэтому он сейчас не может нас навещать. Парк частных самолетов ограничен.

Я вжимаюсь коленями в пол. Только Ллойду не говори, сказала Эм в начале школьного года, когда я сообщила, что в этом году отец пропустит свой ежегодный визит. Я сама ему скажу.

– Но до этого ты говорила, что он слишком занят в зоопарке. – Я хмурюсь. Кевин работает в службе контроля за бездомными животными. По крайней мере, так было год назад.

– И это тоже. Но это не единственная причина, Ллойд. Работа никогда не смогла бы помешать ему с нами увидеться. Ты в курсе, что однажды он пытался прискакать к нам на лошади? Но лошадь устала, и папе пришлось вернуться.

Неужели Ллойд в это верит? Я крепче прижимаюсь ухом к двери. Может, Эм дает ему то же, что зубная фея и Санта-Клаус? Магию, в которую хочется верить?

– Значит, он просто боится? – спрашивает Ллойд. – Боится летать?

– Да, немножко. Сам знаешь, что такое страх.

– Да уж, – тихо отвечает Ллойд.

– Папе просто нужно найти в себе смелость. И рано или поздно он найдет.

На несколько секунд воцаряется тишина; я слышу лишь шипение обогревателя. Ллойд обдумывает ее слова.

– Обещаешь? – говорит он.

Эм не колеблется ни секунды.

– Обещаю.

Я перестаю слушать и прижимаюсь к двери спиной. Я все еще держу в руке туфли и бросаю их к двери своей комнаты. Но плохо прицеливаюсь, и одна туфля ударяется о стену; дети в комнате начинают шевелиться.

– Мам? – зовет Эм. – Ты дома?

Сначала я не отвечаю. Я опускаю голову и лежу на твердом деревянном полу, ощущая, как напряжение уходит из тела, будто сдувается шарик. Дверь открывается и слегка ударяет меня в бок.

– Мам, ты чего? – спрашивает Эм. Ллойд выглядывает из-за ее плеча, пожевывая ноготь большого пальца.

– Хотела послушать твою историю. – Она, прищурившись, вглядывается в мое лицо, зрачки сузились, она пытается понять, будут ли у нее неприятности. – Мне нравится твоя версия, – добавляю я. – Она намного лучше моей.

Эм переминается с ноги на ногу.

– Уверена?

– Да. Потом расскажешь, чем все кончится.

– У этой истории нет конца, мам. Это же наша жизнь. – Ллойд выступает вперед и присаживается рядом со мной на корточки. – Пойдем, Эм. Расскажешь дальше.

Я смотрю на Ллойда, потом на дочь, и впервые за долгое время та не отводит взгляд. Она как будто говорит: только не надо все портить, пусть продолжает верить. Но я думаю не о Ллойде. Я думаю: когда ты успела повзрослеть? Как?

– Ладно, мам, – Ллойд берет меня за руку. – Только одно условие: ты должна слушать и не перебивать.

– Тс-с-с, – говорит Эм. Я закрываю глаза и готовлюсь слушать ее рассказ.

София

Я стою перед полкой с гелями для душа в «Уолгринз», когда вижу мистера Тейлора. Пятница, восемь вечера, я ищу свое особое мыло от «Авино», которого никогда нет в продаже; оно пахнет инжиром. Краем глаза поглядываю на мистера Тейлора. Интересно, знает ли он, что по всей школе расклеены плакаты в его поддержку, на них написано «Добьемся справедливости для мистера Тейлора!» ровным каллиграфическим почерком, так что сразу понятно, что писала чья-то мама. Когда Люси умерла, никаких плакатов не было. Были только шепотки в туалетных кабинках, дурацкие теории заговора, анонимно напечатанные в студенческой газете, а еще все постоянно трогали меня за плечо. Наклонюсь попить из фонтанчика – трогают, сижу в классе и записываю за учителем – трогают, стою в очереди в столовой и продвигаю поднос по линии раздачи – трогают. Мне не верилось, что им хватало бесцеремонности ко мне прикасаться. Но еще бесцеремоннее были их вопросы; сначала они всегда спрашивали что-то вроде «ну ты как, держишься?», а дальше переходили к тому, что их, собственно, интересовало: и что, по-твоему, произошло? Тогда-то для меня все прояснилось. Я поняла, почему они ее там бросили. Эти люди были напрочь лишены чувства ответственности, им даже не было стыдно из-за того, что случилось на вечеринке, они не испытывали ни малейших проблем, подходя к лучшей подруге умершей девочки и спрашивая: как думаешь, она покончила с собой?

Он поправляет уродскую вязаную шапку на голове и натягивает ее на свои большие уши. Не понимаю, почему все считают его привлекательным: обычный белый парень со взъерошенными волосами и татуировкой на бицепсе. Наверно, все дело в татуировке. Это рисунок меча, и когда он закатывает рукава, чтобы написать решение задачи на доске, из-под рубашки видно острие. Намеки на секс всегда эротичнее самого секса: контуры лобка под трусами, лифчик под прозрачной блузкой.

Он смотрит на меня поверх шампуней от перхоти. Как положено себя вести при встрече с обвиняемым в сексуальном преступлении? Надо ли здороваться? В конце концов я говорю: «Здравствуйте». У него механически дергается рука, и он отвечает: «Привет». Видимо, такова судьба плохих людей: им приходится просто жить своей жизнью, пока мы решаем, как с ними поступить.

Мы поворачиваемся каждый к своей полке. Я делаю вид, что разглядываю гели для душа с салициловой кислотой и скрабы от вросших волос, пока не слышу его удаляющиеся шаги. На кассе самообслуживания пробиваю свое мыло и молюсь, чтобы он перешел на другую сторону улицы и я не столкнулась с ним на выходе. Но, пройдя через автоматические двери, вижу, что он заворачивает за угол и идет на парковку за домом. Я стараюсь держать дистанцию, но он ускоряет шаг, и тут мне приходит в голову, что он, возможно, решил, что я за ним слежу. Должна ли я что-то сказать? Может, крикнуть: да не бойтесь, я нормальная! Я вас не преследую? Но с какой стати я должна думать о том, чтобы его не испугать? Это он должен беспокоиться, ведь это я вхожу в число потенциальных жертв сексуальных преступлений.

Еще только ноябрь, но уже выпал снег. Я спешу к машине, отмаргиваясь от мокрых снежинок. Прячусь за капот и смотрю, как мистер Тейлор садится в «субару»; в тот момент, когда он опускается на водительское сиденье и свет в салоне падает на его лицо, я чувствую, как сжимаются кулаки. На его лице написана не просто усталость, смирение и скука, оно кажется печальным. Как он смеет грустить? Как смеет жалеть себя, ведь он чуть не разрушил жизнь Джейн, а его даже не уволили? Никогда не слышала, что учителям можно уходить в академические отпуска, пока Кушинг не написала это в рассылке.

Свет в салоне гаснет; включаются фары. Я так и сижу на корточках под боковым зеркалом, а он выезжает со стоянки задним ходом, оставляя следы от шин на снегу. Жаль, что Джейн не разрешает мне мстить, иначе я бы проследила за ним до квартиры и закидала бы его порог дохлыми лягушками, что хранятся в холодильнике кабинета биологии для лабораторных по вскрытию. Представьте: вы выходите из дома и видите на придверном коврике штук десять лягушек с розовыми брюшками, а рядом красной краской написано: МЫ СЛЕДИМ ЗА ТОБОЙ. Вот он испугается!

Но Джейн не хочет его пугать, вот в чем проблема. Джейн считает, что он не сделал ничего плохого.

Я еду домой, кинув коробочку с мылом на пассажирское сиденье, и думаю, что буду делать, если позвонит Бринн. Отец уехал на выходные играть в гольф, до воскресенья я дома одна, значит, впереди у меня сорок восемь часов полной свободы. Но в последнее время я стала задумываться, что это не совсем нормально – проводить так много времени с матерью покойной лучшей подруги, особенно учитывая, что после смерти Люси Бринн будто сама стала ребенком. Она всегда была одной из тех мам, у которых все под контролем, гиперответственной; в средней школе она проверяла домашку не только у Люси, но и у меня, прежде чем разрешить нам сесть и смотреть телевизор. А теперь она хочет лишь пить белое вино, курить травку и играть в странную игру – она называет ее «Опаньки!». Игра заключается в том, чтобы кидать дротики в стену, хотя у нее нет доски для дартс. К тому же ее квартира – одно из самых унылых мест, где мне приходилось бывать, хотя, разумеется, я никогда ей в этом не признаюсь. Она находится в огромном бетонном многоквартирном доме; Бринн говорит, что этот архитектурный стиль называется «органический модернизм», но на самом деле здание больше похоже на пятизвездочную тюрьму для пожилых белых толстосумов, отбывающих срок за промышленный шпионаж.

Снегопад усиливается, и я переключаю дворники на частый режим. Дорогу все еще видно, но плохо, и я чувствую, как по спине стекает капля пота. За рулем машины Грэма я всегда нервничаю, ведь он отдал ее мне со словами «храни ее, Воробушек». Он называет меня Воробушком не потому, что я маленькая, а потому, что могу упорхнуть. В средней школе никто не пригласил меня на зимний бал; я впала в истерику, а Грэм сказал, что мальчишки дураки и скоро я буду пользоваться таким спросом, что они моргнуть не успеют, а я упорхну от них, как воробушек. Грэм умеет приободрить, хотя врет. Теперь он живет в Нью-Йорке и пытается сделать режиссерскую карьеру, а я по нему очень скучаю. Даже когда он учился в Массачусетском, он два раза в месяц приезжал на выходные меня навестить. Иногда мне кажется, может, это я виновата, может, я сделала что-то не так, что потеряла их с Люси в один год. Но Бринн говорит, что так думать нельзя. Она считает вселенную чем-то вроде планшета для рисования: внутри – горсть порошка, а люди пытаются нарисовать с его помощью красивые картинки, чтобы не чувствовать себя мертвыми внутри.

Наконец вижу вдали свой поворот и вздыхаю с облегчением. После Люси я начала сильно тревожиться, делая что-то в одиночку. Раньше я думала, что все люди мыслят одинаково и существует некая негласная договоренность, что мы должны заботиться друг о друге, ведь это и значит быть человеком. Но теперь я понимаю, что многие – пожалуй, даже большинство – считают, что быть человеком значит заботиться лишь о себе и тех, кто, по твоему мнению, имеет ценность. Поэтому теперь мне кажется, что, если меня занесет на обледеневшем участке дороги и я врежусь в клен на противоположной стороне улицы, никто не остановится и не поможет.

Я сворачиваю на дорожку к дому и открываю дверь гаража, нажав на пульт, прикрепленный к щитку. Интересно, мистер Тейлор уже доехал до дома? Может, он сейчас как раз на парковке позади своего многоквартирного здания? Может, у него свидание и он ждет в гости девушку? Иначе зачем покупать шампунь от перхоти, если не хочешь произвести впечатление? Похожа ли эта девушка на Джейн и знает ли, что он сделал, ведь по закону никто не обязан на первом свидании рассказывать о своих темных делишках? Интересно, согласится ли она на секс в первую же встречу? Представляю, как она закатывает рукав его рубашки, схватив его белыми зубками, и видит острие меча, лезвие и рукоятку.

Нравится ли мне мистер Тейлор? Пожалуй, нет. Мне просто скучно.

За спиной с щелчком закрывается дверь гаража. Я толкаю дверь в коридор; в доме тепло и светло. Папа оставил записку: паста в холодильнике. Сажусь на диван и ем ее холодной, даже не разогрев. Думаю, не слишком ли поздно писать Джейн, но Джейн никогда ничем не занята (без обид), поэтому решаю написать. Когда Бринн напишет через час – а она напишет, – у меня будет законное алиби. Ведь врать я совсем не умею, мне сто раз говорили.

Джейн пишет, что придет через полчаса, и спрашивает, зову ли я ее на ночевку; я отвечаю «да». До смерти Люси мы особо не общались. По правде говоря, до смерти Люси я даже не знала о существовании Джейн. То есть я, конечно, знала, кто это, но Джейн была такой тихоней, что я считала ее наркоманкой, как других вечно молчащих девчонок с задних парт. Пусть другие делают, что хотят, но наркотики не для меня. В девятом классе перед карнавалом я приняла •••••••, и меня вырвало фонтаном на карусели; я думала, это все, но сошла с аттракциона и блеванула на чью-то миниатюрную бордер-колли. Мне стало жалко собачку, и я попыталась расцеловать ее в черные резиновые губы. «Не-е-е-ет!» – кричала хозяйка. «Не-е-е-е-ет!»

Люси сказала: а я недавно думала – какая же Соф предсказуемая. И вот тебе. Она усадила меня за стол для пикника у чертова колеса и отпоила кока-колой.

Грэм сказал, что будет весело принять таблетки вместе, объяснила я.

Люси покачала головой. И где он сейчас, спросила она?

Я окинула взглядом разноцветные огни, дымящиеся тележки с едой и карусели. В туалете, ответила я. Наверно, в туалете.

Не сомневаюсь, сказала Люси и заставила выпить еще немного газировки через соломинку. Мне не нравится, что он так с тобой поступает.

Хотя в моем желудке уже ничего не оставалось, я ощутила подкатившую к горлу желчь. Как поступает? – спросила я.

Тусуется с тобой просто потому, что ему пока больше нечего делать.

Кажется, меня сейчас стошнит, сказала я.

Она взяла пустое ведерко от попкорна и протянула мне. Думаю, тебе не стоит принимать наркотики даже изредка, рассудила она.

В ожидании Джейн смотрю документалку про секты. Не понимаю, зачем подчиняться гуру, если тот называет тебя шлюхой и выбрасывает твой телефон в бассейн, когда ты пытаешься позвонить родным. Но в мире вообще много непонятного. Я, например, никак не возьму в толк, в чем интерес спортивных состязаний, почему лобстер считается деликатесом и как действуют законы термодинамики. И почему Люси сначала сказала, что никогда не сделает ничего важного, не посоветовавшись со мной, а потом именно так и поступила.

Вижу фары машины Джейн в окне и в тот же момент получаю сообщение от Бринн: какие планы? Отвечаю: извини, сегодня не могу – и смотрю, как она то начинает печатать, то перестает. Наконец она отвечает: ничего, хорошего вечера, а я пытаюсь проглотить вину, камнем застрявшую в горле. Я еще пока не придумала, как ей втолковать, что я не ее дочь, а она не моя мама. Пока мы обе притворяемся.

Джейн звонит в дверь, и я отношу в дом ее спальник, припорошенный снегом, как пылью.

– Там как в буран, – говорит она. – Я едва отыскала твою дорожку. – Она снимает ботинки и куртку, и я слежу, чтобы она поставила обувь на полку для обуви, а куртку отношу в чулан. Даже когда папы нет дома, он будто следит за мной, как Санта-Клаус с ОКР.

Варю нам горячий шоколад и добавляю каплю мятного шнапса из тайной заначки Грэма, которая хранится у него в шкафу. Внизу, где стоит обувь, доска выдвигается; в старших классах он хранил там разные бутылки. Отец не пьет и относится к алкоголю настороженно, поэтому у Грэма есть наверху запас на крайний случай.

– Угадай, кто мне попался в «Уолгринз»? – спрашиваю я, когда мы устраиваемся на диване с кружками. Я люблю Джейн, но она молчунья, и мне приходится инициировать беседу. Однако про мистера Тейлора она может вещать бесконечно.

– Кого?

Я вскидываю бровь и многозначительно усмехаюсь: мол, сама знаешь кого.

– Не может быть, – она наклоняется ко мне, – серьезно?

– Покупал шампунь от перхоти. – Я согрелась и осмелела оттого, что делюсь с ней тайными знаниями; чувствую себя всемогущей, будто могу вскочить и разломать кофейный столик надвое голыми руками. Возможно, это от шнапса.

– У него не было перхоти, – со знанием дела отвечает она. – Это стресс.

– Он все еще тебе пишет? – спрашиваю я.

Теперь уже она поднимает брови, наклоняет набок голову и будто говорит: о, мне есть что тебе показать. Достает телефон из кармана, открывает сообщения и подносит экран к моему лицу. Несколько сообщений с неизвестного номера: мне очень жаль, хочу, чтобы ты знала. И еще: умоляю, умоляю, прости меня. Я не плохой человек. И последнее: зачем я всем рискую, если ты даже не отвечаешь?

– Ого, – отдаю ей телефон. – Почему не заблокируешь?

Она смотрит на телефон так ласково, будто это не гаджет, а щенок золотистого лабрадудля.

– Не знаю. Это кажется неоправданной жестокостью.

С Джейн и мистером Тейлором такая фигня: я его терпеть не могу, но Джейн не хочет, чтобы я так думала. Однажды на протяжении всего трехчасового марафона «Баффи – истребительница вампиров» она непрерывно втолковывала мне, почему он не плохой человек. Как ее подруге, мне, наверно, надо бы ей верить. Но проблема в том, что у меня есть два желания: я хочу, чтобы у Джейн все было хорошо и она добилась справедливости, даже если ей кажется, что справедливость ей не нужна.

В школе никто не знает, что это она. В данный момент ходит несколько теорий: что это Эстер Ландиман, школьная шалава (это не я ее так назвала, это просто общеизвестный факт), Кьяра Риччи, самая горячая ученица по обмену (опять же, не мои слова, а общеизвестный факт), или Оливия Кушинг, потому что она совсем без тормозов и вполне способна переспать с учителем, лишь чтобы поиграть у матери на нервах. Последняя версия – пожалуй, самая популярная, так как Оливия перешла в другую школу, а директор Кушинг тщательно пытается избежать огласки. Когда она проходит мимо меня в коридоре, я всякий раз чуть не писаюсь от страха, но Джейн говорит, что она милая. Впрочем, суждениям Джейн о людях едва ли можно доверять.

– Как, по-твоему, ты еще когда-нибудь его увидишь? – спрашиваю я.

Джейн кладет телефон и размышляет.

– Не знаю. Может, в Нью-Йорке или где-нибудь еще. Где нас никто не знает.

– Я бы хотела лишиться девственности в Нью- Йорке, – говорю я и слышу свой голос будто со стороны. Вообще-то, это Люси придумала, еще до того, как все случилось. Мы с ней тайком посещали внеурочные занятия по безопасному сексу и однажды шли домой, натренировавшись надевать презервативы на два пятнистых банана. Первый раз все равно будет отстойный, сказала она. Так почему бы не поехать туда, где весело, напиться, познакомиться с парнями, которых мы больше никогда не увидим? Вот почему я ненавижу этот город, сказала она, и ее лицо ожесточилось. Что бы ты ни сделала, все прилипает к тебе, как грязь.

Джейн впервые за вечер кажется заинтересованной.

– Правда?

– Угу, – отвечаю я. – Поехать туда, где весело, напиться, познакомиться с парнями, которых я больше никогда не увижу.

– С парнями? – в ужасе спрашивает она.

– С парнем. Конечно же, с парнем.

– Так, погоди. – Мы сидим по-турецки на разных концах дивана друг к другу лицом; она кладет руки мне на колени. – Звучит дико, понимаю, но что, если прямо сейчас махнуть в Нью-Йорк?

В голове мелькает мысль, что спать с учителем, вообще-то, тоже звучит дико.

– Ты серьезно?

– Да! – Она пружинит на диване и расплескивает горячий шоколад. – Твоего папы нет дома, а моя мама никогда не в курсе, где я пропадаю.

Не хочу показаться трусихой и показываю на окно.

– Там снег идет.

– Да какая разница! Ты же не растаешь. – Она смеется. – И твой брат в Нью-Йорке же? По-моему, просто идеально.

Вот в чем разница между мной и Джейн: когда она чего-то хочет, то идет напролом и сносит все преграды. А я, наткнувшись на любую преграду, пытаюсь убедить себя, что не особо-то и хотелось.

– Но как мы доедем до Нью-Йорка?

Она сильнее давит мне на колени. Коленям становится больно.

– На поезде! Доедем до Южного вокзала и сядем на Амтрак. Дальше быстро по прямой. – Она берет телефон. – Сейчас куплю билеты. У меня осталась зарплата, потом отдашь.

– Угу, – бормочу я.

Она тычет в экран и улыбается.

– Готово! – Никогда не думала, что Джейн из тех, кто визжит, но она визжит, и я тоже, на нее глядя; мы держимся за руки и прыгаем на диване, будто ничего более радостного с нами в жизни еще не приключалось.

На Южном вокзале вливаемся в толпу людей, изучающих свисающее с потолка автоматическое табло. Мы с папой редко ездим в Бостон, причем всегда на машине. Меня толкает мужчина в светло-коричневом пальто, и я прижимаюсь к одному из металлических столиков, которыми заставлен вестибюль; мимо проталкивается женщина с йоркширским терьером под мышкой и встает в очередь в «Старбакс», а какой-то деловой малыш пытается продать мне «твикс» из своего кармана. На вокзале повсюду маленькие киоски с зелеными крышами: журнальный, с глянцевыми обложками, в которых отражается свет флуоресцентных ламп; кофейня, где продаются кексы, по форме напоминающие песочные часы; пекарня с громадными шоколадными печеньями размером с тарелку. Я прижимаю к груди дорожную сумку: папа говорил, что в городе полно карманников. Наверняка преувеличивал, но, по-моему, в такой толпе совершить кражу очень легко. Я пытаюсь глубоко дышать, но в нос ударяет запах горелых бейглов и железнодорожных выхлопов. А вот Джейн, кажется, все это совсем не смущает, хотя она никогда не была нигде, кроме Коннектикута и Нью-Гемпшира, куда ездила в гости к кузинам. Что нужно сделать, чтобы выбить ее из колеи? С тех пор как мы подружились, я ни разу не видела ее в смятении.

– Пятый путь, – говорит она и берет меня за руку. – Пойдем! – У нее с собой лишь рюкзак, тот, с которым она приехала на ночевку, и ей намного легче бежать, чем мне. А почему мы бежим? Опаздываем? Может, не успеем?

– Да просто так веселее! – Она толкает ведущие на платформу массивные двери. – Бежим!

Снегопад прекратился, но все еще очень холодно. Я зарываюсь подбородком в шарф и думаю: мы веселимся! Мы просто веселимся! А живот крутит так, будто меня сейчас стошнит.

На улице слышен громкий свист, пыхтят моторы, по узким платформам бегут люди, которые, в отличие от нас, на самом деле опаздывают. Глухой механический голос объявляет об окончании посадки, кондукторы высовываются из дверей и кричат то же самое. На них форменные высокие фуражки, как на картинках. Я, видимо, начинаю на них пялиться, потому что Джейн хватает меня за запястье и кричит: не зевай!

Наш поезд грязный, а на грязи кто-то вывел пальцем: любовь зла. Билеты у Джейн в телефоне, и мы сразу заходим в вагон, но она ведет нас не в вагон Е, где находятся наши места, а дальше.

– Эй, куда мы идем? – спрашиваю я.

Она нажимает на кнопку, и двери в соседний вагон открываются автоматически.

– В вагон-ресторан.

До Нью-Йорка четыре часа пути, и все это время мы сидим в вагоне-ресторане. Еще только десять утра, а я уже устала от дел: пришлось собрать сумку, запереть дом, проверить, заперла ли я дом, доехать до станции, соврать отцу, когда он написал доброе утро, сесть на местную электричку до Южного вокзала, протиснуться сквозь толпу и наконец сесть в маленькой металлической кабинке в вагоне-ресторане, вспотев как мышь, оттого что прижимала к себе сумку в пальто.

Я засыпаю и просыпаюсь часа через два. Открываю глаза и вижу Джейн; та протягивает мне кофе в маленьком бумажном стаканчике с надписью «Амтрак» на держателе.

– Ты бы брату позвонила, – говорит она, – иначе где ты будешь ночевать?

– Где мы будем ночевать, ты имеешь в виду? – Я тру глаза. Грэм редко встает раньше двенадцати, но сейчас наверняка уже проснулся, пьет кофе и курит сигарету с каннабидиолом. В последнее время он увлекся каннабидиолом, говорит, это травка для тех, кто ведет здоровый образ жизни. Я достаю телефон; Джейн делает то же самое.

– Я буду с Робом, – спокойно заявляет она. – Он же в отпуске, никто за ним не следит.

– Что? – Я пытаюсь скрыть шок и смотрю на нее поверх бумажного стаканчика.

– Это же был наш план, верно? – говорит она. – Потерять девственность в Нью-Йорке, – последнюю фразу она произносит шепотом, наклоняясь ко мне через дребезжащий столик.

Чувствую себя точно так, как тогда, на карусели, прежде чем меня вырвало на крутящиеся металлические бортики. Мозг будто порубили на маленькие кусочки; он улавливает лишь какие-то крошечные обрывки информации.

– Что? – повторяю я.

Джейн откидывается на спинку своего сиденья.

– Кто знает, что будет. Но мне нужно поставить точку в наших отношениях, понимаешь?

Лично я считаю, что, когда люди говорят, что хотят поставить точку, они на самом деле не могут смириться с тем, что отношения давно мертвы и реанимировать их уже не получится, как бы ни хотелось. Но если я буду ходить и резать правду-матку в лицо, люди начнут обижаться, поэтому я отвечаю: угу, и пытаюсь собраться с мыслями, разлетевшимися во все стороны, как конфетти.

– Так, я звоню Грэму, – говорю я.

Он подходит после одного гудка.

– Воробушек! – он пропевает мое имя сначала высоким голосом, потом низким, будто практикует гаммы.

– Слушай, кажется, я сделала глупость.

– Забыла сдать книгу в библиотеку?

– Очень смешно. – Джейн набирает сообщение; я вытягиваю шею и пытаюсь его прочитать, но она кладет телефон на колени. – Я еду в Нью-Йорк на поезде, прямо сейчас. Папа не в курсе.

На миг он замолкает, а потом притворяется, что плачет.

– Воробушек, – наигранно всхлипывает он, – даже не представляешь, как я тобой горжусь.

– Да, спасибо, – я закатываю глаза. – Можно у тебя переночевать, всего одну ночь? Мы с подругой. Ее зовут Джейн.

Теперь он говорит подчеркнуто серьезным голосом.

– Для меня большая честь принимать в гостях тебя и твою соратницу.

Джейн смотрит на меня и шевелит губами: я не поеду, машет руками, но я не обращаю на нее внимания.

– Спасибо, Грэм.

– Куда прибывает поезд? На Пенсильванский?

На Пенсильванский? – беззвучно спрашиваю я Джейн, и та пожимает плечами.

– Кажется, да.

– Вы точно едете на поезде, не на автобусе? – Я отвечаю «да». – Значит, на Пенсильванский вокзал. А во сколько?

Пытаюсь привлечь внимание Джейн, но та слишком занята своими сообщениями.

– Хм… точно не знаю.

– Воробушек, в Нью-Йорке тебе не выжить.

– Я напишу. Не я занималась… организацией.

– Ладно, только… – его голос становится серьезным по-настоящему. Как у папы. – Будь осторожна, ладно?

– Да все со мной хорошо, Грэм. Ты же знаешь. – Пытаюсь говорить беззаботным тоном, но в голосе все равно угадывается обида.

Он судорожно сглатывает.

– Знаю, Соф. Значит, увидимся.

Мы прибываем на Пенсильванский вокзал в 14:09, на одиннадцать минут раньше времени, которое я сообщила Грэму. За двадцать минут до прибытия остальные пассажиры выстраиваются в очередь на выход – я думала, что они стоят в туалет, – и мы с Джейн теперь вынуждены стоять, прижавшись к стойке вагона- ресторана, и ждать, когда можно будет пробиться к выходу. Ожидание длится так долго, что я уже начинаю беспокоиться, как бы поезд не поехал обратно в Бостон вместе с нами и не вышло, что мы бездарно потеряли день, катаясь туда-сюда. Но тут Джейн касается моего плеча.

– Мы это сделали! – Она тянет меня за рукав, и мне передается ее волнение. Прямо как с Люси: я улавливала все ее настроения. Уж не знаю, хорошо это или плохо. Людей, легко поддающихся чужому влиянию, все называют слабыми, но мне кажется, привычка цепляться за свои мысли и чувства – тоже слабость, только другого рода. Мне же нравится, когда меня затягивает чужой внутренний мир.

Наконец подходим к маленькой двери с окошком, и Джейн легко ступает на желтую заградительную линию.

– Пойдем, – зовет она с платформы. – Или остаться решила?

Между поездом и платформой всего пара сантиметров, я это знаю, но расстояние кажется шире и опаснее, будто там, внизу, бурлит воронка и грозит утащить меня на рельсы.

Джейн протягивает руку.

– Давай же, всего один шаг, – говорит она.

Я знаю. Закрываю глаза, прижимаю к себе сумку и прыгаю.

Грэм ждет нас, как обещал, и я вздыхаю с облегчением. Он стоит у серебристого столба в углу и машет; на нем мятая кожаная куртка, слишком легкая для такой погоды. Смотрю на Джейн: мне кажется, она из тех, кто должен бояться взрослых парней в кожаных куртках, – но она кружится на месте и разглядывает прохожих, набившихся в крошечный коридорчик.

Мы с Грэмом не виделись с похорон, и это был единственный раз, когда он плакал на моих глазах. Он любил Люси. Мы втроем были неразлучны. Он никогда не прогонял нас, как большинство старших братьев. Его друзьям казалось это странным, как и моему отцу. Однажды он отвел Грэма в сторону и сказал: даже не знаю, стоит ли тебе проводить столько времени с девочками.

Но меня никогда не заботило, что думали другие. Сойдя с эскалатора, я в ту же секунду бросаюсь к нему.

От него пахнет одеколоном, потом и грязной одеждой. Мы обнимаемся, я всматриваюсь в его лицо и не понимаю: то ли он не выспался, то ли мы просто давно не виделись, а может, Нью-Йорк так на людей влияет, высасывает из них все краски. Передавшееся от Джейн волнение выдыхается, как газировка, из которой вышли все пузырьки.

– Ты прекрасно выглядишь, как настоящая городская девчонка! – Он кружит меня, и тяжелая сумка стучит по бедру. – А твоя соучастница? Кто она?

Джейн называет свое имя, протягивает руку, а Грэм ее целует. Возникает секундная неловкость, но она смеется. С Грэмом всегда так: непонятно, то ли он с прибабахом, то ли просто по жизни такой.

– Давайте скорее уйдем. – Этот вокзал нравится мне еще меньше, чем бостонский: потолки высокие, но почему-то придавливают меня к земле. Чувствую себя как в бомбоубежище.

Грэм выбрасывает в воздух кулак.

– Вперед! – зовет он и поворачивается к эскалаторам.

– Ты куда? – кричу я ему вслед. Я решила, что подземные передвижения больше подходят для крыс, а не для людей, и мне очень хочется попасть в настоящий город: с деревьями, травой и свежим воздухом. Слева от меня лестница, но я не знаю, ведет ли она на улицу или куда-то еще.

Но он уже встал на эскалатор и уезжает.

– Нам в метро, Воробушек, – говорит он и скрывается из виду.

Джейн дотрагивается до моего плеча, но в этот раз я чувствую лишь, как устала рука от дурацкой тяжелой сумки.

– Почему он зовет тебя Воробушком? – спрашивает она.

– Долго рассказывать, – отвечаю я, и мы идем к движущейся лестнице, потому что куда нам без Грэма?

Я знаю, что Грэм живет в Бруклине, но не знаю точного адреса. Он жил и в Бронксе, и в Квинсе, но я никогда не бывала в этих квартирах: он говорил, что они «не для гостей», что бы это ни значило. Он даже о своей нынешней квартире отзывался как о временном жилище, но теперь, кажется, все иначе.

– Скорее бы познакомить тебя с моей девушкой, – заявляет он. Странно, что я не знала о наличии у него девушки, но я притворяюсь, что знала, чтобы Джейн не подумала, что наша семья – сборище дисфункциональных чудиков. Спрашиваю, чем она занимается, и пытаюсь за него порадоваться. Но он отвечает, что она актриса и модель, и меня это бесит. Я не доверяю красивым людям.

До Проспект-Хайтс полчаса езды, и за это время я успеваю увидеть, как мужик в конце вагона себя трогает, женщина, сидящая напротив, стрижет ногти (тонкие обрезки падают совсем рядом с моими кроссами), а маленькая собачка писает тонкой струйкой на стену. Хозяин дергает ее за поводок, и она выбегает в закрывающиеся двери. Джейн дремлет на моем плече; голова у нее тяжелая, как бетонная. Я смотрю на электронную карту над дверями вагона, где лампочка мигает все ближе к нашей остановке, и чувствую, как начинаю злиться, но не на Джейн или Грэма и даже не на себя за то, что согласилась участвовать в этой объективно дурацкой затее. Я злюсь на Люси. Это же она мне все уши Нью-Йорком прожужжала.

Там ты можешь быть кем хочешь, сказала она. Можешь везде ходить и вообще не пользоваться машиной. Пить в барах, потому что никто не спрашивает удостоверение, и в полночь есть пиццу за доллар. Носить короткие платья и рубашки с глубоким вырезом, и всем будет плевать: там это нормально. В церковь ходить не надо, ведь никто из твоих знакомых не ходит. Буду брать тебя на открытия выставок и премьерные показы. На выставки и показы? – прервала я ее. А тебя, значит, будут на них приглашать? Естественно, будут, ответила она и не шутила, а говорила совершенно серьезно. Она знала, что особенная. Она как будто заранее предвидела, как сложится ее жизнь, а нам оставалось лишь ждать и наблюдать.

Грэм сидит позади меня и постукивает по моему локтю: выходим на следующей. Трясу Джейн, та просыпается, стонет, хлопает себя по щекам. Мы встаем, хватаемся за металлический поручень под потолком, но, когда подъезжаем к станции, я на миг теряю равновесие и скольжу по поцарапанному полу. Кроссовка заезжает под кресло, где я сидела секунду назад, и когда мне удается вытащить ногу – Грэм придерживает меня за спину, – от подошвы к полу тянется длинная нить фиолетовой жвачки.

– А, черт, – бросает Грэм. – Я на прошлой неделе тоже вляпался.

– Это мои любимые кроссовки, – я жду его ответа, но он уже отвернулся и смотрит поверх грязных голов стоящих впереди пассажиров.

– Отчистим, – Джейн сжимает мою руку, а я хочу, чтобы она перестала меня трогать.

Я трясу ногой и пытаюсь вытереть подошву об пол, но жвачка не отлипает. Эти кроссовки с язычками, вышитыми голубой нитью, Люси подарила мне на прошлое Рождество. В горле застревает комок, слезы жгут глаза. Двери открываются. Грэм тихонько подталкивает меня вперед и повторяет: извините, извините. Бормочет что-то про растворитель у него дома и горячую воду с мылом. Торопится, чтобы идти впереди, а Джейн оборачивается и ободряюще мне улыбается. Но через миг улыбка стирается с ее лица.

– В чем дело? – спрашивает она.

Люди в колючих зимних пальто с острыми локтями толкают нас со всех сторон и рвутся вперед так уверенно, что, если бы я застыла на месте, толпа понесла бы меня за собой и никто ничего бы не заметил. Я останавливаюсь перед турникетом, и женщина позади орет, чтобы я блин не зевала. Джейн прошла турникет, протягивает руку и хочет мне помочь. «Я справлюсь», – говорю я, но слезы текут по щекам, и я ничего не могу по- делать.

Мы поднимаемся по лестнице; подошва липнет к ступенькам.

– Дело не только в кроссовках, да? – спрашивает она и поднимает брови, будто говоря мне можно все рассказать. Ведь она рассказала мне про мистера Тейлора, а это такой грандиозный секрет, что, выходит, за мной теперь должок. Вижу над головой городские огни; мы почти вырвались наверх, на свободу.

– Она меня обманула, – выдавливаю я. – Нью-Йорк совсем не такой, как она рассказывала.

– Откуда ты знаешь? – отвечает Джейн. – Мы же только приехали. – Она достает из кармана салфетку и вытирает мне слезы. Хочется отвернуться, но я не отворачиваюсь.

Проход расширяется, я вижу верхние ступени, тротуар и море спешащих ботинок. Когда мы наконец выходим на улицу, чувствую себя кораблем, выброшенным волной на берег.

Грэм ждет, переминаясь с ноги на ногу от холода.

– Вы ходите намного медленнее ньюйоркцев, – говорит он и растирает плечи, будто пытается добыть огонь. – Давайте скорее домой.

Дай городу шанс, беззвучно шепчет Джейн, и мы сворачиваем за угол. Я тру подошву об асфальт, поднимаю ногу и смотрю, удалось ли оттереть жвачку, но фиолетовая блямба по-прежнему на месте. Она похожа на болячку.

– Быстрее! – кричит Грэм с пешеходного перехода. – Сейчас будет красный!

Естественно, я не успеваю. Тут никогда никто никого не ждет? Я пытаюсь их догнать, бегу, но, когда встаю на переходе, загорается красный, они с Джейн оказываются на противоположной стороне улицы, а я остаюсь одна.

Квартира Грэма мне не нравится. Тут пахнет тушеной капустой – наша бабушка ее делала, – а размер квартиры едва ли больше двух спален нашего дома, да и то если прищуриться, чтобы пол казался шире. Мы идем по коридору, куда Грэм со своими плечами едва протискивается; двери комнат открыты, и я вижу, что в одной стоит небольшая кровать и комод, в котором не хватает двух ящиков. Вторая не слишком отличается: здесь кровать побольше, но она занимает все пространство от стены до стены, и подобраться к окну можно лишь ползком, по нижнему краю матраса. «Очень удобно», – объясняет он. В конце коридора находится кухонька как в домах на колесах, с одной столешницей, на которой с трудом умещается даже доска для резки, и духовкой размером с маленькую подушечку. Над кухней весьма ненадежного вида лофт с таким низким потолком, что там, наверно, можно лишь лежать на кровати, что, видимо, и приходится делать его соседу. Грэм приглашает нас сесть на два блестящих пластиковых табурета.

– Ну вот, – говорит он и встает, опираясь на столешницу. – Нам здесь очень нравится.

Я смотрю на Джейн, поджав губы и всем своим видом молчаливо показывая: господи, какой кошмар, но она таращится и разевает рот, будто говоря: вот это да, мне бы такую квартиру. Прекрати! – хочется крикнуть мне, потому что мне становится очень одиноко. Одиноко не хотеть того, чего хотят все остальные.

Вскоре выясняется, что у Грэма не просто есть девушка, но они еще и вместе живут. Он называет ее имя, но я отказываюсь его запоминать: все равно ее скоро не станет, как других. Она выходит из ванной и кружит по квартире в черном трико, вытирая грязные полы своими носками. Не могу понять, она красивая или просто худая? Лицо симметричное до жути, скулы такие высокие, что остальные черты как будто провисают, а волосы покрашены в неестественный темно-рыжий, который бывает только от хны в брикетах. Неудивительно, что Грэм ее выбрал. Вылитая мама.

Кроме девушки, у Грэма еще два соседа, на выходные они уехали куда-то на Гудзон.

– Будете чай? – спрашивает девушка и выкатывает из-под столешницы маленькую золотую тележку. На ней деревянная коробочка с разными чайными пакетиками, маленький капучинатор, ситечко и несколько бутылок алкоголя с незнакомыми названиями.

– Или что-то покрепче? – добавляет она и подмигивает. Мне это не нравится, и я отвожу взгляд, чтобы она это почувствовала.

– Просто воды, – отвечаю я прежде, чем Джейн вмешается и попросит налить ей чистого спирта или другого пойла со злосчастной тележки.

– Можно позвонить? – спрашивает Джейн.

Девушка машет рукой в сторону открытого окна, ведущего на пожарную лестницу.

– Пожалуйста, – говорит она.

Джейн вылезает через окно, а я кручусь на табуретке и поворачиваюсь лицом к нише в стене возле кухни. Там стоит маленький диванчик цвета васаби; девушка подсаживается к Грэму и гладит его руку, будто та обита бархатом.

– Ну что, Соф, – она стряхивает его руку и наклоняется ко мне. Какая бесцеремонность, думаю я, так укорачивать мое имя. – Куда собираешься в колледж? – Она выжидающе поднимает брови, будто шутит о чем-то понятном только нам обеим. Это выглядит ужасно. – Может, в Нью-Йорк?

– Не спрашивай ее про колледж, – стонет Грэм. – Старшеклассникам совсем не хочется об этом говорить.

Но от ее вопроса у меня сжимается нутро, ведь я конкретно затянула с подготовкой. Я никак не допишу эссе, а первое заявление нужно отправлять уже в следующем месяце. С прошлой весны осталось одно недоделанное эссе, но даже мисс Лайла считает его дерьмом, иначе не стала бы недвусмысленно намекать, чтобы я «зашла с другого угла». Проблема в том, что она не дает совета, с какого именно угла зайти, особенно учитывая, что я обиделась, когда она предложила написать про маму. Зря я тогда папе рассказала, он всегда поднимает кипиш, когда речь заходит о маме. На прошлой неделе я предложила описать свой путь от ненависти к майонезу до толерантности к нему, но мисс Лайла уже даже не смеялась.

Джейн влезает в окно; щеки раскраснелись, как яблочки, и я догадываюсь, что холод здесь ни при чем.

– Он едет, – выпаливает она и так волнуется, что даже не может говорить шепотом.

– О-о-о, – подружка Грэма на диване оживляется. – Кто «он»?

Джейн садится на табурет и складывает ладони домиком у лица, пряча улыбку.

– У Джейн есть парень, – дразнит Грэм. – А у тебя, Воробушек?

– Нет, – резко отвечаю я. Глупый вопрос. Когда я должна была думать о парнях? До или после похорон лучшей подруги?

Должно быть, Грэм по голосу понимает, что ляпнул что-то не то, и снова переводит разговор на Джейн.

– Он из Нью-Йорка? – спрашивает он. – Как познакомились?

Я поворачиваюсь к ней. Мне очень любопытно, что она ответит.

– Он наш земляк, – осторожно произносит она. – Познакомились в школе. Он приедет на автобусе.

– Ого, здорово. Надо устроить праздничный ужин, – щебечет подружка Грэма. – Отметим новое начало! – Она хлопает в ладоши, радуясь своему же предложению, а Грэм оттягивает ее волосы назад и целует ее за ухом. Я подхожу к открытому окну, откуда в квартиру задувает холодный влажный сквозняк. У меня нет ощущения, что это новое начало: мне кажется, что это конец. Я смотрю на Джейн – чувствует ли она то же самое? Но она смотрится в экран смартфона, как в зеркало. Как она не понимает? Он не приедет. Он и не собирался.

Обеденного стола в квартире нет, поэтому мы ужинаем на диване, сбившись в кучку, а Грэм с девушкой сидят, прижавшись друг к другу на полу: она говорит, что сидеть на твердом лучше для пищеварения. А я думаю, что папа бы взбесился, увидев все это: ни нормального стола, ни салфеток, – и понимаю, почему мы никогда сюда не приезжали. Да мне плевать, что он думает, говорил Грэм сто раз и даже больше. Пытаться угодить родителям – себя не уважать.

Грэм с девушкой кормят нас разными видами домашней пасты. Они три часа готовили их вручную, орали друг на друга, чтобы один вскипятил воду, а другой посыпал стол мукой, а потом мирились и целовались с языком у раковины. Грэм никогда не любил публичных проявлений привязанности, но он, наверно, не считает свою квартиру общественным местом. Я спросила, нужна ли ему помощь, а он заскрежетал зубами и ответил, что я лучше всего помогу, если просто постараюсь хорошо провести время.

Подружка Грэма берет откуда-то медные подсвечники и зажигает две высокие голубые свечи радужной зажигалкой, которая спрятана у нее в носке. Грэм достает стоящую на холодильнике бутылку красного вина и разливает его в четыре кофейные кружки. «Свобода, равенство, братство!» – кричит он вместо тоста, и я знаю, что Джейн такое понравится. Краем глаза поглядываю на нее, глотая вино, и вижу, что от улыбки у нее аж глаза сузились.

Половина тарелок в посудомойке, и нам с Джейн приходится есть из одной тарелки в форме петуха. Мы садимся по-турецки и кладем тарелку поверх соприкасающихся коленей, стараясь не шевелиться, когда тянемся за хлебом, салатом и добавкой вина. Все очень вкусное, но не такое вкусное, как я ожидала. Реальная жизнь всегда оказывается хуже, чем картины из моего воображения, часто повторяла Люси.

Она сказала это, когда фотографировала меня для своего портфолио. Мы лежали на кровати в моей комнате. Она щелкала «Кэноном», глядя на меня через видоискатель.

Я некрасивая? – спросила я. Ее голова свесилась с кровати, она держала камеру у груди, а я лежала на боку, свернувшись калачиком и повернувшись к ней спиной. Я не хотела видеть эти фотографии.

Конечно нет, ответила она. Ты не сможешь быть некрасивой, даже если постараешься.

Я уставилась на ковер, заваленный грязной одеждой: разными носками, мятыми рубашками, сваленными в кучу джинсами. Тогда в чем проблема? – спросила я.

Не знаю. Возможно, в освещении.

За несколько минут до этого Люси взобралась на комод и подняла камеру над головой; та оказалась прямо под потолком, в месте пересечения двух стен. Веди себя как обычно, сказала она. Можно подумать, я каждый день примеряю платья, украденные из шкафа матери, пока та еще не приехала и не упаковала свои вещи в картонные коробки. Я попросила Люси слезть и помочь мне застегнуть молнию, но она сказала, что не может. Притворись, что меня здесь нет, сказала она. Иначе ничего не получится.

Если выйдет плохо, можешь не использовать фотографии, сказала я.

Я обязательно их использую, ответила она. Подредактирую немного и будет норм.

Если хочешь, я могу помочь, сказала я и повернулась к ней лицом. Осенью я ходила на курсы по фотошопу.

Не надо. Хотя ее лицо было закрыто камерой, по голосу я поняла, что она поморщилась. Когда дело касалось ее творчества, она никогда меня не подпускала. То ли потому, что хотела, чтобы ее искусство принадлежало ей одной, то ли считала, что я все испорчу.

Я скатилась с кровати; она продолжала щелкать камерой, и в этот момент я почувствовала, что у меня безвозвратно что-то забрали. Наверно, Люси чувствовала то же самое, когда я отправила ей видео из автобуса и спросила: видела?

Девушка Грэма с грохотом ставит тарелку на кофейный столик.

– И когда же придет твой парень? – спрашивает она Джейн. Та чуть не давится органической фрикаделькой.

– Скоро. – Она проверяет телефон. Уже почти восемь вечера, а мистер Тейлор должен был выехать из Бостона в два. Я молчу.

Мы съедаем все до последней крошки, потому что боимся, что иначе повара обидятся. Девушка Грэма встает и убирает посуду; она отказывается от помощи и подвязывает волосы полотняной салфеткой, что делает ее похожей на соблазнительную доярку. Я так объелась, что сползаю на пол и ложусь рядом с Грэмом; тот потирает живот, как делают беременные. Он ложится рядом, и, как только его голова касается пола, у меня в кармане жужжит телефон.

– Ой-ой-ой, – говорит он: мы оба знаем, что это папа. Я подношу телефон к уху, откашливаюсь и говорю «алло».

– Как дела? – спрашивает папа. Я слышу голоса его приятелей по гольфу; один, кажется мистер Браун, выкрикивает: «Привет, Соф!»

– Нормально. – Я оглядываюсь по сторонам и думаю, что бы соврать. – Джейн пришла на ночевку. Надеюсь, ты не против.

– Конечно нет. Я бы тоже не хотел ночевать в этом доме один. – Папе нравится Джейн, потому что она тихая: он считает, что тихони никогда не наделают глупостей. Если бы он знал.

– Ты когда завтра приедешь?

– Самолет прилетает в шесть; значит, около семи. Слушай, у вас правда минус десять? Я погоду смотрю.

Я, должно быть, побледнела; Грэм беззвучно шепчет: что? Что? Что? Я отмахиваюсь и сажусь.

– Да. Холод жуть. Не знаю точно, сколько там, мы на улицу не ходили.

– Надо кое-что сделать.

Грэм приподнимается на локте и пытается подслушать разговор, но я отворачиваюсь.

– Конечно. Что?

– Открой краны, чтобы трубы не замерзли, как прошлой зимой. Оставь везде тоненькую струйку теплой воды.

– Ладно, – отвечаю я. Щеки горят, будто их натерли перцовой мазью. – Сделаю.

– Спасибо, детка. Ну, иди к Джейн. Люблю тебя.

– И я тебя, – мой голос доносится будто со стороны. Он вешает трубку, а я бросаю телефон на пол. – У меня был странный голос? – спрашиваю я Грэма. – Мне так показалось.

– Да нет, нормальный. А что?

Мне не нужно больше притворяться, и я чувствую, как у меня начинается истерика.

– Он хочет, чтобы я открыла краны! – Меня прорывает, как те самые замерзшие трубы, которые в моем воображении уже текут. – Как я открою эти чертовы краны? Я же здесь! А краны там!

– Что? – откликается с дивана Джейн. – Что случилось?

Грэм смеется и хлопает меня по спине, будто ничего не произошло.

– Детка впервые вляпалась! Это надо обязательно отметить!

– Ничего смешного.

– Да ладно тебе, – он закатывает глаза и тычет меня в грудь, как ребенок. – Ничего не случится. Ты же папина любимица.

Он всегда так говорит, будто я нарочно добивалась отцовской любви, кричала «выбери меня! Выбери меня!» и целовала его ноги. Хотя на самом деле я просто пыталась облегчить его жизнь, в то время как Грэм ее осложнял. Я тоже была маленькой, когда она ушла. Намного младше него. И что с ним стало? Он уехал, как всегда мечтал, и теперь нас разделяет железная дорога, его подружка-модница и миллион незнакомых людей.

– Ты сам решил вести себя безрассудно, как она. Это твой выбор.

– Не говори о том, чего не помнишь, – отвечает Грэм; его голос похож на тихий рык или глухой рокот механизма.

– Зачем ты это делаешь? Зачем ведешь себя так, будто меня там не было?

Джейн встает с дивана, и я замечаю, что вода в кране перестает течь: девушка Грэма подходит к нам, опустив голову.

– Может, вы снаружи поговорите? – шепчет она. – Там вас никто не услышит.

Решаю, что Грэм сейчас сделает то же, что обычно, скажет: к черту это дерьмо, но он подходит к окну, ударяет ладонью по стеклу и поднимает раму. Вылезает на пожарную лестницу, оборачивается и смотрит на меня как на самую тупую дуру, которую встречал за двадцать три года жизни.

– Ты идешь или нет?

Я вылезаю на лестницу, и он с грохотом опускает окно.

– Да успокойся ты, – говорю я, – господи.

– Ненавижу, когда так говорят. – Он хватается за перила и смотрит вниз, на улицу. Дыхание вырывается изо рта колечками, как сигаретный дым. – Знаешь, что папа мне сказал, когда она ушла? Я плакал, а он сказал: «Да успокойся ты, успокойся. Это нормально». – Он поворачивается и смотрит на меня. – Но это было не нормально.

Проблема Грэма в том, что он слишком зациклен на себе. Он совершенно не способен взглянуть на мир глазами другого человека, расширить поле зрения.

– Папа просто хотел, чтобы тебе стало лучше. А что ты хотел услышать? Что она не вернется?

– Я хотел услышать правду. – Он садится на ржавые ступеньки, ведущие в квартиру наверху, и те дребезжат под его весом. – А тебе он что сказал?

Видимо, до сих пор мы соблюдали единственное негласное правило – не говорить о том вечере. Думаю, мы с самого начала по-разному толковали случившееся и знали, что сравнивать наши истории опасно.

– Ничего. Ничего он не сказал. – На противоположной стороне улицы спорит парочка; они эмоционально машут руками, как в немом кино. До меня доносится «козел». – Он был слишком занят тобой.

– Неправда.

– Правда. Железно.

– Тогда кто тебе сказал? Не мог же он просто промолчать.

– Мог. Вы были наверху, когда зазвонил телефон, тот, что стоял у нас на кухне. Я подошла и поговорила с ней. Она сказала: «Я тебя люблю, но больше так не могу. Прости». Она плакала. А потом повесила трубку. – Нам в лицо ударяет ледяной ветер, и лишь тогда до меня доходит, что мы вылезли на улицу в минус один без курток.

– Ты мне никогда не рассказывала, – говорит он.

– Ни тебе, ни папе. Он тогда спустился вниз, а я просто сказала: я все знаю.

– Сколько тебе было? Одиннадцать? – спрашивает Грэм.

– Девять, – отвечаю я. – Мне было девять. – Я пытаюсь улыбаться, и лицо будто трескается надвое.

С улицы доносятся крики бранящейся парочки, сирена скорой помощи, скрип и грохот открывающихся и захлопывающихся дверей.

– Мне здесь совсем не нравится, – говорю я после долгого молчания.

– Это видно.

– Люси говорила, что я полюблю Нью-Йорк.

Грэм вздыхает, у него изо рта вырывается клубочек белого пара. Он стучит рукой по колену, а другой показывает на грудь.

– Иди сюда, Воробушек.

Я иду к лестнице и сажусь ступенькой ниже, прислонившись спиной к его ногам. Он наклоняется и обнимает меня за плечи.

– Я тоже по ней скучаю, – говорит он.

Может, потому, что мы только что закончили ссориться, или потому, что мы больше не говорим по душам, а может, потому, что бог знает когда я увижу его в следующий раз, я не отвечаю честно. Будь я честна, я бы ответила, что все равно скучаю сильнее. Никто не скучает по ней так, как я, и никогда не будет.

– Она прочила тебе большое будущее, – произносит он, – и ты всего добьешься, я знаю.

Почему все думают, что смогут меня приободрить, если будут говорить ее устами?

– Она такого не говорила.

– Говорила. – Он убирает руку, и я чувствую, как он роется в кармане. Он вытягивает руку с телефоном и подносит к моим глазам экран. – Видишь?

Я не сразу догадываюсь, что передо мной; это похоже на одну из картин Люси. Множество голубых и серых текстовых облачков с подписанными именами. У меня чуть не выскакивают глаза, так быстро я скольжу взглядом по экрану и выхватываю обрывки фраз. Ахахах, колледж, живопись, ЛОЛ, блин, чего? неееет, Нью-Йорк, ОМГ и Соф.

Я смотрю сквозь решетку вниз, но вижу лишь другие решетки.

– Зачем ты с ней переписывался? – кажется, произношу я.

– Мы дружили, – отвечает он, и я жду, что он скажет, что это шутка, хитроумная попытка приободрить меня, как те дурацкие короткометражки про матерей и сыновей, которые он снимает вместо того, чтобы ходить к психотерапевту. – У нас было много общего.

У меня сохнет во рту.

– Вот только не говори, что вы оба – люди искусства. – Я чувствую, как он шевелит ногами за моей спиной. – Ты – не человек искусства.

– В отличие от тебя? – через секунду спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я, – конечно нет. – Я встаю и кладу руки на перила. Я не могу на него смотреть. – Тебе пора повзрослеть.

– Она была права. Ты иногда ведешь себя как бессердечная сука. – Я слышу, как он открывает окно и с грохотом перелезает через подоконник.

– Ты не знаешь, какая я, – кричу я вслед, и, хотя я одна на лестнице, кажется, будто я разговариваю с ней.

– Все в порядке? – доносится из квартиры голос подружки Грэма. Я чувствую запахи кухни, соуса болоньезе, жареного лука и подсушенного хлеба. Кажется, меня сейчас вырвет. Я перевешиваюсь через перила и плюю на тротуар, и тут кто-то постукивает меня по плечу. Оборачиваюсь и вижу Джейн.

– Хочешь поговорить?

– Нет.

– Ладно.

Некоторое время мы стоим молча, а потом Джейн встает за моей спиной и обвивает руками мою талию. Я напоминаю себе, что раньше мне уже казалось, что моя жизнь кончена, но я всякий раз ошибалась.

– Он не приедет, – говорит она. – На самом деле, я догадывалась. Чувствовала, что так и будет. – Она поднимает руку и гладит меня по убранным за ухо волосам. Пальцы тут же застревают в моих спутанных кудрях. – Почему я все время хочу того, что никогда не будет мне принадлежать?

– Что он сказал? – спрашиваю я. У меня совершенно нет настроения отвечать на такие серьезные вопросы.

– Да ничего. Просто перестал отвечать и все. – Она пытается распутать волосы пальцами и больно дергает, так что кожа горит.

– Типично.

– Да уж.

– Он не… причинил тебе вреда? – спрашиваю я через некоторое время. Мне всегда было интересно, но я не спрашивала. А сегодня такой вечер, когда я вдруг решаю высказать все то, что думала, не скажу никогда.

Она звонко смеется.

– Я бы ему никогда не позволила. – Я тоже пытаюсь смеяться, хотя и не спрашивала, что она ему позволяла или нет. Кажется, я уже не верю, что у нас есть выбор. Иногда что-то просто случается.

Что-то мокрое касается моего лба, и, посмотрев наверх, я вижу, что пошел снег.

– Как дома, – говорит Джейн. Ей все же удается распутать мне волосы, и я чувствую, как что-то рвется. – Ага! – Она показывает мне раскрытую ладонь, и я вижу колтун, похожий на мышиное гнездо, коричневый и спутанный. Она вытягивает руку за перила и разжимает кулак. Мои волосы падают намного медленнее, чем можно было бы предположить, ветер подхватывает их и несет, как перышко. На противоположной стороне улицы мужчина выходит из кулинарии с завернутым в бумажку бутербродом, дорогу ему перебегает кошка, а в кирпичном особняке загораются окна. Они сияют, как зубы хеллоуинской тыквы. Незнакомый женский голос произносит: «Да кем он себя возомнил?» На холоде все чувства обостряются, как зрение на проверке у окулиста, когда он вставляет в очки подходящую линзу.

– Ты права. – Джейн встает рядом, кладет предплечья на перила и опускает подбородок на запястья.

– Права насчет чего?

– Она не смогла бы по своей воле от всего этого отказаться. – Джейн смотрит на небо; я и не думала, что в городе так хорошо видно звезды. Будто черный бархат расшит драгоценными камнями. – И никогда бы тебя не бросила.

– Хочется верить. – Но с Люси была одна проблема: как только мне начинало казаться, что я вижу ее насквозь, картинка расплывалась. И она это знала; ей даже нравилось прятаться за разными версиями своего «я». Думаю, смысл ее фотопроекта был именно в этом: она изучала, кем мы становимся, когда наше тело принадлежит не нам, а наблюдателю. Как только я надела мамино платье, спина сама собой выпрямилась, лопатки соединились. Я словно опять попала в балетный класс, где она преподавала и одной рукой толкала меня меж лопаток, чтобы я раскрыла грудь, а другой нажимала на копчик.

– Эй, – Джейн заглядывает мне в глаза, мол, хватит витать в облаках. – При желании мы могли бы здорово попортить жизнь Оливии.

Я очень долго хотела попортить ей жизнь. Главным образом потому, что мне хотелось кого-то обвинить: не верилось, что во всем виноват мокрый пол, что она оступилась по пьяни или я просто плохо знала свою лучшую подругу. В сентябре в первый учебный день я затолкала Марину Новак в туалет для инвалидов и надавила большим пальцем на ямочку на ее горле, пока она не начала задыхаться. Поговаривали, что Оливия подначивала Люси спрыгнуть, что она подвела ее к самому краю и столкнула. Но Оливия перешла в другую школу, и мне некого было спросить, кроме Марины. Все лето я смотрела в инстаграме [23] картинки дешевых букетов, которые мои одноклассники носили Люси на могилу. Я просматривала записи с камер наблюдения в полицейском участке; полицейские ставили запись на паузу и надеялись, что я узнаю зернистые фигуры. Я смотрела на коричневые коробки, аккуратно сложенные у изножья кровати Люси; те медленно наполнялись ее вещами, а Бринн показывала мне то одно, то другое и спрашивала: тебе это нужно? Но я устала смотреть. Мне хотелось действовать.

Мы ничего не делали! – судорожно выпалила Марина в туалете.

Я нажала сильнее. Она издала давящийся звук; горло задрожало под моими пальцами. Ее хрупкость вдруг стала мне противна. Какая же ты жалкая, сказала я.

Я отпустила ее, а она привалилась к стенке кабинки, схватившись за шею обеими руками. Открыла рот и сплюнула в унитаз.

Не вздумай кому-то сказать, бросила я и открыла дверь. Насколько я знаю, она никому не сказала.

Сейчас школа кажется далекой, как луна. На всех балконах установили пластиковые ограждения, на дверях кабинетов наклейки с телефоном горячей линии для суицидников. Они решили, что это самоубийство, потому что врачи не обнаружили признаков эпилептического припадка, в полиции никто не раскололся, а несчастный случай, в отличие от самоубийства, предотвратить нельзя. А вот в случае с суицидом можно провести с детишками разъяснительные мероприятия. Но у Люси было так много планов! Могут ли у суицидников быть амбиции? Помимо попыток покинуть этот мир? Можно ли хотеть жить и умереть одновременно? Это не взаимоисключающие понятия, хотя в конце концов одно пересиливает другое.

– Оно того не стоит. Оливия – кучка комплексов в пальто, вот она кто. С такой-то мамашкой.

Джейн смеется и в шутку тычет меня кулаком в плечо.

– Знаешь, а мы еще успеем потерять девственность.

– О господи. – Закатываю глаза и прижимаюсь к ней; она дрожит от смеха. – Да, после того как мы съели пять тарелок пасты в самой маленькой квартире Проспект-Хайтс, самое время расконсервироваться. – Тут она начинает хохотать и не может отдышаться, обмахивает лицо рукой и хватает воздух ртом. – Значит, у вас ничего не было? – спрашиваю я; ее смех придает мне смелости.

Она качает головой.

– Он струсил, – говорит она и икает. Через пару секунд успокаивается и вытирает рукавом глаза. – А я бы согласилась. Точно говорю. – Она утыкается подбородком мне в плечо. – А ты кого бы выбрала? Я даже не знаю, какие парни тебе нравятся.

Я чувствую тяжесть в груди и раздумываю, говорить ей или нет.

– Я уже не девственница. Наврала Люси, чтобы ее не расстраивать.

Джейн на секунду замолкает; я чувствую, как меняется ее мнение обо мне.

– Правда?

– Да. Сама понимаешь. Никто не хочет быть последней.

– Да.

Мы стоим, прижавшись друг к другу, но я чувствую, что между нами выросла стена, и не знаю, как теперь ее разрушить.

– Не спросишь, кто он? – наконец спрашиваю я.

Она отстраняется и искоса смотрит на меня.

– Никто, – отвечает она. – Верно?

– Да. – Я и забыла, что Джейн знает такое, чего не знала Люси. Чтобы понять человека, необязательно знать все его тайны.

Мы с Джейн спим на диване, укрывшись колючим марокканским одеялом, которое девушка Грэма достает из шкафа. Грэм больше со мной не разговаривает, лишь спрашивает, есть ли у меня зубная щетка, и я отвечаю «да».

Утром завтракаем йогуртом – девушка Грэма делает его сама в мультиварке, и на вкус он как грязь под ногтями. Джейн из вежливости доедает все, а я выливаю свою порцию в маленькое ведерко для компоста, когда все отворачиваются. Подружка Грэма моет пустые стеклянные баночки из-под йогурта и спрашивает, помочь ли нам добраться до вокзала. Я отвечаю, что мы справимся сами. Грэм сидит в комнате и даже не выходит попрощаться.

– Может, поговоришь с ним? – спрашивает Джейн, когда мы уже выходим в коридор и собираемся спускаться по лестнице.

– Нет. Надоело всегда мириться первой.

Приезжаю домой на несколько часов раньше папы. Машина на станции в Нэшквиттене так замерзла, что приходится соскребать лед ключами с двери, чтобы ее открыть. Я беспокоюсь, что машина не заведется, но Джейн говорит, что верит: все будет хорошо. И машина заводится. Мы забираемся в салон, дрожа от холода, жмемся друг к другу над приборной доской, чтобы согреться, и лампочки вспыхивают, как всегда.

– Видишь, как нам повезло! – восклицает она, а я думаю, расскажет ли она кому-нибудь о том, как мы провели эти выходные, и что это будет за история.

Дома Джейн садится в машину своей мамы, выезжает на улицу задним ходом и сигналит в ритм незнакомой песне, пока не заворачивает за угол. Так мы, собственно, и подружились: после похорон все пошли на поминки в «Цветную жемчужину» и ели лазанью и чесночный хлеб из подогретых металлических лотков. Я обалдела, что люди вообще могут есть, вышла и зашагала прочь от гавани к маленькой парковке в конце улицы, где все оставляют машины, прежде чем отправиться гулять по пустоши. На парковке не было автомобилей, кроме старенького «приуса», который неблагозвучно сигналил в ритм незнакомой мне песне. Когда я поравнялась с ним, Джейн опустила окно с водительской стороны и сказала: а я тебя знаю. Мы вместе ходим на английский.

Что ты делаешь? – спросила я.

С музыкой не так грустно, ответила она.

Разве это музыка?

Она рассмеялась. Да, инструмент у меня так себе. Узнаешь песню?

Нет.

«Где цветы». Садись, поставлю оригинал.

Этим мы и занимались весь день: катались на машине Джейн и слушали ее плейлист, похожий на музыку, которую слушают грустные отцы-одиночки, но я ей этого говорить не стала. Знаешь, что странно? – в какой-то момент спросила она. Что? – ответила я. Никто из моих знакомых раньше не умирал. Кроме бабушки. Я прижалась головой к стеклу и стала смотреть, как окно запотевает от моего дыхания. Да, сказала я. Из моих тоже.

Я захожу и тут же включаю все краны; ни в одном не замерзла вода, и впервые за восемь лет я возношу хвалу Господу. Потом устраиваю все так, будто я не уезжала: хожу по двору и оставляю следы на снегу, ставлю в посудомойку две миски и три тарелки, вешаю полотенце на полотенцесушитель в ванной.

Наступает вечер, и папа аккуратно подъезжает к дому, остерегаясь гололеда. Мама так гоняла по нашей улице, что соседи однажды просунули нам под дверь записку, где было сказано, что она «представляет опасность для проживающих на Элм-стрит». Через год установили лежачие полицейские, и мама чертыхалась, когда мы на них подпрыгивали: ей ни разу не пришло в голову снизить скорость. У-ху-у! – кричала Люси, когда ездила с нами, а мама поворачивалась ко мне и говорила: мне нравится эта девчонка.

Через три недели после смерти Люси мама мне позвонила. После того как она нас бросила, она присылала открытки на праздники и всегда подписывала их одинаково: надеюсь, мы скоро сможем поговорить. Но я никогда не отвечала. Она думала, что у меня есть на этот счет моральное предубеждение, что я не захочу говорить с ней из-за измены, из-за того, что она лгала и оставила нас. И действительно, мораль была на моей стороне. Но я не поэтому не хотела с ней говорить, а потому, что считала ее малодушной. Она так долго боялась заявить о своих потребностях, так долго тянула и ждала, что в конце концов отчаялась. Тогда ей пришлось всех нас обидеть, чтобы наконец получить желаемое.

Она позвонила мне на мобильный. Я сидела на кухне и делала алгебру. Папа еще не пришел, я открыла окна нараспашку, чтобы в дом проникал запах цветущей жимолости. Я слышала, что случилось, сказала она. Я ничего не ответила. Наверно, Грэм ей рассказал.

Потом она добавила: может, ты ко мне приедешь? У тебя будет своя комната. Почти лето.

Она живет в Калифорнии, в городе Сан-Луис-Обиспо, о котором я ничего не знаю. Грэм ездил к ней в прошлом году, и ему понравилось, а как же еще. Ее парень – профессор колледжа, Грэм думает, они скоро обручатся.

Ты же знаешь, что не сделала ничего плохого, дорогая? – сказала она.

Естественно, я не сделала ничего плохого. Тем вечером я вообще была в Коннектикуте на дне рождения кузины; ей исполнялось двенадцать лет. Наутро я проснулась на диване рядом с горой нераспечатанных подарков; телефон валялся на полу возле грязной бумажной тарелки с застывшим кремом от торта, и на нем было девять пропущенных звонков и три голосовых.

Я чуть не повесила трубку, и она, наверно, почувствовала, что я хочу это сделать, потому что выпалила: подожди! Я просто хотела сказать, что люблю тебя.

Ладно, ответила я.

И это все?

И это все.

Люси считала, что я слишком с ней жестока. Ты же понимаешь, что мама одна и на всю жизнь? – спросила она в вечер, когда мне исполнилось пятнадцать. Мать тогда пыталась дозвониться, но я переключила ее на голосовую почту. Мы взяли велики и поехали на пляж, утерли пот со лба и побежали купаться, на ходу срывая шорты и майки. Если просто с ней не разговаривать, она не исчезнет, сказала она, когда песчаное дно резко ушло вниз и вода дошла нам до груди. Я нырнула, чтобы не отвечать. Люси казалось, что она понимает мир лучше других. На самом деле, она многого вообще не понимала.

Дверь гаража со скрипом открывается, и вскоре папа заходит в коридор и отряхивает снег с ботинок, стуча ими по дверному косяку. Я беру у него куртку и вешаю в шкаф, разглаживаю воротник, чтобы тот не помялся.

– А что с машиной? – спрашивает он. Я поправляю коробку с содой на полке шкафа: сода впитывает влагу от сырых зимних курток. – Она вся заледенела. Забыла ее на улице, что ли? – Я слушаю знакомые звуки: вот он стучит подошвами о резиновый коврик возле полки для обуви; вот стягивает носки, и те цепляются за его пятки. – София? Ты слышишь? – Я молчу. – София? – повторяет он. – Соф?

Я закрываю шкаф и оборачиваюсь.

– Я ездила в Нью-Йорк повидаться с Грэмом.

Он замирает, наклонившись к ноге и держа в руке один носок. – Что?

– Не волнуйся, я усвоила урок, это была ошибка.

Он медленно выпрямляется и смотрит на меня, как на дикого зверя, который вот-вот набросится.

– Даже не знаю, что сказать.

– А ты не против, если я позвоню маме? – спрашиваю я.

Он подходит ко мне и берет мое лицо в ладони. Его пальцы опухли от резкой смены температур.

– Все хорошо?

– Все будет хорошо, – киваю я.

Бринн

Прежде чем искать мужчин в интернете, я решила попробовать по старинке. Читала книжку в сумеречных барах, пила латте с пенкой в людных кафе, с призывным лицом сидела за шаткими уличными столиками и все такое. Пыталась заинтересовать окружающих своим видом: надевала яркую бижутерию и выбирала книги с золотистыми стикерами на обложке, где перечислялись выигранные премии. Бижутерия оттягивала мне шею и уши, мне даже приснился кошмар, что я стою на четвереньках, как корова, прогнувшись под тяжестью кулона, ярмом висящего на шее. Что до книг, в них содержались намеки на подспудные эмоции, которые я никогда не улавливала. Например, герой спрашивал: скучаешь ли ты по жизни, которой у тебя никогда не было? А другой отвечал: лишь когда забываю, что живу этой жизнью. Так у меня создалось впечатление, что писатели нынче пишут романы не для того, чтобы приоткрыть завесу над тайной человеческого существования, а наоборот, чтобы еще сильнее всех запутать.

Официантка в баре «Ола» согласилась с моими литературными наблюдениями. Я начала ходить туда по вторникам, средам и четвергам: читала ей вслух отрывки из очередного кирпича и заставляла слушать. Если вам интересно, зачем я продолжала читать эти книги, несмотря на явное разочарование современной литературой, отвечу: я пыталась встать на путь самосовершенствования, но не хотела идти на пилатес или радикально менять свое мировоззрение, поэтому выбрала, на мой взгляд, более привлекательный метод: чтение.

Лучше почитайте любовные романы в мягкой обложке, которые продают на кассе в супермаркете, посоветовала мне официантка. Те, что разваливаются прямо в руках. Они стоят на металлической вертушке. Я, естественно, знала, что она имела в виду. Они вас расшевелят, сказала она. А вам, кажется, это нужно. Я с ней согласилась.

Это предложение поступило после того, как, отвлекшись от книжной темы, я рассказала ей, что в жизни занималась сексом только с одним человеком: своим бывшим мужем. Я пыталась втолковать ей что-то важное о жизни, упущенных возможностях и шансах, но, видимо, плохо объясняла: она ответила, что мне просто нужно с кем-то переспать или хотя бы купить вибратор. Я обиделась: неужели я похожа на женщину, у которой нет вибратора?

А приложения? – спросила она и протянула мне чек в маленькой пластиковой папке.

Ха! – воскликнула я, мое поколение так не знакомится! Я выпила слишком много белого вина.

Неправда, серьезно ответила официантка. Сейчас приложения осваивают женщины всех возрастов! Она сказала об этом как о феминистском достижении, будто речь шла о том, чтобы не носить лифчик или добиваться равной оплаты труда, а не о бесконечном прореживании рядов пузатых мужиков, страдающих от кризиса среднего возраста.

Так я и оказалась в этом самом месте в этот самый час: на диване в своем кондоминиуме в компании моей семнадцатилетней сообщницы. София узнала, как подсоединить мой телефон к телевизору через приложение – по ее словам, это совершенно законно. И вот на экране появляется мужичок с разинутым ртом и тонким завитком на лысине, похожем на комочек пыли из угла.

– Сначала показывают самых уродов? – спрашиваю я. – Чтобы мы не питали завышенных ожиданий?

– Миссис Андерсон! – вскрикивает София; она все еще стесняется называть меня Бринн, хотя я уже не считаю себя миссис Андерсон и вообще не собираюсь носить эту фамилию. София всегда была более чопорной, чем моя дочь, и я была бы рада, если бы немного ее чопорности передалось Люси. Но Люси была не из тех, кто легко поддается влиянию. Когда в шесть лет ей диагностировали аллергию на арахис, она целый месяц потихоньку таскала арахис горстями, решив, что одним лишь упрямством избавится от аллергии. (Надеюсь, ни одной матери никогда не придется делать своим детям столько адреналиновых уколов, сколько сделала я в августе того года.) А вот София… София другое дело. Под влиянием Люси она забросила математику, хотя была чуть ли не математическим вундеркиндом, и решила стать писателем, к огромному недовольству своего отца. Она даже ходила с ней на двадцатичетырехчасовой киномарафон в местный кинотеатр, куда мы с отцом Люси идти наотрез отказались. Сутки экспериментального кино, «тревожного, заставляющего задуматься и будоражащего душу» – ну уж нет, спасибо. А теперь София занимается странными делами: помогает разведенной горюющей матери освоить приложения для знакомств. Это совсем на нее не похоже. Зато очень похоже на Люси.

– Да ладно, не такой уж он урод, – говорит она.

– Мне бы помоложе, – я тянусь через подлокотник за бокалом пино гриджио на придиванном столике. – По-моему, я вполне себе милфа.

– Насколько моложе? – Мой телефон все еще у нее, она меняет настройки приложения, и те выводятся на экран. – Сорок?

– София, мне самой сорок. – Она пытается скрыть потрясение, но ее брови ползут наверх. – Давай от двадцати пяти. – Она таращится на меня: мол, вы серьезно? – Давай же!

На экране появляется графа «возраст»; София перемещает бегунок. Я наливаю себе вина и удовлетворенно кручу напиток в бокале.

– Только будьте осторожны, – София возвращается к фото холостяков. – Молодые парни часто используют женщин постарше в своих целях. Они так чувствуют свою власть.

– Учту.

Новая порция холостяков куда более привлекательна: все как на подбор накачанные, с горящими глазами, будто целыми днями тягают штангу, а потом восемь часов спят сном младенца.

– Свайпни этого, – говорю я. – И этого. И этого.

– Надо говорить «свайпни вправо».

– Да, – отвечаю я, завороженно глядя на лавину молодых лиц с идеальной кожей, гладкой и упругой, будто пластиковой. – Почему они выглядят так безупречно?

– Это фильтры, – спокойно отвечает София, а я даже не понимаю, что это значит.

За полчаса мы свайпаем вправо примерно пятьдесят парней, после чего София говорит, что, пожалуй, так много свайпать уже ненормально. Я с ней согласна, но впервые за долгое время я ни на миг не вспомнила о Люси, будто в мире не осталось ничего, кроме этих незнакомых мужчин. Видимо, со дня ее смерти это самое интересное, что со мной случалось.

– Ну еще одного, пожалуйста, – говорю я, и София неодобрительно косится на меня и выводит на экран следующего кандидата. Коул Эмерсон. У него знакомое лицо, но я не помню, где могла его видеть; он как актер, который часто мелькает в рекламе, но из-за недостатка харизмы не может пробиться в кино.

– Ох, черт, – она наклоняется к телевизору, – это же мистер Тейлор.

Я слышу имя, и отдельные части головоломки начинают складываться в единое целое, будто поворачивается колесико резкости на фотоаппарате. Я жду на парковке у маленького молла возле гавани; за дверью учебного центра из непрозрачного стекла мелькает тень Люси. Дверь открывается, Роберт машет, алеет ярко-красное пальто моей дочери, ее любимое, с вышитым полотняным воротничком – она сама расшила его тонким узором из цветов-эндемиков нашего побережья. Роберт наклоняется и что-то говорит; она хохочет.

Пассажирская дверь открывается, и я спрашиваю: над чем смеялись?

Люси садится на пассажирское сиденье и ставит рюкзак на колени. Да так, ни над чем. Глупости всякие.

Я: Значит, все хорошо?

Люси: Да, у меня сто двадцать баллов по математике.

Я, наклонившись, чтобы поцеловать ее в щеку (она нехотя разрешает): Умница, девочка.

Люси: Роб говорит, мне надо поступать в Амхерст. Там сильное художественное отделение.

Я вожусь с дворниками, хотя дождя нет: Роб? Ты же вроде называла его мистером Тейлором.

Люси: На дополнительных занятиях зову по имени.

Я молчу и взвешиваю, можно ли доверять дочери и этому человеку.

Люси: В детстве у него тоже были эпилептические припадки.

Я (скептически, но пытаясь бороться со скептицизмом ради всеобщего блага): Правда?

Люси: Да. Но все само прошло. Перерос, наверно.

Я: Врачи говорят, так бывает.

Люси: Я знаю, что они говорят. (Мы молчим; она смотрит на молл в ветровое стекло. Молл выглядит совсем обшарпанно; внутри воняет помойкой, что находится дальше по улице.) Почему не едешь?

София встает с дивана и подходит к телевизору, будто не верит, что видит на экране Роба.

– Смелый шаг. – Я делаю такой большой глоток вина, что спирт ударяет в ноздри.

– Смелый для Роба Тейлора. – София дотрагивается до экрана и снова садится. – Но не для Коула Эмерсона. – Она фотографирует его профиль и пересылает своей подруге Джейн.

– Будь осторожнее, – говорю я, хотя не знаю, почему. Роб и сам в состоянии себя защитить.

– Не волнуйтесь. Джейн никому не скажет. Он возвращается в школу, слышали?

– Нет. Я перестала получать рассылку.

София закусывает губу, и я понимаю, что ляпнула что-то не то. В последнее время это часто случается. На миг мне кажется, что она скажет: «мне очень жаль». Но она не говорит, ведь ей тоже слишком часто это говорили. Хотя со смерти Люси я редко чувствую что-либо, кроме позывов в туалет или глухого урчания в животе, в груди теплеет. Это нежность, не сразу догадываюсь я. Нежность к Софии, которая со мной осталась.

– Уже поздно, – говорит она. – Мне надо домой, а то папа начнет звонить.

– Ладно. Сможешь сама доехать?

Она смеется, хотя я не знаю почему.

– Да. Напишу, когда доберусь. – Она надевает красную куртку; когда-то та принадлежала Люси. Слева на отвороте воротника вышито «Л-А». С другой стороны – «С. У.». Мать поверить не могла, что я отдала куртку Софии. А ведь она всегда была ее.

После ее ухода квартира начинает казаться мрачной и опасной, полной прямых углов и теней. Я въехала сюда в июле и с тех пор не занималась интерьером, но я никогда и не воспринимала эту квартиру как постоянное жилье. Стоит купить настоящий диван (сейчас у меня два маленьких, двухместных, я их сдвинула) или комнатное растение, и я признаю, что теперь это моя жизнь. А у меня есть дурная привычка: я верю, что отказ мириться с чем-то равноценен реальным переменам.

Беру бутылку вина в спальню и пролистываю телефон; тут же выскакивает реклама, меня спрашивают, хочу ли я бросить пить. Собираюсь открыть приложение в последний раз, чтобы посмотреть новые объявления, и тут громко хлопает входная дверь. В щель в двери спальни проникает прямоугольник света; слышится топот тяжелых мужских ботинок. Скрип; снова грохот. Крик: «Блин, что это?»

Наконец дверь в спальню открывается, и заходит Чарли; он скачет на одной ноге, прижав стопу к колену и развязывая шнурки.

– Тебе замок надо смазать, – говорит он. – И зачем ты прямо под дверью торшер поставила?

– Ты его разбил?

– Торшер? – Он скидывает ботинок, и тот пролетает через комнату и стукается о стену. – Да нет, с ним все в порядке. В отличие от меня.

– А с тобой что?

Он сбрасывает другой ботинок, но уже не швыряет его о стену, а просто роняет на пол.

– Твоя квартира как будто хочет меня угробить, честное слово.

– Кондоминиум.

– Ладно, кондоминиум хочет меня угробить. – Он плюхается на кровать, как уставший подросток, каким он был, когда мы познакомились в семнадцать лет. Чарли тогда учился в выпускном классе, а я заканчивала восьмой. Учитель по труду неожиданно уволился – какая-то семейная драма, – а поскольку до лета оставалось всего три недели, школа решила поручить Чарли вести уроки. Он был талантливым столяром, а его оценки колебались между двойкой и тройкой: все зависело от результатов экзаменов. Но ему пообещали, что он получит диплом без вопросов, если закончит год без серьезных эксцессов. Вдобавок он был харизматичным парнем и избрался президентом выпускного класса, посулив школьникам хот-доги по пятницам. Учителя решили, что мы будем слушаться его охотнее, чем мистера Рогана, и не ошиблись.

– Документы о разводе подписал? – спрашиваю я.

– Как подпишу, сразу скажу. – Он сдвигается выше по кровати, ложится напротив и смотрит на меня щенячьим взглядом, который уже много лет на меня не действует. – А ты точно уверена?

Я была уверена с тех пор, как он пьяным пришел домой и заблевал мои только что посаженные розовые кусты. С тех пор, как Люси однажды спросила «где папа?», а я не нашла, что ответить. С тех пор, как не могла отыскать его тем вечером, а потом Рэй привезла его в неотложку, и от него воняло пивом и раскаянием. Никто не предупреждает, как легко испаряются чувства. Вот так однажды проснешься рядом с человеком, чья тяжелая рука лежит на твоем плече, посмотришь на него и поймешь: конец.

– Уверена. – И я поворачиваюсь к нему, потому что, в отличие от Чарли, могу сколько угодно трахаться с человеком, и мои чувства к нему не изменятся.

На следующий день сажусь на поезд до Бостона и еду туда и обратно, не выходя из вагона. Я часто так делаю: мне нравится смотреть, как мир за окном сливается в цветные полосы, похожие на картины, которые Люси рисовала, когда в девятом классе ей поставили диагноз. Вот на что это похоже, сказала она, показав мне холст, стоявший у изножья ее кровати. Что похоже, спросила я? Она провела пальцем по краске, которая, оказывается, еще не высохла. Я будто застряла в мыльном пузыре, сказала она, проигнорировав мой вопрос. Все воспринимается как через толщу воды, я вижу вокруг лишь смазанные искаженные фигуры. Я не понимаю, что это за фигуры, поэтому вижу их суть. И какая же она, спросила я. Она наклонилась и вытерла испачканную краской руку о мое запястье. Цвет, ответила она. Мы – всего лишь цвет.

Поезд останавливается на бетонной платформе, за которой тянется парковка. Скоро зима, небо сине- фиолетовое, как свежая гематома. Может, в следующем месяце вернусь на работу: в праздники все равно клиентов мало. Когда все случилось, меня отправили в «отпуск для ментального здоровья», что бы это ни значило. Сами велели отдыхать «сколько нужно», а потом начали удивляться, что отпуск затянулся. Раз в несколько недель звонит Пэтти, ассистентка президента, и спрашивает, как я себя чувствую, то есть на самом деле хочет узнать, когда я вернусь. В начале прошлого года я продала особняк на утесе, а значит, обеспечена, по крайней мере финансово. И, бог свидетель, ничуть не скучаю по офису. Наоборот, я рада, что не приходится больше притворяться, что мне интересно слушать, как Кора рассказывает про операцию по замене тазобедренного сустава, Дэниэл – про своего наглого зятя, а Пол – про свою чихуахуа, которая постоянно жрет мелкие предметы вроде монеток или крышечек от бутылок и потом блюет, а Пол все это фотографирует и показывает нам «на случай, если нечто подобное случится с вами».

– Мам, почему мы не едем? – спрашивает маленькая девочка, сидящая позади меня. Мы стоим уже долго, дольше обычного. Я села в последний вагон и, когда двери у лестницы открываются, понимаю, что неправильно рассчитала время: в католической школе для мальчиков в Уэймуте только что закончились занятия.

Прелое потное стадо мальчишек в мятых воротничках и развязанных галстуках заполоняет проход. Они галдят и улюлюкают, как обезьяны, хлопают друг друга по плечам, головам, ягодицам. Я пригнулась, чтобы никто не спросил, можно ли здесь сесть. Но в следующий миг вижу рядом серые брюки с пятнами от травы на коленях.

– Тетя Бринн, что делаешь? – спрашивает хозяин брюк, и, повернувшись, я вижу своего племянника Эрика. Он роется в рюкзаке. От него пахнет как от всех подростков – неуверенностью, которую он попытался залить дезодорантом «Акс».

– Да так, жду своей очереди покинуть этот бренный мир.

– Смешно, – отвечает он. Хоть кто-то считает меня смешной.

– А ты разве не на машине в школу ездишь?

– Я погнул маме крыло, и та запретила брать машину навсегда.

Узнаю свою сестру. В детстве она одолжила мне юбку, я чуть-чуть ее испачкала, и она почти два месяца запрещала мне даже одеваться с ней рядом.

– Надеюсь, все же не навсегда, – усмехаюсь я.

– А ты в музей ездила? – Он продолжает рыться в своем бездонном рюкзаке, где столько учебников, тетрадей и зерновых батончиков, что Эрик, должно быть, заваливается назад, повесив эту громадину себе на спину.

– Не сегодня. – Мы с Люси почти каждую неделю ездили в Музей искусств в Бостоне, и Эрик, когда был младше, частенько увязывался с нами. Они с Люси родились с разницей в два дня. Между ними существовала сверхъестественная, почти телепатическая связь: однажды я видела, как они молча дотронулись друг до друга кончиками пальцев, синхронно подошли к холодильнику и достали из него по морковке.

Тогда в Нэшквиттене еще не было общественного транспорта. Мы ехали на машине сорок пять минут до Брэйнтри, садились на последнюю станцию на красной линии, доезжали до Бостона и пересаживались на зеленую. Дети всегда поражались, что я знала этот маршрут наизусть. Разве тебе не нужна карта? – скептически спрашивали они. И вот однажды мы увидели женщину, которая попыталась броситься под поезд.

Мы ждали поезда на Парк-стрит на линии Е, поднявшись с нижней платформы наверх. Вагоны скрежетали так пронзительно, что Люси с Эриком зажали пальцами уши, а я взяла их за руки и повела сквозь толпу молодых офисных работников с серьезными лицами и рассеянных туристов. Я велела детям сесть на металлическую скамью и тут заметила эту женщину. Она заламывала руки, как человек, который хочет принять важное решение, но никак не может это сделать. Ее глаза бегали, и я подумала, что она под кайфом, и встала слева от детей, чтобы те ее не заметили. Ура! – сказала Люси, когда вдали показались фары; она перестала зажимать уши и захлопала в ладоши.

Что она делает? – Эрик вытянул шею и заглянул мне через плечо.

Кто? – я присела на корточки, чтобы наши лица были вровень, но потом встала. Женщина подошла к ржавому краю рельсов и смотрела вниз, будто увидела мышь, перебегающую пути. Я оглянулась, надеясь, что кто-нибудь ее остановит. Но никто ничего не делал. Фары приближались, поезд уже выехал из тоннеля, и Люси за моей спиной воскликнула: о нет!

Я не помню, чтобы шевелилась, но дети потом сказали, что я бежала быстрее гепарда. Поезд с грохотом приближался, искры летели из-под колес. Женщина сосредоточенно хмурилась, и я поняла, что она набирается мужества и собирается прыгнуть, хотя, если задуматься, не так уж много мужества для этого и надо, ведь дело занимает долю секунды. Она наклонилась вперед, а я схватила ее за мягкую флисовую кофту. Другие пассажиры начали махать машинисту, кричать, чтобы тот остановился. Кто-то кричал про экстренное торможение. Другой рукой я схватила женщину за капюшон и оттащила ее за желтую линию; там мы обе упали на грязную платформу. Мне бы хотелось сказать, что потом я спросила, в порядке ли она, помогла ей подняться и оставила свой номер телефона на случай, если ей нужно будет поговорить.

Но я этого не сделала.

Я вскочила и оттащила Люси и Эрика от окружившей нас полукругом толпы. Дети прибились к дружелюбного вида женщине с таксой на поводке, и я так крепко прижала их к груди, что они, наверно, почувствовали биение моего сердца. Все в порядке, твердила я, и это был не вопрос. С вами все в порядке, в порядке. Когда я наконец посмотрела по сторонам, толпа разошлась, поезд ушел, а женщина исчезла. Наверно, догадалась, что я бросилась спасать ее не повинуясь высокому моральному долгу, а потому что не хотела, чтобы моя дочь и племянник увидели, как она умрет.

– Тетя, ты в порядке? – спрашивает Эрик. – У тебя щеки покраснели.

– Помнишь ту женщину? – отвечаю я. – На станции, когда ты был маленький? И мы втроем ездили в Бостон? – Он достает из рюкзака недоеденную шоколадку; шоколад растаял и запачкал фольгу.

– Какую женщину? – Он откусывает шоколадку. – Нашу знакомую?

– Да нет, просто… – Думаю, как лучше ее описать, но вдруг понимаю, что не помню, как она выглядела. – Просто женщину.

– Не-а. Не помню. – Он поворачивает голову и поглядывает на меня, будто пытается понять, поехала ли у меня крыша или я веду себя нормально для человека, чья дочь умерла семь месяцев назад. Представляю, как он расскажет сестре: тетя Бринн сегодня была какая-то странная; у нее все в порядке? А сестра ответит, одновременно сочувствуя моему положению и, как обычно, раздражаясь на младшую сестру, у которой все есть: да это же Бринн, что с нее взять.

– Как школа? – спрашиваю я; хочется скорее сменить тему. Он кривит губу, совсем как его отец, когда выносит мусор, и губа становится похожа на тонкий завернутый кверху кусок ветчины. Зачем сестра вышла замуж за отца Эрика, для меня загадка. Хотя ясно, что ради денег. Нельзя винить человека в стремлении к легкой жизни. Раньше я так гордилась тем, что единственная добытчица в семье, чувствовала себя чуть ли не сверхчеловеком, а теперь понимаю, что просто пыталась убедить себя, что не зря надрывалась. На самом деле, не бывает никаких сильных женщин: мы просто берем на себя обязательства перед некоторыми людьми, любим друг друга и причиняем друг другу боль; так и живем.

– Отстой эта школа, – отвечает Эрик. – Вот как мне в жизни пригодится алгебра или европейская история? Я же через год все забуду.

– Это правда. Но можно прогулять.

Он доедает шоколадку и бросает грязную обертку в недра рюкзака.

– Чтобы прогуливать, нужен сообщник.

– Что ты предлагаешь?

– Ничего. Но ты всегда была классной тетей. – Он бросает на меня озорной взгляд и становится похож на свою мать до того, как ее лучшим другом стал робот-пылесос.

– Слушай, – говорю я и наклоняюсь к его уху. – Я в деле. Но при одном условии.

– Маме ничего не говорить? – угадывает он.

– Бинго, маленький гений. – Целую его в щеку. – Не зря ты всегда был моим любимчиком.

Я заезжаю на свое парковочное место на стоянке нашего многоквартирного комплекса. Других машин нет. Я переехала через два месяца после трагедии и с тех пор ни разу не видела здесь людей. В доме около двенадцати квартир, он стоит на отшибе, на пустыре между гаванью и маяком, где кроме пары киосков с едой навынос толком и нет ничего, зато тут дешево арендовать квартиру. Поднимаюсь по бетонной лестнице сбоку здания. На каждом этаже – три квартиры, этажи громоздятся друг на друга, как слои многоярусного бетонного торта. Я захожу в квартиру, ложусь на диван и листаю профили рыхлолицых мужчин; судя по виду, все они умеют настраивать роутер, но никто не сможет найти клитор. Качество мужской аудитории существенно упало с тех пор, как я впервые установила приложение. Меня успокаивает череда незнакомых лиц, я не думаю ни о прошлом, ни о будущем, потому что никогда никого из них не встречу. Это мой белый шум, заглушающий мысли. Их плоские, как блины, лица, их любимые фильмы, пивные бутылки в пакетах, которые они сжимают в руках – все это для меня ничего не значит, как и я ничего не значу для них; наши интересы и фотографии – лишь непрерывная полоса помех. Но этот белый шум может отвлекать лишь до поры до времени, особенно в маленьком городе. Захожу в другое приложение – София поставила их три – и на экране снова появляется Коул Эмерсон. Я смотрю его фотографии: на них он делает различные дела, которые, по мнению мужчин, усиливают их сексуальную привлекательность: встряхивает коктейль в серебристом шейкере, играет на пианино, нажимая на педаль босой ногой, выгуливает собаку из приюта. Он совсем не похож на парня, который подошел к моей машине в начале мая, пока я ждала Люси, встав у бордюра с включенным зажиганием.

Роберт: Миссис Андерсон, здравствуйте! Можно вопрос?

Я: Все в порядке?

Роберт: Да, просто хотел кое-что уточнить.

Я (настороженно, подобные заявления всегда не к добру): Хорошо.

Роберт: Люси попросила ей позировать. А я решил спросить, не будете ли вы против.

Я (растерянно, скептически и по-прежнему настороженно): Люси попросила вас?

Роберт: Да. Это будет в школе, конечно же. У всех на виду. Но я просто хотел это с вами согласовать.

Я: Зачем?

Роберт: Что зачем?

Я: Зачем вы хотели это со мной согласовать?

Роберт (на его лбу выступает испарина): Ну я… не хочу, чтобы у вас сложилось превратное мнение.

Я (улыбаясь): А что вы имеете в виду?

Роберт (хмурится, нервно смеется и делает шаг назад): Ничего не имею! Я просто стараюсь, чтобы родители были в курсе всего, что происходит. Мало ли какие возникнут вопросы.

Я: Поскольку Люси сама вас попросила, вопросов нет.

Роберт (по-прежнему пятится): Превосходно. Отлично. Супер!

Люси (выходит из-за двери с матовым стеклом): Привет, мам.

Роберт (заходит в дверь): Хорошего дня.

В процессе воспитания сложно отследить все факторы, влияющие на формирование ребенка, как сложно понять особенности проекта помещения, находясь внутри. Когда я впервые летела на самолете, я посмотрела вниз и испытала шок, увидев под собой ровные квадратики земельных участков и соединяющие их дороги; квадратики и линии были аккуратно сшиты вместе и напоминали лоскутное одеяло. После того как Люси поставили диагноз, я поняла, что что-то изменилось. Я не могла определить, что именно и почему. Не в эпилепсии было дело, по крайней мере не на все сто процентов. Она стала первой плашкой домино, которая упала, завалив и все остальные.

В верхнем правом углу профиля Роберта – пульсирующее красное сердечко. Я быстро меняю свои фотографии на три фотки сестры, а имя на девичье: Бринн Брэйди. Стоит это сделать, и кажется, будто сердечко в углу начинает пульсировать чаще. Когда я наконец нажимаю кнопку «подтвердить», по экрану разлетаются разноцветные конфетти. Но радоваться рано – я еще не знаю, лайкнет ли он меня в ответ.

Позже вечером звонит Чарли. Я лежу в ванне с книжкой, но не читаю, а клюю носом, привалившись к кафельной стене. Вытираю руку о занавеску и тянусь за телефоном, который лежит на опущенной крышке унитаза.

– Видела письмо? – спрашивает Чарли.

– Какое?

– От офицера Донельсона.

Желчь подступает к горлу, когда Чарли произносит это имя. Вспоминаю нас двоих в участке; мы сидим за металлическим столиком. Заходит Донельсон, скрестив руки на груди; он грызет мятную конфетку. Соболезную вашей утрате, говорит он, и по легкости, с которой он это произносит, я догадываюсь, что ему приходится часто это повторять.

На экране всплывает сообщение из почты: Дело Андерсон закрыто.

– Читаешь? – спрашивает Чарли.

– Нет.

– А будешь читать?

– Нет.

Я с самого начала не хотела затевать расследование, но Чарли настоял. В первые дни я думала, что он кого- нибудь укокошит. Он приходил домой ко всем, кто был на той вечеринке, и стучался в дверь; ошивался у школы после уроков, бродил по пляжу ночами и выискивал костры. Он вбил себе в голову, что ее убили, и почему-то решил, что это сделал кто-то из ребят. Мысль о том, что она умерла случайно, просто поскользнулась и упала, казалась ему невозможной. Это было слишком чудовищно и откровенно несправедливо, хотя нас с детства предупреждали, что жизнь вообще несправедливая штука.

И все же именно это и произошло. Люси захотела расслабиться; она готовила портфолио для колледжа, испытывала сильный стресс, переборщила с алкоголем, оступилась, не заметив, что стоит на краю. Никто ее не толкал, эпилептического припадка не было, как видно из анализов, и она не прыгала вниз, совершенно точно нет. Она просто допустила роковую и необратимую ошибку. Я знаю свою дочь. Знаю, что именно так она умерла.

Но Чарли считал иначе. Как ты можешь бездействовать? – кричал он на меня в старом доме. Мы сидели на кровати, на которой перестали вместе спать уже давно, много месяцев назад.

Так нечего же делать, сказала я, имея в виду не «ее уже не вернуть», а «мир опустел, и нам в нем теперь делать нечего».

Я вешаю трубку и бросаю телефон на пушистый коврик. Экран тонет в ворсе. Я готовлюсь нырнуть в ванну с головой, и в этот момент телефон издает сигнал, особый, как звон колокольчика, который может значить лишь одно: он меня лайкнул.

Два дня спустя заезжаю на парковку ресторана за пять минут до назначенного времени. Мы договорились пообедать, и мне даже становится обидно за сестру, ведь обед определенно ниже рангом, чем ужин. Он выбрал для свидания «Милл Коув», ресторан с панорамными окнами и видом на океан; раньше здесь была мельница, и некоторые элементы изначальной обстановки сохранились. Я удивлена, что он предложил встретиться в городе, но, видимо, Коулу Эмерсону нечего скрывать. Дети, родители, коллеги: все хотят, чтобы он вернулся. Прямо за парковкой шумят волны, запах моря чувствуется даже с закрытыми окнами.

У меня нет плана; я не знаю, что будет, когда мы столкнемся лицом к лицу. Я просто хочу получить простой ответ на два вопроса: 1) почему Люси попросила его позировать? 2) где эти портреты? Вероятно, мне надо было с кем-то посоветоваться, но в последнее время я редко разговариваю с людьми, да и никогда не любила делиться. Я всю жизнь жила внутри себя и даже этого не осознавала, пока в старших классах подруга не спросила, чем я занимаюсь, когда родителей нет дома. Не знаю, ответила я. Читаю, думаю. Она так на меня посмотрела, будто я сказала, что в свободное время мучаю кошек. А о чем ты думаешь? – спросила она, и этот вопрос показался мне странным. Обо всем, ответила я. А ты о чем? Она прищурилась и посмотрела на небо, будто никак не могла вспомнить. Кому я нравлюсь, а кому нет, сказала она. От таких мыслей в депрессию можно впасть, ответила я. Ага, сказала она. Точно.

Я никогда не стремилась к общению, в отличие от большинства людей. До Чарли у меня даже не было парня. Но когда он начал вести у нас труд, он однажды подошел ко мне и протянул маленькую деревянную коробочку с крышкой на навесных петлях. Это тебе, сказал он. Я видел, как ты играла на улице за столиком для пикника. Я открыла защелку и увидела, что это не простая коробочка, а доска для манкалы [24]. В углублениях лежали яркие разноцветные шарики, похожие на полосатые карамельки, которыми нас угощала бабушка на Рождество. Сам смастерил? – спросила я. Да, конечно, сам, ответил он таким тоном, будто я задала глупый вопрос.

Я провела пальцем по углублениям, растерявшись оттого, что ко мне проявили внимание. А еще я думала о том, что он сказал: что видел, как я играла. Мы с сестрой действительно часто играли в манкалу за столиками для пикника после уроков, убивали время, чтобы подольше не возвращаться в наш сонный дом. Но я никогда не замечала, чтобы кто-то на нас смотрел. Это, с одной стороны, мне польстило, с другой – показалось вмешательством в личную жизнь. Уязвимость и приподнятое самолюбие – опасное сочетание.

Я собираюсь открыть дверь машины и вижу его. Его курчавые волосы, которые он раньше стриг коротко, отросли до плеч, а поверх он надел дурацкую зеленую шапку. В черных обтягивающих джинсах он выглядит очень худым, хотя никогда и не отличался мускулистостью. Я сползаю ниже по сиденью, а он запахивает вельветовую куртку, прячась от ветра. Поднимается по деревянной лестнице ко входу и стойке администратора: сквозь панорамные окна мне видно все. Снимает куртку, но остается в шапке; хостес провожает его к столику, и он исчезает.

Что ж, сейчас или никогда. Сестра бы сказала: зачем ты вечно вляпываешься в дурацкие ситуации? Неужели сложно вести себя как все нормальные люди? А Чарли бы заметил: мне иногда кажется, что у тебя не все дома, дорогая, ты в курсе? Что до Софии, та бы просто рассмеялась: ха-ха, вы же шутите, да?

К счастью, я редко прислушиваюсь к посторонним. Я просто не успеваю взвесить их возможные возражения, потому что уже подошла к стойке и говорю: «Меня ожидают, Коул Эмерсон». Хостес улыбается и отвечает: «Сюда, пожалуйста».

Роберт сидит за столиком в дальнем углу обеденного зала лицом к панорамному окну, выходящему на канал, где на волнах качаются буйки и катера для ловли лобстеров. Летом окна всегда распахнуты, и кажется, будто сидишь на палубе большого корабля, а внизу – море. Обдумываю, что сказать: не ожидали увидеть меня, да, Коул? – но Роберт встает и поворачивается ко мне с совершенно спокойной выжидающей улыбкой.

– Миссис Андерсон, привет, – он протягивает руку для рукопожатия, но я не пожимаю ее, и тогда он указывает на стул напротив. – Садитесь.

– Значит… – я выдвигаю стул.

– Я понял, что это вы. – Он показывает мне телефон, где открыт мой профиль. – Вы забыли поменять последние две фотки. И Бринн – не такое уж распространенное имя в Нэшквиттене. Да и вообще, не так много девчонок из Нэшквиттена сидят в этих приложениях.

– Женщин, – поправляю я. – Женщин из Нэшквиттена.

Его лицо идет красными пятнами.

– Да, я это и имел в виду.

– Так о чем вы хотели поговорить?

– Я? Вы же сами мне написали, прикинувшись кем-то другим. Я решил, у вас ко мне вопросы. Может, обвинения. Не знаю.

Я делаю глоток воды: слава богу, она холодная.

– А почему я должна вас обвинять?

Он кладет руки на стол и качает головой.

– Не знаю. Я просто хотел, чтобы вы знали – и понимаю, у вас нет причин мне верить, – что все, что вы обо мне слышали, – неправда. Не было у меня никакой неподобающей связи с ученицами. В том числе с Люси.

Я понимаю, почему дети так его любят. Его веснушчатое лицо открыто и расслаблено; такое выражение редко встретишь на лицах людей, работающих в системе. Может, такова внешность невиновного человека? Я бы поверила ему, если бы он не заговорил. Я чую ложь за версту. Возможно, поэтому и пришла: решила своими глазами убедиться, что он врет.

Он наклоняется ко мне, натянув скатерть локтями.

– Как вы, держитесь?

Опять этот вопрос. Чем чаще его слышу, тем более бессмысленным он кажется. На самом деле все хотят знать: ты уже собралась, пришла в норму? Хотя кто бы мне позволил не держаться и слететь с катушек.

– У меня все хорошо.

Он смотрит на мою ладонь, будто хочет взять меня за руку, но потом поднимает голову и заглядывает мне в глаза.

– Рад слышать.

– Это правда? – спрашиваю я. – Что в детстве у вас была эпилепсия?

Он, кажется, удивлен тем, какой оборот принял наш разговор.

– А, вы об этом. Да. Официальный диагноз мне не ставили, но у меня дважды были припадки. Страшное дело.

– Страшное дело, – повторяю я. – И как это было?

– Простите?

– Как это было? Что с вами происходило во время этих припадков?

Он поворачивается к соседнему столику, будто ждет, что соседи позовут составить им компанию и помочь доесть сырные палочки.

– Ну, это трудно описать. Как головная боль, только намного хуже. Мигрень, но хуже, наверное, так.

– Любопытно. – Я беру салфетку, чтобы чем-то занять вспотевшие пальцы. – Впервые слышу, чтобы припадок так описывали.

– Это очень индивидуально. Люси я сказал то же самое. Она говорила, что чувствует себя как в ловушке. Ей было очень одиноко.

– Правда? – Салфетка гладкая и плотная, как дешевый сатин.

– Думаю, поэтому она попросила меня позировать для своей серии. Ей хотелось снять человека, который справился с болезнью.

– Серии? – После несчастного случая мы стали искать фотоаппарат, который Чарли однажды видел у Люси на секретере. Мы нашли его под кроватью, но внутри не оказалось карты памяти, мы так ее и не нашли. Я решила, что Люси делала снимки для школьного проекта, но Чарли не верил. Она никогда не увлекалась фотографией и терпеть не могла фотографироваться. А после того видео у нее почти развилась паранойя: она резко отворачивалась, стоило кому-то навести на нее камеру. – Люси не увлекалась фотографией.

– Думаю, это был ее новый проект. Она говорила, что публикует эти снимки в инстаграме [25].

Он ошибался; я хорошо знала инстаграм [26] Люси, ничего подобного она там не публиковала. Примерно за два месяца до несчастного случая она отчего-то стала на меня злиться и воспринимать в штыки все, что я делала: не так сказала, не то приготовила, не ту одежду предложила примерить. Она обвиняла меня в том, что я пыталась вылепить из нее кого-то, кем она на самом деле не являлась, и совсем не знала ее настоящую. Ее поведение не слишком меня тревожило: я понимала, что подобные претензии нормальны для подростка. Верила, что мы преодолеем эту фазу, как многие другие.

Но потом она перестала со мной разговаривать. Забыла на обеденном столе распечатанное эссе для колледжа, и я, естественно, его прочитала. Успела прочесть всего три первых предложения (обычные вступительные фразы, ничего такого), и тут она зашла на кухню со стаканом воды и посмотрела на меня в таком ужасе, будто застала за чтением своего дневника. В считанные секунды она схватила со стола скрепленные листы и начала на меня кричать. Я что, не уважаю ее частную жизнь? Думаю, что раз я ее родила, то имею право знать обо всех ее телодвижениях?

Была бы ты меньше на себе зациклена, поняла бы, что большинству людей в мире вообще до тебя дела нет, ответила я. Тогда я не знала, что за неделю до этого по школе разослали видеозапись ее припадка. Кушинг замяла дело, испугавшись, что это поставит под угрозу ее любимую программу зарубежного обмена. Но София показала мне видео, когда я утром отвозила их с Люси в школу: притворилась, что забыла в машине телефон и вернулась. Села на пассажирское сиденье и глянула в окно убедиться, что Люси уже в здании. Миссис Андерсон, вам надо это посмотреть, сказала она.

Странно, но видео меня совсем не расстроило. Полагаю, включился некий механизм ментальной защиты и мой мозг до конца даже не осознал увиденное. Ведь, как только в кадре появилась Люси, я поняла, что лучше мне вообще забыть эту дерганую запись; если я ее запомню, ничего хорошего не будет. А еще я подумала: Чарли никогда не должен об этом узнать.

Люси месяц со мной не разговаривала, а потом вдруг за завтраком попросила передать ей апельсиновый сок, и все вернулось на круги своя. Но в начале этого периода молчания мне казалось, что она не заговорит никогда. И я сделала то, что сделал бы любой другой разумный родитель: стала тайком за ней следить. А где еще следить незаметно, как не в интернете?

Я зарегистрировалась под ником @ракушка20475 и написала в профиле, что я начинающая художница. Люси тут же добавила меня в подписчики. Тут-то и началось мое помешательство.

Я беспрестанно проверяла телефон, тот никогда не остывал, потому что экран все время был включен. Хотя посты в ее профиле появлялись с регулярностью не чаще раза в несколько дней, я заходила к ней гораздо чаще, будто надеялась, что она будет публиковать что-то каждый час. Я пролистала ее профиль далеко назад, до тех времен, когда она еще со мной разговаривала и доверяла мне свои секреты. Теперь это казалось немыслимым. Мне часто хотелось отправить ей какую-нибудь из старых фоток и спросить: помнишь?

Когда она наконец прекратила играть со мной в молчанку, я испытала такое облегчение, что, когда протянула ей кувшин с соком, у меня дрогнула рука. Я знала, что стоит лишь заикнуться про видео, и она опять объявит мне бойкот, поэтому притворилась, что никогда не видела эту пятнадцатисекундную запись. Это оказалось намного легче, чем я думала. Люси тоже притворялась, что ничего не было.

После несчастного случая Чарли сделал единственную полезную вещь: еще до похорон удалил ее профили в соцсетях и выгрузил все фотки оттуда в папку с голубым ярлыком на рабочем столе. Помню, он сказал: когда-нибудь мы захотим их посмотреть. Он будто нас обоих пытался убедить, что это так. Мы забрали из полиции ее телефон, и первые дни Чарли пытался отвечать на все комментарии: мне не хватило духу. Но однажды вечером я вышла на крыльцо и увидела, как он одной рукой вытирает слезы, а другой набирает ответ. Ну все, хватит, сказала я и забрала у него телефон.

– Меня нет в соцсетях, – говорю я Роберту.

– Ну, те фотографии были очень хорошие, – замечает он, будто надеется меня утешить. – Она мне их показывала в учебном центре.

– И кого она снимала? Учителей?

– Нет. – Он в смятении хмурится. – В основном автопортреты.

Не может быть. Люси скорее бы искупалась в океане в январе, чем стала бы себя фотографировать. Роберт с его жесткими, как мочалка, волосами и испариной на лбу считает, что знал ее, но это не так. Мне все равно, что у него были такие же припадки, что он тоже сидел на кеппре и вынужден был часами не спать перед длительным ЭКГ. Он извращенец, питающийся фантазиями несчастных девочек-подростков. А я ее мать.

– Мне пора. – Отодвигаю стул с таким громким скрипом, что все присутствующие в ресторане оборачиваются. – Удачи вам, Роберт. Чем бы все ни кончилось.

Он вскакивает с места, будто мы не договорили.

– Хочу, чтобы вы знали: Люси так меня и не сфотографировала.

– Правда? – Я жалею, что надела куртку и шарф: мне очень жарко.

– Да, – отвечает он. – Наверно, потеряла интерес.

По пути домой открываю все окна и впускаю холодный воздух; тот жалит щеки, и впервые за несколько недель я ощущаю прилив энергии. На светофоре останавливаюсь и пишу Чарли: хочу посмотреть фотографии. Роб наверняка врет: затеял извращенную игру, потому что я тоже с ним играла. Но в глубине сознания зудит: что, если он прав? Что, если мы в самом деле что-то упустили?

Если Чарли сейчас на работе, он может ответить лишь через несколько часов. Пальцы постукивают по экрану, хотя я уже перестала печатать; их будто пронизывают электрические разряды. Кажется, если не найти этой энергии немедленное применение, она просто испарится без следа. И я пишу Эрику: прогуляем?

Он тут же отвечает: блин да! И добавляет: прости за блин.

Пишу, что заеду за ним. Сворачиваю на трассу; в машину врывается холодный сквозняк. Интересно, Чарли так себя чувствовал, когда сидел на наркоте? Словно молния в закупоренной бутылке.

Эрик ждет под деревом у входа в школу, надвинув капюшон на лицо так, что видны одни глаза. Я встаю у бордюра, а он, пригнувшись, бежит ко мне и каждые пару секунд оглядывается через плечо.

– Думал, меня поймают, – выпаливает он. – Пару недель назад двух наших застали с ••••••• возле футбольного поля. С тех пор нас никуда не выпускают, считай, как в тюрьме. – Он пристегивается и нервно стучит по приборной доске. – Может, поедем уже?

Я жму на газ, и мы выезжаем со стоянки на скорости намного больше рекомендованных двадцати километров в час. Эрик улюлюкает, как ковбой, высовывает голову в открытое окно, улыбается, подставив лицо ветру.

– Куда едем? – спрашивает он, ныряя обратно в машину. Куда захотим, туда и поедем, отвечаю я, и он восторженно барабанит пальцами по бедрам.

– Скажи, а Люси тебе не рассказывала о своем новом проекте? – Я слежу за ним краем глаза; он поворачивает голову.

– О новой картине?

– Нет. Серии фотографий.

Он почесывает в затылке, и на сиденье летят чешуйки перхоти.

– Она не любила ничего рассказывать, пока работа не готова.

– Точно.

– А ты что-то такое нашла?

– Нет, просто размышляю вслух.

– Ясно, – отвечает он, и я чувствую, что он мне не верит. Я разворачиваюсь обратно к Нэшквиттену и на въезде в город протягиваю ему четвертак.

– Орел – вправо, решка – влево. – Останавливаюсь на красный и жду смены сигнала. – Ну, властелин вселенной? Говори, куда едем.

Он подбрасывает монетку и прихлопывает ее на тыльной стороне ладони.

– Вправо, – велит он, и мы поворачиваем вправо. Зигзагами колесим через город мимо поросших камышами пустошей, мусорных куч на свалке и магазинчика, где мы с сестрой покупали фруктовый лед по пути домой из школы и брызгали друг друга подтаявшим соком.

– Тебе все кажется другим? – спрашивает Эрик. – С тех пор, как она умерла.

– Да, – отвечаю я, – так и есть.

Он кивает и трет монетку между большим и указательным пальцем.

– Я рад, что не мне одному так кажется.

Я беру его за руку. Она холодная и мозолистая, как у Люси: у нее было много мозолей от кисточек и угольного карандаша. Жаль, что мне нечем его утешить. Знала бы слова утешения, давно бы сама себе их сказала.

В итоге мы приезжаем на пляж Опал-Пойнт и останавливаемся на пустой парковке. Свинцовое небо над головой затянуто густыми облаками; осока вдоль деревянного настила вымахала выше пояса и режет локти, когда мы шагаем к берегу. Сейчас отлив, мокрый песок, покрытый оспинами отполированной волнами гальки и крабовыми панцирями, тянется до самого горизонта. Я веду нас к приливным бассейнам – любимому месту Люси. Мы скачем по скользким камням и присаживаемся на корточки у узкой заводи, по дну которой семенят крабы-отшельники и морские улитки.

– Смотри! – Эрик окунает в воду палец. – Морская звезда. – Она забилась в уголок, уцепившись за камень пухлыми оранжевыми щупальцами. Скоро будет холодно, вода в мелких заводях замерзнет. Интересно, выживет ли звезда?

– Хочешь, я ее достану? – спрашивает Эрик и тянется к ней. Я хватаю его за запястье.

– Нет, оставь. – Он удивленно смотрит на меня.

– Ты разве не хочешь ее потрогать?

– Кажется, она этого не хочет.

– Да, если бы она умела говорить, наверняка так бы и сказала. – Он улыбается, и я понимаю, что он прав. Он вытаскивает руку и стряхивает капли воды.

– Знаешь, она злилась на тебя лишь потому, что ей было не все равно, что ты думаешь.

– Нет, ее всегда заботило только мнение Чарли. – Получив очередной приз за свои рисунки, она бежала ко мне и спрашивала: где папа? Обычно я не знала, о чем и сообщала в ответ. А в чем дело, мне тоже можешь сказать, почти умоляла я. Но она качала головой. Подожду, пока папа придет, отвечала она.

Эрик смеется.

– Не хочу обидеть дядю Чарли, но ему очень легко понравиться.

– Пожалуй, да. – Я сажусь на холодный и мокрый камень. – Но ей всегда казалось, что он ценил ее больше. – Когда ей было восемь лет, он смастерил ей доску для манкалы, такую же, как мне когда-то. Она помешалась на этой доске, носила ее под мышкой, как клатч, и не расставалась с ней ни минуту. Однажды в дневном лагере она потеряла один стеклянный шарик и закатила такую истерику, что мне позвонили и попросили ее забрать. По пути к машине я пыталась ее успокоить, сказать, что мы купим новый шарик, но стало только хуже. Оказывается, она думала, что Чарли и шарики сделал сам и вторых таких нет. Даже когда я ей объяснила, что это не так, ничего все равно не поменялось. Она продолжала воспринимать его как бога, умеющего создавать удивительные вещи усилием мысли и ловкостью рук, и верила, что он может научить ее делать то же самое. А я была лишь женщиной, которая ее обстирывала и кормила.

Эрик садится рядом.

– Даже не знаю. Она мне говорила, что боится, что однажды утром сядет в школьный автобус и, когда тот будет проезжать мимо «О’Дулис», все увидят, что он спит на скамейке на улице. Или боится проснуться и увидеть, что он исчез, как тогда. – Я понимаю, о каком случае он говорит. Тогда мы наврали Люси, что Чарли уехал рыбачить на живца в Колорадо. – Но ты? – он легонько толкает меня под локоть. – На тебя можно положиться.

– Это же скучно, разве нет?

Он пожимает плечами.

– Скучно все, что не опасно.

Мы идем к машине по берегу и вдруг слышим, как кто-то зовет Эрика по имени.

– Кто это? – спрашиваю я.

Он испуганно вытягивает шею.

– Не знаю.

Фигура бежит нам навстречу по песку, и мне отчего-то тоже хочется бежать, но в противоположную сторону. Хочу предложить Эрику рвать когти, но тут слышу крик: Эрик Оливер Уолш! – и узнаю голос сестры.

– Черт, – бормочет Эрик.

Я посасываю кончик большого пальца, пытаясь придумать убедительное объяснение, как мы оказались на пляже в середине учебного дня.

– Какого черта, Эрик, – сестра запыхалась, несмотря на пилатес, интервальные тренировки и петли, которыми якобы занимается. – Мне из школы позвонили, там все на ушах стоят.

Эрик смотрит на мать, на меня и снова на мать.

– Это я предложила, – отвечаю я. – Он не виноват.

Сестра топает ногой в непрактичном кожаном сапожке.

– Господи, Бринн. Чем ты думаешь вообще?

Тучи сгущаются, и в полутьме ее лицо кажется еще более суровым. Она не поймет, даже надеяться нечего.

– Не знаю. Не знаю, чем я думаю.

Она смеется жестоким коротеньким смешком, от которого у меня волосы дыбом встают.

– Естественно, – цедит она, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то из нас. – Короче, – поворачивается она к Эрику, как будто тот должен был броситься к машине в тот самый миг, как ее тощая фигура возникла вдали, – что стоишь? У тебя американская история через полчаса.

– Пока, Эрик, – говорю я, но он уже ушел и меня не слышит.

– Какого хрена, Бринн? – набрасывается она на меня, когда он отходит на приличное расстояние. – Я чуть с ума не сошла! После того, что случилось с Люси? Ты не подумала, что я испугаюсь?

Когда моя сестра говорит, я стараюсь особо не слушать. С ней нельзя вступать в споры, это никогда к добру не приводит.

– Не вмешивай Люси. Я прошу прощения.

– А чем вы занимались? Гоняли на машине пьяные, что ли? Я следила за его перемещениями на телефоне и вообще ничего не поняла!

– Ты за ним следишь?

– Ну разумеется! Все так делают. – Мягкий песок проседает под ногами; мой след постепенно наполняется водой. – Я просто… я не понимаю, чего ты добиваешься, Бринн. И не знаю, как тебе помочь.

– Ты так говоришь, будто я ненормальная. А я нормальная. – Над нами пикируют чайки, и мы обе поднимаем головы: рефлекторно, в детстве чайки часто крали у нас еду. Сестра так злилась, что хватала острые куски плавника и гонялась за ними по берегу. – Помнишь, чайка схватила пакет с морковными палочками и стала летать и махать им прямо у тебя перед носом? Подлая тварь. – Я надеюсь сменить тему.

Она показывает птицам вытянутый средний палец.

– Все они подлые! Злобные скоты!

– Помнишь, как ты их называла? Дьявольские голуби?

– Крылатые мешки с дерьмом, – смеется она. Я уже не помню, когда слышала этот смех – звонкий, без горечи. – Ладно, – говорит она, – надо вернуть малолетнего преступника в школу. – Мы идем к парковке, лавируя меж кучек засохших водорослей и отгоняя руками мух. – Нечестно, что он тебя так любит, – говорит она.

– Он любит меня, потому что я – не ты. – Мы подходим к деревянному настилу и взбираемся на дюну. Эрик стоит на парковке, прислонившись к запертой машине сестры.

Ветер треплет ее волосы; я тянусь и убираю пряди с ее щеки. Она, прищурившись, смотрит на меня.

– Я тебя совсем не узнаю.

– В плохом смысле?

– Нет. Просто ты другая. Не в плохом и не в хорошем смысле.

Она никогда не отвечает прямо.

– Всегда хотела стать другой. Меня устраивает.

Она напряженно и серьезно кивает.

– И чем хочет заняться эта другая Бринн?

– Имеешь в виду по жизни? Вообще?

– Нет, прямо сейчас.

– Я думала, я наказана.

Она обгоняет меня и нетерпеливо машет рукой: мол, догоняй.

– Да брось. Я просто злюсь, потому что вы с Эриком затеяли веселую авантюру. А мне тоже хочется быть классной. – Она берет меня за руку и тянет ее на себя, как канат.

Уклон становится круче, и мы ускоряем шаг. Ветер с моря гонит нас вперед, будто кто-то упирается ладонями в спину. У самого конца настила оглядываюсь на песчаные дюны; осока торчит из песка, как иглы дикобраза. Океана не видать. Но я знаю, что по ту сторону бледных дюн кричат чайки, волны накатывают на берег, а наша морская звезда обнимает щупальцами камень. Соль густо пропитала воздух, как пыльца. Жаль, что Люси всего этого не видит.

– Так куда поедем? – спрашивает она.

Я прищуриваюсь, и окружающий мир превращается в цветные полосы: голубые, желтые и зеленые. Текущий момент становится отпечатком, воспоминанием. Видимо, это и происходит с наступлением каждой новой секунды.

После первых нескольких припадков Люси перестала спрашивать «что случилось?» Теперь она спрашивала «где я была?» Как будто на это время она переносилась в другое измерение и при желании могла бы туда вернуться. Я ей завидовала, ведь мне не суждено было туда попасть.

– Домой, – отвечаю я, – кажется, я хочу домой.

Сестра фыркает.

– Тоже мне авантюра.

– Вполне, – отвечаю я. – Я давно не была дома.

В старом доме поднимаюсь по лестнице в мансарду Люси. После несчастного случая я была там только один раз, делала уборку. Она почти никогда не разрешала мне заходить в ее комнату, не позволяла даже принести корзину с чистым бельем, которое я с такой заботой стирала и складывала. Она была папиной дочкой. Он купил ей первый набор кистей, толстую папку для акварели и пастельные карандаши с грифелями, похожими на расплавленный воск. Я возила ее в музей, но лишь потому, что тот был дешевой и познавательной альтернативой гаджетам. Моими подарками ей были рабочие тетради по математике, пособия по подготовке к вступительным экзаменам и графический калькулятор размером с сотовый. Позволь ей быть собой, твердил Чарли. Но он не понимал. Он и сам мог быть собой лишь по одной причине, и этой причиной была я.

Верхняя ступенька лестницы скрипит под босыми ногами. Я закрываю глаза и захожу к ней в комнату. Чего я боюсь? В призраков я не верю. И все равно приходится делать усилие и заставлять себя открыть глаза. Я жду какой-то особенной реакции при виде ее узкой кровати, поцарапанного стола и секретера с отпечатками кружек (почему она всегда ставила кружки на стол без подставки, хотя я много раз просила этого не делать?). Но ничего не происходит. Люси здесь больше не живет. Как и я.

Но потом я поворачиваюсь к белой простыне, которой затянута стена над ее кроватью. Под простыней – рельефная картина, которую она рисовала бог знает сколько. Чарли разрешил ей рисовать на стенах, когда я ездила на конференцию в Нью-Йорк. А я так рассердилась, когда вернулась, что готова была притащить старую банку белой краски из подвала и все закрасить. Но Чарли сказал, что никогда мне не простит, если я закрашу ее творчество, и я поняла, что он прав.

Простыня слетает легко, стоит лишь потянуть за край. Я никогда не была человеком творческим и не умею интерпретировать искусство, могу лишь им любоваться. Но эти мерцающие дюны, непрозрачные, но сияющие глубины, несомненно, меня будоражат. Я чувствую себя так, будто забрела в самую темную часть ее сознания, которую никогда не понимала, несмотря на все старания. Я подхожу к стене и прижимаюсь щекой к акриловой краске, гладкой, холодной, будто стеклянной. Внизу скрипит дверь гаража. Чарли приехал. Открывается входная дверь.

– Бринн? – окликает меня он. – Ты здесь? Ну ты и припарковалась.

– Я наверху.

Он поднимается наверх, и дом ходит ходуном под его шагами; стена с засохшей краской дребезжит. Внизу лестницы он останавливается. Я вспоминаю, как он стоял там в день, когда мы решили убраться в ее комнате, кладет руку на перила и поворачивается ко мне. Не могу, сказал он тогда. Но сегодня поднимается.

– Что ты делаешь? – Его голова просовывается в квадратный люк в полу.

– Да так, осматриваюсь.

Он подтягивается и залезает наверх с тяжелой одышкой. Зря я ему поверила, когда он сказал, что бросил курить. Он встает возле меня и проводит пальцем по рельефной краске.

– Я принес фотографии.

Я протягиваю руку, и он кладет мне на ладонь флешку.

– Уверена, что хочешь посмотреть? – спрашивает он.

Я отхожу назад, окидываю взглядом картину, и та меняется, как калейдоскоп, в один миг становясь новой и знакомой, как известная история, рассказанная кем-то другим.

– Да, – отвечаю я. – Я готова.

Благодарности

Эта книга появилась благодаря созвездию людей, которые поддерживали меня на протяжении ее написания и публикации. Я упомяну лишь малую часть всех, кто изменил мой роман и его автора к лучшему.

Мой замечательный агент Дювалл Остин ходит по туго натянутому канату искусства и бизнеса, как опытная акробатка. С душой, юмором и столь необходимой верой ты сопровождала этот роман сквозь его многочисленные метаморфозы. Поскольку ты верила, что эта книга заслуживает увидеть мир, я тоже в это поверила. Также спасибо блестящим сотрудникам Aragi Келси Дэй и Кэти Бараш: благодаря их безупречной организации процесс написания и публикации книги прошел идеально гладко.

Мой остроглазый редактор Эмили Белл видела эту книгу в сыром виде и разглядела в ней потенциал. Твое сочетание редакторского рвения и неослабевающей веры в меня стало вызовом и поддержкой в ходе всего процесса внесения правок. Работать с человеком, который настолько облегчает процесс творческого риска, – настоящий дар.

Я получила невероятную поддержку от всех сотрудников издательства Zando. Каолинн Дуглас познакомила меня с издательским процессом и сыграла определяющую роль в редакторской эволюции романа. Майя Рэйфорд Коэн с присущим ей профессионализмом, терпением и добротой не давала мне отстать от графика. Благодаря Саре Шнайдер эта рукопись из документа в ворде стала книгой, которую вы сейчас держите в руках. Хлоэ Тексьер-Роуз и Сара Хэйет неустанно трудились, чтобы поделиться романом с читателями всех категорий. Молли Стерн и Сара Джессика Паркер проявляли энтузиазм с момента приобретения прав до публикации, за что я им глубоко благодарна.

Я часто думаю о том, что величайшей удачей в моей жизни было встретить столько замечательных учителей, особенно тех, кто с юных лет поощрял мое увлечение литературой. Спасибо учителям из школы Commonwealth: Эрику Дэвису, Маре Дэйл, Джудит Сипорин, Кэтрин Брюстер, Мэри Кейт Блюстайн. Преподавателям Университета Пенсильвании: Карен Райл, Максу Эпплу, Деб Бернэм, Джейми-Ли Джосселин, Элу Филрайсу и Баззу Биссинджеру. Спасибо, что вдохновляли меня.

В начале работы над этим проектом творческой и финансовой поддержкой для меня стала программа магистратуры Университета Вандербилта. Карла Диаз, Сэм Раттер, Келси Норрис, Марк Хэмлин, Елена Бритос, Мэделин Парсли и Джон Шекспир читали ранние версии глав романа и помогли мне понять, к чему стремиться. Лорри Мур, Лоррейн Лопес, Нэнси Райсман и Тони Эрли дали бесценную обратную связь и расширили мои представления о возможностях художественной литера- туры.

У меня была возможность работать и учиться, не испытывая финансового бремени, благодаря многим людям и учреждениям. Когда я только начала писать роман, Базз Биссинджер и Лиза Смит открыли для меня двери своего дома и подпитывали меня беседой и удивительно вкусной едой. Благодаря стипендиям Aspen Words, Sewanee Writer’s Conference, Squaw Valley Community of Writers и Juniper Summer Writing Institute у меня появилось не только место и время для писательства, но и возможность посещать семинары с коллегами и наставниками.

Литературное творчество – одинокий и нервный процесс, и я благодарна своим друзьям за неустанную поддержку, сочувствие и смех в ходе написания этой книги. Особенно Элли и Шерри, которые были со мной с самого начала и всегда радовались моим победам, как своим собственным. Благодаря им я знаю, что настоящие друзья принимают даже самые потаенные уголки твоей души.

Мои родители Монис и Нил называли меня писательницей с тех самых пор, как я начала рисовать комиксы в маминой студии. Расти в доме, где творчество считалось необходимым и достойным занятием, – настоящий дар, и я поняла это, лишь когда стала старше. Спасибо за книги, которые вы мне подсовывали, за походы по музеям и за то, что разрешали мечтать. Я никогда не сомневалась, что стану писательницей, потому что вы говорили, что это возможно.

Мэтью, ты был и остаешься моим партнером во всех смыслах этого слова. Эта книга существует, потому что в самые мрачные минуты ты разгонял мои сомнения своей непоколебимой уверенностью в ее важности. Твоя любовь раздвигает границы мира и придает мне смелости.

Наконец, еще одно замечание. История Ребекки и Эбигейл из рассказа Марины основана на (якобы) реальных событиях; ее героинями были Ребекка и Эбигейл Бэйтс из Сичуэйта, Массачусетс. В детстве я много раз слышала эту историю в различных версиях, от спутанных воспоминаний до книжек с подробным описанием и картинками. Эта легенда доказывает, что поступки двух девочек могут оказать продолжительное влияние на жизнь многих людей. Спасибо, что прочли истории десяти женщин, предшествующие этому послесловию; теперь они принадлежат вам.

Об авторе

Алина Грабовски выросла в прибрежном Массачусетсе, закончила Университет Пенсильвании и Университет Вандербилта. Ее произведения печатали в журналах Story, Masters Review, Joyland, Adroit Journal и Day One. Лауреат стипендий Aspen Words, Sewanee Writer’s Conference, Squaw Valley Community of Writers и Juniper Summer Writing Institute. Живет в Остине, Техас.

Примечания

1

В старшей школе в США четыре года обучения: классы с 9 по 12. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Адвил – одно из аптечных названий ибупрофена.

3

Перкосет, оксиконтин – опиоидные анальгетики, которые связывают с феноменом так называемой «аптечной наркомании». Из-за этого их продажа в США ограничена.

4

Instagram принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

5

Красный прилив – природное явление, вызываемое цветением водорослей; некоторые виды водорослей выделяют нейротоксин, приводящие к гибели морских животных.

6

Геотуб – сооружение для защиты береговой линии от эрозии, представляет собой контейнер из полипропиленового волокна.

7

«Рыцари Колумба» – христианское братство в США, объединяющее мужчин-католиков старше 18 лет. Занимается благотворительностью, мерами социальной поддержки, организацией параолимпийских игр, поддержкой военнослужащих.

8

«АОЛ» — первый интернет-провайдер в США.

9

Ксанакс – анксиолитик, противотревожный препарат.

10

Грязный мартини – мартини с водкой и рассолом от оливок.

11

Landslide, песня Стиви Никс.

12

«Йелп» (Yelp) – американский сайт для поиска предприятий сферы услуг по локации с рейтингами и отзывами.

13

Добрый вечер (фр.).

14

Бабушка (польск.).

15

Фанни Лу Хеймер – активистка движения за гражданские права чернокожих женщин (1917–1977).

16

Феминистская цитата, которую приписывают Аде Лавлейс.

17

Уильямс (колледж Уильямса) – частный гуманитарный колледж в Уильямстауне, Массачусетс.

18

Facebook принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

19

Ирландскими близнецами называют детей-погодок.

20

Диастат – противосудорожный препарат (диазепам) в виде ректального геля в пластиковом шприце с дозатором.

21

Кеппра – лекарство от эпилепсии.

22

Строчка из афроамериканской народной религиозной песни.

23

Instagram принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

24

Манкала (игры в зерна) – семейство настольных игр для двоих участников; самые популярные – вари, омвесо, бао и калах. Игры манкала имеют множество подвидов и типов, суть игры – захватить как можно больше камней (зерен), чтобы соперник не мог сделать ход.

25

Instagram принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

26

Instagram принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

Content

Алина Грабовски
Сначала женщины и дети

До

Джейн

Натали

Лайла

Мона

Марина

После

Оливия

Рэй

Морин

София

Бринн

Благодарности

Об авторе

Примечания