Джехи Лим

Твой рай

YOUR PARADISE by Jaehee Lim

Copyright © Jaehee Lim

All rights reserved.

© Маркус А. А., пер., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Начало длинной истории: две пары

Сойдя с поезда, мы направились на видневшийся вдали свет. Маленькие, словно спелая хурма, огоньки хаотично мерцали. Ветер то и дело колыхал листву, хлестал по ногам. Почувствовав наше присутствие, птицы испуганно разлетелись.

Ночь была безлунная. Иногда мы останавливались, чтобы оглядеться по сторонам. В воздухе повеяло прохладой – по затылку пробежал холодок. Сладковатый аромат цветов и трав щекотал кончик носа: запах был приятным и свежим. Казалось, он не может надоесть никогда. Меня снова привела в трепет одна лишь мысль о том, что мы прибыли на Пхова [1], где все цветет круглый год, а фрукты сами валятся с деревьев.

Мы молчали всю дорогу, будто заранее договорились об этом. Первым тишину нарушил, обернувшись к остальным, Сангхак:

– Мы почти на месте. Лагерь построен прямо на ферме, он девятый по счету. Его так и называют – «Лагерь девять». – Махнув в сторону мигающих огоньков, он повернулся ко мне.

– «Лагерь девять», – пробормотала я тихо.

Раз за разом я повторяла эту фразу, будто пытаясь распробовать на вкус, но она не вызвала внутри никаких особых ощущений.

Еще какое-то время мы шагали. Красноватые огни становились все ярче, а лай собак слышался все отчетливее. Было интересно и удивительно поглядеть на людей, живущих в этом месте. Прохладный ночной воздух овевал влажную от пота шею. Возможно, мы слишком долго шли пешком, и теперь наши шаги замедлились, а волнение постепенно исчезло.

Мы очутились во дворе «Лагеря девять» еще до того, как осознали это. Позади него стоял невысокий холм, отгораживающий лагерь будто черным занавесом, а вокруг большого двора выстроились деревянные дома.

Мы подошли ближе. Некоторые дома, похоже, пребывали в плачевном состоянии. В местах, где их внешние стены обрушились, сгущался мрак неведомой глубины. Было темно и очень влажно. Я почувствовала, как заныли лодыжки. Еле ощутимое тепло поднималось и затопляло ночное небо над «Лагерем девять».

Тусклый свет из окон освещал темноту, когда мы пересекали просторный двор. Мой слух улавливал знакомые слова, слышавшиеся то тут, то там. Раздался детский плач, потом кашель, и я подумала, что это место уж слишком напоминает родной дом. Запах знакомой еды, звон тарелок: я наконец осознала, что здесь живут и другие корейцы. И ощутила, как потяжелела сумка в моих руках.

Мы приблизились к дому с деревянной лестницей. Возможно, именно здесь мы и останемся. Лестница состояла из пяти ступенек. Соседние дома выглядели точь-в-точь как наш. По двум входным дверям рядом друг с другом в конце лестницы можно было догадаться, что дом рассчитан на две семьи.

Чансок бросил окурок в сторону леса. Маленькая вишневая искра пронеслась сквозь тьму. Наен, стоявшая столбом, испуганно отшатнулась. Не интересуясь, о чем мы думаем, Чансок схватил наши сумки и первым поднялся по лестнице. Ступеньки отзывались на каждый его шаг громким скрипом.

– Входите, – произнес Сангхак, поглядев на нас.

Наен была полна сомнений и преодолевала лестницу очень медленно.

Комната оказалась меньше, чем я ожидала, и выглядела так, будто в ней давно никто не жил. Сырой, затхлый запах и тусклый едва различимый свет обретали облик моей будущей жизни. В углу комнаты стоял небольшой письменный стол и лежал матрас.

Чансок небрежно бросил в угол сумку, которую держал в руках, и сел. Внезапно я услышала такой звук, будто кто-то резко накинул капюшон. Начался сильный ливень. Наен и Сангхак, которые неуверенно стояли снаружи, быстро вбежали в комнату.

Липкий пот каплями покрыл шею. Сам воздух был влажным. Распахивать окна и двери, чтобы проветрить, было бесполезно. По комнате разносился стук капель дождя – возможно, где-то текла крыша. Все мы, будто сговорившись, уселись, прислонившись спиной к стене. Что было невыносимее влажности, так это тишина, которая тяжело давила на плечи в и без того тесном помещении. Никто не мог заговорить первым. Если бы не шум дождя, мы отчетливо слышали бы звук собственного дыхания.

– Как хорошо, что пошел дождь, – нарушил неловкое молчание Сангхак.

Я вытерла лицо обеими руками, как будто его намочил ливень. Чансок порылся в карманах, достал сигарету и закурил.

– Ну что, пойдем? – сказал Сангхак Чансоку и встал первым.

Чансок собирался было что-то ответить, но просто встал вслед за Сангхаком и вышел из комнаты. Его лицо казалось очень темным – возможно, из-за тусклого света.

Я взглянула на Наен, не зная, последовать за ними или оставаться на месте. Наен сидела, прислонившись к стене, с закрытыми глазами. Снова повернув голову, я выглянула из окна. Было видно, как Сангхак и Чансок исчезают в темноте под дождем. Я безучастно наблюдала за этим. Дождь становился все сильнее и сильнее. «Как же сахарный тростник выдержит такой ливень?» – вспомнила я поле, которое видела по дороге из окна поезда.

Поезд медленно двигался на запад. Небо за окном наливалось темным закатом, похожим на красное шелковое покрывало, снизу подбитое голубым. Из окна виднелись леса, горы, моря и поля сахарного тростника, о которых раньше я только слышала. Будто длинный кушак, море продолжалось там, где заканчивались горы, а когда кончалось море, начинались поля тростника, пугающие меня. Все это сливалось в один большой зеленый ком. Мне было сложно поверить в то, что море могло быть таким огромным.

Не знаю, кто сказал, что Пхова – маленький остров. у меня было ощущение, будто я направляюсь в другой мир. Нет, точно: это так и было. И всего через несколько дней мое ощущение иного мира подтвердилось, когда суровая зима сменилась разгаром лета. Я была благодарна этому тихо идущему поезду за все.

Я еще раз окинула взглядом комнату. Кто мог ютиться в этой крохотной душной комнатушке? Что за люди живут в этом лагере? Смогу ли я увидеть их лица утром? Внезапно во мне словно разорвался снаряд с бесчисленными вопросами.

Наен все еще сидела у стены с закрытыми глазами.

– Эй, ты спишь?

Услышав мои слова, Наен открыла глаза. Она как-то вяло выпрямила ноги, затем повернулась, открыла сумку и начала рыться в поисках чего-то.

– Сплю-сплю, Канхи.

Наен отпихнула сумку и потянулась за лежащим в углу одеялом. Было заметно, что все вокруг раздражает ее.

– Не думаю, что смогу уснуть этой ночью, – проговорила я дружелюбно.

– Да уж, холостяцкое жилище… От этого одеяла разит одиноким мужиком.

Наен нервно пнула одеяло, а потом и вовсе улеглась на пол без него.

– Мужиком?

Мне захотелось узнать, что она имеет в виду, поэтому я подтянула одеяло к себе и поднесла к носу. Рыбный и сырой запах, как по мне, ничем не отличался от запаха в комнате.

– Разве это не запах дождя?

Наен ничего не ответила, отвернувшись к стене.

Когда шум ливня утих, вокруг воцарилась тишина. Куда ушли эти двое? У меня не получалось лежать спокойно. Я то и дело ворочалась, а в голову лезли всякие мысли. Это была одна из тех ночей, когда утомлен так, что не можешь уснуть. Видя, как крутится с боку на бок Наен, я подумала, что она чувствует то же.

– Поезд… Мы будто только что ехали в поезде, верно?

Наен не ответила. Грубо с ее стороны.

Долгий многодневный путь, приведший нас в «Лагерь девять», разворачивался у меня в памяти.

По прибытии в порт Гонолулу мы сначала прошли общий медосмотр. Пять человек, включая меня и Наен, были помещены в карантин из-за высокой температуры, болей в животе и сыпи. У меня покраснел один глаз, а Наен постоянно жаловалась на проблемы с желудком. Пока люди с парома один за другим покидали порт, нас пятерых перевели в медицинский центр рядом с иммиграционной службой.

К нам пришла медсестра – европейской наружности, в белом фартуке, с пакетом воды и таблетками. Она вытянула три пальца и сделала вид, что кладет таблетку в рот. С первого же дня приема лекарств мой недуг сошел на нет. То, что говорили о западной медицине, оказалось правдой: она хороша. Наен же просто была изнурена тяжелой морской болезнью.

– Все меня бесит, и брак этот тоже.

Она сбросила одеяло, которым укрывалась, и села.

– Тебе полегчало, да?

– Меня замутило еще в тот момент, когда мы только сели на паром. А голова кружилась, даже когда мы уже сошли с него… Не подходит мне этот остров.

Бледное лицо Наен осунулось еще больше.

– И кто был прав с самого начала?

Я встала и широко распахнула окно. Духота только усилилась и пахнула в лицо. Но воздух не был ни липким, ни затхлым. Неподалеку виднелось море. Там, где вода отступала, вместо рыбной отмели лежал ослепительный песчаный пляж, настолько ненастоящий, что, казалось, наступи на него, и он провалится. Удивительно: за все время над водой не пролетело ни одной чайки.

– Этот остров слишком чист, чтобы на нем могли жить водоплавающие птицы, – взволнованно пробормотала я.

Вдоль песчаного пляжа рядком росли высокие и тонкие деревья. Каждый раз, когда дул ветер, их опасно раскачивало из стороны в сторону, но они держались крепко. Потрясающий вид заставил меня ахнуть. Листья были достаточно широкими и длинными и идеально подходили бы для веера. Присмотревшись, я увидела плоды размером с детскую голову. Все вокруг потрясало меня.

Я взглянула обратно вглубь палаты, щурясь от солнечных лучей. На стенах были развешаны плакаты с надписями на неизвестном мне языке. Были тут и медицинские листовки. Видимо, с информацией для вновь прибывших на остров – о том, с чем быть осторожнее. Похоже, нам многое предстояло изучить.

Питание в больнице всегда было одинаковым, за исключением завтрака: кусок рыбы или мяса подавали с миской риса в бульоне, в котором варилось мясо. Жирный и соленый бульон. Нарезанные овощи в супе имели необычный вкус, но он меня не раздражал. Я была рада возможности есть мясо или рыбу и на обед, и на ужин, хотя и перестать думать о кимчхи у меня не получалось.

– Разве не странно, что люди даже в таком далеком месте питаются рисом?

– Я разочарована. Это далекое место ничем не отличается от того, где мы жили раньше. – Сказав это, Наен все-таки опустошила тарелку: вероятно, потому, что это была ее первая за сутки еда.

Затем она отряхнула пыль с носков-посон и своих соломенных туфель. Но и после этого ее как будто что-то не устраивало. Еще до отъезда на Пхову Наен говорила, что первым делом после замужества ей хотелось бы купить себе туфли и платье. Каждый раз я отвечала ей, что этот день не за горами.

– Я проделала такой длинный путь, а своего будущего мужа так до сих пор и не видела…

Наен застонала, раскинув руки. Так она делала, когда сильно уставала и ее начинало бесить все, начиная от обуви и заканчивая одеждой.

– Ну конечно: мы ведь еще даже не прошли медосмотр. Теперь даже если и захотим уехать, не сможем.

Видимо, Наен испытывала не столько нетерпение в ожидании встречи с суженым, сколько тревогу от пребывания в незнакомом месте. Лежа в постели, мы долго вертелись, думая о том, как завтра встретим людей, которые станут нашими мужьями. Я не могла уснуть. Наен заговорила первой:

– Взгляни на луну.

Только тогда я поняла, что внутри больничной палаты необычайно светло. Когда я выглянула на улицу, оказалось, что луна почти круглая – было полнолуние. Она показалась мне ярче и больше, чем на родине. Даже это было удивительно. Время от времени слышался шум волн, а ветер приносил в палату цветочный аромат. Чаек и правда не было, но зато ведь на Пхова имелись луна и рис. Я не видела причин, по которым не смогла бы остаться здесь жить.

Мой покойный отец был прав, когда говорил, что мир огромен. Я выросла на его историях о том, что происходит на свете, и сейчас вдруг вспомнила его. Он ездил из одного места в другое, ведя торговлю. Но уж, конечно, был сильно удивлен на небесах сейчас, когда я выходила замуж за жителя далекого острова.

Мы увидимся, как только рассветет. Когда я думала о встрече с О Чансоком, которого видела лишь на фотографиях, в груди трепетало. Губы сами расплывались в улыбке, как только мне вспоминались его аккуратные, мягкие волосы с бороздами от расчески и ласковое лицо.

– Жарко даже без одеяла. Не могу поверить, что всего несколько дней назад я дрожала от холода в комнате, где даже огня не было, – пробормотала себе под нос Наен, думая, что я уже сплю.

В тот день, когда мы покинули порт Чемульпо, свирепствовал сильный холод. Небо было пасмурным – казалось, из него вот-вот посыплет снег. Думая об этом после прибытия на Пхова, мне было трудно осознать, что это происходило совсем не так давно.

– Сейчас тебе лучше?

– След от укола немного опух.

Наен подняла руку. Посередине ее бледного предплечья выделялось красное пятно.

Мы распустили волосы и заплели в красивые косы. Я привезла с собой несколько юбок и чогори [2], выбрала из них самые чистые и спешно начала готовиться к встрече с будущим мужем. Наен тоже переодевалась. Вплетенная в ее волосы ярко-красная тэнги [3] колыхалась из стороны в сторону.

– Жарит с самого утра.

Наен коснулась лба, как будто не могла поверить в такой зной.

– И так будет круглый год, – сказала я и сама же удивилась.

Жаркая летняя погода весь год. Ведь я сама когда-то говорила, что даже в жару смогу выжить. Наступит и день, когда мы будем с ностальгией вспоминать о холоде.

– Сколько мне было, когда я переехала в ваш дом? – серьезным голосом спросила Наен.

– Когда умер твой отец, мне было шесть, а тебе семь.

Я затянула ленту на ханбоке. Наен почему-то всегда было трудно ее завязывать.

– Так мы прожили вместе двенадцать лет!

Немаленький срок.

Я знаю, что в области паха у Наен есть родимое пятно размером с ноготь большого пальца. Знаю и про три шрама от ветряной оспы возле пупка. Когда у меня впервые наступили месячные, я сообщила об этом сперва Наен, а уж потом матери. Наен больше всего боится сов и знает, что меня так сильно колотит при виде молнии, что от ужаса я могу описаться. Мы и правда многое знали друг о друге, и эти вещи связывали невероятно тесно – теснее, чем сестер. И все же мы не могли сказать, что знали друг друга полностью.

– У тебя… у тебя должна быть хорошая жизнь.

Когда Наен внезапно заговорила как старшая сестра, мне показалось, что я вот-вот рассмеюсь.

– Это ты сейчас обо мне заботишься как старшая?

Наен, сидевшую с серьезным выражением лица, эти слова заставили хихикнуть.

В зал ожидания вошли двое мужчин. Похоже, момент, который я воображала в своей голове, наступал слишком быстро.

– Кто из них чей жених?

Наен не утерпела: все же спросила. Словно интересовалась, кто из них больше похож на лидера корейской общины. Когда двое мужчин подошли ближе, Наен занервничала – и я вместе с ней.

– Один мой, а другой твой, верно?

– Да, но они выглядят по-другому… Не знаю: как-то они не похожи на тех, что на фотографиях.

– Если присмотреться, то вроде похожи… Куда это они пошли? – тихонько произнесла я.

Направляясь в зал ожидания, мужчины передали документы охраннику, стоявшему у входа. Наен села на стул, затем снова вскочила. Я тоже заерзала и наполовину сползла на сиденье вперед. Один из двоих мужчин направился в туалетную комнату, а другой, кашлянув, открыл дверь в помещение, где дожидались мы.

С небрежно засученными рукавами он выглядел как человек, в спешке закончивший работу. Его лицо блестело от пота. Для мужчины у него были очень вытянутые, худые загорелые предплечья и ноги. Он снял шляпу, взял ее в одну руку, а другой, с длинными и тонкими пальцами, провел по вспотевшим волосам. Сквозняк, потянувший из открытой двери, разнес по комнате липкий запах пота. Мужчина стоял в напряженной позе и смотрел на нас.

– Меня зовут Чхве Сангхак.

Тон звучал вежливо, но грубый голос, казалось, не соответствовал стройному телу. Брови у Сангхака были темные, словно нарисованные тушью, лоб широкий. «Значит… Это мужчина с фотографии – жених Наен, лидер корейской общины?» Тот факт, что передо мной стоит лицо, которое я видела до того только на фотографии, был поразительным. Но было какое-то отличие. Может быть, вместо суженого Наен – того человека с фото – пришел его отец? Мне казалось так не только из-за седых волос. Мой взгляд задержался на седых прядках, падавших на лоб. На обожженном лице они блестели серебром. На мгновение меня сбила с толку странная красота, которую они излучали, но тут же я поняла, что это всего лишь след времени – прекрасный не более, чем уродливый. И нетрудно было заметить, что именно этот «след» стал причиной недовольства Наен. Я заметила, что Наен удивленно глядит на него.

– В моей семье все рано седеют.

Возможно, Сангхак почувствовал взгляд Наен: он провел рукой по волосам, неловко улыбнулся, а затем принялся мять шляпу, которую держал в другой руке. Почему-то мне подумалось, что пожилой мужчина пытается вести себя как хороший мальчик.

– Чхве Сангхак, глава корейской общины?

Наен четко выговорила – почти выплюнула – эти слова, как будто хотела выяснить все окончательно, прежде чем пойти дальше. Потом повторила вопрос серьезным голосом, словно не хотела терять последнюю надежду.

– «Глава»… Какое подходящее определение.

Он засмеялся, будто не мог поверить, что сваха отрекомендовала его именно так. Морщины вокруг глаз сделались отчетливыми, как толстые шелковые нити, они доходили до уголков рта, образуя на лице несколько дуг. Если бы не ровные белые зубы, можно было бы подумать, что этот человек – старик.

Прежде чем Сангхак успел договорить, Наен беспомощно осела на пол. Сангхак поспешно потянулся, чтобы подхватить ее, но не успел. Я тоже попыталась поймать ее, но в итоге оказалась на полу рядом. Лицо Наен снова побледнело, как будто ее укачало. Сангхак озадаченно взглянул на невесту.

Мужчина, который с опозданием вошел в зал ожидания и которым, должно быть, был О Чансок, посмотрел на Сангхака и требовательным тоном спросил, что происходит. В тот же миг он перевел взгляд на меня. Волосы его были аккуратно зачесаны назад, приглажены. Это точно был он. Когда наши взгляды встретились, я почувствовала, что он узнал меня.

Однако я не смогла выразить свою радость при виде будущего мужа, поскольку пыталась утешить Наен. Она задрожала, по лицу потекли слезы.

– Я хочу вернуться домой. Пожалуйста, отправьте меня обратно! – прошептала Наен тихонько, и ее голос тут же сорвался на рыдание.

Увидев ее плачущей, я разревелась сама. Лицо Сангхака слегка исказилось. Чансок озадаченно глядел на него, молчаливо вопрошая, в чем дело.

Мужчины встали и сказали, что собираются ненадолго выйти.

– Полагаю, меня обманули.

Как только они вышли из зала ожидания, Наен утихла, будто только этого и ждала. Я насильно вынула из ее руки фотографию, заметив, что ее пальцы напряглись и уже готовы порвать карточку. Лишившись фото, Наен снова расплакалась. Она выглядела как человек, пострадавший от великой несправедливости. На смятой фотографии был изображен улыбающийся Сангхак, одетый в красивый костюм.

– Если бы я знала, вышла бы замуж за хромого Ончхона! Терпеть не могу стариков!

Голос Наен был тверд. Не похоже на ее обычное поведение. Хромой Ончхон был тем, кого сосватали Наен до ее отъезда на Пхова, сын торговца из очень успешной семьи. Наен категорически отказалась от этого брака, заявив, что такой муж ее не устраивает, пусть она хоть умрет старой девой. Для нее такая партия недостаточно хороша, и пусть сваха больше не переступает их порога. Люди шептались, что Наен слишком задирает нос. Я была единственной, кто считал ее решение верным.

– Так ты хочешь уехать? Вернуться обратно? Проделать такой далекий путь? – недоверчиво произнесла я.

Кусая ногти, Наен не отвечала.

– Сколько стоит билет на паром из Пхова до Чемульпо?

Я не могла понять поведение Наен. Она будто делала вид, что приехала в соседний город.

– Сколько? Уж не дороже, чем жить со стариком, ты не думаешь? – Казалось, что из-за волнения лицо Наен побелело, а голос ее звучал так, будто во всем виновата я.

– Сколько стоит билет на двоих? И кто заплатит за наше возвращение? – не сдавалась я.

– На двоих? Я возвращаюсь одна, – произнесла Наен, но уже не так уверенно.

Я не знала, что она почувствовала, встретившись с женихом, выглядевшим постарше ожидаемого. Но ведь это была не только ее проблема. Если она вернется, вполне естественно, что я вернусь вместе с ней. Она бы и не смогла в одиночку проделать по морю суровый путь обратно. Мы приехали вместе, значит, вместе и останемся. Или же вместе поедем назад. Было немыслимо, что мы разделимся.

Может быть, именно поэтому я принялась размышлять трезво. Сколько стоит билет на паром? Было ясно, что Наен об этом даже не думает. Откуда нам взять столько денег? Кроме того, кто будет платить за нас, пока мы едем обратно? И это еще не все. По всем соседям уже разошелся слух о том, что мы уехали на Пхова, чтобы выйти замуж. Не можем же мы после этого просто взять и вернуться? Я яростно замотала головой:

– Я никуда не поеду. Я приплыла сюда, чтобы начать новую жизнь. И ты предлагаешь мне ехать обратно?

Это прозвучало увереннее, чем я ожидала, – как у человека, определившегося с выбором давным-давно. «Начать новую жизнь». Я такого решения не принимала, но слова сами вылетели из моих уст. Нет: я произнесла их так, будто желала запечатлеть каждое глубоко в сердце. Вернуться? Полная чепуха.

– Вспомни. Разве не ты была одержима этой идеей с женитьбой настолько, что спать спокойно не могла?

– Все так. Но теперь другое дело. Этот человек – совсем не тот, кого я видела, и поэтому я возвращаюсь домой. Неужели ты не понимаешь моих чувств, Канхи?

– Я никуда не поеду.

– Значит, я поеду одна! – не унималась Наен.

Меня обескуражили ее слова. И тем страшнее было оттого, что она никогда ничего подобного не говорила и никогда не была настроена так решительно, как сейчас. И все же я не могла поверить, что она думает о возвращении на далекую родину. Мы обе пообещали больше не приезжать туда, где царит постоянный холод. Я задрожала. Было такое ощущение, будто от зимней стужи, пронизавшей меня до костей в день нашего отъезда на Пхова, тело вновь стремительно леденеет с головы до ног.

Когда мужчины опять вошли в комнату ожидания, Наен сидела, все так же опустив голову и разглядывая юбку. Ее плечи вздымались и опускались. Выглядело это пугающе.

– Вам нужно несколько дней, чтобы пообвыкнуться, – сказал Сангхак, теребя шляпу, которую так и держал в руках. – Должно быть, вы устали от долгого пути. Пойдемте все вместе.

Я подумала, что будет правильно уйти отсюда вместе с ними. Из тех, кто прибыл на одном с нами пароме, остались только мы с Наен.

– Давайте для начала выйдем, – сказал Чансок, взяв сумку. Он выглядел разочарованным из-за того, что нам пришлось встретиться при таких обстоятельствах.

– Вы в порядке? – спросил он меня тихо.

Не думая ни секунды, я кивнула. Его взгляд и слова успокоили меня.

– Пойдемте.

Чансок осторожно потянул за запястье Наен, которая даже не пошевелилась. Она кинула на него тяжелый недовольный взгляд. Кое-как Чансок смог уговорить ее, и Наен неохотно поплелась следом.

Едва я вышла на улицу, на меня решительно обрушился солнечный свет. Я достала из сумки шарф и повязала на голову. Лучи били мне в глаза, вызывая легкое головокружение. Я изо всех сил пыталась держаться в тени. Рассказы о безжалостном солнце на острове Пхова подтвердились.

Сангхак сказал, что мы направляемся туда, где сможем переночевать. Наен спросила, где это, на что он сообщил, что это корейская церковь недалеко от гавани Гонолулу.

– Церковь? – переспросила Наен.

Сангхак ничего не ответил. Наен спросила, сколько туда идти. Чансок, который шагал рядом со мной, бросил, что осталось совсем недолго, и ушел вперед.

Автомобили, проезжающие по улице, выглядели потрясающе. Я видела такое впервые. Нет, конечно, я видела их раньше на фотографиях, но в реальной жизни – в первый раз. Когда мимо проносилась машина, я смотрела на нее, не в силах оторвать взгляд. В то же время я исподтишка поглядывала на спину идущего впереди Чансока. Мы ведь еще даже не поздоровались толком, но, как ни странно, сердце мое трепетало, даже когда я глядела на него сзади.

Церковь действительно стояла близ порта. Белое одноэтажное деревянное здание выглядело свежим, словно только что построенным. Нас встретила стройная женщина средних лет. Ее аккуратно заплетенные волосы и плотно сжатые губы выглядели строго. Женщина объяснила, что живет здесь, одновременно занимаясь церковной работой. Она кивала головой, слушая Сангхака. Потом время от времени поглядывала на нас.

– Давайте вы распакуете вещи и расположитесь тут. Даже если ты все же решишь возвращаться, придется ведь ждать еще несколько дней.

Сангхак говорил так, словно уже решил отправить Наен домой. Будто пересечь Тихий океан – пустяк. Я хотела заявить ему, что это просто-напросто безответственно. Было бы неплохо, если бы Наен могла сказать несколько слов в ответ, но она промолчала.

Когда я повернула голову, Чансок сидел возле окна, прямо за моей спиной. Я не могла собраться с мыслями и хоть поздороваться с ним нормально: было очень неловко.

– Должно быть, ты утомлена. Отдохни немного. Я приеду за тобой.

В ответ я покивала. Мне понравились его слова о том, что он приедет за мной, так что я зацепилась за эту мысль. Было ясно: он надеется, что я останусь на острове, несмотря ни на что.

Чансок, следовавший за Сангхаком, оглянулся. Я слабо махнула ему рукой, и он ответил тем же. Я еще долго стояла, наблюдая за их удаляющимися силуэтами. Жаркое полуденное солнце становилось мягче.

В тот день я обошла все, что только могла, вокруг церкви. Задний двор с высокими деревьями и растущими повсюду цветами был значительно больше, чем казалось. Запах мокрой от дождя земли разносился вокруг, забирался в нос. Все было другим, не таким, как дома. В воздухе, казалось, смешались ароматы спелых фруктов, – а может, это был мягкий цветочный дух.

Пока я бродила по церковному двору, меня занимала одна мысль. Проблема была в Наен, настаивавшей на том, чтобы вернуться на родину одной. Но, как ни странно, необходимость принять решение давила не на нее, а на меня. Меня беспокоили слова отца: он сказал, что я прожила свою жизнь благодаря семье Наен. Я не могла отпустить ее одну. Это было несомненно. Прежде чем я успела это осознать, ноги уже несли меня к холму за церковью.

Поднявшись на холм, я увидела темно-синее море, простирающееся за низкими домами. Где-то на другом его краю, казалось, находился порт Чемульпо, где я села на паром, направлявшийся в Пхова. Хоть я и не могла его видеть, казалось, что-то зовет меня из морских глубин. Едкий зимний ветер, рыбные приливы и грубые на ощупь материнские руки. Эти вещи были настолько ярки в моей памяти, что за них почти можно было ухватиться. Я вспомнила голос мамы, который говорил мне: «Отправляйся на Пхова и живи счастливо». Очевидно, я не могу вернуться обратно домой. Я снова вспомнила те слова, что сказала Наен.

– Что ты собираешься делать? – снова спросила я у Наен, которая не произносила ни слова. Я просто надеялась, что ее сердце смягчится.

– Уехать, говорю же.

– Ты можешь подумать об этом еще несколько дней, прежде чем решить окончательно?

– Тут и так все ясно. И этот мужчина должен оплатить проезд. Во всяком случае, так было бы правильно. И все равно я останусь разочарованной навсегда.

– Тебя бесит этот остров или твой жених?

Нехарактерная для нее решительность удивляла меня.

– Оба.

На ответ сдержанного человека это было не похоже.

До моих ушей доносилось птичье пение. Звук был настолько чистым и веселым, что я подумала, не доносится ли он прямо с небес. Я лениво приподняла веки, заставляя себя открыть глаза. Небо в окне было ослепительно чистым. Стояло ясное утро. Все сложности прошлого вечера казались ненастоящими. И когда Наен успела проснуться? Ее длинные волосы были распущены и расчесаны. Не передумала ли она? Выражение ее лица было светлее, чем вчера. Я испытала тайное облегчение.

Сангхак и Чансок снова пришли в церковь. Выглядели они оба так, будто им предстояло сказать что-то важное. Выражение лица Чансока было мрачным, но Сангхак выглядел спокойным.

Церковная служительница принесла четыре маленькие чашки с черной жидкостью, утверждая, что это кофе, выращенный в Хило. Я сделала несколько глотков. У напитка было мягкое послевкусие, которое исчезало во рту, но мне не понравился запах слегка подгоревшего дерева.

Сангхак покрутил в руке чашку и заговорил:

– У меня не было намерения обманывать девушку. Не знаю, что сказала сваха, но мне тридцать шесть лет. Я сошел с корабля семь лет назад, в январе тысяча девятьсот третьего года, и с тех пор живу на этом острове. Я виноват в том, что передал невесте фотографию, сделанную очень давно, поскольку привез ее с родины, но о своем возрасте я не солгал. У меня не хватит духу удерживать на острове ту, кому я отвратителен…

Я внимательно выслушала все, что говорил Сангхак. Все время, пока он говорил, я беспокоилась о том, как отреагирует Наен. Губы у нее пересохли, и я боялась, что она будет настаивать на возвращении домой.

– Свадьба назначена на следующую субботу, – сказал Чансок как-то раздраженно, взглянув на Сангхака.

– Суббота? Так скоро? – спросила я, удивленная тем, как быстро все происходит. Чансок ответил «да» и кивнул.

– Я полностью готов, – подтвердил он.

– Если вы действительно хотите вернуться, дайте мне несколько дней. Я возьму на себя все денежные расходы, – послышались из уст Сангхака неожиданные слова. Мужчина приготовился встать, точно завершив заготовленную речь. Он не сказал только, что потратил всю свою зарплату за несколько месяцев на то, чтобы получить подобранную свахой невесту.

Похоже, что он не собирался держать Наен насильно. Чансок поднялся со своего места и начал расхаживать по комнате, как будто он был расстроен. Наен, которая так настаивала на возвращении, также склонила голову в ответ на хорошо продуманные слова Сангхака и, казалось, погрузилась в свои мысли.

– Скажи им, что ты решила, – подтолкнула я Наен, надеясь, что она больше не будет упрямиться.

Мы втроем устремили взгляды на нее.

– Позвольте мне остаться здесь, пока мне не возместят оплату за проезд.

– То есть вы всерьез решили вернуться? – недоверчиво переспросил Чансок.

Сангхак коротко вздохнул. На мгновение закрыл глаза, возможно сожалея, что его последняя надежда угасла. Казалось, мужчина с усилием проглотил то, что хотел сказать, а затем встал. Увидев, как Чансок собирается идти следом за ним, я почувствовала, как во мне вскипает некая определенность. Это было разочарование из-за решения Наен и одновременно искренняя жалость к Сангхаку.

Когда они вдвоем ушли, я снова спросила Наен.

– Так тебе не нравится Пхова или жених?

Наен, казалось, о чем-то напряженно думала. Но через некоторое время дала-таки ясный ответ:

– Кому вообще может не понравиться такое теплое и красивое место?

Значит, в конечном итоге дело было в женихе.

– Это же ты делала выбор? Он тот, кого ты хотела?

– Тут другое, другое, говорю же. Этот мужчина не похож на того, кого я выбирала… На того мужчину с фото.

Я терялась от решительности Наен.

– И ты собираешься отправиться в суровое путешествие в одиночку? Ты настолько смелая?

– …

Я все задавала и задавала один и тот же вопрос, но Наен молчала. Воздух в комнате сжимал мне горло.

– Мне тоже поехать с тобой?

Услышав мои слова, Наен энергично покачала головой:

– Оставайся здесь. У тебя все по-другому.

– Значит, ты, женщина, собираешься отправиться одна в такое плавание, которое и для мужчин-то тяжело? – Я все еще не могла поверить, поэтому вопрос мой прозвучал резко.

– Мне не нравится, и точка. Не нравится этот тип, совершенно.

– То есть будь тип другим, ты бы поменяла мнение?

Мои слова заставили Наен вскочить с места:

– Что это еще за вопросы? Я выбирала одного, а мне предлагают другого, этого достаточно.

– То есть ты уезжаешь, а я остаюсь счастливо жить здесь? Ты это сейчас хочешь сказать?

Наен заходила по комнате, не открывая рта. Было ясно, что если я оставлю ее одну, то не смогу вынести и дня, полного беспокойства и терзаний, и Наен прекрасно знала об этом.

Женщина из церкви пригласила нас к ужину. Наен сказала, что никуда не пойдет. Я переспросила еще два раза, но ее ответ был неизменным. Я не понимала, когда это она успела стать такой упрямой.

Женщина сказала, что сама приготовила куксу, и принесла ее мне. Лапша была упругой, а в супе плавали кусочки растения таро, что придавало блюду восхитительный вкус. Служительница рассказала, что приехала на Пхова вместе с мужем, но через два года после приезда он умер от неизвестной болезни. Поэтому она осталась на острове одна. Она рассказывала об этом с таким спокойствием, будто речь шла и не о ней вовсе, а о ком-то другом.

– Его химия не подходила для этого острова. Не знаю, что скажут другие, но я так думаю.

– Для того, чтобы жить на этом острове, нужна какая-то особая химия? – спросила я из любопытства.

– Я не вижу других причин, по которым мой муж, абсолютно здоровый мужчина, мог внезапно заболеть и умереть.

– А вы… больше не выходили замуж?

Поговаривали, что женщины Чосона [4] ценились на Пхова, поэтому я задала вопрос осторожно.

– Ах, это безобразие! Все только и говорят, что Пхова – место, где женщины из Чосона очень ценны. Поэтому даже если овдовеешь, выйти замуж вторично – не проблема. Но это немного не моя история, – сказала женщина, затягивая лапшу в рот.

Мелкие морщинки вокруг ее рта были такими же тонкими и длинными, как нити лапши. Возможно, для нее оказалось уже слишком поздно думать о повторном браке.

Роль церкви, о которой рассказывала женщина, была поистине удивительна. Церковь не только ведала образованием, работая как школа корейского языка, но и служила гостевым домом для всех корейцев. Приезжие делились новостями из родных мест и информацией о происходящем на плантациях. Внутри здания кое-где висели и объявления о работе. Все, что происходило, отражалось здесь.

– Теперь твоя очередь. Что у вас, незамужних девушек, стряслось?

Служительница не скрывала любопытства. Может быть, она так дружелюбно пришла ко мне с супом именно для того, чтобы выудить из меня нашу историю? Я потерянно смотрела на нее, не зная, с чего начать. У меня до сих пор оставались некоторые надежды на то, что Наен передумает.

– Иногда банальные решения меняют нашу жизнь. Я поняла это, когда потеряла мужа. Мы тоже долго обдумывали переезд на остров. Как можно так легко уехать из места, где живешь, в другую страну? Я часто задаюсь вопросом, не прожил бы мой муж дольше, если бы мы не приехали сюда?

Женщина, похоже, считала, что смерти ее супруга можно было избежать, не приедь они на Пхова. Я еле удержалась и не спросила, чья это была идея.

Не поддаваясь на уговоры служительницы, я, помыв посуду, вернулась в комнату и увидела, как Наен собирает вещи. Между сумкой Наен и моей большой разницы не было: у нас с собой была всего пара смен одежды.

– Ты правда собираешься уезжать? – спросила я в последний раз и стала нервно ждать ответа.

– Угу.

После этого быстрого ответа я почувствовала, что моя последняя надежда испарилась. Наен вела себя бессердечно. Она совершенно не думала обо мне – о человеке, с которым она прожила бок о бок двенадцать лет.

– А я никуда не поеду! – Мой голос взвился, удивив меня саму: ответ Наен меня рассердил.

– Я поеду одна, – ответила та спокойно.

– Чего ты на самом деле хочешь?

Казалось, Наен озадачилась:

– Тебе-то что?

– Я просто… не могу этого объяснить, но я тут подумала: может, все-таки есть способ, чтобы мы обе остались здесь, вместе… – выпалила я и умолкла, потому что мне на миг показалось, что отвечать за эти слова будет мне не по силам.

– Ты действительно так думаешь?

Этот вопрос смутил меня, и я, онемев, просто глядела на нее.

– Ты – единственная, кто может изменить эту ситуацию. Ты же знаешь? – нарушила молчание Наен.

Я не сразу поняла ее.

– Не могу же я сама спросить у Чансока, – добавила она, как будто это все ставило на свои места.

– Что… что ты имеешь в виду?

– Было бы лучше, если бы ты произнесла это сама. Ты – та, от кого зависит судьба нас четверых.

Наен смотрела на меня очень уверенно, и я растерялась. Она выглядела как человек, пришедший вернуть старый долг. Я попробовала избежать ее взгляда, но она не сводила с меня глаз. Казалось, она точно знает, чего хочет. Это знание сквозило в ее позе. Но я не могла этого принять: как Наен, с которой мы росли точно сестры, может быть такой? Вот что ранило сильнее всего. В тот момент я поняла, что знаю, чего хочет Наен, и мое смятение возросло.

– Ты… – выдавив это единственное слово, я едва не застонала.

Отец Наен был владельцем довольно большого магазина сушеной рыбы в Чемульпо. Его магазин был достаточно крупным, чтобы вести оптовую торговлю по всей Корее. Мой отец открыл небольшой киоск перед их магазином. Он продавал расчески, мундштуки и ручные зеркала. Папа был исполнительным человеком, он даже не возражал против того, чтобы наводить чистоту и перед своим магазином, и перед соседским. Наен, потерявшая мать из-за послеродовых осложнений, выросла на молоке моей мамы. Мама часто говорила, что Наен была ребенком с необычно красными губами и белыми щеками.

Перед смертью отец Наен перепоручил и сушеную рыбу, и свою дочь моему отцу, которого считал за младшего брата. Люди говорили, что благодаря Наен подростком я жила в комфорте. Это была очень короткая, но насыщенная жизнь, которой я наслаждалась впервые. А Наен смогла расти под присмотром, в заботе, и в моей семье всегда относились к ней с уважением. Никто не чувствовал в этой ситуации ни неудобства, ни несправедливости. Я была скорее благодарна Наен.

Однако отец, не имевший опыта в большом бизнесе, продержался недолго. В конце концов ему пришлось передать дело другому владельцу, а самому заняться поисками работы. Казалось, отец этим успокоился, как будто вернулся на свое место. Он то и дело говорил, что мы выжили только благодаря отцу Наен и могли есть как минимум три раза в день, в то время пока другие умирали от голода. Отец считал, что за эту милость, снизошедшую на нас, невозможно отплатить даже ценой собственной жизни. Когда он умирал, мама первой позвала к его постели Наен. Мать хотела, чтобы особое отношение к девочке проявлялось во всем. Я подумала тогда, что у моей матери холодное сердце, но придержала эту мысль при себе.

Иногда по воскресеньям мы с Наен ходили в церковь. Печенье, которое раздавали миссионеры, было сладким и вкусным. Проповедь пастора казалась нам невозможно длинной, и единственное, что скрашивало ее, это ожидание угощения в конце.

После одной из проповедей на трибуну вышла странная женщина. Женщина сказала, что приехала с острова Пхова. Она была одета в прекрасное струящееся платье. Это зрелище сильно впечатлило нас. Ее образ не шел ни в какое сравнение с тем, как выглядели мы в своих желтых чогори и темных юбках.

Остров Пхова уже был знаком членам церковной общины. Они время от времени читали о нем в информационных брошюрах, выпускаемых церковью. Мы с Наен переглянулись, когда женщина сказала, что ищет жен. В этот момент, когда наши взгляды встретились, мы и решили, что хотим поехать на остров. Весь район Бончжонтхонг [5] заполонили японские магазины. Причина, по которой молоденькие девушки стремились поскорее выйти замуж, заключалась в том, что они не были уверены в завтрашнем дне.

Мы сразу ухватились за мысль о том, что Пхова находится на краю света. Уехать на остров из холодного, нищего и богом забытого места, казалось, было нашим единственным выходом.

Даже по возвращении домой наши сердца трепетали, когда мы вспоминали то прекрасное платье женщины с Пхова. Ее волосы с химзавивкой, туфли на высоких каблуках и длинная юбка с разрезом потрясли наше воображение. Если мы поедем на Пхова, то обязательно будем жить долго и счастливо.

Сваха представила всего восемь фотографий. Наен внимательно рассмотрела каждую из восьми, но все не могла определиться.

– Выбери сначала ты…

Я быстро поняла, что это значит. Наен всегда доверяла моему выбору. Она даже просила меня ходить на рынок и выбирать тэнги для нее. Так вот, когда она сказала: «Сначала выбери ты», на самом деле хотела попросить выбрать жениха для себя. Сваха протянула мне три фотографии, отобранные по собственному вкусу.

Все трое мужчин были опрятно одеты. У первого была четкая линия губ и глубокий желобок под носом, но беспокоило меня в нем то, что лоб казался необычайно узким и хмурым. Второй мужчина выглядел настоящим красавцем: у него были густые брови и широкая переносица. Даже по фото он оставлял приятное впечатление.

Я собралась было взять фотографию третьего мужчины, но Наен быстро схватила вторую, которую я даже не отложила.

– Этот самый лучший, правда?

Ее голос звучал так, будто она уже определилась с женихом. Она ждала только моего одобрения. Сваха еще раз взглянула на фотографию и одобрительно кивнула:

– Глава корейской общины.

– Глава? Тогда, может, и я там займусь какой-нибудь общественной деятельностью?

Наен снова посмотрела на фотографию. Ее глаза сверкнули, а лицо прояснилось. Такого взгляда у нее я никогда раньше не видела. Я долго смотрела на третью фотографию, которую держала в руке. В отличие от других карточек, она не выглядела постановочной. Волосы смотрелись аккуратными, как будто их только что причесали, с еле заметными бороздками от расчески. Они казались мягкими, словно намазанными маслом. Небольшие глаза, ласковый взгляд, плотно сжатые губы, широкий подбородок и лоб выглядели настолько живыми, будто я видела их взаправду. Я долго смотрела на фотографию. Мое сердце медленно отсчитывало удары. Я не слышала, о чем говорили Наен и сваха.

– Пожалуйста, сведите меня с этим человеком, – проговорила я как ребенок, который долго репетировал. Наен взглянула на фотографию, которую держала я, а затем быстро переключилась на то фото, что было у нее.

– Он глава, глава. – Похоже, из всех трех мужчин собственный выбор нравился ей больше всего.

Рано утром Чансок пришел в церковь, где мы остановились. Видимо, он хотел проверить, не передумала ли Наен. Казалось, ему было важно переубедить ее.

– Так бывает, когда приезжаешь в новое место. Этот остров и правда совсем не похож на вашу родину, что есть, то есть… Со мной было то же самое. Тем не менее у меня все наладилось. Можете поверить на слово. Нам просто нужно пройти через это всем вместе.

– «Нам, вместе?» Вы хотите сказать, что мы должны жить вчетвером в одном доме?

– Нет, конечно, что за глупости, – оборвала я Наен. – Прекрати.

Тогда в комнату вошел Сангхак, видимо услышавший наш разговор снаружи.

– Перестаньте, друзья. Все задумывалось не так, и остановимся на этом.

Сангхак вручил Наен небольшой конверт и заметил, что купить билет в Японию на завтра было нелегко.

– На завтра? – удивленно переспросила я.

Наен явно тоже была ошарашена.

– Я слышал, что один человек, который собирался отплывать, заболел и не сможет поехать, поэтому я отправился туда и все разузнал. Благодаря этой случайности я смог купить билет по выгодной цене, так что не переживайте на этот счет. Раз уж вы решили уехать – уезжайте. Мне тоже нужно устраивать свою жизнь.

Услышав слова Сангхака, Наен молча опустила голову.

– Женщине будет трудно проделать этот путь одной, поэтому я обратился с особой просьбой к миссионеру, который тоже отплывает завтра.

Сангхак был настроен решительно. Он выглядел как человек, которому пришлось принять по-настоящему трудное решение, но все же его лицо не могло скрыть тоску.

– Будет ли это решением для всех нас? – спросила я.

– Решением для всех? – переспросил Чансок, взглянув на меня непонимающе.

Его взгляд как будто спрашивал: разве проблема, которая нуждается в решении, это не проблема Сангхака и Наен?

Мысленно я повторила фразу «решение для всех нас». Моей единственной заботой стало сделать как-нибудь так, чтобы мы все четверо остались жить на этом острове – как мы с Наен и собирались, садясь на паром. Мне показалось, теперь я понимаю, что имела в виду служительница церкви, когда говорила, что банальные выборы могут изменить всю твою жизнь. А сейчас на кону стоял выбор, который повлиял бы на всех четверых – отнюдь не пустячное дело.

– Если мы решим, что с самого начала выбрали других людей, то на этом райском острове смогут жить все четверо.

Я выпалила слова, которые крутились в моей голове всю ночь. Затем закрыла глаза. Тогда я пообещала себе, что никогда не пожалею о сказанном. Я почувствовала на себе взгляд. Услышала тихий стон, который вырвался у Чансока. Наступило короткое молчание: все трое, казалось, обдумывали то, что я имею в виду.

– Разве мы все не проделали долгий путь, чтобы прожить счастливую жизнь друг с другом? По крайней мере я – да. Но ведь и каждый из нас скажет то же, не так ли? Как можно теперь повернуть назад?

Прежде чем я успела договорить, Чансок хлопнул дверью и вышел. Удар двери был резким – Наен отвернулась, закрыв лицо руками, а Сангхак уставился на меня. Он не возразил и словом, только вздохнул.

Давайте считать, что я прибыла сюда на встречу с тем, чью фотографию взяла в руки первой. Я подавлю воспоминание о небольших глазах и ласковом взгляде, о плотно сжатых губах, выразительной челюсти и широком лбе. Забуду то, что почувствовала, едва взглянув на его фото. Вернуться домой? Вернуться к чему? Нет, это абсурдно. Я не могу позволить себе роскошь иметь другие варианты.

Люди из «Лагеря девять»

Красная лента, вплетенная в волосы Наен, развевалась на ветру. Она была такой яркой, что я не могла оторвать взгляд. Похоже, что саму Наен, следующую за Чансоком, все устраивало. Удачно, но одновременно я не могла сдержать досаду. Я не знала, на кого было обращено это горестное чувство – на Чансока, Наен или Сангхака, который не возражал против моего решения. Чансок шел впереди, слегка склонив голову. Так мало-помалу он отдалился от меня.

Шедшая вслед за Сангхаком, я остановилась и огляделась. Было отчетливо слышно, как поют вокруг птицы. Щебет доносился из леса, с деревьев и ветвей неведомых мне растений. Ветер был нежным и мягким, красные и желтые лепестки колыхались на деревьях. У меня возникла безумная фантазия, что «Лагерь девять» может оказаться большим птичьим гнездом.

«Как же оно называется?» Наклонив голову, я посмотрела на большое дерево, ветви которого свисали до самой земли. Мой взгляд проследовал от его корней до бесконечных, растущих во все стороны ветвей. Тут так много всего, что мне следовало бы знать: цветы, травы, деревья и фрукты, которых я никогда прежде не видела. Казалось, потребуется уйма времени, чтобы выучить их названия. А сколько, интересно, времени нужно, чтобы узнать человека?

Сангхак, который шел впереди, повернул голову в мою сторону:

– Место, где расположен наш лагерь, называется «Эва» – это означает «запад».

Сангхак широко взмахнул рукой. Его чисто выбритый подбородок выглядел свежо. Я кивнула в ответ.

Действительно ли мое решение было верным для нас четверых? Смогут ли все из нас быть счастливы? Меня всю дорогу преследовала только одна эта мысль. Внятного ответа так и не было. Как только я сказала, что выйду за Чхве Сангхака вместо О Чансока, второй просто хлопнул дверью и ушел. Наен же отвернулась, спрятав лицо в руках. А Сангхак и вовсе просто глядел на меня. Что он хотел этим сказать? «Согласиться не могу, но и возражать не стану»? Сможем ли мы вчетвером быть счастливы одинаково? Будто пытаешься по справедливости разделить рисовый пирог на равные части.

Я не могла забыть удаляющийся силуэт Чансока, который шагал с недовольным выражением лица. На нем была рубашка с рисунком в виде листьев. Я была не в силах оторвать взгляд от него.

Место, где располагалась кухня, куда меня привел Сангхак, было похоже на просторный склад. Она находилась между четырех хижин, поэтому, скорее всего, ею пользовались и другие жители. Меня немного расстроили ветхая крыша и стены в этой так называемой кухне. Я пошаркала ногой по грязному полу. Бурого цвета земля выглядела странно. Почва была совсем сухой: только дунь – и разлетится пылью. Но разве мне кто-то говорил, что, когда я приеду на Пхова, полы на кухне и в туалете будут настолько чистыми, что хоть босиком ходи? Видимо, от жизни в «Лагере девять» не стоит ожидать подобного.

Сангхак познакомил меня с женщиной, которая готовила ужин. Ее звали Пак Сунре, и улыбка ее была яркой и естественной. Сунре выглядела словно женщина, которая проживает свою жизнь, не проливая слез. Несмотря на то что на ней была пожелтевшая от пота и пыли одежда, она не выглядела измученной. Сунре сказала, что ждала меня, и поприветствовала:

– Добро пожаловать. Жарковато, не так ли? – и она протянула мне чашку с водой, хотя я этого даже не просила.

Глаза Сунре были необычайно темными и глубокими, похожими на ягоды корейского винограда. Стройная, с яркой улыбкой и сияющими глазами, она показалась мне женщиной, которая не постареет никогда. Я сразу почувствовала к ней особое расположение – возможно, только лишь из-за того, что она стала первым человеком, которого я встретила после прибытия в лагерь.

Я осушила чашку. Вкус воды на острове почти ничем не отличался от домашнего. Мне сразу стало легче, и жажда прошла. И меня впечатлила доброта Сунре. Сангхак тоже выпил воду и вытер рот.

– Что ж, я пойду немного поработаю.

– Ты возвращаешься на плантацию? Сейчас?

– Надеюсь, заплатят хотя бы за полдня. Хотя нет так нет.

Сангхак выглядел как человек, который хотел поскорее отправиться по делам, потому что чувствовал себя неловко и даже отчасти неуютно.

– Да ладно, ты же так долго дожидался свой невесты! Отдохни хоть немного.

– Я не был на работе уже три дня, – он сказал это так, будто впервые взял такой долгий перерыв.

– Что ж, раз у тебя в семье пополнение, придется теперь работать усерднее, – заметила Сунре, отворачиваясь.

Корзина, которую дала мне Сунре, была наполнена знакомыми овощами – тыквой, салатом. Ощущение, что я все еще где-то в родном городе, не уходило. Когда я вышла на задний двор кухни, там обнаружился небольшой колодец, вблизи которого росли разные овощи.

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– Ах, именно в этом возрасте я приехала сюда.

Сунре закивала, словно вспоминая то время. Она сказала, что прошло уже три года с тех пор, как она очутилась на Пхова.

Вода, набранная из колодца, была прозрачной и холодной. Я вымыла овощи и сложила в корзину. Сунре встряхнула ее обеими руками. Капельки воды разлетались в воздухе как мыльные пузыри: в каждом играла маленькая радуга. Сунре все хихикала, тряся корзину, совсем как ребенок.

– Я готовлю еду трижды в день для работников здесь, на плантации. То, что женщины работают здесь, абсолютно нормально. Пускай и получаем мы меньше мужчин. Иногда попадаются не очень хорошие люди, но и они платят.

За чисткой овощей Сунре без умолку рассказывала разные истории. Казалось, она истосковалась по беседе. Слушая ее, я представляла себе лица людей из «Лагеря девять», с которыми мне вскоре предстоит встретиться.

Женщина приоткрыла крышку большой кастрюли с супом. Кислый и пикантный аромат разжигал во мне голод. От запаха домашней еды меня начало клонить в сон, как после долгого путешествия.

– Почему мужчины такие невнимательные?.. Следовало бы хоть показать тебе сперва новый дом. И не стыдно ему было бросать тебя вот так?

Сунре взяла меня за запястье и повела куда-то. Она сказала, что нам нужно сходить посмотреть на комнату, в которой живет Сангхак. Это была вторая комната справа после выхода из кухни. Сунре сказала дождаться еды, но я чувствовала такую усталость, что готова была лечь прямо на пол.

Сунре вернулась на кухню, а я оглядела комнату. Койка у одной из стен казалась слишком маленькой, чтобы на ней могли уместиться два человека. В комнате стоял ветхий стол и тут же – моя сумка с вещами. Сложно было назвать это спальней новобрачных. Мне понравились только большие окна. Зеленые листья укладывались на подоконники, как будто хижина стояла посреди леса. Я не могла хорошо рассмотреть окрестности, потому что деревья закрывали весь вид, но чувствовала, что со своей любовью к зелени в «Лагере девять» мне будет хорошо. Отныне это место, где я буду жить, сказала я себе. Отныне здесь мой дом.

Я долго лежала на полу. Именно тогда я осознала, что проделала долгий путь, чтобы попасть сюда, в эту комнату. Как там Наен и Чансок, интересно? Что эти двое сейчас делают? Мою голову наполнил рой мыслей. Внезапно веки опустились сами собой.

«Как долго я сплю?» Снаружи слышались разговоры людей. От удивления я открыла глаза и осмотрелась. Казалось, я уснула, как только вошла в комнату. Каждый раз, когда я делала вдох, запах травы, заполнявший помещение, достигал моего носа. Прохладный и чистый воздух отличался от дневного.

Я распаковала сумку. Первое, что бросилось мне в глаза, это теплая накидка, в которой я покидала Чемульпо. Я поднесла вещь ближе и полной грудью вдохнула морозный аромат зимы. Внезапно с незримой силой на меня обрушилась тоска по моей матери. Ей было бы тяжело, узнай она, что место, куда мы прибыли, проделав весь этот долгий путь, представляло собой маленькую вонючую каморку. Накидка была тяжелой и нелепой. На острове она была мне больше не нужна, поэтому я затолкала ее обратно вглубь сумки. Так же глубоко, как запрятала тоску и по родине, и по лицу своей матери.

Я вспомнила день, когда покинула Чемульпо. Мы собирались было садиться на паром, но моя мать расплакалась. Она была не похожа на себя. «Вскоре я смогу и тебя забрать на Пхова, они так говорили, мам», – повторяла я то, что слышала и во что сама верила. Мама кивнула в ответ. Зимний ветер был резким. В тот день я впервые осознала, что моя мама – маленькая и хрупкая женщина.

Я закончила распаковывать вещи. Мое внимание привлекли светло-зеленый чогори, красная юбка и белый хлопчатобумажный носовой платок. Все эти вещи мама шила для меня несколько дней. Мама сказала, что они обязательно мне понадобятся, и уложила все в сумку своими грубоватыми, шершавыми на ощупь руками.

Сунре открыла дверь со словами: «Эй, седек!» Она назвала меня «седек» – «молодая невеста». Я опешила от непривычного обращения.

– Все очень ждут, когда ты к ним выйдешь.

Выглянув через щель приоткрытой двери, я сначала увидела лицо Сангхака. То, как он взглянул на меня, а затем резко повернул голову, выдавало неловкость. На извилистом стволе высоченного дерева, покрытого листвой, сидели люди. Все мужчины были в длинных брюках. Они сняли сапоги до колен и небрежно отбросили в сторону. Видно было, что мужчины только вернулись с работы на плантации. От них пахло потом и грязью.

Сунре усадила меня рядом с Сангхаком и представила как его новоиспеченную невесту. Наен и Чансока нигде не было видно. Я понимала, что если бы мы встретились с ними, то всем могло бы стать неуютно, но не могла унять любопытство. Люди смотрели на меня. Загорелые, улыбающиеся лица.

– Отличный выбор, Сангхак хен! [6] Я сам как сейчас помню свою первую встречу с невестой. Ее кожа, такая мягкая, и гладкие молочно-белые бедра все никак не шли у меня из головы, когда я срезал тростник на плантации… Я тогда аж полоснул себя несколько раз по пальцам вместо тростника!

Супруг Сунре, господин Пхен, похлопал Сангхака по плечу и захихикал. Этого будто было недостаточно, поэтому он закатал длинный рукав и прижал загорелое предплечье к тонкой белой руке жены. Смущенная Сунре отпихнула мужа, хотя мне показалось, что на деле его игривость не вызывает у нее возражений.

– Это похоже на темную корягу, в которую несколько раз била молния, рядом с белыми рисовыми лепешками, – произнес кто-то, указав на загорелую руку Пхена. Люди рассмеялись и захлопали в ладоши.

Господин Пхен, низкорослый для мужчины, выглядел намного старше Сунре. Было ощущение, что громкий голос совсем не подходит его маленькому телу. Единственной мужественной чертой в нем показался мне громкий командный голос. Однако я изменила мнение, взглянув на его руки. Они были необычайно большими для его тела и выглядели загрубевшими, как у человека, трудящегося без продыху. Каждой ладонью он с легкостью мог бы закрыть лицо Сунре. Он частенько приобнимал своей лапищей хрупкие плечи жены. То, как жители «Лагеря девять» поглядывали на них, говорило, что здесь все давно привыкли к игривым отношениям в этой паре. Господин Пхен казался человеком, который смеялся так же много, как и сама Сунре.

– Только послушай себя! Что за вульгарные разговоры при нашей молодой невесте? Я и так знаю, что икры твоей жены бледны, как белая редька, и нечего тебе тут дразнить холостяков, – с недовольным видом произнес мужчина по фамилии Хон. Его лицо было хмурым, будто он и впрямь завидовал счастью господина Пхена.

– Так, а когда это ты успел разглядеть ноги чужой жены? – с недовольным видом вопросил господин Пхен. – Не грабеж ли это средь бела дня, а?

Голос Пхена стал тяжелым и серьезным: всю игривость как ветром сдуло. Сангхак вмешался, сказав Пхену, что это была просто шутка, и похлопал его по плечу. Хон поскреб в затылке, сказал, что извиняется, и улыбнулся.

– А куда делся Чансок? У него уже первая брачная ночь началась?

Шутка человека с хриплым голосом заставила всех разразиться хохотом.

Кто-то предложил уже наконец поесть. Женщины, услышав это, встали одна за другой и прошли на кухню. Я также последовала за Сунре. Уходя, она сказала, что в субботу состоится свадьба. Сунре пояснила, что торжество собираются устроить совместное, на две пары. Только тогда до меня постепенно начало доходить, что означают принятые мной решения. О Чансок становится мужем Наен. Они будут жить вместе как мужчина и женщина. Вот что это означает.

Белый ханбок [7], который надевали все новые невесты по фотографии, выглядел совершенно новым. Посадка и длина были подходящие. Сетчатый чогори доходил мне до талии. Ткань его была белой и слегка шершавой. Каждый раз, когда я смотрела на ханбок, мне казалось, что он ослепительно красив. Я провела по материалу рукой. Кто-то сшил этот наряд, увидев, в чем выходят замуж американки. Искусно сшитый и украшенный вручную искусственным жемчугом и стеклянными бусинами, он выглядел неотразимо. Никогда раньше я не видела ничего настолько шикарного.

Сунре донимала меня, требуя, чтобы я примерила наряд. Она сжимала в руке несколько свежих цветов – сказала, что украсит ими мою фату. Лепестки цветов были белыми, а сердцевина – темно-розовой. Я инстинктивно сунула туда нос и почувствовала запах меда.

– Это плюмерия, – прошептала мне на ухо Сунре, словно раскрывая секрет.

На кончиках лепестков дрожала чистая утренняя роса. Я произнесла про себя название цветка. Оно было легким и красивым, как имя птицы, неторопливо летящей по голубому небу. Подходящее имя для птицы, подумалось мне.

– У тебя такая красивая кожа цвета слоновой кости. Но, к сожалению, за год солнце на Пхова испортит ее, – цокнула языком госпожа Чхве.

Она представилась мне как женщина, которая поможет мне с прической и макияжем в день свадьбы. Госпожа Чхве была плотно сбита, круглолица, и всякий раз, говоря что-то, показывала ровные зубы, свидетельствующие о хорошем здоровье.

– Когда ты впервые появилась здесь, вся замерзшая, тоже была симпатичной беляночкой, – прибавила госпожа Чхве, наблюдая за Сунре, и засмеялась.

Сунре улыбнулась в ответ, будто припомнила то время:

– Так и ваша кожа до сих пор бела, госпожа. Что это вы такое говорите?

– Это ты так говоришь. Но что толку, если мой муженек так не думает?

– Ваша кожа лучше моей: вы же шьете, а не на воздухе работаете.

– На Пхова даже ветер обжигает лицо. Так какая разница, где работать: внутри или снаружи?

– Тебе, седек, тоже следует беречь лицо и стараться работать в тени. Будешь пренебрегать этим – в конечном итоге станешь как я или вот эта моя сестра по несчастью.

Я кивнула, соглашаясь с Сунре.

Госпожа Чхве, которая была старше меня на тринадцать лет, сказала, что у нее трое детей. Она прибавила, что прибыла сюда на первом иммиграционном корабле вместе с Чхве Сангхаком и О Чансоком.

– Ты приехала с японским паспортом, седек?

– Да.

– Невелика важность, но, знаешь, я-то из поколения, которое гордо привезло с собой паспорт Корейской империи. Ведь и ты, Сунре?

Сунре кивнула, как будто это само собой разумелось. На ее лице все еще сияла яркая улыбка.

– Ну, это теперь колония другой страны… Подлецы. В любом случае я рада твоему прибытию. Добро пожаловать.

– Я еще не видела жену Чансока, но ей тоже повезло перебраться сюда, – произнесла госпожа Чхве без малейших сомнений.

Мечты о рае

– Я и подумать не мог, что так обернется. Похоже, именно это люди зовут судьбой. А с судьбой как поспоришь?..

Сангхак потушил сигарету. С его лица не сходила гримаса, словно ему было трудно обсуждать этот вопрос.

– Да уж… – ответил Чансок коротко, как воспитанный младший брат, который со всем соглашается.

Чансок по сей день свято верил в Сангхака как в человека, который всегда говорит правильные вещи. Когда тот сказал, что зайдет к Чансоку, чтобы кое-что обсудить, последний немного напрягся. В его голове возникали самые разные мысли. Если бы сейчас Сангхак попросил его взять Канхи с собой и уехать на другой остров, он без промедления выполнил бы указание. Сангхак, которого он знал, был человеком рассудительным. Однако слово, которое вылетело из его уст, было «судьба». Он хотел смириться и жить дальше. И пусть Сангхак был ему как старший брат, сердце Чансока все равно сжалось и застыло.

– Не знаю, что там подумали бы другие, но вам двоим, мне кажется, будет не по себе… Ты вроде бы планировал торговлей заняться, не лучше ли тебе поскорее оставить плантацию и уехать?

– Да, но у меня были планы в Гонолулу.

– У меня такое чувство, что ты опасаешься начинать новую жизнь теперь, когда приехала твоя невеста. – Сангхак закурил еще одну сигарету. Морщины, залегшие между его бровями, снова зашевелились.

– Все, что я получил, это ее имя, фотография и одно письмо. Не больно-то надежные основания для того, чтобы планировать будущее.

Чансок говорил так, как будто упрекал себя. Он все еще дорожил письмом от Канхи. Неожиданно получив его, он перечитывал послание снова и снова. Он не мог передать словами, насколько был благодарен и какую радость испытывал. Это письмо казалось ему еще более ценным из-за того, как оно добиралось к нему из Чосона.

Двое мужчин опустошили свои стаканы, пытаясь разрядить атмосферу неловкости. После слов Сангхака «все должно было быть не так» Чансок вспомнил растерянное лицо Канхи. Как она могла быть такой хладнокровной?

Свадьба была назначена через три дня.

Чансок проводил Сангхака и бесцельно побрел куда-то. Спокойный полуденный солнечный свет падал на зеленые поля сахарного тростника. Чансок шагал, оставив лагерь за спиной. Он брел мимо полей сахарного тростника высотой с него самого, а внутри него разгоралось пламя гнева. Он даже не знал толком, на что злится. Чансок, конечно, верил другу, но вся эта ситуация была абсурдной.

Как можно было разбить уже сговоренный союз всего несколькими словами? У Чансока было такое ощущение, что Сангхак настолько спокойно принял слова Канхи из-за того, что почувствовал, что она не хочет расставаться с Наен. Но Чансок ненавидел себя за то, что последовал за другом. Он чувствовал, что Канхи предала его, но предательство Сангхака, который принял такое решение, а теперь вел себя так, словно ничего особенного не случилось, было куда больнее.

Когда Чансок услышал о Синчхонджи [8], он, даже не раздумывая, принял решение отправиться на остров Пхова. У него не было ни родителей, ни братьев, ни сестер. Не было ничего, что бы держало его на родине. Даже когда Чансок работал ночи напролет, он едва мог позволить себе есть хотя бы трижды в день. Если же работы не было, ему приходилось каждый раз искать себе пропитание. Все его мысли были лишь о том, как бы выжить. Совершенно не похоже на нормальную жизнь для человека – о такой он уж точно не мечтал.

– Вы сказали «Пхова»?

– Верно. Так этот остров называется. Говорят, что там тепло круглый год и можно не бояться холода до конца своей жизни. И фрукты валяются прямо под ногами.

Когда он впервые услышал это, ему захотелось отправиться на остров, пусть бы даже он находился в самой преисподней. Нет, это был тот самый рай, о котором он мечтал всю свою жизнь. Заработная плата, медицинские льготы и даже дом – эти условия были неслыханными в его родной стране. Боясь упустить шанс, он был нетерпелив. Когда Чансок пришел попрощаться со своим единственным кровным родственником, дядей по материнской линии, тот подарил ему потертый костюм и сказал:

– Это новое место, так что тебе придется зажить там новой жизнью. Мужчине нужно быть уверенным в себе, когда он отправляется в другую страну.

На пароме, направлявшемся на Пхова, Чансок все размышлял над словами дяди. Где-то он слышал, что жизнь иногда подбрасывает тебе возможности, и теперь осознал, что у него появилась возможность жить по-человечески. Двадцатилетний крепкий организм – бояться ему было нечего. Он решил, что накопит денег и построит дом на том острове, где круглый год все цветет и щебечут птицы. Где-то около десяти комнат. Да, этого было бы достаточно, чтобы создать семью и зажить счастливо. Он мечтал построить большой гостевой дом, чтобы люди, чей путь лежит в Чосон из Пхова или наоборот, могли остаться и переночевать. Чансок был настолько полон фантазий о новом месте, что ему казалось, что паром еле тащится.

Чансок бросил взгляд на свой наряд: соломенные сандалии и парадный костюм в западном стиле. Выглядело совершенно неправильно. Он подумал, что первой вещью, которую он купит на зарплату, будет новая обувь, сделанная из кожи. Ему было достаточно просто представить это. Лишь немногие из людей на борту были одеты в костюмы. Конечно, когда на тебе соломенные сандалии, облачаться в костюм глупо, но Чансок с удовлетворением прикоснулся к его лацкану.

22 декабря 1902 года японское судно «Гэнкаймару» покинуло порт Чемульпо. На борту находился сто двадцать один человек. Это были первые корейские эмигранты, направляющиеся на остров Пхова. Сначала 24 декабря корабль прибыл в Нагасаки, проплывая через Мокпхо и Пусан. Пройдя медосмотр и вакцинацию на карантинной станции в Нагасаки, корейцы дождались прибытия американского судна «Гэлик», следовавшего транзитом через китайский город Шанхай. В общей сложности девятнадцать человек не прошли медицинский осмотр. Выбыли те, кто поднялся на борт в одиночку. Люди в один голос говорили, что это счастье, что семьи не пришлось разлучать. Выбывшие затем вернулись в Чосон, и некоторые из них даже решили дождаться следующего корабля. Всего на борту осталось сто два человека. В основном это были мужчины среднего возраста, а также несколько женщин и детей.

Сангхак наблюдал за молодым человеком, стоящим на борту и смотрящим на море. Он казался смельчаком, ел быстрее всех и во время раздачи еды всегда просил добавки. Несмотря на впечатляющий аппетит, он был воспитанным молодым человеком, который всегда аккуратно убирал за собой после трапезы. Его наряд сразу привлек внимание многих: странное сочетание парадного костюма и соломенных сандалий. Мало кто был одет похожим образом. Коротко остриженные волосы освежали его образ. Кажется, он был примерно того же возраста, что и младший брат Сангхака, который остался в Чосоне. Глядя на то, как юноша с неизменным почтением здоровался с проходящими мимо взрослыми людьми, Сангхак подумал, что манеры у него хорошие. Он выглядел по-настоящему славным человеком, с которым можно сблизиться. Когда отправляешься на Пхова, нужно быть готовым, что придется с кем-то делить ночлег. Само собой, такое волей-неволей сближает, и, поскольку эти двое плыли на одном корабле, можно было назвать их товарищами.

Сангхак подошел к молодому человеку:

– Чхве Сангхак.

Чансок замер, когда мужчина внезапно протянул ему руку. В его глазах отражалась такая серьезность, что Чансок, сам того не осознавая, подал руку в ответ. Впервые за все время пребывания на борту кто-то поздоровался с ним настолько почтительно. Он почувствовал себя странно: к нему давно никто не относился подобным образом. Он крепко пожал Сангхаку руку и ощутил тепло и силу. Мужественная, одновременно мягкая и мощная рука.

– Меня зовут О Чансок.

– Вы плывете один?

– Обращайтесь ко мне на «ты». Полагаю, вы намного старше меня… и да, я один.

– Ты просто напоминаешь мне моего брата. Это, наверное, судьба.

В тот момент, когда Сангхак, увидев О Чансока на судне, заинтересовался им, молодому человеку было двадцать лет. Чем больше старший за ним наблюдал, тем больше юноша привлекал его. Чансок обладал необычайным обаянием, которое влекло людей. В отличие от Сангхака с его мягкими чертами лица, Чансок обладал мужественной внешностью. Он будто всем своим существом излучал мужскую силу. На первый взгляд он казался спокойным и чуть отстраненным, так что Сангхак подумал, что, наверное, его жизнь была полна трудностей – этого было не скрыть. Двое мужчин сблизились быстро.

Прошло больше недели с тех пор, как паром покинул порт Нагасаки после двухдневной стоянки. Судно шло посреди бескрайнего моря. Все вокруг то и дело говорили, что место под названием Пхова уже совсем близко. Воздух становился теплее.

Чансока раздражал неприятный запах, исходивший от мужчины, сидевшего рядом с ним. Когда стало жарче, запах усилился. А Сангхаку не понравился его багаж, который был необычно объемистым по сравнению с багажом других пассажиров. Естественно, людям, которые всю свою жизнь оставили позади, сев на этот корабль, было тяжело смотреть на такое обилие поклажи. А пассажир еще и все время носил багаж с собой, чуть ли не сидел с ним в обнимку. Наконец терпение Чансока истощилось:

– Боже, что за зловоние…

Мужчина ничего не ответил на это, что раздосадовало Чансока еще сильнее. Но он сдержался, смолчал и отошел с Сангхаком в сторонку.

– Вы когда-нибудь разговаривали с этим человеком?

Сангхак поглядел на пассажира, на которого указывал Чансок, и склонил голову набок.

– Ну, это одиночка. Поговаривают, что он жил в России до девятнадцати, а потом вернулся в Чосон. Он должен неплохо говорить по-русски, хотя я не уверен, что слухи эти правдивы.

– Но почему он всегда таскает с собой сумку, которая пахнет не пойми чем?

Глаза Сангхака сверкнули любопытством при словах Чансока. После ужина они пошли туда, где сидел мужчина. Ветер, гулявший по палубе, был довольно слабым. Море колыхалось и было темнее ночного неба. Звезды мерцали над головой, словно вот-вот начнут падать вниз.

– Чхве Сангхак.

Мужчина обернулся.

– Ли Тэхо. Я из Вонсана, но некоторое время провел в районе Северного Кандо [9] и в России.

Сангхак пожал руку, протянутую мужчиной: его исчерпывающее представление располагало к себе. Хотя Ли Тэхо был невысокого роста и коренастый, выражение лица его было приятным. Подошел Чансок, и все трое пожали друг другу руки.

– На первый взгляд представляется, что господин Сангхак – старший из нас троих, а господин Чансок – младший, – заметил Ли Тэхо.

Все трое переглянулись и засмеялись.

Чансок, не в силах сдержать любопытство, наконец спросил:

– Вы что-то взяли на борт… Что-то сильно пахнущее.

Тэхо поскреб в затылке:

– Это меджу [10].

Чансок и Сангхак не могли поверить собственным ушам.

– Вы сказали «меджу»? – переспросили они хором.

– Я взял его с собой, потому что он напоминает мне вкус соевой пасты из родных мест.

Услышав это, Чансок и Сангхак схватились за животы. Хохот мгновенно прогнал тоску долгого и скучного путешествия. Им бы просто и в голову не пришло, что за драгоценность Тэхо прятал в своей сумке.

Все трое без устали беседовали до поздней ночи. Хоть они и познакомились на этом же судне, мужчины чувствовали некое родство друг с другом. Это была одна из таких ночей, когда кажется, что протяни руку – и ухватишь звезду с неба. Ночные небеса были глубокими и темными, словно их будущая жизнь, но и исполнены звезд, вселяющих надежду. Те пассажиры, кто уже спал, тихонько похрапывали. На борту все было мирно.

Трое продолжали переговариваться, понизив голоса: им не спалось. Чансок был поражен тем, что Тэхо, казавшийся простоватым и замкнутым, оказался настолько красноречивым.

– Несмотря на официальный статус иммигранта, меня беспокоит мое будущее на Пхова.

Тэхо был первым из троицы, кто открыто высказал свои сомнения относительно трудовой иммиграции и работе на плантациях сахарного тростника.

– Прежде чем приехать в Чосон, я некоторое время прожил в Китае, и оттуда уезжало много рабочих. Я уже бывал на острове, и люди рассказывали мне, что им пришлось столкнуться со множеством трудностей.

Он говорил как человек, который много где побывал, много видел и слышал до того, как сесть на паром.

– Тяжелым трудом меня не напугать. Посмотрите-ка!

Чансок снял пиджак и напряг мышцы рук. Сангхак и Тэхо подняли пальцы в знак одобрения: так держать, младший братец! Чансок ощутил прилив воодушевления. Затем лицо Сангхака сделалось серьезным, и двое приятелей подсели ближе к нему.

– Как вы все знаете, судно, на котором мы плывем, является официальным иммиграционным кораблем. Возможно, наше будущее кажется неустойчивым, но я считаю, что разводить панику раньше времени не стоит.

– Я слышал, что китайцы, живущие на Пхова, составляют более половины всего населения острова?

– Верно. Так и есть, ведь Китай уже давно поставляет туда рабочую силу. Их стало слишком много, это начало создавать социальное напряжение. Поэтому владельцы плантаций стали искать рабочих из других стран, вроде Японии. Вы же знаете: японцы прибыли на Пхова почти на двадцать лет раньше нас.

Тэхо покивал, показывая, что тоже знал об этом.

– В любом случае эти ребята действуют быстро.

– Но почему они выбирают наших, а не японцев?

Чансоку было любопытно: он впервые слышал об этом. На их паром поднялось множество иммигрантов, стремящихся избежать голодной смерти. Чем больше Чансок слушал товарищей, тем большую неловкость испытывал от собственного невежества.

– Потому что так дешевле.

Ответ Сангхака был прост. Тэхо снова кивнул, соглашаясь, и прибавил:

– Похоже, было уже немало случаев, когда японские рабочие сбивались в союзы и противостояли плантаторам.

– Противостояли? – Чансок был расстроен: об этом он совсем ничего не знал.

– Я не в курсе подробностей, но думаю, они требовали повышения заработной платы или лучшего обращения.

Чансок и Тэхо покивали.

Глядя на Сангхака, Чансок подумал, что его товарищ – человек умный, рассуждающий логически и знающий все о событиях внутри и за пределами страны.

Первое впечатление говорило, что его семейство принадлежало к высшему классу, янбан.

Хотя Чансок не чувствовал по этому поводу неловкости: они находились на полпути к новому миру, где, насколько он знал, разницы между высшими и низшими сословиями, сангном, не было. По слухам, на острове все трудились плечом к плечу и делились друг с другом. Тем не менее слова о повышении заработной платы и обращении звучали для Чансока чужеродно.

Все, что он мог, это внимательно слушать своих новообретенных старших брарьев, смутно догадываясь, что все это означает. Чансок еще сильнее напряг слух. Он не хотел пропускать ни единого слова или вздоха. Речи о возможности жить новой жизнью на новой земле были драгоценными и обнадеживали.

– Тогда эти китайские и японские рабочие, должно быть, сделались для плантаторов настоящей головной болью. – Голос Чансока был полон уверенности, как будто юноша действительно понял, о чем говорят эти двое. Он был горд тем, что смог быстро сформулировать вывод из этой запутанной истории.

– Вот именно. Но важно в итоге лишь то, что нынешняя ситуация, при которой рабочие из Чосона едут на Пхова, выгодна для нас. Плантаторам понадобится рабочая сила.

Чем больше Чансок слушал, тем сильнее его убеждали соображения Сангхака насчет того, что ситуация складывается в пользу корейских рабочих. Похоже, страх перед неведомой землей Пхова постепенно исчезал. Они втроем устроились в углу и решили поспать. Чансок же принялся считать звезды на ночном небе: уснуть он не мог – не тогда, когда внутри расцветала надежда. Прежде чем он успел это осознать, на горизонте уже забрезжил новый день.

Ходили слухи, что после обеда на судне состоится богослужение. Также было сказано, что они прибывают на Пхова завтра. Люди разволновались. Мигрантов набирали в основном американские миссионеры-методисты, которые часто посещали Чемульпо, поэтому большинство из них состояли в одной церкви. В ходе богослужения даже те, кто не относился к христианам, из любопытства подходили поближе и в итоге один за другим занимали места. Даже люди, не присутствовавшие на службе, все равно наблюдали лежа или сидя поодаль.

– Великое переселение израильтян в Ветхом Завете также можно назвать примером иммиграции. Иммиграцией можно считать и тот факт, что ваши предки, народ Пэкче [11], уехали в Японию и поселились там. Было действительно интересно разгадать характер иммиграции, глядя на иероглифы. Например, первый иероглиф в слове «иммиграция» означает «много риса». Другими словами, иммигранты – это люди, которые покидают свой родной город в поисках пропитания, они добывают его. Теперь мы – одна семья, плывущая на этом судне с общей целью. Мы – воссоединившиеся братья и сестры.

Сангхак, Чансок и Тэхо сидели поодаль и наблюдали за молящимися. Все трое были согласны с тем, что покинули родину, чтобы добыть себе пропитание. Если подумать, Тэхо был даже дважды эмигрантом: ведь он сперва уехал во Владивосток и только потом отправился на Пхова.

Среди людей, присутствовавших на службе, особенно выделялась одна женщина по имени Со Симен, сидевшая с двумя маленькими девочками. Она заметно отличалась от всех мигрантов на борту. Ее раскосые глаза и глубокий взгляд, аккуратно уложенные волосы и прямая спина производили впечатление домохозяйки из благородного рода.

Наблюдая за службой вместе со множеством других, Симен испытывала неописуемое воодушевление. Вера, которую она обрела, посещая церковь тайно от родственников, стала ее опорой в трудные времена. В родном городе мужчины и женщины были отделены друг от друга во время богослужения плотной занавесью. Однако на первой службе, проходившей на пароме, направлявшемся в новую землю, не было ни разделения, ни различий между мужчинами и женщинами. Это ее взволновало. Она решила выкинуть за борт свои воспоминания о том, как ее ругали за рождение двух дочерей. К счастью, оглядевшись, женщина увидела несколько знакомых лиц из церкви. Симен подумала, что сесть на борт этого парома было хорошим решением, и крепко обняла двух дочек за плечи.

– Разве это не земля? – крикнул кто-то.

Все вокруг зааплодировали и сбежались к самому борту. По мере приближения зеленая точка становилась все больше и больше. Сердце Чансока колотилось. Ему казалось, что он уже чувствует запах суши, так что он задышал поглубже. Точка превращалась в сушу, и люди приветствовали ее криками. Небо было чистым, без единого облачка, и казалось, видневшийся вдали зеленый остров встречает гостей с распростертыми объятьями. Чансок закрыл лицо руками, не в силах поверить, что прибыл на Пхова, о котором только слышал ранее. Легкая дрожь пробежала по его телу.

Им сказали, что необходимо заполнить иммиграционные документы, прежде чем судно войдет в порт Гонолулу. Все документы были на английском языке, так что пришлось обратиться за помощью к переводчику господину Со. У них спрашивали имя, пол, возраст, семейное положение, род занятий, последнее место жительства, пункт назначения, размер приданого и уровень грамотности.

Люди стояли, ожидая своей очереди. Сангхак помогал господину Со заполнять бланки. Он передавал документы, написанные на корейском языке, Со, а тот быстро переводил их на английский.

Настала очередь Чансока. Сангхак спросил, грамотен ли его друг. Чансок признался, что не умеет ни читать, ни писать. Он чувствовал себя так, будто совершил большой грех. Лицо его резко покраснело. Чансок взглянул на Сангхака с легкой завистью, ведь тот мог легко записать то, что ему сказали.

– Первым делом тебе нужно освоить грамоту. Я буду учить тебя.

Сангхак подмигнул, и Чансок кивнул в знак благодарности. Возможность научиться писать – это то, о чем он даже и мечтать не мог.

Настала очередь Симен. Она шла медленно, вероятно потому, что сверток в ее руках был тяжелым. Две девочки, следовавшие за ней, держась за подол ее юбки, оглядывались с полными любопытства глазами. На первый взгляд Симен, четко отвечавшая на вопросы Сангхака, выглядела как деловая женщина. Когда ее спросили, как ее зовут, она на мгновение закрыла глаза и произнесла:

– Пожалуйста, напишите фамилию моего мужа Пак и мою фамилию Со на английском языке перед именами моих дочерей как Паксо.

Сангхак наклонил голову в ответ на ее неожиданные слова. Люди, ожидающие своей очереди, тоже глядели на женщину с выражением абсолютного непонимания. Симен снова заговорила твердым голосом:

– Я растила их как мать-одиночка. На этой новой земле у них начнется новая жизнь. Я могла бы указать только свою фамилию, но не хочу прерывать цепочку их биологической связи.

Ее голос звучал непоколебимо. Сангхак сказал, что у него нет выбора, и записал фамилию с ее слов. Маленькие дочери Симен стояли, держась за ее руки и, похоже, намеренные не выпускать их вовсе. В их искрящихся глазах и полных внимания позах сквозили ум и изящество, говорившие о том, что к воспитанию девочек подходили с должным тщанием.

Сто два человека, сошедших с парома, выстроились в очередь. Все выглядели измотанными долгой дорогой. Только полуденное солнце оставалось бодрым. Люди выходили из очереди один за другим, услышав свои имена, названные переводчиком Со. Хозяин плантации распределил людей по повозкам и рассадил. К счастью, все отправлялись на одну плантацию. Говорили, что Ассоциация плантаторов, выращивающих сахарный тростник, проявила заботу о первых корейских иммигрантах.

Чансок втайне боялся, что ему придется расстаться с Сангхаком, и, когда этого не произошло, почувствовал облегчение. Люди, которые думали, что их разлучат, держались за руки, обнимали друг друга и похлопывали друг друга по плечу, когда слышали, что все собираются на одну планатацию. Все эти люди за несколько дней на судне стали близкими друзьями. Они сделали один и тот же выбор и вместе пересекли Тихий океан. Сангхак крепко обнял Чансока, прежде чем сесть в повозку. Тэхо тоже подошел и раскрыл объятия. На их глазах выступили слезы – возможно, потому, что все трое почувствовали себя счастливцами уже из-за того, что поедут в одно место.

Немало прошагав пешком, Чансок взглянул на небо. Густой лес мешал определить, который сейчас час. По пути Чансок вспоминал отношения с Сангхаком и сам не заметил, как оказался на вершине горы, нависавшей над «Лагерем девять». Отсюда весь лагерь целиком был виден как на ладони. Там он грузно опустился на землю.

Перед глазами Чансока встал тот момент, когда он впервые увидел Канхи. Он узнал ее с первого взгляда. Нет, наверное, правильнее сказать – почувствовал. Все, что он получил, это фотография и письмо, но он безумно ждал встречи с этим человеком. Конечно, Наен с ее западной внешностью привлекала внимание, но сердце Чансока с самого начала остановилось на Канхи. Если бы ему пришлось назвать причину, по которой это произошло, он бы ответил, что дело в ее взгляде. Такой мог быть только у человека, который уже давно ждет кого-то. Может быть, и у него самого был такой же взгляд – ведь он так долго ждал Канхи.

Было ли это причиной? Когда из уст Канхи вылетели слова о том, чтобы поменяться партнерами, Чансок был ошеломлен. Как будто кто-то ударил его по голове тупым предметом. Предложение было совершенно неожиданным. Сам Чансок изначально решил, что, если Наен будет упрямиться до конца, он сделает все возможное, чтобы ее переубедить. Дело было не только в деньгах. Было глупо возвращаться на родину. Как она сюда попала? Насколько он слышал, получить паспорт становилось все труднее. Не означало ли это, что Чосон уже потерял свой суверенитет? Чансок был потрясен безрассудством Наен, собиравшейся вернуться в голодный и холодный край.

Однако понять предложение Канхи было еще труднее – а ведь она выдвинула его, ни с кем не посоветовавшись. Чем больше он об этом думал, тем более бесчувственным казалось ему это решение. Даже если бы Наен и уехала, он считал, что Канхи-то точно останется. А досаднее всего было вспоминать то, каким образом повел себя Сангхак. Тот факт, что Сангхак, которому он доверял и за которым во всем следовал, принял предложение Канхи без единого слова возражения или колебания, по-настоящему его поразил. Чансоку хотелось плюнуть себе в лицо за то, что он напрасно доверял Сангхаку и слушался во всем, как собственного брата. Теперь Канхи будет женой Сангхака, и Чансок должен относиться к ней так и только так.

Он больше никогда не хотел возвращаться в «Лагерь девять».

Трое мужчин

Среди блюд, которые готовил Тэхо, самым популярным были пельмени, слепленные вручную. По вечерам в выходные дни он иногда стряпал русскую еду и приглашал людей из лагеря. У пельменей было более толстое тесто и более жевательная текстура, чем у манду [12]. Однако в отличие от традиционных пельменей, в состав которых входит только мясо, манду все же были вкуснее, ведь в них добавляли различные овощи.

С наступлением ночи женщины и дети уходили один за другим, оставляя мужчин беседовать. На самом деле истории Тэхо нравились его товарищам больше, чем блюда, которые он готовил.

– Тэхо, расскажи-ка нам историю о любви, столь же прекрасную, как это восхитительное приготовленное тобой кушанье, – шутливо произнес господин Хон, чье лицо раскраснелось.

Он налил Тэхо выпить, и остальные мужчины, сидевшие вокруг, захлопали, поддерживая его предложение. Тэхо откашлялся, делая вид, что уступает давлению:

– Мне было девятнадцать, и в то время я гулял по ночам. Я даже представить себе не мог, насколько холодны русские зимы. В день, когда я почувствовал, что все мое тело промерзло с головы до пят, я выпил несколько рюмок водки и пошел домой. Может, я был пьян, но все никак не мог найти собственный дом. Я закоченел… Затем я просто остановился перед каким-то домом. Он был маленьким и обшарпанным, и казалось, что в нем никто не живет. Я несколько раз постучал в дверь, но никто не вышел. Думая, что умираю, я кое-как собрал последние силы и закричал по-корейски: «Люди, спасите!»

Тэхо вдруг попросил налить ему вина, на одном вдохе влил жидкость в горло и крякнул. Впечатленные мужчины подсели поближе, нетерпеливо ожидая продолжения истории. В это время усталость рабочего дня исчезала. Все просто улыбались в ответ на любые слова. Ночное небо в лагере было синим и ясным.

– И представьте себе: человек, открывший дверь и поприветствовавший меня, оказался невероятно красивой девушкой.

Когда он дошел до этой части своей речи, некоторые мужчины сухо сглотнули – да так звучно, что сидевшие рядом услышали. Тэхо же взволновался и заговорил быстрее. Выражение лица изменилось, как у профессионального артиста. Наверняка никто уже и не помнил, что на пароме, идущем на Пхова, Тэхо когда-то проявлял невежливость да еще и тащил с собой вонючие соевые бобы.

– И знаете, что она сказала мне по-корейски? «Пожалуйста, заходите». Хотя там, где я жил, проживало несколько корейцев, я никогда не видел такой красивой девушки. В камине ярко горели дрова, в воздухе витал запах копченостей, как будто варили солянку. Это такой русский мясной суп. Мне было так голодно и холодно…

– Так, понятно, это все про еду, а ты давай дальше рассказывай…

Сидевшие вокруг мужчины подбадривали Тэхо. В то время из десяти мужчин на плантации жены были только у двоих-троих.

– Ну, дальше она прямо передо мной сняла с себя одежду.

– Полностью?..

– Что, совсем всю?..

– Полностью. Совсем. А потом раздела меня.

При словах Тэхо некоторые мужчины, которые и без того выглядели взъерошенными, улеглись на пол и начали кататься по нему.

– Кожа у нее была такая белая и искрящаяся, и янтарное пламя очага отбрасывало на нее отблески. Не знаю, как так вышло. Я всю ночь занимался любовью с этой девушкой, а наутро, пообещав встретиться с ней на следующий день, ушел домой.

– Все мужики одинаковые. – Пожилая женщина, выходя из кухни, покачала головой.

– Нужно было тебе остаться в том доме и жить с ней.

– Точно. Зажил бы славно и не страдал под этим палящим солнцем.

Мужчины бросали эти замечания, как будто история Тэхо отпечаталась у них в памяти. На лицах было написано разочарование, словно всем втайне хотелось, чтобы рассказ был длиннее.

– Слушай, а действительно ли тот дом был заброшен?

– Говорю же! Я сам не мог в это поверить. Я долго спал после этого, а днем сразу же помчался туда. Но я не смог найти дом. Никак. Словно дьявол меня заморочил.

– Вы что, даже не обменялись ничем на память?

– На память, говоришь… Мое тело помнит. С тех пор я так и не мог сблизиться ни с одной женщиной. Тело не откликалось… – пожаловался Тэхо с весьма серьезным выражением лица, и мужчины вокруг снова захохотали, катаясь по полу.

Тэхо закончил свою печальную историю любви, сообщив, что однажды в России его приняли за японца и чуть не забили до смерти. Никто так и не спросил, правда ли то, что он рассказал.

Первым, кто поднял вопрос невест по фотографиям, был Чансок. Он собирался покинуть плантацию и отправиться в Гонолулу. Окружающие часто говорили, что ему пора бы жениться. Каждый, кто знал его, знал и то, что Чансок – перспективный, способный и трудолюбивый молодой человек. Люди в «Лагере девять» верили, что он, мечтавший стать бизнесменом, однажды добьется большого успеха.

Но прежде чем заводить бизнес, Чансок хотел жениться. Когда он услышал, что любой, кто хочет взять невесту из Чосона, может подать заявку, его сердце затрепыхалось. Радость наполняла его при мысли, что он наконец сможет своими руками построить то, чего у него отродясь не было, – семью. Однако Сангхак с Тэхо, которые были ему как братья, тоже должны были принять в этом участие. У Чансока совсем не было желания жениться в одиночку.

– Хен, я оплачу расходы. Давайте подадим заявку вместе.

Чансок говорил с Сангхаком осторожно. Лицо товарища, вернувшегося с работы на плантации, выглядело еще старше, возможно из-за усталости. Он казался намного старше своих тридцати.

– Спустить столько денег ради женитьбы? – отозвался Сангхак. – Нет уж, спасибо, мне и так хорошо.

– Я слышал, что в твоей комнате каждый вечер проходят попойки, – заявил Чансок, нацелившись на серьезный разговор.

– Да нет же – ну и преувеличение!.. Всего лишь разговоры нескольких одиноких людей о прошлом.

Легкая тень на лице Сангхака выдавала его. Он был чрезвычайно благодарен, что Чансок заботится о его благополучии, но в то же время чувствовал себя униженным. Столько сил я вложил в то, чтобы переехать на Пхова, подумал он, и вот – трачу время впустую. Перед глазами всплыло лицо его сына, Сеука. Он оставил его на воспитание старшего брата, но не было никакой гарантии, что Сеок все еще живет в том же доме.

Люди, с которыми он был знаком, уезжали один за другим из лагеря в центр города, а число филиппинских рабочих на ферме увеличивалось. Даже Чансок обучался вести бизнес и больше времени проводил в магазинах Гонолулу. Господин Пхен, который был с ним близок, женился и стал меньше времени проводить в компании Сангхака. И тот завидовал, потому что Пхен выглядел счастливым. Господин Квак и его семья, которые так и не смогли привыкнуть к работе на плантации, в конце концов снова уехали в родной город. Сангхак завидовал и им, кто выбрал возвращение домой. День за днем после работы Сангхак чувствовал себя одиноким и угрюмым. И это была правда: чтобы отвлечься, он присоединялся к попойкам то тут, то там и играл в азартные игры.

Он не раз засыпал, даже не снимая пропахшую потом одежду. Иногда Сангхак просыпался посреди ночи из-за жажды, не мог снова заснуть и ворочался до самого утра. Он тосковал по запаху женского тела, его теплу. День, когда Сангхак пошел в бордель в Чайна-Виллидж, не принес ему ничего хорошего. Азиатские рабочие могли себе позволить не так много женщин. Женщина не могла понять его, а он не мог понять женщину. Казалось бы, не так уж это и трудно: разделить постель друг с другом. Сделка была оговоренной, условия просты. Тело женщины было теплым, и ему было хорошо внутри него. Но в те дни, когда Сангхак приходил домой из борделя, он почему-то выпивал больше. Однако за все это время у него не возникло ни единой мысли о женитьбе. Он просто ощущал, что быть одному тяжело и обременительно.

Сангхак взял сигарету и закурил.

– Я слышал, что в церкви есть кто-то, кто поедет на родину в следующем месяце, – не сдавался Чансок.

Его сердце сжималось каждый раз, когда он слышал, что Сангхак по ночам пьет, играет в азартные игры и нарывается на стычки с рабочими из других стран. «В кого он превратился?» Ведь этот человек помог Чансоку не только научиться грамоте, но и сохранить бодрость духа. Он был ему как старший брат и отец. Много раз Чансок тайно подражал мимике Сангхака и даже его голосу, потому что хотел быть похожим на него.

– О чем вы говорите, когда собираетесь в твоей комнате, хен?

Когда Сангхак не ответил на его слова о церкви, Чансок сменил тему. Друг, который только что затушил сигарету, наконец открыл рот, как будто ему задали вопрос, которого он ждал.

– Тебе тоже стоит узнать, почему мы приехали на остров в качестве рабочей силы сразу после японцев.

– Не потому ли, что мы обходимся дешевле?

Чансок говорил таким тоном, как будто тоже теперь во всем этом разбирался.

– Слушай, японские рабочие знали, что труд на апельсиновой ферме в Калифорнии в два раза выгоднее, чем здесь. Они просто не захотели оставаться. Местным плантаторам попросту не удержать их. Эти плантаторы – они не дураки. Они понимали, что потеряют деньги, и просто нашли кого-то на замену.

– Но разве наш хозяин так плох? Он построил нам церковь, верно? – вспомнил Чансок о церкви Эва на территории «Лагеря девять».

– Им выгоднее, чтобы послушные работяги, не требуя повышения зарплаты, ходили в церковь вместо того, чтобы пить, играть в азартные игры и драться. Таких легче контролировать. Вполне естественно, что, если ты религиозен, ты не будешь ввязываться в неприятности. Объединенными усилиями мы заработали им около шестисот тысяч долларов, и под влиянием момента они решили построить церковь.

Взгляд Сангхака на мир по-прежнему оставался проницательным и правильным. Чансока это поражало до глубины души, но в то же время он испытывал благодарность к другу. Его позиция сильно отличалась от позиции самого Чансока, который думал только о том, как бы уйти с плантации и заработать больше денег.

Тогда Чансок подумал, что Сангхаку было бы здорово жениться, и решил постараться его как-нибудь уговорить.

Для корейцев жизнь японских рабочих была объектом зависти. Место, где они жили, было просторнее и роскошнее, чем «Лагерь девять». Каждому хозяйству был предоставлен отдельный дом, причем дома были разной формы. Даже женщины однажды заглянули на их кухню и обалдели настолько, что рты у них потом не закрывались:

– У них на полу паркет! Как же я завидую людям, которые ходят из комнаты в комнату и на кухню без обуви!

Корейские рабочие получали меньше, и обращались с ними хуже, чем с японцами. Только спустя долгое время Чансок понял, что умелость, организованность и национальная сплоченность определяют заработную плату рабочего. Поехав в центр Гонолулу, можно было увидеть множество японских магазинов, где корейцы закупали предметы первой необходимости. Японцы жили гораздо лучше, чем корейцы, работавшие на плантациях. Вот причина, по которой Чансок хотел заняться бизнесом.

Ему хотелось делать деньги. Он хотел завладеть большим участком земли, построить дом, обзавестись хозяйством, подобно плантатору, и вырастить детей. Утром ему хотелось наливать в кружку кофе и прогуливаться по зеленым полям, где рос сахарный тростник, хотелось ступать по земле, которая была записана на него, и ладонями щупать зерна, прорастающие в ней. Ему хотелось получить возмещение за все то время, когда его угнетали и подавляли. Поскольку тут был новый мир, ничего невозможного в нем не было.

– Но владельцы плантаций ведь хвалят корейских рабочих за честность и усердие по сравнению с китайцами, которые вечно грубят, или японцами, которые бастуют всякий раз, когда им что-то не нравится, разве не так? – осторожно спросил Чансок, обеспокоенный тем, что он может оказаться единственным в этом мнении.

– Не означает ли это, что нами легко управлять? Это вовсе не комплимент. – Тон Сангхака был немного язвительным, но если задуматься, слова его были верны, как и всегда. – Поэтому нам тоже нужно искать что-то новое. Если рассчитывать только на зарплаты рабочих, в будущем станет сложнее. А вдруг так случится, что ты постареешь и не сможешь работать, а детей, которые бы о тебе заботились, не будет…

– Верно. В конце концов, Пхова – чужой край. Даже если ты тут посадишь рис и капусту, это будет по-прежнему чужая земля, пока ты не осядешь на ней и не заведешь детей.

– Значит, нам стоит жениться. Привезти невесту из Чосона…

Чансок был счастлив, что разговор снова направился в желанное для него русло.

Выписать невесту по фотографии стоит денег. Для Сангхака это была довольно ощутимая сумма. Накопи он столько, он хотел бы передать накопления домой, сыну. Он просто не знал как. Если бы он только знал, где живет его сын, он послал бы ему денег, даже если для этого пришлось бы влезть в долги. Он знал, что Чансок очень заботливый и внимательный человек – он не станет выписывать невесту для себя одного. А Сангхак был совершенно не в настроении стричься, а потом одалживать костюм и идти фотографироваться. Невеста по фотографии? Сангхак усмехнулся как человек, который на мгновение погряз в фантазиях.

Тэхо, присоединившийся к ним с запозданием, заявил о своем намерении не жениться.

– Я собираюсь открыть большой ресторан. Разве у нас тут не место встречи Востока и Запада? Сейчас у меня нет ни денег, ни времени, но я обязательно открою ресторан, достойный того, чтобы написать свое имя на вывеске.

– Нет ничего невозможного для такого мастера, как ты, хен. Но не потому ли это, что ты не можешь забыть ту свою любовь?

– Почему люди мне не верят? Человек, державший в руках такую женщину, не может даже мечтать о другой… Вы-то хоть верите, что я ее не выдумал?

– Значит, ты думаешь заработать немного денег и найти ту женщину?

– Почему бы и нет? Если судьба и карма благоволят, люди всегда могут найти друг друга. В этом вся красота жизни. – Этими словами Тэхо всегда заканчивал разговор о браке.

Ходил слух, что он, когда только приехал на Пхова, привез с собой золото. Золото, купленное в России. Никто не знал, правда это или нет, но никто не спрашивал прямо.

С золотом или без, а Тэхо выполнял самую тяжелую работу на плантации: полив. Задача заключалась в том, чтобы относить воду в поля. Здесь, на Пхова, дождь шел три-четыре раза в день, а затем прояснялось, но когда наступала сушь, сахарный тростник поникал, обнажая корни.

Собрать поток воды, спускающийся со склона горы, затем вскопать землю и провести ее к полям сахарного тростника, было тяжко даже сильным мужчинам. Поэтому немногие рвались на эту работу, хотя зарплата там была намного выше, чем у рабочих на полях сахарного тростника. Тэхо же трудился без перерыва, даже по выходным – копал могилы для похоронного бюро, чем тоже никто не хотел заниматься, но что довольно неплохо оплачивалось.

– Я начинаю махать лопатой, а когда вырываю яму со свой рост, пот льется по спине как дождь. Но знал бы ты, как там уютно и прохладно…

– Вы не закопали ли на черный день парочку золотых самородков?

– Золотых самородков?

Хоть Чансок сказал это в шутку, Тэхо не стал отрицать предположения, что он привез-таки с собой золото.

Симен не хотела бы возвращаться в свой родной город, но иногда она сожалела о том, что приехала на Пхова. Особенно в те дни, когда таскала на плечах через поле охапку сахарного тростника. Расчищая поле от кустов, она не раз резала пальцы. Она и оглянуться не успела, а руки ее уже огрубели и стали похожи на мужские, как и мускулистые плечи.

Тэхо вошел в ее бедственное положение и предложил выход: «Как насчет того, чтобы получать оплату за стирку и готовку для одиноких мужчин, живущих в лагере?» Он добавил, что это, вероятно, будет приятнее, чем работа на полях. Но предложение затронуло гордость Симен. Она выслушала его и ничего не ответила. Женщина прожила всю свою жизнь, питаясь тем, что готовили другие, и мысль о том, что в чужой стране ей придется сделаться кухаркой, отвращала ее, поэтому она отказалась. Хоть работа на ферме была трудна, в ней имелись свои плюсы. К примеру, после этого каторжного труда Симен спала сладко, словно младенец. Она спала так, будто умерла, и, когда просыпалась, ее тело чувствовало себя отдохнувшим и обновленным.

В то время господин и госпожа Квак, которых она встретила на острове, вернулись на родину. Рабочим, которым раньше готовила жена господина Квака, пришлось задуматься о питании. Тогда Тэхо вновь спросил Симен. Женщина колебалась. Недавно она упала и повредила ногу, которая еще не полностью зажила. Симен была благодарна Тэхо, который научил ее выращивать гвоздику в качестве побочного заработка. В итоге она уволилась с плантации и начала трижды в день готовить для шестерых рабочих, включая Тэхо, и стирать их одежду. Платы за стирку и питание, которые они регулярно вносили, вполне хватало на жизнь.

К счастью, Симен удалось занять крошечный клочок земли рядом с плантацией, которую уже давно никто не использовал. И этим она тоже была обязана Тэхо. Посадив гвоздику на небольшом участке земли, доставшемся ей бесплатно, и продавая ее, можно было заработать приличную сумму денег. Много гвоздик требовалось для изготовления леев – цветочных ожерелий, которые носили на шее туристы, посещающие Пхова.

– Вы же знаете, что водонос – самый славный парень на этом острове? – с некоторой гордостью заметил Тэхо, прокладывая водосток для высаженных на участке гвоздик.

– А кто сомневается? Но подачки мне не нужны. Как хотите, а в этом месяце я не беру с вас денег за стирку.

Голос Симен звучал твердо. Она производила впечатление человека, который никогда и ничего не говорит попусту. Тэхо не стал спорить: это был единственный способ не ранить ее гордость. У Тэхо перед глазами стояла картина, которая приходила ему на ум каждый раз, когда он видел, как она молча выполняет тяжелую работу на плантации. Тот день, когда она заполняла иммиграционные документы и попросила к именам детей добавить фамилию и мужа, и свою.

Это была Симен, которая настояла на том, чтобы записать ее фамилию как «Паксо».

– Я слышал, ваша дочь ходит в Мид-пак, знаменитую Тихоокеанскую центральную школу?

– Старшая осталась со мной, а младшая ходит, да. Она с раннего детства научилась говорить, да и английский здесь выучила быстро… Плата за обучение ее одной составляет пять долларов в месяц. Сколько смогу, проучу ее.

Всякий раз, когда Симен упоминала Стеллу, на ее лице неосознанно сама собой появлялась улыбка. Дочери, которая поступила в школу Мид-пак, она дала английское имя Стелла Паксо. Это имя подходило волнистым волосам и острому носику. Теперь, когда английский девочки значительно улучшился, она могла выполнять большую часть устного перевода на плантации. Симен гордилась. Глядя на свою младшенькую, она часто думала, что приехать на Пхова было отличным решением.

– Думайте обо мне как о младшем брате и не стесняйтесь просить о помощи.

Симен кивнула на слова Тэхо, но тот знал лучше, чем кто-либо другой, что она не из тех людей, кто легко просит о помощи. Вылив воду, чтобы растекалась по гвоздичному саду, Тэхо вместе с Симен присел в тени. Солнечный свет, который, казалось, сжигал кожу заживо, под навесом становился терпимым. Когда потрескавшаяся сухая земля начала увлажняться, Симен заговорила с некой свежестью в голосе, как будто только что выпила миску воды, утолив жажду:

– Вы мне как младший брат, так что я стирала бы вам бесплатно, но мне еще нужно как-то зарабатывать на жизнь, вы же знаете.

Тэхо кивнул, как будто то, что она сказала, было само собой очевидно.

– Просто наполняйте мою миску рисом доверху, – ответил он, показывая, будто держит плошку с едой.

Каждый раз, когда Симен стирала грязные от пота вещи рабочих, у нее ныло сердце. Каждый раз, когда она получала деньги, которые ей платили за тяжелый труд, она чувствовала, что поступает неправильно. Все они были родом из Чосона и годились ей в младшие братья. Однако иногда Симен сталкивалась с плохими людьми. Она делала что-то для них, а они перебирались на другую плантацию не заплатив. В таких случаях Симен не ленилась съездить за ними, чтобы вернуть свое. Люди цокали языками и называли ее злопамятной, но ей было все равно. Симен спрашивала тогда: «Что из этого плохо: забрать то, что принадлежит тебе, или взять то, что принадлежит другому?» Ее слова были последовательными, а позиция твердой.

Тэхо принес ей несколько свежесобранных диких бананов. Спелые желтые бананчики размером с палец были сладкими как сахар и пахли сильно, словно цветы. Лучшее угощение на плантации для того, кому надо восстановить силы. Вокруг оставшейся банановой кожуры собралась стайка воробьев.

– Благодаря этим воробьям я привязалась к этому месту. Так удивительно, что точно такие же воробьи живут и у меня на родине… Я была так счастлива и благодарна, словно эти птахи прилетели за мной сюда.

Симен на мгновение примолкла, как будто трудные дни проносились у нее в голове.

Решиться эмигрировать вместе с двумя дочерьми было так же трудно, как приготовиться к собственной смерти. Да, ей пришлось бы воспитывать дочек без отца в чужой стране, но она приняла решение жить достойной жизнью во что бы то ни стало. Но по мере приближения дня отъезда Симен начала бояться. Будущее было темно, словно она ступила в черную лужу неведомой глубины. В конце концов Симен передумала, распаковала вещи и убрала их. Она предпочла и дальше ничего не слышать и не видеть.

В то время ее муж связался с очередной женщиной, имени которой Симен не знала. Эта женщина была пятой или шестой… Когда она пыталась подсчитать их количество, то путалась в лицах и именах. В тот день, едва войдя в дом, муж Симен пнул ее ногой и произнес: «Что ты здесь делаешь? Собралась ехать, так езжай! Что ты тут расселась – только позоришь меня!» Сильные руки женщины, которая пришла в ее дом с ее мужем, схватили Симен за волосы и тряхнули ее. Свекровь безучастно наблюдала за этой сценой через дверной проем, скрестив на груди руки. Симен подумала, что была полной дурой, надеясь, что, если перетерпеть это все, в будущем забрезжит надежда. И заново начала паковать чемоданы.

Когда ночь сгустилась, Симен пробралась в гостиную и набрала полные горсти драгоценностей. Она жалела, что у нее такие маленькие кисти. Муж Симен, который накануне напился и отключился, внезапно вскочил, тут же споткнулся и рухнул прямо на ширму. Дрожа, Симен медленно и осторожно накинула на его лицо одеяло, желая, чтобы он никогда больше не просыпался. Ноги у нее так тряслись, что некоторое время она не могла встать.

Звук голоса Тэхо резко вернул ее к реальности: тот внезапно спросил:

– Вы продаете цветы напрямую на улице Мауна-Кеа?

– Я сдаю их в тамошний магазин «Рэя». Так получается удобнее.

– Когда приходят большие корабли, там большой спрос, верно?

– Если собрать цветы в четыре часа утра, вовремя отнести и отдать в магазин, то можно выручить довольно большую сумму. Гвоздики не хранятся больше суток, поэтому приходится делать день в день. – Говоря, Симен не переставала ухаживать за цветами.

Тэхо смотрел на ее грубые, обгоревшие и сухие руки. У него было чувство, что он наблюдает за собственной матерью или сестрой.

То, что внутри меня

Сангхак выглядел смущенным. Он чувствовал себя последним трусом, когда просил Чансока считать происшедшее не чем иным, как судьбой, и все же ничего не мог поделать. Да и говорить здесь было больше не о чем. У Сангхака не было достаточной уверенности в своей правоте, чтобы убедить Наен, которая настаивала на возвращении домой, но и отправлять ее одну не хотелось. На мгновение Сангхак подумал, что брак – это всего лишь пустая мечта.

Тогда Канхи предложила им обмен партнерами. Восемнадцатилетней девушке было нелегко произносить такие вещи. Сангхак был поражен ее способностью видеть картину в целом. Знает ли она, что в их времена важно выжить любой ценой? Сангхак не выбирал Канхи как девушку, а просто уважал ее выбор – выбор человека с подобным взглядом на мир.

Но он не мог найти такие слова, чтобы Чансок спокойно принял случившееся. «Это судьба». Звучало так трусливо. Сангхаку стало стыдно за себя, как будто он только что грязно выругался.

Давным-давно Сангхак учил Чансока писать. Ученик еще с бóльшим энтузиазмом отнесся к учебе, нежели учитель. Пусть обгоревшая спина болела и Чансоку хотелось прилечь, он каждый раз дочитывал главу книги до самого конца. Он был достаточно старателен и умен, чтобы подмечать даже мельчайшие детали. Однажды он прочитал вслух церковный информационный бюллетень, не зная, что Сангхак стоит рядом. Сангхак страшно гордился им – до слез.

Проработав на плантации около трех лет, Чансок постепенно разработал план, как стать независимым. Сангхак был благодарен за то, что юноша поделился с ним первым тем, что было у него в сердце.

– Хен, тебе не кажется несправедливым, что приходится работать на чужой плантации, хотя это такой тяжкий труд? Я собираюсь заняться бизнесом. Я хочу накопить деньги и разбогатеть. Знаешь, если прогуляться по центру Гонолулу в выходной день, можно увидеть несколько потенциальных возможностей. Корейские ученики планируют делать в школе и продавать на рынке кожаную обувь. Мы можем делать заказ у них и продавать сами. Посмотри на бригадира на плантации и других богатых людей здесь. У каждого, и взрослого и ребенка, есть хотя бы одна-две пары кожаной обуви. Я обрыскал весь город в воскресенье, и отдельного магазина, где можно купить хорошую обувь, не нашел. Кроме магазина обуви ручной работы Мацумото, которым управляют японцы. Даже там продают только взрослую мужскую обувь. А качество, похоже, хуже, чем то, что делают наши ученики.

Сангхак был поражен словами Чансока. Было удивительно, что он, работавший ночи напролет, совмещавший труд с учебой, строил столь сложные планы на будущее.

– Как я это потяну, если никогда в своей жизни не занимался бизнесом?

Сангхак был благодарен Чансоку за предложение бросить работу на плантации и открыть собственное дело, но не был уверен в себе. У него не имелось ни сбережений, ни стремления разбогатеть. Его устраивали деньги, которые он получал как рабочий на плантации, плюс то, что ему платили за подработку с бумагами дважды в неделю. Все вместе это составляло примерно тридцать долларов в месяц. Заплатив шесть долларов за еду и два за стирку, Сангхак оставался с двадцатью двумя. После того как он отдавал еще пять долларов ежемесячно церкви на выпуск газеты и на зарплату учителям корейского языка, оставалось семнадцать. За вычетом прочих расходов ему удавалось сэкономить семь-восемь долларов в месяц. У него не было семьи, которую нужно было содержать. Все, что он хотел сделать, это скопить денег и поехать домой. На родине у него остались старший женатый брат, а еще два младших брата.

Сангхак женился на женщине, выбранной его родителями, давным-давно, предварительно даже не встретившись с ней. От нее у него был сын. Она назвала мальчика Сеуком. После рождения Сеука женщина сильно болела и умерла с наступлением следующего года. Преждевременная кончина не дала вырасти серьезным чувствам между супругами. Сына, которого только что отняли от груди, воспитывали старший брат Сангхака и его жена. Он и скитался в поисках заработка несколько лет, но не сильно преуспел, и даже когда он вернулся в родной город, удача не была на его стороне. Глядя на своего сынишку, Сангхак чувствовал разочарование и безысходность. Брат был так же беден, как он сам, но другого выхода Сангхак не видел. И он не знал, есть ли у них средства к существованию.

После приезда на Пхова он два раза пытался связаться с братом. На этом все. Он понятия не имел, доставлено ли брату письмо и деньги, которые он отправил с миссионерами. Время шло, но Сангхак все не мог накопить достаточно, чтобы вернуться на родину. Новости приходили от случая к случаю, словно шум волн в далеком море. В основном плохие. Радостных вестей почти не было. В какой-то момент Сангхак уже не хотел их слушать. Ему иногда снилось, как сын плачет в одиночестве. Это был крик, который никак нельзя было утишить. Он держал ребенка на руках и плакал вместе с ним. Когда Сангхак открывал глаза, пустая комната была наполнена лишь шелестом пальмовых листьев, покачивающихся на ветру.

Из уст Сангхака непроизвольно вырвался вздох, когда он вспомнил свои долгие отношения с Чансоком. Молодой человек был добрым и глубоким, а кроме того, трудолюбивым и честным. Чем больше Сангхак о нем думал, тем яснее понимал, что Чансок – человек без недостатков. И отношения, которые сложились между ними за семь лет совместной жизни в лагере, были исключительными. Временами Чансок был ему как младший брат, а иногда – как надежный друг, на которого можно было с легкой душой положиться во всем. Сангхака мучало то, что такого человека, как Чансок, пришлось трусливо кормить словом «судьба». Он чувствовал, что сделал что-то непростительное.

Чансок хмурился: ему показалось, что голова вот-вот взорвется. Он не мог оторвать ее от подушки и задавался только одним вопросом: где он умудрился так напиться? Чансок припомнил, как ходил по барам, смеялся и болтал со множеством людей, с которыми даже не был знаком. Похоже, приближался полдень: солнечный свет проник вглубь комнаты. Запахло едой. Чансок почувствовал подступающую тошноту. Он вообще смутно помнил, чем закончилась прошлая ночь.

Он грубо сорвал с Наен одежду. Наен вскрикнула всего раз и тут же замолчала. Чансок прикасался языком к ее губам, груди и мягким плечам. Облизывал и покусывал ее тело словно животное, а затем сильно и глубоко толкнулся внутрь. Что-то горячее вырвалось из его нутра и лилось бесконечным потоком. Наен дрожала.

Когда утром он проснулся от жажды, Наен лежала рядом с ним. Даже после свадьбы им было достаточно неловко вместе. Когда Чансок увидел рядом обнаженное тело Наен, он горько пожалел обо всем. Только тогда ему пришла в голову мысль, что они с Канхи стали совершенно чужими людьми. Воистину бессердечная. Как можно было принять такое решение, не поинтересовавшись мнением остальных? Сколько бы Чансок ни думал об этом, он не мог понять Канхи. Чем больше он ломал голову, тем крепче стискивал Наен. Теперь он совсем не хотел видеть и Сангхака. Он больше не доверял другу. Перед глазами Чансока стояло лицо Канхи в день свадьбы. Теперь она была женой Сангхака.

Наен прекратила уборку и посмотрела в зеркало. Ее щеки казались краснее, чем вчера, – как у смущенной новобрачной. Ее первая брачная ночь получилась странной. От одной мысли об этом ее лицо покрывалось румянцем. Наен почувствовала, как рука Чансока снова крепко обхватила ее. Она подумала о том, как он горячо ласкал ее тело, проходясь по шее и плечам, ее лицо вновь запылало.

– Я был пьян… Извини.

Это были первые слова, которые Чансок произнес, открыв утром глаза. И они прозвучали так, будто он до сих пор не был готов признать ее своей женой. Как можно говорить такое? «Извини» – после брачных обетов? Наен не было так плохо даже тогда, когда она узнала, что ее свадебное платье готовилось для Канхи.

Наен вспомнила женщину, которая помогала ей с подготовкой к церемонии. Она тараторила, словно завидуя невесте:

– Наш холостяк Чансок попросил меня сшить его специально для своей невесты. Я хороша в этом деле, и тем не менее европейское свадебное платье шила в первый раз, поэтому внесла некоторые изменения. Вы, должно быть, будете счастливой женой. Никогда еще не было здесь невесты по фотографии, которая выходила бы замуж в таком платье. Ах, вот бы мне такое!

Когда Наен впервые увидела платье, она тут же вспомнила наряд свахи с Пхова. Это было самое красивое платье, которое она когда-либо видела. Но свадебное платье было несравненно роскошнее и ослепительнее. Она была просто поражена тем, насколько тщательно Чансок готовился к бракосочетанию. Дело было не только в платье. Красочного постельного белья и косметики, купленных в китайском магазине, было достаточно, чтобы напомнить ей о богатом детстве.

– Говорят, что он и этот дом тоже купил в прошлом году. Это правда? – спросила женщина, одевающая Наен.

– Мы еще не обсуждали этого… – ответила Наен, стараясь скрыть волнение.

Интересно: то, как владелица парикмахерской или женщина из магазина тканей махали ей рукой каждый раз и приветствовали ее – так проявлялось уважение к ней как к супруге владельца дома? Только тогда Наен все поняла. Она прекрасно понимала, что нелегко заиметь собственный дом в чужой стране, и не могла избавиться от мысли, что это похоже на подарок с того света от родителей, сделанный из любви к ней. Как же сильно отец переживал за свою единственную дочь! Возможно, именно благодаря ему Чансок стал мужем Наен. Если отец и мог что-то сделать в мире живых после своей кончины, то наверняка это он помог ей встретить такого человека, как Чансок.

Наен впервые за долгое время думала об отце. Как бы ей хотелось, чтобы он сейчас был жив! Если подумать, не стоит слишком жалеть Канхи. Теперь каждой из них остается только жить своей жизнью. Разве у отца Канхи не было привычки так говорить? «Наен, сколько имущества оставил тебе твой отец? Если бы я управлялся с ним хорошо, этих денег нам хватило бы на всю жизнь. Мне так жаль!» Точно. Больше не нужно жалеть Канхи. Она ничего у нее не отбирала. На короткое время возникла некоторая путаница, но она нашла верный путь. Ее отец ведь и так щедро одарил семью Канхи, поэтому отношения с Чансоком стали компенсацией за несчастную жизнь, когда она росла в ветхом доме, в семействе, которое едва концы с концами сводило. Тут хоть сто раз передумай, а то, что сказал отец Канхи, было правдой. Но теперь все наконец вернулось на круги своя.

Разложив все по полочкам у себя в голове, Наен почувствовала себя очень легко и свободно. Она взяла с туалетного столика помаду и нанесла на губы. Теперь они выглядели влажными, как будто на них упал мокрый красный лепесток какого-то цветка. Наен долго смотрела на свое отражение: в зеркале виднелась прелестная женщина – и Наен видела ее впервые.

Время, когда зреет папайя

Папайя была распространенным фруктом, который рос повсюду на территории «Лагеря девять». Очень странно было видеть плоды размером с кулак взрослого человека, свисающие с высоких и стройных стволов. Листья по форме напоминали широко раскрытый веер взрослой пальмы, с длинными черенками. Маленькие, вытянутые белые цветы гроздьями распускались на концах толстых ветвей. Когда цветы опадали, светло-зеленые плоды папайи размером с горошину свисали один за другим с кончиков лепестков. Плоды срослись в одном месте, как будто конкурируя между собой, и сначала были зелеными, но по мере созревания становились ало-желтого цвета.

Когда женщины в лагере сказали, что папайя – фрукт, который пахнет фекалиями и абсолютно бесполезен, я только головой покачала. Я не могла поверить, что фрукты могут дурно пахнуть. Должно быть, их позабавило мое выражение лица, поэтому Сунре сунула ломтик мне в рот и предложила попробовать.

Папайя еще не успела попасть мне в рот, а я уже сморщилась и зажала нос. Ужасный запах, словно развернутый использованный подгузник! Сунре расхохоталась.

Дерево папайи само хорошо росло, безо всяких усилий. Все, что ему было нужно, это дождь каждые три-четыре дня и палящее островное солнце. Даже без особого ухода дерево приносило много плодов, как плодовитая женщина. Мне оно нравилось.

Когда у детей в лагере бывал свободный день, они спорили, кто первым заберется на дерево папайи. Когда мальчик, выигравший пари, начинал взбираться на дерево, тонкий ствол качался, как будто вот-вот сломается. Дети так кричали, что уши сворачивались в трубочку. А они будто наслаждались этим сомнительным тревожным удовольствием. Иногда дерево папайи надламывалось под тяжестью ребенка. Тогда дети поднимали шум, вопя и хлопая в ладоши. Примерно в это время из кухни выбегали женщины и кричали на них.

Я прекратила шить и взглянула на дерево. Солнечный свет проходил сквозь широкие листья. Он выглядел еще сочнее в местах, где листья накладывались друг на друга. Темно-зеленые листья были прекрасны, как будто только что распустились.

Внезапно мне вспомнился день моей свадьбы. Я подумала о Наен, а точнее о Чансоке.

– Вы, две невесты, были такими красивыми в тот день! – вспоминала иногда Сунре.

Праздничный наряд, который я тогда надела, был простой и опрятный. Меня немного волновало то, что это, похоже, была самая чистая одежда за всю мою жизнь. Я обернулась и взглянула на себя в зеркало. Цветок, который Сунре вплела в волосы, был еще свежим и ароматным. Я увидела проходящего мимо Чансока в черном костюме. Он был так прекрасен, что сначала я даже не узнала его. Хотя слово «прекрасен» вряд ли подходит мужчине, особенно Чансоку, но это было первое слово, которое пришло мне на ум в тот момент. В ослепительном солнечном свете, льющемся сзади, воротник его черного костюма сверкал, словно птичье оперение.

Я не могла поверить, что невестой, стоящей передо мной, была Наен. Свадебное платье в стиле тех, которые носят западные женщины, было настолько белым, что казалось голубоватым. Женщины в один голос заявили, что среди всех невест по фотографиям она была первой, кто надел такое роскошное платье. Наен выглядела очень счастливой.

– Мы живем в Гонолулу, а не на плантации. Этот человек управляет обувным магазином. Он говорит, что это бизнес. Я все это время провела там. Позади магазина две комнаты и еще отдельная ванная и туалет. Я готовлю еду, а когда скучно, хожу послоняться по окрестностям. Он говорит, что они с твоим мужем долгое время работали вместе на плантации.

Когда я спросила, где она была все это время, Наен затараторила так быстро, что, казалось, она вот-вот задохнется. Похоже, она вернулась к своему прежнему яркому и веселому состоянию. Наен очень естественно произносила такие вещи, как «этот человек» и «мой муж». Слово «муж» все еще казалось мне незнакомым и далеким, но, вылетая из ее уст, оно звучало очень обыденно. Наен и Чансок были в центре Гонолулу. Теперь я поняла, почему не встречала этих двоих в лагере.

– Твое платье, оно красивое, – сказала я, все еще не в силах оторвать взгляд от нее.

Услышав это, Наен покрутилась на месте, будто пританцовывая. Каждый раз, когда Наен двигалась, подол ее платья издавал хруст. Шлейф платья свисал до пола, будто платье было сшито точно по меркам Наен, а спереди подол был достаточно коротким, чтобы закрывать половину верха белых туфель. Казалось, недалек и тот день, когда она купит себе и наденет красивое платье и кожаные туфли, как и мечтала.

Чансок часто запрокидывал голову и рассматривал потолок на протяжении всей свадебной церемонии. Он выглядел как человек, погруженный в свои мысли. Наен рядом со мной смотрелась такой умной и красивой, что я могла бы счесть ее женой владельца плантации. Всех гостей, похоже, поразило то, насколько она очаровательна. На органе играла девушка, которая представилась как Стелла. Вьющиеся волосы, мягко струившиеся по ее спине, и разливающийся вокруг звук органа хорошо сочетались между собой. Мелодия щекотала ухо, будто звучала совсем близко, а затем исчезала и манила, оставляя неизгладимое впечатление.

Несмотря на то что Сангхак, чисто выбритый и одетый в костюм, был рядом со мной, я чувствовала себя всего лишь приглашенным гостем, пришедшим поздравить Наен и Чансока в день их свадьбы. Сангхак слушал проповедь пастора со спокойным выражением лица. После того как пастор закончил короткую речь, ведущий объявил, что церемония окончена. Все было просто. Люди разразились аплодисментами. Гости выглядели более взволнованными, чем мы четверо, которые женились и выходили замуж.

Когда дети возвращались из школы, они поливали овощи, посаженные вокруг двора «Лагеря девять», или ходили в горы, чтобы набрать веток на дрова. Трудились так же усердно, как и взрослые. После работы дети грели воду в ванне для своих отцов к их возвращению с работы. Дым, поднимавшийся из труб каждого дома, медленно окружал лагерь. В это же время рабочие приходили после окончания работы на плантации.

Женщины были заняты приготовлением еды на кухне. Холостяки регулярно платили им и ели то, что они готовили. Были люди, которые ненадолго закрывали глаза и засыпали в ожидании ужина, но большинство похлопывали себя по пустым животам и поглядывали в сторону кухни. Даже вечером во дворе лагеря было так же оживленно, как и утром. Это было время, когда мы встречались после целого дня работы в разных местах. Работники часто рассказывали о еде, которую ели в своих родных городах. В основном речь шла о продуктах, которые тяжело было достать на острове. Никто не говорил о движении за независимость Чосона или о своей работе на плантации.

Я помогала Сунре собрать на стол. Теперь я была хорошо знакома с кухонной работой и лучше знала Сунре. Она нравилась мне с каждым днем все больше. Осознавала я это или нет, но я во многом от нее зависела. С ней можно было поделиться много чем. Уж точно большим, чем с Сангхаком.

Бывали дни, когда на стол подавали мясо пойманной возле фермы дикой свиньи, но в большинстве случаев это были просто обычные гарниры и рис. Работники, которые платили за еду, иногда жаловались на то, что закуски слишком просты. Однако это длилось недолго, и, положив в рот несколько ложек риса, они умолкали.

Кто-то сказал, что господина Хона нигде не видно. Мужчины переглянулись между собой. Но, возможно потому, что это уже случалось ранее, комментариев не последовало.

– Кажется, он сегодня снова пьет, – сказал Тэхо обеспокоенно. Несколько дней назад господин Хон принес ему рыбу, пойманную, по его словам, на пляже, и попросил приготовить горшок острого рыбного рагу. Тэхо твердо отклонил его просьбу: было очевидно, что иначе Хон воспользуется рагу как закуской к выпивке.

– Не следует ли нам проведать его? – сказал Тэхо.

Мнения людей по поводу его слов разделились. Наконец кто-то произнес: «Это с ним уже не в первый и даже не во второй раз, так что не беспокойтесь», и все замолчали, будто ждали этих слов.

Закончив трапезу, мужчины закуривали сигареты или ложились прямо на своих местах. Ночное небо внезапно наполнилось звездами. Некоторые рассказывали, откуда они родом, говоря, что звезды там точь-в-точь такие же, как здесь. Кто-то сказал, что все звезды в мире одинаковые. Кое-кто вслух мечтал о том дне, когда они вернутся в свой родной город. Иногда мы даже обменивались приветствиями от людей, покинувших лагерь и уехавших на другие плантации. А на десерт оставляли истории о людях, ставших богатыми и перебравшимися в Калифорнию. С наступлением ночи люди один за другим расходились по своим домам.

Когда Сангхак открыл дверь и вошел, я отложила шитье и встала. Он первым сел у двери, после чего присела и я. Ему все еще было неспокойно и неловко со мной.

– Тебе не нужно много раздумывать о нашей теперешней жизни. Дело сделано – двигаемся дальше. Не забивай голову. Я был бы рад, если бы ты пошла в школу английского на плантации. Я вот уже старый, и мне трудно будет выучить другой язык, но тебе… Чтобы жить, нужно, чтобы язык был хорошо подвешен, поэтому начни с английского. Мы не сможем жить на этой плантации вечно. Только не думай об этом слишком долго. На основные наши нужды я заработаю, я еще здоров и достаточно силен, чтобы работать, так что не волнуйся.

Сангхак продолжал говорить: «Не волнуйся, не забивай голову», отчего мне становилось только неуютнее. А школа? Я даже не мечтала о подобном. Когда он говорил, сидя спиной ко мне, то в профиль был похож на задумчивого отца, беспокоящегося о будущем дочери. Я не могла с ходу придумать, что ответить. Похоже, он и не ждал ответа. После окончания рассказа наступило неловкое молчание. Казалось, и Сангхак не может избавиться от чувства неловкости.

– Я выйду покурить.

Сангхак ушел и не возвращался до глубокой ночи. Я проснулась от громкого звука дождя, барабанящего по жестяной крыше. Снаружи было темно, и из открытого окна в комнату проникал прохладный воздух. Ливень шумел все громче и громче, а вода, текущая с крыши, раздражала слух. Наверное, красная глина, скопившаяся на кровле, этой ночью смоется начисто.

Я перевернулась, чтобы снова заснуть, но тут мое внимание привлек темный предмет, лежащий на полу. Это был Сангхак, который спал, свернувшись калачиком. Даже со спины он казался неприступным, словно отталкивая меня. И долго он так лежит на этом холодном полу? Откуда взялась такая глубокая тьма между нами?

Я тихонько привстала, а затем снова легла. Действительно ли я приняла мудрое решение для всех четверых? Вопрос без ответа. Я закрыла глаза. Внезапно шум дождя утих. Ветер, казавшийся прохладным, постепенно стал теплым и липким.

У госпожи Чхве, искавшей Сунре, было бледное лицо. Женщины на кухне спросили, что происходит. Она плюхнулась на пол и выпалила нечто невероятное. Умер муж Сунре. Я услышала это, но не поняла, что она имеет в виду. Женщины на кухне перешептывались.

– Кт… кто, вы сказали, умер?

Я не могла поверить, что муж Сунре, господин Пхен, мог так внезапно скончаться, поэтому спросила еще раз. Утром, выходя из кухни, я встретила его, направлявшегося на плантацию. Человек, который приветствовал меня дружелюбной улыбкой, сейчас уже был мертв. Я подумала, что ослышалась, поэтому переспросила, но ответ был тот же. Вид у госпожи Чхве, когда она сообщала эту новость, был шокированный. Когда я услышала от нее, что с господином Пхеном работал Сангхак, я чуть не выронила ложку из рук.

Услышав известие о внезапной смерти мужа, Сунре осела на землю как мешок с рисом, подняв облачко пыли. Она просто сидела и непонимающе переводила взгляд с одного на другого, а люди вокруг недоверчиво переглядывались.

Я поддержала Сунре, и та беспомощно поднялась. Ее тело было легким, будто плед. Я уложила Сунре в комнате. Она не отпускала мою руку, губы ее мелко подрагивали. Руки были холодными, а пальцы и вовсе окоченели.

– Воды, может быть, хочешь воды?

Однако Сунре только широко распахнула глаза и просто уставилась в потолок.

– Он правда мертв? Ты видела? – неожиданно спросила Сунре, вскочив со своего места. – Канхи, ты видела его своими глазами?

Я была так напугана ее дрожащим голосом, что просто не могла ничего выговорить в ответ.

Сангхак, который рубил тростник вместе с господином Пхеном, заметил отсутствие товарища и вернулся тем же путем, которым шел. Господин Пхен был ловок, и Сангхаку показалось странным, что он отстал так сильно. Тогда он выкрикнул его имя во весь голос. В ответ на это другие корейские рабочие прокричали что-то издалека, спрашивая, что происходит, но ответа от господина Пхена так и не последовало. У Сангхака появилось нехорошее предчувствие. Солнце, ползущее все выше в небо, нагревало землю, запах сырости от свежесрезанного сахарного тростника наполнял окрестности. Даже когда Сангхак вернулся к тому месту, где начинал работу, он не увидел господина Пхена. Тревожное чувство все разрасталось внутри. Он дошел до конца поля и увидел собравшихся в кучу людей. Заподозрив неладное, Сангхак ускорил шаг.

Он пробирался сквозь толпу шумных людей. Мужчина лежал лицом вниз. В глаза Сангхаку сразу бросились знакомые грязные ботинки. Это был мистер Пхен. Ботинки они купили вместе в китайской деревне. Не может быть! Сангхак подавил волнение и сделал еще один шаг вперед. Рабочие, направлявшиеся на обед, стекались со всех концов. Кто-то поднял и перевернул лежавшего мужчину. У Сангхака вырвался крик: это определенно был господин Пхен. Солнце светило так ярко, что кружилась голова.

– Пульса нет.

Сангхак потряс головой, не в силах поверить словам, вылетевшим из чьих-то уст. Тэхо заподозрил, что смерть Пхена не случайна. Он настойчиво опрашивал каждого в толпе. Тут было слишком много непонятного. Сердечный приступ? Но это никоим образом не могло относиться к господину Пхену с его крепким здоровьем. Тэхо иногда просил Пхена о помощи, когда тот был занят работой гробовщика, поэтому он был больше чем кто-либо другой уверен в том, что Пхен – абсолютно здоровый человек. Когда его просили о помощи, он никогда не отказывал. За каждую вырытую могилу получали один доллар, и они с Тэхо делили деньги поровну. Это было меньше дневного заработка на плантации, но Пхен не чурался работы. Она казалась менее утомительной еще и из-за возможности проболтать полдня с товарищем. Сангхак не мог поверить, что Пхен умер вот так. Тэхо недоверчиво покачал головой. Он еще сильнее расстроился, когда вспомнил слова господина Пхена за несколько дней до происшествия:

– Слишком много негодяев засматривается на мою красавицу жену. Нужно бы завести ребенка, но это так просто не выходит.

– Да о чем ты? Чепуха. Кто это будет засматриваться на женщину при живом-то муже? Если муж рано умирает – тогда да, не зазорно жениться на женщине из Чосона, они здесь ценятся. Некоторые бывали замужем два или три раза, но кого это волнует, раз с тобой все в порядке? Ты же не умирать собрался?

Вспомнив о словах Пхена, Тэхо испугался, что причина его гибели могла быть в них. Что-то царапало его совесть. Сердечный приступ – нет, абсолютно неприемлемо. Пхен много лет проработал под палящим солнцем. Даже бражничая всю ночь, наутро он железно шел работать.

Тэхо вспомнил лицо жены Пхена, Сунре, у которой было маленькое тело и необычно темные глаза. Вспоминал и лица мужчин, которые носили одежду, выстиранную руками самой Сунре. Казалось, никто из них не способен причинить вред человеку. Это были люди, которые сели на первый иммиграционный паром с узелком вещей. Разве не те же люди собирались по выходным в церкви, на пляже и во дворе лагеря, смеясь, обсуждая все подряд, а иногда делились переживаниями и тоской по дому? Тэхо потряс головой, как будто его поймали на мыслях о чем-то непристойном.

Люди, собравшиеся в церкви, не смогли скрыть своего беспокойства, то и дело перешептываясь между собой. Все согласились, что событие из ряда вон выходящее. Некоторые едва сдерживали свое нетерпение и любопытство, задаваясь вопросом: не скрывалось ли что-то подозрительное за смертью мужчины? Тэхо предложил всем присесть.

– Если за смертью господина Пхена стоит что-то подозрительное, я не пожалею никаких сил, чтобы это выяснить, – заявил он уверенным тоном, пытаясь успокоить сам себя.

– Что значит «подозрительное»? – заволновались вокруг. – Что ты имеешь в виду?

– Господин Пхен сказал мне кое-что перед смертью.

– Ты хочешь сказать, что Пхена мог кто-то убить?

Мужчины повскакивали со своих мест, а женщины лишь прикрыли рты руками.

– Сами подумайте. Человек, который был здоров как бык, умер в одночасье. Мне вот совсем это непонятно. – Сангхак пытался осторожными словами успокоить окружающих. Казалось, он считает своим долгом выступить вперед: ведь как-никак он был с Пхеном незадолго до смерти последнего.

– Прежде всего, если вы что-то думаете или подозреваете, давайте обсудим это открыто. Разве возможно здоровому молодому человеку скончаться вот так, всего за несколько часов?

Услышав слова Сангхака, все затаили дыхание. В это время господин Хван, сидевший на одном из стульев сзади, лениво встал. Он был самым старшим в «Лагере девять».

– Я не знаю, как это прозвучит, но… – Он произносил слова медленно, а люди молча слушали. – Вчера вечером, за день до его смерти… Я слышал, как госпожа Пхен плакала. Сначала мне было любопытно: я подумал, что мяучит кот. И она явно пыталась заглушить звуки плача. Вы же знаете: дома деревянные, и в них все слышно Мне показалось, что господин Пхен будто давил на нее. Во всяком случае, я долго слышал плач. Они были очень любящей парой, и это казалось немного странно. Так или иначе, я не хотел вмешиваться в семейные проблемы других людей, поэтому не сделал ничего.

– Да какого черта! Кто имеет что сказать по этому поводу – говорите уже! – вскочив, произнес Тэхо решительно.

Его голос прозвучал резко, как будто Тэхо готов был наброситься на любого, кто вызовет его подозрения. Люди остолбенело глазели друг на друга.

– Что ты так разошелся? Кому здесь должно быть что сказать?

– Кому-то должно. Господин Пхен мне кое-что сообщил.

Все лишь взволнованно слушали Тэхо, не произнося ни слова. Сангхак снова вышел вперед, чтобы успокоить толпу:

– Врач сказал, что смерть господина Пхена была естественной, без каких-либо травм. Однако некоторые моменты мне непонятны. Господин Пхен обычно носит на работу одежду с длинными рукавами. Любой, кто видел его во время перевозки тела, мог заметить, что одежда была сильно порвана и валялась на некотором расстоянии от места, где он умер. Вот что беспокоит меня больше всего.

Как только Сангхак закончил говорить, женщины вскрикнули. Его слова фактически утверждали, что смерть Пхена была не случайной.

– Это что же получается… Убийство? – послышался женский возглас из толпы.

Кто-то встал и поднял руку, как будто просил слова. Это был господин Ли.

– Вы ведь все знаете господина Хона, который покинул ферму несколько дней назад. Я не уверен, что могу утверждать что-то… Я лишь перескажу, что видел.

Толпа будто читала у мужчины по губам. Он старался говорить осторожно, как будто нервничал, поскольку взгляды людей были прикованы к нему.

– Жена господина Пхена стирала ему вещи. Но в тот день, когда я рано вернулся с фермы, я услышал голос, доносившийся из кухни. Поскольку это был голос супруги господина Пхена, я предположил, что господин Пхен сам, должно быть, вернулся пораньше, как и я, поэтому просто прошел мимо. Но через некоторое время я увидел, как из кухни вышел господин Хон, поправляя штаны, а заметив меня, он опустил голову и поспешил уйти. Это все, что я знаю.

Господин Ли сел, едва закончив говорить, как будто осознал, что от произнесенных им слов может зависеть чья-то жизнь или смерть. Тэхо посмотрел на Сангхака и кивнул. Его взгляд говорил: я был прав, думая, что за смертью мистера Пхена скрывается что-то недоброе. Было очевидно, куда Хон пойдет на этом маленьком острове.

– Вместо того чтобы делать поспешные выводы, почему бы вам не попросить врача повторно осмотреть тело? – снова заговорил старейший в лагере господин Хван.

– Они игнорируют нас, даже когда мы обращаемся к ним заболев. С чего бы вдруг им волноваться о каком-то мертвом иностранном рабочем?

Никто не возразил на эти слова Тэхо.

В церкви снова воцарилась тишина. Тогда Сангхак завершил собрание просьбой воздержаться от сплетен, поскольку ничего еще не доказано.

Один за другим люди вставали и покидали церковь. Несколько человек, в том числе Сангхак и Тэхо, остались внутри. На их лицах отпечаталась растерянность, словно они думали о том, что готовит им будущее. Тэхо и Сангхак не могли скрыть беспокойства и беспрестанно терли лица ладонями. Тэхо вздохнул, сказав, что не знает, с чего начать. Сангхак сказал, что сначала нужно посмотреть, куда может пойти господин Хон.

– Хен, Чансок так изменился с тех пор, как женился! Мне очень грустно, что он совсем перестал заходить к нам.

– Ты лучше меня знаешь: едва он узнает об этом странном происшествии с Пхеном, как мигом примчится, – сдержанно произнес Сангхак, когда речь зашла о его давнем друге.

– Вот почему я про него и вспомнил. Наверняка известие уже разнесли повсюду те, кто ехал на поезде в город во время обеда…

Тэхо продолжал бормотать что-то о Чансоке и переменах в нем. Наверное, пытался таким образом снять напряжение от противоречивых чувств, вызванных смертью господина Пхена.

* * *

Кое-как успокоив Сунре, я входила в церковь и тут застыла на месте. Убийство? Кто из числа людей, которые работают, едят и живут вместе как кровные родственники, мог совершить такое? Холодок пробежал по спине. Однако, с другой стороны, Сангхак, спокойно и рассудительно руководивший ситуацией, вызывал доверие.

Обдумывая происходящее, я осознала кое-что, что меня обеспокоило. Это было в день, когда мы с Симен поехали в центр Гонолулу за нитками и иголками. Хотя пришло время готовить ужин, Сунре не вышла на кухню. Мне было любопытно и тревожно, поэтому я пошла к ней. Сунре лежала, укрывшись одеялом. Даже когда я спросила, не заболела ли она, ответа не последовало. Я подумала, что она спит, поэтому тихо закрыла дверь и вышла. Все случилось три дня назад. После этого она сказала, что заболела, и довольно редко выходила к нам на кухню. Симен поддразнивала ее, намекая на то, что Сунре беременна.

Когда я вошла в церковь, Сангхак остановил меня и подозвал к себе.

– Почему бы тебе не пожить с ней несколько дней?

– Я тоже об этом подумывала.

– Не бойся, – произнес Сангхак и легонько похлопал меня по плечу.

Затем он смущенно взглянул на меня, как будто впервые увидел мое лицо так близко. В его глазах, казалось, застыло множество слов, но я не могла прочитать, что именно там написано. У нас ведь даже еще не было первой брачной ночи, и мне казалось, что Сангхаку очень неловко находиться рядом со мной.

Сунре хотела остаться одна. Я колебалась, но Симен кивнула мне, сказав, что все будет в порядке. Но даже закрыв дверь, мы не могли просто уйти и без цели бродили вокруг. Симен продолжала качать головой и бормотать себе под нос, что ситуация кошмарная.

– Для такого мягкого и сердечного человека пережить такую трагедию…

Симен поцокала языком и обернулась. Пучок ее волос был уже наполовину седым. Для меня и Сунре она была надежной опорой, как старшая сестра или мать. Одно ее присутствие рядом придавало мне силы.

– Ты тоже иди и отдохни. Похоже, это затянется.

Я отправила Симен домой первой и долго сидела перед входом в комнату Сунре. Лица мертвого господина Пхена и пьяного господина Хона наслаивались друг на друга перед моим мысленным взором, заставляя испытывать необычные чувства: что бы ни происходило между ними, было странно то, что обоих мужчин я знала лично.

Начался сильный дождь и смягчил жару. В воздухе витал запах влажной земли. «Как Сунре сможет преодолеть это?» Чем больше я об этом думала, тем мрачнее становилась. Тот факт, что кого-то убили, а кто-то стал убийцей в этой далекой стране, был пугающим до ужаса. «Что будущее сулит всем нам?»

Сунре вздрогнула, вспоминая тот кошмарный момент.

Лицо господина Хона было багровым, когда он внезапно вошел на кухню. Запахи пота и алкоголя смешались, заставив Сунре задержать дыхание. В одно мгновение он повалил женщину на пол и торопливо задрал ей юбку. Грубая ладонь закрыла ей рот, а длинные, могучие пальцы, как плуг, впились в грудь.

– Не дергайся. Я не собираюсь тебя убивать. Не было ни дня, чтобы я не думал о тебе. Хочу хотя бы разочек обнять тебя до того, как умру.

Лицо господина Хона было блестящим от пота и слез, а голос дрожал. Тем, кто ушел на ферму, было еще слишком рано возвращаться. Было ясно, что господин Хон пил в одиночестве, а затем отправился на кухню к Сунре. Только тогда Сунре осознала, что была слишком добра к нему, потому что ей всегда было жаль его. Она пыталась помочь ему преодолеть неловкость, с которой он каждый раз забирал корзину постиранных вещей, но он, кажется, воспринял это как проявление чувств.

– Давай сбежим. Сбежим далеко отсюда.

Господин Хон яростно схватил Сунре за руку. Женщина лежала неподвижно, не в силах шевельнуться. Он расстегнул ремень штанов и несколько раз вздрогнул над ее телом. Ей хотелось кричать, но язык будто прилип к небу.

– Я разберусь с Пхеном. Я ведь тебе тоже нравлюсь, скажи?

Глаза господина Хона сверкали. Он совершенно обезумел. Взгляд как у дикого животного, которое ищет место, куда можно загнать добычу. Сунре едва подняла сведенную судорогой руку и изо всех сил ударила его ладонью по лицу.

Вспомнив все до этого момента, Сунре приподнялась и села. Была ли у господина Хона причина убить ее мужа? Действительно ли это было убийство? Он был таким здоровым человеком. Неужели такой сильный мужчина, который жаждал ее тела несколько раз за ночь, умер? Сунре до сих пор не могла поверить в происшедшее.

Тэхо в спешке разыскал Сангхака. Когда он сообщал, что узнал, где находится Хон, голос и лицо его были такими, как будто Тэхо готов прикончить Хона на месте, как только увидит его.

– Надо его сначала опросить и выслушать его версию.

Сангхак понимал, что, даже найди они Хона сейчас же, толком неясно, что с ним делать. Сангхак решил, что сейчас главная задача – угомонить Тэхо. Что сказать, когда он встретит Хона? Какое право они имели его допрашивать? Господин Пхен уже мертв, и похороны прошли на плантации. Сангхак слышал от Канхи, что Сунре днем спит, а ночью бродит по территории как сумасшедшая. Для нее все разрушено – вернуть ничего нельзя. В этой ситуации поимка Хона ничего не изменит.

Внезапно ему пришло в голову, что Хон тоже стал жертвой. Никто ведь даже не мог подсчитать, сколько времени бедолага провел один в своей крохотной комнате. Господин Хон часто пропускал работу и выпивал. Из-за перегрева он не мог много работать на плантации. В дни глубоких запоев это становилось тревожным звонком для жителей лагеря. Такое случалось нередко, но все просто старались прикрывать друг друга, потому что боялись, что владелец плантации узнает.

Сангхак волновался за Хона, но ничего не делал. Когда господин Пхен женился и привел свою невесту в лагерь, Хон, с которым он был ближе, чем кто-либо другой, очень ему завидовал. В какой-то момент они даже начали регулярно ссориться.

Люди шептались о том, что Хон завидовал Пхену, но это все было как бы в шутку…

– Хон… На улице Лилиха есть прачечная, принадлежащая Чхве, знаешь ведь? Так вот, господин Чхве нашел его рядом с ней и отвез в больницу. Он не думал, что Хон жилец. В больнице его не приняли, поэтому положили в пристройку при церкви Лилиха, сказав, что провели осмотр. Этот человек всегда пил и толком не ел и в итоге стал причиной чужой смерти, а теперь и его ждет она же. Идиот, которому плевать на человеческую жизнь.

В голосе Тэхо, рассказывавшего о том, что Хон находится в критическом состоянии, постепенно начала звучать кроме гнева еще и жалость. В этот момент Сангхак понял, что ему, вероятно, придется наблюдать, как за несколько дней на чужбине умирают два его соотечественника.

– Они приехали так далеко в поисках лучшей жизни… Черт бы все это побрал, – выплюнул Тэхо.

В церковной пристройке, куда отнесли Хона, было темно и влажно, как в кладовой, возможно из-за толстых штор. Неприятный запах, похожий на запах туши какого-то животного, пропитал каждый угол комнаты. Тэхо первым делом раздвинул шторы и широко открыл окно. Яркий солнечный свет залил комнату. Поднялась белая пыль. Хон смотрел в потолок полуоткрытыми глазами. Он казался человеком, уже потерявшим рассудок. Сангхак впервые за несколько дней увидел его лицо, и тот выглядел предельно истощенным – до неузнаваемости. Сангхак подавил желание попросить Тэхо снова задернуть шторы.

– Узнаешь нас? – спросил Тэхо, тряся Хона за плечо.

Гнева в его голосе уже не осталось. Надо было выяснить, осталась ли у Хона связь с родными. Но затем Тэхо припомнил, что Хон ни разу не рассказывал никому о своей семье или откуда он родом. Как и у Тэхо, у Хона не было семьи, не говоря уже о жене. В этот момент чувство злости за гибель господина Пхена сменилось сочувствием к Хону. Сангхаку внезапно пришло в голову, что Сунре, вероятно, была последней женщиной, которую Хон обнимал в жизни.

– Мы останемся сегодня рядом с этим человеком. Тело уже холодное. Думаю, он не протянет до завтра…

– Несчастный. Если собирался закончить все именно так, стоило бы напрягаться и плыть на Пхова? Остался бы – так хоть похоронили бы на родной земле.

Сангхак испытывал смешанные чувства. Все они были людьми, покинувшими родные края. Не было такого, что они не смогли бы понять. Выжить несмотря ни на что – к этому стремился каждый из них.

Именно выживание побудило Канхи выбрать его и заставить Наен остаться на острове. Интересно, приняла бы она решение изменить человеку, которого она прочила себе в мужья? Она покинула отчий дом в восемнадцать, чтобы выйти замуж. Как, ради всего святого, ей было вернуться? Сангхак подумал, что у нее не было другого способа остановить Наен, кроме как пожертвовать себя ему, более старому. Только тогда Сангхак понял ее решение до конца. Даже после того, как их связали узами брака, он не мог сблизиться с ней. Он хотел, но при мысли о Чансоке каменел, потому что это было все равно что согрешить против собственного брата.

Сангхак все пытался понять чувства Канхи, лежа рядом с Тэхо и Хоном. Затем ненадолго заснул.

– Хен, просыпайся.

Он услышал настойчивый голос Тэхо и открыл глаза. Как долго он спал? Мужчина оглядел тускло освещенную комнату: ранний утренний воздух, проникающий через окно, коснулся лица. Его внимание привлек вид Тэхо, сидящего рядом с Хоном.

– Ты не спал всю ночь? – спросил Сангхак, вставая.

– Этот человек… Только что ушел.

Голос Тэхо был спокоен. Сангхак какое-то время сидел молча, как будто до него не дошло, о чем Тэхо говорит. Обстановка в комнате постепенно становилась различимее в лучах утреннего солнца.

Когда дождь, который шел целый день, прекратился, в открытое окно подул холодный ветер. В лагере было темно и тихо, лишь изредка доносился лай. Сангхак аккуратно сложил снятую одежду в угол комнаты. Его внимание привлекла фигура Канхи, лежащей в темноте. Что она сейчас чувствует? Сангхак твердо пообещал себе, что, если она отвергнет его, он откроет дверь и уйдет, не сказав ни слова, но не мог успокоить сердце, которое билось как сумасшедшее.

Он осторожно лег рядом с Канхи. Мягкая, теплая кожа коснулась его тела. Ее густые волосы, казалось, пахли свежесрезанным сахарным тростником. Сангхак на мгновение закрыл глаза и сделал вдох. По сравнению с мягкой кожей Канхи его руки были страшно шершавыми и грубыми, поэтому ему приходилось быть осторожным. Его покрывали шрамы от ножа или топора, полученные при рубке девственного леса. Сангхак на мгновение отдернул руку и коротко вздохнул. Извинился за свои грубые руки, но в ответ Канхи промолчала. Сангхак был благодарен за это.

Запах плюмерии, принесенный ветром, наполнил комнату. Сангхак задрожал, чувствуя, что его затягивает куда-то во тьму. Тяжелые и жесткие струны, оплетшие его тело и разум, казалось, постепенно ослабевали одна за другой и растворялись в воздухе. Затем он увидел мальчика, бегущего по полю. Лицо мальчика было знакомым. Возможно, это был он сам в детстве, полный мечтаний. Мальчик вприпрыжку скакал по широкой равнине, и конца ей не было видно.

* * *

Чпок! Когда острый кончик ножа коснулся фрукта, папайя раскололась пополам. Внутри она была алой, как спелая хурма. Разрезанный пополам плод был полон семян. Черных влажных семян, похожих на птичьи глазки.

– Как лягушачье яйцо.

Удивительно, что этот маленький плод хранил в себе так много семечек. Сангхак осторожно достал их ложкой.

– На ферме их скрещивают с лимонами, поэтому должно быть сладко. Это не та папайя, которую невозможно есть из-за запаха тухлятины.

– То есть эту есть можно?

Я вспомнила случай, когда Сунре засунула мне в рот кусочек папайи.

– Сперва ты должна разрезать ее пополам, потом вынимай семена и ешь. Цветом похоже на хурму, которая растет в Чосоне, верно? Говорят, что, если высушить их на солнце, будет один в один.

Я зачерпнула ложкой немного папайи и положила в рот. Слабый аромат фруктов и цветов защекотал мне нос и мягко растаял во рту. Сушить папайю, словно хурму… Умные ребята живут тут, на Пхова.

Сунре исчезла. Ее никто не видел уже три дня. Когда Хван сказал, что видел, как она ехала на трамвае в Гонолулу, люди в лагере перешептывались, что она не вернется. Некоторое время все собирались и обсуждали Сунре, но со временем все меньше и меньше людей интересовалось ее местонахождением. Вот так она и исчезла, оставив о себе славу женщины, унесшей в могилу разом двоих мужчин. Я не могла поверить в то, что говорили злые языки, и несколько раз открывала дверь комнаты, где она жила. Одежда покойного мужа Сунре и ее самой до сих пор висела на стене. Две подушки тоже словно ждали своих хозяев.

Однажды я приготовила ужин и понесла ей. Это было за день до ее исчезновения. Иссушенные запястья Сунре, когда она зачерпывала рис, выглядели в тот день еще тоньше, чем обычно. Она съела рис, даже не прикоснувшись к гарнирам. Я подумала, что она ест, только чтобы глотать вместе с рисом слезы. Лицо Сунре заметно осунулось. Я, в отличие от других, не смогла сказать ей что-то вроде «забудь, все пройдет». Я надеялась, что она отпустит свою печаль и вернется к жизни, но, кажется, это было легче сказать, чем сделать.

Всякий раз, когда я чувствовала грусть, думая о Сунре, я вспоминала папайю. Потом, как ни странно, мне стало легче. Па-па-па-па… Мне казалось, что я чувствую привкус зеленой травы на кончиках губ. Ясные глаза Сунре сверкали перед моим мысленным взором. Она была первым человеком, с которым я подружилась, когда приехала в «Лагерь девять». Я надеялась лишь, что, где бы она ни находилась, она жива.

Хило – край возможностей

О Чансок снял солнцезащитные очки и спустился с парома. Как только он ступил на землю, морская болезнь исчезла, будто и не бывало. Все его тело было липким, и ему хотелось немедленно прыгнуть в морскую воду. Даже не думая о том, чтобы вытереть пот с затылка, он с тревогой взглянул на судно, с которого только сошел. Мысль возвратиться в Гонолулу, закончив с делами, заранее пугала. День был особенно тяжел. Его укачало по пути сюда. Ветер так сильно раскачивал корабль, что четырнадцатичасовое путешествие на Гонолулу казалось не просто утомительным, а мучительным.

Это был его второй визит на Хило. Хило был самым крупным островом Гавайского архипелага, состоящего в общей сложности из восьми островов. Официальное название острова было Гавайи, но его также называли Хило или Кхона. В сравнении с Оаху, самым процветающим островом архипелага, на Хило было много крупных плантаций по выращиванию кофе и макадамии. Корейских рабочих здесь было больше, чем на Оаху, и корейская община была очень деятельной.

Чансок приехал в Хило в поисках идей по развитию бизнеса. Накопив немало денег в магазине одежды, он отправился на поиски других ниш. Его заинтриговали слова Чхве Киуна, преуспевшего в гостиничном бизнесе в Гонолулу. Тот часто говорил, что Хило – лучшее место, чтобы зарабатывать на гостиницах. Чансок был так вдохновлен его словами, что безоговорочно поверил и решил попробовать сам. Киун был не из тех, кто несет чушь. Другие говорили, что его волнуют только деньги, но Чансок всегда считал иначе. Киун попусту не болтал и был честен, так что не было никакого вреда в том, чтобы прислушаться к его совету.

– Почему бы тебе не съездить да не посмотреть? – говорил Чхве Киун. – Если бы я был в твоем возрасте, то открыл бы еще один отель на Хило. Но, как ты знаешь, у меня есть сын, и я отправил его учиться в школу на материке. Он не захочет вернуться и перенять управление моим бизнесом. Но в любом случае людей на Хило бывает очень много, так что если устроить дело с размахом, открыв роскошную гостиницу, то проект обязательно будет успешным. Настала пора людям, работающим на плантациях сахарного тростника или ананасов, перебираться в город. Пора им заметить, что Гавайи постепенно меняются. Какой был толк в том, чтобы покинуть родную страну, если собираешься всю жизнь проковыряться в земле? Раз уж мы уехали оттуда в такое тяжелое время, разве нам не положено добиться чего-то большего? Так будет меньше причин жалеть себя.

Итак, Чансок, ты заработал немного деньжат на обувном магазине, верно? Правда ли, что ты выкупил оставшуюся часть здания?

Чхве Киун взглянул на Чансока сквозь очки. Его взгляд побуждал выкладывать все начистоту. Чангсок был просто поражен тем, насколько много о нем известно Киуну. Взгляд человека, который начинал работать в прачечной, а теперь имел солидный опыт в бизнесе, был пронзительным и пристальным.

– Для вас нет секретов, да? Как вы узнали?

– Ты знаешь Чау, у него свой магазинчик тканей в этом доме?

– Китаец?

– Этот человек долго вел переговоры с владельцем о покупке здания и был расстроен тем, что ты перехватил инициативу.

– Это не я перехватил инициативу, это он предложил слишком низкую цену. Я просто подумал, что, если хочешь что-то получить от человека, нужно дать ему чуть больше, чем необходимо.

– Вот слова человека, который будет отлично вести бизнес. Никто не додумался до этого. Просто подожди три года и перепродай здание Чау. За солидную цену, естественно.

Это было сказано тоном человека, достаточно хорошо понимающего устройство этого мира. Когда от случая к случаю Киун навещал Чансока, всегда было интересно послушать его истории о ведении бизнеса.

Чансок не отдал сразу полную сумму при покупке здания. Владелец дома, к счастью, с готовностью принял его предложение выплатить остаток в рассрочку. Он сказал, что ему и в старости понадобятся деньги на расходы, так что такая схема расчета для него предпочтительнее. Новаторская идея, так назвал это он. На деле Чансок понимал, что предложение отчаянное, и думал: будь что будет, не согласится – значит, не согласится. А владелец здания даже и думать не стал.

Дом был деревянный и ветхий, но к нему примыкали три небольших магазинчика. Казалось, у Чансока не будет проблем с бизнесом – одни съемщики покроют выплаты хозяину с ренты. Недавно Чансок погасил всю сумму и вступил в единоличное владение домом. Той ночью он не мог уснуть: так был рад приобрести собственную недвижимость в чужой стране.

Лицо Наен, которая выслушивала бизнес-план Чансока, становилось все более мрачным.

– Так ты говоришь, что собираешься на Хило?

– Я подумываю открыть там гостиницу.

– А я не хочу туда ехать. Я только-только подружилась с женщинами в этой церкви…

– В жизни бывают моменты, когда приходится делать то, что тебе не нравится. Потребуется некоторое время, чтобы там обосноваться, так что оставайся пока здесь.

– И от чего же такого ты отказался только потому, что это не нравилось мне?

Лицо Наен сделалось совсем суровым. Чансок почувствовал, что эти слова как-то связаны с Канхи. Наен была неизменно грубой и резкой, когда речь заходила о чем-то, имевшем, как ей казалось, отношение к девушке.

– Я… у меня будет ребенок, – произнесла Наен после неловкой паузы, лежа в кровати. – Я сходила в больницу и удостоверилась.

– Тогда тебе нужно беречь себя.

Чансоку удалось ответить должным образом, хотя в его мозгу уже заметались дикие мысли. Было ощущение, что все это происходит не с ним. Не первый раз ему приходилось с чем-то сталкиваться, не будучи морально подготовленным. Странно, что женщина может забеременеть из-за контакта без любви, пришло ему в голову. Если дети пойдут один за другим и у Канхи тоже будут, станет ли им легче видеться? Чансок чувствовал тяжесть в груди. Нужно просто уехать с этого острова. Куда-нибудь далеко-далеко. Это все, о чем он мог думать, ворочаясь.

Наен прижалась к груди Чансока. У нее будет ребенок, и бизнес идет в гору. Бояться нечего. В каком-то смысле естественно, если он жалеет Канхи. Она – жена простого работяги, который вкалывает на поле сахарного тростника, и ей предстоит состариться там же, на краю острова. Когда она видела подругу недавно, та уже была настоящей островитянкой. Загорелое дочерна лицо, туго заплетенные волосы и мешковатая небрежная футболка. Положение Канхи и Сангхака таково, что в лучшем случае они скопили бы денег на какую-то хибару, чтобы ютиться там до конца жизни. И человеком, который решил так жить, оставшись на этом острове, была сама Канхи. Наен думала, что у нее нет причин жалеть Канхи, как и кого угодно, кто сам виноват в своем несчастье, – ведь своего счастья она тоже добилась сама. И теперь Чансок будет более внимательным к ней. В конце концов, их связь телесна. Так почему бы ему уже не забыть Канхи, с которой он обменялся единственным письмом?

Чансок не оттолкнул Наен, когда она прижалась к нему. Вместо этого крепко обнял ее. Но даже обнимая жену, он не мог не думать о Канхи. Сожаление его было по-настоящему глубоким. Он принял верное решение начать свой бизнес на Хило. Если бы он только мог, то покинул бы этот остров и никогда не вернулся. «Я увижусь с Сангхаком только через очень долгое время», – пробормотал Чансок про себя, пытаясь заснуть, но ничего не получилось. Наен все сильнее и сильнее льнула к нему.

Когда Чансок осматривал каждый уголок Хило, он чувствовал, что взгляд Чхве Киуна был до жути проницательным. То, что он говорил о большом количестве приезжих людей и отсутствии гостиниц, было правдой. Перед отелями нередко можно было видеть, как людей разворачивали, поскольку свободных номеров просто не было. Чансок был убежден, что это жизнеспособный бизнес.

Но его вывод был основан не исключительно на одной интуиции. Управляя магазином, он получил представление о том, как следует вести дела. Чансок вернулся в порт и прикинул количество заходящих кораблей и пассажиров, сходящих на берег один за другим. Он также подсчитал соотношение туристов и местных жителей. Люди, несущие большие сумки и глазеющие по сторонам, явно были путешественниками. Туристов оказалось немного больше, чем ожидалось. Чансок почувствовал, что ему открывается еще одна прекрасная возможность.

Мысленно он остановил свой выбор на одном из пяти объектов недвижимости, показанных агентом. Остальные ему тоже понравились, но они были слишком большими.

– Вы из Чосона? – спросил агент по недвижимости, которого рекомендовал Чхве Киун, и пальцем приподнял съехавшие очки.

Его глаза сверкнули любопытством, когда он протянул Чансоку визитную карточку с написанным на ней названием «Агентство недвижимости Ямасита». Его макушка доходила лишь до плеч Чансока, но у агента был зоркий глаз и идеально выглаженная рубашка, что делало его похожим на человека, подходящего к любому делу старательно и аккуратно. Он представился японцем во втором поколении и добавил, что очень хорошо говорит по-японски благодаря родителям. Чансок видел гордость, написанную на его лице.

– Вы хорошо говорите по-японски, да? – Ямасита спросил так, как будто ответ был очевиден.

– Я из Чосона, – ответил Чансок, взял визитку и небрежно положил в карман.

Его мало интересовало то, какой ответ хочет услышать агент. Их взгляды на мгновение встретились. Взгляд Ямаситы, казалось, вопрошал: «Сможешь ли ты позволить себе покупку этого здания?» Он сообщил, что, если Чансок все-таки решится на покупку, гостиница станет первой на Хило, принадлежащей корейцам. Чансок на мгновение задумался о том, как много это значит, но в действительности так и не проникся важностью сообщения. Похоже, Ямаситу указанное обстоятельство волновало куда сильнее.

Теперь у Чансока появился новый повод для тревоги. Проблемой был дефицит средств. Здание покорило сердце Чансока, но он не выдал своих чувств Ямасите. Расположение было хорошим, и каждая комната двухэтажной постройки выходила на море. Это была та недвижимость, которую он хотел бы купить немедленно, будь у него достаточно денег.

Владелец здания был белым. Поговаривали, что этот человек владел множеством земельных участков в этом районе. Он обладал исключительным обаянием, которое буквально подталкивало людей к беседе с ним. По рекомендации владельца Чансок и Ямасита сели под зонтиком, установленным у входа в здание.

– Я хочу, наконец, оставить бизнес и отправиться путешествовать простым туристом.

Вот что ответил владелец на вопрос, почему он продает здание. Густые вьющиеся волосы, ниспадавшие ему на плечи, выглядели мягкими. Возможно, из-за темно-серого цвета глаз меланхоличный взгляд и правда делал его больше похожим на туриста, чем на владельца гостиницы.

– Как долго вы планируете путешествовать? – спросил Чансок, будто его живо интересовала история хозяина дома.

– Я собираюсь объездить весь мир, не пропуская ни одного места. Может быть, из-за того, что я так долго жил на этом острове, мне стало здесь невыносимо. Я не назначил дату своего возвращения. Разве не в этом прелесть путешествия?

Чансок сказал, что хочет поступить точно так же, когда постареет. И на мгновение он почувствовал, что именно так и сделает. Это не казалось невозможным.

– Я планирую усердно работать, пока вы путешествуете по миру. Я хотел бы купить эту гостиницу, но сейчас немного стеснен в средствах. Сколько времени вы можете мне дать?

Чансок решил действовать напрямик. Не пройдет – значит, не пройдет. Хозяин откинулся в кресле с таким выражением на лице, будто встретил очень интересного человека. На мгновение он выглядел погруженным в свои мысли, а затем открыл рот:

– Я хотел бы вернуться через два года, если не встречу где-нибудь в новом месте хорошенькую женщину. До тех пор я подожду с остатком. Вы уверены, что сможете отдать долг к тому времени?

Чансок не упустил легкую улыбку, появившуюся на губах владельца здания, когда он произнес эти слова.

– Я желаю вам встретить изумительную женщину, но не собираюсь трусливо тянуть с платежом, извлекая выгоду из вашего отсутствия.

Чансок улыбнулся и протянул руку. Хозяин гостиницы так же ярко улыбнулся в ответ и пожал ее.

Ямасита, на лице которого застыло озадаченное выражение, лишь пожал плечами и тоже улыбнулся. Потом он встал и сказал, что ему нужно подготовить документы для заключения договора.

Когда Чансок впервые за долгое время связался с Тэхо и попросил о встрече, того охватило любопытство. До него доходили слухи, что Чансок добился большого успеха на Гонолулу. Но еще больше его интересовало то, почему друг так глубоко ушел в бизнес, что на столь долгое время прервал все контакты с ним и Сангхаком.

После того как Чансок женился и покинул лагерь, о нем говорили как о «парне, которого волнуют только деньги». Каждый раз, когда Тэхо слышал подобные слова, он сильно расстраивался. Он просто представить не мог, почему Чансок вдруг стал таким одержимым. Но еще более непонятным было отношение Сангхака. Чем больше Тэхо об этом думал, тем более странным казалось, что человек, который заботился о Чансоке больше, чем кто-либо другой, как о собственном младшем брате, перестал интересоваться им. Всякий раз, когда Тэхо пытался выразить свое огорчение по поводу Чансока, Сангхак предпочитал переводить разговор на другую тему.

В пивном баре с видом на гавань Гонолулу было мало посетителей – возможно, из-за раннего утра. Снаружи было куда ярче и ослепительнее, чем внутри. Вокруг витал рыбный запах: ветер дул с пляжа. Тэхо сразу узнал Чансока, сидящего у окна, и подошел к нему. Тот уже допил две бутылки пива и заказывал еще одну. Тэхо похлопал его по плечу и сел на стул напротив. Когда Чансок быстро попытался встать с места, Тэхо остановил его и протянул руку для пожатия. Официантка в белом фартуке принесла бутылку, и Тэхо заказал то же самое.

Чансок рассказал о своей поездке на Хило, и тогда Тэхо заказал вторую бутылку пива. Затем Чансок подробно поведал о своем бизнес-плане. Тщательное исследование рынка и масштабный план могли заслужить одобрение всякого, кто их услышал бы.

Хотя вначале Тэхо и был немного оскорблен тем, что друг начал сразу говорить о делах, даже не спросив, как поживает Сангхак, затем он так увлекся историей Чансока, что совсем забыл о своей досаде. Сидеть и лениво попивать пиво напротив него тоже было вполне себе приятно. Так что намеки на деньги, до которых в конце концов дошел Чансок, Тэхо воспринял довольно легко.

– У меня нет таких денег, чтобы одолжить тебе, но я привез с собой золото, когда приехал на остров, это правда, – ясно и четко ответил он другу.

– Серьезно? Где же ты его прятал? – спросил Чансок, пораженный тем, что слухи оказались правдивы.

– В нуте.

– Серьезно? В нуте?

Чансок не смог сдержать хохот. Он вспомнил, как на пароме Тэхо берег вонючий нут, как будто стерег подлинное сокровище. Тэхо, который сейчас сидел перед ним точно лис, медленно потягивая пиво и лукаво поглядывая на улицу, выглядел именно тем человеком, кто мог провернуть такое.

– Пробыв на борту несколько дней, я прибыл на иммиграционный контрольно-пропускной пункт и распаковал сверток… Так они там все разбежались. Должно быть, запах был не очень приятен. Мой план оказался верным. Люди на карантине зажали носы и подняли шум. Они потребовали, чтобы я быстрее уходил. Чтобы подготовиться к досмотру багажа, я вложил золото в комок нута. Разве ты не помнишь? Тот самый момент, когда переводчику Со было трудно объяснить, что такое «Меджу»?

– Да как же такое забудешь!

Чансок выглядел ошарашенным. Он никогда бы не догадался, что внутри вонючего нута спрятано золото.

– Да, тот человек выглядел поистине растерянным…

– Ох, ну ты тоже хорош, хен.

– Золото ценится по всему миру. Я не мог взять деньги. И в любом случае я не собираюсь просто так одалживать тебе средства. Когда будешь осваиваться, обустрой там местечко под мой ресторанчик. Я вложусь в этот бизнес, и все будет по-честному. Повторю: я не даю тебе в долг, а инвестирую.

Чансок воспринял заявление о том, что это инвестиция, а не кредит, как знак того, что Тэхо по-прежнему доверяет ему и заботится о нем как о младшем брате. С облегчением он снова почувствовал тепло сердца друга спустя столь долгое время. И, когда это чувство покинуло его, на мгновение он подумал, что, если бы Сангхак был рядом сейчас, он бы испытывал то же. В любом случае предложение Тэхо было действительно жизнеспособным. Никаких проблем с управлением рестораном быть не может, раз люди, проживающие в гостинице, составляют клиентуру. Более того, благодаря кулинарным способностям Тэхо они могли привлечь клиентов высокого класса. Чансок был рад неожиданно получить и финансовую помощь, и новый бизнес-план.

– Видеть счастливые лица людей после еды, которую я приготовил и подал им. Что может быть лучше?

– Тебе настолько сильно нравится это дело?

– Конечно. Человек, познавший эту радость, – счастливый человек. То есть получается, я счастливчик!

– Ладно; а ты до сих пор не собираешься жениться?

– А что в этом такого? Я не хочу женщину, которая выйдет за меня после одного взгляда на мою фотографию. Если честно, то какая разница – пусть это даже китаянка или местная? Ты помнишь Мина, который приехал с нами на Пхова, да? В итоге он взял и женился на той португальской девушке. И видел бы ты, какими счастливыми они выглядят! Хотя мы когда-то тыкали пальцем и смеялись над ним. Никакой разницы между нами, пытающимися сбежать из тюрьмы бедности, и невестами, которые плывут так долго, чтобы связать с нами свою жизнь. Их удел такой же тяжелый. Нет, это не по мне.

Чансок получил неожиданную помощь от Тэхо. Он до сих пор не мог поверить, что тот притащил с собой столько золота. Чансок был искренне благодарен за то, что все, казалось, шло гладко. В остальном ему поможет Чхве Киун, который порекомендовал открыть бар. Он уже несколько раз говорил Чансоку, что тот может на него рассчитывать. Хотя и прибавлял, что рассчитывает получить проценты, что звучало грубовато.

– А теперь… – Тэхо заговорил таким тоном, словно собирался затронуть неприятную тему. – Скажи-ка, не слишком ли ты стал холоден с Сангхаком после свадьбы? Ты даже не появляешься в лагере.

– Так и есть. Все мои силы последние несколько лет уходят на развитие бизнеса.

– Это не мое дело, конечно, но не чересчур ли ты торопишься уехать на Хило? Выглядит так, как будто у тебя какие-то личные причины… Что не так? Ты будто одержим идеей, и она гонит тебя. – Произнеся эти слова, Тэхо вспомнил того Чансока, с которым они познакомились на судне.

По тону Тэхо было ясно, что он сожалеет о таком положении дел. Тот никогда не показывался на встречах и мероприятиях корейской общины, что навлекло на него немало критики от ее членов. Люди шептались о том, что он заделался эгоистом, который смотрит свысока на работников плантаций и заботится только о себе, что он будет думать лишь о том, чтобы собственный живот был набит, а спина была в тепле, даже если кто-то рядом будет помирать. Чансок определенно изменился, это замечали все вокруг. То, каким он был до брака, и его поведение после женитьбы и начала бизнеса будто относились к двум разным людям. И так думал не только Тэхо.

– Ты прав. Я думаю, что это действительно безумие. Иначе я бы просто не смог.

Чансока, похоже, не обидели замечания друга. Он глотнул только что заказанного пива прямо из бутылки. Вечер был один из тех, когда напиться просто невозможно, как ни старайся. А мозг Чансока продолжал полниться мыслями о том, как бы уехать подальше от этого острова, где жили Канхи с Сангхаком.

* * *

Я сидела на ступеньках напротив кухни и смотрела на небосклон. В ноябре небо на Пхова казалось более голубым, глубоким и ясным. И оно не напоминало мне небо на родине. Было ошибкой утверждать, что на Пхова царит вечное лето: спустя несколько лет я заметила небольшую разницу. Она была ощутимо заметна по цвету моей кожи, а еще теперь я чувствовала ее сердцем. Месяц с особенно сильным дождем, месяц, когда ночью ветер прохладнее обычного, и месяц, когда солнце нагревало землю еще сильнее… Времена года чередовались с небольшими различиями, но никто не говорил об этом вслух. Возможно, разница заключалась лишь в том, как чувствую это я сама.

Во дворе «Лагеря девять», когда мужчины уходили на поля сахарного тростника, а дети в школу, было очень тихо и пустынно.

После сильного дождя небо обретало цвет индиго, без единого облачка. В последнее время я часто чувствовала себя одиноко. Симен сказала, что тоска по дому – это то, что испытывает каждый. Я даже не предполагала, что буду скучать по тому месту, где жизнь была такой невыносимо тяжелой.

Я задумалась о том, почему в последнее время меня так часто охватывает чувство одиночества, и пришла к выводу, что это потому, что небо слишком голубое. Потом передумала и решила, что это из-за того, что тень папайи выглядит уж слишком длинной и тонкой. В итоге так и не поняла почему. Вытащив хлопковое чогори, висевшее в шкафу, я поднесла его к носу и глубоко вдохнула. Зимний запах, от которого у меня холодело в носу, исчез прежде, чем я успела его уловить. Запах места, которое я покинула, был чуждым мне и далеким. Он оставался только в моих воспоминаниях. А я надеялась, что почувствую себя лучше, если снова услышу этот запах. Я свернула хлопковую накидку и крепко обняла сверток. Впервые у меня появились мысли, что я хочу вернуться домой.

Горы на Пхова были высоки и круты, а виды – прекрасны настолько, что казались декорацией. Если над склоном горы висели облака, я часто зачарованно смотрела на них. Особенно когда несколько дней шел дождь: потоки воды, стекающие по каждому склону, выглядели невероятно. Горы исчезали, и оставалось лишь множество водопадов. Издалека казалось, будто компания мальчишек, спустив штаны, соревнуется, кто дальше помочится.

День, когда Наен пришла ко мне и сказала, что они подумывают о переезде на Хило, был первым солнечным после двух дождливых.

– Он устраивает такой шум вокруг этого переезда! Я едва как следует познакомилась с соседями и подружилась кое с кем в церкви, уж было решила, что смогу почувствовать себя как дома… Но что я могу поделать, если он так одержим идеей вести там бизнес?

– Это ведь хорошо.

– Думаешь? – произнесла Наен, лежа на полу. – Мой ребенок родится в новом краю, на Хило.

Она погладила живот. Услышав слова Наен, я украдкой глянула на него. Живот еще не был сильно заметен, но его уже как будто распирали надежды на прекрасное новое будущее.

– Я очень счастлива. И благодарна. Тебе.

Это было произнесено так, будто Наен пришла только для того, чтобы сказать мне это. Я чуть не спросила: «Зачем ты мне это говоришь?» Ее слова почему-то меня обидели. Но я не могла сказать, потому ли, что я слишком чувствительна, или же эти слова задели бы любого. С самого начала я была твердо убеждена, что она наслаждается своей долей счастья. Поэтому я утешала себя тем, что ни разу не завидовала ему.

Стелла влюбилась

Как-то это было странно. У нее уже два месяца не приходили месячные. Даже после долгого сна она просыпалась уставшей. И было как-то не по себе внутри. В утренние часы Стеллу мутило, а голова иной раз болела так, будто вот-вот взорвется. Эндрю уже несколько дней не выходил на связь. До начала занятий было еще далеко, поэтому у него не было причин возвращаться в школу на Большой земле. Одна мысль об Эндрю заставляла Стеллу тревожиться. Наверное поэтому она так плохо себя чувствует.

Дом Эндрю стоял на холме, с которого открывался панорамный вид на плантацию Эва. Когда Стелле было девять лет, родители Эндрю, владельцы плантации, пригласили к себе домой всех корейских рабочих. Это было на следующий день после их четвертого Дня благодарения на Пхова.

Дом представлял собой двухэтажное деревянное здание. Дом с бесчисленными окнами был самым большим в округе и был виден из любой точки «Лагеря девять». Взрослые говорили, что закат, который можно было увидеть из окон особняка, был самым прекрасным зрелищем на острове. Поговаривали, что у хозяина было более пяти или шести домработниц и садовников, а комнат в доме насчитывалось около двадцати. Дорога от подножия холма до входа была окружена длинной высокой стеной из черных пористых вулканических камней, которые можно увидеть повсюду на Гавайских островах. С обеих сторон подъездной дорожки зеленая трава, покрывавшая холмы, напоминала аккуратный ковер. На веранде, окружающей первый этаж, тут и там были расставлены кресла-качалки из красного дерева, которыми, как говорят, пользовалась гавайская знать. Для Стеллы огромные галереи с ослепительно-белыми коврами казались скорее шокирующими, чем красивыми. Пол в большой гостиной был так хорошо вымыт, что в нем отражались неловко выстроившиеся в ряд рабочие.

И там стоял он – Эндрю. Его светлые вьющиеся волосы, закрывавшие уши, блестели, словно их посыпали золотой пылью, и мягко струились по плечам. Кожаные ботинки, доходившие до колен, сверкали еще ярче, чем пол. Стол был заставлен едой, которую Стелла никогда раньше не видела, и свежеиспеченным хлебом. Девочка лишь искоса посматривала на Эндрю. Будь у нее только возможность разок протянуть руку, она прикоснулась бы к его золотым волосам. Этого ей хотелось больше, чем хлеба.

Эндрю тоже время от времени поглядывал на Стеллу. Всякий раз, когда ему случалось смотреть в глаза девочке, она мягко улыбалась. Будучи здесь единственной, кто знал английский, она естественным образом была назначена в переводчики. Стелла выбирала и переводила из всего, что говорили взрослые, только те слова, которые хотела услышать мать Эндрю, миссис Смит:

«Мы так любим погоду на Гавайях». «Мы счастливы, работая на плантации». «Нам нравится ходить в церковь по воскресеньям». «Мы довольны и благодарны…» Каждый раз, когда Стелла произносила что-то по-английски, Симен с великой гордостью смотрела на дочь.

– Как тебя зовут? Сколько тебе лет? – Это были первые вопросы Эндрю. – Ты умеешь ездить на лошади?

Стелла была озадачена вторым вопросом, поэтому не ответила. Он не имел никакого отношения к ее жизни. Она толком не слышала, что говорит Эндрю: все, о чем она могла думать, это об уродливом платье, которое было на ней надето. От Эндрю, подошедшего ближе, словно доносилось благоухание. Стелла чувствовала себя вонючим куском грязи в сравнении с ним, и ей захотелось немедленно убежать прочь из этого дома. Быть дочерью работника плантации было невыносимым оскорблением. Возможно, именно поэтому Стелла часто думала, что такой ее сделала мать, отказавшись от своего благородного происхождения и приехав на Пхова.

– Меня зовут Эндрю. Пожалуйста, заходи к нам как-нибудь в гости.

Стелла была смущена и почувствовала, что вот-вот заплачет. Она ощущала себя страшно расстроенной и несчастной из-за того, что единственным общим между ней и Эндрю были их одинаково вьющиеся волосы.

На каникулах Эндрю оставался в доме своих родителей. По мере того как грудь Стеллы постепенно увеличивалась, а ягодицы округлялись, Эндрю также становился более энергичным молодым человеком. Его светлые волосы еще больше сияли под солнечными лучами. Стелла пряталась на поле сахарного тростника и подолгу наблюдала за тем, как Эндрю катается на лошади. Сердце ее стучало так же громко, как лошадиные копыта.

Когда Эндрю подъехал к ней, Стелле показалось, что ее сердце взорвется. Даже если бы ее прямо сейчас испепелило на месте, она бы не сочла это несправедливой участью. Посмотрев в глубокие голубые глаза Эндрю, она почувствовала себя счастливее всего в жизни. Истории, которые он рассказывал о Большой земле, пробуждали любопытство девушки. Всякий раз, когда она слышала, как он говорит о вечеринках по выходным и о поездках туда и сюда, она сходила с ума, чувствуя, как костенеет на Пхова. Если бы Эндрю попросил ее покинуть остров вместе с ним, она немедленно согласилась бы. Однако он не просил, хотя, приезжая домой, несколько раз обнимал ее. Стелле пришлось довольствоваться встречами во время его каникул.

– Даже не вздумай снова заговаривать с этим парнем Смитов.

Стелла была раздражена, потому что мать заводила этот разговор не в первый раз. Непоправимой ошибкой было дать матери застукать себя в момент, когда она вновь глазела на Эндрю. Стелле хотелось, чтобы каникулы закончились поскорее и она могла бы вернуться в общежитие и не выслушивать все это.

– Мама, мы все люди. Он такой же человек, как мы с тобой.

– Не все люди равны. Одни твои слова доказывают, что ты еще ребенок. Такому в школе не научат. Я просто не хочу, чтобы люди трепали языками.

– Люди то, люди се… Чего ты так боишься? Если сплетни – это так страшно, то как же ты пересекла Тихий океан в одиночку с детьми?

Симен еле сдержала слезы, впервые услышав упрек от дочери. От разочарования ей было тяжело стоять напротив Стеллы, но она в любом случае собиралась сказать то, что собиралась:

– Тяжелее, чем с вашим отцом, мне было только с вами, девочками. Из-за страха, что ваша жизнь обернется тем же, что и моя.

Симен почувствовала, как сильно дрожат ее губы. Она пыталась уговорить себя не волноваться, но это, кажется, было бессмысленно. Никогда она не думала, что ее дочери, особенно Стелла, которой Симен доверяла больше всего, восстанут против нее. Этот ребенок никогда не возражал и не противился ей. Так что она пребывала в плену иллюзии, что дочери поймут ее.

Скорее уж мир переменился бы, чем муж Симен. Проще было бы дождаться конца света. Решение уехать она приняла после нескольких бессонных ночей, за которыми последовало множество дней, когда она сожалела о нем. Она каждый раз утешала себя, видя, как Чохе и Стелла растут достойными людьми. Решение все же было верным. Однако внезапный упрек Стеллы изменил все.

– Меня ведь пугает не то, что скажут люди, а то, как это может тебя обидеть.

Когда Стелла услышала это «обидеть», она открыла дверь и выбежала. Это слово было последним, что она была готова воспринять. Ее чувству самоуважения был нанесен серьезный удар. Стелла побежала к полю сахарного тростника, и камешки летели у нее из-под ног. Казалось, что сердце вот-вот взорвется от непередаваемого гнева, но она решила не лить слез напрасно.

Симен, заметившая, что со Стеллой что-то не так, чувствовала нарастающую тревогу. Когда то, о чем она так смутно беспокоилась, стало реальностью, она ощутила себя раздавленной. Ее ноги дрожали, стоило только подумать о Стелле, живот которой становился все заметнее.

Услышав правду от Чохе, на которую пришлось надавить, Симен покачала головой. Она чувствовала себя так, будто в нее ударила молния. Стелла была исключительно сообразительной и мудрой. Она оправдывала не только свои собственные ожидания, но и надежды корейской общины. А теперь ее дочь беременна? Симен задрожала от гнева. Он был даже сильнее, чем гнев тех дней, когда к ним в дом заваливались любовницы ее мужа.

– Я собираюсь рожать, – произнесла Стелла спокойно, будто решилась раз и навсегда.

Поползли слухи, что Стелла носит под сердцем ребенка. Всякий раз, когда женщины из лагеря собирались вместе, они сплетничали об этом. Все удивлялись, и сильнее всего – оттого, что Стелла была дочерью Симен. Некоторые у нее за спиной тыкали пальцем, и упрекая саму Симен в произошедшем.

Симен была человеком, призывавшим мир измениться. Она звала женщин, уставших от работы на ферме, в церковь и преподавала им корейский алфавит – хангыль – и историю. Она даже не побоялась выступить перед мужчинами, рассказывая о правах человека и независимости. Симен объявила также, что их наряд ханбок следует улучшить, чтобы он соответствовал жаркому климату острова, и самая первая отрезала чогори и укоротила юбку. Она ничуть не постеснялась пойти на такое, несмотря на то что была женщиной крупной. Симен верила, что женщина, которая утром недосыпает, чтобы приготовить еду, а ночью принуждает себя удовлетворять желания мужчины, безнадежна, и уговаривала всех родителей отправлять детей в школу. Симен всегда говорила, что образование их детей – самая неотложная и важная задача жизни. Она превратила женщин на плантации в борцов за независимость, утверждая, что они равны с мужчинами. И с ее же подачи женщины, которые мыслили так же, начали называть друг друга «товарищ».

Симен, женщина с острым умом, которая всегда и во всем выбирала рассудительный подход, была уничтожена беременностью своей незамужней дочери-подростка.

Когда Симен нашла Стеллу, прячущуюся в доме подруги, дочь была на третьем триместре. Стелла, окончившая Тихоокеанскую центральную школу и учившаяся в Гавайском государственном университете, предмет материнской гордости, будто испарилась, оставив после себя потрепанную девушку, поглощенную тревогой о будущем.

– Я подниму его на ноги сама, – произнесла Стелла тихо и четко, словно давая себе обещание.

Как только дочь договорила, Симен изо всех сил ударила Стеллу ладонью по щеке. На распухшем лице остался яркий красный след от пальцев. Симен резко попятилась, как будто от навозного жука.

Чохе упросила мать вернуть Стеллу домой. Через три дня после возвращения начались схватки. Симен не поехала с ней в больницу. Ночь, когда она ждала новостей от Чохе, была самой длинной в ее жизни. В горле пересохло. Рано утром она услышала от Чохе, что Стелла родила мальчика. Именно тогда Симен и поняла смысл слов «мой мир разрушен».

– Разве таким человеком ты всегда была, мама? – проговорила Чохе. – Стелла чуть не умерла родами. Она плакала и звала тебя.

– Стелла… С ней все в порядке?

Симен наконец собралась с силами.

– Да. Оба здоровы. Она назвала сына Марк-Сынвон Паксо. Долго придумывала это имя.

Симен задумалась над именем внука. Марк-Сынвон Паксо. Когда она впервые ступила на берег острова Пхова, ей хотелось избавиться от фамилии своего мужа Пак, которая преследовала ее повсюду как бесполезный горб. Но она не могла: ведь он был отцом ее детей. Решение, которое она приняла, даже не задумываясь, еще во время плавания, заключалось в том, чтобы добавить свою фамилию и зарегистрироваться как Паксо в иммиграционных документах. Было очень странно услышать, что Стелла назвала ребенка, используя эту же фамилию. Было такое чувство, будто Стелла вступила в права наследства той же самой бесконечной печали, от которой Симен, бросив мужа, так и не избавилась.

– Я-то думала, что ты, мама, всегда будешь на нашей стороне, даже если все остальные окажутся против. По крайней мере, мы верили в это. Я и Стелла.

Чохе тоже ее осуждала.

Стелла вошла в дом изможденная. Симен даже не взглянула на нее и ребенка. Лишь попросила Чохе принести суп из морских водорослей. Кушанье было приготовлено из лучших продуктов, купленных в магазине Масаки. Сидя за столом в одиночестве, Симен положила в рот ложку супа, смешанного с рисом, и разрыдалась.

Симен проснулась на рассвете и задрожала от обиды и оскорбления, вспомнив, как любезны были с ней родители Эндрю. Это было еще невыносимее, чем глупость Стеллы. Зачем они пришли на поле гвоздик Симен и притворились дружелюбными? Было ясно, что они уже знают об отношениях Эндрю и Стеллы. Они вели себя доброжелательно, даже не упомянув о происходящем. Когда Симен думала об этом, она все пыталась отыскать причину такой доброты. Их поведение только усилило гнев, который она пыталась скрыть за вежливостью. Симен пришла к выводу, что Смиты проявили снисходительность. Они видели в ней слабачку, с которой даже не стоит иметь дело. Как глупо было испытывать благодарность за их фальшивое внимание! Она была матерью, которая обменяла боль дочери на их улыбки. Как только ее мысли достигли этой точки, Симен вскочила с места, больше не в силах этого выносить.

Когда она открыла дверь в комнату, где спала Стелла, чуть кисловатый запах грудного молока ударил ей в нос. Симен на мгновение задержалась перед открытой дверью, а затем подошла к спящему ребенку. Ее внимание привлекли крупные, четкие черты лица. Не верилось, что это ребенок, рожденный азиатской женщиной. Дыхание его было тихим и размеренным, какие бы эмоции при этом ни испытывала Симен. Женщина осторожно взяла ребенка на руки.

За пределами лагеря уже светало. Симен шагала осторожно. До дома родителей Эндрю было полчаса ходьбы. Ранним утром воздух был довольно прохладным. Она плотно завернула ребенка в одеяло.

Дом Смитов, возвышающийся, как замок, на вершине холма, сегодня выглядел еще больше и величественнее. За исключением ярко освещенной зоны возле входа, ни в одной из комнат не горел свет. Симен развернула одеяло и взглянула в лицо ребенка. Лоб выступал вперед, а переносица была настолько покатой, что его даже нельзя было принять за новорожденного. Ничто в этом лице не напоминало о Стелле.

– Это не моя кровь, – пробормотала женщина и продолжила свой путь. Она не чувствовала ни грусти, ни сожаления. Все казалось Симен правильным. «Марк-Сынвон Паксо», – пробормотала она, как будто в последний раз. И пообещала себе, что уж это-то имя она запомнит точно.

Она положила малыша на стул у центрального входа. Малыш еще спал. Симен собиралась было уходить, но затем снова развернулась и посмотрела в лицо ребенка. Наконец, уверившись, что не пожалеет о содеянном, она пошла прочь. Заставила трясущиеся ноги спуститься с холма и побежала к лагерю, спотыкаясь, как будто бы что-то за ней гналось.

Стелла завозилась во сне и открыла глаза. Ребенка нигде не было видно. Она оглядела комнату и увидела Симен, сидящую в углу как привидение. Весь сон тут же слетел с девушки.

– По поводу этого ребенка… Считай, что он умер.

В этот момент Стелла в точности поняла, что именно произошло. Она вылетела из дома как сумасшедшая. Чохе проснулась и погналась было за ней, но затем передумала. Она поняла, что Стелле придется хотя бы раз разобраться самой. Чохе молча стояла и смотрела на то, как сестра бежит прочь.

Стелла слепо продолжала идти к дому Эндрю. Ее тело колотило, холодный пот лился ручьями. Когда она пересекла поле и подошла к дому Эндрю, то увидела его родителей, пьющих кофе на веранде. Увидев Стеллу, они поспешно встали со своих стульев. Едва ступив на веранду, Стелла рухнула на пол. Дом Эндрю, зеленые поля сахарного тростника, безоблачное небо и родители Эндрю, бегущие к ней, – все стало желтого цвета, будто так и нужно. Желтые бабочки, казалось, стаями взлетали в небо. Эти желтые бабочки покрыли дом, поля сахарного тростника, небо и даже мать и отца Эндрю. Стелла закрыла лицо обеими руками, крича, что весь мир кажется ярко-желтым. Родители Эндрю помогли ей встать.

Движения рук миссис Смит, обтирающие лицо Стеллы, были мягкими и осторожными. Стелла открыла глаза и оттолкнула холодное полотенце из рук миссис Смит.

– Что с малышом?

– Он спит, – произнесла миссис Смит, протягивая Стелле чашку кофе.

Девушка почувствовала скорее обиду, чем благодарность за эту спокойную улыбку. Как она может выглядеть одновременно такой холодной и изысканной? Стелла смутилась, вспомнив, как Эндрю смотрел на нее точно так же.

Миссис Смит коснулась рукой ее чашки и подлила туда свежего кофе, как будто напиток Стеллы остыл. Ее платье и поле сахарного тростника, виднеющееся за ее спиной, прекрасно гармонировали в лучах утреннего солнечного света. Эти два элемента сочетались друг с другом так же естественно, как на картине, композицию которой художник продумывает с самого начала. Стелла попыталась втиснуться в эту красивую картину, но, как она ни старалась, ей не удалось увидеть на ней свое лицо. Все это было нереально. В ее перепутанных мыслях одна вдруг просияла ярким светом. «Это была не любовь», – пробормотала Стелла про себя, ощутив горечь во рту.

– Стелла, ты сообразительная и мудрая девушка. Если хочешь, можешь сейчас забрать ребенка. Однако если ты позволишь, мы постараемся хорошо воспитать его. Ты даже можешь иногда заходить к нам, чтобы ребенок не забыл мать, – произнесла миссис Смит достаточно искренне.

Чему она была обязана таким сочувствием? Стелла подумала, что если это из-за симпатии лично к ней, то такой милости ей не надо. Она держала чашку дрожащими руками. Вскоре ладони стали теплыми, и тепло постепенно распространилось по всему телу. Аромат кофе щекотал нос, постепенно успокаивая мысли. Ощущение было таким, как после долгой поездки, когда наконец ставишь сумки на пол.

Миссис Смит снова протянула руку и вытерла лоб Стеллы носовым платком. Ее нежным прикосновениям хотелось довериться. Вдруг Стелла подумала, что можно было бы оставить ребенка с ней. Глоток горького кофе пролился в пустой желудок, заставив его сжаться.

Она думала о будущем сына Марка-Сынвона в этом доме. Ребенок вырастет мальчиком с вьющимися волосами ниже ушей и мягким взглядом, как у Эндрю в детстве. Он будет играть на пианино, а на День благодарения и Рождество приглашать соседей на вечеринки. Пойдет в школу в Бостоне или Нью-Йорке…

Дойдя в мыслях до этого, Стелла поставила чашку кофе и встала. Ее ноги дрожали, она чувствовала головокружение. Она сказала себе, что никогда больше не зайдет в этот дом. Пришло время отпустить юную Стеллу, которая витала в облаках и верила в любовь.

– Пожалуйста, заходите в любое время.

Миссис Смит взяла Стеллу за руку.

– Когда приедет Эндрю?

– Теперь ему будет сложно часто заезжать к нам: он устроился на работу. Но я говорила ему, что у тебя будет ребенок, – ответила миссис Смит со все той же спокойной улыбкой на губах.

Чем дальше она уходила от дома Эндрю, тем чаще оступалась. Солнечный свет стал ярче и бил прямо в глаза. Счастливые воспоминания об Эндрю угасали. Все было как в тумане. Оставалось лишь стойкое ощущение, что перед ее глазами порхают тысячи бабочек и откуда-то доносится детский плач. Стелла заткнула уши. Она не хотела возвращаться домой. И никак не могла понять, когда это ее жизнь стала такой сложной. Дом, где ждали ее мать и сестра, пугал ее, и она направилась в противоположную сторону.

Тэхо бросил лопату и небрежно улегся в тени дерева. Это был самый прекрасный момент. Всегда приятно чувствовать, как пот на спине медленно остывает. Ветерок, долетавший до него, был прохладным и приятным. Тэхо только что выкопал могилу и, что было необычно, совершенно запыхался. Он взял бутылку с водой и сделал глоток. Прохладный ветер медленно погладил его шею. Он прилег в тени и сделал глубокий вдох.

Когда Тэхо выходил из дома, направляясь в церковь, ему позвонили и попросили срочно выкопать две могилы. Сказали, что по случаю воскресенья плата будет двойной. Деньги есть деньги, так что Тэхо снял воскресный наряд и переоделся в рабочий. Деньги деньгами, но дело было еще и в том, что легче всего он чувствовал себя, когда копал могилы. Чем дальше он уходил в землю, чем глубже была яма, тем прохладнее и уютнее она делалась. Каждый раз, когда он думал о том, что между землей, по которой он ходит при жизни, и местом, где его похоронят после смерти, разница всего-то в человеческий рост, на душе отчего-то становилось спокойнее.

Тэхо встал, чтобы закурить, но остановился. Он увидел, как что-то дергается на краю лужайки. Присмотревшись, различил две белые ноги, торчащие из-под юбки. Он быстро встал и побежал. Девушка-азиатка лежала на земле, длинные черные волосы закрывали половину ее лица. Он сразу заметил на юбке кровь. Тэхо огляделся, хотел позвать кого-нибудь на помощь. Осторожно убрал с лица волосы девушки. Лицо ее было бледным, бескровным, но почему-то таким до боли знакомым. Это определенно была Стелла, недавно вроде бы родившая ребенка. Глаза, которые она безуспешно силилась держать открытыми, были влажными. То ли пот, то ли слезы – что-то липкое стекало по ужасно искаженному лицу. Тэхо быстро сорвал полотенце с шеи и начал обтирать лицо девушки.

– С… Стелла, это дядя Тэхо. Приди в себя!

Стелла приоткрыла глаза, но тут же снова закрыла их. Тэхо не знал, что делать, и снова огляделся. Сейчас все собираются в церкви. Даже во дворе лагеря, видневшемся вдалеке, не было видно ни души. Он снова обтер лицо Стеллы полотенцем. Одежда ее была насквозь влажной. В нос ударил резкий кислый запах. Пахло молоком. Муравьи уже учуяли запах и ползали по плечам и шее девушки. Испуганный, Тэхо стряхнул их.

Он медленно закатал блузу Стеллы наверх. Его руки дрожали, казалось, дыхание вот-вот остановится. В Тэхо будто вселилось что-то. Грудь Стеллы была мокрой и набухшей. Вокруг сосков отчетливо виднелись голубые вены. Тэхо погладил ее грудь дрожащей рукой. Казалось, ладони должны от этого окраситься. Он коснулся одного соска языком и почувствовал что-то влажное и безвкусное. Как сумасшедший, он начал сосать. Волнение пробежало по позвоночнику, по всему телу. Ему казалось, что вокруг раздается гул; его затягивало в очень старые воспоминания. Возможно, дело было в старом, потаенном желании. Перед глазами Тэхо промелькнуло лицо той женщины из Владивостока, а потом снова исчезло. Он яростно посасывал грудь Стеллы, не желая отпускать воспоминание. Ему казалось, что его тело утягивает все глубже и глубже в темную теплую бездну. Тэхо не успел оглянуться, как штанины стали мокрыми, и его охватило чувство покоя.

Когда Тэхо пришел в себя, он увидел перед собой лицо спящей Стеллы. «Что я сделал?» Его будто ударили по голове чем-то тяжелым. «Ведь Стелла – дочка Симен», – пробормотал Тэхо, вытирая подсохшее молоко, оставшееся в уголках рта. Он яростно затряс головой, потом вскочил и заходил кругами, спрятав лицо в руках.

Тэхо поднял спящую Стеллу и взвалил на спину. Он медленно шагал к дому Симен. Вялые руки Стеллы, свисающие с его груди, были белыми и красивыми. Если бы он мог, то спел бы для нее песню. Он хотел сделать все возможное, чтобы утешить ее. Хотел упасть на колени у ее ног и извиниться. Он жалел обо всем произошедшем. Тэхо выбрал самый длинный путь к дому Стеллы. Что-то липкое потекло по его лицу. Не просто пот.

Покинув дом Эндрю, Стелла бесцельно побрела куда глаза глядят. Когда она дошла до кладбища в парке, то думала лишь о том, что хочет умереть. Вся ее жизнь превратилась в унижение. Эта рана, казалось, вряд ли когда-нибудь заживет. Стелла не хотела жить дальше, видеть небо над головой. Мир обманул ее. Она не сможет вынести последствий той глупости, которую совершила. Она запиналась и спотыкалась: вот бы найти пустую могилу и просто упасть в нее и не вставать! Ее грудь набухла настолько, что она не могла пошевелить плечами и руками. Тело так отяжелело, что едва удавалось шагать. Стелла прилегла в тени. Небо было голубым, пышные листья отбрасывали на лицо узорную тень. В мире ничего не изменилось. Только она, единственная, испытывает боль. Горячие слезы потекли по щекам.

Она перестала слышать чистый звук птичьего пения и уже собиралась закрыть глаза, думая, что сходит с ума, а потом смутно увидела приближающегося мужчину. Стелла потеряла сознание, когда услышала, как ее зовут по имени, обтирая ее мокрое лицо. А, так этот человек ее знает! После этой мысли ее тело и разум провалились в пропасть.

Мужчина яростно сосал молоко из ее груди. Она подумала, что спит. Боль, которая разливалась по спине из-за набухшей груди, начала утихать, как будто по волшебству. Стелла уснула. Нет: в тот момент ей даже показалось, что она покинула этот мир. Разум туманился все сильнее, усталость охватывала все тело. Она погрузилась в смертельный сон, от которого никогда больше не хотелось просыпаться. Стелла поклялась ни за что не открывать глаза. Ей больше не хотелось видеть этот мир. Осталось лишь смутное воспоминание о том, как ее несли на спине.

Восстановив здоровье, Стелла подала документы в несколько университетов на материке. Она получила письма о зачислении от двух университетов, предлагающих стипендии. Стелла выбрала самый далекий от Пхова.

– Лицо человека, который принес тебя на спине, насквозь вымокло от пота. Он был невероятно добр. Попрощайся с ним, прежде чем уедешь.

Стелла покачала головой. Она вспомнила, что произошло на кладбище в парке. И до нее дошло, что человеком, который сосал ее набухшую от молока грудь, был Тэхо. Если бы они вдруг увиделись, он мог бы ощутить вину. Стелла не пострадала от его действий и не чувствовала себя оскорбленной. Значит, никто не согрешил против нее. Она просто освободилась.

* * *

Симен молча двигала чашку на столе. Ее наполовину седые, аккуратно убранные в пучок волосы имели какой-то нездешний вид. Тени под глазами выдавали человека, давно не спавшего нормально.

– Сестра… – начала Симен. Губы ее пересохли. – Что до сих пор было самым трудным в твоей жизни?

Перед тем как дать ответ, я на мгновение задумалась. Казалось, моя жизнь не была легкой, но, если задуматься глубже, кажется, никаких особенных трудностей в ней и не было.

– Когда я расставалась с матерью в Чемульпо…

Умолкнув, я внезапно почувствовала прилив тоски по Чансоку. Это было неожиданно, и я быстро взяла себя в руки. Какой смысл сейчас говорить о Чансоке и запутанной истории между ним, мной, Сангхаком и Наен? Разве каждый из нас не идет своей дорогой?

– У меня такое чувство, что я переживаю самое трудное время в своей жизни. Слухи о причине, по которой я покинула родной город, уже разошлись среди местных, да? Но, знаешь, даже тогда мне не было так тяжело, как сейчас.

Голос ее звучал спокойно. Было трудно поверить, что сейчас ей тяжелее, чем тогда, когда она решалась уехать сюда. От одной мысли о том, что Симен чувствовала, у меня на сердце стало тяжело.

– Стелла сказала, что не вернется, пока не закончится учеба. Как обидно и больно было слышать эти слова… В итоге я сгоряча наговорила ей лишнего. Сказала, чтобы она вообще не возвращалась.

В голосе Симен звучало сожаление. Я посмотрела ей прямо в глаза. И только услышав, что она бросает школу корейского языка и церковную работу, которой так долго посвящала свою жизнь, я смогла по-настоящему осознать тяжесть происходящего.

– Отныне я просто буду заниматься своими цветами, пока не умру.

Симен встала и сказала, что пойдет на цветочное поле. На ней не было ни широкополой шляпы, ни рубашки с длинным рукавом для защиты от солнца, как раньше. Она вышла на улицу, в беспощадное пекло, словно вызывала палящее солнце на дуэль.

Чансок стоял перед свежеотремонтированным зданием гостиницы. Ослепительный солнечный свет лился на постройку как благословение. Сердце Чансока колотилось точно бешеное. Здание он купил, взяв небольшой заем в банке и заручившись помощью нескольких человек. Трехэтажная постройка была выкрашена в белый цвет, а оконные рамы – синие. Это придавало гостинице респектабельность и элегантность.

Внутри было всего двадцать пять комнат, а внизу разместился магазинчик с продуктами первой необходимости. Планировалось сдать его в аренду до тех пор, пока Тэхо не будет готов открыть в помещении ресторан. В частном доме за гостиницей оборудовали гостиную и кабинет. Ремонт завершился всего через шесть месяцев после покупки ветхого здания. Чтобы сэкономить на строительстве, столярные и малярные работы выполнял сам Чансок. Он не представлял, что это настолько сложно, хотя его руки давно уже и так были в мозолях. Если подумать, то это было не так уж тяжко в сравнении с работой на плантации, где он рубил деревья.

Владелец гостиницы передал здание Чансоку и, увидев, что ремонтные работы подходят к концу, отправился в путешествие. Сделка завершилась благополучно, хоть через два года Чансоку еще надо было выплатить остаток средств. Это воистину был тот самый счастливый случай, на который он и рассчитывать не мог. Чансок назвал свой отель «Гостиница О» – по своей фамилии.

– Ну что, проведем официальное открытие?

В ответ на предложение Наен Чансок внезапно растерялся. Этого не было в планах.

– Говорят, ты первый кореец, владеющий гостиницей в Хило.

Наен казалась весьма гордой. У нее был такой вид, словно ей уже не терпится устроить праздник на этих же выходных. Она уже шагала к телефону, будто решила немедленно сама всех оповестить.

Чансок прогуливался по своей гостинице один. Хотя здание было приобретено не без чужой поддержки, он был более чем доволен и даже счастлив. Он давно мечтал о том, как войдет в собственный отель. Даже грязь и трава, прилипшие к подошве, не могли испортить этот момент. Площадка рядом со зданием, которую расчистили от мусора, оставшегося после сноса старого складского помещения, оказалась больше, чем думал Чансок, и была даже пригодна для использования. После того как ее тщательно отгородили камнями и землей, привезенной специально, она стала уютнее и изысканнее. Там высадили газон, посадили цветы и деревья. Затем пошел дождь. Через несколько дней трава проклюнулась, а цветы распустились. Чансок поднял голову и посмотрел на гору на горизонте. В небе ярко сияла радуга, словно предвещая светлое будущее. Впервые за долгое время Чансок мог вдохнуть полной грудью.

На заднем дворе установили навес и приготовили барбекю. То, что изначально задумывалось как скромный праздник для нескольких знакомых, превратилось в весьма масштабную церемонию открытия. Чансок пригласил всех тех, кто оказал ему помощь с гостиницей. С большинством из них они вместе работали в «Лагере девять». Поскольку Чансок теперь занимался гостиничным бизнесом, он просил никого из приглашенных не беспокоиться о ночлеге и приехать с ночевкой на день или два. На приглашение откликнулось больше людей, чем ожидалось. И когда Чансок услышал, что прибудут Сангхак и Канхи, тоска, которую он старался скрывать, неизбежно вернулась.

Люди подходили один за другим, и атмосфера быстро превращалась в праздничую. Это была отличная возможность познакомиться поближе с корейцами, живущими на Хило и острове Оаху. Несмотря на то что корейская диаспора на Пхова узнавала что-то о соседях из церковного информационного бюллетеня, сейчас с ними можно было повидаться лицом к лицу. Корейцы с Хило разделали свиней и устроили целое шоу с их жаркой, чтобы развлечь гостей. Аппетитный запах повис над площадкой. В качестве подарка для представителей с Оаху Тэхо привез свои фирменные блюда. Все веселились, и ночь, казалось, слишком коротка.

Сангхак без колебаний отчитал Чансока за то, что он не отвечает отказом ни на одно предложение выпить вместе. Он никогда не видел, чтобы друг столько пил.

– Слушай, Чансок, зачем надираться в такой прекрасный день? – вставил свое слово Тэхо.

Несмотря на то что день и правда был хороший, лицо Чансока было угрюмым. Образ Канхи продолжал витать перед его глазами.

Он был сбит с толку, узнав, что женщина на кухне, держащая Джуди, их с Наен дочь, была Канхи. Он не мог поверить, что она так близко и он может разглядеть ее как следует. Он рассматривал ее с трепетом каждый раз, когда она отворачивалась, а затем вспоминал былую обиду. Чансок намеренно не смотрел в сторону кухни, но все его мысли стремились в ту сторону. Ее движения, ее голос – все действовало ему на нервы. Продолжая выслушивать поздравления, он чувствовал усталость. В тот день, когда ему полагалось быть счастливым, оставалось только напиться.

– Я все еще выгляжу в твоих глазах ребенком, притом что вырос в полноценного бизнесмена?

Услышав слова Чансока, Сангхак чуть задержался перед тем, как отпить из бокала. Вызывающий тон друга заставил его почувствовать неловкость, но Сангхак не мог придумать ответ, который звучал бы естественно. На мгновение ему в голову пришла мысль, что он зря приехал. Хотя им с Канхи приглашение было передано через Тэхо, они с благодарностью приняли его, потому что Чансок, похоже, чуть смягчился. Пока Сангхак думал над ответом, кто-то вдруг хлопнул Чансока по спине и заговорил с явным намерением затеять спор:

– Другие затягивают пояса, чтобы отправить все заработанные средства на борьбу за независимость нашей родины. Разве можно в такое время держать живот набитым и спину в тепле? А тебя только это волнует. Мало того: ты и нас поэтому здесь собрал? Чтобы похвастаться?

Все устремили внимание на мужчину, произнесшего эти слова. Это был господин Сон, который еще несколько лет назад жил в лагере. Он был того же возраста, что и Чансок, и оставался разнорабочим, кочуя с фермы на ферму по всему острову. Сангхак встал, чтобы перебить его. В этот момент господин Сон споткнулся и протянул руку, чтобы схватить Чансока за шею. Однако не достал, поскольку был сильно пьян: рука повисла и вскоре упала, а тело начало крениться. Шлепнувшись на пол, он испустил громкий вопль:

– Ну же, объясните мне! Люди работают под палящим солнцем и жертвуют зарплату фондам по борьбе за независимость, а другие копят деньги на покупку земли и дома… Что из этого правильно, а что нет, а?!

– Эй, что это вы устраиваете на таком славном торжестве? Вы не единственный, кто жертвует деньги на независимость нашей страны!

– А что я сказал не так?! Я же просто спрашиваю, что хорошо, а что плохо?

Несколько человек подбежали к Сону, подхватили его и проводили наверх. Все постарались скрасить происшествие шутками, а затем вернулись на свои места. Подали свежепожаренное мясо и напитки, и атмосфера снова оживилась.

– Какой деликатес, – произнес кто-то, отрезая ломтик, из которого вытекал сок, и кладя в рот. Кто-то рядом в очередной раз выкрикнул тост.

Под влиянием алкоголя Сангхак задумался над тем, что сказал господин Сон. «Что хорошо, а что плохо?» Когда в последний раз он задавал себе этот вопрос? В какой-то момент его жизнь стала просто чередой дней, и он так и жил, ни о чем не задумываясь. В эти фонды отправляли деньги все. Выбора не было. Большинство людей получали зарплату еженедельно и откладывали определенную сумму, чтобы отправить на дело борьбы за независимость страны. Это считалось долгом каждого, словно уплата налогов. Только, в отличие от налогов, это делалось с радостью. Сангхак не думал, что тут есть что-то неправильное. Для народа без страны это было небольшим утешением и пробуждало в эмигрантах чувство гордости из-за того, что они внесли свой вклад в борьбу. Некоторые передавали разом большую сумму, если не могли себе позволить ежемесячно. Эти щедрые пожертвования широко освещались в церковных информационных бюллетенях. А люди, которые не могли работать или отправлять суммы фондам по каким-то обстоятельствам, чувствовали себя неуютно, даже если их никто не осуждал.

Сангхак не заметил, как Чансок уже наполовину висел на его плече. Похоже, он прилично окосел. Сангхак медленно допил свой напиток, не совершая резких движений. Ему не был противен Чансок. Скорее у него было ощущение, будто они вернулись в то время, когда жили вместе в «Лагере девять». В те времена, когда каждый из них мог спокойно опереться на плечо товарища.

– Хен, я заслужил этот успех. Я ходил на работу день и ночь, и кожа на моей спине не успевала заживать. Я следил ночами за полями таро на Пали [13], я брался за любую работу, за которую платили, в то время как другие пили и просаживали деньги в азартные игры. Все осуждали меня за то, что я трачу свою жизнь на работу. Я пахал, а меня критиковали за то, что я думаю только о деньгах. Я не давал деньги фондам, но пообещал себе, что отправлю им куда больше, когда начну много зарабатывать. Когда люди вокруг меня собирали средства на то и на се, я смотрел на них и не давал ни гроша. Я хотел отдать много, по-настоящему много, только после того как получу много.

Чансок говорил, широко раскинув руки. Возможно, из-за того, что он слишком много выпил, его речь то замедлялась, то становилась вновь быстрой. Чансок говорит это не потому, что его задели слова господина Сона – по крайней мере, так подумал Сангхак. Сегодня его друг должен был быть неописуемо счастлив, но казался беспричинно подавленным. Бурно жестикулируя, он пытался описать, что у него на душе.

– Вот и ладно, Чансок, теперь твое время отдавать настало. Мы все знаем, как ты много работал.

Господин Хван пару раз погладил его по плечу, как будто утешая собственного сына. Чансок внезапно упал ему на руки и закрыл лицо ладонями. Господин Хван обнял его в ответ.

– Но, дядя… Могу я называть вас дядей? Мой единственный кровный родственник – дядюшка по материнской линии, который живет в Чемульпо. Я вдруг понял, как скучаю по нему… Он отдал мне свой единственный парадный костюм.

– Можешь называть меня даже отцом, парень. Разве мы все здесь не одна большая семья?

Атмосфера на мгновение стала торжественной. Люди одобрительно закивали в ответ на слова господина Хвана.

– Мне так хорошо… Но сердце мое почему-то болит. Вот здесь, внутри.

Чансок ударил себя кулаком в грудь.

– Слушай, Чансок: когда добиваешься столь многого, некоторые вещи могут начать причинять боль. Так устроен мир, – заметил мистер Хван, и Чансок еще глубже зарылся в его объятия.

– Атмосфера становится какой-то странноватой, вам не кажется? Как вы смотрите на то, чтобы услышать мою знаменитую на весь «Лагерь девять» историю любви с той девушкой из России? – шутливо спросил Тэхо.

Он встал, полный решимости взбодрить присутствующих. Мужчины, несколько раз слышавшие его историю, аплодировали, как будто жаждали послушать еще разок. Жители Хило, которые понятия не имели, что происходит, аплодировали тоже.

– Мне тогда было двадцать два…

– Не девятнадцать разве? – вмешался кто-то, кто знал историю наизусть.

– Может, та история про другую его любовь? Давайте просто послушаем…

Все затихли в ожидании чего-то интересного. Было забавно представлять себе незнакомый заснеженный город, сидя на Пхова, где жарко круглый год. История Тэхо лилась, и слушатели иной раз не могли сдержать смех.

С наступлением ночи все разошлись один за другим по комнатам. Тэхо, Сангхак и Чансок все еще сидели на своих местах. Неизвестно было, когда они смогут снова собраться втроем. И так будет до тех пор, пока Чансок живет на Хило, а Тэхо с Сангхаком в лагере.

– Как тут уснешь, когда лунный свет такой яркий, да? – заметил Тэхо.

– Необычайно светлая ночь, – произнес Сангхак.

– Сдается мне, хен, моя история любви несколько устарела. Мне не удается завести аудиторию, как в былые разы.

– Мне твоя история нравится, – отозвался Чансок тоскливо. – Давненько я ее не слышал.

– Эй, ты в порядке? – спросил Тэхо. – Ты чего так надрался?

– Потому что день был для этого подходящий.

– Чансок верно говорил. Он действительно проделал большую работу. Поразительно. Мы очень гордимся тобой.

Сангхак и правда был счастлив оттого, что Чансок теперь управляет такой роскошной гостиницей. Как старший из всех троих, он был рад уже одному тому, что остальные налаживают свою жизнь. Лишь одно беспокоило Сангхака: то, как Чансок, накачавшись, проболтался о том, что у него болит сердце. Сангхак сначала подумал, что дело тут в чувстве разочарования, которое приходит после проделанной работы, но затем понял: эти слова скорее звучали так, будто друг говорит о Канхи.

– Кстати, ты получил паспорт? Когда народ здесь путает нас с японцами, нет более безопасного способа защититься от клеветы, чем показать удостоверение личности, – произнес Сангхак.

– Да, конечно. Чему теперь верить? Наша страна больше не страна, а японцев американцы недолюбливают. – Тэхо распалился. – Малейшая провокация, и между нами искры полетят.

– Я поэтому так волновался, когда называл гостиницу своей фамилией, – пробормотал Чансок. – Боялся, что люди примут меня за какого-нибудь японца.

Оба друга кивнули в ответ.

– Пожертвование Национальной ассоциации увеличилось до пяти долларов в месяц.

– Вы должны думать об этом как о налоге, который платите государству.

– На самом деле Национальная ассоциация поручила мне кое-какую работу, – заговорил Сангхак, будто делая важное признание. – Я еще не принял решение. Они слишком много говорят. Как вы знаете, Национальная ассоциация объединила отдельные корейские организации, разбросанные по всей Америке. Недавно они решили издать собственный учебник корейского языка вместо того, что выпускает генерал-губернатор Японии. Они просили меня помочь с этим. Симен возьмет на себя организацию, а моя жена поможет с детьми. Разве образование наших детей, живущих здесь, не важнее всего?

Сангхаку было неудобно называть Канхи женой в присутствии Чансока.

– Хен, ты отлично с этим справишься. Позволь нам тоже помочь. Дай знать в любое время, если что-то понадобится. И в любом случае поменьше уже беспокойся о чужих детях и дай мне, наконец, увидеть моего племянника или племянницу, – шутливо сказал Тэхо. – У этого уже вон ребенок есть. А вот ты чем по ночам занимаешься…

Сангхак смущенно улыбнулся в ответ.

Он уже какое-то время регулярно жертвовал деньги школам корейского языка для корейцев, проживающих в Америке. Суммы были такие маленькие, что ему было неловко рассказывать об этом, но он чувствовал удовлетворение каждый раз, когда отдавал на это дело заработанные тяжелым трудом деньги. Если подумать, таким образом он утешал сам себя. Такие пожертвования не казались ему пустой тратой денег, когда он думал о своем сыне. Сангхак просто надеялся, что кто-нибудь сможет позаботиться о Сеуке, как он сам заботится о чужих детях. Он ушел спать, думая о том, что луна сегодня и впрямь ослепительно-яркая.

Чансок вновь вспоминал Канхи, которую он не видел очень давно. Теперь она выглядит совсем как островитянка. Ее загорелое лицо кажется здоровым, а коротко остриженные волосы заправлены за уши. Держа Джуди на руках, она вела себя очень просто, но по-прежнему выглядела грациозной. Он не представлял, что будет так сложно найти правильные слова, чтобы поговорить с Канхи. Он даже нормально не поздоровался с ней. Невежливо со стороны хозяина вечеринки. Чансок был просто счастлив и одновременно растерян, увидев ее снова.

Но, возможно, и невысказанные слова могут найти дорогу к человеку, к которому ты хотел бы их обратить? Канхи, забавлявшаяся с Джуди, подняла глаза и кратко взглянула на него, стоящего вдалеке. Просто взглянула, и все. Возможно, именно поэтому Чансок пил все, что ему давали. Он был благодарен, что у нее все хорошо, но в то же время и расстроен из-за того, что непохоже было, будто без него Канхи живется несладко. Чансок знал, что думать так – по-детски, и ему было стыдно, но поделать ничего с собой он не мог.

* * *

Наен, прогуливающаяся среди посетителей, по-прежнему могла похвастать такой красивой фигурой, что трудно было поверить, что она не так давно родила. С ее густыми волосами в химической завивке и в коротком платье, подчеркивающем тонкую талию, она совсем не была похожа на ту Наен, с которой я росла. Люди говорили ей теплые слова и благословляли новорожденную.

Наен оставила ребенка мне, когда я предложила ей помочь. Она сказала, что девочку зовут Джуди. Я подумала, что если то, что говорила моя мать, было правдой, то этот ребенок выглядит в точности как Наен в детстве: бледные щеки и необычно красные губы. Щеки девочки были красными, как цветы бальзамина, а реснички – длинные и темные. Даже во сне ее губы оставались влажными. Я долго смотрела на ее лицо. В нем определенно проглядывали черты обоих родителей.

Лунный свет проникал вглубь комнаты, заползая в каждый уголок. Сегодня было полнолуние. Я вспоминала луну, которую увидела в больнице в первую ночь после прибытия на Пхова. Та луна тоже была яркой и круглой. Как же удивительно, что Наен стала матерью! Я часто поглядывала на нее. Меня поразило, что, хотя ее выражение лица, жесты и все остальное в ней изменилось, она по-прежнему оставалась той Наен, с которой мы вместе росли. Внезапно мне стало интересно, какой она видит меня.

– Как же все-таки здорово, что ты здесь.

Наен, похоже, была действительно рада моему приезду. По крайней мере, так казалось.

– Конечно!

– Я была бы очень разочарована, если бы ты отказалась приезжать.

– Как же я могла не приехать?

Я, честно, очень хотела поздравить ее, но вот ехать сюда не хотела. Человеком, который изменил мое мнение, был Сангхак. После получения приглашения на церемонию открытия мы с Сангхаком даже поругались. Хотя мы оба знали причину, мы не могли озвучить ее вслух, поэтому ходили вокруг да около.

– Я не хотела бы ехать.

– Но мы обязательно должны там присутствовать.

– Должны? Что значит – должны?

– Прекрати, пожалуйста.

Сангхак говорил осторожно, но и я стояла на своем.

– Ты моя жена, и ты поедешь, – произнес Сангхак, и я не нашла слов для возражений.

Даже посреди ночи Наен расстегивала рубашку, стоило Джуди заворочаться. Ее силуэт медленно покачивался в лунном свете, когда она кормила малышку. Все ее тело громко заявляло о ее материнстве. Этот ребенок был новым воплощением Наен и Чансока, чудо, прекрасная новая жизнь, созданная двумя людьми.

Я размышляла об этом, свернувшись в клубок. Неописуемые эмоции бурлили глубоко внутри. Рождение ребенка было чем-то, чего я никогда не испытывала. Конечно, нельзя быть уверенной, что этого не произойдет со мной в будущем. Шум, доносившийся снизу, постепенно стихал. Я изо всех сил пыталась заснуть, но минуты текли, и на душе у меня становилось все тревожнее.

Жаждущие

В общей сложности двенадцать учеников с плантаций Эва, Вайалуа и Кахуку на острове Оаху поступили в корейскую школу-интернат на Гавайях. Большинство из них решились подать документы после долгих уговоров Симен. Самому младшему из них было семь лет, а самому старшему – девятнадцать. Интернат принимал и старших ребят, учитывая тот факт, что многие из них поздно начинали учиться.

Каждый день я была занята заполнением вступительных документов в языковой школе. Симен больше этим не занималась. Поездки из лагеря в Гонолулу три дня в неделю были тяжелым испытанием. Но по дороге домой я наслаждалась единственной роскошью своей жизни – закатом в поезде и тишиной, царящей на полях сахарного тростника. Возможно, сама того не осознавая, именно из-за этого ощущения мира и покоя я и оставалась в школе, несмотря на мизерную оплату.

Беседы со студентами, пришедшими с родителями, занимали больше времени, потому что приходилось выслушивать еще и родительские горести. Когда, наконец, настала очередь Хонсока, у которого не было ни родителей, ни братьев или сестер, рабочий день близился к концу.

– Я играл возле ручья Лилиха, когда отец меня звал. Я его не слышал. После завтрака мы должны были отправиться на пароме домой из порта Гонолулу. Моя мама умерла еще до того, как мы приехали на Пхова, так что я жил с двумя сестрами. Мой отец накопил достаточно денег, чтобы вернуться обратно на родину. В его сумке было полно риса и соли. В тот день, когда мы остановились в гостинице в Лилиха, я решил немного поиграть после завтрака и спустился вдоль ручья, но внезапно понял, что зашел слишком далеко. Я едва сообразил, куда двигаться, и вернулся в гостиницу, но отец и сестры уже уехали. Отец, наверное, думал, что я сбежал, потому что не хотел покидать Пхова. Я не хотел бы становиться здесь уборщиком или кем-то таким. Ненавижу такое. Если вы просто позволите мне ночевать тут, я придумаю, как раздобыть деньги, сам.

Я видела, что Хонсок полностью полагается на мое решение. Я не могла даже и представить, каково ему жить без родителей. Дожидаясь ответа, он беспрестанно шевелил пальцами ног, торчащими из шлепанцев.

– Есть одно условие для поступления в школу, и оно такое: ты должен будешь учиться. Только тогда ты можешь остаться жить здесь. Тебе нужно будет очень постараться.

Я смотрела прямо Хонсоку в глаза, будто заставляя его дать обещание. Мальчик закивал и заулыбался в ответ. Похоже, он был более смышленым ребенком, чем казался на первый взгляд.

Стоимость обучения детей в частной школе была огромным бременем для корейцев. Одно проживание в общежитии в течение учебного года стоило пятьдесят американских долларов. Это была такая сумма, которую многодетная семья не могла себе позволить. Корейцы, живущие на островах Кауаи и Мауи, остро нуждались в школе-интернате в Гонолулу. Стипендии для частных школ были созданы благодаря тому, что многие корейские эмигранты ежемесячно жертвовали на это от пятидесяти центов до доллара. Благодаря этому дети в таких ситуациях, как Хонсок, смогли жить в интернатах бесплатно.

История Хонсока продолжилась. Пока он говорил, вся моя усталость, накопившаяся за день, проходила. Этот ребенок был в меру жизнерадостным и хорошим рассказчиком, которого не скучно слушать.

– Работник гостиницы задавал мне разные вопросы, а затем отвел в церковь. Там меня покормили и оставили с другими такими же детьми, у которых не было родителей. И сначала я просто ждал, думая, что отец вернется за мной.

Хонсок старался не упустить ни одной, даже мелкой, детали. Чем дальше он рассказывал, тем сильнее краснел. Хотя ему пришлось несладко, непохоже было, что этот мальчик считает себя несчастным или одиноким.

– В церкви завтракали рано. Какао и два кусочка хлеба. И так каждый день. Иногда, в хорошие дни, давали варенье из гуавы. Я ходил на пляж Кахала с другими детьми и проводил день там, вылавливал крабов и варил их. Когда мне хотелось пить, я собирал киви и мыл их в морской воде. Мальчик по имени Чинг, родом из Китая, после школы продавал газеты, а вечером покупал гамбургеры. Я попросил его взять меня с собой, а он рассказал, что, когда в порт приходит большой корабль, туристы бросают тебе монетки. Я начал приходить туда и от случая к случаю добывал пятидесятицентовик. В такие дни я бежал в центр города и покупал порцию тушеной говядины. Одна миска стоила мне десять центов, и, когда монеток набиралось несколько, я мог даже оплатить порцию Чинга.

Казалось, мое внимание ободряет его. Мальчик все рассказывал, как добывал деньги себе на пропитание, а я взяла его за руки. Они были еще маленькие, но уже мозолистые.

– Тебе здесь нравится?

– Еще бы. Здесь весело, потому что остальные дети тоже корейцы, только вот я, когда слышу корейскую речь, сильнее скучаю по отцу и сестрам.

– Только тебе придется меня слушаться. Ты согласен с этим?

– Да! – громко ответил Хонсок, а я подмигнула ему.

Я перестала разбирать студенческие документы, села на стул и посмотрела в окно. Работа была несложной, но день тянулся необычайно долго. Послеобеденное солнце уже выглянуло вслед за моросящим дождем. Солнечный свет отражался в лужах и сверкал, как рыбья чешуя.

Это была неторопливая и мирная сцена, как и в любое другое время. Я подумала: «А что, если бы Симен была рядом?» Я бы хотела выпить с ней чашку крепкого кофе. Как она, интересно, поживает? Я вспомнила, что давно не видела ее, и мне вдруг стало любопытно, как дела у всех тех, с кем я давно не встречалась.

Внезапно мой взгляд остановился на мужчине, который деловито шел по улице. Словно только и ждала его, я не могла оторвать от этой фигуры глаз. Мое сердце понемногу начало колотиться скорее. Что я вижу? Мне знакома его походка, у него высокий для азиата рост и ровная осанка. Мужчина быстрым шагом шел к зданию школы, в котором сидела я. Он посмотрел по сторонам, прежде чем перейти улицу, и в этот момент мое внимание привлекло его лицо. Оно выглядело так, словно на фотографии. Это был О Чансок. Его походка и внешность были точно такими же, как когда мы впервые приехали на остров и встретились в зале ожидания. Мужчина в бежевых брюках и рубашке с изображением пальмовых листьев, несомненно, был О Чансоком, который должен был сейчас находиться на Хило.

Я медленно поднялась со стула, как будто мной что-то овладело. В этот момент я поняла, что ни на мгновение не забывала его. Скорее в тайне тосковала по нему. Когда он исчез, войдя в здание, я распахнула дверь и побежала вниз. Чансок, должно быть, был напуган резким звуком, поэтому остановился как вкопанный. Затем, когда он увидел меня, его лицо сделалось удивленным. В точности как на празднике в честь открытия гостиницы.

– Что привело тебя сюда? – спросила я.

– Слышал, что ты здесь работаешь. Вот, решил попытать удачу, – сказал он, стараясь преодолеть неловкость.

Я не могла вспомнить, кто первым предложил выпить кофе, но через несколько минут мы уже переходили через железнодорожные пути. Я вела его, потому что вспомнила про одну кофейню. Она называлась «Роза». Я была благодарна судьбе и рада, что человек, идущий рядом со мной, по-прежнему выглядел здоровым и что у него были аккуратно зачесаны волосы, как на том самом первом фото, которое я видела.

Поскольку был уже почти вечер, в «Розе» сидело очень мало посетителей. Когда мы открыли дверь и вошли, нас встретил терпкий аромат кофе. Хотя я иногда проходила мимо этого места, я впервые зашла сюда. Официантка провела нас к столику у окна. Я могла видеть людей, проходящих мимо, и, казалось, они тоже разглядывают нас обоих.

Если подумать, это был первый раз, когда мы вдвоем сидели вот так. Я немного нервничала из-за того, что впервые оказалась лицом к лицу с Чансоком. Тем не менее дискомфорта я не чувствовала. Чансок тоже выглядел спокойным. Мы обменялись историями знакомых нам людей, начиная с того, что происходило со дня открытия отеля. Но рассказы в конце концов закончились, и в какой-то момент нам стало нечего сказать друг другу. Он попросил официантку принести еще кофе.

– Я думал, вы еще приедете, ждал вас…

Я слушала его, наблюдая, как он добавляет сахар и сливки в кофе. Посмотрела на его руки. Кожа на них выглядела такой же огрубевшей, как и у Сангхака. Внезапно мне захотелось погладить одну из них.

Возможно, мне хотелось притронуться не столько к самим рукам, сколько к следам, которые оставило на них все минувшее время. Он отхлебнул из кружки горячего кофе. Затем еще. Чансок казался более спокойным, чем раньше: его в меру пухлое лицо выглядело здоровым, а взгляд был умиротворенным и внимательным. Я даже и не знала, стал он таким из-за Наен или же нет. Внезапно мне сделалось интересно, о чем он думал, когда смотрел на меня. Я спросила его, почему он прибыл на этот остров.

– Я наконец-то выплатил деньги, которые занял у Симен два года назад, когда открывал гостиницу в Хило.

Я впервые слышала о том, что Чансок занимал деньги у Симен. Я знала, что он получил помощь от многих людей, но было удивительно, что Симен оказалась в их числе.

– Странно, что у нее имелась настолько значительная сумма.

– Выслушав мой бизнес-план всего один раз, она отдала мне все свои сбережения. И как она смогла все это привезти с собой? Я тоже был очень удивлен. Конечно, к этой истории еще и Тэхо приложил руку, иначе у нас ничего не вышло бы. Помощь подоспела в самый критический момент.

Разговор снова замер. Официантка подошла и подлила кофе нам в чашки. Кофейня была с хорошим сервисом. Мы замешкались, не решаясь просто встать и пойти к выходу. Оба мы будто хотели что-то сказать друг другу, но не могли. Мы просто не могли себе позволить произнести такое вслух.

Я смотрела, как солнечный свет медленно угасает. Кажется, приближалось время окончания рабочего дня. На улицах стало более людно, чем до этого. По мере того как число посетителей увеличивалось, тихая кофейня становилась оживленнее.

– Мне нужно идти. Поезд…

Когда я встала, чтобы отправиться домой, Чансок двинулся следом, сказав, что проводит меня. Это было неожиданно.

– В любом случае мне придется остаться на этом острове еще на один день. Я хотел бы увидеться и с Сангхаком, пока я здесь.

Его взгляд был решительным, как будто он ждал этого момента уже давно. Я не отказалась. Какие бы эмоции ни бурлили внутри меня, разве Сангхак и Чансок не были так близки друг другу, словно братья? Мы пошли в сторону железнодорожного вокзала. По дороге говорили о Джуди, отчего Чансок время от времени ярко улыбался. На вокзале в час пик было так же многолюдно, как и на рынке. После недолгого ожидания прибыл поезд. Когда состав проезжал мимо Перл-Харбора, несколько мест освободилось. Чансок сперва усадил меня, а когда напротив появилось местечко, уселся и сам. Мы глазели на краснеющие поля за спинами друг друга. Точно так же, как когда я впервые ехала в лагерь. И не произносили ни слова.

Когда мы вышли из поезда на станции Эва, солнце уже касалось горизонта на западе. Длинные полосы оранжевых и темно-фиолетовых облаков переплетались между собой, словно рыбы, пойманные в золотую сеть. Это зрелище я наблюдала часто, но сегодня оно выглядело особенно красиво.

– Прекрасный вечер для прогулки, правда? – произнесла я, чтобы разбавить неловкую паузу.

Чансок кивнул в ответ на мои слова. Он шагал чуть впереди, а я следовала за ним. С обеих сторон нас окружали высокие стебли сахарного тростника, выше человеческого роста, хвастая своими сочными зелеными листьями.

– Знаешь, когда я рубил тростник, Сангхак и Тэхо хены увязывали его, а затем переносили на склад. Однажды я оглянулся и увидел их спины, а на них связки тростника. Теперь, когда вспоминаю о тех временах, мне кажется – то, что они были в моей жизни, делало работу сносной. В те дни я каждый вечер шел домой голодный. Такие, как мы, холостяки, трижды в день ели кимчхи и мясо, тушенное в соевом соусе, приготовленные Сунре. Тогда мне казалось это самым вкусным на свете блюдом. Иногда попадались плохие работники, которые уходили из лагеря, не заплатив Сунре за еду. Но если нам доводилось их встретить, мы выбивали из них долг – по доллару или по два. В такие дни на столе появлялись особенно вкусные гарниры. И тогда и сейчас каждому лагерю присваивается номер. В нашем, девятом, были сплошь корейцы, и мы среди них были самыми преданными и уважаемыми. Мы заканчивали работу раньше других и иногда дремали в тени, ожидая, пока остальные доработают… Кажется, ананасовых посадок стало больше, чем раньше.

Чансок удивленно огляделся. Когда поля сахарного тростника закончились, в лучах заката отчетливо показались поля ананасов.

– Сейчас на ананасовых плантациях работает довольно много людей. Женщины чаще всего перебиваются случайными заработками на фабриках, закатывающих ананасы в консервные банки. Я слышал, что эта работа физически легче, чем работа на полях сахарного тростника. К счастью, тебе, моей… невестке… не приходится выполнять тяжелую работу на плантации. Я очень благодарен хену за это.

Я немо слушала его. Слово «невестка» напоминало о пропасти между нами. Наконец-то я почувствовала, что возвращаюсь в реальность.

Чансок, шедший впереди меня, внезапно остановился, как будто прочитав мои мысли. Я также встала на месте. Лучи закатного солнца погасли, и ласковая тьма постепенно опустилась на землю.

– Скажи, почему тогда… Ты приняла это решение, даже не обсудив его со мной или, по крайней мере, не спросив моего мнения? Вот что возмутило меня сильнее всего.

Он повернулся ко мне.

Я ожидала, что однажды услышу этот вопрос. Я думала, что, когда момент настанет, у меня хватит уверенности ответить твердо. Но когда я попыталась сформулировать свои мысли, ничего не вышло. Я просто не понимала, какое значение имеют все эти слова. Наверное, они были нужны, чтобы нам разобраться со старыми чувствами и без проблем вернуться к повседневной жизни.

– Я оказалась в ситуации, когда не могла ни вернуться с Наен обратно в Чосон, ни остаться одна на острове. Мне тогда было восемнадцать лет, и я чувствовала, что поступлю глупо, если вернусь домой. У нас не было другого выбора.

Это казалось неубедительным оправданием, но ответ был самым честным, который я только могла дать. Нам всем пришлось пойти на это. Я считала, что причина, по которой Чансок и Сангхак молча согласились, заключалась в реальности, которую нельзя игнорировать. И нам хотелось верить, что мы сможем жить счастливо, как ни в чем не бывало.

– Я так долго ждал, – послышались во тьме его слова. Они показались мне очень близкими. Возможно, это было то, что произнесла бы я, если бы захотела открыть свое сердце. Слова были спрятаны глубоко внутри меня. Я впервые обнаружила, что человек может расплакаться от одной простой фразы. Внутри меня обнажилась невидимая трещина.

– В первый раз в жизни с самого рождения я чего-то ждал. Очень странное ощущение, знаешь. Ощущение единения с человеком, которого ждешь. Может быть, поэтому мне было так нелегко принять ситуацию.

– А что бы ты сделал на моем месте? Меня ведь никто не остановил, включая тебя. Не понимаю, почему ты задаешь этот вопрос только сейчас. Разве мы вчетвером не заключили тогда негласное соглашение принять эту судьбу и жить счастливо?

Мой голос звучал взволнованно. Наверное, меня злило то, что он вообще поднял эту тему. В любом случае с его стороны было низко задавать мне вопросы теперь о причине тогдашнего решения.

Чансок подошел ко мне. Нежно сжал мое плечо. На когда-то золотые поля опустилась тьма. Он шагнул ближе, я услышала его дыхание, и меня охватило мгновенное желание обладать им навеки.

– Говорить об этом сейчас бесполезно и даже, возможно, грубо. Но я не уверен, что у меня хватит мужества раскрыть свои чувства когда-либо еще, так что, пожалуйста, выслушай меня.

Мне захотелось заткнуть уши и игнорировать то, что он говорил. Мне казалось, что какие бы слова ни были сказаны сейчас, они послужат непреодолимой разрушительной силой, которая в конечном итоге уничтожит меня и нас. Как будто Чансок намеревался заявить: «К дьяволу осторожность» – и ввергнуть наш мир в хаос.

– Сначала я чувствовал, что ситуация абсурдна. Я злился и был опустошен, как будто мое ожидание оказалось напрасным. Я женился, словно ничего не произошло. А сейчас к тому же у нас еще и ребенок. В иные дни я прекрасно все понимал, а в иные буквально ненавидел тебя.

Его голос сильно дрожал. Возможно, меня трясло не меньше. Какова была природа этой дрожи? Я тряхнула головой, словно отбрасывая все лишние мысли. Что было действительно странно, так это что мне казалось, будто его слова отражают мои собственные переживания. Мое сердце забилось чаще.

– Прекрати, пожалуйста, – твердо произнесла я.

Как только эти слова слетели с моих губ, Чансок прижал к ним свои, осторожные и горячие. Мое тело качнулось, я стала легкой, словно пушинка. Все вокруг внезапно погрузилось в густую тьму. Листья сахарного тростника шелестели на ветру, время от времени переворачивались. Мы неподвижно стояли во мраке.

Звук ветра внезапно, казалось, стал громче, а затем так же внезапно стих. Все звуки исчезли, все вокруг затопила тишина. Казалось, что живы на свете только мы двое. Это ощущалось как радость и смертельный ужас одновременно. Я закрыла глаза. Тогда Чансок оторвался от моих губ и проговорил:

– Я долго думал об этом. Я хочу еще раз испытать свою судьбу. У нас есть право сделать выбор заново. Я так думаю. Это было неправильно с самого начала. Жить, скрывая друг от друга наши истинные желания, – это лицемерие и обман. Я не знаю, зачем это было нужно. Такое ощущение, что мы все четверо разыгрываем пьесу. Я собираюсь уехать в Сан-Франциско. С тобой. Мы можем быть счастливы там. Просто поедем вместе! Я прибыл сюда в соломенных сандалиях, а теперь у меня даже автомобиль есть. Думаю, я выплатил все долги и достиг всего, чего хотел достичь как мужчина на этом свете.

Прежде чем Чансок успел закончить, я закрыла уши. Слова, которые я никогда не произносила вслух, слова, которые повторялись в моей голове снова и снова. Он говорил их сейчас вместо меня. Я мечтала об этом – но и только.

Я покачала головой.

– Мы потеряли свою страну и покинули ее. Кто осудит, если мы покинем и этот остров? Чего нам бояться? Мы построили свою жизнь голыми руками на бесплодном острове, так кто может нам помешать? Чего ты боишься? Просто дождись меня.

Он дрожал, как будто выдал секрет, который нужно было хранить до конца жизни. Снова стиснул меня в объятиях.

– Уходи. Исчезни. И никогда больше не появляйся передо мной! – закричала я.

Мой голос разнесся над пустыми полями тростника и стих.

– Не бойся. – Чансок напоследок сжал меня, а затем, как будто приняв решение, отпустил и побежал к вокзалу.

Я стояла неподвижно, пока он не скрылся из вида, сев на поезд. Когда я наконец пришла в себя и повернула голову, перед моими глазами вспыхнули огни лагеря. Они пульсировали, как мое растревоженное сердце. Я легла на землю и некоторое время смотрела на ночное небо. Оно было ясным и окрашенным в темно-синий цвет, с единственной тонкой полоской из нескольких облаков. В это время люди в лагере заканчивали ужинать и лениво смотрели в небеса. Сангхак, должно быть, беспокоится, что я опаздываю.

– Кто… кто тут?

Я повернула голову, услышав знакомый голос. Внезапно мне показалось, что целая вечность пролетела за секунду. Это был Сангхак. Вероятно, пошел встречать меня, потому что беспокоился. Наконец, завидев меня, он побежал. Когда Сангхак спросил, почему я задержалась, я прильнула к нему, готовая вот-вот упасть в обморок. Все мое тело горело. Во рту пересохло, а руки и ноги стали холодными как лед. Сангхак был упрям и не прекращал расспросы, пока нес меня.

– Не спрашивай ни о чем, – вяло выдавила я. – Мне нехорошо.

Пахло потом. Когда я подумала о том, почему успокаиваюсь у него на руках, я поняла, что это из-за такого знакомого запаха. Он больше не задавал вопросов, а просто молча нес меня по темной улице.

– Ты поела?

– Да.

– Если тебе трудно, бросай школу.

– Не трудно.

– Ты счастлива?

– Что?

– Я – да, – произнес Сангхак.

Глядя вдаль

Те, кто принадлежал к фракциям Ли Сынмана [14] и Пак Енмана [15], всякий раз, сталкиваясь, конфликтовали друг с другом из-за денег. Фонд независимости спонсировали работники сахарных плантаций. Этих средств недостаточно было и для одной организации, что уж говорить о двух. Разделение приносило корейской общине только вред, и ни одна из сторон не получала от него выгод.

Те, кто собирал средства на борьбу за независимость через Национальную ассоциацию, в какой-то момент тоже разделились. Одна группа утверждала, что вооруженное сопротивление, пропагандируемое Пак Енманом, было лучшим способом, а другая поддерживала образование и дипломатию, пропагандируемую Ли Сынманом. Большинство простых корейских граждан не принимали собственных решений, а двигались нога в ногу с церковью, которую посещали. Иногда люди меняли приход из-за расхождения во взглядах. Из-за слухов о том, что средства Национальной ассоциации расходуются неправомочно, увеличилось число людей, которые перестали спонсировать фонд независимости, заявляя, что не хотят участвовать в происходящем.

Чансок, Сангхак и Тэхо выпивали, встретившись друг с другом впервые за долгое время. Всех собрал Чансок, который приехал в Гонолулу для лечения кожного заболевания.

– И как лечение?

– Безрезультатно.

– Выглядит серьезно. Я видел такого человека, когда был в Китае… Они там называли эту болезнь таким словом, что мне и повторять стыдно, так что ты обязательно сперва долечись, а потом только возвращайся.

Тэхо обеспокоенно поглядел на обнаженные ноги Чансока, выглядывающие из шорт. Тот нахмурил брови и тихонько спрятал ноги под стол. Поскольку состояние кожи ухудшалось, ему было неловко демонстрировать ноги друзьям, но доктор сказал, что кожа должна дышать.

– Не знаю, как быть с пожертвованиями в фонд, – сказал Чансок, действительно сбитый с толку.

Когда молва о бизнесе Чансока разошлась, ему стали звонить со всех концов архипелага с просьбой о пожертвованиях. Помощь стране – дело хорошее, но когда партия делится на две фракции, слишком рискованно передавать средства только одной из них.

– У Ли Сынмана и Пак Енмана хорошие намерения. Само собой разумеется, что нам необходимы образование и военная мощь. Дело в том, что, если бы они объединились, простые люди, которые жертвуют фондам, куда сильнее чувствовали бы, что в этом есть смысл. – Сангхак вздохнул расстроенно.

– Хен, ты ведь помнишь, да? Это было спустя год после того, как нас отправили на плантацию Эва… В тысяча девятьсот четвертом, да?

– А, это когда доктор Ли Сынман заехал на Пхова перед отъездом в Соединенные Штаты, верно?

– Верно, ты тоже запомнил. Произнес такую впечатляющую речь. Помнишь, как те слова тронули наши сердца в тот день?

– Речь была поистине потрясающей.

Все трое не могли забыть те эмоции, которые испытали, когда они услышали речь доктора Ли Сынмана. Когда тот сказал, что независимо от того, в какой точке планеты они находятся, они никогда не должны забывать, что являются наследниками Корейской империи, все в церкви встали и аплодировали стоя. Это был один из тех моментов, которые сплачивают людей в единое целое. Слышать о родине в чужой стране было трогательно. Всех в тот день переполняли эмоции.

– Я слышал, что Временное правительство Республики Корея в Шанхае было организовано под президентством доктора Ли Сынмана?

– Согласно тому, что я слышал, господин Пак Енман был избран министром иностранных дел, но подал в отставку после того, как узнал, что главой был избран Ли Сынман?

– Боюсь, им будет тяжело ладить друг с другом, ведь их позиции противоположны.

Отвечая на ряд вопросов Тэхо и Чансока, Сангхак неожиданно подумал кое о чем. Он вдруг подумал, что Корея – по-настоящему невезучая страна. Это соображение все крепло, чем больше он думал о Ли Сынмане и Паке Енмане. Сейчас стране нужен хороший лидер, а не революционеры, разделенные на две фракции.

Разрыв между Ли Сынманом и Паком Енманом вышел из-под контроля. Когда Пак Енман был арестован и передан суду по обвинению в том, что корейский молодежный корпус, завербованный на Пхова, проводил военную подготовку, показания Ли Сынмана против него стали последним ударом. В итоге по запросу японского правительства Соединенные Штаты через Департамент полиции Гавайев издали приказ закрыть военную школу, которой руководил Пак Енман.

Когда владелец ананасовой плантации узнал об этом, он расторг контракт, заявив, что не может допустить проведения военных учений на своей земле. Ли Сынман пожаловался, что кровь, пот и пожертвования корейцев использовались не по назначению – для фиктивного военного обучения, придуманного Пак Енманом. Однако люди говорили, что Ли Сынман и сам выражал недовольство тем, что не может самостоятельно контролировать независимые фонды. В конечном итоге зимой тысяча девятьсот семнадцатого года военное училище закрыли. Корейские жители прозвали училище «Школа за горой».

– Хотя на самом деле мне было приятно узнать, что молодые люди нашей страны проходят военную подготовку. Было в этой школе и что-то хорошее…

– Я согласен с тобой, хен.

– Точно. Насколько счастливы и горды были наши соотечественники на выпускной церемонии в школе!

– Я слышал, что учитель Пак Енман все еще возглавляет военное училище в Китае?

– Было бы здорово, если бы эти два человека объединили усилия. Нам тоже приятно было бы это увидеть. А с какой радостью мы бы пожертвования отправляли, только представьте!

Чансок уже несколько лет копил деньги, чтобы внести крупное пожертвование в один из фондов. Он сам никому об этом не говорил. Каждый день он откладывал часть дохода на отдельный счет в банке. Чансоку пришло в голову, что сейчас самое время заняться наиболее полезным делом в его жизни. Он был взволнован одной мыслью о том, что его, пусть и небольшая, помощь пойдет на пользу и он лично внесет вклад в обретение независимости своей родиной.

Ему хотелось бы вернуться в освобожденную страну. Он хотел увидеть дядю по материнской линии, который с такой готовностью отдал ему единственный свой костюм. Как он поживает? Он наверняка был бы счастлив, если бы Чансок привез с собой Джуди. Чансок решил, что отвезет детей туда, где родился и вырос сам, чтобы они своими ногами ступили на эту землю. С этой мыслью он глубоко вздохнул, словно мог учуять запах родного города.

– Что-что ты сказал? Десять… Десять тысяч долларов?

Сангхак не сдержал возгласа, когда Чхансок назвал ему сумму, которую собирается отдать фонду. Такую сумму работники плантации копили бы, голодая, десятки лет, а то и всю жизнь. Умение Чансока делать деньги было удивительным – и это притом что он еще отдавал долг банку. Видя, как он расширяет свое дело на Хило, беря все новые высоты, Сангхак радовался и гордился. Он вдруг осознал, насколько это действительно удивительно, что Чансок смог не только построить солидный бизнес, но и накопить такую сумму для внесения пожертвования в фонд. Его амбиции, как и готовность жертвовать деньги на благо страны, были достойны восхищения. Сангхак даже почувствовал неловкость.

– В прошлом году я приобрел по выгодной цене ателье по пошиву одежды. Это был счастливый случай. Мне дали заказ на починку обмундирования для американских солдат на базе Перл-Харбор, и я заработал деньжат. Тогда кто-то хотел перекупить ателье, и я продал его по хорошей цене. Мне просто повезло.

– Так ты разжился деньгами и хочешь прихвастнуть богатством?

– Прихвастнуть богатством? Не говори так. – Сангхак нахмурился в ответ на слова Тэхо.

– Ой, да ладно, это же все между нами, – засмеялся Тэхо, прибавив, что у него просто такой юмор.

Чансок не обиделся. Имелись и более важные дела, чем пожертвования фонду.

– Но у меня есть одно условие. В настоящее время неясно, куда деваются средства от независимых жертвователей, так что я хочу выяснить, используются ли они должным образом и на нужные цели. Единственный человек, которому я могу доверять и поручить эту задачу, – это ты, хен. Так что… Тебе придется самому перевезти эти деньги в Шанхай.

Сангхак на мгновение потерял дар речи, услыхав неожиданное предложение. Только одна мысль о том, что ему нужно будет ехать в Шанхай, эпицентр борьбы за независимость Кореи, тронула его до глубины души. Но ехать туда с такими деньгами… Это было очень рискованно. Путь будет долгим, да еще и провозить деньги придется ведь контрабандой. Неизвестно, с какими неприятностями они могут столкнуться, если возьмут с собой наличные. Он даже не мог решить, должен ли он быть благодарен Чансоку или зол на друга за то, что тот так доверяет ему. Хуже того: просьба взять деньги, которые он копил годами, была настолько искренней, что отказаться было крайне сложно. И дело было по-настоящему важным. На какое-то время Сангхак потерял дар речи.

Лицо Тэхо напряглось, когда он слушал разговор между ними. Выражение его лица говорило: «Я чего-то не догоняю».

– Сукин ты сын, то есть ты поднял деньжат и решил покичиться ими перед хеном? Просишь его рискнуть жизнью, отправившись в Шанхай, чтобы ты себе на счет записал «доброе дело»? Ты в своем уме? Об этом не может быть и речи! Тебе надо – ты и разбирайся.

Тэхо был крайне взволнован и, казалось, готов в любой момент броситься на Чансока.

– И почему же, интересно, это надо мне?

– Я говорю так потому, что ты утверждаешь, будто хен Сангхак обязан это делать, – с серьезным видом припечатал Тэхо.

Чансок опустошил свой стакан, не сказав ни слова. Он даже не ответил Тэхо, но повторил, что передаст деньги фонду только при условии, что их отвезет Сангхак.

– А кому мне еще довериться в этом хаосе? Если ты не примешь мое предложение, я не смогу передать эти средства фонду.

С этими словами Чансок попытался встать, но Сангхак заставил его сесть обратно:

– Подожди-ка. Все мы здесь платим свои кровно заработанные. Я думаю, что мне стоит согласиться взять на себя эту миссию. Разве это не мужской поступок? – прибавил Сангхак решительно.

Он увидел в этом еще и повод ослабить, наконец, неприятное напряжение между ними с Чансоком. Вместо того чтобы до конца дней пробыть обычным сборщиком сахарного тростника, он мог поработать на благо своей страны на континенте. Это тоже можно было назвать поступком настоящего мужчины. Только если он не вернется живым, каково будет без него Канхи? Сангхака растревожила эта мысль, но он попытался убедить себя не забегать вперед.

– Если ты пообещаешь отвезти эти деньги, я с легким сердцем передам их тебе.

Чансок заговорил твердо, словно вбивая гвоздь. Сангхак кивнул в ответ. По его лицу было видно, что он принял решение. Наблюдая за ними, Тэхо опустошал стакан за стаканом. Он злился, потому что никак не мог этого понять.

Невестка Чхве Киуна, госпожа Квак, которая недавно приехала с их общей родины, произнесла особую речь в церкви «Лагеря девять». Все рассказы и новости о жизни в Корее были страшными и трагичными. Люди отложили все дела и собрались в церкви, чтобы услышать о том, что происходит в их родной стране сейчас. Госпожа Квак остановилась на Пхова, где жили ее родственники. На обратном пути она собиралась заехать в Сан-Франциско, где учился ее будущий муж. Он попросил ее подготовить спич и рассказать соотечественникам последние новости во что бы то ни стало.

– Это было потрясающе. Столько людей вышло на улицы с лозунгами «Ура! Да здравствует независимая Корея!». Люди по всей стране выходили на эти митинги.

Госпожа Квак, которая до сих пор молодо выглядела из-за короткой стрижки, продолжила тихо говорить. За подол ее юбки испуганно держалась ее трехлетняя дочь. Голос женщины слегка дрожал от жара и волнения. Люди слушали, не издавая ни звука.

– Все, включая детей и взрослых, вышли на улицы. Понятия не имею, откуда они взяли столько корейских флагов. Третье марта стало днем похорон императора Коджона[16]. С тех пор движение за независимость охватило всю страну.

Люди, собравшиеся в церкви и слушавшие речь, начали рыдать, когда узнали о смерти императора. Было грустно терять родину, но еще грустнее стало услышать, что они потеряли и отца нации. Кто-то вскочил со своего места, услыхав, что движение за независимость перекинулось через море на остров Чеджу.

– Да здравствует независимая Корея!

Один за другим сидевшие в церкви люди скандировали этот лозунг. Все вокруг были настолько взволнованы, что, казалось, в любой момент могут вскочить с места и выбежать на улицу. Половина присутствующих плакала.

– Это чудо, что я смогла вернуться. Теперь я не думаю, что смогу так просто въехать или выехать оттуда, потому что боюсь японцев.

Послышались вздохи. Хонсок, который слушал, как толпа скандировала, почувствовал, что его сердце вот-вот выскочит из груди. Было такое ощущение, будто горячий огненный шар пылал и поднимался из нижней части туловища к самому сердцу. Первое, о чем он беспокоился, – это благополучие отца и сестры, вернувшихся в Корею. Им не следовало покидать остров. Хонсоку было по-настоящему жаль их: ведь им пришлось вернуться лишь потому, что у них не получилось привыкнуть жить здесь, на Пхова.

Самые смышленые ученики корейской школы-интерната уже были наслышаны о происходящем в Корее. Хонсок считал, что бедность стала причиной того, что его отец решил покинуть родную страну. Страна бедна не только тогда, когда ее жителям тяжело заработать себе на жизнь. Слово «бедность» означало еще и абсолютное бессилие и беспомощность. Если бы Хонсок был немного старше, он, несомненно, поступил бы в военное училище, основанное Пак Енманом. Он почувствовал странную притягательность этой мысли, когда услышал, что люди днем работают на ананасовой ферме, учатся и проходят военную подготовку по ночам. Хонсок был разочарован, узнав, что военное училище давно закрылось.

Всякий раз, когда госпожа Квак приезжала и выступала в церквях, рассказывая о ситуации в Корее, все корейцы немедленно начинали собирать средства. Они выгребали последние монеты из карманов, но денег, которые удавалось набрать, оказывалось не так много. Тогда они проводили полноценные кампании по сбору средств, в которых принимали деятельное участие и женщины из разных церквей. Днем женщины работали на фермах или на своих рабочих местах, а ночью готовили еду в церковных столовых. Мужчины расставляли еду, приготовленную женщинами, ставили палатки во двориках церквей, помогали поднимать и переносить предметы.

В дни сбора средств люди из других стран, живущие поблизости, также приходили и покупали еду. Самыми популярными блюдами были приготовленные на пару пельмени и кимчхи. Многие женщины отдавали заработанные деньги в фонды борьбы за независимость Кореи. Те, кто ничем не мог помочь, продавали ценные вещи, которые привезли с собой, когда приехали на остров Пхова.

Пожертвования от каждой церкви за две недели превысили сумму в две тысячи долларов. Корейцы были поражены тем фактом, что они собрали так много денег за такой короткий период, хотя сделали это только лишь своими руками.

Чем больше Сангхак слушал рассказы госпожи Квак, тем сильнее ему хотелось услышать, все ли в порядке с его сыном Сеуком. Он испытывал глубокое чувство стыда за то, что был никчемным, по его мнению, отцом. Сангхаку было ужасно стыдно и за его собственную жизнь, в которой он так и останется до смерти привязанным к плантации. Как бы ему хотелось совершить какой-то по-настоящему сильный поступок!

Просьба Чансока отвезти его деньги в Шанхай стала не чем иным, как упреком за безразличие. И она прозвучала в нужное время. Проблема была в Канхи. Сангхак совершенно не представлял, как сказать ей о своем решении. После его отъезда никто не может знать, что принесет им будущее. Дорога очень опасна, и нет никаких гарантий, что Сангхак сможет вернуться обратно. Мысленно он рисовал себе улицы Шанхая, в котором никогда не был.

В бездну

Чансок забеспокоился, увидев серьезное лицо доктора. Он понял больше половины того, что сказал врач, но уяснить точное значение медицинских терминов было непросто, и судя по тому, что он разобрал, болезнь оказалась довольно серьезной.

– Пожалуйста, вызовите профессионального переводчика! – произнес в конце концов Чансок, не скрывая разочарования в голосе.

Он начал волноваться уже тогда, когда его оставили в больнице и продержали там десять дней безо всяких объяснений, а только делали один анализ за другим. Его бесило и то, что никаких контактов с внешним миром не допускалось. Он ненавидел взгляды медсестер и врачей, которые обращались с ним как с зачумленным, и несколько раз просил, чтобы его выписали, но каждый раз ему отказывали.

– «Лепра» [17].

Доктор написал неизвестное слово на листке бумаги и передал Чансоку. Он постарался отодвинуть стул, как будто хотел говорить с Чансоком только с некоторого расстояния. Пожал плечами и сказал, что бессилен здесь как врач.

– Сорри. Ай эм соу сорри. – Врач произнес это очень искренне и покинул смотровую.

– Да за что ты так извиняешься, черт возьми?!

Чансок был так расстроен, что ему хотелось биться головой о стену. Переводчик вошел еще до того, как дверь, которую врач оставил открытой, закрылась. Это оказалась кореянка лет двадцати с длинными, густыми волосами и химической завивкой. Она посмотрела на наспех исписанную доктором бумагу и снова вышла, чтобы что-то переспросить у врача. Вернувшись в смотровую, она выглядела такой растерянной, будто вот-вот заплачет. Всем выражением лица девушка показывала, что ей предельно не повезло оказаться здесь и сейчас.

– Обычно это заболевание редко появляется в таком возрасте, но у вас болезнь… Болезнь Хансена.

– Что?

Чансок вскочил со стула, не веря ушам.

– Что ты только что сказала?

Он шагнул ближе к переводчице, будто собирался тряхнуть ее за воротник. Девушка вскрикнула и выбежала из смотровой. Прошло некоторое время, а ни врач, ни переводчик, ни даже медсестра не приходили. Чансок беспомощно опустился в кресло у окна.

– Болезнь Хансена? Они проказу имели в виду? – тихо пробормотал он, чувствуя, что теряет рассудок.

Как глупо было прийти сюда за лекарствами для кожи! Сначала он думал, что это какое-то местное заболевание, подцепленное на Хило, и не стал обращаться в больницу. Даже когда Наен с серьезным выражением лица посоветовала ему немедленно идти к врачу, он не послушался, отмахнувшись от ее слов. Идти к врачу из-за каких-то прыщиков на коже?!

– Наверное, они ошиблись. Этого не может быть.

Внезапно он расхохотался. Происходящее казалось каким-то бредом. Что за говняный мир!..

Чансок со всей силы пнул стул, стоявший рядом. Он прибыл в Гонолулу, чтобы пролечить фурункулы на руках и ногах. То, что начиналось как белое пятно, со временем разрослось, превратившись во что-то вроде свиной кожи. Впервые он задумался о том, чтобы пойти в больницу, когда фурункулы с рук начали распространяться на ноги. А когда их стало больше и голени Чансока потеряли чувствительность, он уже не на шутку испугался. Тогда врач на Хило посоветовал ему отправиться в крупную больницу в Гонолулу. В то время у него и возникло зловещее предчувствие. Услышав, что он собирается в Гонолулу на лечение, Наен начала делать ему компрессы из сока нони [18], который, как считалось, полезен при кожных заболеваниях, но улучшения не произошло. Чансок подобрал упавшую на пол записку. Он еще раз прочитал слова, написанные доктором.

– Лепра… Как же это будет по-корейски?

Затем он взглянул на свои ноги. И вдруг ему кое-что вспомнилось. Рядом с гостиницей жила бабушка-аборигенка, лекарка, которая использовала гавайские народные средства. Услышав о ее успехах, Чансок решил навестить знахарку. Она наклонила голову набок, увидев пятно на ноге Чансока, затем цокнула языком, покачала головой и, сказав, что лекарства нет, махнула рукой на дверь. Чансок понял ее слова так, что, если оставить эти пятна в покое, они пройдут сами собой.

Теперь ему было трудно даже просто сидеть на стуле. Вокруг было так тихо, будто все звуки в мире отключились. Телефонный звонок, голос медсестры, звук открывающейся и закрывающейся двери больничной палаты, детский плач и случайные гудки машин, которые проезжали мимо всего минуту назад, исчезли без следа. Странные минуты, когда вещи перед ним все еще двигались, но бесшумно. Когда звук исчез, его охватил страх. Кто сказал, что тихое место – это спокойное место? Чансок чувствовал себя так, словно его швырнули в бездну ужаса. Лишь звук его слабого дыхания наполнял процедурную комнату.

Улица за окном выглядела мирно. На углу здания прямо напротив больницы женщины в ярких муу-муу [19] продавали леи – цветочные ожерелья. Люди, сидящие в тени, коренные жители, поющие под гавайскую гитару, люди, читающие книги в ожидании трамвая, женщины средних лет, с грустью наблюдающие за молодой матерью, утешающей плачущего ребенка… Все выглядело по-прежнему ярко и живо. Небо было чистым, без единого облачка, а море вдалеке все еще переливалось цветом нефрита. Ничего не изменилось. Чансок затаил дыхание. Он приказал себе сосредоточиться.

Доктор вернулся. Он попросил переводчицу, стоявшую рядом с ним, внимательно выслушать и передать сказанное. Переводчица кивнула с гораздо более спокойным лицом, чем до этого. Доктор посоветовал Чансоку оставаться в кресле. Он слегка нервно кивнул в ответ.

– Это проказа. Пока болезнь не обострилась, но пораженных участков становится все больше. Вам требуется пройти интенсивное лечение.

Переводчица бесстрастно передавала слова доктора. Врач снова начал что-то говорить. Девушка задала ему несколько вопросов, и доктор слегка повысил голос, попросив переводить слово в слово. Она только начала говорить, и тут врач снова резко повторил это слово – «точно». Ее губы, изогнувшись, превратились в тонкие лезвия, которые пронзали грудь Чансока насквозь.

– Все члены вашей семьи должны пройти обязательное обследование. Согласно закону штата Гавайи, больные проказой автоматически проходят через процедуру развода…

– Что… Остановитесь, пожалуйста, замолчите.

Чансок заткнул уши.

Переводчица снова открыла рот с видом человека, обязанного исполнить свой долг:

– Скоро вас отвезут на остров Молокаи. Мы связались с Департаментом здравоохранения штата Гавайи, их представитель прибудет сюда.

Чансок увидел слезы на глазах девушки, когда она договорила. Он не знал, текут ли слезы из его собственных глаз. Переводчица спросила, есть ли у него вопросы. Чансок ничего не ответил, затем покачал головой. Вскоре врач и девушка ушли, и явилась медсестра. Она выглядела иначе, чем раньше. На ней была маска, на руках – перчатки. Лишь глаза сверкали на лице, полностью закрытом маской. Большие зеленые глаза. В них были заметны отблески сочувствия, доброты и страха. Она вручила Чансоку халат пациента. Тот даже не подумал взять одежду, продолжая смотреть в окно. Медсестра покинула смотровую.

Время от времени Чансок ловил взгляды пассажиров проезжающих мимо машин, женщин, продающих леи на тротуаре, и людей, отдыхающих в тени деревьев. Внезапно ему пришло в голову, что кто-то разработал этот хитрый план и загнал его в угол. Его мысли закручивались в огромный клубок, а тело трепетало при мысли о том, что все это было подстроено заранее. Столько людей завидовали его успеху! Чансок чувствовал, что все заработанное им отняли в один миг. Но как бы долго и глубоко он ни думал об этом, он никак не мог представить никого, кто мог бы ему навредить. Чем больше Чансок ломал голову, тем более тревожным и растерянным становился.

Вошел мужчина и представился сотрудником Департамента здравоохранения. На всем его лице открыты были, казалось, тоже только глаза. Сначала он положил одежду Чансока в приготовленную коробку. Все движения мужчины были ловкими и уверенными, словно он был рожден для этой работы. Они зашагали по длинному и узкому коридору. Чансок чувствовал силу в руке сотрудника, держащей его руку. Вместо чувства принуждения эта хватка была исполнена желания вести Чансока до самого конца. Чансок почувствовал небольшое облегчение, ощутив, что он не один.

– Что вы собираетесь делать с одеждой, которую я носил?

– Вы уверены, что хотите знать?

– Да.

– Собираюсь ее сжечь.

Чхансок был удивлен, что одежду живого человека, оказывается, могут сжигать. Он только-только ощутил умиротворение, и вот все снова было разрушено. Чансок внезапно остановился и взглянул на сотрудника. Тот слегка мотнул головой вперед, как бы веля ему идти дальше.

– Так вы хотите сказать, что я больше никогда не смогу носить эту одежду?

Вместо ответа мужчина перевел взгляд в окно. Глаза его говорили больше, чем могли бы сказать губы.

Сотрудники Департамента здравоохранения штата Гавайи ворвались в дом Наен. Джуди оставили с переводчицей, а Наен засучила рукава, следуя указаниям пришельцев. Даже когда она спросила, что происходит, они только сказали, что проводят расследование в соответствии с Законом «О здравоохранении» штата Гавайи. Наен была в ужасе, узнав, что ей нужно сдать кровь. Сама не зная почему, она упорно сопротивлялась.

– У нас есть разрешение от вашего супруга.

Наен удивилась, услышав о муже. До сих пор она была встревожена, потому что не получала от него известий из Гонолулу.

– С ним… все в порядке?

На слова Наен ответили, что сами ничего не знают. Наен сделала, как просили эти люди: сдала кровь и показала свои руки и ноги. Рука в перчатке подняла юбку и топ Наен и пробежала по пальцам ее ног. Пришельцы были вежливы, но Наен чувствовала себя неловко и тревожно. Они также взяли большой шприц крови из предплечья Джуди. Девочка была так напугана, что захлебывалась в слезах. Наен почувствовала, что с ее мужем случилось что-то нехорошее. Она дрожала в предчувствии чего-то по-настоящему ужасного.

* * *

Сангхак выглядел как человек, который старается найти в себе силы сообщить не очень хорошую новость. Он все пытался что-то произнести, но когда стало ясно, что у него ничего не получается, я не удержалась и спросила, в чем дело. Сангхак очень коротко ответил: «Чансок болен». Мимолетно я удивилась тому, чем это он заболел и почему Сангхаку так трудно об этом говорить. В конце концов мои мысли обратились к тому, как мы четверо впервые встретились, когда мы с Наен прибыли в Пхова.

Сангхак попросил меня вместе сходить к Чансоку. Он сказал, что это может быть в последний раз. Эти слова ошеломили меня. «В последний раз» – неподходящее выражение, когда говоришь о живом человеке.

– Я услышал это напрямую от женщины, которая работала переводчицей в больнице.

Кое-как выговорив это, Сангхак окончательно помрачнел.

В поезде, направляющемся в центр Гонолулу, я наконец не удержалась и стала расспрашивать, чем же болен Чансок. Сангхак все повторял с мрачным выражением лица, что он сам ничего не знает. Когда я уточнила, не знает или же не хочет говорить, он промолчал. Если бы не темная тень на его лице и слабый вздох, сорвавшийся с губ, я бы, наверное, спросила еще раз.

Мы встретили Тэхо у входа в больничную палату. Он, казалось, торопился с работы в похоронном бюро. Придя первым, он, похоже, уже знал все в подробностях

– Почему-то он просил меня не говорить вам, но я так не мог.

– Я уже знаю. Мне сообщили. Говорят, западная медицина лучше справляется с этой болезнью. Должна быть надежда.

– Это проказа. Какая надежда? Тебе даже еды никто не подаст, пока не помрешь.

Я ахнула от слов Тэхо и прикрыла рот рукой. Сангхак покачал головой, как будто уже знал обо всем.

На Гавайях больных проказой ссылают на отдельный остров. Также было общеизвестно, что женатых автоматически разводят. Сангхак покачал головой, а затем пробормотал себе под нос: «Как такое могло случиться с Чансоком?»

– Вы читали статью о том, что японское правительство в Корее построило больницу на острове Сорок и принудительно изолировало подобных пациентов? С Чансоком будет то же самое. Завтра утром мы отправляемся на Молокаи.

– Так быстро? А что насчет его семьи?

– Я не думаю, что они смогут приехать, потому что сюда не ходят паромы. Вероятно, они прибудут завтра утром.

Сангхак издал беспомощный стон.

Яркий солнечный свет смущал. Это было все, о чем мог думать Сангхак. Было бы неплохо, если бы в больничной палате было чуть темнее. Затем он вспомнил, что на этом острове попросту негде укрыться от света. Чансок сидел на кровати, опустив голову. Он выглядел изможденным.

– Друг мой, мы разве не пересекли Тихий океан, рискуя жизнью? Неужели это никак не лечится? Здесь ведь хорошая медицина, и врачи…

Сангхак знал, что никакие слова не смогут его сейчас утешить, и замолчал, осознав кое-что: он пытается дать Чансоку ложную надежду. Давным-давно, когда Чансок пришел к нему из-за Канхи, Сангхак был так же смущен, как и сейчас, и велел считать это судьбой.

– Черт возьми, дружище…

Тэхо расплакался и снял маску:

– Но почему так быстро? Говоришь, уже завтра на Молокаи? Ты что, заключенный какой-то? Даже твоя семья еще не приехала.

– Мне сделали уже несколько тестов. Теперь я собираюсь принять результаты.

Голос Чансока был довольно спокойным. Казалось, он уже смирился.

Сангхак протянул руку и коснулся плеча друга. Тот вздрогнул и отдернулся

– Я решительно настроен взглянуть в лицо тому факту, что вряд ли вернусь живым. Моя дочка и жена… Пожалуйста, навещайте их по возможности. Наен – человек, который не приспособлен к самостоятельной жизни.

– Это еще что? Что ты такое говоришь?!

Чем больше Сангхак пытался сдержать свои эмоции, тем тяжелее становился его взгляд. Как он был счастлив, когда Чансок сказал, что уезжает на Хило, чтобы открыть гостиницу! Глядя, как он отдаляется от Канхи, Сангхак чувствовал, как его сердце успокаивается. Каждый раз, когда он вспоминал об этом, то казался себе трусом. Он просто не понимал, когда успел стать таким ограниченным ничтожеством.

– Думаю, мне еще повезло, что я успел сделать хоть что-то стоящее до отъезда в колонию. Некоторое время назад до меня кое-что дошло. То, что я передал деньги в фонд борьбы за независимость, оказалось для меня важнее, чем сам я ожидал. Все это так странно. Теперь, когда я думаю об этом… Оглядываясь на свою жизнь, я вижу, что постоянно куда-то спешил, гнался за чем-то. Как будто жить остается всего несколько дней. И о некоторых вещах я сожалею. Несколько дней назад у Джуди был день рождения, поэтому я взял ее с собой в город, купил ей несколько платьев, а жене – кольцо с бриллиантом. Кажется, теперь я начинаю понемногу понимать, отчего так спешил жить.

– Неужто ты так бесстрастен? Разве это все справедливо? Ах, хен, не лучше ли нам отвезти Чансока в другую больницу? Мы не можем сдаться вот так просто! – Тэхо выглядел не на шутку разгневанным, словно не мог смириться.

– Эта больница самая большая в Гонолулу. Куда еще мы поедем? – произнес Сангхак.

И это было правдой. Даже если бы они отправились в другую больницу, это ничего не изменило бы.

Чансок, кажется, уже со многим примирился, а Тэхо все продолжал плакать. Сангхак много раз замечал, как друг повышает голос и злится, но впервые видел, чтобы он рыдал. Сангхак искренне пытался понять состояние Чансока. Каково это – накануне отъезда знать, что навсегда расстанешься с женой и ребенком.

– Если бы я знал, что так выйдет, я бы пожимал вам руки гораздо чаще.

Сангхак и Тэхо лишь кивнули в ответ на вымученную улыбку Чансока.

– Чансок, тебе следует хотя бы попрощаться с Канхи. Мы приехали все вместе.

Чансок, казалось, глубоко задумался над тем, что сказал Тэхо.

– Нет, я просто хочу уехать.

– Все равно – попрощайся, – произнес Сангхак, и их взгляды на мгновение пересеклись.

* * *

Чансок предложил мне стул. Хотя лицо его выглядело бледным и бескровным, глаза казались яснее и живее, чем раньше. Я послушалась и села на стул у окна. Мягкий солнечный свет проникал глубоко в больничную палату. Я колебалась, даже когда Сангхак посоветовал мне хотя бы посмотреть на Чансока перед его отъездом на Молокаи, потому что, скорее всего, больше таких возможностей не представится. Я едва не дала мужу суровую отповедь за его чрезмерную доброту. Я подумала, что обратная ее сторона – жестокость. Но сейчас все казалось иначе. Чансок выглядел спокойнее, чем я ожидала. Как будто он уже многое передумал и смирился со своей участью.

Потом я начала говорить. Я сама не ожидала, но произнесла это вслух:

– Я не могу и не хочу сейчас верить ничему. Когда я впервые увидела твою фотографию, я почувствовала трепет. Это было странное, незнакомое для меня чувство. Сейчас я ощущаю то же самое, что и в тот момент, но теперь это другая дрожь. Скорее страх. Я не могу поверить в то, что происходит с тобой сейчас, но чувствую это.

Какое-то время мы оба молчали.

– Так ты говоришь, что чувствуешь мои гнев и страх?

Спокойствие покинуло Чансока, и он закрыл лицо обеими ладонями. Низко склонил голову и, казалось, задумался о чем-то. Впервые я почувствовала, что глубоко понимаю его, и все то, что неизбежно приводило меня в напряжение, сейчас медленно отступало.

– Пожалуйста, просто дождись. Я обязательно справлюсь со своей болезнью и вернусь. Я преодолел вещи, которые были куда сложнее, и зашел уже так далеко! Мы поедем в Калифорнию. Заживем новой жизнью на новой земле, в новом месте!

Я понимала, что в этих словах проявляется его страстное желание жить. Я лишь слегка кивнула ему в ответ.

Голоса Канхи и Чансока слабо доносились из больничной палаты. Они звучали мягко и в какой-то мере даже ласково. Сангхак чувствовал себя странно. Содержание разговора, который они тихо вели, не имело абсолютно никакого значения.

До него никогда не доходило, что Канхи и Чансок испытывают глубоко похороненные чувства друг к другу. Теперь Чансок был пациентом, будущее которого трудно назвать многообещающим. Для Канхи естественно размякнуть, видя его. Переведя мысли в такое русло, Сангхак затушил сигарету.

– Хен… А невестка и Чансок знали друг друга раньше? – осторожно спросил Тэхо и моргнул, обеспокоившись, не брякнул ли он глупость. Вместо ответа Сангхак снова достал сигарету. Палец на колесике зажигалки слегка подрагивал.

Паром до Молокаи отправился вовремя. Единственным пассажиром на борту был Чансок. Им сказали, что дорога из Гонолулу на остров занимает три с половиной часа. Чансок взошел на борт не попрощавшись. И больше так и не повернулся лицом к берегу. Сангхак и Тэхо стояли на месте долгое время – пока лодка с Чансоком не скрылась из вида.

Время дрейфа

– Я подумываю об отъезде в Шанхай.

Тон Сангхака был непоколебим, как у человека, который долго думал и наконец принял решение. Его лицо, когда он произносил название далекого города, выглядело усталым. Возможно, из-за жесткой бороды вокруг него сгустилась аура угрюмости. В то время он редко выходил на улицу, потому что не хотел, чтобы кто-то из знакомых заговорил с ним о Чансоке. Шло время, а просьба Чансока все не выходила у него из головы. Чем больше он об этом думал, тем увереннее приходилось признать, что он давно уже хочет это сделать. Возможно, Чансок умел видеть его сердце насквозь. Эта просьба могла стать прощальным подарком от друга или же самым строгим домашним заданием в его жизни.

Тэхо спросил, в чем причина его внезапного решения. Просьбе Чансока исполнился уже год.

– Вот уже год, как он уехал на Молокаи. Тебе не стыдно, что мы тут просто сидим и выпиваем, теряя время? – Сангхак говорил то, что думал, но в действительности стыд по этому поводу испытывал он сам.

После отъезда О Чансока на Молокаи в жизни на Пхова ничего не изменилось. Приезжали новые невесты по фотографии, а в церкви увеличивалось число прихожан. Дети вырастали и отбывали в город, а на плантацию прибывали новые работники. Кого-то из корейцев назначали бригадирами, и у каждой плантации был свой профессиональный переводчик, который помогал с языковыми трудностями. Никто не вспоминал о несчастье Чансока.

– Я решил передать средства, которые мне доверил Чансок, в Шанхайскую национальную ассоциацию. Не много ли сейчас людей, которые подозревают, что деньги, собранные корейскими жителями, не попадают в нужные руки? Гавайский филиал искал кого-нибудь, кто мог бы туда поехать, поэтому я вызвался добровольцем. И еще мне очень хотелось бы почтить последнее желание Чансока. Думаю, я присоединюсь к двум другим людям из Сан-Франциско.

Сангхак, казалось, уже принял решение.

Ли Сынман, который находился в Вашингтоне и занимал пост президента, переехал в Шанхай в тысяча девятьсот двадцатом году и возглавил Временное правительство. За время его нахождения в Шанхае Гавайская ассоциация генеральной ассамблеи была реорганизована в Ассоциацию корейских жителей в соответствии с приказом «Об ассоциации корейских жителей» Временного правительства Кореи в Шанхае. Сангхак сообщил Тэхо, что решил взять на себя ответственность за последнюю миссию Гавайской ассоциации. Причиной было его желание исполнить волю Чансока – но и сбежать от монотонности повседневной жизни. Он не скрывал, что именно последнее стало наиболее серьезной причиной.

– Разве корейская община на Гавайях не управляется Европейско-американским комитетом в Вашингтоне, а не Временным правительством в Шанхае? Говорят, что это еще и опасно, так что не думаю, что тебе стоит ехать…

После того как Чансок отбыл, Тэхо сблизился с Сангхаком, чтобы не оставлять того наедине с собой. И теперь ему даже не хотелось представлять, как тот покидает остров. Однако смелости поехать вместе с другом Тэхо не хватало.

– Мне хочется попасть в Корею и встретиться со своим сыном.

Сангхак раскрыл свои истинные мотивы. В последнее время, когда пил, он часто говорил о своем сыне. Он уже давно потерял надежду увидеть его, даже если бы тайно пробрался в Корею. Тем не менее Сангхаку хотелось еще хоть раз очутиться в Корее, прежде чем он умрет. Так ему было бы спокойнее от осознания, что он сделал все, что было в его силах. Два месяца назад Сангхак отправил письмо брату, но ответа не получил. Он решил покончить с письмами.

– Тебе стоит присмотреть за делом Чансока. Как женщина справится с такой большой гостиницей в одиночку…

Сангхак беспокоился обо всем и обо всех. О Чансоке на Молокаи, о Наен и ее маленьком ребенке, о Канхи, которая ведет себя так, словно потеряла смысл жизни. Все эти люди не были ему чужими. и каждый, казалось, с опустошением наблюдает за последствиями своих неверных решений. Сангхак чувствовал, что должен освободиться от забот обо всем этом и позаботиться о наследии Чансока.

– Я был там недавно. Вид у нее ужасный. К счастью, постояльцев достаточно. На деле я слышал, что несколько человек, до которых дошли слухи, выражали интерес к покупке гостиницы.

– Да, гостиница – бизнес неспокойный… А как девочка?

– Девочка в порядке, но они сильно настрадались от прихожан церкви и корейцев на Хило.

– Настрадались?

– Все обращаются с ними так, будто они заразные. Вот она – людская доброта! Наен рыдала, рассказывая мне об этом.

Сангхак подумал о плачущей Наен. Эта женщина расплакалась, когда увидела его в иммиграционном центре и сказала, что хочет вернуться обратно на родину. У него были к ней противоречивые чувства. Хотя Наен и причиняла боль другим, она никогда не казалась человеком, который позволит кому-то ответить тем же. Как такая женщина может страдать и плакать? Сангхаку было нелегко представить ее такой.

– Нелегко ей придется с поиском нового мужа, – произнес Сангхак с горькой улыбкой.

– Так и есть. Но неужели Чансоку действительно придется оставаться на этом острове до конца своей жизни?

– Эту болезнь, насколько мне известно, невозможно полностью вылечить. Поэтому, скорее всего, так и произойдет.

На лице Тэхо отпечаталось унылое выражение, как будто его последняя надежда угасла за секунду. Похоже, он не подумал, что ответ на его вопрос так очевиден. Чансоку грозит смерть на Молокаи. Он проведет оставшиеся дни в одиночестве, а потом умрет и будет всеми забыт. Когда его мысли дошли до этой точки, Тэхо энергично затряс головой. Смерть Чансока. Это невообразимо.

– Ах, хен, а помнишь жену Пхена? В прошлом Хон совершил с ней что-то ужасное… – Тэхо внезапно пришла в голову та история.

– Жену покойного господина Пхена, Сунре? – Этого имени Сангхак давно не слышал, поэтому прищурился и порылся в своих воспоминаниях. – Я слышал, что она живет на этом острове. Так говорят.

– Значит, она жива…

Трудно было судить, повезло ли ей или не повезло остаться в живых, но новости все равно были хорошие. Сангхак вспомнил образ мертвого Пхена и его жены. Он надеялся, что Чансок будет продолжать жить так же мужественно, как и Сунре.

* * *

После позднего ужина мы впервые за долгое время сидели с Сангхаком друг напротив друга. Он хотел сказать мне что-то, но все не решался. Было видно, что ему крайне тяжело. Еще до того, как я услышала слова мужа, сердце у меня уже ушло в пятки. Я чувствовала, что ничего приятного меня не ждет. О приятном я знала мало, но предчувствия в отношении плохого всегда странным образом сбывались.

С того дня, как Чансок уехал на Молокаи, я пребывала в сильном замешательстве. Мои чувства к нему ярко вспыхнули. Только тогда я осознала, насколько он дорог мне. Когда я, наконец, приняла эту правду, на душе сделалось очень тяжело – каждый миг жизни стал причинять боль. «Почему я не слушала свое сердце? Где мои чувства прятались все это время, чтобы теперь вот так выскочить? Были ли мои чувства к нему настолько слабы вначале, когда я пошла на обмен женихами с Наен?»

Сангхак заговорил:

– У меня есть сын в Корее. Я не собирался это скрывать. Мне просто сложно было сказать об этом, потому что подходящее время для разговора было упущено.

Сангхак говорил на одном дыхании. Я не особенно удивилась, услышав его тяжелое признание. Скорее мне было жаль, что я не чувствую ни разочарования, ни печали.

– Я подумываю об отъезде в Шанхай.

– В Шанхай? – Я почувствовала, что мой вопрос звучит так, словно я интересуюсь, далеко ли от нашего острова находится этот город со странным названием. – И надолго ты туда собираешься?

– Пока сам не знаю. Я также планирую использовать эту возможность, чтобы увидеться с сыном в Корее. Туда нелегко попасть сейчас, поэтому это займет какое-то время.

Возможно, он и не собирается вообще возвращаться на Пхова. Похоже, с моей стороны было бессмысленно и удерживать его, и отпускать. Возможно, он готовился к полному расставанию. Так мне показалось.

– Как зовут твоего сына?

– Сеук. Бедный ребенок, он даже не запомнил лица матери.

– Искренне надеюсь, что вы с ним увидитесь.

– Мой старший брат ни за что не покинет Корею. Не тот он человек, чтобы уйти с земли, в которой лежат его предки. Я планирую просто проведать их и уехать оттуда.

Сангхак очень переживал, что не сможет связаться со своим братом. Поскольку миссионерам стало труднее выезжать из страны, другого решения не было. В такой ситуации поездка в Шанхай была случаем на миллион, и им следовало воспользоваться.

– Если твой сын пошел в отца, он будет высоким и брови у него будут густые.

Взглянув на сидевшего напротив мужа, я представила себе Сеука.

– У меня разве густые брови? – спросил Сангхак, неловко притрагиваясь к ним.

Мне показалось, что мы с ним чуть ли не впервые болтаем по-дружески. Если вдуматься, мы жили вместе, делясь друг с другом только самой необходимой информацией. Сангхак не умел выражать эмоции, и мне было трудно наладить с ним контакт.

– У тебя густые брови и широко расставленные, поэтому Наен и выбрала тебя по фото.

– Боже, давай не будем о прошлом…

– Да ты смущен? – улыбнулась я.

В те моменты, когда я случайно вспоминала былое, моя жизнь вовсе не казалась такой тяжелой. Как там поживает Наен? Мне было любопытно и тревожно.

Я беспокоилась за нее, поэтому отправилась на Хило вместе с Тэхо, но по какой-то причине Наен со мной не встретилась. На мгновение я подумала, что она зла на меня, но потом поняла ее чувства.

– Перед отъездом, пожалуйста, познакомься с учеником по имени Хонсок. Этот ребенок хочет вернуться домой. Если вы поедете вместе, это вызовет меньше подозрений.

– О, я знаю этого парня. Нужно будет с ним встретиться, – ответил с энтузиазмом в голосе Сангхак.

Хонсок часто спрашивал, не едет ли какой-нибудь миссионер в Корею, чтобы присоединиться к нему. Он говорил, что его самым заветным желанием было воссоединиться с отцом и сестрой. Если этому суждено было произойти, то именно сейчас. Я подумала, что Сангхак будет чувствовать себя гораздо менее одиноким, если его будет сопровождать Хонсок. И, создавая впечатление сына и отца, которые путешествуют вместе, они вызовут меньше вопросов на контроле.

Человека, стоящего в дверях, я узнала не сразу. Это была Наен. Я не могла поверить, что она сама приехала в лагерь, хотя отказалась встречаться со мной на Хило. Она вошла в комнату. Длинная тень от дерева папайи позади последовала за ней. Когда я впервые за много лет увидела лицо Наен, мне оно показалось изможденным. Ее заострившаяся линия подбородка говорила о том, что Наен переживает тяжелые времена. Ее лицо выглядело лицом незнакомки. Наен казалась человеком, пытающимся справиться с застарелым гневом.

– Это его месть мне. Как отец Джуди мог так жестоко со мной поступить?

Наен все плакала и плакала.

– Сначала я плакала, потому что мне было жаль его, а потом – потому что мне стало жаль себя. Я спросила у Джуди, о чем говорится в этом непереводимом письме, и оказалось, что это документы о разводе. Знаешь, как я гордилась своим положением? Раньше, когда мы заходили в церковь, люди приветствовали нас. Они всегда были так дружелюбны, пытались произвести впечатление, сажали нас на первый ряд. А сейчас эти люди отшатываются, стоит мне пройти мимо. Как будто я какой-то заразный червяк.

Наен чувствовала в этом страшную несправедливость, кричала, что не может так жить, что сходит с ума. Голосом, полным гнева, она сплевывала слова, словно задыхаясь. Все это выглядело так, будто она явилась обвинить меня в том, что я обманула ее, что возможность счастья, которую я ей дала, оказалась ложью.

Я спросила ее, почему она пришла ко мне.

– Я должна спросить у него, как мне теперь жить. Мне и моему ребенку. Если бы ты только поехала со мной вместе на Молокаи… Я очень боюсь ехать в одиночку. Когда я представляю, как изменился этот человек, у меня просто не хватает смелости, чтобы туда отправиться. Я уже отправляла ему фотографию Джуди, но ответа не получила. Может быть, ты съездишь со мной?

Услышав это, я поняла, что она ничуть не изменилась. Наен осталась такой же, как и раньше: тревожной и неспособной самостоятельно принимать даже незначительные решения.

– Не съезжу.

Я была непреклонна в своем ответе, который озвучила немедленно. До Молокаи было три с половиной часа на лодке. Мысленно я проделывала этот путь десятки раз. Но я не могла. Наен, казалось, была немного удивлена моим твердым отказом. И мне было плевать.

– Мы ведь с тобой обе без двух минут вдовы. Зачем ты так?

Этими словами Наен припомнила мне Сангхака, недавно уехавшего в Шанхай. Правдивые слова, но я думала о ситуации иначе. Хоть они оба были далеко, мне ни разу не приходила в голову мысль, что они не вернутся обратно. Я спросила, не хочет ли она взять Тэхо в сопровождающие. Наен колебалась.

– Поезжай-ка ты в одиночку. Это дело касается только двоих.

Она, казалось, глубоко задумалась над моими словами. Откуда-то из недр комнаты доносился запах горящего сахарного тростника. Наен вытянула голову в сторону двери.

– Сперва этот запах мне не нравился. А сейчас кажется приятным. Успокаивает.

Голос Наен звучал сухо и безжизненно.

Калопапа, Долина смерти

Когда Чансок впервые увидел Ли Донпхаля в Калопапа, он подумал, что тот, должно быть, японец или китаец. Мужчина тепло поприветствовал Чансока и подошел к нему, но как только Чансок увидел один его глаз, сильно поврежденный, он, сам того не желая, отвернулся. «И как мне с ним поздороваться?» Чансок замешкался. Английский здесь – тоже общеупотребительный язык? Он горько улыбнулся: какой язык нужен в Калопапа, где живут одни лишь прокаженные, похожие на диких зверей? Чансок понял, что любые его мысли бесплодны.

Он сел в тени дерева, затем встал. Донпхаль подошел ближе и помахал рукой, сказав «привет» на ломаном английском. Чансок почувствовал, как слабость прокатилась по его телу, дойдя до самых кончиков пальцев, и постарался не смотреть в сторону мужчины.

– Я кореец.

Чансок тут же пожалел о сказанном. Бесполезное замечание, да еще и по-английски. Что с того, что он кореец? А что, если японец? Что изменится, если он окажется китайцем? Разве это принципиально, каких они национальностей и на каких языках говорят? Все они в одной лодке: узники, приговоренные к смерти на этом острове. Чансок мрачно улыбнулся и уже собирался отвернуться, но тут Донпхаль закричал от радости:

– Вы из Чосона?

Чансок ушам не поверил. Слова были немного невнятными, но явно корейскими. Чансок удивленно обернулся. Донпхаль, у которого остался только один глаз, выглядел по-настоящему счастливым. Он дрожал так, будто вот-вот лишится чувств. Попытался схватить Чансока за руку, но остановился. Рука Чансока со всеми пятью пальцами воспринималась здесь как знак того, что у человека еще есть надежда.

– Не может быть, чтобы мне настолько повезло! Хотя нет, что же хорошего в том, что мы встретились в таком месте… Я тоже кореец.

Голос мужчины подрагивал, будто он вот-вот готов был расплакаться. Он все продолжал твердить, что не может поверить в то, что встретил здесь соотечественника.

Он рассказал, что приехал в Калопапа, когда ему было 20 лет, но давно уже позабыл, сколько ему сейчас. Он также сказал, что ни разу не покидал остров за все эти годы. Из этого следовало, что Донпхаль очутился на Молокаи еще до первой волны эмиграции корейцев на Гавайи.

– Я не знаю, как попал на Пхова. Когда я был молод, я побывал во множестве разных мест с отцом, торговцем. Однажды мы сели на паром и прибыли на Пхова. Где я был до того, как прибыл на этот остров? Никак не припомню. Моя семья села на паром вместе с китайцами.

Чем больше он говорил, тем лучше звучал его корейский. Донпхаль был настолько поражен этим, что начал трещать без умолку. Когда он не мог подобрать нужных слов и его речь запиналась, он расстраивался. Он вспоминал, что, когда он впервые прибыл в Калопапа на Молокаи, эта земля считалась краем смерти. И он перепугался, поскольку решил, что здесь нет ни людей, ни жилища.

Паром, высадивший Донпхаля на Молокаи, стремительно удалялся, точно беглец. Юноша следил за судном, пока оно не исчезло, а затем побрел вдоль берега. Пройдя немного, он наткнулся на несколько домов, которые были настолько ветхими, что иначе как хижинами назвать их было трудно. Тем не менее у них хотя бы не отсутствовали крыши и имелись даже двери. Стены и кровли в этих хижинах были сделаны из высушенных пальмовых листьев. Здесь явно кто-то мог жить.

В этот момент к нему подошел старик. Он представился как Мацуо из Японии. Мацуо дал Донпхалю деревянную кирку и два камня, отполированных до гладкости от частого использования. В те времена металлические или острые предметы на острове были запрещены во избежание чрезвычайных ситуаций. Донпхаль огляделся. Здесь были люди без глаз, люди с лицами, закрытыми тканью, люди без пальцев и люди с омертвевшей кожей, свисающей с рук и ног. Лишь несколько человек выглядели нормально. Донпхаль был самым здоровым среди них.

Если идти вдоль по равнине Калопапа, в итоге очутишься в долине Вайколу. Вершину горы скрывали облака, поэтому оценить ее высоту было трудно. Долина была глубокая, с крутым спуском. Шум водопадов, заполнявший все вокруг, был настолько громким, что казалось, будто гора рушится, а окрестности затапливала водяная взвесь. День и ночь шум водопада сотрясал долину.

Жители Калопапы приходили сюда мыться. Считалось, что вода, текущая из священного истока, может излечить проказу, приставшую как проклятие. Донпхаль не заходил в воду, если с ним был кто-либо еще. Одна только мысль о том, чтобы купаться с людьми с более тяжелыми стадиями болезни, его ужасала. Он выбирал время, когда вокруг не оказывалось людей, проводил по поверхности воды широкими листьями, чтобы очистить ее, и окунался. Холодная вода жалила словно иглы. Было такое ощущение, будто она прокалывала его кожу. Донпхаль зажмуривался. Ради исцеления он был готов прыгнуть хоть в огонь.

– Несмотря на то что я погружался в воду, которая, как говорили, являлась священной, там, где местные читали свои молитвы от всего сердца, моя проказа не была излечена. И все же, возможно, благодаря молитве, болезнь развивалась несколько медленнее, чем у других. Я до сих пор хожу туда и купаюсь. В следующий раз сходим вместе.

Вместо ответа Чансок поджег сигарету и протянул ее Донпхалю. Тот принял ее с радостью, обнажая желтые передние зубы. И продолжил рассказ.

Однажды, когда Донпхаль возвращался с моря, наловив рыбы, он заметил, как женщины разбивают какие-то маленькие плоды камнями с пляжа. Дерево называлось нони, и этот фрукт рос повсюду на острове Молокаи. Он был размером с грейпфрут, слегка удлиненный и с шершавой желтоватого цвета кожурой. Одна женщина давила плоды камнем, а затем выжимала сок в рот второй, лежащей рядом. Донпхаль сидел в тени и наблюдал за ними. Лежащая женщина рассказала, что вчера ее кто-то взял силой. Ее подруга продолжала измельчать нони и лить сок ей в рот, чтобы та не забеременела. Вкус плодов, судя по всему, вызывал у жертвы отвращение: она тряхнула волосами, доходившими до ее талии, и замотала головой, а два пальца, свисавшие с одной из ее кистей, затрепыхались, будто рыбы, выпрыгнувшие из океана.

– Сок нони такой горький и противный и пахнет, как будто кого-то вырвало, поэтому его, должно быть, трудно пить. В конце концов та женщина бросилась в море и умерла.

Единственный оставшийся глаз Донпхаля ярко сверкнул, как будто он говорил о чем-то, что произошло только вчера.

– В то время мне было больно просто быть живым. До того, как мое тело приняло такой уродливый вид, какой красивой и мягкой, должно быть, была моя кожа. Мужчины даже поглядывали на меня как на женщину.

– Фу, какая мерзость…

Чансок оборвал Донпхаля, поскольку мог предположить, что услышит дальше. А слышать этого он не хотел. Его собственная история достаточно мучительна, чтобы еще нагружаться чужими страданиями.

– Так ты говоришь, что теперь тебе лучше? – он попробовал сменить тему.

– В то время не было ни лекарств, ни врачей… Сейчас я регулярно прохожу осмотры и получаю необходимое лечение. А тогда это место было поистине островом смерти. У меня не оставалось выбора, кроме как как-то выживать. Старый японец, которого я здесь встретил, был добр ко мне. Когда старик умер, я похоронил его. Задумываясь об этом сейчас, я прихожу к выводу, что причина, по которой этот человек был ласков со мной, вероятно, заключалась в том, что он хотел, чтобы хоть кто-то смог провести погребение по-человечески. Мне так кажется. Наверное, поэтому я так обрадовался, когда встретил тебя.

Чансок подумал, что никак не сможет разделить отношение Донпхаля к смерти, будучи еще живым.

Калопапа была местом, где смерть предшествовала жизни. И счастлив оказывался тот, кто принимал реальность достаточно быстро. Истории, услышанные Чансоком, несли простое послание: не питай ложных надежд. Самым большим желанием местных жителей было, чтобы кто-то позаботился о них после смерти. Возможно, настанет день, когда это станет и желанием самого Чансока.

Он был очень удивлен, узнав от Донпхаля, что около десяти лет назад сюда приехал кореец. Он не ожидал встретить здесь соотечественников, но ему было странным образом приятно узнать, что он третий по счету кореец, очутившийся в Калопапа.

– Ему было всего семнадцать лет, когда он прибыл сюда. Как же он был напуган… Я был с ним добр, как тот старый японец со мной. А парень умер первым. Все было напрасно. Он так сильно кашлял, что незадолго до смерти его даже рвало кровью. Я узнал об этом только через два дня после его смерти. Как он хотел, я выгравировал на надгробии имя, дату рождения и слова «рожденный в Чосоне» на корейском языке – он все это для меня написал. Его могила все еще здесь, на заднем дворе церкви. Хочешь сходить посмотреть?

Донпхаль медленно встал на ноги, видимо устав от того, что столько говорил.

– В следующий раз.

Чансок совсем не хотел видеть могилу мальчика, который приехал сюда, в это место, и умер в возрасте семнадцати лет. Он не в силах сейчас еще кого-то жалеть – ему самому пригодилось бы немного утешения. Радость Чансока от встречи с корейцем внезапно исчезла, и ему пришла в голову мысль, что он столкнулся с этим стариком к несчастью.

– Когда отец Демиан приехал и остался с нами, я действительно почувствовал, что я все еще живой человек. Вон та церковь, видишь?

Загорелая рука Донпхаля указывала на небольшое здание, аккуратно выкрашенное в белый цвет. Чансок как-то даже заходил внутрь.

– Мы построили его своими руками. Своими искореженными руками, понимаешь? Так мы облегчали наши страдания. Это все благодаря тому парню. Я рад, что встретил тебя. Думал, что больше никогда в жизни не увижу лица соотечественника…

Донпхаль встал и сказал, что давно так ни с кем не разговаривал, что теперь его восторгу нет предела. Чансок долго смотрел старику в спину. Его мутило при мысли о том, что ему самому суждено выглядеть в будущем так же.

Чансок не боялся смерти, но его страшили этапы медленного, но верного приближения к ней. При этой мысли перед ним возникло лицо дочери Джуди. Сейчас Чансок сожалел о том, что вечно был занят и не мог лишний раз обнять ее. Он спрятал голову между коленей. Впереди была пустота.

Возвращение Сунре

Маленькие красные и синие угольки медленно падали на землю. Они были легкими, словно снежинки, и прекрасны, как дождь из цветов. Это можно было бы назвать пиршеством огня. Сунре изо всех сил старалась не упускать из виду искры, хотя то, что разворачивалось перед ее глазами, было не более чем иллюзией.

– Пéле [20], Богиня моя, защитница! – бормотала Сунре, концентрируясь изо всех сил.

Женщина была счастлива, поглаживая блестящие волосы богини огня. Это была ее первая молитва за долгое время. Огонь разгорался.

– Гори, гори, не оставь после себя даже пепла.

Прежде чем Сунре успела осознать происходящее, тело ее стало мокрым от пота. Чем сильнее она сосредотачивалась, тем яснее могла разглядеть лица людей, мелькающих в пламени. Она видела своих родителей.

– А, вот ты где, муж мой.

Когда она увидела лицо своего супруга, господина Пхена, то затопала, пытаясь потушить огонь. Она могла бы дотянуться до его рук. В это время с другой стороны в пламени появился господин Хон. Сунре была поражена и сделала шаг назад. Потухший было огонь снова начал разгораться. Затем фигура ее мужа исчезла в дыму. Господин Хон бросился к Сунре, разжигая темное пламя еще сильнее.

– Мама, мамочка!

Сунре отбежала от огня, взывая к матери. Господин Хон следовал за ней с открытым ртом, как будто собирался поглотить женщину. Темно-красный язык извивался. Сунре задрожала от страха и звала Пеле. Богиня с рыжими волосами, ниспадающими до пят, протянула руку Сунре. Женщина изо всех сил старалась не разорвать связь с ней. Господин Хон вышел вперед, закрыв собой обзор. Пламя вырвалось из его рта и коснулось Сунре. Та в отчаянии протянула руки к богине. И тогда наконец спокойное пламя медленно разгорелось в темноте, а красный язык богини Пеле, более сильный, отогнал языки господина Хона.

Взмокшая Сунре лежала на полу, затаив дыхание. Закончив молитву, она медленно встала. Лицо ее было мокрым и блестящим. Женщина аккуратно зачесала свои длинные распущенные волосы назад.

Слух о том, что предсказания Сунре правдивы, распространился среди женщин на Пхова как весенний ветерок. Хотя они отвергали подобные вещи как шаманство и суеверия, количество женщин, тайно посещающих Сунре по ночам, все росло. Однако никто не знал, где и когда ее можно найти. Для тех, кто ходил в церковь по воскресеньям, посещать Сунре не было чем-то, что могут совершать в открытую люди, поклявшиеся верить в единого Бога.

Визитеры, сидевшие напротив Сунре, естественно, открывали ей свои проблемы и трудности. Она выслушивала их истории, утешала и залечивала их раны, облегчая им жизнь. В частности, те, кто был знаком с похоронной культурой Чосона, приходили к Сунре с просьбой провести особый обряд. Им делалось спокойнее после обрядов Сунре, нежели после церковных церемоний.

Сунре взывала к душам умерших. Когда дух приходил к ней, лицо ее становилось таким, будто она приветствует живого человека, и, рассказывая историю мертвеца, она говорила сдавленным голосом, который, казалось, звучал из глубины ее собственной израненной души. Молодые матери, потерявшие детей, люди, потерявшие мужей или жен, а также те немногие, кто пришел совершить родовые обряды, услышав известие о смерти члена семьи в Чосоне, отправлялись к Сунре. После обряда они возвращались домой и чувствовали покой в душе.

Наен долго смотрела на изображение поднимающегося огненного столба. Именно сюда она пришла, услышав, что какая-то женщина поклоняется богине огня. Закрытая дверь молитвенной комнаты еще не открывалась, притом что прошло два часа. Она по-прежнему ждала снаружи. Некоторые люди не могли терпеть столько и покидали это место.

Может, ей тоже просто уйти? Наен на мгновение поддалась этому желанию, но тут же передумала.

Дверь молитвенной комнаты, которая, казалось, оставалась закрытой целую вечность, открылась, и из нее вышла миниатюрная женщина.

Это была небольшого роста молодая женщина с узкими плечами. Наен слышала, что эта шаманка, которая, как говорили, служила богине огня Пеле, была изнасилована в «Лагере девять», ее старом лагере, после чего исчезла оттуда, а вот теперь вернулась, чтобы молиться.

Когда Наен села напротив Сунре, у которой вокруг глаз и на ногтях была красная краска, ее охватила жуть. По всему телу пробежали мурашки. Возможно, из-за ярких красных пятен, обрамлявших черные глаза Сунре, жрица казалась необычным человеком.

Наен сидела прямо напротив, но шаманка не произносила ни слова. Она лишь глубоко засунула обе руки в коробку с черным песком, стоящую перед ней, и начала перемешивать ее содержимое. Время от времени из черного песка показывались окрашенные красным цветом ногти. Сунре тихо начала петь. У нее был красивый, но в то же время сдержанный голос. Было действительно странно: иногда он казался почти детским, а иногда – почти мужским.

– Да, Богиня, иа га охероау, э таумаха акхувауиаое, э айхой ау тетахии… Пеле, я подношу тебе ветвь дерева. Пожалуйста, прими эту священную ветвь, которую я предлагаю.

Завершив ритуал, похожий и на молитву, и на песню, Сунре аккуратно разрезала небольшую ветку дерева пополам, воткнула в черный песок одну из частей, а вторую начала жевать. Ветви деревьев, тонкие, как детские пальцы, были черными, как будто не раз побывали в огне. Светло-зеленые листья крепились к черным, казалось бы мертвым, ветвям. На концах ветвей висело несколько маленьких красных плодов, похожих на вишню.

– Ты рано потеряла мать и отца. У женщины, которая выкормила тебя грудью и воспитала, доброе сердце. Дождь мочил ее, ветер срывал одежду, но она ни разу не позволила, чтобы ты не поела. Ты много, много плакала. Бедное дитя. Ты не увидела разницы меж огнем и водой. Мир принадлежал тебе, и ты любила его. Мое бедное маленькое дитя, теперь ты так расстроена и обижена. Каждый в этом мире чужой. Все они чужаки тебе. О, мое бедное дитя, одинока же твоя жизнь в пустом доме.

Наен тихо слушала, плечи ее вздымались. Когда она обдумала слова шаманки, все казалось ей верным. В той части, где Сунре завыла: «Каждый в этом мире чужой», Наен, которая сдерживала себя все это время, разрыдалась.

Сунре вытерла пот со лба и взглянула на белоснежную шею плачущей Наен.

Сунре забралась на вершину горы Макики, с которой открывается захватывающий вид на Гонолулу. Ничего не изменилось, кроме нескольких недавно построенных зданий. Сунре выбрала камень и присела, чтобы полюбоваться пейзажем. Это было лучшее место на Оаху с видом на город. Несмотря на то что дорога вверх была трудной и крутой, ее все устраивало – так можно было вспомнить юность. Дом, горы и море были видны как на ладони. Все они там, внизу, гнули спины у подножия. Вершина горы Даймонд-хед вдалеке сверкала ослепительно, как зеркало, пронизанное солнечным светом. Город растянулся паутиной вокруг горы Макики. Это напомнило Сунре о том времени, когда она бродила по улицам.

После смерти ее мужа, Пхена, Сунре сбежала из лагеря. Без плана, без цели. Она просто шла вслепую, как котенок, и понятия не имела, как ей пришло в голову попасть на острова Мауи и Кауаи. Там она просто последовала за первым корейцем, которого увидела в порту. Выйдя из порта, Сунре обнаружила себя на Мауи и, пробыв там какое-то время, последовала за другим корейцем из гавани, в итоге очутившись на Кауаи.

Будь у нее хоть немного денег, она начала бы путешествовать по острову в поисках подходящей плантации, чтобы там осесть. Работать на кофейной плантации на Хило было не так уж сложно, но проблема была в мужчинах, которые жаждали ее тела по ночам, – это было невыносимо. Удовлетворив свои потребности, они просто уходили. Некоторые на выходе бросали ей монетки. На эти деньги она могла купить еду и одежду. Обеспокоенные женщины с плантации пришли с палками и камнями, схватили Сунре за волосы и избили ее. Женщины разных национальностей атаковали ее по очереди: в один день это были японки, в другой – китаянки. Хуже всего были кореянки: по сути, они донимали Сунре каждый день. Где же были все те мужчины, чтобы защитить ее? Ни один из них не вмешался. Однажды ночью Сунре все-таки решилась покинуть плантацию. Выбор был простой: сбежать и выжить или же остаться и быть забитой до смерти. Прошло меньше месяца с тех пор, как она прибыла на остров Хило.

Через несколько дней Сунре прибыла в место, откуда была хорошо видна гора Мауна-Кеа. Ноги сами понесли ее туда. На вершине горы лежал вечный снег, словно она была покрыта облаками. Снежные горы в летней стране казались чем-то сказочным и невероятным. Сердце Сунре было готово выпрыгнуть из груди. Она чувствовала, что смерть в таком месте станет благословением. Сунре была просто благодарна Богу за то, что он позволил ей в последний раз полюбоваться заснеженным пейзажем, которого она не видела после отъезда из родного города. Дорога к смерти не казалась больше такой одинокой.

Сунре прилегла в месте, где заснеженные горы виднелись лучше всего. Когда наступила ночь, остались только кромешная тьма и тишина. Большие звезды, плывущие по ночному небу, казалось, вот-вот упадут ей на голову. У Сунре никогда в жизни не было достатка, и она не помнила, чтобы другие относились к ней хорошо. И все же и после трех лет брака Сунре чувствовала трепет и была счастлива каждый раз, когда муж заключал ее в объятия. Тогда она не думала о том, что день напролет стирать чьи-то вещи – тяжело. Это, казалось, было самым счастливым временем в ее жизни. Сунре устала сопротивляться сну, и ее глаза медленно начали закрываться.

Как долго она спала? Откуда-то подул теплый ветер, приласкал ее тело. Сунре открыла глаза. Ветер становился все теплее и жарче, словно согревая ее. Сунре начала снимать с себя одежду, одну вещь за другой, без стеснения. Было безумно жарко. В какой-то момент пот, струившийся до сих пор, начал литься ручьями.

Заснеженный пейзаж на вершине Мауна-Кеа, похожий на туманное облако, исчез, и в небо поднялся огненный столб невозможной высоты. Сунре подумала, что это мог бы быть последний жар ее разрываемого на части сердца. Возможно, это ее сердечные раны вспыхивали пламенем одна за другой. В огненном море виднелись знакомые лица. Они молили о помощи. Сунре пыталась заткнуть уши, чтобы не слышать эти крики. Сознание ее прояснилось, а огненный столб поднялся еще выше. Тело ее внезапно стало легче, а печаль утихла.

Казалось, откуда-то доносится голос, взывающий к ней. Сунре медленно убрала ладони, закрывавшие уши. Голос казался то мужским, то таким же переливчатым, как голос молодой девушки, – такого голоса никогда не слышали на Земле. К ней подошел человек ростом более шести футов, с длинными-длинными волосами. Присмотревшись, Сунре увидела, что это женщина. Голос исходил от нее. Маленькие искры пылали в волосах, свисавших из-под цветочной короны. Голос женщины, взывающей к разуму Сунре, завораживал: этот призыв невозможно было игнорировать. Женщина протянула руку. Сунре крепко ухватилась за нее, как будто не хотела отпускать никогда. Пламя мгновенно охватило хрупкое тело Сунре.

Обе побежали к месту извержения вулкана. Даже если Сунре наступала на огненный язычок или ручей лавы, она не обжигала ее ног. Столб огня выглядел еще ярче в ночном небе. Казалось, весь мир состоит из одного огня. Сунре чувствовала, что сгорает дотла. Старые воспоминания и раны бесследно исчезали. Это было так просто и чудесно. Она парила высоко в воздухе над своим же собственным телом. Сунре чувствовала себя ребенком. Она не могла поверить, что ее тело может быть настолько легким. Никогда больше она не хотела снова спускаться на землю.

Откуда-то издали послышался звук барабанов. Затем – мелодия, которая раздавалась в такт. Сунре открыла глаза и обнаружила, что ее тело было покрыто грубой тканью и что она находится в пещере, окруженная несколькими людьми. Казалось, тела у них в два или три раза больше, чем у обычных людей, а волосы были настолько длинные, что почти доходили до земли.

Те, кто вроде бы были мужчинами, носили только небольшой кусок ткани на бедрах, в то время как те, кто казался женщинами, обматывали тканью и грудь. Время от времени они поглядывали на Сунре. Хотя она не могла понять значение происходящего, ее утешали печальные голоса этих больших фигур. Затем тело Сунре охватила невероятная сила, которую она не могла контролировать. Стук становился все быстрее и быстрее, и Сунре танцевала до тех пор, пока не упала на землю. Тело двигалось без участия воли, как будто сам барабанный стук двигал ее ногами и руками.

– «Мауна-Кеа» означает «белая гора». Называется она так потому, что снег на вершине ее никогда не тает. Небо – отец, земля – мать, а наш остров Гавайи – старший ребенок, рожденный от этих двоих. Мауна-Кеа, защищающая этот остров, – надежный военный корабль. Это место – купуна, что означает «наш предок», – послышались распевные слова.

Казалось, этот голос не принадлежал живому человеку. Вскоре Сунре погрузилась в бездонный сон.

Чем больше Наен думала, тем меньше могла понять своего мужа. С большим трудом она продала гостиницу и отправилась отдавать долг банку. Сумма кредита превосходила ее представления. Наен снова и снова спрашивала кассира на ломаном английском. Кредитный менеджер сообщил, что Чансок использовал деньги банка для выплаты персонального кредита, который взял при покупке гостиницы. В итоге больше половины суммы пришлось отдать банку обратно. Когда она вернула деньги, которые Чансок занял у Тэхо, у Наен осталось гораздо меньше, чем она ожидала.

Люди думали, что ее муж был богатым человеком и владел втайне огромным состоянием. Она тоже так считала. Те, кто работал на плантации, откровенно завидовали, говоря, что им не придется беспокоиться о том, как заработать на жизнь, пока у них будет гостиница, которая процветает день ото дня.

Наен зашла в кафе напротив банка. Горло пересохло от жажды и волнения. Она залпом выпила ледяную воду, которую принесла официантка, и немного пришла в себя. Заказала кофе и села в кресло, откинувшись на спинку. С того момента, как Наен покинула банк, она сожалела о продаже гостиницы. Это решение она приняла после долгих размышлений, но сейчас ее начало преследовать чувство стыда.

Когда Наен задумалась об этом, то поняла, что в ее жизни уже не будет ничего по-прежнему. Думая о будущем, она видела все в мрачном свете. Когда Наен услышала, что Чансок отложил деньги, которые взял в банке, а небольшую сумму, которую заработал, пожертвовал в фонд борьбы за независимость, казалось, даже ее покойные родители вознегодовали. Будь ее воля, она бы, конечно, отозвала эти деньги. Еще несправедливее было то, что после продажи гостиницы новый владелец тут же решил перепродать здание, чтобы построить на этом участке правительственное учреждение. Наен еще повезло, что небольшое здание в Гонолулу осталось за ней.

Наен плакала, потому что ей было грустно и необходимость жить без мужа казалась несправедливой. Она думала, что весь мир решил теперь отыграться на ней. Продажа гостиницы никогда бы не понадобилась, если бы муж был рядом. Ощущение, что она с открытыми глазами падает в пропасть, убивало ее. Мысль о том, чтобы воспитывать ребенка в одиночку, пугала. Если бы муж умер от болезни, она успела бы морально подготовиться. Но Чансок исчез из жизни Наен в одночасье и больше никогда не вернется. Письма от него давно перестали приходить.

После принятия Закона о запрете иммиграции из Азии невесты по фотографии больше не приезжали из Кореи. И в этом крылась причина, по которой Наен предложили снова выйти замуж. Ей было предложено выйти за господина Сонга, который управляет прачечной самообслуживания в Вахиаве. Наен слышала, что у него был десятилетний сын от умершей жены. Узнав, что Сонг ранее работал с Чансоком в одном лагере, Наен растерялась.

– Если вы знали моего мужа, то понимаете и мою ситуацию…

Наен могла бы жить одна, но она не хотела прожить остаток своей жизни с грязным ярлыком «жена прокаженного». В итоге она приехала в Гонолулу по совету Тэхо, чтобы встретиться с потенциальным женихом.

Сидя напротив Сонга, которому было уже за пятьдесят, Наен вздохнула. Его морщинистые руки, на которых явно были видны следы тяжелой работы, и морщины вокруг глаз, которые углублялись всякий раз, когда он улыбался, теснили ее грудь беспокойством. Господин Сонг смотрел на сидевшую Наен с серьезным и грустным выражением. Она отвернулась, не желая снова глядеть в его блестящие глаза, когда он предложил ей не думать сейчас о браке, а для начала понемногу узнать друг друга. Наен почувствовала себя жалкой, услышав слово «свадьба», и, понимая, как это невежливо, просто встала и вышла прочь.

Наен отвергла господина Сонга по множеству причин. Было странно быть с другим мужчиной, осознавая, что где-то на Молокаи у нее есть супруг. Она чувствовала, как ее горло сжимается при мысли о том, что муж ее все еще жив и здоров и находится всего в трех или четырех часах езды на лодке. Да, они развелись, но это был вынужденный развод. Когда она думала о Чансоке, ей становилось еще грустнее. Но не могла же она вечно ждать того, кто не вернется!

Наен отправилась на встречу с Сунре в растерянных чувствах. Она надеялась, что та была единственной, кто мог понять ее. В этот день жаркое полуденное солнце било по затылку. Когда Наен взглянула на холм, ведущий к святыне, у нее резко закружилась голова. Жизнь была трудна, путь наверх – тяжким. Наен понимала, что найдет в себе силы жить дальше, если услышит от Сунре хотя бы несколько обнадеживающих слов. Ей хотелось получить какую-то компенсацию за все те дни, что она провела в одиночестве после отправки мужа на Молокаи.

Маленький ветхий одноэтажный дом в конце извилистой дороги был, по-видимому, святилищем Сунре. От подножия холма его было трудно разглядеть, потому что склон порос лесом. Домик состоял из двух комнат, гостиной и кухни. Хозяином дома был японец, и на полу лежали татами. А еще тут было множество окон. В открытое окно задувал приятный ветерок, и, выглянув, можно было увидеть чудесные пейзажи Гавайских островов. Здесь, на отшибе, было тихо.

– Почему ты вновь здесь? – прямо спросила Сунре, даже не взглянув в лицо Наен, которая приходила к ней уже несколько дней подряд.

Сунре засунула руки глубоко в миску с черным песком и закрыла глаза, как будто читала молитву. Накрашенные красным ногти время от времени выглядывали из песка.

– Так одиноко и грустно, я больше не могу жить одна. Я расстроена, поэтому, пожалуйста, скажите мне, поправится ли мой муж? Вернется ли он?

– Я не знаю, что будет с твоим супругом. Если тебе суждено жить, то даже если он и умрет, ты выживешь. Если тебе суждено умереть, то даже если он выживет, ты должна будешь покинуть этот мир.

– Не говорите так, как будто вас это не касается. Вы же знаете… Я так несчастна одна и чувствую себя такой покинутой!..

Сунре открыла глаза и посмотрела на нехарактерно бледную для женщин на Пхова шею Наен. Та подняла голову, встретилась с Сунре взглядом и почувствовала смущение, как будто ее поймали на мыслях о чем-то неподобающем.

– Я опустошена. И вы лучше кого-то другого можете понять меня.

– Жди. Новая карма найдет тебя, как нежный весенний дождь. Меня не будет здесь несколько дней: я ухожу на моления.

– Думаете, я прошу вас о помощи, потому что мне нужен мужчина?

Наен пришла сюда в надежде услышать от Сунре что-нибудь ободряющее, но в результате лишь сама говорила какую-то ерунду.

* * *

Это определенно была Сунре. Хрупкая женщина с необычайно темными глазами. Я долго смотрела на женщину, стоящую передо мной, прежде чем поняла, кто это. Сунре, которую Тэхо мельком увидел в порту Гонолулу.

Это была женщина, исчезнувшая из «Лагеря девять» и прозванная той, кто свел в могилу двоих мужчин.

Именно Симен узнала ее первой. Она была так удивлена, что громко поставила чашку, которую держала, на стол и вскочила со стула.

– Кто это? Ты разве не супруга господина Пхена? Ты жива. Ты жива! Спасибо, спасибо богам! Я думала, что больше никогда в жизни тебя не увижу.

Симен качала головой, как будто не могла поверить глазам, хотя Сунре стояла прямо перед ней. Симен знала Сунре лучше, чем кто-либо другой, и страдала сильнее всех, когда та исчезла. Если я говорила, что расстроена исчезновением Сунре, Симен бормотала в ответ: «Должно быть, ее положение было просто жутким».

– Я вижу, что для тебя время не прекращало свой ход, – заметила Сунре, медленно оглядывая полуседую голову Симен.

– Подпишусь под каждым словом. Не только время – ты, я, наша родина просы́пались сквозь пальцы. Всем нам пришлось нелегко. Что я хочу сказать: ты не одна, кому в этой жизни досталось. Просто, знаешь ли, мы никуда не уезжали.

Симен изо всех сил старалась сдержать слезы, но это было бесполезно. Было непривычно видеть ее плачущей – от радости, что она снова видит Сунре, или потому, что прошедшие годы были для нее трудными. Сунре спокойно покачала головой в ответ на слова Симен и взглянула на меня.

– Ты выглядишь усталой. А когда-то твое лицо было таким белым и гладким. Кажется, нет женщины, которой удалось бы избежать палящего солнца Пхова, – сказала она, обнимая меня.

Я обхватила руками ее худенькие плечи. Коснулась ее костлявых лопаток обеими ладонями. Ее темные глаза все еще сияли, но ничто не напоминало когда-то юное лицо, даже когда она смыла краску. Странное сияние – да, вот что я почувствовала в ней. Мне пришло в голову, что она не была той Сунре, которую я знала. Человек вернулся живым, но его прежнее «я» исчезло, поэтому я не знала, осталась ли в ней хоть крупица прежней личности.

– Я… теперь служу богине, – ответила Сунре, крутя чашку в руках, на вопрос Симен о том, как ей живется. Поначалу Симен, казалось, не поняла, о чем идет речь. В эти времена в корейской общине было широко распространено христианство, а другие религии еще не проникли внутрь. Если бы стало известно, что Сунре служит какой-то там «богине», совершенно ясно, каким стало бы обращение с ней. Я почувствовала тревогу, услышав ее признание, и подумала даже: к чему выдавать секрет, когда об этом никто не просит?

На лицо Симен на мгновение упала тень. Казалось, она не знает, как воспринять это сообщение. Должно быть, у нее возникли те же опасения, что и у меня.

– Богиня спасла мне жизнь. После того как на меня снизошла ее благодать, я чувствую себя спокойно и телом, и душой – по крайней мере пока.

– Звучит неплохо, как по мне. Если ты уверена… в этой богине, то, значит, для тебя она лучшая. Есть ли что-нибудь важнее собственной жизни? Так что приходится за нее держаться.

Как я и ожидала, Симен высказалась прямо и коротко. Сунре достаточно страдала и больше не должна терпеть боль. Симен знала это лучше, чем кто-либо другой. Не имело значения, кто эта самая «богиня», которая, точно та самая соломинка, помогает ей оставаться на плаву. Увидеть ее снова было само по себе достаточно. Я просто была благодарна за это судьбе и счастлива, что мы вновь вместе. И пока еще живы… При этой последней мысли я не могла не вспомнить о Чансоке и Сангхаке.

Новая карма

Калопапа, расположенная на краю острова Молокаи, называлась Долиной смерти, потому что из этого места возврата не было. Очутившись здесь, прокаженные не могли выбраться отсюда больше никогда.

Сойдя с парома, примерно за час езды на осле или лошади по крутому склону можно было добраться до деревни, где живут прокаженные. Дорога была извилистая и резко шла в гору, но как только путник миновал отвесный утес, его взору открывалась равнина, широкая и гладкая. Больные проказой называли место на вершине холма, где жили здоровые люди, Центром.

Палящая жара раскалила поле. Щеки горели, а спина изнывала от боли. День был безветренный, ни один лист не шелестел на дереве. Чансок за сегодня сделал два гроба и выкопал могилу. На Острове Мертвых, где не знаешь, кто умрет первым, сколотить для друга гроб или вырыть могилу было так же важно, как предложить ложку еды. Чансок считал эту работу более священной и чистой, чем любая религиозная церемония.

– Еще кто-то сегодня умер – стало быть, я смогу себе позволить поесть мяса, – пробормотал Чансок, ложась на землю.

Лани, уроженка Гавайских островов, в Калопапе считалась хорошей швеей. У большинства людей здесь пальцев не было, поэтому ее пять неповрежденных и абсолютно здоровых пальцев были не чем иным, как благословением для общины. Лани шила одежду для прокаженных и кормила их. От случая к случаю находились люди, которые могли заплатить ей деньгами. Она сидела в тени дерева и целый день шила. Так даже при том, что Лани не выполняла тяжелой работы в поле под палящим солнцем, у нее всегда было много еды.

Увидев Чансока впервые, она помахала рукой в знак приветствия. Улыбка Лани, в отличие от приветствий других здешних обитателей, давала Чансок почувствовать себя так, будто он все еще находится на Хило или Оаху.

– Кина? – Лани спросила Донпхаля, китаец ли Чансок.

Донпхаль объяснил, что Чансок – его соотечественник.

– Уи нохе нохеа!

– Что она говорит?

– Сказала, что ты красавчик.

Чансок усмехнулся. Поскольку его лицо до сих пор было не тронуто болезнью, ему казалось естественным, что его воспринимают как красивого человека. Он посмотрел на Лани и весело произнес на английском: «Спасибо».

Объединившись с Донпхалем, Чансок начал сажать таро и сладкий картофель. Он мог бы сделать это и в одиночку, но Донпхаль настоял на том, что будет помогать. Чансок не отказался. Тот факт, что он все еще может говорить с кем-то по-корейски, был несомненным утешением.

Даже при работе спустя рукава на Молокаи можно было снять два урожая риса в год. Время от времени люди из верхней части города приезжали и собирали овощи и зерно, выращенные прокаженными, оставляя взамен предметы домашнего обихода. Чансок не знал, когда это началось, но так действовала здешняя бартерная экономика, в ходе которой время от времени жители колонии получали самые необходимые вещи. Ткань, одежда, табак и масло, которые недавно обменяли примерно на тридцать свиней, были драгоценностями для жителей Калопапы. Эти предметы были роскошью, которой они наслаждались впервые за несколько лет. Благодаря этому у Лани, например, появилось больше швейного материала, а Донпхаль и Чансок с удовольствием питались сытной едой и курили сигареты впервые за долгое время.

– Мы должны славить судьбу за то, что подхватили эту болезнь в теплом краю. Подумай только: будь тут погода похуже – пожалуй, пришлось бы дожидаться конца, забившись в какую-нибудь пещеру! – Донпхаль широко улыбнулся, демонстрируя свои желтые зубы, и сказал, что очень благодарен жизни за такие подарки.

– Пожалуйста, не говори такие вещи. Не знаю, как ты, а я лично намереваюсь покинуть этот остров еще до смерти, – произнес Чансок, выбрасывая сигарету, которую держал в руке.

Что за гнусный тип этот старик Донпхаль! Мог бы сказать что-нибудь обнадеживающее – но нет, только и разговоров, что о смерти, каждый раз! Была бы его воля, он бы вообще с ним не встречался.

По пути к своей хижине Чансок поднял голову и посмотрел на Центр. Сколько лет прошло с тех пор, как он спустился по этой извилистой дороге? Он тяжело вздохнул. Черт побери, он покинет этот остров живым! Обязательно наступит день, когда он будет стоять в Центре и смотреть на это место сверху вниз.

Чансок сжал кулаки. Надо радоваться, что у него остались здоровые руки и ноги. Он отвернулся от хижины и побежал к холму.

Звук водопадов долины по ночам становился громче, как будто готов был поглотить долину целиком. Шум был такой, будто множество камней падало со скалы. Чансок бежал как сумасшедший, по холмам и вдоль берега. Он был благодарен, что две его ноги остались здоровыми, что он еще может бегать. Однако тщетная надежда, что он сможет выбраться отсюда живым, была хуже отчаяния.

Чансок упорно несся вперед. Но сколько бы он ни бежал, это все равно был тот же самый остров. Море преграждало ему путь. Он падал на колени перед водой множество раз – вот и сейчас вода отбросила его назад. Затем он снова встал и побежал к горе. Становилось темно. Иногда слышались крики животных. Пальцы ног уже потеряли чувствительность. Чансок запинался о камни и ветки деревьев. Продолжая бежать в гору, он терялся, но летел дальше и дальше, чтобы по-настоящему заблудиться. Он хотел оказаться на окраине мира, как можно дальше от всей этой жизни. Он чувствовал, что только так сможет выжить. Но забыть все было невозможно – как и уйти от всего. Рано или поздно оно оживает и превращается в желания, которые нужно удовлетворять. Такова жизнь.

Когда Чансок наконец привык к темноте, постепенно он начал видеть очертания гор и деревьев. Пот, стекавший по спине, высох прежде, чем он успел это заметить. Ощущение прохлады охватило шею. Чансок рухнул на землю и слился воедино с поглотившей все вокруг мглой.

Все тело болело, как будто кто-то избил его. Оно было тяжелым, Чансока мучала жажда. Это означало, что жизнь внутри него еще осталась. Когда Чансок поднял голову и посмотрел вверх, то увидел теплые огни Центра, где живут здоровые люди. Мир по-прежнему был прекрасен, а красивые вещи всегда были далеко и вне досягаемости. Чансок с трудом встал на ноги и пошел. Он еле дотащился до своей хижины. Там он столкнулся с Донпхалем, поджидавшим его.

– Что случилось? Снова бродил по горам всю ночь? Я же волновался.

– Я никогда не просил тебя обо мне волноваться, старик, – буркнул Чансок, снимая потную куртку и бросая ее на пол.

– Негодник, ты правда думаешь, что я беспокоюсь просто так? Сейчас единственный человек, который может обо мне позаботиться, это ты. Ты должен быть здоров и полон сил, чтобы я не валялся слишком долго один в пустой комнате после смерти. Разве ты не можешь заглядывать ко мне хотя бы раз в день, чтобы проверить, жив я еще или нет?

– Размечтался. Я о себе-то не могу позаботиться. Мое тело слабнет.

– Иди поешь каши. То, что мы встретились здесь, было предначертано кармой. Так что хватит вести себя как засранец.

Чансоку было больно даже смотреть в лицо Донпхаля. «Карма, черт возьми». Неизвестно было, когда кто из них умрет. Он изо всей силы ударил по миске с кашей, принесенной Донпхалем. Овсянка с кусочками таро разлетелась по полу. Перепуганный Донпхаль попятился. Только тогда Чансок немного успокоился.

Старик ушел в ярости, а Чансок присел на корточки и долго смотрел, как муравьи собираются вокруг перевернутой миски и каша мало-помалу исчезает. Его охватили голод и усталость. Чансок добрел до своей комнаты и рухнул на пол.

Такого тепла и умиротворения Чансок давно уже не чувствовал. Лоб что-то щекотало, как будто его обдувал легкий ветерок. Чансок открыл глаза, когда ощутил, как чья-то рука коснулась лба. Его взгляд привлек знакомый потолок. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз чувствовал прикосновение другого человека? Он снова закрыл глаза и отдался во власть утешающей ладони, которая лежала у него на лбу. «Канхи, если бы это была ты». Почему-то глаза защипало. Это имя Чансок поклялся не произносить даже мысленно. Пускай он и знал, что любовь не сможет спасти его, все это время ему хотелось почувствовать связь с прошлой жизнью. Было больно скучать по тому, с кем тебе так и не довелось быть вместе. Чансок положил руку на ладонь, поглаживающую его лоб. Ладонь была теплая и немного крупнее, чем его. Открыв глаза, он увидел Лани. Ее взгляд был полон беспокойства. Чансок в первый раз видел Лани вблизи. Он обратил внимание на то, как глубоко посажены ее глаза, и в этот момент его сердце странно затрепетало. Лани сказала, что пришла отдать одежду, которую Чансок попросил починить.

– Маи? – Выражение ее лица спрашивало: «Ты болен?»

Чансок всегда знал, что выражение лица и тон голоса передают чувства зачастую куда лучше слов. Вместо ответа он в замешательстве взглянул на женщину. У нее были слегка смуглая кожа и широкий нос. Ясные глаза выглядели грустными, как у человека, который так долго пробыл в изоляции, что потерял вкус к жизни. В этот момент Чансок внезапно вспомнил глаза Канхи в их последнюю встречу. Он вдруг почувствовал, что скучает по ней так сильно, что этого просто не вынести. Ему казалось, что проклятая болезнь исчезла бы, если бы только Канхи была рядом.

«Маи», – пробормотал Чансок произнесенное Лани слово и закрыл глаза как человек, который действительно болен. Женщина смотрела на него с тревогой и снова коснулась его лба. Потом она нанесла сок нони на пораженные участки ног и рук Чансока. Поскольку считалось, что сок эффективен против проказы, для жителей Калопапа он был драгоценен. Лани поглаживала руки и ноги Чансока, как будто утешала ребенка. Впервые за долгое время он чувствовал спокойствие. От ее прикосновений он ощущал себя лежащим в теплой воде. Нормально ли, что ему так хорошо? Чансок снова погрузился в глубокий сон.

Корейская методистская церковь, построенная на Панчбоул-стрит, переехала на Уитт-стрит. Число прихожан продолжало расти, поскольку люди покидали плантации, перебираясь в города в поисках работы, а некоторые даже иммигрировали с других островов. Люди пожертвовали значительную сумму денег на внутреннее обустройство новой церкви. Те, кто мог себе это позволить, давали больше, а те, кто был в трудной ситуации, помогали собственным трудом.

Студенты взяли на себя инициативу выпускать церковные информационные бюллетени для распространения новостей о Корее и Гонолулу. Также в них публиковали коммерческую рекламу прачечных, продуктовых магазинов и ресторанов. В бюллетене публиковались поздравления и соболезнования, объявления о пропавших и о поиске работы. Церковь не только служила религиозным центром, но была как бы вторым домом для корейцев. Службы проходили на двух языках, чтобы иммигранты первого и второго поколения могли молиться вместе. Школы корейского языка и воскресные школы также активно развивались.

После переезда в Гонолулу Наен начала ходить в церковь недалеко от дома. Здесь ее узнавало куда меньше людей, чем на Хило, и от этого Наен чувствовала облегчение. Причина, по которой она пошла в эту церковь, заключалась в том, что здесь было много новеньких – таких же, как и она.

Однажды ее взгляд привлек мужчина средних лет, одетый в аккуратный белый костюм. Это был красивый и опрятный на вид человек. Он был высоким и широкоплечим, что придавало ему западный вид. Даже шляпа-федора со светло-зеленым шелковым поясом была редкостью на Пхова, как и его белые туфли, которые выглядели очень элегантно. Наен видела, как несколько женщин-прихожанок приветствовали его, так что он, должно быть, был недавним членом общины. Она гадала, с какого он острова. Ей хотелось не просто завести новую связь, а раз и навсегда избавиться от жестокого ярлыка бывшей жены прокаженного. Это было единственное, о чем Наен мечтала.

Щеки Наен покраснели при воспоминании о том, что произошло с ней сегодня утром.

Наен, как обычно, рано проснулась. За окном все еще стояла утренняя темнота. Вдруг она вспомнила, что во сне занималась с кем-то любовью. «Какой абсурд», – пробормотала Наен, прижавшись к стене. Сама того не осознавая, она положила руку себе на грудь – упругую, сладострастную, точно по мерке ладони. Маленькие соски стали твердыми. Изо рта вырвался слабый стон. Тело ее охватило тепло, а ниже пупка – настоящий жар. Пальцы Наен погрузились глубоко в место, тут же ставшее влажным. Со смущением и печалью она осознала, что все еще остается женщиной, о чем, казалось, она давно уже забыла.

Во время мероприятия по сбору средств для школы корейского языка Наен узнала, что того человека зовут Ли Чанхен. Несколько женщин-прихожанок собрались в церковной столовой и расставляли товар на продажу для мероприятия.

– Так он из Нью-Йорка, да?

– Говорят, что он всю Америку изъездил.

Наен догадалась, что они говорят о том самом мужчине. Было приятно услышать, что он холост и тратит крупные суммы на благие дела. Это совпадало с первым впечатлением Наен. Сердце ее ушло в пятки, когда она случайно услышала, что Чанхен приехал на Пхова, чтобы найти подходящую женщину и жениться.

Средства для школы были собраны, и пришло время навести порядок. Когда Наен услышала, что Чанхен тоже остался убираться после мероприятия, она почувствовала трепет в груди. Глаза ее и разум работали быстрее, чем руки, следя за его появлением. Чанхен подошел к ней первым.

– Я слышал, что ваш муж активно поддержал движение за независимость Кореи. Это похвально. Мужчине нелегко отказаться от кровно заработанных денег. Я хотел бы выразить искреннее уважение его супруге.

Голос Чанхена звучал головокружительно вежливо и утонченно. Когда он заговорил с ней, Наен чуть не выронила тарелку, которую держала. Его корейский звучал мягко и нежно, а речь не была ни медленной, ни быстрой. Наен мельком взглянула на его лицо, когда он встал прямо перед ней. Увидев его вблизи, она подумала, что этот мужчина выглядит безупречно: кожа у него была чистая и светлая, как у женщины. Он сильно отличался от здешних людей, работающих под палящим солнцем. Перстень с аметистом на его левом мизинце сверкал и переливался на свету. Все это было идеально и отлично подходило Наен.

– Жизнь в отеле недешева, и мне жаль тратить деньги на это, когда наша родина переживает тяжелые времена… Когда я стал аккуратно наводить справки, говоря, что ищу тихую комнату, кто-то посоветовал мне обратиться к вам – якобы вы живете неподалеку и у вас есть свободная комната…

Наен записала ему свой домашний адрес, и он отошел, сказав, что навестит ее на следующий день. Тогда Наен впервые осознала, что мужчина сам по себе может источать аромат. Сердце ее колотилось так сильно, что ей пришлось спрятаться на время в туалете.

Она чувствовала себя счастливой и взволнованной впервые за долгое время, когда освобождала заднюю комнату, готовясь встретить Чанхена. Наен даже начала напевать что-то себе под нос. Казалось, темные времена закончились. Внезапно на ум ей пришли слова Сунре о том, что новая карма приближается так же нежно, как весенний дождь, – они, похоже, касались именно встречи с Чанхеном. Это казалось Наен не чем иным, как знаком судьбы. Будь оно так, больше и желать нечего.

Она убиралась, забыв о жаре, и не успела опомниться, как мужчина уже стоял перед дверью. Он выглядел просто, с двумя сумками в руках.

– Надеюсь, я не причиню вам беспокойства…

– Комната небольшая и не такая уж чистая, но на время подойдет…

– Не думаю, что вы примете деньги в качестве арендной платы… Я купил это в отеле «Моана». Надеюсь, вам понравится, мэм.

– Вы про тот большой отель в Вайкики?..

Отель «Моана» был первым и старейшим отелем, построенным на Пхова. Светло-розовое здание, стоящее на фоне голубого Тихого океана, выглядело очень красиво, почти загадочно, особенно на закате. Как большая медуза, излучающая свет. Наен вспомнила, как водила Джуди посмотреть на стаю уток, живущих у отеля.

Она не могла поверить, что он купил подарок в магазине этого отеля. Наен взяла сверток дрожащими руками. Она не была так рада, даже когда незадолго до отправки на Молокаи муж подарил ей кольцо с бриллиантом. Она так и не смогла порадоваться тогда, потому что кольцо передал ей чужой человек.

Наен не ожидала, что ее щеки покраснеют, когда она получит неожиданный подарок от Чанхена. Она вдруг подумала, что выглядит несчастной женщиной, которая вышла замуж и родила ребенка, ни разу за всю свою жизнь не испытав всех тех любовных радостей, которые положены юной девушке.

Это было жемчужное ожерелье. Наен была одновременно счастлива и смущена, когда поняла по упаковке и другим мелким деталям, что это неординарное украшение. Она надела его и не могла узнать себя в зеркале, так что долго вглядывалась в свое отражение.

Ее глаза засияли предвкушением новых отношений, разрумяненные щеки были прекрасны. Если бы она только могла покинуть Пхова… Наен страшно хотелось начать все сначала. Наен подумала, что была бы очень рада, если бы Чанхен стал ее спутником на этом новом пути.

Когда Чансок открыл глаза, Лани лежала рядом, спиной к нему. Только тогда Чансок вспомнил, что вчера вечером они стали единым целым. Ему пришло в голову, что, возможно, они с Лани делились друг с другом не телами, а одиночеством и отчаянием. Может, поэтому так они облизывали, трогали и ощупывали друг друга, подобно животным. Мысли о том, что они просто делились теплом, но и оба испытывали стыд оттого, что в их проклятых телах еще осталось сексуальное желание, смешивались. Но эти размышления длились всего мгновение, пока Чансок смотрел на спину Лани в темноте раннего утра, а затем он снова укутался в ее объятия. Он боялся, что она может исчезнуть и он опять останется один. Больше всего его сейчас пугала не проказа, а именно одиночество. Он знал это чувство лучше, чем кто-либо другой.

Да какого дьявола? Я могу жить с ней вместе – иногда подобные вещи случаются и здесь. Только не заводить ребенка. Потому что его с острова увезут, и разлука будет невыносима…

Донпхаль посмеивался, хихикая над чем-то, чего Чансок не понимал. «Вообще-то для тебя все складывается удачно», – заявил он. Старик то и дело облизывался, как человек, мечтающий о вкусной еде. Чансок-то думал, что внутри Донпхаля все давно умерло, а оказалось, что он – все еще человек с жаром в груди.

Жить с женщиной в подобном месте – такое Чансоку и присниться не могло. «В какого мерзкого хрыча я превратился? Не стоило рассказывать Донпхалю», – ворчал он себе под нос, собирая листья таро.

Лани принесла с собой много шитья. Чансок сидел рядом с ней во время работы, измельчая нони, собранный в горах, и выдавливая из него сок. Из зеленого нони можно было готовить сок для питья, а лечебный делался из нони желтого цвета. Пение птиц разносилось по двору. Тишину нарушал рев водопада. Когда становилось слишком жарко, начинал лить проливной дождь, а когда дождь прекращался, перед глазами расстилалась длинная, будто бесконечная, радуга. Безнадежные, но мирные картины.

В дни, когда Лани была свободна от шитья, она учила Чансока гавайскому языку. Этим он начал заниматься ради своего удовольствия.

– Моана.

Лани указала на море. «Моана». Чансок поджал губы, совсем как ребенок. Чем больше он слушал и чем больше говорил, тем сильнее ему казалось, что гавайский – женский язык, наполненный теплыми тонами. Услышав от Лани, что море зовется моана, он уже не мог думать о нем иначе. Изучать новый язык было так же захватывающе, как открывать новый мир.

Так же было в те дни, когда Чансок учил китайские иероглифы и корейский алфавит благодаря Сангхаку. Когда он услышал, что друг не собирается возвращаться из Шанхая, Чансок почувствовал опустошение. Похоже, Сангхак отправился в путь, зная, что Чансок втайне не рассчитывает на его возвращение. Он был достаточно умен, чтобы разгадать намерения Чансока, и тот подумал, что его желания в итоге привели к тому, что жизнь Канхи сделалась только труднее.

– Лева, – сказала Лани, указывая на небо.

Чансок, вырванный ее ясным голосом из глубоких размышлений, тихо повторил:

– Лева. Лева.

Лани указала на себя, сказав: «Вахине», а затем, указав на Чансока, произнесла: «Кане». Кажется, это означало «мужчина» и «женщина».

Она закончила с одеялом, над которым работала десять дней, и подарила его Чансоку. Одеяло было сшито из лоскутков ткани, оставшихся от пошива одежды. Новый узор, созданный пересекающимися друг с другом неровными строчками, был загадочно прекрасен. Несмотря на то что руки Лани были большими и пухлыми, их ловкости можно было только позавидовать.

* * *

После долгих раздумий я отправилась в «Лагерь девять», чтобы встретиться с Симен. За окном машины проносились зеленые горы и поля. У меня было такое ощущение, будто я проезжаю мимо места, затянутого длинной синей ширмой. Я ехала в лагерь впервые почти за год после переезда в дом рядом со школой. Возможно, поэтому все неизбежно казалось таинственным и неизведанным. Когда поезд прибыл на станцию «Эва», мое сердце задрожало, как будто я вернулась в родной город. Даже лица рабочих, выходящих из вагона, казались такими родными!

Во дворе лагеря деревья папайи все сгибались под тяжестью плодов. Это были светло-зеленые плоды размером с детский кулачок и висели они гроздьями. Большой двор, где собиралось множество людей, чтобы поесть, выпить и вспомнить былые времена, был пуст.

Погрузившись в воспоминания, я оглядела «Лагерь девять». Место это больше не было домом для одних лишь корейских рабочих. В тени дерева сидели чужие дети и две незнакомые женщины, явно из другой страны. Я присела к ним в тенек. Женщина, сидевшая напротив, приветствовала меня взглядом. Она выглядела непривычно: с темной кожей, совсем худенькая. Я улыбнулась в ответ.

Я взглянула на дом, где долгое время мы жили с Сангхаком: наружная стена с облупившейся краской, ослепительный солнечный свет, отражающийся от нее, все та же скрипучая лестница. Ничего не изменилось. Мне было интересно, кто новый владелец этой комнаты. Это могла быть комната для молодоженов, для неизвестной невесты из Чосона, которая пересекла Тихий океан с большими надеждами. В этой комнатушке я распаковала свою одежду, пахнущую зимой, здесь же мы с Сангхаком познали любовь. От переполняющего меня сожаления и чувства утраты я заплакала. Когда я открыла старую дверь с облезшей краской и вошла, мне показалось, что это все еще моя комната. Моя и Сангхака.

Мной овладела меланхолия. От Сангхака не было никаких новостей с тех пор, как он уехал в Шанхай, а Чансок отправился в место, откуда никто не возвращается. О Наен я лишь случайно слышала, что она покинула Хило и перебралась в Гонолулу. То, что считалось таким важным выбором для нас четверых, в конечном итоге оказалось ребяческими упражнениями в тщетности.

– Ты здесь потому, что дела плохи, да?

Симен подала теплый чай в маленькой чашке, которую можно было крепко держать одной рукой. Возможно, я приехала сюда, к ней, за утешением.

– Этот чай я купила, когда ездила в китайскую деревню. Мне он понравился, но все не знала, с кем бы почаевничать. Даже и не думала, что это будешь ты. Что такое? Выглядишь уставшей. Вылей все на меня, и сосуд снова можно будет наполнить – это как с чаем.

Я посмотрела на Симен, которая говорила со мной по-матерински ласково, и вдруг вспомнила о своей матери. Она, должно быть, уже сильно состарилась, и новостей от нее у меня уже не было.

– Я здесь потому, что мне хочется плакать.

Еще до того, как я договорила, мои глаза наполнились слезами. Именно оттого, что я сидела в том самом месте, где раньше жила, и пыталась подавить чувства, они прорвались с особой силой. Симен молча пила чай. На короткий момент мне стало смертельно грустно, но затем я все-таки смогла успокоиться.

– Поплачь. Если хочется, то следует поплакать.

Она снова налила в чашки горячий напиток. Комнату наполнил аромат жасмина.

– Я подумываю о том, чтобы поехать на Молокаи.

Симен уже знала нашу историю от Тэхо. У меня и не было никакого желания скрывать это от нее.

– С одной стороны, увидев тебя, Чансок обрадуется, но ведь с другой – и огорчится? Хотя тебе нужно к нему съездить, потому что вы ведь скучаете друг по другу, и оба вы все еще живы… Как можно это игнорировать, подавлять в себе? Слушать свое сердце – вот что важно. И делать, как оно скажет. Оглядываясь на свою жизнь, я могу сказать, что, когда мне было тяжело, я доверяла своему сердцу так же, как доверяю свое тело ветру.

– Довериться сердцу – такой загадочный путь, что если я пойду по нему, то точно заблужусь.

– Если ты уверена, что сможешь жить дальше, не увидев его, то не приезжай. Я бы сказала, что так будет лучше всего.

Но я не была уверена, что смогу жить дальше в этом случае. Похоже, ответ был найден.

Мы сели на ступеньки, чтобы полюбоваться садящимся солнцем, не сговариваясь. Красный закат окрасил ананасовые поля. Земля и небо слились воедино и стали ярко-красными. Море вдалеке тоже налилось алым цветом, отражая опускающееся солнце.

– Закат сегодня такой, что сердце переворачивается, – тихо пробормотала Симен.

Профиль ее тоже окрасился в закатные цвета. Возможно, она думала о своем внуке Марке-Сынвоне Паксо, которого когда-то бросила. Я думаю, именно поэтому она осталась здесь, несмотря на то что большинство ее знакомых покинули лагерь.

– Если не можешь жить, зная, что никогда не увидишь человека, значит, надо увидеть его, так? – выпалила она, и я так и не поняла, о ком это было сказано.

Мы долго наблюдали, как красный свет сходится в точку и в конце концов исчезает, принеся за собой тьму, которая напитает землю.

Я смотрела на равнину, окруженную скалами. Непохоже было, что попасть туда будет просто. Место, где я стояла, находилось на довольно большой высоте. Передумав, я вернулась в административный офис.

Я попросила управляющего разрешить мне напрямую отправиться в Калопапу. Он только развел руками и пожал плечами. Казалось, он вопрошал: «Вы действительно собираетесь рискнуть и отправиться туда?» Я кивнула. С таким видом, будто я не оставляю ему выбора, он куда-то позвонил, чтобы найти для меня лошадь и возничего.

Деревенька, раскинувшаяся под скалами, напоминала игрушечную. Калопапа находится прямо там! Там живет Чансок. Когда мне удалось увидеть место, о котором я только слышала, я была и рада, и растеряна. Хорошей новостью стало то, что деревенька выглядела совершенно мирной и уютной – трудно было поверить, что там живут прокаженные. Управляющий сообщил, что нашел мне возничего с лошадью, и предложил маску и перчатки, которые я затолкала в сумку.

Дорога до въезда в долину заняла почти час. Место, где меня высадил возница, представляло собой небольшой переулок с домами, стоящими друг напротив друга. Он сказал, что Чансок живет в доме слева, если пойти прямо вниз отсюда, напротив католической церкви. Возница ткнул пальцем в лист бумаги и сказал мне свериться с номером у входа в дом. На бумаге было что-то вроде плана с инструкцией для посетителей. Возница также не забыл любезно напомнить мне, что на следующее утро в десять часов заберет меня обратно в Центр.

В маленькой церкви было три больших стеклянных окна, пропускающих свет. Заглянув внутрь через одно из них, я увидела, что в небольшом храме царит уютная, домашняя атмосфера. Должно быть, Чансок тоже приходил сюда. Я была взволнована, как будто наконец встретилась с ним.

Ясный солнечный свет освещал белый крест, словно призывая к какому-то чуду. Выйдя на церковный двор, я заметила кладбище, простирающееся до самого берега.

Улицы оказались не такими грязными, как я думала, а дома вовсе не выглядели заброшенными руинами. Казалось, найти жилище Чансока будет не так уж и сложно. Здания выстроились по обе стороны от дороги, поэтому я пошла посередине. Тень от деревьев равномерно падала на них. Мне казалось, что я все так же гуляю среди старых полуразрушенных деревянных домов, которые увидела, когда впервые прибыла в «Лагерь девять».

Я остановилась у дома, номер на котором соответствовал написанному на бумаге. Мне еще раз пришлось свериться с листком. Подойдя к постройке, я на мгновение остановилась. Пока я ехала сюда, я была абсолютно уверена в своем выборе, но когда подошла к дому, где жил Чансок, заволновалась, что он может расстроиться. Тем не менее обратно повернуть я тоже не могла. И стоять здесь вечно не хотелось бы. Я снова взяла себя в руки. Возможно, из-за жаркой погоды дверь была открыта настежь.

Человек, сидевший затылком ко мне возле окна, был Чансок. Я могла это сказать, просто взглянув на его спину. Если не считать того, что его волосы стали немного длиннее, внешне он особо не изменился. Он держал в руке небольшой камень и бил им по чему-то.

Его руки все еще в порядке… Я испытала облегчение.

Но передо мной сидела женщина. Ее длинные распущенные волосы закрывали плечи и доходили до талии. Она выглядела гавайкой. Иногда она вытягивала руку над головой, как будто шила что-то. Я подошла к окну. Время от времени можно было услышать звуки слов, которыми они обменивались.

– Манаманарима.

Сказала женщина, показывая пальцем.

– Мана, малина…

Возможно, ему было трудно уловить слова женщины, он пытался их повторять, совершая ошибки вновь и вновь. Женщине, похоже, казалось это забавным, и она советовала ему попробовать еще раз. Чансок почесал в затылке и повторил еще несколько раз, прежде чем наконец громко произнес: «Манаманарима». Женщина обняла его за плечи и поцеловала в щеку. Выражение его лица сделалось радостным, как у ребенка. Я сидела перед домом Чансока и слушала голос женщины-гавайки, повторяющей каждое новое слово по слогам. Голос Чансока совсем не изменился.

– Мака, – произнесла женщина шепотом, указывая на его глаза. Он прикоснулся к ее векам пальцами, произнеся вслух: «Ма-ка», как будто это было слишком легко.

Раздался счастливый женский смех.

Внезапно мне пришло в голову, что я беспокоилась о слишком многих вещах. Но вот я вижу Чансока, который хорошо адаптировался к жизни в Калопапе, и тревожиться о нем мне больше не нужно. Как удачно. И с чего я вдруг решила, что самым важным для него человеком была я? Это было глупо. Вещи, которые я держала в руках, вмиг потяжелели. Я поставила их перед домом и обернулась.

Как долго я пробыла в церкви? Паром, должно быть, уже отплыл. Когда наступила ночь, стало так холодно, что я свернулась калачиком. Я никогда не представляла, что снова услышу его счастливый смех – даже во сне. Ощущение счастья быстро прошло. Долгое время меня мучила вина: я чувствовала, что тоже внесла свой вклад в его несчастье. А больнее всего было сейчас понять, насколько этот человек важен для меня. Я без колебаний проделала нелегкий путь, только чтобы увидеться с ним. Чтобы убедиться, что с ним все в порядке. И меня переполняло чувство благодарности – но буду ли я теперь спокойна? Я не могла понять свое сердце.

Чансок посмотрел на спину женщины, идущей к холму, чтобы успеть сесть в повозку, едущую в Центр. Это была Канхи. Прокаженные, с которыми она встретилась по пути, обошли ее сторонкой. Канхи шагала, опустив голову, как будто не могла смотреть на их лица.

Вчера вечером Лани вошла в дом с узелком. Тщательно связанный сверток выглядел так, будто кто-то приложил определенные усилия, чтобы привезти его и положить перед домом Чансока. Слабый стон вырвался изо рта Чансока, когда он развернул его. В нем были заботливо приготовленные рисовые лепешки, кимчи и одежда для него. Это была Канхи. Никаких сомнений. Сердце его забилось сильнее обычного. Он почувствовал ноющую боль в груди. Никто, кроме Канхи, не мог приехать сюда, в место, где жили прокаженные.

Он бежал как сумасшедший. Одна из его ног, потерявшая чувствительность, то и дело подворачивалась. Лани помчалась за ним, крича что-то вслед.

Поднимаясь на холм, Канхи все оглядывалась через плечо. Вдалеке, по дороге от Центра, спускалась, поднимая пыль, повозка. Она ехала за Канхи. Чансок так долго надеялся, что увидит ее, и вот это произошло. Надежда сбылась.

Было ясно, что, пока он жив, он не покинет этот остров, если не произойдет чудо.

Перед отправкой в Калопапу Чансок просил ее ждать. Он сказал, что они смогут сбежать вместе. Так выразилось его желание вернуться живым. Не могло быть, чтобы Канхи не осознавала его чувств. Ему казалось, что такие вещи, как тоска и любовь, больше не наполняют его сердце. И Чансок решил оставить всякую надежду сейчас. Сдаться настоящей реальности, не надеясь на чудо. Он чувствовал, что действительно больше не хочет ничего. В тот момент, когда Канхи села в повозку, ему захотелось оставить ее в покое. Такой способ он выбрал, чтобы прожить на этом острове весь остаток своих дней, до конца.

Повозка с Канхи направлялась в Центр. Она отъезжала все дальше и дальше. Чансок вдруг почувствовал, как внутри него нарастает мощная сила. Он не мог понять, была ли это его непоколебимая любовь к Канхи или его бессмертная надежда. Что-то горячее вздымалось в его груди, и вскоре глаза его налились слезами.

Письмо

Мне не терпелось увидеть Хонсока. Будет ли Сангхак с ним? Пассажиры на палубе шеренгой спустились к выходу. Я не смогла разглядеть никого, хотя бы немного похожего на них. И тут мой взгляд упал на молодого человека. Прежде чем ступить на землю, он закрыл глаза, откинул голову и глубоко вздохнул. Он словно наслаждался своим прибытием на Пхова. Яркий солнечный свет падал на лицо юноши. Казалось, он находится во власти мысли о том, что Пхова – самое красивое место в мире.

– Хонсок!

Я позвала слегка неуверенным голосом. Молодой человек повернул голову. Это определенно был он.

Даже обнимая его, я не могла поверить, что это тот самый Хонсок, который давным-давно уехал в Шанхай с Сангхаком. Я не могла на него насмотреться. Прошло ровно три года с тех пор, как они с Сангхаком сели в порту Гонолулу на корабль, направлявшийся в Сан-Франциско.

Хонсок избавился от мальчишеской угловатости и превратился в сильного молодого человека. Мне казалось, что от его фигуры исходят вибрации огромного континента. Его широко посаженные глаза были зоркими, глубокими и полными уверенности. Щеки покрывал красивый румянец, а густые волосы, закрывающие уши, выглядели немного непривычно. Тот факт, что он был намного выше заставил меня осознать, насколько давно мы не виделись.

Мы поехали домой. Первым делом я спросила, как дела у Сангхака. Хонсок ответил, что он везет мне письмо.

– Мы вместе отправились в Корею из Шанхая. и первое, что там сделали, это двинулись в мой родной город.

Хонсок сказал, что скучал по домашней еде, и, едва положив рис в рот, проглотил его, даже не разжевывая. Миска опустела в одно мгновение. Постепенно юноша начал есть медленнее и больше говорить. Я снова наполнила пустую миску Хонсока и подала ему. Мне было любопытно услышать его историю.

– Итак, ты встретился со своей семьей? – осторожно спросила я, не зная, какой ответ получу.

– Мой отец умер, а старшая сестра вышла замуж. Мы встретились один раз: кто-то показал мне, где она живет. Сестра просто плакала. Отец покинул остров и приехал на родину, но скончался уже на следующий год после этого. Он долго кашлял. Сестра объяснила, что жить одной было трудно и она боялась японских солдат, поэтому выскочила замуж за первого же человека, которого ей представил наш сосед. Когда мы уходили, она рыдала и спрашивала, не могу ли я забрать ее с собой. Это ранило меня больше всего.

Хонсок на мгновение примолк, словно пытаясь успокоиться.

– Вот в таком состоянии я и оставил сестру. Было непереносимо больно понимать, что не можешь быть со своей семьей, даже если очень хочешь. Я думаю, что Сангхак, возможно, отказался от поисков сына, потому что увидел, как было мне тяжело в этот момент.

Слова Хонсока звучали не вполне связно, но я могла догадаться, насколько трагичной была ситуация.

– Так ты хочешь сказать, что он не стал искать сына?

– Он вернулся со мной в Шанхай.

Я пыталась оценить тяжесть печали, которую пришлось испытать Сангхаку, но это было непросто. Он отправился в этот путь, чтобы найти своего сына, а вернулся ни с чем. На ум пришел его образ – как он бродит по Шанхаю бесцельно, как жил.

– Он был сильно болен какое-то время назад. Вот почему мое возвращение на Пхова немного запоздало.

– А сейчас?

– Сейчас он в порядке. Написал вам письмо, чтобы я передал…

Хонсок протянул мне конверт.

Я сказала Хонсоку распаковать вещи. После того как он лег спать, вскрыла письмо. Оно было длинным. Убористый почерк заполнил белый лист целиком. Такое ощущение, будто мы смогли встретиться.

Прошу прощения за то, что обращаюсь к тебе лишь письмом. Я надеюсь, что у тебя все хорошо. Каждое утро я вместе с двумя другими добровольцами хожу в офис Временного правительства, чтобы систематизировать и записать все пожертвования, присланные нашими соотечественниками из каждого штата Америки. Несмотря на то что все эти люди разбросаны по всему миру, я вижу, как они, любя свою страну, объединяют усилия ради помощи ей, и меня утешает тот факт, что мы можем разделить даже такие мелочи друг с другом.

Каждый раз, когда я разбираю пожертвования, полученные с Пхова, сердце мое радуется, увидев твои переводы.

Думаю, я не один такой, кто скучает по Пхова, будучи здесь, и скучает по Корее, оказавшись на Пхова. С каких это пор мы все стали такими бездомными? Вызывает сожаление.

Я побывал с Хонсоком в его родном городке, чтобы найти его отца. Хотя Хонсок умен и энергичен, ситуация в городе, который теперь стал территорией Японии, нестабильна, а Хонсок еще молод. Поэтому решил съездить с ним. Я планировал отвезти Хонсока и уехать к себе домой, чтобы встретиться с братом.

Было трудно найти дом Хонсока. Отец его уже умер, сестра вышла замуж, и жизнь у нее оказалась не сахар. Очень больно и тяжело было моему сердцу видеть, как юный Хонсок переживает такое горе. Я отчаянно думал о своем сыне Сеуке, но понял, что увидеть его лишь потому, что мне хочется его увидеть, возможно, не самое мудрое решение. Я ведь ничего не мог бы сделать для него. Это было больно, но я пересилил свое желание и вернулся в Шанхай.

Я не могу забыть Сеука. Он приходит ко мне даже во сне. Не знаю, насколько он изменился. Тоска и сожаление, а еще собственная трусость разрывали мою душу на части. Мое сердце болело, и тело разболелось тоже. Кажется, всю свою жизнь я только и делаю, что грешу.

Я много разговаривал с Хонсоком. Я был бы рад усыновить этого мальчишку. Верю, что ты поймешь меня. Чем больше я его вижу, тем сильнее к нему привязываюсь. Хонсоку будет трудно закончить школу самостоятельно. Когда я сказал ему об этом, он расплакался. Я хочу, чтобы и ты приняла окончательное решение. Надеюсь, что он будет тебе хорошим сыном, когда ты останешься совсем одна.

Я планирую задержаться здесь еще немного. Когда я уезжал, у меня, честно говоря, было такое ощущение, будто я больше не вернусь на Пхова. Хотя какая-то часть меня болит, когда я думаю о тебе и Чансоке. Из-за того, что, возможно, это моя глупость вас разлучила.

Не буду говорить тебе, что вернусь когда-нибудь. Прошу, береги себя. И передай всем мои добрые пожелания.

Шанхай

4 декабря 1924 года

Мужчина с материка

Чанхен, который, как говорили, приехал всего на пару недель, не уехал даже спустя два месяца.

Причин было много. Одна из них заключалась в том, чтобы попробовать себя в бизнесе на острове, раз уж он проделал такой долгий путь. Вторая же сводилась к его искренней уверенности в том, что на Пхова его привел сам бог. Душу его наполнял огромный энтузиазм и желание поддержать фонд борьбы за независимость. Наен же думала, что на самом-то деле Чанхен увлечен ею. По воскресеньям они вместе ходили в церковь и за продуктами. Люди в церкви начали шептаться, что Наен, встретив красивого мужчину, уж точно заживет по-новому. Наен не нравились эти слухи, но втайне она с нетерпением ожидала наступления этого дня.

Однажды Чанхен попросил ее приготовить ужин, и Наен поставила на стол множество закусок. После неудачной попытки затолкать стол в его маленькую комнатушку она предложила сесть в гостиной. Гость не отказался.

– Вы слышали, что о нас говорят? Что мужчина, который у вас живет, выполняет всю мужскую работу, которая только может понадобиться женщине, – заметил Чанхен, ставя свой бокал на стол.

– Вас это волнует?

Наен хотела услышать, каковы его намерения. Ее искренним желанием было узнать, что он чувствует по отношению к ней. Она хотела спросить об этом с тех самых пор, как он сказал, что покроет облупившуюся входную дверь новым слоем краски. Будь это просто проявление доброты, она бы сказала спасибо и ушла.

– Лично мне нечего терять, если даже о нас и ходят такие слухи. Все-таки фонд перед вами в неоплатном долгу: вы жертвователь номер один…

– Пожалуйста, перестаньте говорить о фонде. Неужели это так важно сейчас? Может быть, это и похвально для других, но я всего лишь невезучая женщина, потерявшая состояние, которое могло бы обеспечить всю мою оставшуюся жизнь, – голос Наен становился все громче, возможно из-за вина, которое Чанхен все подливал ей.

В то же время ей было очень горько оттого, что люди называли ее «жертвователь номер один». Такая похвала на самом деле сильно отдавала жалостью или даже сарказмом.

– Когда мужчина не может защитить ни свою семью, ни свое здоровье, какая разница, независимость или война? Говорят же люди: «Мясным рагу собаку не кормят». И это как раз про мою ситуацию. То, что сделал мой муж, оставило меня у разбитого корыта.

Наен слышала от Тэхо, что Чансок пожертвовал свои накопления в фонд, но никогда не думала, что это настолько большая сумма. Она узнала об этом только тогда, когда продала гостиницу и отправилась в банк, чтобы оплатить кредит. Каждый раз, когда Наен вспоминала об этом, она безумно злилась.

Тут же она пожалела, что выпалила все это Чанхену, что так раскрылась.

– Я, право, не хотел вас огорчать. Мое сердце буквально подскочило, когда я впервые увидел вас во дворе церкви.

– Подскочило?

Наен была так смущена его словами, что ее щеки заалели. И не только от спиртного. Если окажется, что их чувства друг к другу взаимны, все ее несчастья развеются без следа.

– Я люблю ясно обозначать свои симпатии и антипатии. Когда я впервые увидела вас в церкви, мое сердце затрепетало, как будто я наконец встретила того самого человека.

Возможно, из-за алкоголя Наен выпалила это, даже не смутившись. Она не возражала против того, как он рассматривал ее. Куда бы ни упал его взгляд, казалось, что к этому месту приливает кровь. Впервые за долгое время Наен чувствовала нечто подобное.

– Я никогда не вообразил бы, что вы почувствуете то же самое. Ах, мне даже как-то неловко.

Должно быть, он действительно был смущен, поскольку выпил содержимое своего бокала одним махом.

– Чего же тут смущаться? Хоть у меня и есть муж, но он все равно что умер…

Прежде чем она успела что-то сказать, рука Чанхена обняла ее за плечи. Наен не стряхнула ее. Чем больше она ощущала силу этой руки, обвившей ее тело, тем сильнее колотилось ее сердце. Наен не хотела скрывать своих чувств к нему. Она хотела оказаться за ним как за каменной стеной, быть любимой им. Как и другим женщинам, Наен мечталось о счастливом замужестве. Теперь ей хотелось забыть о Чансоке на Молокаи и начать все сначала. Чтобы никто не тыкал в нее пальцем. Покинуть этот остров и перебраться на континент. Это было бы хорошо для Джуди. Казалось правильным думать, что все, что Наен испытала на этом острове, было ради будущего счастья, которое ей только предстояло пережить. Чанхен легко прикоснулся к ее губам.

– Я хочу кое-что прояснить. О вас говорят, что вы встречались с другими потенциальными невестами здесь. Попрошу вас оставить их всех с сегодняшнего дня, – произнесла Наен, утопая в его объятиях.

Возможность вот так говорить о том о сем и мечтать о счастливом будущем казалась благословением.

– Непременно. Не буду отрицать, я присутствовал на нескольких таких встречах. Но, пожалуйста, знайте, что я прошел через это не по своей воле.

Каждый раз, когда его дыхание долетало до ее лица, Наен невольно вздрагивала. Из ее рта вырвался протяжный, низкий стон – звук, издаваемый телом, полным жизни и жара. Такого опыта Наен никогда раньше не переживала. Чудо слияния двоих людей, которые дышат и двигаются как единое целое.

Утренний тусклый свет просочился в комнату. Наен долго вглядывалась в лицо Чанхена. Ощущение того, что ее кто-то любит, наполняло ее счастьем. Она впервые почувствовала такое, и ей никогда больше не хотелось упускать это очень трепетное и драгоценное чувство.

– Ты говоришь… Товарищеская община? – переспросила Наен, не отрывая глаз от его лица.

– Да, акционерное общество. Оно было основано при поддержке доктора Ли Сынмана. Там живут пожилые корейские рабочие, которые трудились на плантациях, и они устроили там нечто вроде колхоза – идея была в том, что на одни только пожертвования нельзя полагаться как на постоянный источник дохода.

– Так… и какое это имеет отношение к тебе?

– Я хочу инвестировать туда. Давай переедем и будем жить там, а не в этом маленьком районе среди болтливых людей.

– Со стариками? – переспросила Наен с улыбкой.

– Я думаю, что приедут и молодые люди. Слышал, они ведут переговоры о большом участке земли на Хило. И кажется, уже собрано более тридцати тысяч долларов. Это акционерное общество, поэтому, если компания хорошо заработает, я получу неплохие дивиденды – в самый раз для обеспеченной старости.

Как только слово «Хило» вылетело из его рта, Наен на мгновение помрачнела. С этим местом было связано много плохих воспоминаний. Было бы здорово, если бы они могли попасть на материк, минуя Хило.

Наен глубоко задумалась об этой идее. Провести всю жизнь с любимым человеком глубоко в горах, не беспокоясь о том, что думают другие люди, – этого было достаточно, чтобы заставить ее сердце биться чаще. Не менее привлекательно звучала идея вложиться в акции и жить припеваючи до конца жизни. Размышляя об этом, Наен вспомнила Тэхо, который всегда с интересом прислушивался к новостям о жителях Кореи. Он должен был знать что-то об этом акционерном обществе.

– Я сейчас спрашиваю тебя как брата, – проговорила Наен, широко распахнув глаза.

Сегодня она была особенно благодарна Тэхо за то, что он всегда откладывал дела и приходил ей на помощь.

– Я слышал об этой Товарищеской общине. Намерение хорошее, но четкого бизнес-плана у них пока нет…

Тэхо нечего было сказать, когда он услышал, что Наен собирается продать здание в Гонолулу – единственную собственность, которая у нее осталась. Было просто грустно осознавать, что последнее, что осталось от Чансока, рассеется в воздухе. Честно говоря, Тэхо больше беспокоился не о том, что Наен собирается в Товарищескую общину, а о том, что человеком, за которого она выходит замуж, оказался Ли Чанхен. Он был очень красивым мужчиной, но вряд ли он сможет прожить долго, привязав свое сердце к этому маленькому острову. Но, видя приподнятое настроение Наен, он понимал, что остановить ее будет непросто.

– Послушай, сестра…

Это обращение сжало сердце Наен горем. Лицо мужа, которое она хотела бы забыть, всплыло перед глазами, как будто он стоял напротив.

– Хоть я и не могу запретить тебе делать что-либо, но думаю, что имею право кое-что сказать. Ты ведь была женой моего друга. Насчет всего прочего не знаю, но, по крайней мере, разве второй брак не должен быть лучше первого?

– Ты хочешь упрекнуть меня в том, что я выхожу замуж и бросаю отца Джуди? Упрекнуть в том, что я пытаюсь решить свои проблемы, пока он умирает?

Наен приняла слова Тэхо близко к сердцу. Ближе, чем он ожидал.

– И Канхи, и ты… Вы всегда на его стороне! Тебя хоть когда-нибудь волновало мое благополучие? Какое-то время назад я напилась и ляпнула, что могу выйти замуж даже за тебя. Вот до чего трудна моя жизнь в одиночестве! Люди тычут пальцем всякий раз, когда видят меня… Как будто я вся в грязи…

После того как Наен переехала в Гонолулу, она решила выпить с Тэхо, который зашел поздороваться. То время было для нее тяжелым. После нескольких стаканов она попыталась уговорить его жениться на себе. Наен не справлялась со своим бременем. В этом и была причина. Но все эти взгляды и шепотки должны были прекратиться после ее нового замужества.

– Почему ты думаешь, что я не понимаю, каково тебе? Я говорю это именно потому, что волнуюсь за тебя.

Тэхо искренне беспокоился за Наен. Она приехала на Пхова невестой по фотографии, но даже не приближалась к плантации. Ее дочь росла, и все, что у нее было, – это дом с пристроенным к нему небольшим магазином. Могла ли она не нервничать? Естественно, ей хотелось избавиться от ярлыка жены прокаженного. Тэхо тоже вспомнил, что произошло тем вечером, когда он пил с Наен. И это воспоминание испортило ему настроение.

– Хорошенько подумай, прежде чем ехать туда. Термин «акционерное общество» до сих пор не знаком никому из нас, это что-то неизведанное. Я думаю, что было бы разумно повременить с продажей дома. Понаблюдайте, как будут развиваться события.

Тэхо боялся, что товарищество лопнет как мыльный пузырь. Он понимал, что кто-то уже инвестировал в предприятие значительные суммы. Вероятно, у этих людей в головах была продуманная цель работать вместе, делить прибыли и периодически собирать пожертвования для фонда борьбы за независимость. Тэхо сильно беспокоило лишь то, что они, похоже, собирались запустить проект на ровном месте. Но, когда он смотрел на восторженные глаза Наен, он подумал, что, возможно, суется не в свое дело.

Эндрю наклонил голову, копаясь в воспоминаниях. В прошлом, когда он встречался со Стеллой, он несколько раз провожал ее до дома. Но в этот раз снова потерялся. Так или иначе, он остановился перед домом, который больше всего соответствовал его воспоминаниям. Это была вторая дверь в третьем здании с конца лагеря. Дом с двумя окнами. Он помнил, как спрашивал о том, почему в этом доме два окна. И вспомнил ответ Стеллы: ее дядюшки – работники с плантации – проделали второе окно, потому что ее мать не переносила жару. Ему потребовалось время, чтобы отдышаться, а затем он постучал в дверь. Кто-то окликнул его в ответ.

Симен смотрела на Эндрю вопрошающим взглядом. Она оглядела его с головы до ног, но не узнала. У аккуратно одетого белого человека не было причин посещать ее ветхий дом. Если бы не мальчик, стоящий рядом с ним, Симен подумала бы, что Эндрю спутал дом. В тот момент, когда женщина увидела ребенка, держащего за руку Эндрю, она осела на пол. Сердце ее погнало во весь опор.

– Неужели… Марк-Сынвон… Паксо?

Симен почти простонала это длинное имя, которое она никогда не забывала. Это определенно был он. Мальчик в белой рубашке и синих шортах поднял голову и посмотрел на Симен. Темно-карие глаза его были такими большими, что, казалось, занимали половину лица. Каждый раз, когда он моргал, длинные густые ресницы создавали легкую тень вокруг глаз. Эндрю одобрительно кивнул:

– Иди, поздоровайся с бабушкой.

Сынвон только моргнул, услышав слова Эндрю, сказанные на английском. Большие глаза медленно изучали лицо Симен, сидевшей на полу. Она протянула руку, огрубевшую от солнца и тяжелого труда. Сынвон так и стоял неподвижно. Симен стремительно обняла мальчика. Сладковатый запах, похожий на запах хлеба, который она замечала когда-то в доме Эндрю, исходил от ребенка. Она крепко стиснула Сынвона.

Симен пригласила их в дом. Эндрю сказал, что будет рад зайти, если Симен не возвражает. Сначала разув Сынвона, он затем снял с себя сапоги до колен и вошел в комнату. К счастью, Чохе, говорившая по-английски, оказалась дома. Эндрю передал через нее, что до сих пор Сынвон жил с ним в Бостоне. Симен же, которая этого не знала, думала о Сынвоне каждый раз, глядя на большой дом на холме. Все вокруг уезжали из «Лагеря девять», а Симен не могла себе этого позволить, потому что боялась никогда больше не увидеть внука.

Эндрю спросил, как поживает Стелла. Чохе взглядом спросила Симен, что ей следует отвечать.

– Говори как есть.

Симен не хотела ничего скрывать. Сейчас Стелла почти закончила учиться. Впервые Симен чувствовала гордость за свою дочь, которая выдержала все испытания и не сдалась. Она поглаживала ладошку Сынвона и слушала беседу Чохе с Эндрю. Хоть она и не понимала слов, суть ей была ясна. Пока Чохе разговаривала с Эндрю, он тихо слушал, время от времени кивал и тер лицо руками. Сынвон моргал большими глазами и оглядывал комнаты. Симен принесла Эндрю чай. На мгновение повисло неловкое молчание. Симен нежно сжала руку Сынвона, сидевшего рядом. Его ладони были мягкими, как крылья ручной молодой птицы. Сынвон сжал руку бабушки в ответ, и она почувствовала благодарность за это. Мальчик бросил долгий взгляд на ее седые волосы и на глубокие морщины между бровями.

Эндрю встал и сказал, что ему пора. Симен в спешке попросила его подождать. Ей внезапно в голову пришла мысль подарить Сынвону что-нибудь на память о его матери. Она поспешила в комнату. Покопавшись в шкафу некоторое время, Симен вытащила оттуда небольшой сверток. Она распаковала его на глазах у Эндрю. Внутри оказались маленькие туфли с цветочным узором, которые Стелла носила, когда приехала на остров, комплект ханбоков и красный тэнги.

– Это то, в чем твоя мама приехала на Пхова. Я хочу, чтобы ты сохранил это, хорошо?

Симен попросила Чохе передать то, что она сказала, не пропуская ни единого слова.

Эндрю кивнул и объяснил все Сынвону. Симен снова завязала сверток, который так долго хранила, и протянула его Эндрю. Только тогда она почувствовала себя спокойно. Сынвон легко чмокнул ее в щеку и спустился по скрипучей лестнице, а затем обернулся и снова посмотрел на нее. Его глаза все еще были полны любопытства.

– Его волосы ведь не такие уж и светлые, правда?

Симен все еще была поражена, не в силах поверить, что этот красивый мальчик, который только что был здесь, оказался тем самым ребенком, которого так трудно родила ее дочь.

– Так ты избавилась от него потому, что боялась, что он вырастет слишком светловолосым?

– Что? Ах ты дрянь!

– Отличная работа, мама. И совершенно в твоем духе.

Чохе закрыла дверь в свою комнату.

– Негодная девчонка! Я думала, что уж ты-то меня поймешь.

Симен долго думала над словами Чохе о том, что это было в ее духе. Чем больше Симен крутила их в голове, тем горше они звучали. Да, именно это и было в ее духе.

Чохе уже перевалило за тридцать, но замужество было последним, о чем она думала. Иногда к ней приходили свататься, но Чохе не проявляла ни малейшего интереса к их предложениям. Идея выйти за вдовца наполняла ее гневом. У Симен также не было желания принуждать дочь выходить замуж. Но сватов в последнее время не было совсем, и она тревожилась.

Чохе не ходила в церковь и не появлялась на общественных мероприятиях, где могла бы познакомиться с кем-то. Она работала в небольшом банке и сразу после работы мчалась домой и сидела у себя в комнате. Чохе, которая выросла, наблюдая за несчастливой жизнью своих родителей, не питала иллюзий относительно брака. Каждый раз, когда Симен видела Чохе такой, ей, как матери, было жаль, но иногда ее резкий тон и холодный взгляд больно ранили. Не то чтобы она не понимала чувств дочери. Если бы Симен не приехала на Пхова, Чохе выросла бы в тепличных условиях, могла бы юной принцессой выйти замуж и попасть в хорошую семью.

Симен вдруг подумала о Тэхо. Канхи как-то упомянула, что он хорошая партия для Чохе. Симен осознала, что никогда не рассматривала его как своего потенциального зятя. Должно быть, из-за его возраста. Однако она по-настоящему восхищалась его характером и трудолюбием. Единственное, что ее беспокоило, так это то, что ей самой придется поднимать вопрос с женитьбой. В худшем случае их хорошим отношениям настанет конец. Но в итоге Симен решилась на это.

Тэхо думал, что его собираются познакомить со вдовой, и не мог поверить своим ушам, когда Симен неожиданно спросила его, не хотел бы он взять в жены Чохе. Такое он и вообразить себе не мог. Более того, Чохе была старшей сестрой Стеллы – это имя он почти позабыл. А тут к нему вернулись воспоминания о дне, когда он нес Стеллу с кладбища домой.

– Нет, я не смогу, – произнес Тэхо, покачав головой.

– Прежде чем предложить тебе это, я долго думала… Разве мы все это время не жили как братья и сестры? Я волновалась, что, если подниму этот вопрос, наши отношения, которые так долго были хорошими, испортятся.

Тэхо совершенно точно знал, что не заслуживает быть с Чохе. у нее был спокойный характер, но она отнюдь не была застенчивым человеком. Наоборот, она всегда говорила честно и не медлила с действиями. Судьба определила так, чтобы они плыли вместе на первом иммиграционном корабле. Воспоминания о юной Чохе, которую он впервые увидел на борту, выглядели такими яркими. Тогда Тэхо спросил, сколько ей лет и как ее зовут. Это было словно вчера. Красная лента, повязанная на ее длинных волосах, была настолько яркой, что, казалось, могла обжечь руку.

Все это время Тэхо наблюдал за тем, как она растет. Она была благовоспитанной и кроткой девушкой. В один прекрасный день, когда Тэхо встретил ее на улице, сердце его дрогнуло. Она раскрылась для него по-новому, как прекрасная женщина. Но это было всего лишь чувство восхищения чем-то прекрасным, что вдруг увидел. Поскольку Тэхо никогда не рассматривал Чохе как женщину, такие чувства были естественными. Он всегда относился к ней как к другу.

Тэхо снова взял стакан с водой. В горле было сухо, как в пустыне.

– Почему нет? Почему ты отказываешься? Вы же оба закоренелые холостяки.

– Пусть так, но… Как Чохе может на такое согласиться? – спросил Тэхо, и из его уст вырвался нервный смешок.

– Когда я выходила утром из дома, то сказала ей, что иду встречаться с тобой насчет свадьбы. Она переспросила «с кем?», и я повторила, что речь о тебе. Она покраснела и убежала в свою комнату.

Тэхо застенчиво улыбнулся, словно мальчишка, услышав слова Симен.

Пока Наен не засыпала, Чанхен либо рассказывал ей истории, либо поглаживал по волосам. Медленно и успокаивающе. Дыхание его обдавало теплом каждую прядь. Наен желала бы, чтобы ночь не кончалась никогда. Даже если весь мир погрузится во тьму, ей не о чем будет сожалеть. Было обидно, что время, проведенное с Чанхеном, пролетало так быстро.

– Ты, наверное, и сама не представляешь, насколько красива.

– Так ты считаешь меня симпатичной?

Никто раньше не говорил ей такого.

– Можешь поверить мне на слово.

Наен почувствовала, как ее щеки покраснели, и разглядеть это можно было даже в темноте. Все ее тело задрожало. Она снова чувствовала себя женщиной. Возможно, впервые в жизни.

– Расскажи мне о том, как ты очутился здесь.

Когда Наен поняла, что мало что о нем знает, ей стало интересно все.

– Это был путь, полный приключений и испытаний, – торжественно начал он свой рассказ, словно собирался размотать перед ней большущий клубок историй.

– Если были приключения и испытания, значит, ты жил жизнью настоящего мужчины, правда? – спросила Наен воодушевленно.

– Когда я покинул родные края, у меня было только три корня женьшеня в сумке. Я отправился на остров Цусима, продал их там, чтобы купить ткань, а затем на лодке отправился на юг Японии. Оттуда сел на паром до Пхова. В то время я не знал, куда направляется корабль и что это вообще за остров. На борту было очень жарко, грязно и стоял неприятный запах. Когда я сошел на Пхова, я пообещал себе никогда больше не садиться на паром. Тем не менее через год я ощутил зуд: что-то опять гнало меня в путь. На плантации постоянно случались конфликты, надсмотрщики вели себя как тираны… Тогда я принял решение, что никогда больше не буду работать под палящим солнцем.

Наен находила его историю настолько интересной, что открыла глаза и взглянула ему в лицо:

– Хорошо, а как вы оказались на материке?

– Я слышал, что для работы на корабле, отправляющемся к материковой части США, нужны люди, поэтому без промедления нанялся на него. Это был корабль в несколько раз больше того, на котором я прибыл из Японии. Я занимался уборкой и готовкой. В конце концов мы оказались в порту Сан-Франциско. Сойдя на берег, я отправился в Чайна-таун. Комнаты были дешевы, и найти там работу оказалось проще простого. В то время в Сан-Франциско распространилась чума.

– Чума?

– Эту болезнь также называют черной смертью, потому что от нее рвет кровью, а после кончины тело чернеет. Ужасная болезнь.

– Страшнее проказы?

Наен считала, что страшнее проказы болезни на свете нет. Чансока проказа сослала на Молокаи, а ей пришлось продать по дешевке гостиницу и превратиться в изгоя. Причиной всему была именно проказа, поэтому Наен она казалась пределом зла.

– Расскажи мне о своей работе в крематории.

Наен не хотела сосредотачиваться на мыслях о проказе, поэтому решила сменить тему. Историю о крематории она уже слышала несколько раз, но чем чаще это происходило, тем более интересной эта история становилась.

– Да, конечно. Это был действительно уникальный опыт. В Сан-Франциско я три года работал в китайском похоронном бюро. Одной из моих задач было наблюдать за горящими телами через маленькую стеклянную дверь, похожую на окно. Когда огонь начинает разгораться, тело скручивается, как кусок бекона на сковороде. Иногда бывало, что трупы садились прямо, будто были еще живы.

– О господи… Звучит ужасно. – Наен быстро уткнула лицо в его руку.

– Когда заходишь внутрь после того, как спадает жар, ужасно видеть, что от человека остался только пепел. Лишь несколько кусочков костей сохраняется, а все остальное сожжено. Но куда хуже, когда дети просят перезахоронить своих родителей. Тогда ты раскапываешь могилу, вынимаешь тело и помещаешь его в тонкий медный ящик. Среди китайцев находились те, кто хотел взять с собой тела родственников на родину или в другой штат. Моя задача заключалась в том, чтобы плотно запечатать медный ящик и передать его семье скорбящего. Иногда приходилось вынимать из гроба труп человека, усопшего два-три месяца назад, и это было самое трудное, что я когда-либо делал. Это было очень страшно…

– Почему ты так долго оставался на этой ужасной работе? – спросила Наен со смесью любопытства и озабоченности.

– Из-за денег. Заработная плата за день там была в три раза больше, нежели где угодно еще.

Наен снова посмотрела на него. Было невозможно представить, чтобы Чанхен мог заниматься подобным делом. Наен не могла поверить, что такую работу выполнял чистоплотный мужчина в белом костюме.

– Так все это было только ради денег?

Наен взглянула на него. Чанхен казался ей человеком, супруга и дети которого никогда в жизни не будут голодать. Это вселяло в нее уверенность.

Наен уткнулась лицом в грудь Чанхена, который уже собирался заснуть. Ей нравилось, как он рассказывает. Она хотела бы прожить свою жизнь именно так, слушая его истории и будучи любимой.

Махало Нуи (прощание)

Этот день, как и любой другой, Чансок начал, глядя на море. Только на Молокаи он впервые понял, что море меняет цвет несколько раз в день. Утреннее море мерцало мягкими красками, словно светло-зеленые листья, только что распустившиеся после холодов. При дневном свете этого было не рассмотреть: солнце слишком слепило. Весь день с неба лился яркий свет, но в ночи, когда выходила луна, можно было потерять рассудок от красоты. Длинный, ясный лунный след, словно солью просыпанный в темно-синее море, выглядел как путь куда-то далеко. Чансок время от времени вставал как завороженный и входил в море, только чтобы выйти на сушу в полном восторге.

Несмотря на то что он пробыл на Пхова долго, времени, чтобы любоваться морем и погружаться в свои мысли, у него никогда не было. Только после ссылки на Молокаи он смог делать это. Времена, когда он спешил жить, прошли. Вспоминая о тех днях, он думал, что счастливее всего был тогда, когда работал в «Лагере девять». Теперь, когда он погружался в воспоминания об этом, песни, которые они с Тэхо и Сангхаком вместе пели после окончания работы, казались ему страстными гимнами во славу жизни. Они шагали обратно в лагерь, жуя сахарный тростник, полные предвкушения и радости за будущее. Множество раз Чансок засыпал в насквозь потной одежде, но сердце его всегда было полно надежды.

Чансок был благодарен, что у него до сих пор сохранились два здоровых глаза. В какой-то момент у него появилась привычка первым делом прикасаться к ним всякий раз после пробуждения. Как-то ему приснилось, что он стоит и смотрит на собственное мертвое тело, но это было ничто по сравнению с теми снами, где он терял глаза и оставался один во мраке.

Проводив Канхи, Чансок на несколько дней заперся в своей комнате. Шум водопада и волн наполнял маленькую комнатушку, как будто желал унести ее куда-то в другое место. Донпхаль заходил к нему несколько раз, а Лани иногда пела рядом с ним гавайские песни. Песни Лани звучали как мягкая колыбельная среди шума воды. Хоть Чансок и не мог понять этих песен, но чувствовал их. Эти чувства были яснее слов. Иногда было похоже на молитву, а иногда на слезы, пролитые по возлюбленному. Благодаря им Чансоку удавалось чуть-чуть поспать.

Лани наносила сок нони на онемевшие ноги. Влага, которой сочились болячки, была подобна безвредным слезам. Они были единственными живыми людьми здесь, кто мог касаться друг друга без перчаток и маски.

Уже некоторое время Лани не шила. Держать иглу было трудно, кусочки плоти отпадали. Состояние ее пальцев быстро ухудшалось, на сшитом ею одеяле оставались пятна крови. Вручая его Чансоку, она выглядела смущенной. Когда он понял, что Лани больше не может держать иголку, он задумался, будет ли это одеяло последним, что она сшила?

Лани любила ходить на пляж и наблюдать за садящимся солнцем. Она сворачивалась клубочком и долго сидела на песке. Впереди был закат и алого цвета море. Ее круглая спина выглядела одинокой, как спина зверя, хотя, возможно, так лишь казалось в том состоянии ума, в котором пребывал Чансок. Иногда, когда он смотрел на ее силуэт, ему на глаза набегали слезы. Он сидел с ней на пляже долго, до темноты. Это было единственное, что он мог сделать для нее, и она сказала, что ценит это.

– Хале…

Лани слабо указала вдаль. Чансок наклонил голову, гадая, о чем идет речь.

– Дом, – произнесла Лани на ломаном английском, указывая на размытые огни, которыми светился корабль вдалеке.

Должно быть, это было круизное судно. Лани явно скучала по дому.

– Когда-то у всех нас был дом. – Чансок пробормотал по-корейски, сам того не осознавая.

«Хале». После этого, каждый раз видя огоньки вдали, Чансок вспоминал о родине.

Дерево коа, которое Донпхаль притащил вместе с шестью другими прокаженными, имело твердую текстуру и интересный узор коры. Чансок с удовольствием увидел, что это дерево куда красивее, чем он ожидал. Он несколько раз проводил рукой по его стволу. Твердая и одновременно упругая кора приятно царапала ладонь. Высотой дерево, казалось, было в три раза больше взрослого человека и такое толстое, что даже если бы Чансок раскинул руки, он не смог бы и до половины обхватить ствол. Чансок отдал немного из тех денег, что у него были, а также сигареты и чай, которые Тэхо передал ему давным-давно, в качестве заработной платы людям, доставившим ему дерево.

– Расскажи мне, что ты задумал, парнишка?

– Ты, помимо всего прочего, еще и в маразм впал? В самую мелкую щель сунешь нос. Я тут буду занят, старик, так что уходи, пожалуйста.

Донпхаль уселся в тени с таким видом, как будто ему было плевать на то, что скажет Чансок. Похоже, он не собирался уходить.

– Знаешь, какое мягкое это дерево? Больше всего жители Калопапа завидуют дереву коа. Она мягче человеческой кожи.

Донпхаль медленно встал и протянул голую руку, чтобы погладить дерево, как будто хотел снова ощутить эту мягкость. Чансок несколько раз обошел дерево, держа в руках рисунок на бумаге. Дрожь волнения отразилась на его лице.

Тэхо бродил туда-сюда посреди двора «Лагеря девять», как человек, погруженный в воспоминания. Деревянные здания, выкрашенные в темно-зеленый цвет, все еще выглядели уныло, но он почему-то был рад их неизменному виду. Он сел на плоскую скамейку под большим деревом. Сангхак, Чансок и покойный Пхен делали ее несколько дней, обрубив со ствола дерева ветки и затем обтесав его. Тэхо слегка похлопал по скамье, словно поглаживая их по щекам.

Его поразило то, что пока Чохе росла, играя в этом дворе, он тоже постепенно становился старше. Улыбка расплылась по лицу Тэхо, когда он вспоминал, как Чохе набивала рот приготовленной им едой. Многие люди покинули лагерь, но Симен осталась и стала старшей сестрой для всех них. Благодаря ее постоянному присутствию люди, которые время от времени останавливались в «Лагере девять», чувствовали себя так, словно вернулись на родину.

Подойдя к дому Симен, он слегка занервничал. Долгое время Тэхо считал ее своей сестрой, но теперь у него потели руки при мысли о том, что сейчас он встретит ее как будущую тещу. Сколько бы он ни думал об этом, женитьба на Чохе казалась мечтой или шуткой. Он не мог поверить, что это происходит наяву. «Не слишком ли я бесстыден?» – пробормотал Тэхо про себя и оправил одежду перед входной дверью. Впервые за долгие годы он покрасил волосы и чувствовал себя глупо. Лицо было помятым, потому что он не спал всю ночь. Он беспокоился о том, что произойдет, когда Чохе увидит его. Было неясно, чего ждать. Если бы его сватала не Симен, то, вероятно, Чохе и не глянула бы в его сторону. Ему хотелось просто довериться выбору человека, который знал его лучше, чем кто-либо другой. И, что самое главное, Тэхо был готов остепениться. Было бы идеально, если бы Чохе разделяла его желание. Он снова поправил воротник своего костюма и постучал в дверь.

Едкий запах горящего сухого сахарного тростника с далекой плантации проникал вглубь гостиной. Когда Чохе увидела, что Тэхо входит в дом, она убежала на кухню. Звон посуды давал понять, что она готовит ужин. Лицо Симен выглядело взволнованным, когда она нерешительно приветствовала его.

– Люди здесь все те же, верно?

– Есть и новенькие. Из прошлых жильцов осталось не так много. Ты сам знаешь, каково тут жить. Тем не менее люди теперь другие – не такие, как мы. Большинство поездили по разным плантациям. Дети ходят в школу в Гонолулу, и есть немало домов, где живут парами.

– А что насчет старосты? Я слышал, что этот человек намного лучше прежних.

– Все верно. Наш староста – кореец, и так оно получше. Сейчас все перешли на выращивание ананасов, поэтому рабочих стало больше. Приехало много филиппинцев.

Тэхо чувствовал себя неловко и смущенно, принимая ужин, приготовленный Чохе. Он не мог поверить, что девушка, которая когда-то бегала за ним по пятам и называла дядей, теперь сидит напротив как будущая жена. Не мог поверить в то, что приглашен сюда, в этот дом, куда заходил как в собственный, в качестве зятя. Жизнь в этом мире – поистине удивительная вещь.

– Поначалу вам может быть неловко, но разве не так бывает у всех пар? Начнете жить вместе – узнаете друг друга получше, а там и чувства появятся. Чохе только кажется резкой, но у нее мягкое сердце, и человек она щепетильный. Мне следовало познакомить вас двоих раньше.

– Я не хочу в мужья копателя могил.

Чохе встряла тут же, как только Симен закончила говорить, как будто на самом деле ей только и хотелось заявить это. Тэхо почувствовал, как еда, которую он глотал, застряла у него в горле.

– Когда это, живя здесь, мы могли позволить себе выбирать, чем заняться?

– Мне не нравится эта его работа.

– Стало быть, остальное в нем тебе нравится?

Симен подмигнула Тэхо, и на ее лице расцвела улыбка.

– Скажи-ка мне, многие ли женщины здесь выходят за того, кто им по душе?

– Но они женятся и заводят детей, потому что такова их судьба.

– Я не собираюсь заводить никаких детей.

– Ну тогда, может, просто поженитесь?

Вместо ответа Чохе отложила ложку с таким видом, будто сказать ей больше нечего. Однако Тэхо увидел, как она покраснела, и почувствовал облегчение.

Наен бродила по комнате для свиданий, глядя на дверь, как человек, который не может преодолеть нетерпение. Она решила встретиться с Чансоком, прежде чем начать жизнь с другим мужчиной. Надо было увидеть его лично и принять решение. Она не была уверена, был ли ее выбор взвешенным или нет – казалось, она шагает в тумане, на ощупь. Было ясно лишь то, что Чансок не может вернуться обратно и что она любит Чанхена. Она боялась, не зная, как сейчас выглядит Чансок, с которым они давно не виделись.

Она прождала полчаса. Чансок так и не появился. Остальные посетители заняли место у окна с видом на океан, откуда могли заметить, как человек, которого они ждут, подходит к дверям. Большинство приходящих пациентов были в шляпах или рубахах с длинными рукавами, независимо от жары. Иногда она видела людей, состояние которых было настолько тяжелым, что им трудно было смотреть в лицо. Среди тех, кто подал заявку на встречу, осталась ждать только Наен.

Наен достала фотографию Джуди, которую принесла, чтобы передать Чансоку. Чем больше она смотрела на снимок, тем больше дочка напоминала ей Чансока. Наен встала, утомившись просто сидеть и ждать. И тут же увидела, как Чансок вошел в комнату для свиданий. Он немного похудел, но во всем остальном мало чем отличался от себя прежнего. Хорошо для него.

– Привет, как ты?

Наен внезапно расплакалась при мысли о том, как долго она не говорила Чансоку «привет». Увидев ее, он остановился.

– Давно не виделись. Что привело тебя в такую даль? – спросил он, опускаясь в кресло поодаль от Наен.

– Наверное, ноги сильно тебя беспокоят… – неловко произнесла Наен, словно ей было стыдно за собственные, здоровые, ноги, видневшиеся из-под юбки.

– Потерплю.

Чансок ответил коротко, но голос его был слабым, недостаточно живым, и выдавал, насколько трудные времена выпали на его долю на Молокаи. Они помолчали, смотря на море. Возможно, потому, что поговорить нужно было о столь многих вещах. Как растет ребенок, вспоминает ли девочка хоть иногда отца, чем Наен зарабатывает на жизнь и как поживают знакомые. Но все эти слова замерли у него на языке. Чансок посмотрел на фотографию Джуди, которую дала ему Наен. Глаза его медленно начали наполняться слезами.

– Она так выросла. А ты через многое прошла.

Наен видела, что кончики его пальцев, которые сжимали фотографию, покраснели. Она быстро отвернулась, как будто увидела что-то, чего не могла вынести.

– Я встретила хорошего человека. Думаю выйти за него замуж. Мне очень жаль, Чансок.

Голос Наен сильно дрожал, как у ребенка, который провинился и просит прощения. Она тут же закрыла лицо обеими руками и приподняла плечи, чтобы подавить рвущиеся наружу всхлипы. Это показалось Чансоку знакомым. В первый день, когда он встретил Наен в иммиграционном центре, она плакала так же, говоря, что не выйдет замуж за Сангхака. В тот день Наен была одета в красную юбку и чогори, а теперь на ней было белое платье в светло-желтый горошек, а волосы завиты. Чансок повернулся и снова взглянул на море. Вода темная, как и пасмурное небо над головой. Наверное, будет сильный дождь. Значит, не понадобится поливать пересохшее поле таро.

– Ты поступаешь верно.

Чансок был искренне рад решению Наен, хотя и не понимал, почему она приехала в такую даль, чтобы поделиться с ним. Простая вежливость по отношению к отцу ее ребенка? Одолжение, которого он не желал. Мы все делаем такие вещи, чтобы успокоить собственную совесть, подумал он, и от этой мысли стало спокойнее. Они жили вдвоем, завели ребенка, но Чансок ни разу не посмотрел на Наен с любовью. Может, дело и не в том, что у него были чувства к Канхи, хотя и другой причины он тоже не находил. Сейчас он хорошо понимал ее поведение, но раньше сердце его было закрыто для нее. Он подумал: возможно, теперь он сможет примириться с теми днями, которые провел с Наен. И почувствовал, что благословляет ее решение от всего сердца, искренне.

– Я подумала, что сойду с ума после того, как ты вот так оставил меня. Ты занимал столько места в моей жизни… Я чувствовала, что не справлюсь одна. Пожалуйста, пойми меня.

Он кивнул, как будто то, что сказала Наен, было абсолютной правдой.

– Сначала я не могла простить тебя. Чем же я так согрешила?..

– Никто не виноват. Теперь, когда я думаю об этом, я понимаю, что ты была самой мудрой из нас четверых. Мне хотелось бы, чтобы мы все были более эгоистичными. Прямо как ты тогда. Честно.

Чансок медленно поднялся со стула. Кончики пальцев, державших фотографию, слегка подрагивали. Он медленно вышел из комнаты свиданий, слыша, как позади рыдает Наен. На улице начало темнеть. Вдалеке виднелась повозка, направляющаяся в колонию прокаженных.

Лоб Лани, когда Чансок потрогал его, был очень горячим. Лихорадка не спала, и время от времени женщина бредила. Ее пухлые губы совсем иссохли, а кожа на них потрескалась.

Чансок намочил полотенце и промокнул губы Лани. Она с трудом открыла глаза, а затем снова закрыла. Чансок внимательно посмотрел на ее лицо, которое за последние несколько дней исхудало. Область под глазами почернела, как будто ее обвели тушью. Тень смерти мало-помалу отражалась на этом лице.

Чансок разнервничался:

– Мы не можем ждать несколько дней. Она кашляет кровью. Многие люди умирают от туберкулеза и подобных ему осложнений, но Лани выглядела здесь лучше всех. Я никогда не подумал бы, что ее болезнь так быстро начнет прогрессировать. А что насчет этой лодки?

Донпхаль доводил его, беспрестанно выстреливая вопросами. Чансок молчал. Скажи этому старику слово, а он тебе выдаст десять поперек. Донпхаль сидел в тени на траве и наблюдал, как Чансок работает. Дерево превращалось потихоньку во вполне годное плавучее средство.

Чансок смотрел на почти законченную посудину счастливыми глазами. Лодка из дерева коа была заостренной спереди и гладкой сзади, как крестьянский башмак. В свободное от ухода за Лани время Чансок каждый день подстругивал и подпиливал свое творение. В углублении посередине было достаточно места, чтобы там с удобством мог разместиться один взрослый.

Чансок провел по корпусу лодки рукой. Она была гладкой и блестящей. Корпус был красивым, светло-бежевого цвета, как мякоть банана, а снаружи темно-коричневый, как скорлупа каштана, и эти тона гармонировали друг с другом, точно две волны.

Эта лодка отвезет Лани домой. Чансок заволновался, подумав о Лани, которая со вчерашнего дня была почти без сознания. Лодка должна стать подарком женщине, которая считала море своим домом. Оставались последние штрихи.

Именно Лани целыми днями смотрела на море, ловила рыбу, наблюдала за закатом и играла на гавайской гитаре. Чансок думал, что то место на свете, куда она хотела бы попасть последним, – это море.

– Ты знаешь, что означает слово «Лани»? – спросил Донпхаль так, будто ему стало скучно смотреть на молчаливую работу друга.

Чансок ни разу не задумывался о том, что означает имя Лани на гавайском языке.

– Это означает «рай». Красивое имя, правда? Разве это не значит, что каждый твой день должен быть безмятежным и прекрасным – райским? Только представь, как трудно, должно быть, было Лани жить с таким именем.

Донпхалю стало так грустно, что он даже прослезился.

– Хватит приходить сюда и реветь. У меня и без этого печалей полно.

– Эй, парень, я хочу, чтобы ты хотя бы знал значение ее имени, прежде чем отсылать прочь.

– А что с похоронами? Что нам делать?

– Я так думаю, что с людьми, которые знают Лани, свяжутся. Думаю, нам нужно немного подождать. Хотя когда такие, как мы, умирают, никто и глазом не моргнет. Но должна же у Лани быть какая-то семья. Может быть, они захотят провести прощание по гавайским канонам.

С наступлением ночи Лани быстро впадала в беспамятство. Она старалась не отпускать руку Чансока. Когда сознание ее окончательно помутнело, она сдавила его ладонь изо всех сил. Женщина неестественно широко раскрыла рот, делая последний вздох. Пошевелила губами, будто собиралась сказать что-то Чансоку, но ее голос был слишком тих.

– Махало Нуи. Махало Нуи…

Чансок выучил от нее, что это означает «большое спасибо». «Спасибо». Он молча осознавал эти слова. «Я – тот человек, которому она считала нужным сказать такое…» Держа Лани за руку, он пробормотал что-то про себя. Маленький клубок пальцев лежал у него в руке. Вплоть до самой смерти она продолжала глядеть на него широко распахнутыми глазами, силясь не терять сознание.

– Она такая мягкая и теплая… – проговорил Чансок, держа остывающую руку Лани.

Он думал о том, что это – последний раз, когда он сможет ощутить человеческое тепло, касающееся его кожи. В этот момент женщина последний раз посмотрела в окно. Взгляд ее был безмятежным. Затем она закрыла глаза навсегда. Чансок мысленно прощался с ней в комнате, наполненной шумом воды.

Оглаживая свою лодку в темноте, Чансок ощутил воодушевление. Словно касался шелка. Наконец-то лодка закончена! Чансок надеялся, что место, которого она достигнет в финале своего плавания, станет настоящим пристанищем для Лани. Там не будет ни ран, ни боли. Теперь, когда он почувствовал, что сделал хоть что-то для нее, на душе его стало легче. Не было ничего более одинокого, чем умереть на этой земле. Лани, вероятно, знала это лучше, чем кто-либо другой.

«Махало Нуи» – это были последние слова, сказанные Лани Чансоку перед смертью. Никто из ее семьи не приехал. И этот факт никого не разочаровал. Люди осознавали, что остров наполнен живыми мертвецами. Проведение похорон взяли на себя несколько человек, давно знавших Лани. Корзинку для шитья, нитки и оставшуюся ткань, брошенную Лани, забрали несколько женщин. Чансок отдал им все. Они даже не отказались взять всю ее одежду. Чансок понял, что иной раз и смерть может стать для кого-то даром свыше.

– Почему это я не могу? – сердито спросил Чансок.

Донпхаль не жалел сил, пытаясь отговорить Чансока от намерения положить тело Лани в лодку и отправить ее в море. Люди, собравшиеся на похороны, с интересом наблюдали за спором, точно за чем-то занятным.

– У этих людей есть свои погребальные ритуалы. Они сказали, что хотят сжечь тело и развеять пепел в море… Слушай, море – дом для них.

С этими словами Донпхаль потянул Чансока за руку. Он твердо стоял на своем, хотя лишь один слабый толчок повалил бы его на землю. Чансок был ошеломлен. В этот момент он наконец осознал, что не сможет покинуть этот остров по своему желанию, даже после смерти. Он не может даже как следует позаботиться о Лани. И лодка, которую он мастерил все это время, оказалась бесполезной, и это доводило его до белого каления.

Люди, собравшиеся на похороны Лани, были поглощены поеданием приготовленной еды. Для народа Калопапа похороны были просто таким днем, когда можно полакомиться чем-то особенным. Закончив есть, они запели. Песни были грустные, похожие на молитвы, – Лани иногда напевала их Чансоку. Только ее голоса сейчас не было слышно. Она ушла, и теперь им предстоит пребывать в разных мирах.

– Я как-то видел, как эти люди хоронят своих, и это было ужасно. Всю плоть они срéзали и сожгли, а кости и внутренние органы сложили в лодку, вывезли далеко в море и там сбросили в воду. Увидев это, я несколько дней ничего не мог взять в рот. – Донпхаля передернуло.

Похороны приближались к завершающей стадии. Гроб Лани, украшенный цветами и листьями, был прекрасен. После завершения песни и ритуала люди начали разжигать огонь, чтобы сжечь гроб. Огонь разгорался сильнее, и дерево медленно занималось. Неприятный запах гари поднимался в небо Калопапы. Люди начали расходиться один за другим.

Чансок вернулся к себе и неподвижно сидел в темноте. В доме, погруженном во мрак, было безумно холодно. Шум волн и звук водопада кружили по комнатушке, отражаясь от стен, а затем сливаясь воедино, словно заключая друг друга в объятия. Чансок погладил рукой постель, на которой лежала Лани. «Хале». «Махало Нуи». Он пробормотал про себя слова, которым она его когда-то научила. И внезапно почувствовал, что тоска по дому на Хило наполнила все его тело. Ему хотелось снова услышать голос малышки Джуди, почувствовать мягкость ее кожи, потрогать пухлые щечки.

* * *

В 1928 году, когда новость о том, что Пак Енман был убит в Пекине, достигла Пхова, корейская община загудела. Вокруг причины убийства ходили бесконечные необоснованные слухи. Когда мужчины собирались вместе, они часто повышали голос, споря. Это была естественная реакция на противостояние между Ли Сынманом и Паком Енманом, разделившим корейских иммигрантов на две фракции.

По какой-то причине новости об убийстве Пак Енмана корейские газеты посвятили лишь несколько строк. Те, кто защищал его, не могли сдержать своего волнения, заявляя, что тот был убит подло. Но эта волна продержалась недолго. Ли Сынман был отстранен от должности президента Временного правительства Национальной ассамблеей в Шанхае. Число людей, последовавших за ним, было намного больше, нежели тех, кто поддерживал Пак Енмана.

Каждый раз, когда я слышала что-то о Шанхае, я думала о Сангхаке. Я слушала все новости, которые приходили оттуда, но новостей от него не было. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я отправила последнее письмо на адрес Временного правительства в Шанхае. Внезапно до меня дошло, что он не вернется никогда. Я не могла избавиться от мысли, что, уезжая, он расставался не столько с Пхова, сколько со мной.

Поскольку Хонсок жил у меня, в доме больше не было одиноко. Правильнее было бы сказать, что с ним мне было спокойнее. Я поняла глубокий смысл того письма Сангхака. После того как Хонсок вернулся из Шанхая, он много времени проводил один в тишине, как будто долго не мог забыть поездку домой. Но со временем юноша, казалось, пришел в себя. Он снова начал ходить в школу и по выходным продолжал подрабатывать учителем корейского языка.

Воскресенья были относительно ленивыми днями. Купив с Хонсоком продуктов на неделю, я стирала вещи и убирала в доме. И вот одним неторопливым воскресным днем, после того как работа по дому была сделана, мы вдвоем сели лицом к лицу и поговорили.

– Учитель, я знаю вас с тех пор, как впервые встретил в школе-интернате. Я почувствовал в вас родственную душу и полюбил вас как собственную мать.

– Я почувствовала то же самое. Ты разве не знал? Другие ребята вечно жаловались, что ты – учительский любимчик.

– Любимчик? Да вы вечно меня ругали, причем меня одного!

Хонсок закатил глаза, словно я сказала какую-то неправду. Тем не менее, похоже, против слова «любимчик» он не возражал.

– Да, вот так проявляется мое отношение к любимчикам. Иначе я тебя здесь не удержала бы. Вечно волновалась о том, куда ты можешь удрать в следующий раз.

– Я тогда был подавлен. Не мог решить, стоит ли мне возвращаться в Корею или нет. Я винил отца за то, что он не остался тогда подождать меня – хотя бы на день. И еще волновался за него. Время тогда текло для меня очень медленно.

– Помнишь, как ты твердил, что хочешь пойти в военную школу за горой, в которой преподавал учитель Пак Енман?

– Так и было. В то время мне очень хотелось что-нибудь сделать, чтобы вернуться в родной город и увидеться с отцом и сестрами. Стать храбрым солдатом. Я думал, что это самый быстрый способ.

– Хорошо ли, что я тогда тебя остановила?

– Конечно. Я потому и смотрю теперь на вас как на свою мать.

Я до сих пор не могла поверить, что этот смелый молодой человек, сидевший передо мной, был тем самым Хонсоком из прошлого.

– Путешествуя с дядей Сангхаком, я впервые осознал, что мир такой большой и необъятный. А еще меня удивил тот факт, что корейцы живут по всему миру. Когда я приехал в Шанхай и увидел, как усердно пожилые трудятся в правительственном учреждении, сердце мое растаяло. Это были потрясающие люди. Я сказал Сангхаку, что останусь с ним в Шанхае, но он ответил, что это опасно, и посоветовал мне вернуться на Пхова. Он сказал – приезжай обратно, когда вырастешь и станешь сильным. Покидая Шанхай, я пожал ему руку, перед тем как сесть на паром, и из-за этого по-настоящему почувствовал себя мужчиной. Не знаю, что чувствовал дядя, но мое сердце колотилось как бешеное, а в носу щипало.

Хонсок потер нос рукой, словно вспомнив тот день.

И вдруг мне пришло в голову, что большой континент мог быть более подходящим местом для Сангхака. Он действительно счастлив там? Или думает, что просто не может больше вернуться на остров? Что я могу для него сделать? Впервые за долгое время мой ум утопал в размышлениях.

Между любовью и человеком

Товарищеская община, основанная Ли Сынманом, приобрела девятьсот тридцать акров лесной земли в Оола, на юге острова Хило, и была готова основать там деревню. В дополнение к существующим двум домам было построено еще семь, и в них въехало пять семей – в общей сложности двадцать восемь корейцев. Хотя в этом районе в основном занимались сельским хозяйством, для того чтобы воспользоваться выгодами расположения в лесу, построили еще и лесопилку. Довольно большое предприятие, на котором работало сорок рабочих, включая португальцев, коренных гавайцев и филиппинцев.

Наен решила поехать в общину с Чанхеном. Мнение об этом месте было у всех разное, тем не менее она решила мыслить позитивно. Прежде всего, ей понравилась цель, с которой товарищество создавалось. Поскольку ты получал тем больше дивидендов, чем больше вкладывал изначально, о старости можно было не тревожиться. Возможность реализовать мечту, покинуть место, где все вокруг знали ее, и начать свою жизнь с нуля вместе с Чанхеном, заставляла ее сердце биться чаще.

Когда Наен решила продать дом в Гонолулу, до нее вдруг дошло, что первым делом стоило бы рассказать об этом дочери. Наен навестила Джуди, которая жила в общежитии, и не без труда рассказала о Товарищеской общине. Ее обеспокоило то, что лицо Джуди потемнело, поэтому она быстро свернула рассказ. Джуди молча ела мороженое, пока Наен не закончила говорить. Наен понимала, что для дочери новости тяжелы. Она была чувствительной девочкой.

– Ты можешь приезжать туда в любое время, – сказала Наен, хотя в душе понимала, что Джуди, которая не приезжала домой на Хило даже по выходным, вряд ли захочет ехать в общину.

Джуди ударила ложкой по столу:

– Папа еще не умер, ты в курсе?

– Верно. Он по-прежнему твой отец, он всегда будет твоим отцом, но у твоей мамы больше нет мужа. Ты же помнишь, Джуди, каково было в том доме на Хило, когда папа ушел? Я плакала каждую ночь. И я не уверена в том, что могу и дальше жить одна.

– Так ты пришла сюда, чтобы спросить моего разрешения?

– Я просто хотела сообщить тебе об этом сама. Ты очень дорога мне, доченька.

– Мое сердце болит, когда я думаю об отце.

В конце концов Джуди расплакалась. Наен хотела сказать, что от того молодого, здорового отца, которого она помнила, больше ничего не осталось, но не смогла.

– Мне нужно как-то выживать. В Товарищеской общине мне не нужно будет беспокоиться о том, как заработать на хлеб. А еще я смогу получать дивиденды в соответствии со вложенной суммой.

– Поезжай. Я собираюсь в Калифорнию после окончания учебы. Перед отъездом я очень хочу повидаться с отцом. Но поскольку я еще несовершеннолетняя, я не могу навестить его одна.

– Джуди, я продала дом. Дядя Чанхен помог мне решить этот вопрос. Я уезжаю в общину, надеюсь, навсегда. Надеюсь, я буду получать достаточно, чтобы оплачивать твою учебу и затем свадебные расходы.

– Как ты могла продать тот дом?! Это же была первая собственность отца на Хило. Ты знаешь лучше меня, как тяжело он трудился, чтобы купить его! Даже когда вы переехали оттуда, он не смог продать дом, несмотря на долги. Думаешь, раз я была ребенком, то я ничего не помню?

Джуди впала в ярость от этой новости. Наен такого не ожидала и не придумала выхода лучше, как закрыть глаза и погрузиться в свои мысли.

– Каждый раз, когда я приходила в этот дом, я чувствовала… Будто отец еще с нами. Ты даже не обсудила это со мной. Я же не маленькая, тебе нужно было мне сказать раньше!

Наен ничего не ответила, хотя могла бы сказать, что решение о продаже и ей далось нелегко. Возможно, Джуди была права. Это был дом, где рука ее мужа касалась каждого гвоздя и каждой стены. Они начали свою жизнь молодоженами в этом маленьком обувном магазинчике. Чансок всегда осматривал дом, когда приезжал в Гонолулу. Когда Наен решила выйти замуж за Чанхена, она хотела продать дом в первую очередь для того, чтобы заполучить средства для переезда в общину, но у нее также было сильное желание полностью стереть воспоминания о Чансоке.

– И вот сейчас он там медленно умирает… – После этих слов Джуди вылетела из комнаты, будто эти слова рвали ее на части изнутри.

В последнее время, когда Наен смотрела на Чанхена, она нервничала совершенно без причины. Нет, причина все же была. Он возвращался домой все позже и позже. Наен чувствовала тревогу. Не было смысла обвинять его в чем-либо. Но ее тревожные чувства только подхлестывали подозрительность. В Товарищеской общине пока прогресса не было, и об их свадьбе Чанхен тоже перестал говорить. Наверное, это было основной причиной нервозности Наен.

Вот и сегодня Чанхен вернулся очень поздно.

– Я должна освободить дом через десять дней.

Чанхен, казалось, глубоко задумался, услышав слова Наен, и она подумала, что эта холодность странна.

– Когда я получу остаток платы за этот дом, мы вложимся в переезд и сможем уехать отсюда.

Наен хотела сказать, что она делает для него все, и еще, честно говоря, хотела сказать, что расстроена тем, что он приходит домой так поздно и не хочет ходить вместе в церковь. Наен безумно донимали мысли о женщинах, которые в своей обычной манере крутятся около него в церкви.

– Я готова пожениться, если ты готов. Я в своем выборе уверена.

Услышав слова Наен, Чанхен раздавил в пепельнице сигарету. Звук выдыхаемого дыма был необычно громким – как тяжелый вздох. Его брови подскочили высоко вверх – это было привычкой, сигнализировавшей о глубокой задумчивости. Наен утешала себя мыслями о том, что ее отношения с ним уже так глубоки, что она может распознавать значение каждого его движения. Но одновременно терзалась вопросом, какую же ошибку совершила на этот раз. Наен не могла понять его поведения – никакой реакции даже на слова о свадьбе, которые непросто ей дались.

– Знаешь, про общину… Дела у них идут не очень хорошо. Я слышал, что они заняли много денег у банков, потому что изначально неверно все рассчитали…

Наен была рада, что он наконец заговорил. Однако о браке все еще не было ни слова. Она подошла ближе и села рядом.

– Ты ведь знаешь, что я не могу провести без тебя ни дня, да? Если мы будем вместе, то я готова хоть в общину, хоть на Кауаи, хоть на Мауи… Да куда угодно.

Наен говорила от чистого сердца. Когда Чанхен кивнул и погладил ее по спине, она еле сдержала готовые пролиться слезы. Его поведение убеждало, что их отношения не изменились.

– Что с тобой приключилось за эти дни?

Чанхен не оттолкнул Наен, когда она уткнулась ему в грудь. А, напротив, тепло обнял ее. Он до сих пор считал, что она – прекрасная женщина. Чему он не мог доверять, так это своему сердцу, – возможно, потому, что он привык за долгие годы быть один.

Наен же была расстроена: ей казалось, что Чанхен отдаляется от нее безо всякой причины. Какой же она была одинокой все это время! Она больше не могла представить себе жизнь без него. Когда его рука скользнула по телу Наен, она подумала, что, наверное, переживает напрасно. Наен не испытывала ничего подобного, когда жила с Чансоком. Ей хотелось верить в то, что вот сейчас у нее была настоящая любовь. А как иначе назвать это чувство?

«Лагерь девять» был переполнен, как банкетный зал. В воздухе разносился ароматный дух костра, знакомые с утра подтягивались один за другим. Это был день венчания Тэхо и Чохе в церкви Эва. Пришло множество корейцев, и различить гостей невесты и гостей жениха было непросто. Все знали друг друга, были соседями и прибыли на Пхова примерно в одно время.

Вид людей, красиво одетых в европейские костюмы, бок о бок с теми, кто был облачен в ханбоки, вызывал улыбку на лице. Люди из других лагерей тоже улыбались, поглядывая на молодоженов с любопытством.

Единственным человеком, который выглядел счастливее невесты, была Симен. Она казалась чуть вымотанной, как студентка, которая только что сдала трудный экзамен и ждала приятных каникул. Именно поэтому ханбок, который был на ней, выглядел легким, как крылышки стрекозы.

Стелла, приехавшая из Бостона, была одета в светло-фиолетовое платье, а на голове у нее красовалась широкополая шляпа. Она резко выделялась среди других свадебных гостей. Оглядывая зал для церемонии, Стелла держала за руку своего сына Марка-Сынвона Паксо.

Тэхо на миг запнулся, очутившись перед Стеллой. Она выглядела гораздо более взрослой и куда здоровее, чем несколько лет назад. Из всех присутствующих Стелла смотрелась самой ослепительной.

– Стелла…

Тэхо хотел бы искренне извиниться перед Стеллой. Если бы в церкви их было только двое, он упал бы ей в ноги и покаялся. Но каждый раз, размышляя над этим, он не мог толком сформулировать, за что именно должен просить прощения. Когда произошел тот инцидент на кладбище, Тэхо не чувствовал, что совершает насилие. Запах молока замутил его сознание, и он будто совершал какой-то обряд. Тем не менее это происшествие навсегда сохранилось в его сердце вместе с чувством вины. Ему было действительно стыдно и больно. Он просто хотел признаться в содеянном.

– Зять… Я знаю, насколько ты доброй души человек.

Слова Стеллы были неожиданными. Она широко улыбнулась и схватила Тэхо за руку. Ее мягкие вьющиеся волосы слегка покачивались возле лба. Казалось, в улыбающихся глазах заблестели слезы. Стелла оказалась жизнерадостнее и увереннее, чем он ожидал, и Тэхо оценил этот факт по достоинству.

– Стелла… Спасибо, что приехала издалека.

Она несколько раз кивнула в ответ. Он не мог избавиться от ощущения, что та пара слов, которыми он с ней обменялся, даровала ему покой. Тэхо был страшно счастлив, почувствовав, что его не только простили, но и как бы наградили.

Еще до окончания церемонии гости понемногу начали стекаться во двор лагеря. Казавшийся просторным, теперь он становился все теснее и теснее из-за толпы народу. Гости уже ничем не отличались от хозяев: всем принесли еды и все с удовольствием угощались. Кувшины с напитком, приготовленным из дрожжей, переходили по кругу, как и тарелки со свининой, купленной в китайской деревне. Дети утащили по миске лапши и сидели в теньке. Все знали друг друга в лицо. Только малыши как будто стали взрослее, а взрослые понемногу старели. Единственное, что оставалось неизменным в «Лагере девять», – это высокие деревья папайи.

– Кто же теперь будет рассказывать нам грустную историю любви?

– Может, у тебя появятся отныне другие истории? Теперь, когда ты женился, может, начнешь смешить нас, а?

Впервые за долгое время смех множества мужчин эхом разнесся в небе над лагерем.

– Ничего я такого не рассказывал…

Новоиспеченный жених почесал затылок, как будто ему было неловко перед невестой. Люди снова засмеялись. Звук веселья прокатился над лагерем, и дети смеялись вслед за взрослыми, хоть и не понимали, над чем.

– Да брось. Твоя невеста уж наверняка сто раз это слышала в этом самом дворе, еще ребенком.

– Да, ребята, эти молодожены уж слишком хорошо знают друг друга… Не ждет ли их скучнейшая на свете первая брачная ночь?

Тэхо замахал руками, прося их остановиться.

– Наконец-то все эти годы, что ты терпел и ждал, окупились.

– Наверное, с ног сбился, ища невесту, которая выглядела бы как твоя дочь?

Каждый раз, когда озорные гости отпускали очередную шутку, лицо жениха краснело. Он то и дело с озадаченным видом вытирал пот со лба. Люди смеялись так громко, что, казалось, от их хохота вот-вот обрушатся небеса.

* * *

Даже издалека было видно, что Наен выглядит встревоженно. Я слышала, что она давно переехала в Гонолулу, но я впервые увиделась с ней вновь. Наен, которая смотрела мне в глаза, слегка махнула рукой. Я тоже подняла руку в знак приветствия. Но в тот момент, когда я собиралась подойти к ней поздороваться, она отвернулась. Я растерялась, подумав, что ей все еще, должно быть, некомфортно со мной.

Тэхо пожимал руку каждому гостю. Я забеспокоилась, когда он подошел к Сунре и склонил голову, не говоря ни слова. Он был самым близким другом ее покойного мужа, господина Пхена. Он должен был напомнить ей супруга. И женились они в этой самой церкви.

Сунре в упор посмотрела на Тэхо, стоящего перед ней. Он протянул руку, и Сунре пожала ее в ответ, а затем коротко обняла Тэхо. Люди начали перешептываться. Кто-то пошутил: «Это в американском стиле», – но никто не засмеялся. Кажется, из чьих-то уст вырвалось слово «колдунья», но я не была уверена, верно ли расслышала. Возможно, я просто волновалась, как бы ничего лишнего о Сунре не вышло наружу, и мне послышалось.

Что было удивительно, так это то, что Сунре обняла Тэхо. На мгновение мне показалось, что я вернулась в то время, когда все мы жили вместе в лагере. Я совершенно точно подглядела ту невинную улыбку, ярко сияющую на ее лице, которую увидела, когда впервые прибыла в лагерь.

Я не могла оторвать глаз от Наен, которая тревожно ходила с места на место. Она как будто кого-то ждала. Я предположила, что этот человек – Ли Чанхен. Я мало что знала о нем. Наен, казалось, перестала ждать, схватила Джуди за запястье и приготовилась уйти. Джуди выглядела раздраженной, как будто ей не хотелось покидать праздник. Люди время от времени поворачивали головы и перешептывались, подслушивая ссору матери и дочери.

– Что такое? В чем дело?

Наен даже не ответила мне. Я предложила отойти туда, где будет потише. Сначала она отказывалась, но чем дальше мы отходили от «Лагеря девять», тем, казалось, увереннее становилась – только внезапно расплакалась. Сколько уже лет прошло с тех пор, как мы двое жили бок о бок? Я на мгновение оставила свои размышления и попыталась все вспомнить. Я оказалась в том дне, когда мы впервые прибыли на остров Пхова. Сейчас было такое ощущение, будто мы снова очутились в том моменте. Казалось, красный хвостик до сих пор болтался у нее за спиной.

– Я не знаю… Я так несчастна.

Когда мы дошли наконец до нескончаемых полей сахарного тростника, Наен рухнула на землю. Солнце, светившее с запада, медленно опускалось и озаряло поле золотым светом. Наен начала громко рыдать, как будто очень долго ждала этого момента. Я присела рядом с ней. Наен не переставала плакать, и ее рыдания разносились по полю и, как ни странно, гармонировали с красотой закатного солнца.

– Ты когда-нибудь слышала шум дождя, бьющего по листьям тростника? Какой инструмент в мире еще издает настолько прекрасные звуки? Это так красиво, что грусть улетучивается.

– Он не приходит домой уже три дня. Мы собирались сегодня попрощаться со всеми вместе.

Голос Наен разносился над полем. Она сказала, что несколько дней назад впала в бешенство, когда Чанхен сказал ей, что собирается снова на материк. Вытирая слезы, она говорила, что и сама понимает: то, как она набросилась на него, было недопустимо.

– Со мной такое впервые. Я никогда раньше не была так одержима кем-то. Если я не вижу его, я чувствую такую тревогу, что не могу этого вынести. Канхи, что мне делать? Я не знаю, почему у меня так болит сердце. Я думала, что отдала ему всю себя – вернее, отдала все, что только было для меня дорого. Но, думая об этом, я понимаю, что у нас, наверное, даже ничего общего не было. По крайней мере, видимо, сам он думает так. Я не знаю. Все так запутанно…

Плечи Наен затряслись, и она заплакала еще горше прежнего. Просто не верилось, что у нее внутри еще осталась влага. Такие слезы не льют по кому-то, кем не дорожат. Я завидовала ее страсти. Я-то в последнее время только и делала, что думала ни о чем – да и ничего особенного не делала.

– Да что же это такое? Я верила, что это любовь, но если нет… Если то чувство, которое я сейчас испытываю, не любовь, тогда что же у нас было? – жаловалась Наен, шмыгая носом.

– Если ты верила, что это любовь, то это была любовь. Чувство не меняется. Что меняется, так это люди.

– Я сделала свой выбор, выбрала жить с этим человеком. До этого раза я никогда в жизни не принимала решения полностью самостоятельно. Ты же знаешь. Наверное, я до сих пор придерживалась прежнего выбора, потому что, к счастью или к горю, он был твоим…

Внезапно Наен замолчала. Назвав решение, которое я приняла для нас четверых, моим выбором.

– Ты могла отвергнуть мой выбор. Принять мой выбор – вот был твой. Забыла? Ты сказала, что я единственная, кто может помочь тебе.

Я слышала, как из лагеря через пустое поле до нас доносятся приглушенные звуки игры на чангу [21] и кквэнгвари [22]. Послышалось пение гостей.

– Я… Завтра я еду на Молокаи.

Наен посмотрела на меня широко открытыми глазами.

– Я не могу так просто бросить его. Мои чувства искренни, вот почему мне нужно туда поехать. Это мой осознанный выбор. Я приняла это решение самостоятельно, и ничто меня не остановит.

Наконец-то я смогла быть честной с собой.

– Ты? И откуда у тебя право так поступать?! – Внезапно голос Наен подскочил.

– Таких прав нет ни у кого.

Говоря это, я была откровенна, хотя вряд ли мой ответ удовлетворил Наен. Она какое-то время смотрела на меня, не говоря ни слова. Я не избегала ее взгляда. И в будущем у меня не будет причин избегать его. Наен отвернулась, а затем снова заплакала, уронив голову. Со двора «Лагеря девять» доносились звуки тихого пения вперемешку с ветром. Резко стемнело.

Сунре уже несколько часов неподвижно сидела перед портретом богини Пеле. Хоть она и молилась, но не чувствовала покоя. У нее не выходило ни на чем сосредоточиться. Когда рано утром она садилась с зажженной свечой, в сердце ее загоралась искра, и она погружалась в молитву. Однако со дня свадьбы Сунре было тяжело заниматься повседневными делами.

Все время, пока церемония не завершилась, она бродила туда-сюда перед церковью. Сунре думала, что забыла обо всем происшедшем с ней, но старые раны были вскрыты снова. Прачечная, где она стирала рабочим грязную одежду, и кухня, где готовила им трижды в день. Хоть Сунре и была втайне рада, что эти места остались неизменными, но, увидев их, она почувствовала печаль. Теперь женщины с незнакомыми лицами пользовались вещами, которыми когда-то пользовалась Сунре, как своими собственными. Молодая девушка на кухне косо взглянула на Сунре и увидела женщину средних лет, которая будто бы никогда не была молодой женой, работавшей на этой же кухне. Сунре, вытянув шею, рассматривала помещение снова и снова под гомон людей.

Вдруг чья-то рука похлопала ее по плечу. Сунре обернулась и увидела перед собой Симен.

– Симен…

– Я так рада, что ты пришла.

– Прости, что видишь меня в таком состоянии…

Сунре действительно была благодарна за приглашение на свадьбу, но скрыть бушующие внутри чувства ей было непросто.

– Ничего. Разве в нашей жизни радостные и печальные события не переплетаются между собой? Неудивительно, что ты чувствуешь себя так. Иначе можем ли мы называться людьми? Какой человек сможет вынести то, через что тебе пришлось пройти? Ты, женщина, стоящая передо мной, – сильна по-настоящему. Я неимоверно горжусь тобой.

Симен утешала Сунре искренне. Возможно, она утешала и саму себя. Симен нисколько не волновало, что люди шептались у нее за спиной о том, что она привела на свадьбу в церковь колдунью. Она привечала всех, кто захотел прийти поздравить ее.

Сунре легла на пол и закрыла глаза. Тело ее настолько отяжелело, что она не могла пошевелить даже кончиками пальцев. Уголек мелькнул перед глазами, а затем исчез. Если она отпустит искру, похоже, ей тоже придется исчезнуть. Сунре протянула руку из последних сил. Внезапно перед ней возникла богиня Пеле с волосами до пят. Пламя нежно перешло на ее длинные волосы. Искры рассыпались по кругу, снова собрались, сверкая, как капли воды, на концах длинных волос и разбивались об пол. Сунре встала, чтобы ухватиться за пламя. Она взмолилась, чтобы Богиня услышала ее.

Пеле взглянула на протянутую руку Сунре и отстранилась. Языки пламени воспарили за ней ввысь и там медленно начали угасать. Святилище вновь погрузилось в глубокую тьму.

Сунре ни о чем не жалела. Она не жалела, когда швырнула свечу, которую держала в руках, в сторону святилища. Она оставила дом позади и медленно спустилась с холма. Куда ей идти? Сунре некоторое время думала об этом, но не смогла придумать ни одного места, куда направиться. Она просто хотела сесть на корабль. Огонь разгорался позади, охватывая дом.

В ту ночь святилище Сунре, которую корейские женщины, живущие на Пхова, посещали, чтобы получить утешение, было сожжено дотла. Сильный пожар перекинулся на соседние холмы, надолго оставив в окрестностях запах гари.

Полиция сообщила, что в огне никто не погиб. Имя Сунре снова появилось на устах у людей. Только теперь она была не «женщина, погубившая двоих мужчин», а «женщина, которую даже божество оставило».

Пути любви

Чансок мыл грязные ботинки перед домом. Даже когда я подошла ближе, он, казалось, остался полностью поглощен этим делом. В конце концов он почувствовал на себе мой взгляд и встал, положив рядом с собой мокрые ботинки. Чансок взглянул на меня, нисколько не удивившись. Он отвернулся, затем снова повернулся ко мне, взял мокрые ботинки и стряхнул с них пыль. Вымыв руки, он пригладил волосы и взял в руки трость. До этого момента я наблюдала за ним без слов. Мне нравилось его молчание.

Мне подумалось, что так он приветствует меня – по-своему. Когда я внимательно посмотрела на него, Чансок отвернулся, вероятно потому, что был смущен тем, как выглядит. Я схватила его за руку, когда он пытался повернуться спиной. Я не знала, откуда взялась во мне эта смелость, но меня и правда уже ничего не пугало. Я не думала, что будет, если я коснусь его тела. Протянув руку, я провела ладонью по его лицу.

Ладонь моя слегка дрожала, касаясь его носа и губ. Или, возможно, это его лицо дрожало. Меня взволновало то, что рука моя, которая когда-то гладила его фотографию, сейчас прикоснулась к его лицу взаправду.

– Мне нравится здесь море. Давай сходим туда, – сказал Чансок, отшагивая от меня.

Песок, нагретый полуденным солнцем, излучал тепло. Чем глубже проваливалась нога, тем больше прохладных влажных песчинок попадало мне между пальцев. Молодой краб вынырнул из песка, сделал несколько шагов и снова исчез.

– Всякий раз, когда я вижу море, я думаю о своем старом доме. О том, где я столько грезил о тебе, получив твое письмо. Дом, где ты могла бы стать моей женой. Где родились бы и выросли наши дети.

– Я тогда была очень смелой, да? Что я написала в этом письме?

– Спрашиваешь меня о содержании письма, которое сама даже не помнишь?

Чансок засмеялся. Я была счастлива видеть его улыбающимся. Песок под ногами был теплым и мягким.

– «Мне неловко выходить замуж, получив от вас только фотографию, но основываюсь не только на фото…» Что-то такое.

Я рассмеялась так громко, что едва не рухнула на пляж:

– Я правда была такой прямолинейной?

– Думаешь, это все?

– А что там было еще?

Все, что я могла вспомнить, это то, что писала письмо, и примерно – о чем там говорила. Мне было восемнадцать лет, и подробности со временем потускнели в памяти.

– Ты написала: «Я считаю, что характер человека можно раскрыть даже по одной фотографии», кажется. А еще: «Мое сердце тронуло то, что вы не женитесь ни на ком, кроме женщины из Чосона». По-моему, что-то вроде этого.

– То есть ты хочешь сказать, я там призналась, что влюбилась в тебя с первого взгляда, по фото?

– Да, вся суть написанного сводилась, в общем, к этому.

Я покачала головой и засмеялась, не в силах поверить, что он помнит подробности письма, написанного столько лет назад. Но то, что он сказал, не было ложью. Я точно вспомнила, почему решила выйти замуж и уехать на Пхова. Момент, когда я увидела фотографию Чансока, так и встал перед глазами. Этот миг отпечатался в моей памяти очень ярко. Фотографию сделали, когда Чансок слегка наклонил голову набок. Взгляд его был умиротворенным, он выглядел задумчиво и, казалось, говорил со мной, пока я смотрела на изображение. Белая рубашка и аккуратно отглаженный воротник костюма казались идеальными, как заточенное лезвие. Черные густые волосы, которые выглядели так, будто их только что вымыли и высушили, с четкими следами расчески, блестели. По моему телу пробежали мурашки, настолько замечательной идеей это представилось мне тогда: отправиться на Пхова и встретиться с тем, кто показался мне как будто старым знакомым.

Мы двинулись в сторону дерева, чтобы присесть в тени. Глядя на море, помолчали.

– Я понятия не имела, что Молокаи – такое красивое место. Я думала, что все острова одинаковы. Мне даже стало спокойнее на душе оттого, что ты живешь посреди такой красоты.

– Не сказал бы так. Изумительная прелесть этого острова делает мое положение еще более несчастным. В таких местах, как это, раны ноют сильней.

Только тогда я присмотрелась к его лицу. И осознала, что то, как оно кривится от горя и гнева, обусловлено не просто прошедшими годами. Образ молодого, подтянутого юноши остался теперь лишь в моей памяти.

– Мои ноги постепенно стали терять чувствительность, и кончики пальцев онемели. Но я здесь вижу радугу, слышу пение птиц, и все цветет круглый год. Как дурак, как ребенок, почти каждый день я желал, чтобы на моем теле выросли крылья. Все, чего я хотел, это выбраться с этого острова, убежать прочь. Я чувствовал, что мир действительно жесток. Сначала я бесился и обижался, думая, что не заслужил такого. И да, я скучал по тебе. Извини, это звучит глупо. Но человеческий разум – странная штука. Если тоска длится долго, она превращается в злость. Я злился на тебя за то, что ты не зашла ко мне тогда, а еще злился на себя самого за то, что тоскую по тебе, даже будучи таким…

Инстинктивно я положила ладонь ему на плечо. Мне хотелось поддержать его из-за того, что он пережил. Но Чансок вздрогнул и скинул мою руку.

– Эта комната наполнена звуками воды.

Я оглядела комнату, где жил Чансок. Водопад шумел непрерывно.

– Шум волн и водопада… Я рад тому, что они заглушают мои рыдания.

– Джуди уже выросла до такой степени, что стала похожа на леди.

После этих слов Чансок на мгновение радостно встрепенулся:

– Иногда я даже не могу поверить, что у меня есть ребенок. Как это объяснить? Я как будто родился и вырос на Молокаи. Люди, которых я встречал за пределами этого острова, и все, что я видел в мире вокруг, было всего лишь сном, и только время, проведенное здесь, стало реальным.

Чансок внимательно смотрел на меня, словно спрашивая, могу ли я понять, о чем он говорит.

– То, что я сейчас перед тобой, кажется тебе реальным?

Казалось, он на мгновение задумался, затем кивнул. А потом встал, собирая свою одежду, и сказал, что будет спать на улице. Я запретила ему.

– Завтра я, возможно, начну жалеть, что приехала к тебе, и буду жалеть до конца дней. Но сейчас я чувствую себя счастливой. Неужели те слова, которые ты сказал мне на поле сахарного тростника, были ложью?

Он беспомощно рассмеялся и сел:

– Спать в одной комнате будет глупо.

Чансок забормотал что-то, как человек, потерявший рассудок, а потом стукнулся головой о стену.

– Несмотря на то что у меня была эта ужасная болезнь, каждую ночь я лежал один в этой комнате и думал о тебе. Невозможно было поверить, что мое тело гниет, а мое сердце при этом продолжает жаждать тебя. Я хотел прикоснуться к тебе. Прости, что я несу!

– Какой части моего тела ты хотел бы коснуться сильнее всего?

Чансок нервно рассмеялся над неожиданными словами Канхи. Потом глубоко задумался:

– К волосам.

Он произнес это четко, как ребенок, который учится говорить, или как человек, заранее подготовивший ответ. Я легла и выправила волосы из-под головы. Поколебавшись, он запустил в них пальцы и начал поглаживать. Я пожалела, что сделала стрижку перед тем, как ехать сюда. Слабый стон Чансока донесся до моего уха. Я отчетливо чувствовала, как мои волосы скользят между его пальцами. Он начал напевать неизвестную мне мелодию. Это было похоже на попурри из всех песен, которые он когда-либо слышал с момента своего рождения. Иногда звучало задорно, а иногда грустно. Должно быть, там была и песня, которую он выучил у местной гавайской женщины. В зависимости от мелодии его руки ускорялись и замедлялись. Я чувствовала сонливость, и перед глазами стоял туман. Ощущение его пальцев, перебирающих мои волосы прядь за прядью, погрузило меня в умиротворение.

Сколько времени они пролежали так? Чансок повернул голову и посмотрел на длинную тень бананового листа на потолке. Каждый раз, когда дул ветер, тень покачивалась. Чансок подумал, что пейзаж, который он всегда видит перед собой, сегодня особенно красив. Даже звук воды, наполняющий комнату, был загадочным.

Канхи уже уснула. Чансок вдруг почувствовал, что жизнь его стала похожа на сон. Нет, это и правда было сном. Ему казалось, что вещи, которых он касается, исчезнут, когда он откроет глаза. Он долго смотрел на спящую Канхи. Лицо человека, который был одновременно его надеждой и отчаянием, в темноте выглядело умиротворенным. Чансок вздохнул и проглотил слезы. Даже в кромешной темноте он мог рассмотреть каждую черточку. Он вглядывался снова и снова, чтобы четко запечатлеть это лицо в своем сердце. Он подумал, что все, пережитое им до сих пор, было пережито ради одного сегодняшнего дня, ради этого момента. Видя предмет своих мечтаний воочию, прямо перед собой, он чувствовал себя скорее опустошенным, чем счастливым. Чансоку становилось все яснее, что он ничего не может для нее сделать. Было бы лучше скучать по Канхи и винить ее на расстоянии.

Чансок нежно перебирал волосы Канхи и аккуратно заправлял их за ухо. В этот самый миг у него возникла мысль, что он может в конце концов превратиться в чудовище. Эта мысль парализовала все чувства его тела. Он медленно убрал пальцы, которые уже начали твердеть, а затем лег на расстоянии, как будто боялся, что она может коснуться его тела. В нем больше не осталось ни надежды, ни обиды.

На улице постепенно посветлело – достаточно, чтобы предметы в комнате можно было четко разглядеть. Чансок открыл дверь и вышел. Ранний утренний воздух ударил ему в лицо. Он подошел к тому месту, где оставил свою лодку. Длинный корпус медленно появился из утренней тьмы. Чансок развязал веревку, привязанную к дереву. Лодка соскользнула в воду, как будто ждала этого момента.

Лодка была сделана для Лани, но она умерла, даже не сев в нее. Каждый раз, смотря на эту лодку, он думал, что на самом-то деле, получается, выдолбил ее для себя самого. «Этот остров ты не сможешь покинуть, даже если умрешь». Каждый раз, когда Чансок замечал, как его руки и ноги теряют чувствительность, ему хотелось выйти в открытое море. Казалось, что по другую сторону его будет ждать вечный рай. Он чувствовал то же самое, когда покидал свои родные края, отправляясь на Пхова.

Солнце постепенно поднималось над головой. Горизонт окрасился в красный цвет. Идеальное время для отплытия. Он энергично направил каноэ навстречу утреннему морю. Тяжелые времена остались позади. Он чувствовал то же волнение, с каким садился на паром, направлявшийся на Пхова. Мысль о том, что он движется навстречу новому миру, не оставляла в его душе места для страха.

– Я не брошу свое бренное тело на этом острове. Ни капли моей крови, ни клочка плоти не достанутся этой земле

Глаза Чансока сверкали. Он начал грести энергичнее. Утреннее солнце только-только всходило над горизонтом. Наступил новый день. Он стиснул зубы и поклялся себе, что на острове ему могилу не выроют. «Не оглядывайся. Позади – лишь глупые воспоминания о прошлой жизни». Утренний солнечный свет согревал предплечья Чансока, пока он греб.

Каждый божий день Наен бродила возле входа на территорию общины. Надежда на возвращение Чанхена со временем не угасла. Хоть она и знала, что ожидание может быть бесконечно, в какой-то момент это стало единственным, что держало ее на этой земле.

В некоторые дни она смотрела на море вдалеке, а в другие – просто сидела на земле и наблюдала, как мимо проезжает случайная повозка или грузовик. Однако из них никто не выходил. Чего она ожидала на самом деле? На обратном пути в общину Наен спрашивала себя, действительно ли так сильно хотела дождаться именно его.

– Я буду ждать. Буду ждать, когда ты вернешься! – кричала Наен ему в спину, когда он собирался ее покинуть.

Он встал, неся две сумки точно так же, как когда впервые пришел в ее дом. Как и во время их первой встречи, Чанхен был опрятно одет в тот же белый костюм и на ногах у него были белоснежного цвета туфли.

– Скажи мне. Я хочу знать причину, – воскликнула Наен ему вслед.

У нее было ощущение, что они никогда больше не увидятся.

– Люди вроде меня не могут осесть в одном месте. Только на этот раз я это четко осознал. Я, конечно же, думал о том, чтобы провести оставшуюся жизнь с тобой, но понял, что еще не привык любить кого-то и брать на себя ответственность. Я хочу быть честным с самим собой. Это мой способ любить.

– Неужели это все, что ты можешь сказать? Разве мы не любили друг друга?

– Мой отец лелеял дерево хурмы перед домом, но однажды срубил его, сказав, что оно закрывает вид на гору. Тогда я не понял его, но теперь, мне кажется, понимаю немного лучше. Я чувствую сейчас то же самое.

Наен заткнула уши и повернулась к Чанхену спиной.

– Я буду ждать. Не буду запирать дверь, пока ты не вернешься!

Каждый день проходил без изменений. Когда три угольные печи были построены, женщины и мужчины, проживающие в Товарищеской общине, занялись другой работой – каждый вносил свой вклад. В районе Оолы, где располагалась община, часто шли дожди, поэтому вокруг было много зелени. Жители решили использовать деревья для изготовления древесного угля и начали продавать его. Мужчины рубили стволы и оставляли их перед угольной печью. Женщины аккуратно складывали все в камеру сгорания. Печь была размером с вагон поезда. Пяти женщинам требовалось полдня, чтобы заполнить ее.

Просыпаясь утром, Наен спускалась к воротам, стояла там какое-то время, а затем возвращалась, чтобы помочь в изготовлении древесного угля. Ее шершавые ладони больше не болели, даже когда их кололи шипы деревьев. Наен научилась складывать дрова быстрее и выше, чем любая другая женщина в общине. Закончив мыть посуду после ужина, она сразу же шла спать. Тело ее уставало, но разум был бодр.

– Они сказали, что возвращают присланный нами уголь из-за плохого качества, – растерянно произнес господин Кан, управляющий делами в общине.

– Какая-то бессмыслица! Эти люди все время покупали у нас уголь, а тут – на тебе!

Мужчины, обедавшие за столом, начали громко возмущаться. Дело происходило вскоре после того, как пиломатериалы, которые должны были доставить на военно-морскую базу США в Перл-Харборе, были признаны бракованными из-за низкого качества. А теперь люди были в бешенстве, узнав, что их решение превратить заготовленную древесину в уголь и продавать его, ни к чему не привело.

– Понимаете, много древесного угля поступает из материковой части США. Там холодно, поэтому деревья жесткие. Уголь из них имеет хорошую теплопроводность и горит дольше, поэтому говорят, что его нельзя сравнивать с производимым здесь.

– Тогда… Как же нам быть? – едва дав господину Кану договорить, спросил взволнованно господин Ли, поднявшись с места.

– Мы находимся в процессе переноса срока погашения банковского кредита. Подождем еще немного.

– Подождем? Мы работаем до полусмерти, и все, что получаем, – это трехразовое питание. Я уже о дивидендах молчу!

– Есть ли смысл в такой ситуации отправлять деньги Временному правительству? – Другой мужчина встал и оттолкнул стол, как будто больше не мог этого терпеть.

– Мы отправляли им деньги лишь однажды, в самом начале, и с тех пор ничего. Все ведь об этом знают, так из-за чего поднимать шум? – Господин Кан смотрел на присутствующих серьезно, словно намекая, что он не в ответе за случившееся.

– Невежественные люди вроде нас не знают, как все работает. Мы переехали сюда, потому что верили, что продолжим дело, начатое доктором Ли. Я верил в него, а не в кого-то другого, и вложил сюда все деньги, которые у меня были. Независимость – это хорошо, но у нас есть семьи и дети. Нам нужен хоть какой-то способ прокормить их.

– Я не знаю столько о том, что происходит в мире, сколько молодые люди. Однако доктор Ли Сынман, заботясь о людях в возрасте, которых уже не берут на плантацию, позвал меня сюда. Не годится так резко критиковать этого человека, – произнес господин Пак, самый пожилой житель общины.

На мгновение тяжелая атмосфера, казалось, разрядилась, но затем мужчины снова перешли на крик.

– Технологии плохие и оборудование плохое, так как же нам производить хороший древесный уголь?

– Мы с самого начала знали, что древесина не твердая, поэтому следовало ожидать, что она непригодна для изготовления угля.

– И чья же в этом вина?

Когда мужские голоса стали громче, женщины тихонько встали, убрали со стола и вышли. Наен, шедшая последней, закрыла уши обеими руками, чтобы только не слышать пререканий и ругани.

Я достала из сумки старую фотографию. Это была карточка Чансока, которую мне передала сваха. Одна из немногих вещей, которые сохранились у меня от прежней жизни, вместе с небольшим свертком, который я привезла с собой на Пхова. Послеполуденный солнечный свет проник глубоко в комнату и мягко рассеялся на фотографии. Я погладила фото. На нем Чансок улыбался, но улыбка эта была одинокой. Мои руки слегка задрожали.

Когда я проснулась на Молокаи, Чансока рядом не было. Некоторое время я сидела молча, затем открыла дверь и вышла на улицу. Птицы неторопливо перелетали с дерева на дерево, и яркий утренний солнечный свет мягко освещал все вокруг. Я осмотрелась, но нигде не увидела его.

Его аккуратно вымытые ботинки валялись в стороне. Я звала, но не смогла найти его и на заднем дворе. Потом я остановилась. Тревога была инстинктивной и безжалостно поглощала меня. Я слепо побежала к морю.

– Рано утром я пошел на пляж и увидел уплывающую лодку. Это точно был он. Это определенно был Чансок. Я позвал его, он не слушал, а просто плыл дальше. Да и не мог этого услышать. Он к тому времени был уже далеко…

Донпхаль увидел, что я сижу в оцепенении, и посоветовал мне отпустить Чансока. Море было так спокойно, как будто ничего не произошло, словно передо мной развернули свиток синего шелка.

– Этот парень не вернется. С тех пор, как он сказал, что собирается сделать эту лодку, я чувствовал неладное. Он решил уйти, а не ждать здесь своей смерти. Ах ты, бессердечный гад… Гадкий человек, которому наплевать, что у него не будет могилы. Не этого мне хотелось для тебя…

Донпхаль сказал, что хотел бы забрать ботинки, кирку и лопату, которыми пользовался Чансок.

Я провела три дня в комнате без окон. Чансок так и не вернулся. Мне хотелось в полной мере ощутить его отсутствие и принять его смерть. Он, вероятно, почувствовал, что больше не может терпеть такую никчемную жизнь, и сделал окончательный выбор. Сначала я чувствовала вину за то, что, возможно, своими действиями могла подтолкнуть его выбрать смерть, но затем решила – нет, все было не так. Я приехала разделить с ним последний, самый ценный, день его жизни.

Я снова кинула взгляд на выцветшую черно-белую фотографию. На ней было лицо, которое я запомню навсегда. Я погладила фотографию дрожащими руками. Зачем же мы все это время избегали друг друга? Образ Чансока, говорящего, что он хотел бы вернуться домой, отпечатался в моем сердце навсегда.

Хонсок ворвался в комнату, чтобы сообщить, что он собирается представить мне свою партнершу по танцам. Танцевальная вечеринка, состоявшаяся перед выпускной церемонией, похоже, закончилась раньше, чем ожидалось. Девушка с длинными распущенными волосами выглядела знакомой. Изгибы ее тела красиво подчеркивало светло-фиолетовое платье с мягким и красивым вырезом.

Увидев меня, девушка кинулась обниматься, называя меня «тетя». Сбитая с толку, я спросила, кто она такая. И тогда девушка сказала, что она – дочь Наен и Чансока, и я, снова вглядевшись в ее лицо, воскликнула:

– Ты… Ты Джуди?

– Тетя…

Джуди снова крепко обняла меня.

– Как же ты выросла, я даже не узнала тебя! Еще когда у тебя молоко на губах не обсохло, ты уже была прехорошенькая, а сейчас выглядишь просто восхитительно!

Я недоверчиво смотрела на Джуди, совсем взрослую. В последний раз мы виделись с ней в лагере, где несколько лет назад проходила свадьба Тэхо.

– Ее когда-то кормили молоком? Выглядит так, будто с рождения один только рис и ест. – Хонсок бросил озорной взгляд на тонкие предплечья Джуди.

– Эй! Сейчас как дам тебе…

Джуди сжала кулаки, будто взаправду собиралась стукнуть юношу.

– Как мама? – спросила я осторожно, гадая, не задаю ли неловкий вопрос.

– У нее все в порядке. Я побывала в общине впервые две недели назад. Думаю, что с ней все в порядке и там ей хорошо, хоть жизнь у нее и непростая.

– Вот и славно. Хотя бы ты не забывай приезжать к ней, это ее поддержит.

– Она просила передать вам привет, но у меня все не было времени заехать. Хотя я нашла бы время, будь Хонсок чуточку повежливее. – Джуди игриво щелкнула парня по носу.

– Не жизнь, а пытка. Мама, меня пугают женщины. У меня поджилки трясутся от одного только звука имени Джуди.

Пока они пикировались, я внимательно рассматривала лицо Джуди.

– Нос и губы у тебя отцовские, – тихо пробормотала я, вспомнив молодого Чансока.

– Вы помните, как выглядел мой отец? Я вот плохо его запомнила. Фотографий почти не осталось… Почему у них даже свадебных фото нет? Хотя я до сих пор отчетливо помню это ощущение – как отец крепко обнимает меня.

– Я хорошо помню твоего отца. Он всегда выглядел опрятным и чистым, с волосами, аккуратно зачесанными набок и слегка приглаженными.

Я помнила не только это, конечно. Он был тем, кого я никогда не забывала, ни на мгновение. Со временем его облик стал еще более четким и ярким.

– Мы с твоей матерью, должно быть, были примерно твоего возраста, когда приехали на Пхова. Мы тогда еще не знали, что такое жизнь. Я думала, что провести день без происшествий – уже значит жить хорошо. Все было для нас непонятно и страшно. День за днем – вот так мы и жили.

Восемнадцать лет. В этом возрасте я осмелилась поверить, что мои решения способны сделать Наен счастливой. Сейчас она в Товарищеской общине, Чансок навсегда ушел в море, а Сангхак уехал в Шанхай. В итоге тот трудный выбор, который я сделала, никого не одарил счастливой жизнью, а лишь посеял раздор между нами. Я жалела обо всем сделанном.

– Я многого не знаю, но считаю, что вы делали все, что было в ваших силах. Мама, папа, каждый из вас, – сказала Джуди, слегка коснувшись губами моей щеки.

Я была благодарна судьбе, что она выросла такой яркой и здоровой девушкой. Мне вдруг показалось, что Джуди – это Наен в юности, и я снова крепко обняла ее. Время, когда я, бедная невеста, садилась на корабль до Пхова, было тревожным, но тогда мы были полны надежд. И теперь уже не вернуть тех бессонных ночей, когда мы с Наен обсуждали красивую и непривычную юбку нашей свахи.

Я распечатала конверт, доставленный из Шанхая. Три дня назад мне передали письмо от Сангхака. Все это время я считала, что он мертв, поэтому была рада получить от него весточку. Однако открывать письмо почему-то боялась. Я чувствовала, что внутри нет хороших новостей, поэтому бросила его подальше в ящик шкафа.

Прошу простить меня за то, что не давал о себе знать все это время. Мне интересно узнать, как у тебя дела – во всех смыслах этих слов. Ослепительный солнечный свет на нашем острове Пхова, цветы, распускающиеся круглый год, и папайя, растущая повсюду во дворе «Лагеря девять»… Я скучаю по всему этому, и как у них всех дела, мне интересно тоже.

Я получил письмо, которое вы с Хонсоком отправили в прошлый раз. Хотел ответить сразу же, но в итоге задержался. Здесь все стремительно меняется каждый день. Найти время и написать личное письмо на самом деле кажется роскошью. Пока другие жертвуют жизнями, некоторые, как я, сидят себе в офисе. И все же о нескольких вещах я хотел бы тебе рассказать…

В прошлом месяце госпожа Квак, невестка господина Чхве Киуна, владельца гостиницы на Пхова, посетила Шанхай. Госпожа Квак отвечает за сбор средств в западной части Соединенных Штатов. Она говорит, что стала активно участвовать в работе Временного правительства из-за того, что испытала, когда посетила родные края во время Первомартовского движения [23]. Обмолвилась, что перед приездом в Шанхай заехала на остров. Я услышал много новостей. Меня позабавило известие о женитьбе Тэхо и на несколько дней выбила из колеи новость, что Чансок ушел в море и не вернулся.

У меня разрывается сердце, когда я думаю о чувствах Чансока. Мне кажется, сама по себе невозможность сбежать из места, окруженного со всех сторон морем, побудила его построить лодку. Возможно, тебе было тяжело это принять, но я думаю, что для Чансока это было достойное решение.

Я развернул карту мира и пытался найти Пхова. Оказалось, остров находится ровно на полпути между США и Кореей. Посреди широкого Тихого океана. Если посмотреть в один конец, то можно увидеть Корею, а Соединенные Штаты расположены в другом его конце. Мучительно думать, что мы живем в хаосе, полностью не принадлежа ни Соединенным Штатам, ни Корее. Невозможность вернуться на Пхова или в Корею разбивает мое сердце на несколько частей.

Я хочу остаться здесь и внести свой вклад. Я чувствую, что обязан разделить свою судьбу с товарищами-единомышленниками. Только тогда я перестану себя жалеть. А еще жалеть тебя и Чансока. Я рад, что могу делать такое большое, мужское дело. Одна из многих причин, по которым я покинул остров, заключалась в разочаровании: ты так и не открыла мне свое сердце. Но я все еще думаю, что этот путь был верным для нас. Я думаю, что мы четверо делали лучшее, что могли, в соответствии со своим разумением.

Пхова – одновременно самое красивое и самое душераздирающее место из моих воспоминаний. Я читал и перечитывал твое последнее письмо с просьбой вернуться. И был очень благодарен. Я по-настоящему счастливый человек, поскольку мне есть куда возвращаться. Пишу эти строчки, чтобы выразить тебе свою признательность. Будь всегда здорова.

Шанхай

16 апреля 1931 года

Горькое счастье в общине

Уплотнения в груди, казалось, значительно выросли. Симен также заметила небольшие шишки в подмышках. Теперь ей было трудно даже шевелить плечами. И иглоукалывание не помогло. Господин Ко, занимавшийся акупунктурой в лагере, качал головой. Его лицо выглядело довольно серьезным, когда он советовал ей сходить в больницу. Расстроенная Симен переспросила еще раз:

– Эта штука может меня убить?

– Если бы я знал, то советовал бы разве сходить в больницу?

Господин Ко был уклончив, но он никогда ничего не говорил просто так. Раз уж он посоветовал идти в больницу, было ясно, что состояние тяжелое. Тем не менее на душе у Симен было спокойно. На обратном пути она купила коробку манапуа [24] и китайских пельменей. Манапуа, совсем горячие, были размером с кулак и идеально подходили для обеда. Она прижала нос к коробке и принюхалась. Чувствовался запах хорошо приготовленного мяса. Овощи, добавленные внутрь, придавали пикантности и источали дразнящий аромат. Внезапно у Симен потекли слюнки. У нее появился аппетит, которого не бывало прежде. Не выдержав, она открыла коробку, достала теплую манапуа и откусила кусочек.

Симен подумала, что «Лагерь девять» похож на текущую реку. Она была одной из немногих первых иммигрантов, так и не покинувших лагерь. Рабочие, получившие лучшие должности, один за другим разъезжались кто куда, а на освободившиеся места приходили новые люди. И так, точно река, текущая без остановки, лагерь всегда казался ей живым. Не то чтобы Симен сама не думала об отъезде в Гонолулу, но здоровье ее уже было не то, что раньше. Именно поэтому мысль о поездке в новое место утомляла. Стелла поселилась на материке, а у Чохе родится ребенок. Симен было спокойно, как будто все встало на свои места.

Она шла со счастливым сердцем, вдыхая запах горящего сахарного тростника. Это был комфортный и ленивый день. Она ездила в Гонолулу ненадолго, уже через несколько дней мчалась обратно, потому что начинала тосковать по этому запаху. Сердце ее трепетало при мысли о том, что осенью она сможет увидеться со своим внуком Марком-Сынвоном. Этого ребенка она отринула своими собственными руками, чтобы защитить дочь, но нанесла ей только более глубокую рану. Тогда дочь была для нее важнее внука. И она не жалела о сделанном.

Не имело значения, о чем беспокоился господин Ко. Симен чувствовала, что живет хорошо. Она положила кусочек манапуа в рот. Подняла голову и взглянула на небо: оно сегодня было необычайно синего цвета. С горы дул приятный ветер. Симен снова глубоко вздохнула. Пока она шла домой, до носа доносился слабый запах горящего тростника. Запах рая на Земле.

Хонсок выглядел взволнованным, когда встретился с Джуди в китайском квартале. Девушка редко принимала предложения Хонсока о свидании, но на сей раз почему-то сделала это. Формально они встретились впервые после танцевальной вечеринки. Смотря вместе фильм и поедая димсам на обед, эти двое выглядели так же мило, как и любая другая парочка. Они шли по улице, заполненной овощными и рыбными магазинами. Ветер нес по городу рыбный запах с моря, из гавани Гонолулу. Когда Хонсок спросил, где лучше всего встретиться, Джуди предложила китайский квартал, потому что туда ходило много автобусов.

– Всю неделю мы принимаем холодный душ, а по субботам утром разжигаем во дворе огонь, греем воду и принимаем ванну. Ощущения классные.

– Ага. В нашем общежитии тоже так. Сначала моются младшие студенты, а затем старшие. И если молока мало, старшекурсники не пьют его сами, а отдают нам.

– Все в точности как у нас.

Хонсок поддакивал: Джуди говорила о знакомых ему вещах.

– У вас в общежитии проходят акции по сбору средств в фонды?

– Да. После занятий я крою и шью одежду. Эти вещи предназначаются фондам, и дважды в год мы проводим мероприятия по сбору средств. Когда я думаю о том, что вещи, в которые я вложила душу, продают, а средства отправляют в фонд… Я чувствую, что стала частью чего-то важного, – сказала Джуди с высоко поднятой головой, будто перед ней стояла великая цель.

– Вот такой же я тебя впервые увидел.

– Правда? И с тех пор ты вынашивал свои тайные планы на меня?

– Нет… Я просто… Просто смотрел. Это что, преступление?

Джуди с улыбкой закатила глаза:

– Прощаю. Сегодня у меня такое отличное настроение!

– Ты теперь умеешь готовить и шить, так что можешь уже и замуж собираться…

Прежде чем Хонсок успел договорить, Джуди ущипнула его за предплечье. Хонсок мужественно перенес боль.

– И для кого это мне нужно готовить и шить?

Джуди произнесла это таким тоном, будто ее не интересовали подобные вещи. Она решительно шагала вперед, но Хонсок остановил ее, как будто хотел о чем-то спросить. Пытаясь скрыть, насколько для него это важно, он посмотрел прямо в глаза девушке:

– Ты действительно собираешься поступать в университет на материке, когда закончишь учебу здесь?

– А ты что, хочешь посоветовать мне провести остаток жизни на этом душном острове? – Джуди надула губы.

– Ты вернешься?

Девушка на мгновение задержалась с ответом, потому что ее беспокоило серьезное выражение лица Хонсока. Автобус, на который должна была сесть Джуди, прибыл. Она повернулась к автобусу, и Хонсок схватил Джуди за запястье, пытаясь получить ответ.

– Может, тебе просто стоит поехать вместе со мной? – громко спросила Джуди, вырвалась и запрыгнула в авобус.

Потеряв дар речи от неожиданного вопроса, Хонсок так и стоял в ступоре, пока автобус отъезжал. И еще долго стоял.

До выпускного оставалось несколько дней. Немало корейских студентов собирались покинуть Пхова после окончания учебы. В глубине души Хонсок тоже хотел поехать на материк. Ему хотелось еще раз ощутить необъятность континента, которую он почувствовал, когда добирался вместе с Сангхаком в Шанхай через Сан-Франциско. Канхи также была бы только рада, если бы он смог поступить в университет на материке. Тем не менее ни слова на эту тему не вылетало из его рта до сих пор.

Хонсок взмахнул рукой в надежде, что Джуди его увидит.

Даже усевшись в автобус, Джуди смотрела на него. Все это время, пока автобус отъезжал от остановки, он так и стоял неподвижно. Джуди задала вопрос, и Хонсок не нашел ответа. И теперь, когда она думала об этом, ей казалось, что вопрос был задан неверно.

Джуди вспомнила лицо своей матери, которую давно не видела, и почувствовала себя подавленно. После долгого перерыва Джуди все же решила отправиться в общину и встретиться с матерью, но та сильно изменилась. Ее волосы были тусклыми, а глаза наполнены слезами. Джуди осознала, что она больше никогда не увидит ту маму, которая всегда кокетливо одевалась. Рабочая форма, то ли мужская, то ли женская, была грязной от пота и пыли.

– И как тебе такая жизнь? Оно стоило того?

Наен некоторое время молчала, не зная, с чего начать. Это был смелый вопрос, но честный. Вопрос, полный обиды и жалости.

– Ну… Сейчас я работаю на мебельной фабрике.

Когда не возникло спроса на древесный уголь, на замену пришло изготовление мебели. Ни женщины, ни мужчины в общине не обладали специальными навыками в этом деле. Тем не менее в сложившейся ситуации полагаться на производство угля было нельзя. Даже ежемесячные выплаты в банк по кредиту на покупку земли для общины были обременительными. Наен жалела, что продала дом и переехала сюда, но было уже слишком поздно.

В дни, когда она была свободна от полевых работ, она помогала делать мебель. Мужчины мастерили стулья и кровати, а женщины красили их или забивали торчащие гвозди маленькими молотками. Наен часто смотрела на мозоли, образовавшиеся на ее пальцах.

– Я собираюсь на материк после того, как окончу школу.

– Естественно, езжай и учись дальше.

– Мама, давай веселее. Посмотри, в каком ты виде! Ты сделала все именно так, как хотела, так почему же ты все равно расстроена?

Джуди поняла, что Наен не сможет ничего ответить на ее вопросы. Она думала, что почувствует облегчение, если приедет к ней и поговорит с глазу на глаз.

– Мне стыдно за тебя. Стыдно, что ты моя мать!

Лицо Наен слегка дернулось от слов Джуди:

– Я знала, что ты меня не поймешь, но впервые слышу, что вызываю у тебя стыд.

Наен попыталась притвориться спокойной, но скрывать свои чувства оказалось непросто.

– Конечно стыдно. И тебе должно быть стыдно. Ты знаешь почему? – Слезы навернулись на глаза Джуди и покатились по щекам. – Потому что ты совсем не выглядишь счастливой.

В воскресенье днем люди один за другим собирались у дома Симен. Все они прослышали о закрытии Товарищеской общины. Я тоже приехала в лагерь после того, как мне позвонил Тэхо. Больше всего меня беспокоило благополучие Наен. Я решила послушать, что говорят люди, и присела. Большинство собравшихся с самого начала критиковали идею общины, а теперь их опасения лишь подтвердились. По мере того как сборище становилось все многолюднее, история делалась все более мрачной.

– Корейский колхоз? Золото дураков.

Первым заговорил господин Хван, заявив, что он тоже обеспокоен тем, что кто-то из его знакомых вошел в общину. Он напомнил людям, что с самого начала не смолкали слухи о том, что предприятие скоро закроется из-за отсутствия опыта и средств.

– Тогда почему ты их не остановил? Разве ты и сам не вложился туда?

– Что значит «вложился»? Я просто немного подкинул им денег.

– Ну, стало быть, надеялся, что что-то из их предприятия да выйдет…

– А я и не отрицаю.

– Проблема в том, что они заложили недостаточно средств. Для такого невежды, как я, все казалось прозрачным, потому что этим занимался именно доктор Ли.

Господин Хван, похоже, интересовался лишь тем, что произойдет со вложенными им деньгами.

– С самого начала все пошло не так, как надо.

Симен, которая молчала до этого момента, наконец высказалась. Цвет ее лица стал тусклым. Я не знала, было ли это из-за болезни или из-за всего вместе, включая историю с общиной. Она цокнула языком, как будто происшедшее не могло стать неожиданностью для человека, который активно выступал против создания Товарищеской общины. Цель у ее создателей была поистине идеалистической. Если бы все пошло так, как изначально предполагалось, этим можно было бы гордиться. Любой, кто слышал о плане предоставить рабочие места пожилым корейцам и обеспечить их средствами для вложения в фонды борьбы за независимость Кореи, был в восторге.

– Что там сейчас происходит с людьми? – спросила я резко.

Лично меня больше всего интересовало это.

– Если участок заберут, то оставаться жить там будет нельзя, – отозвался Тэхо.

Он также казался обеспокоенным, вероятно потому, что думал о Наен.

– Проблема в том, что в районе Оола, где расположена община, идет слишком много дождей. Произведенная там древесина непригодна для использования в кораблестроении. Недостаточно прочности… Естественно, что качество их древесного угля для производства взрывчатки тоже низкое.

– Бедой запахло уже тогда, когда они сперва настроили планов, как проложить железную дорогу для перевозки грузов, а только потом начали привлекать средства отовсюду, откуда могли.

Глубокая морщина на лбу Симен дернулась. Ее губы были плотно сжаты, будто она уговаривала себя не вступать в разговор. У нее был вид человека, который всегда прислушивается к тому, что происходит в мире. Меня беспокоило, насколько она стала слабее за эти дни. Раньше она редко ложилась отдохнуть, но сегодня просидела чуть больше часа и покинула сборище первая. Люди же так и не смогли ничего придумать, и в конце концов один за другим начали уходить.

В тот день, когда я повезла Джуди и Хонсока в общину, с утра шел сильный дождь. Мы поехали вместе потому, что Джуди прибежала ко мне ранним утром, услышав плохие вести. В районе Оола и правда шли сильные дожди. И в тот день, когда я ездила к Наен одна, тоже шел ливень. Каждый раз, когда я делала шаг, горсть жидкой грязи выплескивалась в ботинки и прилипала к лодыжкам.

Я порылась в своих воспоминаниях и направилась туда, где последний раз видела Наен. Шесть или семь домов имели мрачный вид мокнущих под дождем дворовых псов, и запах от них исходил соответствующий. Я постучала в дверь каждой комнаты несколько раз, но никто так и не вышел. Дождь становился все сильнее и сильнее. Джуди выглядела расстроенной, будто вот-вот собиралась заплакать.

– Может, все уже покинули это место? – спросил Хонсок.

Лицо Джуди побледнело, как будто она вот-вот могла упасть в обморок. Ее ноги подкосились, и Хонсок бросился ей на помощь.

Я оставила ребят позади и поспешила туда, где стояла угольная печь, потому что слышала, что Наен там работала. Людей не было видно, а лило как из ведра. Шум потоков, текущих по горам, был оглушительным. Сырая трава замедляла мой шаг. у меня было такое чувство, что стоит оступиться, и я кубарем покачусь по склону. Голова кружилась. Я во весь голос выкрикнула имя Наен, но мой крик заглох в шуме дождя и растворился в воздухе.

Я обнаружила угольную печь на склоне холма у ворот общины. Даже издали она выглядела покинутой и пахла ржавчиной. Будто старая тележка, остановившаяся на месте, она не источала тепла. Холодная и темная энергия окутывала холм. Угольная печь казалась не чем иным, как бесполезной твердой массой, которую бросили в лесу, поскольку никто не способен поднять ее. Наен нигде не было видно. Мое тело дрожало от холода. Я забежала в камеру сгорания, намереваясь укрыться от дождя.

Внутри до потолка возвышалась куча полупрогоревшего угля, но запах стоял крайне странный. Я услышала какой-то звук с другого конца печи. Разговор. Изумленная, я снова выбежала под дождь и увидела человека, который нес дрова. Это была женщина со сгорбленными плечами и костлявыми предплечьями, тонкими, как ветки. Если бы не длинные распущенные волосы, было бы нелегко определить ее пол. Рядом шагала еще одна женщина, они обе молча несли охапки деревяшек, как будто были рождены для этой работы, даже не обращая внимания на дождь.

– Наен, это же ты? – крикнула я, узнав, как мне показалось, первую из них. Женщина остановилась и повернула голову. Дождь стихал. Это действительно была Наен. Она посмотрела на меня без тени чувства. Затем опустила вязанку дров, которую несла, и отбросила с лица мокрые волосы.

– И долго ты здесь уже?

– Пойдем, Наен, пойдем со мной!

Наен молча подтолкнула кучу дров к угольной печи. Капли дождя, на время утихшего, снова стали громко бить по крыше. Подул порывистый холодный ветер.

– Пойти вместе с тобой? – переспросила Наен, все теми же пустыми глазами глядя на меня.

Я снова осознала, что с детства она редко принимала какие-либо решения самостоятельно. А еще вспомнила, как она призналась мне однажды, что очень боится решать что-то за себя.

– Я никуда не пойду. Нет. Тут нормально, и я останусь здесь. Я уже все для себя решила. Заказов на уголь не так много, но некоторые клиенты есть. Проживу как-нибудь.

Наен говорила твердо.

– Джуди тоже здесь.

Снова наклонившись, чтобы подобрать кучу дров, Наен выпрямила спину, когда услышала имя дочери.

– Джуди? – переспросила Наен, вытирая руками мокрое от дождя лицо.

Не успев ничего ответить, я вдруг осознала, что Джуди уже стоит позади. И спустилась, решив оставить их наедине. Мы с Хонсоком остались ждать их у ворот. Офис компании был пуст, а возле входа росла сосна, по ветвям которой стекали дождевые капли. Зеленая хвоя блестела от воды. Хозяина не было видно, так что сосна в одиночку охраняла пустующий дом и выглядела так, будто ее где-то вырвали с корнем, чтобы переправить сюда. Кто же ее сюда привез? Я провела ладонью по стволу. Кора была похожа на черепаший панцирь, промокший под дождем.

Хонсок уселся на мокрый камень рядом с сосной. Он выглядел очень растерянным. Казалось, вся эта ситуация с Джуди, ее матерью и Товарищеской общиной совсем сбивает его с толку.

– Мам, мне, кажется, нравится Джуди.

Странная фраза вдруг вылетела из уст Хонсока. Он закрыл лицо руками. Причина, по которой он выглядел таким потерянным, вероятно, заключалась в его чувствах к девушке.

– Что пробудило в тебе эти чувства?

Я впервые услышала, как Хонсок признался, что ему кто-то нравится.

– Когда Джуди заплакала, увидев мать, и мне стало от этого больно. И я заплакал сам. Казалось, что ее слезы исходили из самой глубины сердца. Они были другими, не такими, как мои, когда я приезжал домой и встречался с сестрой. Я узнал, что слезы тоже бывают разные – никогда не замечал подобного.

– Тебе следует признаться ей. Это первая вещь, которую ты должен сделать для того, кто тебе нравится.

Хонсок кивнул.

Я увидела, как Джуди идет к нам одна, оставив Наен позади. Хонсок подбежал к ней. Наен, похоже, намеревалась оставаться здесь до тех пор, пока община не закроется окончательно. Должно быть, она надеется ждать возвращения Чанхена или жечь уголь и возделывать поля до того далекого дня в будущем, когда Товарищеская община возродится вновь. Мне пришло в голову, что она наконец выбрала свой собственный путь. Если так, то она определенно будет идти по нему до конца.

Среди множества имен

Кто-то торопливо постучал во входную дверь. Я как раз собиралась налить воду в кофейник и включить его. Было слишком рано для гостей, и на мгновение меня охватила тревога. Вдруг возникло предчувствие, что кто-то принес плохую весть.

Когда я открыла дверь, на пороге стоял Тэхо. Мое сердце сжалось, будто произошло то, чего я боялась. Прохладный утренний воздух ворвался в комнату. По лицу Тэхо было видно, что он силится не потерять самообладание, но он не мог скрыть растерянности. Я боялась спросить, в чем дело, поэтому просто смотрела ему в лицо.

– Она скончалась, собирая цветы на рассвете. Собрала полную корзину гвоздик… Я же говорил ей: пожалуйста, отдохните немного…

Голос его дрожал. Я вспомнила бледное лицо Симен, которое видела в прошлое воскресенье. Меня мучило то, что я не смогла тогда уговорить ее сходить в больницу. Если подумать, это был последний раз, когда я видела ее. Невозможно поверить. Услышав, что Симен умерла, собирая цветы, я вдруг подумала, что такая смерть, должно быть, ее устраивала бы. Все то время, пока она болела, я несколько раз видела ее на рассвете гуляющей по полю. Сколько мыслей проносилось у нее в голове, пока она прогуливалась по полю гвоздик? Кто знает… Возможно, каждый раз, когда она клала цветок в корзину, она клала вместе с ним какую-то картинку из прошлого.

После того как Тэхо уехал в центр города, чтобы подготовиться к похоронам, я некоторое время сидела в ступоре, потому что не могла поверить, что Симен действительно мертва. Хонсок вышел из комнаты и обнял меня за плечи. Я беспомощно прислонилась к нему.

– Вот и еще один из нас покинул остров.

Только тогда по моим щекам потекли горячие слезы. Симен была единственной из нас, кто прожил в «Лагере девять» всю жизнь после переезда из Кореи и умер здесь же. В отличие от других рабочих, которые уехали в город или на материк вместо того, чтобы работать на плантации, она умерла на собственной земле. И встретила смерть не в теплой постели, а на ногах. Симен была подобна человеку, который жил, сражаясь со всем миром. Всю жизнь она оставалась собой и даже в смерти не изменила этому порядку вещей. Горе затопило меня с такой силой, будто я потеряла собственную мать.

По просьбе Симен все пришли к единому мнению, что график похорон следует упростить. Церемонию планировалось провести в церкви Эва. В этом месте люди собирались, когда случалось что-то важное. Там Симен впервые открыла школу корейского языка, там же жители лагеря устраивали крупные и не очень мероприятия, поздравляли друг друга и приносили соболезнования. Было вполне естественно похоронить ее здесь, где люди жили и умирали под одной крышей. Жители лагеря, разбросанные по всей стране, приехали ради похорон Симен. Церковные бюллетени опубликовали заметки, оплакивающие ее смерть и восхваляющие достижения. Семья скорбящей предложила растянуть похороны на пять дней, поскольку на них должны будут присутствовать и люди, живущие на других островах. Жители лагеря сразу же согласились.

Стелла, срочно приехавшая после звонка, долго плакала перед портретом матери. Чохе пыталась ее успокоить, но это, казалось, было бесполезно. Марк-Сынвон Паксо, выросший очаровательным мальчиком, держал в руках портрет бабушки. Ребенок, которого Симен бросила при рождении, теперь был в центре всеобщего внимания. Он часто оглядывался, задаваясь вопросом, почему столько азиатов собралось в одном месте. Поскольку скорбящих было так много, те, кто не мог войти в церковь, стояли возле нее.

Люди из лагеря помогали с похоронами, находя места для тех, кому негде было остановиться. Я отвечала за сопровождение скорбящих. Времени прочувствовать утрату у меня не оставалось. Каждый раз, здороваясь со скорбящими, я чувствовала себя так, будто приветствую людей, пришедших на похороны моей матери. Я искренне благодарила всех тех, кто пришел попрощаться с Симен. Кто-то из них брал меня за руку и плакал. И дело не только в том, что умереть в чужой стране казалось им печальной участью. Симен стала для многих старшей сестрой и матерью. Похоже, я была не единственной, кто испытывал такие чувства по отношению к ней.

Было объявлено, что скоро состоится похоронная церемония. Кажется, собрались все. Пока я убиралась за информационным столом, кто-то задержался передо мной. Это был старик, одно плечо которого выглядело сгорбленным. Потускневшее лицо казалось смутно знакомым. В тот момент, когда я снова взглянула на него, подумав, что, должно быть, ошиблась, я почувствовала дрожь во всем теле.

– Я… я вернулся.

Это был Чхве Сангхак. Это определенно был он. Я открыла рот.

– Боже, как ты… Как ты здесь… оказался?

Я оцепенела. Сангхак протянул руку. Вместо того чтобы просто пожать ее, я крепко ухватилась за его кисть. Это была рука живого человека. Прямо передо мной стоял мужчина с густыми бровями и глубокой морщиной между ними, который должен был быть в Шанхае. Вдалеке было слышно, как люди исполняют псалмы. Сангхак стоял напротив солнца, и его спина казалась мне искривленной. Волосы его почти полностью поседели, а одежда была потрепанной. Мне было одновременно радостно и грустно, что его глаза все еще ярко сияют, как и раньше. Как у того Сангхака, который давным-давно покинул Пхова. Из моего рта вырвался стон.

– Я приехал утром. Не обращай внимания на мой внешний вид. Я планировал сделать перерыв на несколько дней, а затем навестить тебя, но, услышав, что сегодня похороны Симен, я был так удивлен, что прибежал сюда сломя голову.

Я снова внимательно всмотрелась в лицо Сангхака. Его борода, которую, очевидно, не сбривали уже несколько дней, выглядела грубой, а нависшие веки казались слишком тяжелыми, чтобы их можно было поднять. Казалось, он может служить иллюстрацией к словам «старый» и «изношенный». Было ясно, что все его силы были потрачены на то, чтобы добраться до острова.

В церкви не хватало мест, куда можно было бы присесть, поэтому многие люди стояли. Возможно, из-за того, что стоящие загородили окна, сумрак действительно создавал атмосферу, утешающую сердца скорбящих. Хорошо с этой картиной сочеталось и низкое звучание органа. Пришедшие ждали своей очереди с цветами в руках, чтобы в последний раз увидеть лицо Симен. Мы с Сангхаком тоже ждали. Вокруг гроба было множество цветов, оставленных людьми. Цветы эти уже образовали небольшой цветочный куст. Очередь постепенно становилась все короче.

Симен была одета в белое кружевное платье и лежала в гробу, обитом бежевым атласом. В двух соединенных на груди руках у нее был небольшой деревянный крест. Волосы ее аккуратно причесали, а на лицо нанесли легкий макияж, который выглядел вполне уместно. Она будто еще была жива. Лицо выглядело расслабленным, словно Симен спала. Услышав известие о ее смерти, я испытала одновременно удивление и отчаяние, но когда я своими глазами увидела ее умиротворенно лежащей в гробу, мое сердце сразу успокоилось. Я положила белые розы, которые держала в руках, на гроб. В тот же миг Сангхак подошел ко мне и опустил голову. На его лице было выражение глубокого раскаяния.

Объявили о том, что панихида скоро начнется.

– Хен!

Голос Тэхо звучал так, словно он вот-вот разрыдается. Он упал в объятия Сангхака, и они долго похлопывали друг друга по спинам. Тэхо недоверчиво поднял голову и погладил лицо друга обеими руками. Затем они снова обнялись.

– С возвращением.

Тэхо все еще недоверчиво сжимал руку Сангхака. Они продолжали хлопать друг друга по спине, словно слова им были и не нужны. Хонсок подбежал к нам и тоже оказался в объятиях Сангхака.

– Я никогда не думал, что она уйдет от нас вот так. Разве Симен не была старшей сестрой нам всем?!

Сангхак выглядел как человек, проделавший долгий путь, чтобы только успеть на похороны Симен. Временами она была строгой старшей сестрой. Всякий раз, когда мужчины жаловались на тяготы жизни на плантации, она обрушивалась на них со словами: «Ну так что б тебе тогда не вернуться туда, откуда приехал?»

Сангхак осматривал церковь, озадаченный количеством незнакомых лиц в столь хорошо известном ему месте. Я часто поглядывала на его лицо, когда он сидел рядом. Сангхака переполняли эмоции: он молчал на протяжении всей церемонии, закрыв лицо обеими руками. После службы крышку гроба закрыли. Чохе и Стелла едва сдерживались. Тэхо поднял голову и уставился на потолок церкви, пытаясь не расплакаться. Шестеро молодых людей, в том числе Хонсок, выстроились в две шеренги и понесли гроб к катафалку. Марк-Сынвон, держа в руках портрет бабушки, шел впереди. Люди столпились вокруг машины, чтобы хоть мельком последний раз взглянуть на лицо Симен.

Сангхак смотрел на катафалк до тех пор, пока он не скрылся вдали, – зрелище, которое сообщает о том, что чья-то жизнь подошла к концу. На самом деле не имело значения, кто будет первым, а кто последним. Всё, что ты можешь сделать, это пройти через все невзгоды жизни и отправиться туда, откуда уже никогда не вернуться. И здесь нельзя говорить ни о победе, ни о поражении. Тем, кто жив, остается только жить дальше. Если посудить, то Симен была настоящим победителем. Поэтому я не чувствовала себя одинокой на ее похоронах. Но, признаться честно, уже очень по ней скучала.

Сангхак долго стоял на месте, глядя на лагерь. Он отчетливо запомнил голос Симен – полный жизни и тот, который он больше не услышит. Сангхак начинал понимать, что Симен больше не принадлежит этому миру. Он вспомнил короткое письмо, которое она отправила ему однажды. Это письмо он перечитывал снова и снова.

«Возвращайся наконец. Кое-кто все еще ждет тебя здесь».

Когда Сангхак получил это, он задрожал от тоски по Пхова. Теперь все, чего ему хотелось, это как можно скорее вернуться обратно. В то время его кашель усилился настолько, что беспокоил коллег. Ему не хватало тепла. Сангхак чувствовал, что кашель прекратится, едва только он как следует надышится теплым воздухом.

Канхи, подходившая к людям, уже стала женщиной средних лет. У Сангхака было чувство, будто он наблюдает за тем, как цветок медленно увядает, еще не успев распуститься. Возможно, все это произошло по его глупости. Он зажег сигарету и закурил. Остров по-прежнему был красив, но чувство раскаяния, связанное с Канхи, неизбежно становилось все сильнее.

Сангхак сорвал папайю. Это был спелый плод с зелеными вкраплениями. Поднеся его к носу, он почувствовал сладкий запах. Пахло цветами и травой, и это был аромат острова Пхова. Сангхак разрезал папайю пополам. Спелый фрукт быстро раскололся надвое. Черные семена, скопившиеся в центре, блестели, словно птичьи глаза. Сангхак медленно выковыривал их ложкой. Затем положил мне на тарелку половину папайи, очищенную от семян. Вторую половину он взял себе. Дополняя наш завтрак, я поставила на стол хлеб и кофе.

– Как же давно я мечтал поесть папайи… – сказал Сангхак, положив в рот порцию мякоти.

Я не могла отвести взгляд от плода на моей тарелке, словно впервые видела такой фрукт. Разрезанный напополам, с алой мякотью, он выглядел еще красивее.

– Я подумал, что то, что я давал тебе, всегда было лишь половинной порцией. Будь то папайя или счастье. Да что угодно. И я сожалею об этом.

Слушая Сангхака, я вдруг кое-что вспомнила:

– Знаешь что? Я научилась мариновать зеленую папайю. Какая же она хрустящая получается… Ты ведь рассказывал мне про то, как сушат хурму?

– Мариновать, говоришь? – Он заливисто захохотал, так, что из глаз его потекли слезы. – Ну-ну!

– А теперь скажи: почему внутри папайи так много семян?

Сангхак наклонил голову, задумавшись, а потом слегка ухмыльнулся – как будто этот вопрос заинтересовал и его. На мгновение наши взгляды встретились в воздухе. В тот момент мы впервые смогли понять друг друга.

– Это потому, что она росла во дворе, слушая разные истории людей из «Лагеря девять»?

Сангхак кивнул и улыбнулся моим словам.

Мне нравилось ощущение, как теплый кофе мягко скользит по моему горлу. Мы вспоминали имена многих людей, с которыми нас свел «Лагерь девять», одно за другим. Иногда я называла кого-то неправильно, и Сангхак поправлял меня. Среди множества имен были также Чансок, Наен, Сунре и Симен. Словно сговорившись, их имена мы назвали последними. Проговорив чье-то имя, Сангхак какое-то время молчал или клал в рот ломтик папайи и медленно жевал. А я просто молча пила кофе.

От автора

Этот роман – способ выразить скорбь по тем, кто пережил эпоху, не оставив от себя и следа. У писателя всегда есть такие романы, которые ему хочется написать, а есть те, которые он обязан написать. Можно сказать, что эта книга принадлежит к последним. Выпустив наконец это произведение в свет, я планирую писать следующий роман с легкой душой – такой, какой мне захочется создать по собственной воле.

Я прогуливаюсь по улицам Вайкики. Туристы спешат кто куда. Они называют Гавайи раем на земле. Люди, впервые ступившие на гавайскую землю после выхода из порта Чемульпо около ста лет назад, мало чем отличались от нынешних. Палящее солнце и красочная пляжная одежда на улицах напоминает о героях моего романа. Они выглядят так, будто сошли с черно-белой фотографии и, похлопывая меня по плечу, задают вопрос:

«А где же тогда твой рай?»

Я думаю, что раем можно назвать долгий путь, который ты прошел, прежде чем попасть туда, куда собирался. Когда рай становится местом выживания, все вокруг погружается в повседневность и теряет свой шарм. Тогда жизнь неизбежно заставляет мечтать о новом рае. Главные герои, Канхи и Чансок, так и не смогли добраться в желаемое место вдвоем. Однако поскольку такое место все же было, рай для них существует, и он вечен.

В романе живет много персонажей. У меня такое чувство, что они каким-то образом вновь появятся в моих будущих романах, меняясь и развиваясь вместе со мной. Может быть, поэтому, сочиняя, я иногда грустил один и молча злился, а иногда испытывал душевный подъем и даже страсть. И хотя это было трудно, работа над моими героями принесла мне огромное счастье. Теперь они свободны и отправляются в свой мир.

Я посвящаю эту книгу тем благодарным и драгоценным людям, которые вдохновили меня на написание хорошего романа. Они написали не менее половины его. У меня до сих пор нет четкого представления о «хорошем романе», но, возможно, мой долгий писательский путь будет посвящен его поиску.

Сноски

1

Китайский иероглиф, обозначающий Гавайи.

2

Чогори – блузка или жакет, основной элемент ханбока, корейского национального наряда, как мужской, так и женской его разновидности. Чогори закрывает руки и верхнюю часть тела.

3

Тэнги – традиционная корейская лента, которой завязывают и украшают заплетенные волосы. Она бывает разных цветов, часто с цветочной вышивкой и золотой росписью.

4

Старое название Кореи.

5

Термин времен японской оккупации. Бончжонтхонгом называли центральный район города, где активно велась торговля. «Бончжон» означает «центральная улица города», а «тхонг» – «дорога».

6

Хен – обращение в корейском языке младшего брата к старшему. Используется не только кровными родственниками, но и приятелями.

7

Корейский традиционный костюм. Слово буквально означает «корейская одежда». В наше время данный термин используется исключительно для обозначения корейской одежды периода династии Чосон, одежды для официальных и полуофициальных приемов, фестивалей и празднеств.

8

Синчхонджи, Церковь Иисуса, Храм Скинии Свидетельства (SCJ) – широко известная как Церковь Иисуса Синчхонджи является ответвлением христианского нового религиозного движения, основанного в Южной Корее Ли Манхи. Учение Синчхонджи утверждает, что их основатель Ли является пастором, обещанным в Новом Завете.

9

Историческое название территории на востоке провинции Гирин в северо-восточном Китае.

10

Меджу – перемолотый ферментированный нут, сформированный в брикеты. Не употребляется в еду, но используется как основа для многих соусов, в том числе для соевого.

11

Пэкче – одно из трех корейских государств (Пэкче, Когуре, Силла), возникших в начале новой эры. Образовалось в результате разложения первобытно-общинных отношений у племен махан, населявших центральную и юго-западную часть Корейского полуострова.

12

Манду – блюдо корейской кухни, напоминающее пельмени и вареники. Манду готовят с различной начинкой, часто комбинированной. Это мясо (свинина, птица), рыба, морепродукты, субпродукты, тофу, соевые (или машевые) проростки, репчатый лук, зеленый лук, грибы (в первую очередь шиитаке), капуста (белокочанная, пекинская), кабачки цукини и другое.

13

Побережье На Пали протяженностью более 20 км, находится в северо-западной части острова Кауаи, входящего в состав Гавайского архипелага.

14

Южнокорейский государственный и политический деятель, первый глава Временного правительства Республики Корея в изгнании, а также первый президент Республики Корея (Южная Корея). Его три президентских срока с августа 1948 года по апрель 1960 года проходили на фоне разделения Кореи на Южную, проамериканскую, и Северную, просоветскую, Корейской войны и последующей напряженности на Корейском полуострове. Ли Сынман был жестким антикоммунистом и авторитарным правителем, чье правление закончилось после массовых протестов, вызванных фальсификацией результатов выборов. В 1949 году награжден орденом «За заслуги в создании государства» Кореи и Большим орденом «Мугунхва».

15

Корейский националист и активист борьбы за независимость, который после срока в тюрьме за реформистскую деятельность иммигрировал в Соединенные Штаты Америки. Там Пак участвовал в создании различных корейских националистических организаций в Денвере, Небраске и в том числе на Гавайях. После движения 1 марта 1919 года Пак стал заниматься военной подготовкой корейских националистов в Китае, также участвовал в антикоммунистической деятельности. Был убит в Пекине корейским коммунистом.

16

Коджон (8 сентября 1852, Чонногу – 21 января 1919, Токсугун) – двадцать шестой король династии Чосон (1863–1897) и первый император Корейской империи (1897–1907). Фактически не правил самостоятельно, был лишь номинальным монархом во время оккупации Кореи Японией.

17

Лéпра, также прокáза – разновидность хронического инфекционного заболевания, вызываемая микобактериями. Поражает кожу, периферическую нервную систему, иногда глаза, верхние дыхательные пути и конечности. По данным ВОЗ, официально считается одной из «забытых», то есть «пренебрегаемых», болезней.

18

Мори́нда цитрусоли́стная, или нони (лат. Morinda citrifolia) – небольшое дерево семейства мареновых, происходящее из Южной Азии и экстенсивно распространенное человеком повсюду в Южно-Тихоокеанском регионе. Запах ее плодов похож на испорченный заплесневелый сыр.

19

Муу-муу (гав. mu'umu'u) – одежда гавайского происхождения свободного покроя, свисающая с плеч. Обычно окрашена в яркие цвета и имеет традиционный полинезийский орнамент.

20

Пéле (гав. Pele) – богиня вулканов, огня и сильного ветра в гавайской религии.

21

Корейский ударный музыкальный инструмент, род двустороннего барабана. Состоит из деревянного полированного корпуса и двух стянутых шнурами кожаных мембран. По форме напоминает песочные часы.

22

Маленький шайбообразный гонг из латуни, используемый в корейской традиционной музыке. Звук производится деревянным молоточком.

23

Первомартовское народное движение, или Движение Самиль, – одно из самых ранних национальных корейских движений во время японского господства. Первомартовское движение было частью антиимпериалистической, антиколониальной борьбы порабощенных народов Азии за свободу и независимость.

24

Манапуа – гавайские паровые булочки. Внутрь часто добавляется свинина, морепродукты, курица и сосиски.

Content

Джехи Лим
Твой рай

Начало длинной истории: две пары

Люди из «Лагеря девять»

Мечты о рае

Трое мужчин

То, что внутри меня

Время, когда зреет папайя

Хило – край возможностей

Стелла влюбилась

Жаждущие

Глядя вдаль

В бездну

Время дрейфа

Калопапа, Долина смерти

Возвращение Сунре

Новая карма

Письмо

Мужчина с материка

Махало Нуи (прощание)

Между любовью и человеком

Пути любви

Горькое счастье в общине

Среди множества имен

От автора

Сноски