Омер Зюльфю Ливанели

Серенада для Нади. Забытая трагедия Второй мировой

Ömer Zülfü Livaneli

SERENAD

© Ömer Zülfü Livaneli, 2011

© Серазидинова С. Р., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

Встреча, изменившая жизнь

1

Люди, которые хорошо переносят полеты, забывают, что они сидят в металлической коробке на высоте восьми тысяч метров, их больше заботит качество вина, вкус еды, размер кресла. Скажу сразу – я именно из таких людей.

Потягивая белый портвейн в комфортном кресле самолета, следующего из Франкфурта в Бостон, я слушаю убаюкивающее гудение турбин.

После того как подали ужин, самолет погрузился в темноту. Некоторые пассажиры надели маски для сна, которые ранее раздали в синих мешочках, и теперь спят, некоторые достали из тех же мешочков теплые носки и смотрят кино на экране впереди стоящего кресла. Те, кто включил комедию, смеются в голос, так как не слышат себя из-за наушников. А сидящий передо мной седой мужчина, должно быть, страдает от синдрома беспокойных ног.

Немецкие стюардессы в синих костюмах и таких же шапочках, собрав подносы и пожелав пассажирам спокойной ночи, теперь закрывают шторки иллюминаторов. Они это делают в ночное время, чтобы пассажиров не разбудили рассветные лучи.

Если вы не хотите просыпаться на завтрак, вам надо повесить специальный знак на спинку вашего кресла. Я, однако, спать не собираюсь. Я начала набирать этот текст на ноутбуке и продолжу печатать до прибытия в Бостон. Мне нужно закончить мою историю, пока мы не сели.

Не знаю почему, но я чувствую, что это необходимо. Надо закончить историю, завершить это дело, рассказать все до конца. Старые счеты, пережитые страдания, последствия человеческой жестокости – все нужно похоронить. Карл Саган считал, что люди до сих пор проявляют агрессивные черты своих предков-рептилий. «Мозговой ствол – орган, доставшийся нам в наследство от рептилий и определяющий развившиеся со временем агрессивное и ритуальное поведение, территориальную и социальную иерархию», – говорил он.

Я с ним согласна. В каждом из нас под маской вежливости скрывается крокодил, который сразу обнажает свои острые зубы, стоит нам почувствовать угрозу.

Я должна рассказать все. Только признание, только свидетельство помогут боли утихнуть, и жить станет проще.

* * *

Этим утром я села на рейс Стамбул – Франкфурт. Во время пересадки во Франкфурте я немного скоротала время в кафе за чашечкой латте. Затем пробралась через запутанные лабиринты этого аэропорта-города, где все устроено для полетов, и подошла на паспортный контроль. Отстояв очередь для всех неевропейцев, я протянула свой паспорт со звездой и полумесяцем сурово глядящему пограничнику. Он тщательно внес в систему все данные.

Имя: Майя

Фамилия: Дуран

Пол: женский

Дата рождения: 21 января 1965

Должно быть, он подсчитал, что мне 36 лет.

Поскольку в паспорте нет информации о религиозной принадлежности, пограничник не стал писать «вероисповедание: ислам», однако, держа в руках турецкий паспорт, он был полностью в этом уверен. Какое еще может быть вероисповедание! Между тем, внутри меня жили еще три женщины. Я была не просто Майей: в то же время меня звали Айше, Надя и Мари.

С этими четырьмя личностями мне предстояло прибыть в Америку. В бостонском аэропорту Логан я сяду в такси и поеду в Массачусетскую больницу общего профиля.

Никто не спросит мое вероисповедание. Если же найдется такой любопытный, ответ у меня готов: мусульманка, иудейка и католичка, короче говоря – человек.

Все стюардессы в самолете высокие и красивые блондинки. Униформа на них сидит как влитая. Никогда не видела других людей, на которых одежда всегда сидела бы как на немцах – без единой складочки, будто ее только что выстирали, отутюжили и накрахмалили. То ли телосложение у них такое, то ли держатся они прямо – не знаю. Вот только такая проблема, как у меня, – когда тщательно подбираешь образ и каждое утро выходишь из дома разодетый, а в конце рабочего дня выглядишь растрепанной неряхой – немцам не знакома.

Я, конечно, не Лабрюйер[1], но поскольку много лет встречала иностранных гостей Стамбульского университета, у меня накопились наблюдения за людьми всех национальностей. В таких вещах я обычно не ошибаюсь.

Одна из этих аккуратных стюардесс забирает у меня пустой стакан от портвейна и спрашивает по-английски, хочу ли я еще.

– Thank you![2] – отвечаю я, и да, я хочу еще. С тех пор как Филиз, ездившая в Португалию на медицинский конгресс, привезла мне оттуда бутылку белого портвейна, я полюбила этот напиток. Хотя попадается он мне нечасто…

На самом деле я пью не так много. Первый раз мне дал попробовать вино Ахмет. Мне совсем не понравилось, но мне нравился Ахмет, поэтому я ничего ему не сказала. А потом, должно быть, привыкла. Ах, те первые годы! Когда я познакомилась с Ахметом, он был совсем другим человеком, чудовище внутри него еще спало. В те годы я грезила, что он тот, о ком я мечтала, – по-женски тонкий, но в то же время настоящий мужчина.

Если я перескакиваю с темы на тему, причина тому не портвейн, а неразбериха в моей жизни.

Ахмет был высоким, достаточно привлекательным шатеном. Глаза у него были маленькие и близко посаженные, однако такие черты не портят мужчин так, как женщин. Все компенсирует телосложение и мускулатура.

Он больше не мой муж. Мы развелись восемь лет назад.

У меня был любимый или, как теперь модно выражаться, бойфренд по имени Тарык. Но и его я оставила позади, среди своих стамбульских воспоминаний. Ведь Майя должна быть свободной, не обремененной никакими связями, никакими отношениями.

Стюардесса, бесшумно скользя между спящими пассажирами, приносит отличный портвейн. Сделав глоток, я закрываю глаза. Затем тоже надеваю теплые носки из синего мешочка. Как приятно снять каблуки. Знаю, что ноги опухнут и после посадки будет сложно надеть туфли снова, но оно того стоит.

* * *

История, которая подойдет к концу, когда я сяду в Бостоне и доберусь до Массачусетской больницы, и которая полностью изменила мою жизнь, началась три месяца назад, в феврале.

В тот день я вышла из ректората и села в машину, когда зазвонил телефон. Это был Тарык. Я сняла трубку:

– Дел по горло, Тарык. Этой бумажной работе конца-края нет! То с прессой пообщайся, то речь ректора подготовь, то опровержение напиши. Вдобавок надо встретить иностранца в аэропорту! Ехать долго, пробки жуткие, да и погода ужасная. Дождь пробирает до костей.

Вдруг я замолчала: испугалась, что может начаться неприятный разговор. Тарык тоже мог быть занят и не в настроении.

Но нет, как оказалось, угрозы поссориться не было. Все было хуже: из трубки доносились только «м-м-м», «да-а?» и подобные ничего не значащие звуки.

Я не могла знать, что он там делал, все равно я его не видела – ему не нужно было стараться изображать заинтересованность. Кто знает, чем он был занят. Может быть, работал за компьютером, печатал что-то одной рукой.

Лучше бы он вовсе не звонил. Но я воспользовалась его звонком, чтобы пожаловаться. И как же неприятно было потом подбирать подходящие слова, чтобы закончить разговор на позитивной ноте.

– Знаешь, Стамбул в феврале просто с ума сводит. День и ночь идет дождь, – продолжила я мягче, – все время холодно и зябко. Чего ни коснешься – все мокрое. Ветер то ледяной, то промозглый. Море штормит, все время темно…

– Ну да, – ответил Тарык, – чем еще ты недовольна в жизни?

Я раздраженно взглянула на телефон.

– Я все перечислила, не переживай. А ты, вместо того чтобы поддержать, только издеваешься!

Конечно, я перечислила не все. Не могла же я рассказать, как уже три дня болит живот, как я забыла взять с собой тампоны в университет и как намучилась, пока не добралась до аптеки.

Тарык, конечно, классный парень, но мы пока не настолько близки.

– А кто?

Должно быть, молчание затянулось, и он почувствовал необходимость что-нибудь спросить.

– Кто «кто»?

– Иностранец. Которого ты в аэропорту встречаешь.

Я взглянула на распечатку перед собой.

– Максимилиан Вагнер. Профессор из Гарварда. Имя немецкое, но сам он американец.

– Зачем приезжает, на конференцию?

– Тут есть его биография, я пока не читала. В любом случае раньше, чем через час, я до аэропорта не доберусь, успею ознакомиться.

– Ладно, терпения тебе, дорогая. Увидимся.

– А ты зачем звонил?

– Думал вечером встретиться, если ты свободна.

Он повесил трубку. «И этот туда же», – вздохнула я. Я что, никогда не встречу мужчину, который будет понимать не то, что я говорю, а то, что я хочу сказать? Неужели так сложно понять, что, когда я говорю: «Погода ужасная», я говорю не только о погоде? Мне непременно надо сказать: «Я устала от этой жизни»? Кто-нибудь поймет, что, когда я говорю: «Дел по горло», это значит, что я нуждаюсь в сильном мужчине рядом? Как можно не понять, что «дождь пробирает до костей» на самом деле значит «хочу, чтобы ты был рядом»? Грош цена объятиям, если приходится говорить: «Обними меня»! Видимо, я все время требую слишком многого.

* * *

Коротышка Сулейман, наш водитель, виляя на черной ректорской машине, выехал на магистраль. Слава богу, больше не надо плестись как черепаха: справа была обочина, и как все большие черные машины, наша тоже могла ехать по этой запретной пустой полосе.

Трасса Е80 была забита до отказа, тысячи машин не двигались с места. «Господи, ну что за город, – подумала я, – везде пробки. Чтобы успеть на вечерний рейс, надо утром выезжать, что ли?»

То и дело какие-нибудь умники, завидуя нам, пытались выехать на обочину, но, боясь штрафа, быстро с нее съезжали. Ушлые пройдохи! Правда, меня тоже водитель возил по этой заветной полосе, но я же не ради своего удовольствия разъезжаю. В мегаполисе, где пятнадцать миллионов человек теснятся как сельди в бочке, как прожить без маленьких привилегий?

– Что это тебя насмешило, абла?[3]

«Этот шофер за мной подглядывает, что ли, – подумала я. – Хватит коситься в зеркало! За дорогой следи!»

– Ничего, вспоминала кое-что…

Что я могла вспоминать? Я думала про обочину. Наверное, улыбнулась, когда подумала: «Ездила бы я по обочине, не будь я в ректорском автомобиле».

– Долго еще ехать?

– Через двадцать минут будет там. Если бы не служебный автомобиль, мы бы и до полуночи не добрались.

Пока мы неслись вперед, за нами наблюдали дорожные полицейские. Они высматривали, кто мы: обычные граждане, которых надо остановить, отругать и выписать штраф, или важные персоны, которым надо отдать честь? Потом, завидев мигающий синий маячок рядом с номерным знаком, они понимали, что мы члены общества избранных, и приветствовали нас.

Боже мой, не страна, а рай! Все так просто. Пока ты едешь в ректорском автомобиле, разумеется.

Я же собиралась прочитать распечатки. Профессор пра́ва, немец, холост… Холост? Разве остались в наши дни неженатые профессора?

– А, ясно, – пробормотала я. Я проглядела самое важное: под именем «Максимилиан Вагнер» была указана дата рождения. 19 августа 1914 года. Значит, ему 87 лет. Ну и старик, как же он сюда доехал? Наверное, жена умерла или они развелись. Хотя в их времена не было столько разводов, люди женились, чтобы жить вместе, а не чтобы развестись, как сейчас.

«Вот так сюрприз», – пронеслось в голове. Три дня мне придется лечить болячки старика и давать ему таблетки. Чтоб тебя, Максимилиан Вагнер! Не нашел лучшего времени приехать в Стамбул, чем в эти гадкие февральские дни?

Я заранее знала, что будет спрашивать старик из Америки. «О-о-о, в Стамбуле бывает так холодно? А я привез вещи для жаркого климата. М-м-м, и дороги у вас есть? Извините, а почему вы без платка? А разве женщины могут работать в университете?»

Я уже привыкла к таким вопросам. Каждый раз перед встречей с иностранцем я морально готовилась. С фальшивой улыбкой я отвечу старику то же самое, что и остальным: республика, реформы, в Турции женщины получили избирательное право раньше, чем во многих европейских странах, сорок процентов университетских преподавателей – женщины. И добавлю: уже более полувека в этой стране не носят фески[4], у мужчин не бывает четырех жен, турки – не арабы, в Стамбуле нет верблюдов и пустыни, зимой все морозят задницу, ну и тому подобное.

Про себя же я буду ругаться: «Столько информации в открытом доступе, болван, взял бы и почитал, узнал бы страну, куда едешь! Мы же не считаем до сих пор Америку страной краснокожих и ковбоев! Ты же профессор, как можно приезжать таким неподготовленным?»

В то же время я скрою, что, несмотря на гарантированные законом права, многих женщин по-прежнему избивают, женские убежища переполнены, а на востоке девушек могут казнить по решению семейного совета. Ведь это ранит мои патриотические чувства. К тому же это не вся правда, а лишь ее часть.

Объяснять все это часто приезжающим иностранцам, а потом вести их на экскурсию на «Гранд-базар» и в «Голубую мечеть»[5] и помогать покупать кожаные куртки, яблочный чай, синие бусины от сглаза и рахат-лукум – важнейшая часть моей работы. В нынешнее время, когда работу найти нелегко, ничего не остается, кроме как отвечать на глупые вопросы, умело уходить от ухаживаний престарелых профессоров, включая дурочку, а при прощании в аэропорту терпеть их поцелуи и объятия, будто мы сто лет как родные, и слушать разглагольствования о турецком гостеприимстве…

Что поделаешь, у каждой работы свои недостатки. У моей вот такие. Когда бывший муж, несмотря на судебное решение, не платит алименты и вся ответственность за четырнадцатилетнего сына плюс школьные расходы ложатся на твои плечи, ты не можешь позволить вести себя как многодетные голливудские звезды.

Ранним утром выбегаешь из дома, влезаешь в переполненную маршрутку, чтобы добраться до чертовой работы, вечером уставшая как собака тем же путем возвращаешься домой, кормишь сына, чей смысл жизни – играть в «Плейстейшен», а на следующий день повторяешь все снова, как современная женская версия Сизифа, – так и выживаешь.

К выходным под глазами появляются черные круги. Решаешь приятно провести время в компании пары подруг и стремишься в громадные торговые центры – эти новые святыни Стамбула.

Приятно бывает посмотреть американскую романтическую комедию, а потом, пока не рассеялось приятное чувство, опрокинуть два бокала вина в каком-нибудь ресторанчике. Смотришь – за большинством столиков сидят девушки. Интересно, когда это женщины с мужчинами так разделились?

Девушки сначала в красках описывают, как хорошо быть одинокой и независимой, а затем все время говорят о мужчинах. Говорят все одно и то же: женщины наконец избавились от векового рабства и обрели самостоятельность, поэтому институт брака больше не нужен, женщины стали образованнее и успешнее, что крайне беспокоит мужчин, через двести лет мужчин совсем не останется и женщины будут размножаться без их участия, и все тому подобное.

Иногда и я присоединялась к таким разговорам. Говорила, что в этом-то и состоит трагедия успешной женщины в современном мире. Так и будет продолжаться, пока мужчины выбирают себе жен, а не наоборот. Счастливые времена наступят тогда, когда девушки будут покупать кольца и делать возлюбленным предложение, будут отправлять свою семью на сватовство в дом молодого человека, и в семью будет приходить не невестка, а зять. Но в Турцию такой обычай придет в последнюю очередь. Ведь какими бы сильными ни становились женщины, Турция – страна-мужчина.

Я делила страны по половому признаку. Например, Скандинавские страны, Франция, Италия были женщинами, а Германия, Испания, США – мужчинами…

* * *

Седой мужчина передо мной, откинувшись в кресле, постоянно дергается. Мне не мешает, но какой же он беспокойный. Сидящая в моем ряду с левой стороны парочка без конца целуется. Поскольку кресла бизнес-класса откидываются полностью, они выглядят, будто лежат у себя в спальне. Я полностью уверена, что они сейчас ласкают друг друга под одеялом. Как утверждал Шопенгауэр, природа обманывает их в целях сохранения вида. Неужели то, что мы называем любовью, на самом деле лишь обман, необходимый для рождения потомства?

Когда мы ехали в аэропорт встречать профессора, Сулейман то и дело поглядывал на меня в зеркало заднего вида. Я старалась не встречаться с ним взглядом. Несомненно, этот дурачок видел во мне «разведенку». Все мужчины одинаковые. Стоит женщине развестись, как она непременно ищет «мужчину», непременно в нем нуждается! Кто знает, что он себе нафантазировал. Прислонив голову к стеклу, я наблюдала за дождем.

Наконец, пройдя полицейский контроль на въезде в аэропорт имени Ататюрка[6], мы были на месте. Большой черный служебный автомобиль и здесь произвел впечатление: мы смогли подъехать прямо к выходу, куда не пускали обычные машины. На самом деле наш мерседес был очень старый. Бог знает, от какого ректора он достался. Возможно, тот ректор уже умер, а старик-мерседес, регулярно оказываясь в ремонте, кряхтя и скрипя, все продолжает служить.

Тому, что в аэропорту было полно народа, я не удивилась, конечно. В этой стране везде полно народа. На дорогах, автобусных остановках, в торговых центрах, кино, ресторанах, на площадях… Многолюдно и шумно. В огромном городе не найдешь места, чтобы на пару минут побыть в одиночестве и отдохнуть в тишине. Пробираешься через столпотворение на площади Эминёню: зазывалы предлагают, чтобы их ручной орел вытащил для тебя записку с предсказанием, кто-то врубил на полную громкость песни в арабском стиле, продавцы вопят: «Симит![7]», «Чищенные огурцы, киви!», заклинатели гипнотизируют своих змей, рядом разложили на продажу поддельные часы, дети предлагают птиц в клетках, которых покупатели потом выпустят на волю, загадав желание, – в общем, пробираешься через всю эту потную, шумную толкотню, чтобы найти на берегах Босфора укромный уголок для отдыха.

Так размышляя, я стояла в зоне выхода пассажиров, одновременно посматривая на огромное светящееся табло. Да, самолет из Франкфурта приземлился. Значит, иностранец сейчас выйдет. Подняв табличку с надписью «проф. Максимилиан Вагнер», я начала ждать. Пассажиры выходили группами: работающие в Германии турки, туристы… Стюардесса вынесла на руках светловолосую девочку лет десяти…

И тут я увидела профессора. Сразу привлекли внимание его высокий рост и ярко-голубые глаза, на нем было черное пальто и фетровая шляпа. В правой руке профессор держал футляр для скрипки, а в левой – чемодан средних размеров. Остановившись на выходе, он осматривал толпу встречающих. Увидев табличку в моих руках, мужчина улыбнулся и подошел. Подойдя к разделяющему нас ограждению, он поставил чемодан на землю, снял шляпу и, протянув мне руку, сказал по-английски:

– Добрый вечер! Я Максимилиан Вагнер.

В тот момент я заметила, как же он красив. Аккуратно стриженные седые волосы, маленький нос, глубокие морщины, которые были ему очень к лицу, – все это делало Максимилиана очень привлекательным. Еще больше я удивилась, что в первый раз передо мной мужчина снял шляпу.

– Добро пожаловать, профессор! Я Майя Дуран.

Мы вместе дошли до конца ограждения.

– Наша машина прямо у входа, – сказала я.

Хотя мне и хотелось, я не стала предлагать профессору понести чемодан. Я боялась, что он воспримет это не как помощь пожилому человеку, а как раболепие, свойственное угнетенной мусульманке. Да и сам Вагнер, несмотря на возраст, выглядел бодрым и сильным и держался прямо.

К счастью, подоспел наш внимательный шофер Сулейман. С широкой улыбкой, растягивая на турецкий манер слова, он произнес welco-o-ome, welco-o-ome[8] и взял у профессора чемодан.

Когда мы вышли на улицу, профессор вновь надел шляпу и повязал серый кашемировый шарф.

– Я нечасто простужаюсь, – улыбнулся он, – но в Стамбуле в это время года бывает очень холодно.

– Вы подготовились, – ответила я. – Большинство иностранных гостей, думая, что едут на Ближний Восток, приезжают легко одетыми.

Он рассмеялся.

– А я знаю Стамбул. Не раз испытывал здешние холода.

Не знаю, сейчас ли мне так кажется, когда я печатаю эти строки в удобном кресле самолета, или тогда я это заметила, – но я помню его печальное выражение, хотя он и улыбался.

Сулейман открыл дверь черного мерседеса:

– О! Old man, old car![9] – сказал профессор.

Мы посмеялись. Но его печальное выражение, появившееся, когда мы заговорили о Стамбуле, не пропадало.

Вообще я не очень коммуникабельная, многие даже считают меня холодной. Однако к этому человеку я почему-то сразу почувствовала симпатию.

По дороге профессор устало и печально смотрел по сторонам. Я чувствовала, как он заполнял автомобиль своим присутствием, и это странным образом на меня действовало. Я испытывала к нему и уважение, и какую-то симпатию. Не знаю, чего было больше, но совершенно точно он был интересен и не похож на прежних гостей.

– А когда вы были в Стамбуле?

– С тридцать девятого по сорок второй.

– О, как давно. Наверное, все очень изменилось.

– Да, тогда ни автомобилей столько не было, ни зданий. Да и трасс таких не было.

Он затих. Я тоже ничего не говорила. Сулейман, не понимая, почему мы молчим, тревожно поглядывал в зеркало заднего вида.

На обратном пути тоже были пробки, мы снова ехали по обочине.

– Вы не могли бы убавить температуру?

Только услышав слова профессора, я поняла, как же в машине жарко. Сулейман тут баню устроил. Я попросила его понизить температуру. Затем помогла профессору снять серый шарф и черное пальто. На нем была белая рубашка с острым воротничком и вельветовый коричневый пиджак с кожаными заплатками на локтях. Он совсем не был похож на человека, только что прилетевшего из Америки.

– Чувствуете джетлаг[10], мистер Вагнер?

«Ну ты даешь, – подумала я, только произнеся эти слова. – В таком возрасте, естественно, будет и джетлаг, и усталость».

– Пока нет, но утром точно буду.

– Этот вечер у вас свободен. Мы едем прямиком в отель, до утра сможете отдохнуть.

– В каком я буду отеле?

– В «Пера Палас».

Он слегка улыбнулся.

– Очень рад это слышать.

– Почему?

– Потому что я знаю этот отель, раньше останавливался.

– Он построен в 1895 году. Там писала Агата Кристи.

– Хорошо, что его до сих пор не снесли. Я читал, что в Стамбуле уничтожили много старых зданий.

– «Пера Палас» смог уцелеть. Вы больше не возвращались в Стамбул, профессор?

– Нет.

– Значит, – подсчитала я в уме, – прошло пятьдесят девять лет.

Профессор ничего не ответил. Мне было не по себе от воцарившейся тишины. Скорее не из любопытства, а чтобы что-то сказать, я спросила:

– В каком районе вы жили в те годы?

– В Беязыте. Снял там квартиру, чтобы было поближе к Стамбульскому университету.

– Вы знаете турецкий?

Он улыбнулся и ответил по-турецки:

– Немного. Очень мало.

Помолчав еще немного, он продолжил по-английски:

– Я выучил язык, когда преподавал здесь. Говорил кое-как, но уже забыл. Уехав из Стамбула, я больше ни с кем не говорил по-турецки.

– Сейчас вы освежите воспоминания. Так и язык немного вспомните.

На его лицо легла тень, он снова замолчал. «Он же так помрачнел не от того, что вспомнит язык?» – подумала я. Должно быть, тут что-то связано с его жизнью здесь, с моими словами о воспоминаниях. Я нашла для себя такое объяснение, допытываться не было смысла. Чем ближе к городу, тем плотнее было движение. Целый лес машин, с ума сойти… Я мрачно думала, как буду добираться до дома, когда устрою профессора в отеле. В дождливую погоду и такси было не найти – таксисты словно мстили тем, кто не хотел пользоваться их услугами в обычное время. Только и оставалось, что махать руками им вслед. Дорога на маршрутке займет не меньше часа. Уф, поселиться бы недалеко от университета, как профессор, но разве в том районе можно жить?

Керем вернулся из школы, уже давно сидит за компьютером. Надо будет приготовить ему поесть. В холодильнике есть что-нибудь готовое? В любом случае за стол он не сядет, еду я принесу ему в комнату. Он съест всё, не глядя ни на меня, ни на еду, как будто, если он оторвет взгляд от экрана, случится катастрофа. Клавиатура уже превратилась в продолжение его рук. Он отрывался от нее, только чтобы поспать.

А если попросить Сулеймана меня довезти, что он скажет? Безвозмездно он ничего не делал, смотрел на мир, ища, где бы ему урвать выгоду. Умом шофер не отличался, но, как другие ему подобные, был хитер.

Кажется, ум и хитрость находятся в обратной зависимости. Если чего-то не хватает, другого становится больше. Было что-то лукавое даже в том, как Сулейман умело вел машину, как выгонял заехавших на обочину, пугая их сигналом.

Погрузившись в размышления, я вдруг заметила, что за нами увязался автомобиль. Это был гражданский «рено» белого цвета, но по какой-то причине полицейские не тормозили его за езду по обочине. Либо думали, что он нас сопровождает, либо тут что-то другое. Тысячи автомобилистов, часами стоящих в пробках, бросали на нас гневные взгляды.

– В Бостоне движение такое же?

Профессор очнулся от своих мыслей и негромко сказал:

– Нет. Это к лучшему, потому что там у университетов нет таких привилегий.

– Но на Нью-Йорк похоже, наверняка?

– Да, там бывают иногда пробки, но не такие, как здесь, я думаю. Понять не могу, откуда столько автомобилей. В мои времена по дорогам ездили считаные единицы. Все передвигались на трамваях или на пассажирских судах.

– И мостов не было, конечно.

– Вы про Галатский мост?[11] Уже был.

– Нет, я про мосты через Босфор. Два моста между Европой и Азией.

– А, слышал, конечно. В те времена на ту сторону можно было перебраться на корабле или на лодке.

Тут я не удержалась и полюбопытствовала:

– Вы немец или американец немецкого происхождения?

Профессор изменился в лице. Я почувствовала, как он отстранился. В ответ он пробормотал что-то, но разобрать было невозможно.

– Извините, – сказала я. – Вы работаете в Америке, но имя у вас немецкое. Я просто поинтересовалась.

– Ничего страшного. Вы не виноваты. Это личное, я остро реагирую на вопросы о принадлежности и идентичности. Да, я немец, но…

– Пожалуйста, не объясняйте. Вы только приехали, а я уже вас расстроила. Снова извините.

Он понимающе улыбнулся.

– Я бы не хотел, чтобы при первой встрече между нами возникла напряженность из-за простого вопроса. Вы не обращайте внимания на мое странное поведение. Да, я немец из Баварии, но с 1942 года живу в США и принял американское гражданство. А в Германии я не был с 1939-го.

– Значит, Германия – ваша родина.

– Немцы говорят не «родина», а «отечество», но я предпочитаю это слово вообще не употреблять.

Я почувствовала, как он напрягся и слегка развернулся к окну, желая закончить этот разговор. Сложно было понять, что его разозлило. Я начала думать, что этот человек полон тайн.

А мы тем временем съехали с трассы и направились в сторону Бейоглу[12]. Машина за нами, должно быть, ехала в ту же сторону, так как я снова ее видела. А поскольку я любила фантазировать и выживала в этом сложном мире только благодаря воображению, я тут же сочинила сюжет. Пусть профессор будет опасным шпионом! А в машине за нами – агенты спецслужб! Сейчас они нас где-нибудь прижмут, выскочат из машины с пистолетами и захватят профессора, а меня свяжут по рукам и ногам и бросят в тюремную камеру… Вот будет потеха. Только чертов Сулейман снова выкрутится и сбежит. Или он с самого начала с ними заодно.

В годы учебы на литературном факультете и в следующие несколько лет, когда я активно занималась литературой, у меня вошло в привычку сочинять и смотреть на жизнь сквозь призму историй.

Но в последующие годы я несколько забросила это занятие. Желая начать писать роман, я перед этим прочитала несколько книг о литературных приемах. Может быть, из-за такого формального подхода я и охладела к литературе?

А может быть, и не было никакой скрытой причины. Жизненные обстоятельства не позволили мне стать писателем, вот и все. Все эти кричащие лозунги «У тебя получится, стоит только захотеть!» из бестолковых поверхностных книжек по «личностному развитию» – все это обман. Человек хочет только того, что в его силах. «Хотеть» – не одно и то же, что «желать» или «мечтать». «Хотеть» значит быть готовым заплатить цену, сделать необходимое.

Да, в последние годы у меня не возникало желания написать роман. Не было сил, условия не позволяли. Однако привычка фантазировать и выдумывать истории все же у меня осталась. Так тоже было хорошо. Весело.

– Раз вы улыбаетесь, значит, вы на меня не сердитесь!

Слова профессора вывели меня из задумчивости, я заметила, что и правда улыбалась.

– Как я могу на вас сердиться, ходжа! – вылетело у меня, и я тут же прикусила губу. По привычке я обратилась к нему турецким словом «ходжа», как ко всем нашим преподавателям. Мы произносили его сотни раз в день.

Теперь рассмеялся Вагнер.

– Да, да! – радостно подтвердил он. – Ходжа! Так меня в Стамбуле все называли. Я больше полувека не слышал это слово. Спасибо, теперь я понял, что действительно нахожусь в Стамбуле.

Когда мы подъехали к старинному «Пера Палас», лед между нами совсем растаял. Отель располагался на узкой улице, его сияющие сквозь дождь огни и кованый козырек над входом придавали зданию сказочный вид.

* * *

Мне почему-то приятно сейчас представлять «Пера Палас». Мы на высоте восьми тысяч метров, салон самолета погружен в темноту, и мне в лицо бьет свет от ноутбука. Отель был построен для аристократов, путешествующих на «Восточном экспрессе», и в 1895 году состоялся бал в честь его открытия. Для меня это до сих пор самое необычное здание Стамбула.

Когда мы, спасаясь от дождя, поспешно заходили в лобби «Пера Палас», Сулейман передал чемодан профессора сотруднику отеля. Однако скрипку Вагнер нес сам: он с ней не расставался.

Пройдя через вращающиеся двери, я обернулась к оставшемуся позади Сулейману и увидела, что следовавший за нами белый «рено» припарковался здесь же. Слишком много совпадений. Неужели правительство приставило к профессору охрану? Он настолько важная персона? Может быть, и правда совпадение. Ведь не только мы ехали из аэропорта в «Пера Палас».

Когда мы вошли в отель, Вагнер стал еще более печальным. Взгляд его голубых глаз был задумчив. Он будто бы побледнел, но мне могло так показаться от света огромной люстры над нами.

– Посидите немного, я вас оформлю, – сказала я, усадив его в старое, но красивое кресло-бержер. – Можно ваш паспорт? Хотите кофе или чего-нибудь покрепче?

– Когда вы закончите, не хотите выпить вместе виски? – ошарашил он меня.

– Конечно! – ответила я, тревожась, однако, когда же я вернусь домой, как приготовлю ужин Керему.

На ресепшн Мустафа-бей[13] спросил:

– Снова гости?

– Что поделать, такова наша работа. Человек пожилой, устал. Дайте ему тихий номер.

– Не беспокойтесь, Майя-ханым[14].

– Спасибо.

Возвращаясь к Вагнеру, я попросила у официанта двойной виски «Джей энд Би» и белый портвейн:

– Виски со льдом, а еще подайте воду и закуску, пожалуйста.

Но подойдя к профессору, я увидела, что он уснул в кресле: голову прислонил к краю спинки, дышал глубоко и ровно. Вид у него был невинный.

Так было даже лучше. Воспользовавшись ситуацией, я решила поскорее бежать домой. Отменила заказ и попросила официантов не трогать гостя:

– Как проснется, отведите в номер.

Затем взяла на ресепшн листочек, украшенный вензелем «Пера Палас», и написала короткую записку: «Ходжа, вы так крепко спали, я не стала вас беспокоить. Завтра утром в 11 я за вами заеду».

Выйдя из отеля, я направилась к Сулейману. Стараясь выглядеть приветливо и даже слегка коснувшись его руки, я сказала:

– Мы сегодня припозднились.

Я слегка к нему наклонилась, как будто так меня будет лучше слышно:

– Керем ждет ужин. Поехали ко мне? Если тебе не сложно.

* * *

Господи! Сейчас пишу это, и мне немного стыдно. Ну что значит «поехали ко мне»? В попытке расположить его к себе что я такое ляпнула? Разумеется, никакого подтекста в моих словах не было. Когда я печатаю эти строки, я могла бы использовать другие слова, не те, что помню, а более подходящие – я бы не погрешила против правды. Но пусть, я пишу, как приходит в голову, не тревожась и не боясь быть неправильно понятой.

В конце концов, я не писатель. Ценность моего рассказа только в правдивости. Да и находясь в небе, в темноте, когда все вокруг спят, как-то не чувствуешь потребности заниматься самоцензурой.

* * *

Сулейман немного помедлил. Вероятно, думал, какую выгоду он из этого извлечет. Затем он оживился:

– Прыгай в машину, абла. Поехали.

Садясь в машину, я взглянула на белый «рено». В нем сидели трое мужчин, водитель улыбался и курил сигарету. Они смотрели на нас. Или мне показалось?

«Да нет, с чего им на нас смотреть», – подумала я. Но нет, правда смотрели! Ситуация становилась все более странной. Зачем приезжать в отель и ждать на улице? Точно охрана. Либо американское посольство, либо турецкие власти поставили для Вагнера охрану. Значит, это был значимый ученый. Но ведь он профессор права, а не ядерный физик какой-нибудь.

Через заднее стекло мерседеса я увидела, как мужчины, не отводя взгляд, неприятно меня разглядывают. Кто это такие, что за подозрительные типы?

Между тем Сулейман поворачивал ключ зажигания, но двигатель, немного пошумев, глох. От кряхтения мотора машина сотрясалась. По резким движениям Сулеймана было видно, что он одновременно поворачивал ключ и сильно давил на газ. В конце концов он убрал руку, сдавшись, и бросил через плечо:

– Извиняй, машина не заводится.

Я посмотрела на него с недоверием. Мерседес, конечно, был старый, такие поломки случались все время. Но вдруг Сулейман нашел выход, чтобы не везти меня домой? Я никак не могла знать правду.

Выйдя из машины, я растерялась и решила снова зайти в отель. Оглядываясь назад, я не понимаю, почему не села в одну из машин такси, которые ждали под дождем, поблескивая желтыми каплями.

Встретивший меня у входа швейцар, закрывая в лобби свой зонт, с удивлением глядел на меня. Профессор все еще сладко дремал. Его белая кожа как будто еще сильнее побелела. Он слегка приоткрыл рот и спал, как беззащитный ребенок. Аккуратно причесанные седые волосы блестели с голубоватым отливом. Легонько коснувшись его руки, я тихо позвала:

– Профессор… Профессор!

Он медленно открыл глаза и растерянно оглянулся, видимо, пытаясь понять, где находится. Затем, очнувшись ото сна, посмотрел на меня:

– Извините, я заснул. Извините.

– Не стоит извиняться, – улыбнулась я, – вы четырнадцать часов провели в дороге, ночь и день перепутались, это нормально.

Я немного подождала, пока он придет в себя, потом добавила:

– Ваш номер готов. Пойдемте, я вас провожу.

Я взяла этого слабого старика под руку и помогла подняться с кресла. Мы прошли через кованную решетку в деревянную кабину «аристократического» лифта, когда-то самого знаменитого в Европе. Сотрудник отеля открыл большим железным ключом дверь номера на третьем этаже. Я сразу почувствовала запах плесени. Затхлый запах старого здания. Old man, old hotel![15]

Как любому турецкому читателю, мне на ум невольно пришла загадка Агаты Кристи. В этом отеле она написала «Убийство в “Восточном экспрессе”». Также она однажды исчезла на одиннадцать дней, и никто так и не узнал, где она была. Позже под половицами ее номера нашли большой железный ключ[16].

Как по мне, исчезновение Агаты Кристи связано с банальной интрижкой, на которую способна любая женщина, и ничего таинственного в нем нет. Однако, когда речь заходит о Стамбуле, «Восточном экспрессе», «Пера Палас» и Агате Кристи, фантазия сразу же разыгрывается.

Пока сотрудник заносил чемодан в номер, профессор положил свою скрипку на антикварный комод из красного дерева. Я помогла ему снять пальто.

– Я поеду, ходжа. Завтра у вас обед с ректором, я заеду за вами в одиннадцать.

– Мы ведь хотели вместе выпить, – возразил он. – Я заснул и все пропустил. Могу ли я, по крайней мере, с вами поужинать?

– Я бы очень хотела, но меня дома ждет сын.

Он понимающе кивнул.

Когда я спустилась вниз, мерседес все еще ждал меня. Сулейман широко улыбался:

– Завелась наконец развалюха. Садись, я довезу.

Когда мы ехали под дождем, я вдруг вспомнила и оглянулась – белого «рено» нигде не было. «Хорошо, – подумала я, – уехал». От сердца отлегло. Как прекрасно перевести дух по дороге домой, мягко покачиваясь в салоне автомобиля.

Только я расслабилась, как внутрь закралось подозрение. А уехал ли «рено» на самом деле? Вдруг эти мужчины все еще там? Вдруг они вообще вошли в отель? Уж не задумали ли они навредить профессору! Как украдут его ночью, и завтра я его уже не найду! Затем мне на ум пришла другая мысль: вдруг они тайно за нами следят? Я вздрогнула.

«Что за чепуха, Майя, – сказала я сама себе, – будешь такой подозрительной, с ума сойдешь. Брось».

И все равно, пока Сулейман ехал по бульвару Тарлабаши в сторону площади Таксим, я не могла удержаться, чтобы периодически не оглядываться назад. На дороге было полно белых «рено», но тех мужчин не было видно. Я удивилась такому количеству похожих машин. За один день они не могли так размножиться, но раньше я их не замечала, что показалось мне интересным. Значит, это вопрос восприятия.

Ведь, если бы я высматривала машины другой марки и другого цвета, я бы увидела, что их тоже больше, чем я предполагала. Наверное, это так и работает, когда замечаешь, как много на дорогах люксовых машин, как много богачей в стране. Или как много кругом нищеты и разрухи.

Таким же образом следовало признать: когда я думала, как же много мужчин ведут себя грубо и отталкивающе, такое наблюдение отражало не реальность, а мое восприятие. Или когда я считала какого-нибудь мужчину надежным и привлекательным… Да нет, при чем тут мужская привлекательность и мое восприятие? Я ведь не смотрела бы на того же человека другими глазами, будь у меня другое настроение! Или смотрела бы? То есть роль играло бы мое состояние на тот момент? А если так, как же может человек доверять своим мыслям? Что определяет мои мысли: реальность или мое настроение? Но разве они не связаны между собой?

В таком случае, что идет первым: мысль или ощущение? Или между мышлением и восприятием существует другая связь? Что-то за пределами простой последовательности?

Что ж, почему тогда я не изучала эти вопросы как следует, не читала соответствующие книги, раз меня так занимали такие вопросы? Это на меня так повлияло академическое сообщество, в котором я находилась? Найти бы ученого, который мог ответить на интересующие меня вопросы, я бы тогда успокоилась. Мне хотелось просто узнавать новое: задавать вопросы, требовать ответов, не бояться спрашивать снова и снова…

Или я была к себе несправедлива? Ведь и окружающие признавали, что я люблю читать, исследовать. Если бы это было не так, стала бы я, как сейчас, ломать голову над столькими вопросами?

Или я не ломала голову, а наоборот, разгружала ее? Чтобы не думать о белом «рено», преследовавшем нас до «Пера Палас», чтобы направить мысли в другое русло…

А, вот и приехали! Под дождем, по пробкам, дорога заняла не менее часа. Ну и прекрасно, еще один день пережили. До утра забуду про белый «рено», профессора, университет, дела…

Я выпрямилась в кресле, где так удобно устроилась. Поблагодарила Сулеймана и вышла из машины с приятным чувством расслабленности. Даже дождь меня не беспокоил. Заходя в дом, я посмотрела время. Шел десятый час! «Керем волнуется, – подумала я. – Да нет, с чего бы ему волноваться? Уверена, он даже не заметил мое отсутствие». Сейчас я поднимусь на лифте на четвертый этаж, открою своим ключом квартиру номер 9 и, пока буду снимать в прихожей насквозь промокшее пальто и ботинки, увижу, что, кроме комнаты Керема, вся квартира погружена во тьму. Через тонкие двери соседних квартир будет доносится приглушенный шум телевизора, изредка женский смех и детский плач. Я все еще буду чувствовать запах разнообразной еды, наполнявший лестничную клетку. Пройду внутрь, включу свет в гостиной, а затем пойду в комнату Керема и найду его за компьютером – он будет сидеть, наклонясь вперед, худой и сгорбленный.

– Привет, как дела? – скажу я.

Не глядя на меня, он пробормочет что-то вроде «нормально».

Пойду на кухню, найду в холодильнике половинку пиццы, оставшуюся со вчерашнего дня, разогрею ее и вместе с банкой колы поставлю перед Керемом. Он возьмет пиццу, не отрывая взгляд от экрана. Я же пойду в ванную и, стоя под горячим душем, буду перебирать в голове события дня. Затем завернусь в белый банный халат и с мокрой головой пойду на кухню, сделаю себе бутерброд с сыром и устроюсь в гостиной перед телевизором. Буду одновременно жевать и смотреть новости про политику и экономический кризис, подробности совершенных сегодня преступлений, как ругаются друг с другом лидеры партий, как скачут на сцене певцы и певицы. Перед сном я пролистаю каналы в поисках какого-нибудь фильма, мне попадется фестивальное кино, очень модное в последние годы: мужчина придет домой и скажет «привет», женщина спустя четыре минуты ответит «привет», так мне снова расскажут об одиночестве и разобщенности в этой стране, где не продохнуть от толп людей.

Потом я крикну: «Керем, ложись уже», прекрасно зная, что он меня не послушает, и сама лягу спать. С полотенцем на влажных волосах я буду мечтать о других жизнях, других мирах. Стоит мне только положить голову на подушку и закрыть глаза, как я уже буду не Майей, а кем-то другим. Иногда влюбленной молодой девушкой, иногда политическим активистом, иногда искателем приключений… Кем-то из них или еще кем-нибудь, но непременно не Майей.

Я прочту про себя стихотворение Эмили Дикинсон «Другое небо», которое повторяю как минимум раз в день со студенческих лет и с которым я, как с молитвой, каждую ночь отхожу ко сну. И читая, буду тосковать по другому небу, конечно.

Выйдя из машины перед своим домом, я сделала все точно так же, как представляла себе, и легла в постель с полотенцем на голове. Но в ту ночь, прямо перед тем, как уснуть, я поняла с удивлением, что профессор произвел на меня впечатление и мне не терпится на следующий день его увидеть. Это что-то новое.

Через несколько часов я проснулась от неспокойного сна с другой мыслью: что мне делать с этим ребенком? Я неправильно его воспитываю, или это все дети такие? Недавно я вычитала в газете, что изобрели программу, автоматически выключающую компьютер, потому что сами дети сделать этого не могут. Купить такую, что ли? Керем со мной совсем не разговаривал. Да и не только со мной, ни с кем не разговаривал. Все его общение было в компьютере.

Когда я с огромным трудом и после долгих убеждений отвела Керема к психологу, тот сказал, что причина в «страхе перед жизнью»: «Вы удивитесь, как много таких детей. Мир стал жестоким и неуютным. Тем более в больших городах. Школы – рассадник насилия. Некоторые чувствительные и развитые дети, стремясь защитить свою личность, полностью закрываются и переносят общение в онлайн».

Лежа на спине, я открыла глаза. Должна была признаться: несколько дней назад, в то редкое воскресенье, когда Керем проводил день с отцом, я включила его компьютер. Мне хотелось узнать, чем он интересуется, и меня встретил поистине ужасающий мир. Я была поражена, увидев, как много порнофильмов предлагают в свободном доступе мальчикам-подросткам. Во всех этих фильмах женщин подвергали страшным унижениям, измывались над их телами ради мужского удовлетворения.

Что только ни делали несчастные девушки. Мужчины не стыдились их мучить, причинять такую боль, что слезы лились из глаз, доводили до рвоты и кровотечения, душили. Девушкам засовывали в рот мячи, их заковывали в цепи, связывали, как пакет, стегали плетьми, заставляли совокупляться с лошадьми, собаками, обезьянами, змеями. Были даже фильмы, где здоровые мужики насиловали маленьких девочек. Естественно, сами они этого не хотели, таковы были требования «рынка». Наверное, в порноиндустрии понятие «рынка» представало во всей своей омерзительности и пагубности.

Здесь не было места любви, ласке, нежности. Это было пространство насилия, враждебного самим основам человечности. «Неужели мой сын с такой стороны узнаёт мир и женщин? – думала я. – Так он планирует вести себя с ними? Он потому совсем не уважает свою мать, что она принадлежит к такому униженному женскому полу?» Это был извращенный мир. Раз зрители, как наркоманы, требовали все больше и больше, они что, в конце концов, начнут расчленять девушек?

Затем я зашла на несколько сайтов, где был зарегистрирован сын. Поскольку требовался пароль, я не смогла их все внимательно изучить, но с ужасом увидела, что на этих сайтах было все: от простых способов самоубийства до инструкций, как сделать бомбу. Над всем, что называется «ценностями», насмехались, а взамен рисовали образ нигилистического, пустого мира, который не стоил того, чтобы в нем жить.

Я выключила компьютер и заплакала. Так вот какой этот мир интернета, который привязал к себе моего сына. Это ад, о котором мы ничего не знали. Пока учителя и родители пытались под видом образования дать какие-то крохи знаний, настоящее «образование» молодежь получала на этих сайтах.

Как можно было закрывать на это глаза? Почему никто не боролся с этой системой, которая настолько наплевала на права человека, которая превращала миллионы таких детей, как Керем, в ненормальных маргиналов с суицидальными наклонностями?

Когда я говорила об этом Ахмету, он отмахивался от меня, старался закрыть тему: «Он еще ребенок, это нормально, переходный возраст, не бери в голову». Ему не хотелось заниматься воспитанием ребенка, которого он спихнул на меня и сбежал, когда можно было провести время с новой пассией.

Должно быть, я так устала прокручивать все эти мысли в голове, что заснула. Когда я снова проснулась под утро, мне вспомнился белый «рено». Может быть, я преувеличиваю, и это всего лишь совпадение?

Но я все же выглянула из окна. В такой час на улице было тихо и безлюдно. Под фонарем стоял припаркованный белый «рено», но я не могла разобрать, есть ли в нем кто-то. Да и сколько таких «рено» у нас в стране? Как я там думала по пути домой… Как много богатых, как много бедных… Я снова легла.

Через два часа прозвенел будильник, и я начала в спешке собираться и параллельно пыталась разбудить Керема. Это повторялось каждый день: он не вставал без уговоров до самого моего выхода. Я включала громко телевизор, раздвигала шторы, зажигала свет, но все без толку. Я знала, что после моего ухода он встанет, но не пойдет в школу, а сразу усядется за компьютер. Порой он вел себя нормально, вставал вовремя, и мои потуги его собрать и посадить в школьный автобус не пропадали зря. Однако порой дела шли совсем плохо.

В один из таких дней я позвонила Ахмету. «Твой сын не хочет вставать и не ходит в школу. Я уже не могу с ним, он твой сын тоже, приезжай и забирай его!» – сказала я, но Ахмет, ответив, что спешит на встречу и не может разговаривать, бросил трубку. От обиды я разрыдалась.

И вот очередным утром такого тяжелого дня я выскочила из дома и побежала на остановку маршрутки. По дороге успею купить симит, а в университете выпью чаю. Времени на завтрак не было.

Подходя к своему кабинету, я увидела, что у двери ждет Сулейман.

– Доброе утро, абла! Я к тебе по делу.

– Заходи.

Он широко улыбнулся:

– Как дела?

– Хорошо. Говори, что хотел, я спешу. Несу документы ректору.

– Я как раз об этом.

– О чем?

– Ректор тебя любит… У меня двоюродный брат есть, Хусейн. Я вот думаю, ты бы сказала ректору про него, он бы его пристроил уборщиком или чай разносить.

«Теперь ясно, почему он вчера был такой добрый», – пронеслось в голове.

– Я не могу о таком просить ректора, – ответила я. – У тебя языка, что ли, нет, сам скажи.

Он посмотрел на меня с обидой и злобой. Я решила сменить тему.

– Нам в одиннадцать надо быть в отеле, – продолжила я мягко. – Во сколько поедем?

– В десять нормально будет, – ответил он холодно. Голос был не обиженный, а скорее злой. Но и злоба была не так явно слышна.

Вот такой затаенный гнев на самом деле гораздо опаснее. Ты узнаешь об этом еще в молодости. Открытая злоба обычно создает временные затруднения. Но если человек подавил свой гнев, если ты это почувствовал, тогда берегись. Затаенная злоба может навлечь беду позже.

Наверное, не надо было вот так прямо говорить Сулейману, что я не буду ему помогать. Так на Ближнем Востоке дела не делают. Вот сказала бы я: «Хорошо, я похлопочу о твоем брате», не было бы проблем.

На самом деле хлопотать перед ректором было не обязательно, я могла долго кормить Сулеймана обещаниями. И пока он надеялся, был бы со мной как шелковый, обращался бы вежливо. Каждый вечер подвозил бы меня до дома.

Даже когда стало бы ясно, что ничего не выйдет, он бы все равно оценил, что я ради него постаралась. К тому же за это время он бы отчасти привык обращаться со мной хорошо, так бы и продолжалось.

По правде говоря, на Ближнем Востоке между враждой и дружбой путь короткий, однако Сулейман был не только ближневосточным мужчиной, но, как все турки, еще и европейцем. Я могла бы извлечь для себя пользу из того, что порой он проявлял как западные, так и восточные черты.

Но поскольку я не пыталась обратить подобные ситуации в свою пользу, то в очередной раз страдала, живя в обществе, принадлежащем одновременно и западной, и ближневосточной культуре. А точнее, в обществе, которое не относилось ни к одной, ни к другой…

Сославшись на дела, я оставила Сулеймана и села за стол. Он же развернулся и вышел, прихватив с собой свою скрытую злобу.

Я начала быстро просматривать свежие газетные статьи. С этого начиналось каждое мое утро: найти новости, связанные с университетом и, в особенности, с ректором, выбрать представляющие интерес и собрать их в папку для ректора.

В газетах были две маленькие заметки о профессоре Вагнере. Сообщалось, что сегодня после обеда он выступит в университете с лекцией.

* * *

Стюардесса почти шепотом спрашивает, нужно ли мне что-нибудь, и я поднимаю голову от ноутбука. У нее в руках мой пустой стакан, она смотрит на меня, слегка улыбаясь, и ждет ответа. Я даже не заметила, как эта высокая блондинка в синем костюме подошла и забрала мой стакан. На этот раз она ведет себя и разговаривает еще вежливее.

Я благодарю и говорю, что мне больше ничего не нужно. Пить портвейн я больше не могу. Да и ноги начали затекать: надо прерваться, встать и походить, сходить в туалет, а потом выпить воды.

2

Когда я вышла из университета, дождь уже прекратился, на дорогах были лужи. Небо по-прежнему было затянуто тучами, но время от времени солнце пронзало их, словно копьем, и било по куполам мечетей, корабельным трубам, крыльям ныряющих в море чаек.

Подъехав к отелю, я сразу с волнением оглянулась, нет ли поблизости белого «рено». Его я не увидела, однако на душе все равно было неспокойно. Может быть, они припарковались подальше или подъедут позже.

Я подошла на ресепшн и спросила о профессоре. Молодой сотрудник развернулся к шкафу с ключами:

– Ключ он оставил. Я не уверен, но, кажется, мужчина вышел.

Было без пяти одиннадцать. Должно быть, Максимилиан встал рано и пошел прогуляться, подумала я и села ждать его в лобби. Там пожилые муж с женой, в которых я узнала американцев, разложили перед собой карту Стамбула и пытались наметить маршрут.

Через несколько минут вошел профессор. Он выглядел бодро и держался прямо. От вчерашней усталости не осталось и следа, Вагнер выглядел отдохнувшим. Под расстегнутым черным пальто на нем был надет серый фланелевый пиджак, а на шее повязан светло-голубой галстук. Он поприветствовал меня, снова сняв шляпу. Я улыбнулась, давая понять, что этот жест мне очень понравился, и поздоровалась в ответ.

– Вы долго меня ждете? – голос у профессора звучал живее.

– Нет, только что пришла. Еще и одиннадцати нет.

– Я немного прошелся после завтрака, – сказал он, словно оправдываясь. – Ведь эти места мне знакомы. Но Пера[17] изменилась, стала совсем другой, я с трудом узнаю́.

По сравнению со вчерашним днем он был более разговорчив.

– Она даже при мне изменилась, а в ваши времена кто знает, что здесь было.

– Помню, улица Истикляль была самым модным местом Стамбула, но, честно говоря… Сейчас словно развлекательный центр.

– Это вы еще мягко выразились. Говорите сразу: «испортилась», я не обижусь.

– Нет, я не это имел в виду. Города меняются, меняются районы, люди. Я достаточно повидал в жизни, чтобы это понимать.

– Но деградация…

– Мы это слово обычно не употребляем. Кто решает, что это деградация, на каком основании? Это все относительно.

Я не стала возражать. Лучше было не спорить, а сказать еще пару слов и закрыть эту тему.

– Вы вышли на Истикляль через улицу Асмалымесджит?

– Да.

– Ее благоустроили, открыли кафе, бары, вы видели.

– Видел, очень мило.

Я увидела, что, прежде чем сесть в машину, профессор дал на чай Сулейману, державшему для него дверь. От денег тот сразу подобрел, рассыпался в благодарностях.

Когда мы выехали на дорогу, Вагнер стал внимательно смотреть в окно, словно не желая ничего пропустить. Он и вчера не выглядел изможденным, но видя его сегодняшнее состояние, я поняла, что вчера старик был очень уставшим.

Он с восхищением смотрел на город. Когда мы выезжали на Галатский мост, он указал мне на мечеть Сулеймание, возвышавшуюся во всем великолепии на противоположном холме.

– Вот! – он заговорил громко и с волнением. – Потрясающее строение. Это не просто здание, у него есть душа. Я иногда приходил посидеть там во дворе, обрести покой.

Мне показалось странным, что американский немец приходил искать покоя в мечеть. Но я воздержалась от комментариев и ничего не спросила.

В глазах этого пожилого мужчины было детское любопытство. Он смотрел вокруг внимательно, прямо-таки тревожно: на ходящие туда-сюда корабли, на торговцев балык-экмеком[18] в маленьких лодочках, на толпу, идущую по Галатскому мосту, на рыбаков, Золотой Рог, голубей перед мечетью Йени-Джами…

Не отрываясь от окна, Вагнер задумчиво произнес:

– Стамбул словно неверная возлюбленная.

Я почувствовала, что за этими словами кроется глубокая боль, но ничего не сказала. Глядя на город, он говорил как будто не со мной, а с самим собой. Немного помолчав, профессор добавил:

– Он тебе изменяет, а ты все продолжаешь его любить.

На этот раз я спросила:

– Стамбул и вам изменил?

Он не ответил и продолжил смотреть из окна. Потом сказал:

– Здесь очень, очень красиво.

Должно быть, он сменил тему:

– Византия, Османская империя, дворцы, мечети… Как в сказке. Как бы сказать… Пряный город.

– Но это туристический Стамбул, профессор. Мой Стамбул совсем другой. У меня нет времени смотреть на эти красоты.

– Не забывайте, я тоже не был здесь туристом. Два года проработал.

– Но времена были другие. Жизнь была проще.

Он отвлекся и повернулся ко мне с горькой улыбкой:

– Во все времена бывают свои трудности, но ничто не сравнится с военными годами. Надеюсь, вы никогда не увидите войну.

– Не дай Бог.

– Не дай Бог, – повторил он, улыбнувшись.

Я заметила, что Вагнер периодически оборачивался назад. Может быть, и ему казалось, что за нами следят? Вернее, что-то заставило его так думать? Я тоже оглянулась, но, кроме множества машин, ничего не увидела.

– Если у нас есть время, я бы хотел выйти на пару минут, – сказал он.

Даже если бы времени не было, я бы все равно не могла ему отказать.

Выйдя из машины, профессор осмотрел исторические университетские ворота и пожарную башню османских времен.

– Прекрасно. Сейчас время словно остановилось.

Он говорил относительно тихо, но эмоционально.

Я тоже посмотрела на строения, как будто в первый раз. Ворота университета в самом деле производили впечатление, от архитектурных деталей и золоченых надписей захватывало дух. Я давно не смотрела на здешние места таким взглядом, такими глазами.

Сколько же лет я не рассказывала о районе Беязыт. Некоторые относили возникновение здесь университета к XIV веку, считая его предшественниками находящиеся на этом холме византийские училища. Другие ученые называли годом основания 1453-й, непосредственно после захвата города турками. Было известно, что султан Мехмед Завоеватель сразу основал здесь учебное заведение.

– Вы ранее говорили о войне, – заметила я. – В этом здании некоторое время находилось военное министерство Османской империи.

– Эх, университеты и правда мало чем отличаются от поля битвы.

Профессор хотел немного пройтись, поэтому я отослала Сулеймана, и мы вошли через ворота. Пройдя большой сад, мы направились к зданию ректората. В саду были сотни студентов – молодых людей и девушек. Вагнер неторопливо шел среди оживленной толпы. Как и по дороге, сейчас он тоже внимательно глядел по сторонам.

– Почему на входе стояла полиция?

– Они уже много лет охраняют университеты от учащихся.

Мой ответ еще больше озадачил профессора. Не время для таких ироничных, язвительных, многозначительных рассуждений. Надо было не морочить голову пожилому человеку, а ответить кратко.

– В последние годы полиция здесь из-за студенток в хиджабе. Поскольку девушкам запрещено заходить в университет в традиционном мусульманском платке…[19]

Он остановил меня жестом. Я замолчала, немного погодя он спросил:

– А что делают девушки в хиджабах?

– Кто-то снимает платок на входе и надевает шапку, кто-то вовсе уходит из университета. Есть даже те, кто носит парик, чтобы не были видны волосы.

– В мои времена мы с таким не сталкивались. Студентки хиджаб не носили.

– Вот и я говорю, профессор, Турция очень изменилась.

Ректор ждал Вагнера у входа. Он учился в Германии, поэтому заговорил с ним по-немецки, и я ничего не понимала. Пройдя с ними до кабинета ректора, я оставила их одних.

Вернувшись к себе, прежде чем приступить к накопившейся работе, я проверила телефон. Да, два пропущенных звонка. Я выключила звук при встрече с профессором и не услышала, что два раза звонил Тарык. Он отправил СМС: What’s up honey?[20]

Сообщение на английском… Многих уже таким не удивишь. Молодые люди, особенно относительно успешные из них, бизнесмены, банкиры привыкли теперь говорить наполовину по-английски. То и дело от них слышалось: «грейт», «вау», «дрэстик», «харизма», «тренди», «бенчмарк», «саксес стори».

Немного помедлив, я нажала кнопку вызова и, отбросив прежние мысли, начала разговор.

– Как там твой старик?

– Элегантный и учтивый. И красавец.

– Поздравляю! – весело засмеялся он. – Уже начала засматриваться на восьмидесятилетних?

– Да не в этом смысле, пошляк!

– Шучу-шучу. Не будь такой серьезной, я же тебе все время говорю.

– Жизнь у меня серьезная, что поделаешь.

– А ты не бери в голову, расслабься. Тем более, ты же сама недавно говорила, что чувство юмора – это тоже серьезно.

– Тарык, ну при чем тут «расслабься» и чувство юмора?

– Ладно-ладно! Вечером встретимся?

– Вряд ли.

– Почему?

– Похоже, пока профессор здесь, я буду с ним.

– Хорошо, как знаешь.

Он не стал никак комментировать, что мы не сможем встретиться, и сменил тему:

– У меня скоро для тебя будут хорошие новости.

– Какие?

– Денег заработаешь.

Мне это хорошей новостью не показалось, так как я не поверила. Сумасшедший…

– Ты с ума сошел? Премьер-министр сказал, что начался самый тяжелый кризис за всю историю Республики[21]. Биржа рухнула, лира еле дышит. Все кругом плачут, а я денег заработаю?

Раздалось хихиканье:

– Увидишь!

Он повесил трубку. «Точно торопится найти себе другую девушку на вечер», – подумала я со злостью.

– Нахал! – невольно вырвалось сквозь зубы. Хорошо, что рядом никого не было.

Мы с Тарыком встречались уже давно. И хотя я уже в первые дни понимала, что ничего хорошего у нас не выйдет, все равно продолжала отношения. Так и тянулось: я не очень хотела с ним встречаться, однако отношения не заканчивала.

Должно быть, его беззаботность объяснялась тем, что ему больше не надо было меня добиваться и я соглашалась часто с ним видеться. Но не только это. Кажется, он что-то заработал на бирже. А с ростом заработка бесконечно выросла и его уверенность в себе. Он начал смотреть на окружающих свысока – каждый обладатель портфеля ценных бумаг начинает считать дураками всех, кто зарабатывает меньше.

Возможно, я была к Тарыку несправедлива. После горького опыта с Ахметом я относилась к мужчинам с предубеждением, а потому стригла всех под одну гребенку. Если бы сейчас ко мне явился строгий посланник с небес и спросил, что плохого мне сделал этот парень, я не смогла бы ответить. Он внимательный? По-своему да. Добрый, помогает в тяжелые моменты? Да. Дает почувствовать себя красивой и желанной? Да. «Тогда на что ты жалуешься?» – спросил бы посланник. Я не знала, правда не знала. Может быть, я искала длительные, очень длительные отношения, привязанность до конца жизни? Мне было недостаточно просто приятно проводить время? Тарык вызывал у меня непонятное, необъяснимое раздражение.

Погрузившись в размышления, я заметила, что взяла со стола телефон и кручу его, зажав между указательным и средним пальцами. Еще один признак нервозности и беспокойства! Прокрутившись несколько раз, телефон замедлялся, и я снова раскручивала его двумя пальцами.

«Может, хватит?» – подумала я неуверенно. Внутри было желание написать Тарыку: «Не звони мне больше». Или не писать, а продолжать играть с телефоном?

На самом деле я уже давно подумывала отправить ему такое сообщение, но никак не могла решиться, не могла найти смелость. К тому же я доверила ему свои гроши́.

Когда телефон зазвонил, я наконец перестала его вращать. Звонила Йешим-ханым, руководитель администрации университета. Она сообщила, что пора ехать на обед.

На этот раз в черную машину сели ректор и профессор. Я последовала за ними на другом служебном автомобиле. Обед организовали в ресторане «Коньялы» в саду дворца Топкапы. Когда мы заходили через громадные ворота дворцового комплекса, я подумала, что стоило бы рассказать профессору, как раньше на этих стенах вывешивали на всеобщее обозрение головы казненных. После стольких лет тесного общения с иностранными гостями я стала кем-то вроде экскурсовода.

На обеде присутствовали еще несколько преподавателей. Ресторан находился на мысе Сарайбурну, откуда открывался вид на море. Я выбрала место с самого края прямоугольного стола, подальше от профессора и ректора, потому что не знала немецкий и все равно бы не поняла их беседу. Да и тяжело было со вчерашнего дня говорить по-английски.

Однако спокойно поесть в сторонке мне все равно не удалось. На этот раз ко мне привязался молодой доцент, который нигде не давал мне прохода. Он уже давно выводил меня из себя, приставая при каждом удобном случае и делая неприличные намеки. Он, по-видимому, был зациклен на разведенных женщинах, все время заводил разговор об одиноких ночах. Я изображала наивность и делала вид, что не понимаю. К счастью, вскоре принесли наш хюнкяр-бегенди[22], и я склонилась над тарелкой, переключив внимание на еду.

Мне захотелось рассказать профессору, что блюдо получило такое название, потому что очень понравилось французской императрице Евгении во время ее визита в Стамбул по приглашению султана Абдул-Азиза. Но профессор, все такой же бледный, прямой и аккуратно причесанный, был далеко от меня. Да и от моих рассказов он тоже казался далек.

Если бы мы были близки – не просто сидели рядом, но и были достаточно близки для таких бесед, – возможно, я упомянула бы историю несчастной любви султана и императрицы, рассказала бы, что после того, как Абдул-Азиза убили, обставив все, как будто он сам перерезал себе вены, Евгения приезжала в Стамбул и носила по султану траур. Профессор казался человеком, которому нравились такие истории, я ясно это чувствовала.

– Чему вы улыбаетесь?

– Я не улыбаюсь, – ответила я сидящему рядом доценту.

– Ну-ну, меня не обманешь, вы о чем-то приятном подумали? Наверное, о тайном кавалере. Понима-а-а-аю.

Он говорил, странно гримасничая и покачивая указательным пальцем, словно артист. Будто и на серьезную тему говорит, и шутит. Так он вел себя всегда, чуть что, готов был ответить: «Ну я же пошутил!» Боже, что за мерзкий тип!

Когда подали кофе, мне стало легче. Не столько от его вкуса и прекрасного аромата, сколько от мысли, что после кофе мы встанем и я избавлюсь от назойливого соседа.

Когда мы вернулись в университет, все было готово. Мы сразу прошли в лекционную аудиторию, где уже собрались студенты и преподаватели. Сначала к микрофону вышел ректор и тепло поприветствовал профессора от имени коллектива университета.

Затем к трибуне вышел Хаккы-ходжа, который так же, как и Вагнер, был профессором права. Превознося до небес приглашенного коллегу, он рассказал о его работе в Турции, сообщил, что тот стоял у истоков современного высшего образования в нашей стране, и упомянул о многих ученых, которые учились у Вагнера, в числе которых был он сам. Обратившись к гостю «учитель учителей», профессор Хаккы пригласил его к микрофону.

Вагнер уверенными шагами прошел к трибуне. Некоторое время он смотрел на собравшихся в аудитории. За это время гул стих, и все взгляды обратились на него.

– Мерхаба![23]

В зале раздались аплодисменты. Я оглянулась: было ясно, что Вагнер произвел впечатление. Между тем, он даже ничего не сделал: всего лишь вышел к трибуне и посмотрел на присутствующих. Конечно, так подействовали ранее сказанные слова и приветствие на турецком.

Вагнер продолжил по-турецки. Он говорил с сильным, но приятным акцентом, часто делая паузы.

– Для меня честь спустя пятьдесят девять лет вернуться в Стамбульский университет.

Говорить ему было немного сложно, звук «р» он произносил раскатисто. Он периодически поглядывал перед собой, и было понятно, что речь написана заранее. Снова послышались аплодисменты.

Затем он перешел на английский и поделился воспоминаниями о двух годах, проведенных в университете. Он похвалил правительство Турецкой Республики, принявшее решение привести юридическое образование в соответствие с западными стандартами. В какой-то момент он сказал интересную вещь:

– Федор Достоевский говорил, что человек достигает зрелости через страдание. С этой точки зрения Стамбул сыграл в моей жизни очень важную роль, потому что в этом городе я достиг зрелости.

Из этих слов следовало, что в Стамбуле он много страдал, но он не стал вдаваться в детали и продолжил:

– Но я приехал поговорить с вами не о прошлом, а о настоящем. Мир в те времена и сегодня очень отличается, но остаются все те же основополагающие вопросы. По мнению моего хорошего друга профессора Хантингтона, имя этой проблеме – «столкновение цивилизаций». Я с этим не очень согласен. Некоторые говорят о «религиозных конфликтах». Но я не думаю, что причина конфликта кроется в монотеистических религиях, которые все возникли на Ближнем Востоке и выражают одни и те же идеи. Другой мой друг, Эдвард Саид, не согласен с такими определениями и видит проблему в «столкновении невежества»[24]. Можно сказать, это более обоснованная позиция, чем у Хантингтона. По крайней мере, я с ней больше согласен, поскольку цивилизации, которые мы грубо называем «Западом» и «Востоком», друг друга не знают. Сейчас, когда технологии коммуникации так продвинулись, мы все равно еще живем в эпоху невежества – джахилия[25].

Произнеся арабское слово «джахилия», которое перешло и в турецкий язык, он быстро оглядел присутствующих. Возможно, ему хотелось понять, как были восприняты его слова. После короткой паузы он продолжил:

– На самом деле нельзя сказать, что невежество распространено одинаково: Восток знает Запад немного лучше, чем Запад – Восток. Однако я сторонник точных формулировок. По моему мнению, суть не в «столкновении цивилизаций» или «невежества», а в «столкновении предубеждений». Поскольку вы впервые слышите такое определение, считаю необходимым его пояснить. Знаете ли вы, кто такие «варвары»?

В ответ на этот вопрос послышались смешки. Слушателям стало неловко, так как, по их мнению, «варварами» на Западе называли турок, и в зале нервно засмеялись.

– «Варвар» у древних греков означало «иностранец». Все, кто не были греками, особенно персы и азиатские народы, назывались «варварами». Это слово перешло в европейские языки, и так стали называть неевропейцев. Поначалу у него не было негативного значения. Например, ваш земляк из Бодрума Геродот[26] начинает свою книгу с такой невинной фразы: «Геродот из Галикарнасса собрал и записал эти сведения, чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности, в особенности же то, почему они вели войны друг с другом[27]». Смотрите, он говорит о великих деяниях варваров. Так тогда понимали это слово, но со временем из-за предубеждений оно приобрело современный смысл. А как вам известно, в этом смысле самые варварские деяния ХХ века были совершены странами либо европейской, либо родственной ей культуры.

По всему его поведению было видно, что он привык читать лекции такой большой аудитории. Снова бросив взгляд на собравшихся, он продолжал:

– Я хочу сказать, что все народы, все культуры имеют предубеждения относительно друг друга. Если однажды нам удастся избавиться от таких наименований, как «варвар» в европейских языках, «гайдзин» в японском, «кафир» у мусульман, «неариец» у немцев, мы достигнем цели. «Что за цель?» – спросите вы. Думаю, ее можно сформулировать так: гуманистическое понимание, что ценность человека состоит лишь в том, что он человек; где нет места дискриминации по религиозному, национальному, половому, расовому, гендерному, политическому признакам.

Присутствующие зааплодировали. Красивые слова производили на людей впечатление, однако не выходили за пределы аудитории. Люди, всячески дискриминирующие других, не видели противоречия в том, чтобы похлопать такой прекрасной речи. Немного позже, вернувшись к обычной жизни, они снова не будут считать других за людей, снова будут разжигать ненависть и рознь. А чтобы оправдать такое поведение, они часто будут использовать слово «но». «Да, но…» – будут начинать они фразу и выдумывать оправдания своим поступкам, противоречащим всем принципам, которых они на словах придерживались.

Профессор жестом прервал аплодисменты и продолжил с того места, где остановился. И тут я замерла и перестала что-либо понимать.

Голос Вагнера доносился как какой-то гул, словно сквозь толстую стену. Я его слышала, но не могла разобрать слова. Точнее, я и не слушала. Аудитория, люди в ней – все превратилось в размытую фотографию. Я не замечала движений, не разбирала ни слова. Однако на этой фотографии я отчетливо видела трех мужчин и глядела только на них. Да, это точно они! Трое из белого «рено»! Они сидели и внимательно слушали профессора, что-то записывая.

«Кто они?» – спросила я, должно быть, уже в сотый раз. Но, наверное, надо было задать другой вопрос: «Кто этот Вагнер?» Если он заслуженный профессор права, как было сказано в начале лекции, чего хотели от него эти мужчины? Дело становилось все таинственнее.

«Кто ты, Максимилиан Вагнер?»

Сидя на заднем сиденье автомобиля по пути в отель, я все время прокручивала в голове этот вопрос. С профессором мы не разговаривали. Сулейман подозрительно поглядывал на нас в зеркало заднего вида. В какой-то момент я заметила, что Вагнер закрыл глаза. День был утомительный для человека в его возрасте. Но он снова держался молодцом.

Прощаясь с ним перед отелем, я сказала:

– Вы устали, профессор. Отдохните, вздремните.

Он кивнул в знак согласия:

– Однако потом у меня будет к вам просьба.

– Да?

– Это никак не связано с работой… Вы не хотите со мной поужинать этим вечером, Майя?

Такой просьбы я совсем не ожидала. И он первый раз обратился ко мне по имени.

– Не знаю… Дома ждет сын…

Он понимающе прервал меня, избавив от необходимости подбирать слова:

– Тогда не буду настаивать. Большое спасибо за все.

Он слегка поклонился и приподнял шляпу, затем пошел в сторону отеля. Только он собирался войти, как я крикнула:

– Профессор!

Он обернулся. На лице у него было то же понимающее выражение: будто он не ждал, что я скажу, а приветливо слушал… Какой же учтивый человек.

– Да? – мягко сказал он.

– Во сколько ужин?

Он немного подумал:

– В восемь подойдет?

– Хорошо. Хотите в отеле поужинать или в другом месте?

– Если вы не против, давайте в отеле.

Садясь в мерседес, я уже по привычке огляделась. Мужчин не было.

Когда машина тронулась, я почувствовала, как же устала. «Еще надо ехать в университет, целый час заниматься там ерундой», – ныла я про себя. Потом мучительная дорога домой, а потом – снова в отель. Казалось, я не выдержу. Поехать бы сразу домой, принять душ, отдохнуть, подготовиться к вечеру. Это было бы по-человечески, а не как у меня – на бегу впопыхах.

Я отвлеклась от своих мыслей и взглянула на Сулеймана за рулем. Интересно, он все еще обижен? Все еще таит злобу? Не похоже. Может быть, он забыл наш утренний разговор. Или полученные чаевые его смягчили.

– Я подумала, может быть, я смогу намекнуть ректору про твоего брата.

Он взглянул на меня в зеркало. У него ушла пара секунд, чтобы понять, о чем речь. Тогда он расплылся в улыбке.

– Вот спасибо, абла!

Он сменил тон с радостного на жалобный:

– У него трое детей, работы нет. Такое доброе дело сделаешь.

– Хорошо, завтра найду момент, скажу. Или потом, при первом случае.

Я чувствовала себя немного виноватой, но постаралась отбросить эти мысли. Мы чуть помолчали.

Когда машина свернула на бульвар Тарлабаши, я сказала:

– Сулейман, мне вечером надо быть с профессором, довезешь до дома?

– Конечно, – радостно отозвался он, – как скажешь. Всегда довезу, ты только скажи.

– До конца рабочего дня немного осталось, – пояснила я. – Ехать в университет, потом домой – только время терять. Я и так вечером из дома порабо…

– Не вопрос, – прервал он меня. – Как хочешь.

На углу своей улицы я вышла из машины и забежала в кафе. Попросила полторы порции кебаба по-адански, который любит Керем, затем, пока готовили заказ, зашла к зеленщику купить немного фруктов и в продуктовый за шоколадным мороженым.

Когда удается выиграть немного свободного времени, хочется урвать побольше. Человек оживает: избавившись от обязательств, стремится жить полной жизнью.

Когда я пришла домой, удивилась, что Керем спит. Значит, недосып его одолел, и он прилег. Я немного понаблюдала за сыном. Было приятно разглядывать его красивое лицо с правильными чертами. Я погладила каштановую челку, упавшую на лоб. Если бы он не спал, то никогда не позволил бы мне это сделать. Я могла дотронуться до него только во сне.

Сердце кровью обливалось, когда я думала, как он живет, но я ничего не могла поделать. Занятия с тремя докторами ни к чему не привели. И самое ужасное, с каждым днем Керем все больше от меня отдалялся.

Надо было отнести продукты на кухню. Я снова ускорилась. Как путник в пустыне, увидев воду, собирается с силами, несмотря на измождение, – так и я оживилась. Хотелось поскорее пойти в душ.

Позже, стоя в душе, я почувствовала, как и ожидала, что струящаяся с макушки горячая вода уносит и мою усталость.

Завернувшись в белый халат, я снова подошла к Керему. Он все еще спал. Взгляд упал на черный экран компьютера. «Вряд ли Керем его выключил, компьютер просто перешел в спящий режим», – предположила я и нажала клавишу.

Экран загорелся, и у меня упало сердце. В тот момент мне совсем не хотелось с таким столкнуться. Проблема, которую я не хотела признавать, решение которой я, по крайней мере, хотела отложить, вышла из сумрака на свет. На экране появился столбик из написанных заглавными буквами фраз:

НЕ ХОЧУ ЖИТЬ

НЕ ХОЧУ ЖИТЬ

НЕ ХОЧУ ЖИТЬ

НЕ ХОЧУ ЖИТЬ

НЕ ХОЧУ ЖИТЬ

НЕ ХОЧУ ЖИТЬ

Я стала прокручивать страницу вниз и увидела сотни «НЕ ХОЧУ ЖИТЬ». Сотни криков! Сотни ударов!

– Копаешься в моем компьютере?

Голос Керема меня так напугал, что сердце чуть не выпрыгнуло. Я отдернула руки к груди, как делают люди, пойманные с поличным, глубоко вдохнула и только тогда смогла сказать:

– Нет, экран горел, я выключала.

Мои руки так и застыли на уровне груди. Керем смущенно потянулся к мышке.

– Я выключу, – пробормотал он.

Он быстро и привычно сделал несколько кликов. Возникло окошко, спрашивающее, сохранить ли файл, – он нажал «Нет».

Я почти что набросилась на него и заключила в объятия. Он захотел оттолкнуть меня, но я не отпустила.

– Во всем мире никто тебя не любит так, как я, ты ведь знаешь? Я больше всех тебя люблю!

Он не ответил.

– Я в любую секунду за тебя жизнь отдам, сразу.

– Отстань от меня.

– Не отстану. Ты мне нужен.

Ну что значит «ты мне нужен»? Что я такое говорила ребенку? Я начала плести все, что приходило в голову.

– Я в беде. Ты мне нужен.

Он перестал вырываться.

– Что случилось? – спросил он тихо.

– За мной следят.

– Кто?

– Я не знаю. Трое подозрительных мужчин в белом «рено»!

– Почему?

– Тоже не знаю. Из Америки профессор приехал. Наверное, это из-за него. Мне очень страшно.

Я продолжила рассказывать, приукрашая ситуацию, выдумывая подробности, и видела, как растет его любопытство.

– Сегодня вечером мне надо поехать на ужин с профессором. Закрой дверь на все замки, никому не открывай. Иногда посматривай в окно, нет ли белого «рено».

– Ладно, – сказал Керем и выпрямил спину, сел ровнее. По голосу было понятно, что он не остался равнодушным.

– Домой они тоже могут прийти, но здесь ты – сильный, крепкий молодой человек. Ты и на айкидо ходил, разберешься со всеми.

Он достал из прикроватной тумбочки металлическую штуку, похожую на ряд крупных колец, и надел на руку.

– Что это?

– Кастет.

Он увидел, что я ничего не поняла, и пояснил:

– Вот так замахиваешься и разбиваешь челюсть. В осколки!

Мне стало не по себе. Что делала эта вещь в тумбочке моего сына?

– Ты зачем это купил?

– Защищаться от пацанов в школе.

Он был все еще серьезен и взволнован, как ребенок, захваченный игрой. Выдумка про опасных мужчин в белом «рено» пошла ему на пользу. Но вот кастет меня расстроил. Зачем он ему понадобился? Бедный мой малыш, значит, его в школе бьют. Наверное, поэтому он и поверил в мою игру. Бедный мальчик! Должно быть, он хотел сбежать в мир фантазий, где не было проблем реального мира, где он мог со всем справиться.

– Я кое-что еще придумала.

Я побежала в спальню и достала из сумки перцовый баллончик, который всегда носила с собой.

– Если придут, распыли им в глаза!

Он совсем повеселел.

– Можно мне у себя оставить?

Значит, хотел взять в школу.

– Ты ведь знаешь, что это запрещено?

– Что?

– Запрещено приносить такое в школу!

– А я никому не покажу.

– Ладно, – я отдала баллончик и поцеловала его в щеку. В этот раз он не стал сопротивляться.

Значит, сегодня день, когда я раздаю взятки в обмен на хорошее к себе отношение.

Я встала и пошла на кухню такими же быстрыми шагами, как когда пришла домой. Поставила в микроволновку остывший кебаб, и, пока накрывала на стол, аппетитный аромат наполнил кухню и распространился по всей квартире. Мне было радостно устроить сыну небольшой пир.

– Кере-е-е-ем!

Всегда, когда еда бывала готова, мне было достаточно позвать Керема только один раз.

– Доедай все. Мы как-никак готовимся к битве.

Он не стал возражать и начал есть. Я побежала к себе в комнату и вытащила из шкафа черное платье с открытыми плечами. Декольте глубоковато, но я надену колье, оно все скроет.

Колье? Я же много лет его не надевала… Оно все это время лежало в сейфе в шкафу. С чего я сейчас вспомнила про него? «Ну и что, – ответила я сама себе, – просто захотелось».

Когда я открывала сейф, мои движения стали медленнее. Я торжественно развернула бордовый бархат, укрывавший колье. Вместе с ним в ткань был завернут и маленький крестик – его я вернула в сейф. Бриллианты и рубины колье сияли, как солнце. Я надела его перед зеркалом. Оно было такое большое, что полностью закрывало вырез платья. Да и на фоне таких роскошных драгоценностей никто не будет смотреть на грудь. Я почувствовала, как благодаря этому украшению чудесным образом изменилась.

В таком настроении я нанесла темные тени, тушь, слегка подкрасила губы. В зеркале мне улыбалась совсем другая женщина. Так, за короткое время, я из своей комнаты перенеслась в волшебный мир. Черное платье и колье превратили меня в героиню сказки.

Прежде чем выйти, я подала мороженое Керему, который как раз заканчивал есть, и в последний раз предупредила:

– Не своди глаз с улицы! И к двери прислушивайся. Если что-то случится, немедленно звони мне!

Хорошо, что он так увлекся этой игрой. Может быть, это немного отвлечет его от компьютера.

Я позвонила и вызвала такси с ближайшей стоянки. До стоянки было недалеко, но мне не хотелось идти туда в таком виде. Несколько часов назад я почти забежала в дом, а теперь выходила из него медленно, в радостном настроении, уверенным шагом.

* * *

Теперь снова надо встать и размять затекшие ноги. Перед взлетом нам показывали анимированный ролик, где советовали это делать, чтобы не случился застой крови. Надо потянуть ступни и поделать движения ногами.

Самолет летел уже два часа, но пока я не видела, чтобы кто-то это сделал. Наверное, не было необходимости, так как все лежали. Судя по тому, что мы каждую ночь спим в кровати, в горизонтальном положении кровь не застаивается. А вот я сижу – и кровь скапливается в ногах. Поэтому надо встать и подвигаться. Да и сон это прогонит. Я не намерена спать до самой посадки в Бостоне.

Надо продолжить рассказывать о необыкновенных событиях, которые со мной произошли.

3

Профессор будто не заметил мое черное платье. А я, честно говоря, ждала, что он, как джентльмен, скажет что-нибудь вроде: «Вы ослепительны этим вечером!»

Наоборот, он был весьма серьезен, вежлив и сдержан. Он не мог не заметить, что я принарядилась для ужина, но не придал этому значения. Любопытно, но это в скором времени разрядило обстановку. Сидя в роскошном ресторане «Пера Палас», я осмотрелась вокруг. Многие столики были пустые. Видимо, большинство предпочитало более «трендовые» места.

– Вы долго жили в этом отеле? – спросила я.

– Когда я приехал в Стамбул, поначалу жил здесь, пока друзья не помогли мне снять квартиру. Около месяца, я думаю.

– У вас в Стамбуле были друзья?

– Да, немцы. В те годы в Стамбуле проживала большая немецкая диаспора.

– То есть в тридцатых и сороковых? Не знала.

– Да, сотрудники консульства, торговцы, переводчики, профессора университета – немцы и евреи.

– Еврейские профессора бежали от гитлеровского режима? Я припоминаю, слышала о таком.

– Да.

– И вы тоже?

Он рассмеялся:

– Нет. Я арийской расы, прямо как любил Гитлер.

– Тогда почему вы приехали в Стамбул?

– Это уже другая история.

Наверное, не стоило затрагивать в разговоре слишком личные темы.

– Вы встречались с другими немцами в отеле?

– Иногда… Но большинство встречалось в «Тевтония-Хаус»[28] здесь неподалеку. По воскресеньям там было полно немцев. Как я говорил: служащие, преподаватели, торговцы, даже шпионы.

– Шпионы?

– Конечно. В годы войны Стамбул кишел разведчиками всех государств, в том числе и гитлеровской Германии, конечно. Да и этот отель был центром шпионажа, это все знали.

От оборота, который принимал разговор, у меня перехватило дыхание. Неужели профессор собирался сознаться? Сперва за ним следят, теперь вот эти странные разговоры о шпионах. Ситуация, которую я так приукрасила, чтобы развеселить Керема, возможно, еще серьезнее, чем я думала.

Профессор, должно быть, понял, что этот разговор захватил мое внимание. Словно продолжая начатую тему, он спросил:

– Вы не слышали про Цицерона?

– Конечно слышала. Он даже некоторое время был наместником Рима у нас здесь в Киликии[29]. Только при чем здесь он?

– Не тот Цицерон. Анкарский Цицерон. Величайший шпион Второй мировой войны.

Я уставилась на него: уж не смеется ли он надо мной? Нет, он был совершенно серьезен.

– «Цицерон» было кодовое имя турка албанского происхождения по имени Эльяс. Во времена Второй мировой он служил камердинером британского посла в Турции Нэтчбулла-Хьюджессена и знал все его секреты. Цицерон был так к нему близок, что тер ему спину в ванной, напевая песни. Говорят, пока у посла глаза были в мыле, тот сделал восковой слепок ключа у него на шее. Так он получил доступ ко всем документам и вскоре начал шпионить в пользу немцев. В то время послом нацистской Германии в Анкаре был знаменитый Франц фон Папен. Цицерон отправлял копии всех секретных документов фон Папену, а тот пересылал напрямую в Берлин.

Такое раньше мне встречалось лишь в кино и романах. Или в пустых разговорах.

– Это доказано, профессор, или это слухи?

Он понимающе улыбнулся, показывая, что не удивлен тому, каким невероятным мне показался его рассказ.

– Конечно доказано.

– Звучит как басня.

Несмотря на морщины и выцветшие с годами глаза, его лицо становилось все более оживленным. Ему, должно быть, придавало сил, что я внимательно его слушаю. Он предупреждающе поднял руку.

– Погодите, это еще не все. Цицерон передал, что союзники планируют крупную высадку в Нормандии. Как позже выяснилось, это было донесение исторической важности. Однако Гитлер ему не поверил, и ход войны переменился. Если бы Гитлер послушал Цицерона, все было бы гораздо хуже. Но, к счастью, Германия проиграла.

– Как в кино.

– Да, вы правы. Собственно, в Голливуде сняли фильм про Цицерона. «Пять пальцев», главную роль сыграл Джеймс Мэйсон.

Я слушала и одновременно думала, почему это профессор права так интересуется шпионскими историями. Он сбежал из Германии, однако был не евреем, а немцем-арийцем. Может, он тоже шпионил на Гитлера? Знал ли он Цицерона лично? Откуда ему так хорошо известны подробности этих историй?

И есть ли здесь связь с белым «рено»? Но даже если он был немецким шпионом, с тех пор прошло полвека. Кому надо за ним следить?

– И что же случилось с Цицероном?

– За каждое донесение он получал от немцев двадцать тысяч фунтов стерлингов.

– Значит, он стал богачом!

Профессор рассмеялся:

– Нет-нет. Немцы платили ему фальшивыми фунтами, которые печатали, чтобы обрушить британскую экономику. Так что Цицерон остался с бесполезными бумажками на руках. Какое-то время он пытался заработать пением в опере, но был так плох, что ничего не вышло. Потом он умер в нищете.

– Какая удивительная история.

– Да, в самом деле.

На некоторое время за столом воцарилась тишина.

– Профессор, – сказала я, глядя ему в глаза, – все это очень интересно, но я хотела бы узнать о вас. Почему вы приехали в Турцию? Почему потом уехали и столько лет не возвращались? Пятьдесят девять лет, легко ли сказать! И чем мы обязаны такому визиту спустя столько времени?

Было видно, что он не ожидал таких прямых вопросов. Я увидела, как он вздрогнул, а лицо омрачилось. Может быть, он скрывал что-то связанное со шпионажем? Но тогда почему он так спокойно завел об этом разговор? Или на него так действовали личные воспоминания о жизни в Турции?

Он огляделся. Затем вдруг сказал:

– Ваше колье – настоящее произведение искусства. И антикварное. Просто шедевр. У него есть история?

Я улыбнулась такому маневру. Было ясно, что целью вопроса было не получить ответ, а сменить тему. «Ладно», – подумала я и вернулась к еде. Но он продолжил, напоминая, что ждет ответа:

– У таких вещей обязательно есть история.

Я снова улыбнулась, давая понять, что не обижаюсь:

– Не только у вас есть секреты, профессор.

На этот раз профессор кивнул, словно говоря: «Ладно». Я почувствовала, что надо добавить хоть что-то:

– Если позволите, скажу только, что оно досталось мне от бабушки.

Он улыбнулся и поднял бокал белого вина:

– Выпьем тогда за наши секреты! – «выпьем» он произнес по-турецки. – Вы выбрали прекрасное вино, благодарю, – сказал он учтиво.

– У вас остается еще два дня. Что хотите делать завтра? Тур по Стамбулу? Султанахмет, Айя-София[30], Босфор… Или шопинг в Капалы-Чарши?

– Если вы не против, на завтра ничего не будем планировать. Я хочу немного погулять самостоятельно. Но послезавтра, 24 февраля, у меня будет к вам большая просьба.

– Слушаю.

– Если можно, я попрошу заехать за мной на автомобиле рано утром.

– Насколько рано?

– Скажем, в четыре?

Я изумленно уставилась на него. Куда он собрался ехать в четыре часа утра? Я попыталась скрыть удивленное выражение лица.

– Хорошо, а куда мы поедем?

– Если можно, я скажу послезавтра.

Вот тогда я испугалась. «Позвонить, что ли, Керему, спросить, все ли хорошо?» – пронеслось в голове. Хотелось понять, во что я ввязалась. Это уже не был обычный визит университетского преподавателя. В этот раз я не удержалась и посмотрела на Вагнера с подозрением. Однако он выглядел спокойным и был занят уткой у себя в тарелке. У меня же заныло под ложечкой.

Остаток ужина прошел в напряженной и холодной атмосфере под влиянием недавнего разговора. Мы больше не касались этих тем, да и вообще больше не разговаривали. Словно желая избавиться от напряжения, мы оба начали есть быстрее. Как только еда была закончена, я поднялась, сославшись на Керема.

Когда я доехала до дома на такси, Керем возбужденно рассказал мне, что видел на улице пару белых «рено», но домой никто не приходил. На руке у него был кастет, баллончик стоял рядом. На экране компьютера пугающих надписей не было. Видя оживившееся лицо сына, я успокоилась. К тому же, он не рассердился, когда я погладила его по голове, желая спокойной ночи.

– Давай ложись, иначе утром не проснешься в школу.

Он не стал возражать:

– Ладно!

Наверное, ощущение приключения и полученный баллончик придавали ему сил идти в школу. Мне вспомнились слова бабушки: «Нет худа без добра!»

Я взяла на кухне графин и полила росток пихты в гостиной. Из трех веточек, которые я рассадила в разные горшки, выжила только одна. Конечно, ветке, сорванной с пихты на плато Кафкасёр, в моей гостиной не очень нравилось. Но я была решительно настроена сохранить этот росток. И хотя крупный горшок занимал место, пихта освежала гостиную. Она помогала мне справляться с тоской, успокаивала меня.

Затем я взяла рабочий ноутбук и продолжила записи, которые начала после приезда профессора. Было удивительно, что, ничего заранее не обдумывая, я печатала быстро и без перерывов. Курсор словно бежал по экрану, таща за собой слова. Казалось, будто это пишу не я. Я словно незаметно наблюдала за Майей, печатавшей за компьютером.

Когда я легла спать тем вечером, я не стала играть в игру, где вместо меня кто-то другой. И «Другое небо» тоже не стала читать. Было ли это потому, что мне хотелось спать, либо запись событий заменяла мне все это? Я лишь немного подумала о профессоре и его секретах. И какое же невинное у него лицо.

4

Утром 23 февраля дождь усилился, стал еще более ледяным. Хотя я надела шерстяной свитер и теплую куртку, а шею замотала лиловым кашемировым шарфом, пока добралась до университета, продрогла до костей. А ведь я была в шапке и пряталась под зонтом.

Как только я вошла в кабинет, позвонил секретарь ректора и сказал, что мне нужно срочно подойти. Пройдя по широкому коридору исторического здания, я попала в приемную. Йешим-ханым, разговаривавшая по телефону, кивком показала, чтобы я заходила. Я поздоровалась с ней и потянула тяжелую ореховую дверь.

– Доброе утро!

Я пошла было в сторону ректора, но вдруг замерла. В креслах напротив него сидели трое мужчин, которые два дня нас преследовали, а вчера были на лекции. Я особенно хорошо помнила лицо курившего мужчины и его насмешливую улыбку.

Вдруг у меня зазвенело в ушах. Что им было здесь нужно? Что за дела у них были с ректором? Значит, я не ошиблась, они действительно за нами следили, и с профессором все было не так просто, а может быть, существовала и опасность.

Ректор удивился моей реакции.

– Что с вами, Майя-ханым? Вы побледнели. Присаживайтесь, бояться нечего, – он указал на пустое кресло.

Все еще потрясенная, я боязливо присела. Все трое были в галстуках. Один носил серый костюм, двое других – темно-синие. У того, чье лицо я хорошо запомнила, были тонкие усики. Он был худой, сидел нога на ногу. Почему-то именно он привлекал мое внимание. На смуглом лице было такое выражение, будто он в любой момент готов разозлиться. Двое других на его фоне выглядели блекло. Один был лысый. Усатому и его соседу было примерно за сорок, решила я. Третий был помоложе.

– Эти господа из службы разведки, у них к вам есть дело, – нарушил тишину ректор.

Я не смогла ничего ответить, лишь кивнула в знак согласия с улыбкой, скорее напоминавшей гримасу.

Ректор встал, а следом за ним и мужчины, и, разумеется, я.

– Мне нужно присутствовать на заседании академической комиссии, – сказал ректор. – Вы оставайтесь здесь и спокойно беседуйте.

Он вышел, закрыв за собой дверь, и я осталась наедине с тремя мужчинами. После короткой паузы усатый сказал:

– Как вы поживаете, Майя-ханым?

– Хорошо, – ответила я на этот бессмысленный вопрос, но голос прозвучал так тихо, что я повторила еще раз, будто поправляя себя:

– Хорошо.

– Как уже сказал господин ректор, мы из службы разведки.

– Слушаю вас.

– Мы вас побеспокоили, потому что нам нужна ваша помощь в одном важном деле.

– Моя?

– Да, ваша.

– Хорошо?

Усатый помолчал, закурил сигарету и глубоко вдохнул. Он вел себя довольно расслабленно.

– Вы патриотка Турецкой Республики, не так ли, Майя-ханым?

– Не поняла.

– Что здесь непонятного? Я спрашиваю, готовы ли вы послужить вашей родине.

– Как послужить?

– Вы сперва ответьте на вопрос, вы патриотка или нет?

– Почему вы спрашиваете?

Я немного освоилась, начала отвечать свободнее и заметила, что мужчина сердится. Он вскочил на ноги.

– Вопросы задаю я. Отвечайте, пожалуйста!

– Я не понимаю, почему вы задаете вопросы о моем патриотизме.

Он помолчал, взглянул на товарищей, затем вновь сел и потушил сигарету о пепельницу.

– Почему вас так беспокоит этот вопрос?

– Потому что нельзя спрашивать о таком. Разве есть способ измерить, кто больший патриот? Почему некоторые утверждают, что любят родину больше других, и пытаются заработать себе очки?

Он оперся подбородком на ладонь, немного наклонился вперед и задумался. Потом резко выпрямился.

– Тогда спрошу иначе, – сказал он угрожающим тоном. – Вам нравится ваша работа в университете?

Но и я ответила, не меняя тона:

– Да.

– Вы работаете в таком важном учреждении, как Стамбульский университет, вы приближены к ректору. Но подходит ли ваше прошлое для такой работы?

– По-моему, подходит. Я окончила этот университет, работала…

– Нет, я не об этом. Расскажите нам о прошлом вашей семьи. Например, о вашей бабушке. Как ее звали? Семахат-ханым?

Тогда я поняла, куда он клонит.

– Хотите сказать, я не турецкая гражданка?

Он улыбнулся самоуверенно и снисходительно.

– Нет-нет, я не хочу такого сказать. Просто спрашиваю. Ваше начальство знает правду?

Я не ответила. Он подождал и повторил вопрос:

– Знает?

– Нет, не знает, – сказала я тихо.

– Вы планируете им рассказать о вашем секрете?

– Нет.

– Простите, не разобрал. Вы говорите себе под нос.

– Нет.

– Вот поэтому и спрашиваю. Готовы ли вы послужить родине?

– Но какая от меня может быть польза?

– Это мы будем решать.

Было очевидно, что он считает себя хозяином страны и всех в ней живущих.

– Ладно, что мне нужно делать?

Тут заговорил самый молодой, в сером костюме.

– Позавчера вы встречали немецкого профессора.

– Он американец. Американец немецкого происхождения.

– Мы знаем, не беспокойтесь, мы все знаем. Профессор Вагнер пробудет в Стамбуле четыре дня, и все это время его будете сопровождать вы, верно?

– Да, ректорат поручил это мне.

– Ваша задача – сообщать нам о всех действиях и разговорах Вагнера.

Я догадывалась, что все дело в этом, но все равно удивилась.

– Какой интерес может представлять пожилой преподаватель?

– Позвольте, мы сами будем решать, – сказал усатый. – Вы будете сообщать о каждом его вздохе, кому он звонит, с кем встречается, даже что он записывает.

– То есть я буду шпионить?

– Нет, что вы, не преувеличивайте. Просто соберете некоторые сведения.

– И как мне передавать донесения?

– Не беспокойтесь, мы у вас заберем. Но вы будьте бдительны. Не упускайте такую возможность доказать вашу верность родине.

Они вышли и оставили меня в кабинете одну в полной растерянности.

Откуда они узнали про бабушку? «Не глупи, – ответила я сама себе, – они разведчики, кому знать, как не им?» Ладно, но откуда конкретно узнали? Из Национального разведывательного управления, разведки жандармерии или еще откуда-то? Мой старший брат Недждет был офицером армейской разведки, поэтому я немного в этом разбиралась.

Вернувшись к себе, я прислонилась к окну и стала разглядывать вековые деревья, мокнущие под дождем, кутающихся в куртки студентов с зонтами и без, гуляющие в обнимку парочки, не обращающие внимание на непогоду. Было без пяти десять.

Сейчас надо было просмотреть прессу, сложить в папку новости об университете, отобрать тексты, требующие ответа. Обычно я делала это охотно, но сейчас мне совсем не хотелось работать. Даже пальцем пошевелить не было сил. Я чувствовала страшную тоску и почему-то злилась на профессора за то, что он не захотел сегодня со мной видеться. Почему он хотел остаться один? С кем-то встречается?

Я позвонила в отель и спросила, в номере ли профессор Вагнер. Оператор ответил: «Соединяю!», но я вовсе не просила меня соединять. Услышав профессорское «Хэллоу», я тут же бросила трубку.

Мне не хотелось не только просматривать прессу, но и вообще делать что-либо. Как было бы хорошо тихонько сбежать! Да и ничего бы не было. Ректорат все равно поручил мне на этой неделе сопровождать профессора. Никто не знал, что он сегодня хотел остаться один. Так что мое отсутствие никто бы не заметил. Оставался только Сулейман, который мог слоняться туда-сюда и наболтать лишнего, но я нашла бы объяснение и для этого. Сказала бы, что профессор желал погулять по Бейоглу, а там улочки узкие, и машина не нужна. Да и по улице Истикляль ходил только трамвай.

Без дальнейших размышлений я взяла куртку, тепло укуталась и вышла из университета. Погода была действительно ужасная. Дождь постепенно сменялся снегом, с неба все чаще падали снежинки. От слякоти и стужи становилось тошно. Я поймала такси на площади Беязыт и поехала домой. По пути пожилой таксист сказал:

– Да пожалеет Аллах бездомных, беспризорников, уличных животных!

Меня тронули эти слова, я чуть не заплакала.

Едва войдя в квартиру, я испытала блаженство, почувствовав сухой жар от батарей. Я поспешно скинула с себя куртку, шарф, шапку и всю остальную одежду и бросилась под горячий душ. В душе я размышляла о странных событиях последних дней, поэтому не помню, сколько времени там провела, но, когда наконец вышла, вся ванная была в пару и зеркало полностью запотело. Надев халат и замотав волосы в полотенце, я заварила на кухне эрл-грей. Чай показался вкусным как никогда. Выпив две чашки, я легла в кровать и сразу уснула.

Я спала долго и глубоко, без сновидений. Когда проснулась, часы с подсветкой показывали 15:35, а во рту был металлический привкус. Я вспомнила, что ничего не ела, однако голода не чувствовала. Я снова оделась и вышла на улицу. Похолодало еще сильнее. Дрожа от холода, я пришла в школу Керема и стала ждать в просторном мраморном фойе. Вскоре прозвенел звонок. Ученики выскочили из классов, словно сорвались с цепи. Немного погодя я увидела Керема: он не бежал, как другие дети, а задумчиво шагал в одиночестве. Увидев меня, он очень удивился и с тревогой огляделся.

– Тебя в школу вызвали? – спросил он.

– Нет, я пришла за тобой.

– Почему?

– Мне так захотелось, умник. Пошли, проведем время, как мама с сыном.

– Что будем делать?

– Сейчас пойдем вкусно поедим, поговорим, потом сходим в кино.

Он скривился:

– Ну мам, я домой хочу.

Я понимала, разумеется, что под «домом» он имел в виду компьютер и хотел как можно скорее окунуться в свою онлайн-жизнь.

Мы купили компьютер почти два года назад. В первые месяцы Керем использовал его только для игр, все время прося меня покупать новые. Но затем он пристрастился к интернету, и его растущая все время зависимость начала меня тревожить.

Считалось, что наличие компьютера в доме показывает, как хозяева ценят знания. Все нахваливали различные устройства и базы данных, в первую очередь поисковые системы. Однако в прошлом году, когда беседа коснулась этой темы, один из наших преподавателей выразил свою обеспокоенность. «Вот увидите, – сказал он, – самое позднее через десять лет интеллектуальный уровень молодежи и ее способность получать информацию будут сильно отставать от общего уровня, достигнутого цивилизацией. Мы вернемся в эпоху слухов и сплетен, как было до изобретения книгопечатания».

Мы с ним не согласились и стали возражать. Говорили о плюсах легкого доступа к информации, облегчения исследовательских усилий. Но преподаватель настаивал, что интернет не только упрощает исследования, но и в той же степени извращает само понимание исследовательской работы, снижает надежность источников и требования к доказательности.

Мне казалось, что беда была не в том, что Керем слишком много времени проводил в интернете. В основе лежала проблема коммуникации: с отцом он общался очень мало и с трудом, и, хотя меня это ранило, иногда я думала, что и со мной у него отношения были не самые здоровые.

– Ты же собирался мне помочь? – продолжила я. – На этот раз я попала всерьез. В дело вмешалась разведка.

– Серьезно?

– Да!

– И как я смогу тебе помочь?

– Можешь начать с поиска информации в интернете.

– Тогда пойдем домой.

– Нет, сперва нам нужно поговорить.

Наконец я преодолела его упрямство, и он согласился со мной пойти.

Мы вышли из школы и зашли в большой торговый центр неподалеку. Он весь сиял, магазины самых известных мировых брендов освещали все вокруг. Мы присели в кафе посреди центра. Кругом были деревья в больших кадках, которые создавали чуть ли не тропическую атмосферу. Даже пальмы были.

– Я сначала поем горячего супа. Затем стейк из баранины и красное вино, ты ведь то же самое будешь?

Керем сморщился в знак протеста, я рассмеялась:

– Да я шучу, глупый. Я-то наизусть знаю, что ты будешь.

– Ну и что же?

– Очень необычную еду.

Он смотрел на меня и ждал ответа.

– Гамбургер, картошку-фри и колу. Очень необычную еду.

Керем рассмеялся, и меня охватила радость. Хорошо, что я привела сюда сына. К тому же, приближался конец февраля, и, по всей видимости, в этом месяце я не уйду в минус, значит какое-то время не придется вводить режим экономии. Совсем не хотелось из-за кризиса беречь каждую лиру. Прожить бы по крайней мере один-два месяца без дневника расходов.

Я впервые за долгое время увидела Керема смеющимся, и мне захотелось его приласкать. Я наклонилась и погладила его по голове, но он тут же отпрянул и резко оттолкнул мою руку, напряженно оглядевшись вокруг.

– Ладно-ладно, – сказала я. – Извини, чуть не испортила прическу, у тебя же полбанки геля на нее ушло. Больше не буду.

Во время обеда я сообщила ему вводные. Попросила найти информацию про Вагнера, Вторую мировую войну, Германию и Стамбульский университет и рассказала о пришедших утром мужчинах.

– Ты это серьезно или смеешься надо мной?

– Клянусь, все правда. Разве шутят такими вещами. Я попала в запутанную историю.

Он оживился, достал из портфеля тетрадь и записал все имена и названия.

– У тебя глаза, как у моей бабушки, – сказала я.

– Мне-то что?

– Однажды я тебе расскажу про эту удивительную женщину.

Он пожал плечами, всем видом показывая, что ему неинтересно.

После еды мы поднялись на верхний этаж в кинотеатр. Показывали семь фильмов.

– Выбирай ты, – предложила я.

Он выбрал фильм, о котором тогда много говорили. Чтобы соблюсти все традиции, я купила попкорн и кока-колу. Мы вошли и устроились в красных бархатных креслах.

Ему стало неловко, когда в конце фильма я расплакалась, хотя плакала не только я, но и многие женщины в зале. Нас всех растрогало, когда главный герой отправился на смерть, чтобы спасти свою любимую. Мы оплакивали, что родились в эпоху, когда мода на такую любовь уже прошла.

После того, как я добровольно погрузилась в болото самой дешевой сентиментальности, мы вышли из кино и пошли домой. Керем сразу побежал искать информацию в компьютере.

– Завтра утром я уйду очень рано. Ты сам справишься?

– Да!

– Если произойдет что-то необычное, сразу звони.

– Ты так рано уходишь из-за этого немца?

– Да.

– Куда вы поедете?

– Как ни странно, я не знаю.

– Ты не боишься?

– Боюсь, – ответила я, хотя на самом деле мне не было страшно.

Он замолчал и продолжил стучать по клавиатуре.

– Спокойной ночи! – пожелала я.

– Спокойной.

От счастья, что он мне ответил, я чуть не бросилась обнимать его сзади, но не рискнула.

Я пошла к себе, завела будильник на три и легла.

5

Во сне я плакала. А когда проснулась, подушка под щекой была влажной, и я поняла, что плакала по-настоящему. Из-за этого мне казалось, что сон продолжается. Электронные часы в изголовье показывали 2:35. Было тихо, Керем, должно быть, спал.

Я завернулась в одеяло калачиком и попыталась вернуться в сон. Надо было выплакаться там и проснуться. Да и вылезать из теплой постели я еще была не готова.

Такие состояния между сном и бодрствованием я переживала, лежа в объятиях бабушки. Я очень любила эти моменты. Она гладит меня по волосам морщинистой рукой, ее коричневое фланелевое платье в мелкий розовый цветочек пахнет мылом, кончики головного платка щекочут мою щеку, а она тихим голосом рассказывает мне сказки. Как же хорошо!

Все это казалось мне сном, хотя было правдой. Я спала, но все равно чувствовала все ее прикосновения, воспринимала каждое слово.

У бабушки были очень выразительные черные глаза. Ее муж работал почтальоном и рано умер, оставив троих детей – двоих мальчиков и девочку. Девочка была самой младшей, а средний ребенок – это мой папа.

В детстве я жила с мамой, папой, братом Недждетом, который старше меня на восемь лет, и с бабушкой. У нас была квартира в Ускюдаре[31].

Папа работал в банке, а мама была учительницей, поэтому они уходили из дома утром и возвращались только вечером. Забота обо мне и некоторые домашние дела ложились на бабушку.

Когда я после обеда приходила из школы, меня ждал ломтик багета со сливочным маслом. Тогда вместо «хлеба» говорили «багет»: «Сходи в пекарню на углу, купи багет». Сейчас это слово не услышишь.

По воскресеньям мы с братом носили в пекарню противни с заготовкой для пиде[32], пирожками или рагу. Пирожки и рагу ставили выпекать сразу, но, если мы приносили продукты для пиде, пекарь выкладывал их на раскатанное тесто на посыпанном мукой столе, смазывал сверху яйцом и ставил в раскаленную дровяную печь.

По воскресеньям там собирались почти все соседские дети. Меня называли не Майей, а Пчелкой Майей, по названию всеми любимого мультика. Я чувствовала себя особенной из-за того, что носила имя такой милой героини, и думала, что моя вторая бабушка выбрала его из-за мультика. Мне страшно нравились длинные лопаты в руках у пекарей, белоснежная мука, аппетитные запахи из жарких печей. Оставив противни, мы играли на улице и возвращались за ними в указанное время. Нам давали бумажку с зубчатыми краями, где был написан номер, а другую половинку бланка прикрепляли к блюду. Также маленькие бумажки подкладывали и под хлеб. Мы с братом брали горячий противень выданным мамой полотенцем, чтобы не обжечь руки, и бежали домой, с трудом сопротивляясь соблазнительным ароматам.

Я снова посмотрела на часы, было почти три. Пора было вставать и собираться, но я все еще была под впечатлением ото сна. Точнее, мне не хотелось возвращаться из сна в холодную стамбульскую ночь.

Куда этот странный профессор собрался меня везти в четыре часа утра? Во что он хотел меня втянуть? Да еще в такую непривычно холодную для Стамбула погоду.

Во сне бабушка сказала мне, что мы спустимся в затопленные подземелья Айя-Софии, куда полторы тысячи лет не ступала нога человека. Кто знает, что он будет там искать?

Затем я одернула себя: «Не глупи! Это тебе не бабушка сказала, ты во сне заставила ее это сказать». Откуда мне в голову пришли подземелья Айя-Софии?! Прочитала, что ли, где-то, или в документальном фильме видела, или знакомый мне сказал?

Но последние слова бабушки во сне действительно принадлежали ей – при жизни она часто мне говорила:

– В этой жизни тебе встретятся люди, которые захотят причинить тебе зло. Но не забывай: будут и те, кто захочет сделать тебе добро. У кого-то сердце темное, у кого-то – светлое. Как ночь и день! Если будешь думать, что мир полон плохих людей, станешь унывать; но, если начнешь думать, что все хорошие, разочаруешься. Берегись людей, девочка, берегись!

Она повторила мне это незадолго до смерти.

Однажды ночью я подошла к ней, услышав, что она издает странные звуки. В те годы я училась на литературном факультете Стамбульского университета. Мой брат уже окончил военное училище, стал офицером.

Бабушка задыхалась, хрипела и корчилась, до боли сжимая мою руку. Мы побежали к доктору, который жил этажом ниже. Тот оказал ей помощь: вколол успокоительное, измерил давление, однако предупредил, чтобы мы непременно отвезли ее утром в больницу.

На следующий день бабушка выглядела измученной и бледной, но дышала нормально. Мы взяли ее под руки и медленно спустились по лестнице. Прежде чем выйти, она с грустью оглядела дом, словно думала, что больше его не увидит. И в самом деле, домой она больше не вернулась.

Поскольку брат был офицером, у бабушки было право лечиться в военном госпитале. Туда мы и поехали. Ее положили в маленькую палату на одного человека. Сделали ЭКГ, взяли кровь на анализы, затем оставили нас одних. Брат и родители тоже уехали, за бабушкой в больнице должна была присматривать я. Ей поставили капельницу.

Ближе к вечеру пришел очень уважаемый профессор с ассистентами. Это был генерал с густыми бровями, строгого вида. Он ласково обратился к бабушке, объяснил, что у нее проблема с сосудами и необходимо лечение.

Затем произошел разговор, который я не забуду до конца моих дней. Чтобы понять, были ли у бабушки в роду сердечно-сосудистые заболевания, профессор задал ей простой вопрос:

– От чего умерли ваши родители?

Бабушка не отвечала.

Доктор подумал, что она не расслышала, и повторил вопрос погромче:

– Я говорю: родители от чего умерли?

Бабушка продолжала молчать. В палате повисла неловкая тишина.

На этот раз вмешалась я:

– Бабушка, ответь господину доктору!

Она в отчаянии посмотрела на меня и заплакала.

Доктор в нетерпении раздраженно покачал головой:

– Мать, ты родителей недавно, что ли, потеряла, чего ты плачешь?

Эти слова доктора я тоже запомнила на всю жизнь. Он, сам того не зная, сказал очень важную вещь: как я сама впоследствии поняла, бывают такие потери, раны от которых не заживают.

В комнате воцарилась тишина – было слышно лишь, как бабушка тихонько всхлипывала. Генерал, стараясь оставаться спокойным, понимающим и в то же время немного грозным тоном повторил вопрос:

– Ну давай, от чего умерли твои родители?

Бабушка еще немного помолчала и затем ответила:

– Ни от чего не умерли!

В ее голосе звучал укор. Мы все переглянулись, словно спрашивая, уж не сошла ли она с ума. Бабушка была в жалком состоянии, заплаканная и потрясенная, но не походила на умалишенную.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

Вдруг у бабушки загорелись глаза, и ответ на вопрос прозвучал как будто из этих печальных глаз на бледном лице:

– Моих родителей убили, господин доктор. Они не успели состариться, чтобы умереть от болезни.

Снова тишина. В этот раз генерал заговорил мягче:

– Я ведь не про это спрашиваю. Мне просто надо знать, есть ли в вашей семье история сердечно-сосудистых заболеваний.

Ответ бабушки в последующие годы сотни раз раздавался у меня в ушах. Глядя в потолок, она сказала словно не доктору, а сама себе:

– Раз уж вы ищете заболевание, они умерли от человеческой жестокости!

Мы все онемели. Генерал-профессор хотел было что-то сказать, но затем передумал и вышел. Ассистенты последовали за ним, почтительно прикрыв за собой дверь.

Мы с бабушкой остались одни. Я присела на краешек койки и наклонилась к ней. Она все продолжала всхлипывать. Я ничего не говорила, просто обняла ее за худые плечи и прижалась лицом к ее лицу. Щека у меня была мокрая, но ее ли это были слезы или я тоже плакала вместе с ней, не знаю.

В палате стало темно. Дверь открыла медсестра: «Подойдите позже, пожалуйста!», – попросила я ее.

Я ничего не понимала, но и спрашивать не хотела. В тот момент было важно не удовлетворить свое любопытство, а быть с ней, дать ей почувствовать, что я рядом.

– Я тебе расскажу, – прошептала бабушка мне на ухо, – расскажу тебе то, что я еще никому не рассказывала.

Я молча взяла ее за руку. Она помолчала, затем тихим голосом начала рассказывать. Меня поразил и сам ее рассказ, и то, каким чужим вдруг стал ее голос, который я знала столько лет.

Я была поражена и не могла поверить своим ушам. Разум не вмещал, сколько страданий пережила эта женщина. Моя бабушка, про которую я знала все, к моему изумлению, оказалась совсем другим человеком.

Она родилась в Эгине[33] в зажиточной семье и жила с братьями и сестрами в большом доме, ее дедушка играл на скрипке. Когда ей было шесть лет, пришли военные и забрали ее родителей, дедушку, теток и дядей.

Ведь они были армянами, а всех армян депортировали. Когда об этом стало известно, мать поручила мою бабушку и ее братьев и сестер соседям-мусульманам. Неизвестно, что стало бы с ними в пути: рассказывали, что на дорогах промышляли разбойники, убивали, отрубали женщинам груди, насиловали девушек, отрезали руки, чтобы снять золотые браслеты. Поэтому детей решили спрятать.

Армяне любили соседей-мусульман: это были бедные семьи, которым самим едва хватало на пропитание, но они без колебаний брали к себе армянских детей. К тому же, это было запрещено, и мусульмане подвергали себя опасности.

Дети из окна наблюдали, как уводят их родителей и всех родственников, и плакали вместе со своими новыми семьями.

Но вскоре укрывать у себя детей ссыльных армян стало совсем опасно, и соседям пришлось отдать детей государству, а оно разместило их по детским домам. Шестилетнюю Мари под именем Семахат направили в детский дом в Стамбуле.

Бабушка замолчала, тяжело дыша, словно в изнеможении. Я чуть оправилась от шока:

– А что стало с твоими братьями и сестрами?

– Я о них больше ничего не слышала. Кто знает, куда их увезли.

– А откуда ты знаешь, что твои родители погибли?

– Спустя годы я поехала в Эгин, нашла там семью, которая нас приютила. Мы все плакали. Колонну, в которой шли мои родные, остановили на мосту на границе города. Всех перерезали, а трупы сбросили в речку. Никто не выжил. Да и война шла: была зима, дороги перекрыли бандиты. Колонны из сотен армян охраняли конвои всего по несколько человек. Они ничего не могли поделать против банд. Все это я узнала уже потом. Моих маму и папу убили эти звери.

Я снова взяла бабушку за руку. Слова здесь были не нужны. Я всем сердцем разделяла ее горе. Я поняла, что эта боль за столько лет не утихла, а я узнала о ней только теперь. Бабушка словно собрала все свои силы и продолжила. Голос ее зазвучал увереннее:

– Этих зверей, этих бандитов… я почему-то никогда не считала главными виновными. Может быть, потому что никогда их не видела или потому что узнала обо всем лишь когда выросла. Главными виновными для меня всегда были те, кто принимал решение о высылке – Энвер-паша и его подельники[34]. Их я никогда не простила, всегда ненавидела. Еще и мусульмане! Говорят, что для мусульман самое важное – никого не обидеть. Дай Бог, так и есть. Я скоро умру. Дай Бог, на том свете меня спросят, а я закричу: «Не прощаю!»

Я вдруг почувствовала, как по щекам заструились горячие слезы, и все сильнее сжимала руку бабушки. Мне хотелось сказать ей: «Всё, бабушка, помолчи, больше не рассказывай». Я не хотела, чтобы она снова так глубоко переживала свое горе. Но рассказать обо всем было ее выбором. Возможно, я так думала, потому что жила в обществе, где было принято замалчивать проблемы. Возможно, самым правильным было рассказать обо всем прямо и подробно.

– Ты помнишь своих родителей?

– Как же я могу их забыть! Правда, у меня даже их фотографий нет, лиц я не помню. Но я помню их по-другому, в другом смысле, очень хорошо помню. Очень ясно.

Из рассказа бабушки в тот день я поняла, что Семахат росла в детском доме и ее удочерила одна стамбульская семья. Она повзрослела и вышла замуж за моего дедушку.

– Дедушка знал, что ты армянка?

Впервые за долгое время она слегка улыбнулась:

– Знал. Да и не мог не знать, ведь у меня в документах написано «мухтади».

– Что значит «мухтади»?

– Обращенный в ислам.

– Ты правда стала мусульманкой?

– Никто меня не спрашивал. Я родилась христианкой, но жила как мусульманка.

– Но ты ведь совершаешь намаз и постишься в месяц Рамадан?

– Разве все не молятся одному Богу, что в церкви, что в мечети? Какая разница?

Больше мы с бабушкой на эту тему не говорили, не было случая. Только на следующий день, когда мы снова остались в палате одни, она подозвала меня поближе и тайно, словно кто-то рядом мог нас увидеть, передала мне ключ:

– Это ключ от ящика в моем шкафу. Открой, там для тебя есть подарок. Мама дала мне, прежде чем ее забрали, и я всю жизнь старалась его сберечь, никому не показывала. Пусть это будет твоим наследством от нашей семьи.

Через неделю бабушка умерла в госпитале от сердечной недостаточности.

Когда ее тело вынесли из мечети, имам прочитал молитвы о «благочестивой госпоже Семахат Дуран», спросил присутствующих:

– Каким человеком была умершая?

– Хорошим человеком, – ответили все хором.

Дома я открыла бабушкин ящик и нашла колье. Было видно, что оно очень старое и необычайно ценное. Я поразилась, как это бабушка хранила его с детства, никому не показывая. В той же коробке лежало прежнее удостоверение личности и крестик. Он тоже был очень старым, но не драгоценным – немного заржавел. Я тщательно протерла эту семейную реликвию и спрятала. А колье я решила носить по значимым для меня поводам.

Бабушка хотела, чтобы я сохранила ее тайну. Я никому и не рассказывала, за исключением одного человека.

Я рассказала брату, но он не поверил. Тогда я показала отметку «мухтади» в старом документе. На его лице отобразились изумление и гнев. Тогда он сказал слова, которые очень расстроили и отдалили меня от него:

– Значит, и у нас кровь не чистая.

– Что ты такое говоришь? Бабушка, папа, мы с тобой. Мы такие. Что значит «кровь не чистая»? Разве бывает нечистая кровь?

– Знаешь, сколько наших дипломатов убила АСАЛА?[35] Ты что, газет не читаешь? Сейчас армяне всего мира борются против нас.

– При чем тут бабушка и террористы?

– Я про бабушку не говорил.

– Но бабушка – армянка, значит, мы тоже отчасти армяне. Пора тебе вбить себе это в голову.

Я ужасно разозлилась и поэтому специально давила на больное.

– Ладно. Я только тебя прошу, никому не говори. Держи язык за зубами. Если узнают, что во мне есть армянская кровь, я не смогу продвигаться по службе, не стану генералом. Возможно, меня даже уволят в звании майора, это погубит мою карьеру. Ты хоть одного генерала-армянина видела?

– Если заберешь назад свои слова о нечистой крови, я буду молчать.

Он взял свои слова обратно при условии, что я буду хранить молчание. И с тех пор мы совсем не виделись без крайней необходимости, вроде его свадьбы или праздника в часть обрезания его сына.

Когда он стал полковником, я ходила к нему в гости, чтобы поздравить. Он поселился недалеко от меня, в Учаксаваре[36].

Мои родители, пользуясь льготами, которые давало каждое правительство, чтобы заработать себе голоса на выборах, сумели выйти на пенсию в 46 и в 48 лет. Они продали свою квартиру в Ускюдаре и приобрели кооперативный домик в Гюмбете, одном из районов Бодрума. Там они жили круглый год. С ними мы эту тему вовсе не обсуждали. Когда я пришла в гости к брату, мы сделали вид, что и не помним, о чем тогда говорили по поводу бабушки. Может быть, он и правда забыл.

Но те мужчины вчера у ректора… Значит, кто-то другой знает и помнит. Вдруг мне стало ужасно тревожно. Точнее говоря, я поняла причину своей тревоги. Дело было не в профессоре, а в тех троих, которые следили за нами и угрожали мне в университете. Из головы не выходил волчий оскал того худого в сером костюме. Раз они знают про меня, то, конечно, знают и про Недждета, однако его они не беспокоили. Недждет дослужился до полковника, вот-вот должен был стать генералом. Я даже слышала, что в каком-то разведывательном подразделении перед ним были открыты все двери.

О таком ходили лишь слухи, никто не говорил прямо – только понижая голос и многозначительно прищурившись: «Это, должно быть, разведка».

Зазвонивший вдруг будильник заставил меня подскочить. Было уже три. Я выключила его, тихо, но быстро собралась. Керем задремал за компьютером и даже не заметил, как я укладывала его в постель. Я же воспользовалась случаем и поцеловала его в лоб. Какие же дети замечательные, когда спят. Вот бы они все время спали, и мамы могли их приласкать, погладить… На экране компьютера были какие-то документы, связанные с Максимилианом Вагнером. Значит, Керем хорошо поработал. Мне ужасно хотелось прочитать, что там написано, но времени не было, я опаздывала. Однако все же не удержалась, чтобы не взглянуть на первые несколько строк. С трудом оторвавшись от экрана, я пошла в прихожую.

Надев свою самую теплую куртку и повязав зеленый шарф, я вышла, тихонько закрыв дверь.

Пустые коридоры дома, пустой подъезд, тишина меня напугали. Даже если ничего плохого не делаешь, все равно чувствуешь себя виноватым, когда заходишь или выходишь в ненадлежащее время. Это когда-то сказал мне бывший муж Ахмет:

– Даже когда тебя нет, я чувствую вину, если прихожу домой поздно.

Меня эти слова не задели, ведь я думала, что он меня любил. Но позже я поняла, что для него брак был бременем и источником вины. Точнее сказать, это он мне рассказал.

– Я не могу, пожалуйста, пойми, – сказал он. – Дело не в тебе. Я не создан для брака, это была ошибка. В браке я задыхаюсь, чувствую себя приговоренным к пожизненному.

– Разве ты не знал, что жениться – значит отказаться от свободы ради того, чтобы создать семью и разделить жизнь с другим? – спросила я.

– В теории знал. Я думал, что готов к этому, но знание – одно, а жизнь – совсем другое. Прости меня!

Когда я вышла на улицу, холод пронизал меня до костей. Дождь прекратился, но был мороз. Не помню, когда еще было настолько холодно. Бабушка сказала бы, что воздух копит снег. Может быть, и правда мороз вскоре превратится в снег. «Снег – это хорошо», – говорила бабушка. По ее словам, когда идет снег, мороз немного слабеет, погода хоть немного, но смягчается. А еще она, как коренная жительница Анатолии, приговаривала: «Снег – это одеяло Анатолии».

Черный мерседес ждал под фонарем. Я обрадовалась, что Сулейман не заставил меня ждать и приехал вовремя, но как только я открыла дверь, чуть не задохнулась от сигаретного дыма.

– Это что такое! – рассердилась я. – Всю машину провонял. Курил бы на улице свою отраву. Как можно, Сулейман!

От дыма, стоящего в машине, у меня слезились глаза, першило в горле. Я поняла, что мои слова и тон были слишком уж грубыми, но было поздно.

– Холодно очень, – пробормотал он.

– А окна открыть в голову не пришло? – ответила я и открыла окно рядом с собой.

Сулейман слишком резко выехал на дорогу и начал гнать на опасной скорости. Действительно, особенность турецких мужчин номер один – превышать скорость, когда они сердятся. Поэтому ни с кем нельзя ругаться, если тот сидит за рулем. Я думаю, в авариях, где каждый год гибнут семь тысяч человек, не в малой степени виноваты семейные ссоры. Женщина ворчит, мужчина жмет на газ, женщина ворчит больше, мужчина жмет на газ еще сильнее, и семья почти сознательно совершает самоубийство. А страдают сидящие на заднем сидении и машущие встречным машинам ни в чем не повинные дети.

– Помедленнее, – резко сказала я, – у нас есть время.

Холодный воздух из открытого окна резал мне лицо, как бритвой. Да, день был ужасный.

И куда же профессор повезет нас в такой мерзкий день?

Меня затрясло от холода. Сулейман не скрывал свою обиду. Он сильно разозлился на меня за то, что я не поговорила с ректором о работе для его двоюродного брата, как недавно обещала. Надо было сказать, что поговорила. Чуть позже соврала бы, что говорила снова, но работы не нашлось. Так я не нажила бы себе врага. Но дело сделано, и я не собиралась идти на попятный:

– Сулейман, почему печку не включаешь?

– Сломалась.

* * *

Тут у самого уха раздается мужской голос по-английски:

– Вы так и будете печатать?

Я теряюсь, на мгновение не знаю, что ответить. Смотрю на мужчину – нет, он мне не знаком.

– Наверное, – смеюсь я.

– Вы печатаете с самого взлета.

Это американец средних лет, волосы уже тронуты сединой.

– На самом деле я начала еще раньше, – объясняю я. – Сейчас я свожу воедино свои записи, вношу небольшие добавления и правки.

– Все спят, а вы все время работаете. Вы писательница?

Чтобы не побеспокоить окружающих, он говорит очень тихо.

– Нет, но я пишу книгу.

– Не понял, как это?

– Я не профессиональный писатель и не собираюсь продолжать. Я рассказываю о том, что со мной произошло.

– Должно быть, это что-то настолько важное, что стоит о нем написать.

Я смеюсь:

– Еще как!

– Ладно, тогда не буду вам мешать.

Когда незнакомец ушел, я понимаю, как сильно напряжена. Руки, плечи, шея страшно затекли. Возможно, оттого что я сижу в одной позе, а возможно – что словно снова проживаю события, о которых пишу.

Я встаю и иду в нос самолета. Пью воду, немного делаю зарядку. Затем два раза прохожу по всему самолету, по правому и по левому коридорам.

Громадный «Аэробус-340» полон. В креслах спят самые разные люди: женщины, мужчины, молодые, пожилые, дети. Они друг с другом не знакомы и не подозревают, что их судьбы соединились.

Если самолет упадет, все погибнут в одно мгновение, и эта смерть свяжет их навеки. Эту старушку, прислонившегося к ней спящего внука, молодого человека, сидящего в кресле рядом, бизнесменов из бизнес-класса, даже пилотов и стюардесс, чья форма и в такой поздний час остается безупречной. Я смотрю на них и думаю: «Каждое путешествие – это единение судеб, однако люди об этом не подозревают».

Это по-настоящему верно, с какой стороны ни посмотри. Разве наше пребывание на этой планете – не путешествие? Путешествие, которое уже начало нарушать экологическое равновесие. И само нарушение этого равновесия разве не соединяет наши судьбы? Знаем мы друг друга или нет, разве не одна у нас участь? Такова суть путешествия, в любом смысле этого слова.

Пока ничего не происходит, люди этого не замечают, не чувствуют, что в каждом путешествии судьба связывает их друг с другом. Возможно, вам тоже кажутся странными мои слова, но потерпите немного, из моего дальнейшего рассказа вы поймете, что́ я имею в виду.

Пройдя самолет дважды, я возвращаюсь на свое место и думаю, что нужно немного поспать. Мне нужны силы, чтобы упорядочить свои воспоминания и связно их изложить. Наверное, стоит дать глазам отдохнуть полчаса, так мне будет проще продолжать. Лучше всего – низко откинуть спинку кресла, надеть маску дня сна, укрыться одеялом и немного поспать.

Но прежде чем закрыть ноутбук, добавлю-ка я пару абзацев, чтобы проще было начать новую главу, когда я проснусь. Хемингуэй тоже останавливался на том моменте, с которого легче всего было продолжить.

* * *

Сулейман хмурился и молчал: было ясно, что он очень зол на меня. Проехав по пустым стамбульским улицам, он остановился напротив «Пера Палас» в 3:52.

Я нашла профессора в лобби. На нем было черное пальто и фетровая шляпа. Он не забыл снять ее, приветствуя меня.

– Good morning![37] – лицо у него было крайне серьезное.

Затем он взял со столика рядом свою скрипку в черном футляре и кое-что еще, что очень странно смотрелось в такой час в пустом лобби отеля. Это был маленький круглый венок, только из белых цветов. На нем была какая-то надпись. Наклонившись, я прочитала: Für Nadia. Должно быть, он заказал его вчера.

Мы вышли, Сулейман открыл профессору дверь, и он сел с правой стороны. Я села слева.

Мне показалось очень странным, что Вагнер не улыбался, выглядел серьезным, даже суровым, держался со мной отстраненно. Я даже немного рассердилась. Сперва Сулейман, теперь этот. Значит, этим утром все идет наперекосяк.

– Куда мы едем, профессор? – максимально холодно спросила я.

– В Шиле!

От неожиданности я чуть не лишилась дара речи.

– Куда?

– Шиле!

Либо я плохо расслышала, либо профессор перепутал округа Стамбула.

– Шиле – это курортный поселок на берегу Черного моря. Вы знаете, да?

– Знаю.

– Вам туда надо?

– Да, пожалуйста.

– В четыре утра, зимой, в Шиле… Вы уверены?

– Да, фройляйн! – ответил он, сдерживая раздражение. – Мне надо в Шиле. Вы же говорили мне про новые мосты через Босфор. Вот по одному из них я хочу попасть на азиатскую сторону и поехать в Шиле, куда именно ехать я вам покажу. Есть еще вопросы?

– Нет.

Я повернулась к Сулейману, который скрутил шею, пытаясь понять, о чем мы сзади беседуем:

– Ему нужно в Шиле.

– Куда?

– Да, ты правильно услышал. Давай, этим прекрасным февральским утром мы едем в Шиле. Надо было купальник взять.

Мы отправились в путь. Пересекли Босфор по мосту Султана Мехмеда Завоевателя и поехали в направлении Анкары. На трассе встречались только грузовики. А когда после указателя на Шиле мы свернули на узкую разбитую дорогу в лесу, то не осталось и их. Мы ехали совершенно одни.

В машине все сидели молча, плотно закутавшись от холода. Кажется, все злились друг на друга.

В Шиле мы дважды ездили с Ахметом. Рыбацкий порт, ресторанчики, бескрайние пляжи – все это должно было сделать Шиле прекрасным курортом, но не тут-то было. Чего-то не хватало. То ли торговцы были неприветливыми, то ли сам поселок не вызывал приятных эмоций, однако я поклялась, что больше сюда не приеду. Может быть, это было лишь мое впечатление, и виной тому была наша ссора с Ахметом на обратном пути. Мы заказали рыбу в одном из непримечательных ресторанов в порту, выпили белого вина. Люди вокруг были неприятные, вроде толстых супружеских парочек, которые носят одинаковые спортивные костюмы и по воскресеньям сидят в ресторанах, оглядываясь то и дело по сторонам с видом «смотрите, как нам хорошо!». Даже в том, как они чокались стаканами с ракы[38], словно вот-вот разобьют их, было что-то отталкивающее.

Как всегда, когда я пила днем, в тот наш приезд с Ахметом у меня тоже разыгралась мигрень. Возвращаясь назад по извилистой дороге, я мучилась от тошноты и проклинала про себя и Ахмета, и Шиле. Ведь мы бы не поехали, если бы он так не настаивал.

Шиле не понравилось мне даже летом, кто знает, каково там было зимой. Черное море коварно, каждое лето тонули люди, потому что волны вымывали песок из-под ног купающихся и создавали ямы.

Но что же было нужно этому странному типу зимой в Шиле? С кем он будет встречаться в такой час? Поскольку на противоположном берегу Россия, живи мы в годы холодной войны, можно было бы пофантазировать. Например, на поверхность могла вдруг всплыть советская подлодка или с корабля могли передать световой сигнал.

В прошлом в Черноморском регионе сломали жизни многим учителям: те придерживались левых взглядов и держали дома транзисторные приемники – и их арестовывали по обвинению в связях с Советским Союзом. Также в Черном море располагались огромные радиолокационные станции НАТО, а в морских пещерах дежурили военные подлодки.

Я зажмурилась. На память пришли слова бабушки:

– В этой жизни тебе встретятся люди, которые захотят причинить тебе зло. Но не забывай: будут и те, кто захочет сделать тебе добро. У кого-то сердце темное, у кого-то – светлое. Как ночь и день! Если будешь думать, что мир полон плохих людей, станешь унывать; но, если начнешь думать, что все хорошие, разочаруешься. Берегись людей, девочка, берегись!

«Так и сделаю, бабушка, – подумала я, – не волнуйся обо мне».

Два часа нас бросало из стороны в сторону на извилистых дорогах. Когда мы подъезжали к Шиле, свинцовое небо начало светлеть.

6

Мы ехали уже два часа. Хотя печка не работала, от нашего дыхания и тепла мотора салон нагрелся до комфортной температуры.

Профессор достал из кармана карту. Краем глаза я увидела, что на ней были пометки. Внимательно изучив карту, Вагнер спросил:

– Можем ехать помедленнее?

Я перевела Сулейману, и он сбросил скорость.

Очень узкая дорога шла через лес. Профессор вглядывался в левое окно, словно пытаясь сориентироваться. Наконец он сказал:

– Мы не могли бы вернуться назад?

Машина дала задний ход, и через сто – сто пятьдесят метров показался съезд на проселочную дорогу, шедшую немного в гору. Профессор попросил свернуть туда.

– Мы разве не в Шиле едем?

– Нет, здесь неподалеку.

Вот тогда я действительно испугалась. Если мы едем не в поселок, то в какую глушь он нас везет? И откуда он знает здешние места? Как он помнит проселочные дороги в стране, где не был пятьдесят девять лет? Хорошо, что с нами был Сулейман. Он, конечно, зол на меня, но все же мог защитить.

Профессор ушел в себя и совсем не замечал ни моей тревоги, ни даже раздражения. Я то и дело посматривала на его правильный профиль, небольшой, слегка вздернутый нос, аккуратный подбородок и думала: «Нет, этот человек не причинит тебе зла», однако дело принимало все более странный оборот, словно желая убедить меня в обратном.

Между нами лежали скрипка и венок. Это тоже было странно. Я снова прочитала надпись на венке: Für Nadia. Значит, венок для некой Нади.

Но кто это? И как она связана с нашей поездкой в район Шиле ни свет ни заря? Чем больше я думала, тем больше запутывалась, не находя разумных ответов на свои вопросы.

С самого выхода из дома я все смотрела, не едет ли кто за нами, но никого не было, иначе я бы их заметила на узкой и пустой дороге. Значит, раз мне поручили быть осведомителем, больше не было нужды в наблюдении. Разведка надеялась всю информацию получить от меня.

Вскоре лес закончился, мы выехали на холмистый участок. Заехав на холм, мы вдруг увидели море. Разъяренные волны бились о скалы внизу обрыва, взрывались белой пеной о черные камни. Дорога, по которой мы приехали, на спуске с холма превращалась в тропинку из песка и гальки. Мы поехали по ней в сторону пляжа.

Море было того же цвета, что и рассветное небо, так что нельзя было различить горизонт, все сливалось в серой мгле. Свинцовые, местами черные облака становились одним целым с морем. Мне стало зябко от одного взгляда на них.

Профессор в волнении не отрывал взгляда от берега. Он словно погрузился в транс и, если бы я что-то сказала, он бы не услышал. Прищурившись, он пытался узнать это место.

До моря оставалось метров двадцать. Дорога обрывалась. Берег был пустынным, лишь слева на небольшом возвышении стоял двухэтажный неоштукатуренный дом из красного кирпича.

Вообще, здание казалось наполовину недостроенным. Внизу находилась застекленная веранда, в которой, скорее всего, было кафе. Я присмотрелась и прочитала на двери вывеску – «Блэк Си Мотель». Кому нужен мотель в таком месте? Наверное, сюда на выходные приезжали мужчины с любовницами, желающие скрыться подальше от людских глаз. Но даже они в это время года сюда не приедут. Позади дома, на берегу виднелась покосившаяся лачуга. Она казалась заброшенной – часть металлической крыши провалилась.

Профессор положил на колени скрипку и венок и стал вести себя как-то смущенно. Он обернулся и посмотрел на маленький холм, который остался позади нас метрах в ста.

– Мы не могли бы вернуться туда?

Тихо призывая Аллаха дать ему сил, Сулейман включил заднюю передачу. Глядя назад, он тронулся с места, как вдруг двигатель заглох. Сулейман сердито развернулся и повернул ключ зажигания, но машина не завелась. Он попробовал несколько раз – нет, не заводилась. Мы в растерянности смотрели друг на друга. Он предпринял еще одну попытку, на этот раз успешную, и мы поехали назад.

Мы проехали полпути до холма позади нас, как профессор попросил остановиться. Мы стали смотреть на него, ожидая дальнейших указаний. Поскольку Сулейман не понимал профессора, он обычно не поворачивался, когда тот говорил. Но сейчас ему было так интересно, чего же захочет Вагнер, что он развернулся и смотрел ему прямо в глаза.

– Я бы хотел остаться один. Вы поезжайте чуть дальше за холм и ждите меня там. Я скоро присоединюсь к вам.

– А потом? – спросила я.

– Потом… Э-э… Потом поедем назад, конечно.

Он вышел со скрипкой и венком и немного постоял рядом с машиной. Когда он открывал дверь, в салон проник леденящий холод. Профессор нетерпеливо ждал, пока мы уедем. Сулейман, видимо, резко нажал на газ, потому что машина рванула под рев мотора. От бешенства он так сделал или боялся, что двигатель снова заглохнет, я не поняла. Да и вообще, что происходит, что все это значит – я не понимала ничего.

Пока мерседес сдавал назад, я смотрела сквозь лобовое стекло вслед профессору. Он шел в такой холод, борясь с сильным ветром. Шел в сторону моря.

Сулейман спустился с холма и остановился. Отсюда не было видно ни моря, ни профессора. Я тут же вышла и, пройдя несколько шагов, поднялась наверх. Профессор продолжал идти. От холодного ветра с моря у меня перехватило дыхание, он словно пронизывал меня насквозь. Я и так не могла как следует согреться с момента, как вышла из дома.

Профессор дошел до берега и остановился. Пройди он еще несколько шагов, и его бы поглотили высокие волны. Он выглядел очень странно на сером фоне в своем черном пальто и шляпе. Вагнер положил футляр со скрипкой на землю, а венок держал в руках. Пройдя еще несколько шагов, он наклонился и, должно быть, пустил венок по морю, потому что, когда профессор выпрямился, в руках у него уже ничего не было.

Затем он развернулся и, сделав шаг, застыл. Думаю, ему мешало мое присутствие. Ну а я не собиралась заболеть по вине этого сумасшедшего. Я развернулась и ушла.

Когда я вернулась к машине, Сулейман, прислонившись к капоту, курил, то и дело потирая руки. Я положила руки на крышку капота, пытаясь немного согреться.

– Чем он там занимается? – спросил он раздраженно.

У меня не было ответа. Пожав плечами, я скривила рот, давая понять, что не знаю. От тепла мотора мне стало лучше. Так мы подождали несколько минут.

Когда я собралась уже сесть в машину, Сулейман бросил окурок на землю и начал подниматься на холм. Опасаясь, как бы он чего не выкинул, я передумала садиться и пошла за ним.

Когда Сулейман достиг вершины, он в изумлении развел руками. Я догнала его и увидела, что его так удивило. Сама я уже перестала чему-либо удивляться.

Бешеные волны бились о скалы, создавая белую пену. Кроме них все было серым. На фоне серого моря и серого неба к нам спиной стоял профессор, и черные полы его пальто развевались на штормовом ветру. Профессор играл на скрипке.

Сулейман снова развел руками и снова воззвал к Аллаху, на этот раз вслух. Затем развернулся и зашагал к машине. Я же пошла в сторону моря.

Пройдя чуть больше половины пути, я остановилась. Оттуда порывами доносились звуки музыки. Чтобы лучше слышать, я пошла дальше, остановившись метрах в пятнадцати позади него.

Профессор играл прекрасную лирическую мелодию. Она немного напоминала «Серенаду» Шуберта. Поскольку ветер дул в нашу сторону, мне было хорошо слышно, несмотря на шум волн. Я слушала музыку и глядела на человека в пальто, играющего на скрипке на берегу Черного моря.

Размышляя о том, что в жизни не видела более странной картины, я заметила, что Сулейман подъехал вслед за мной и остановился. Двигатель словно закашлялся и замолк. Когда Сулейман вышел, я тихо выразила свое неудовольствие:

– Ты зачем двигатель выключил?

– Я не выключал, он сам заглох, – резко ответил он. – Лучше не заводить его, пока он разогретый, подожду.

В этот момент музыка прекратилась. Профессор неуверенно брал несколько нот, будто не знал, как продолжить, затем останавливался.

– Господи! – протянул Сулейман с усталым видом, не считая нужным понижать голос, и сел в машину.

Он словно нарочно делал все, чтобы меня позлить.

Профессор вскоре вновь уверенно заиграл, но в том же месте снова стал растерянно перебирать ноты и остановился. Значит, все это время он начинал и бросал, не мог продвинуться дальше.

Остывающий капот уже не спасал. Я не выдержала и села в машину. Внутри тоже было нежарко, но в сравнении с берегом моря салон показался раем.

Через некоторое время я увидела, как на лобовое стекло падают снежинки. Снег сначала был слабый, затем усилился, превратился чуть ли не в метель. Кажется, мороз крепчал, в машине тоже становилось холоднее.

Безумный старик на берегу все продолжал играть на скрипке. Я представила, что со мной сделают, если он не перенесет холода и умрет. Ведь спросят с меня, захотят узнать, что мы забыли ранним утром на пляже недалеко от Шиле, а мне придется ответить им просто: «Не знаю».

Я вышла из машины, повязала на голову шарф и концом прикрыла рот. Борясь с метелью, увязая в песке, я пошла к морю. И зачем я надела ботинки на каблуках? Но ведь я же не знала, что мы приедем сюда!

Когда я приблизилась к профессору, то испугалась. Лицо у него посинело и выглядело ужасно, как у мертвеца. Губы побелели. Он плакал, на щеках замерзли слезы. Пальцы, похожие на белоснежные кости, окоченели на струнах скрипки. Если бы он не стоял, я могла бы поклясться, что передо мной замерзший труп. На плечах и шляпе начал скапливаться снег.

– Профессор! – крикнула я.

Он не слышал.

– Профессор! Профессор! Эй, мистер Вагнер! Вы умрете, пойдемте, пожалуйста!

Я взяла его за руку и потрясла.

– Эй, профессор!

Волны, как сумасшедшие, бросались на нас. Белые цветы, опавшие с венка профессора, качались вверх-вниз в бурном море, смешиваясь с белой пеной на серой воде.

Когда я открыла рот, чтобы позвать профессора, у меня на мгновение перехватило дыхание от ледяного ветра. Я коснулась его окоченевших рук и попыталась разжать пальцы и забрать скрипку. Но пальцы не поддавались. Я бросила это дело и изо всех сил потащила его в сторону автомобиля.

Однако он все время вертел головой, стараясь оглянуться назад. Всякий раз он слабо пытался высвободить руку, и я отпускала его, не желая применять силу. Он все смотрел на море, прищуривался, словно желая разглядеть что-то вдалеке, и порывался бежать туда. Я, конечно, тут же хватала его за руку и останавливала. Да и если бы не я, он не прошел бы и двух-трех шагов и упал бы. Я силилась снова развернуть его к машине и заставить идти. Едва ковыляя, он пытался что-то сказать, что-то вроде «сутурм… сутма… сутууума…». Я не могла разобрать, что он бормочет, только слова вроде «приплыла», «остановилась», «плывет», «взлетела». Но в тот момент меня волновало лишь то, как мы доберемся до машины. Тут он снова выдергивал руку, порывался вернуться. Мне приходилось его отпускать. За весь короткий путь так повторилось три-четыре раза.

Вагнер не понимал, что делает, словно был вне себя. Сопротивляться он не мог, и у меня получалось тащить его за собой. Однако идти было очень сложно. Холод и ветер только усугубляли дело. К счастью, вскоре Сулейман, увидев, что происходит, соизволил выйти из машины и прибежал на помощь. Мы вдвоем запихнули старика в салон.

Внутри стало совсем холодно. Не хватало только ветра, а температура была почти такая же, как снаружи. «Тупица, какой же тупица!» – про себя ругала я Сулеймана.

– Давай, заводи скорее!

Он тут же повернул ключ, но двигатель лишь издавал звуки.

– Ах! Господи, пожалуйста, только не это, только не это! Не сейчас!

Окоченевший профессор мелко-мелко дрожал. Сидя рядом, я слышала, как стучат зубы. Кажется, он был при смерти, даже не открывал глаз. Я взяла его руки в свои, попыталась согреть дыханием, но все тщетно.

Сулейман все пытался завести двигатель, но ничего не получалось.

– Давай, Сулейман, – закричала я, – сделай что-нибудь, он умирает! Ведь спросят с нас!

Эти слова его подстегнули. Со словами «бисмилляхи рахмани рахим»[39] он повернул ключ и вдавил педаль газа. После еще нескольких попыток мы потеряли всякую надежду.

Машина, провались она пропадом, снова заглохла. Можно было сойти с ума: мало того, что у нас на руках умирал человек, так и мы оказались в опасности.

Оставался единственный выход: я сказала Сулейману помочь и вытащила профессора из машины. Мы взяли его под руки и потащили. Он уже не держался на ногах, и мы несли его как труп. Я, правда, раньше трупы не таскала, но, наверное, это так и делают.

До мотеля «Блэк Си» было около трехсот метров, к тому же дорога была неровная. Каким бы худым ни был старик, нести его было нелегко, но в отчаянии от безысходности мы смогли преодолеть этот путь, открыли застекленную веранду и вошли внутрь. Никого не было видно, и холодно было так же, как и снаружи.

Несколько грязных столов и дешевых стульев, морские пейзажи на стенах выглядели такими убогими, что у меня заныло сердце. Ужасное место. Я подняла шум:

– Есть кто-нибудь?

Немного погодя к нам вышел тощий мальчик в теплой куртке. Выглядел он странно: лицо, брови, подбородок – все у него было заостренное.

– Скорее! – сказала я. – Человек умирает. Здесь есть отопление?

Он растерянно смотрел на меня:

– Нет!

– Ну а обогреватель?

– Нет.

– Ты кто здесь?

– Сторож. Тут зимой закрыто, я сторожу.

Я понимала парня с трудом. Он явно плохо говорил по-турецки и очень сильно замерз. Я огляделась вокруг, ища плиту или камин. Ничего не было.

– А ты как согреваешься? – заорала я. – Как ты здесь живешь?

Он указал рукой на обшарпанную дверь чуть поодаль:

– Я живу в той комнате. Она маленькая. У меня была электрическая плитка. Я готовил еду и чай, мог согреться.

Мы посмотрели на него, пытаясь понять, почему он говорит в прошедшем времени.

– Плитка сломалась. Этим утром я отнес ее в ремонт, в Шиле. Сказали зайти вечером. Если не успеют, придется забрать завтра. Если они не успеют до вечера, ей-богу, я тут замерзну!

За такое короткое время произошло столько невероятных событий, что мне уже ничего не казалось странным. Я не удивилась, что плитка сломалась лишь несколько часов назад. Наверное, удивляться не было времени, и я особо не думала.

– Ладно, открой один из номеров.

– Открыть? – переспросил парень. – Абдуллах-аби[40] может рассердиться.

– Кто это?

– Хозяин.

– Где он?

– В Стамбуле, летом приедет.

Я напустила строгий вид и уверенно сказала:

– Ты открой номер! Я заплачу́. Вот если не откроешь, тогда твой Абдуллах-аби точно рассердится.

Он немного помедлил, затем быстро пошел в другой конец комнаты и открыл ящик. Судя по звукам, мальчик выбирал ключ.

Пока мы разговаривали, профессор полумертвый сидел на стуле. Теперь мы вместе с Сулейманом подняли его и с трудом затащили по узкой лестнице на верхний этаж. Парень открыл дверь. Номер, как я и ожидала, был в ужасном состоянии.

Двухместная кровать, две незатейливые тумбочки по обе стороны, треснувшее зеркало на стене – вот и все. Мы уложили профессора в кровать и укрыли.

– Ты сможешь завести машину? – спросила я Сулеймана.

– Нужен автослесарь. Может быть, эвакуатор потребуется…

Он развернулся к парню:

– До Шиле есть маршрутка?

Мальчик махнул рукой, словно указывая на далекое место:

– Та-а-ам, по главной дороге ходит. Иногда.

– Сейчас поеду в Шиле, – сказал Сулейман. – Привезу автослесаря. Если он справится, я отвезу его в мастерскую, оттуда приеду и заберу вас.

Я посмотрела на него в отчаянии. Сулейман понизил голос:

– Если слесарь не поможет, он точно знает, где найти эвакуатор. Вызовем и заведем в конце концов эту развалину.

– Ох, Сулейман, сколько же времени потребуется?

– Три-четыре часа. Если все пойдет хорошо.

– Лишь бы он не умер за это время. Может, из Стамбула кого-нибудь вызвать?

– Не надо! – резко ответил он, будто во всем была виновата я. – Да и раньше они не приедут.

– Давай, поторопись.

Оба вышли из номера. Я услышала, как мальчик сказал Сулейману:

– Я тоже с тобой поеду.

Я осталась одна в комнате с профессором, которого мы уложили на кровать в пальто и укрыли. Я запаниковала и бросилась подтыкать покрывало, чтобы нигде не осталось щелей.

Но покрывало, пальто, лицо профессора, все было таким ледяным, что, как ни укрывай, толку не было. Я раскрыла его, сняла пальто, пиджак, свитер, ботинки и брюки.

Тут я заметила, что, хотя профессор лежал уже давно, простыня все еще была холодная. Тогда я перевернула его на бок и подтянула его колени к груди. Держа за затылок, я чуть согнула его. Нужно было, чтобы он занимал как можно меньше места. Я снова плотно его укутала.

Мне вспомнились зимние ночи в нашем первом с Ахметом доме. Отопление было печное, мы ложились спать, дрожа от холода. И хотя незадолго до сна мы открывали дверь в спальню, чтобы впустить теплый воздух, постель все равно оставалась холодной.

Мы ложились в обнимку, стараясь занимать поменьше места, и плотно укутывались одеялом. Вскоре воздух под одеялом начинал нагреваться.

Я еще раз проверила, не задувает ли под одеяло. Он был хорошо укрыт, но везде, где я трогала, было холодно. Как он нагреет воздух под одеялом, если у него в теле не осталось тепла! Надо было срочно что-то делать. В любой момент могло стать слишком поздно. В конце концов, я за него отвечала. Университет поручил мне позаботиться о Вагнере. Если он сейчас при мне умрет, что я скажу ректору? «Я отвезла его в Шиле, а он замерз насмерть», – так, что ли, объясню? Такого нельзя допустить! А пресса? Кто знает, какие истории они начнут сочинять! «Американского профессора в мороз отвезли в Шиле на ректорском автомобиле без обогрева, где он погиб от холода». Из-за такого скандала ректор мог лишиться своего кресла. А что мы скажем Гарварду, как сообщим? Как можно было потерять человека в Шиле?

Оставив сомнения, я сняла куртку и что было под ней. Зайдя с другой стороны, я подняла покрывало и запрыгнула в постель в нижнем белье, как прыгает человек в холодную воду, чтобы не мучиться, погружаясь потихоньку.

Постель была такая холодная, что у меня перехватило дыхание. Я испугалась, что потеряю сознание. Зубы стучали друг о друга, меня всю трясло. Я плотно прижалась к профессору со спины. Его хлопковая майка от холода словно затвердела. Я старалась как могла выдыхать теплый воздух и дула под покрывало, на затылок и плечи профессора.

Тут у меня заныли зубы. Наверное, от того, что я никак не могла перестать ими стучать.

К счастью, в скором времени лежать стало уже сносно. Мне самой стало немного лучше, я начала чуть-чуть согреваться. Но профессору это не помогало. Он был совсем плох, лежал беспомощный, без сознания. Неужели было слишком поздно?

Я разозлилась на себя, что потеряла столько времени, поспешно встала и быстро сняла с профессора майку. Он был кожа да кости, а кожа будто посинела.

Вот бы покрывало было потолще! Я огляделась, но ничего не оставалось, кроме как накрыться еще и черным пальто, приходилось довольствоваться тем, что было. Не теряя времени, я повернула профессора на бок и снова запрыгнула в постель позади него. Плотно укрывшись, я сильно прижалась к нему сзади.

На мне было только белье, и голой кожей я словно касалась льда. Я съежилась, задрожала, но не отступила. Чем становилось холоднее, тем крепче я к нему прижималась и пыталась согреть его, дыша в затылок. Профессор был такой худой, что кости таза выпирали.

Лежа так, обвив его, я вспоминала события прошедших дней и жалела себя. В какую же историю я попала.

В море не было ни кораблей, ни рыбацких лодок. Надо быть сумасшедшим, чтобы выйти в такую погоду. Сейчас рыбаки наверняка чинят сети на пристани, едят горячий суп и пьют чай в рыбацких домиках. Или играют в окей[41], попивая кофе.

Профессор никому не мог подавать знаки в море. Значит, тут не было ничего секретного, а что-то другое. Но почему тогда беднягой заинтересовалась секретная служба? Почему им был нужен этот несчастный, измученный человек?

Почему? Почему? Почему?

Ни на один вопрос не было ответа. Как я ни старалась, все равно возвращалась к исходной точке.

Еще я то и дело вспоминала нашу жизнь с Ахметом в том доме с печью, но тут же старалась отогнать эти воспоминания, словно в них было что-то предосудительное. Какое они имели отношение к теперешней ситуации? Во-первых, тогда мы сначала согревались немного, а потом раздевались, здесь же мы разделись, чтобы согреться. И зачем я вообще искала такие странные оправдания?

Вместо того, чтобы мне согреть профессора, это он меня заморозил. Все мое тепло ушло к нему. Но это хорошо: его спина и ноги начали немного отогреваться. Я прижалась к нему крепче. В тот момент мне почему-то стало приятно смотреть на его плечи. На ум пришел роман Ясунари Кавабата «Спящие красавицы».

Обхватив профессора руками, я чувствовала, что его грудь и вся передняя часть тела все еще холодны, как лед. Перебравшись через него, я легла спереди и прижалась к нему теплой спиной и ногами. Теперь его пах касался моих бедер. Мы были как две сложенные вместе ложки. Я старалась обогреть его со всех сторон.

Со временем я замерзла со спины, а спереди согрелась. Я снова перелезла на другую сторону, легла сзади. А потом снова спереди. Температура под одеялом наконец-то стала терпимой.

В какой-то момент я уснула и проснулась от звука открывающейся двери. Уже смеркалось. Сулейман вошел в номер, должно быть, чтобы сказать, что починил машину. Увидев нас в таком виде, он застыл, взглянул на нашу одежду, наброшенную на стул, и закричал:

– Да что б вас!

Он тут же выскочил из номера. Я услышала, как в коридоре он кричит: «Стыд какой!» Я позвала его, но он не стал слушать. Вскоре я услышала, как рядом с мотелем завелся мерседес. Звук стал удаляться и наконец затих.

Мы остались одни. Я могла представить, что Сулейман теперь будет рассказывать в университете. А мне придется объяснять, зачем я легла в постель с престарелым профессором. Я знала, что большинство не поверит правде и решит, что я извращенка, которая тащит стариков в кровать. Но теперь было кое-что поважнее этих размышлений. Как мы отсюда выберемся? Профессор немного согрелся, и дыхание стало ровным, но он все еще не пришел в себя. Ему нужно было в больницу.

Я оделась. Одежда была ледяная. «Хорошо», – подумала я. Значит, мое тело не остыло, и под покрывалом тоже было тепло, значит, профессор хоть немного отогрелся. Я вытащила из сумки телефон. Звук был выключен, и я увидела множество пропущенных звонков. Все были от Керема.

В тревоге я набрала номер сына. Вдруг с ним что-то случилось?

Какая же я дура, что поставила телефон на беззвучный режим. Керем снял трубку.

– Что случилось? Ты в порядке?

– Они здесь! – голос у Керема был взволнованный.

– Кто?

– Те люди.

– Какие люди?

– Ну ты же мне говорила. Трое мужчин!

Вдруг я похолодела. Те трое были у меня дома, рядом с моим сыном, что им было нужно, черт бы их побрал, что им было нужно?!

– Усатый тоже там?

– Да.

– Дай ему трубку.

Как только я услышала в трубке «алло», начала говорить, как пулемет, спрашивая, какое они имеют право приходить ко мне в дом и разговаривать с моим сыном.

Когда я закончила, он ответил:

– Но вы нам ничего не сообщали. Вот мы и решили нанести дружеский визит.

– Немедленно покиньте мою квартиру!

– Сперва расскажите, чем вы занимались?

– Ничем не занимались. Немедленно покиньте квартиру!

– Как это «ничем не занимались»? А почему вы заехали так далеко?

– Куда?

– Туда, в Шиле.

Я растерялась.

– Откуда вы знаете?

– Ваш звонок поступил из Шиле, – рассмеялся он.

«Вот дура, – подумала я, – это же разведка, они все знают».

– Дайте трубку сыну.

К счастью, он так и сделал.

– Тебе страшно, сынок?

– Не-а. Даже весело.

– Ладно, я сейчас далеко.

– Да, я слышал. Ты в Шиле.

– Потом расскажу. Я не могу вернуться сразу, но я позвоню, и к тебе приедут.

– Папе позвонишь?

Я задумалась.

– Пока не знаю.

Мне тоже сначала пришло в голову позвонить Ахмету. Как-никак, Керем – его сын тоже, и он мог вмешаться. Но затем вспомнила, какой же он себялюбивый и скользкий, и передумала. Если я ему позвоню, он либо не ответит, либо выдумает какую-нибудь отговорку, либо не поймет всей серьезности ситуации. Даже если от него выйдет толк, он потом годами будет меня этим попрекать.

Впервые за годы я позвонила брату. После четырех гудков он снял трубку.

– Майя?

– Да, Недждет, это я.

Было слышно, что он растерялся и помедлил:

– О-о-о… Привет.

– Я тебе звоню по срочному делу, мне нужна помощь.

– Что случилось?

– Я в Шиле. Керем дома один, в квартиру пришли из службы разведки.

– Разведки?

– Да.

– Гражданские или военные?

– Одеты в штатское, но не знаю.

– А что им нужно у тебя дома?

– Я все расскажу. Ты можешь сейчас поехать присмотреть за Керемом?

Он помолчал.

– Но у меня гости.

– Недждет! Это очень серьезно, у нас в доме разведка, ты не понимаешь? Кто знает, к чему это приведет?

Услышав эти многозначительные слова, он ответил:

– Хорошо, сейчас приеду.

Я глубоко вздохнула и чуть не расплакалась.

– Спасибо! Я тоже постараюсь приехать.

– Что значит «постараюсь»? Что ты делаешь в Шиле зимой вечером?

– Я сопровождаю американского профессора. Он захотел сюда приехать, но машина сломалась, и мы застряли в мотеле недалеко от Шиле. Мы здесь одни.

– Тогда я за вами вышлю машину.

– Ты настоящий спаситель, спасибо! Мы в мотеле «Блэк Си».

– Не переживай, найдут. Я оставлю твой номер.

Завершив звонок, я пошла будить профессора, крепко спящего под покрывалом и пальто. Он был уже не такой бледный, согрелся, но в каком состоянии были легкие?

Я слегла потрясла его:

– Профессор, с вами все в порядке? Сможете встать?

Он открыл глаза на мгновение. Затем вытащил руку из-под покрывала и взял мою, снова начал издавать звуки, как на пляже:

– Суту-у-у-ума, приплыла, сутма-а-а, стоит, Надя, сутурума, взлетела…

– Профессор, вы меня слышите? Кто приплыл? Кто такая Сутуума? Вы можете встать?

Вагнер вновь открыл глаза и на этот раз не стал закрывать. Он с удивлением оглянулся.

– Где мы?

Тут его затрясло, он начал стучать зубами.

– Мы все еще на том пляже. Точнее, в мотеле на пляже. Вы потеряли сознание от холода, я привела вас сюда. Сейчас приедут, заберут нас. Одевайтесь, пожалуйста.

Тогда он заметил, что раздет, и очень удивился. Медленно одеваясь, он вопросительно глядел на меня.

– Да, профессор, я вас раздела и уложила в кровать. Надо было что-то делать, чтобы спасти вам жизнь.

– Что делать?

Затем, не дожидаясь ответа, он продолжил слабым голосом:

– Спасибо.

Я помогла ему одеться. Затем помогла ему сойти вниз, точнее говоря, почти спустила на себе. Мальчик-сторож развел небольшой костер рядом со входом и пытался согреться, протянув руки к огню.

Увидев нас, он встал. Мы пошли к нему, но тут подъехала темная машина, и из нее вышел мужчина:

– Майя-ханым!

– Да.

– Майя-ханым, мы приехали за вами.

В это время из машины вышел и водитель.

– Как быстро! Я думала, вы минимум два часа будете добираться из Стамбула.

– Мы не из Стамбула, здесь недалеко. По распоряжению полковника сразу выехали.

Я поблагодарила их, и мы все вместе посадили профессора в машину.

– Кто это? – спросил профессор.

– Приехали помочь. Нас отвезут в Стамбул.

– А разве мерседес нас не ждет?

– Машина сломалась, поэтому нас отвезут другие. Вы не беспокойтесь.

Мы уже собирались ехать, как я вспомнила: выйдя из машины, я спросила у сторожа, сколько стоит номер.

– Не знаю.

Я протянула ему 50 миллионов[42]. Затем мы отправились в путь. В салоне темного автомобиля было тепло, впервые за долгие часы мы оказались в отапливаемом помещении. Профессор снова уснул. Я же, прислонившись лбом к стеклу, перебирала в уме события дня.

Брат уже должен был приехать ко мне. Скорее всего, он все уладил. Он это умел.

Как же странно не позвонить отцу ребенка, когда он в беде, подумала я. А ведь в первую очередь надо сообщать отцу, даже только лишь отцу, а не дяде. Но тот, кто знал Ахмета, сразу понял бы, почему я этого не сделала. Мой бывший муж был высокого роста, аккуратно одевался, а тонкие каштановые волосы падали ему на лоб. Его можно было назвать красивым. Однако трусливое, подозрительное выражение лица, отражающее его сущность, уничтожало всю привлекательность. Он не доверял людям: возможно, эта черта у него возникла по вине слишком авторитарного отца.

Мой бывший свекор был относительно известным в стране политиком и крайним националистом. Он посвятил всю свою жизнь тому, чтобы доказать: наши предки-тюрки, пришедшие в Анатолию из Средней Азии, – самый совершенный и героический народ на земле. Он продолжал линию пантюркистов[43], которые в свое время поддержали немецких нацистов. Вероятно, мощью своего характера он изуродовал сыну душу, так как Ахмет никогда не шел на риск, во всех ситуациях стремился поскорее спасти свою шкуру, был не в состоянии защитить женщину, ребенка, друга, короче говоря, – никого, в любой момент мог предать, был совершенно бесхребетным существом. Стоило на него поднажать, он пугался, а если отступишь – пытался взять верх. Его близко посаженные глаза глядели недоверчиво и сразу выдавали его суть.

Я устала, день выдался долгим. Мне хотелось лишь поскорее приехать домой, обнять Керема, а потом погрузиться в горячую ванну. Все так запуталось. Сулейман… Ох… Но тогда у меня не было сил об этом размышлять.

Я позвонила своей подруге – доктору Филиз из университетской больницы и объяснила, что приглашенный ректором профессор получил сильное переохлаждение и нуждается в лечении. В таком возрасте легко подхватить пневмонию. Филиз сказала сразу вести его в больницу. Ее на работе не было, но она позвонит дежурному врачу и сообщит все необходимые сведения.

Затем я потрясла профессора за руку, тот проснулся.

– Мы скоро будем в городе, эти господа отвезут вас в больницу.

– В больницу?

– Да, вы сильно замерзли. Пусть вам проверят легкие.

– Хорошо, а вы?

– Поеду домой, я страшно устала. Завтра навещу вас.

– Кто эти люди?

Я хотела было ответить, как один из сидящих впереди мужчин сказал на уверенном английском:

– Не волнуйтесь, профессор. Мы друзья!

Мой дом был по пути, поэтому сначала поехали ко мне. Стараясь говорить как можно тише, я сказала профессору на ухо:

– Кто такая Сутуума?

Он удивленно посмотрел на меня, ничего не понимая. К тому же у него слипались глаза, он едва держался, чтобы не уснуть. Но я не хотела сдаваться. Мне даже пришлось слегка его толкнуть, чтобы не дать ему отключиться. Я повторила, насколько хватало памяти, слова, которые он бормотал на пляже и в мотеле, и снова задала свой вопрос:

– Кто такая Сутуума, профессор?

Уголки его губ немного вытянулись. Что это значило, улыбку или выражение скорби, я не поняла. Невнятно он ответил:

– Это корабль. Из Румынии…

Водитель остановился точно у подъезда, как будто уже много раз сюда приезжал. Когда я поблагодарила мужчин и вышла, профессор опять спал. Какие вежливые люди, сидящий справа даже вышел, чтобы открыть мне дверь.

Когда я вошла в квартиру, меня ждал сюрприз. Не было ни брата, ни разведчиков. А Керем был как никогда веселый и оживленный. Он улыбался мне, держа в руках большой пакет чипсов. Он был в таком хорошем настроении, что даже дал себя обнять.

– Где твой дядя?

– Уехал. Сказал, чтобы завтра ты ему позвонила.

– А те люди?

– Дядя с ними немного поговорил, я не слышал о чем. Потом они ушли. Дядя сказал, чтобы я не боялся, ничего страшного, мама скоро приедет, потом ушел. Мама, что происходит? Кто эти люди?

– Давай завтра, Керем? Я умираю от усталости. Дай-ка мне чипсы.

Так как я ничего не ела уже целые сутки, у меня начал болеть живот. Обычно я пыталась забрать у Керема чипсы со словами «не ешь эту гадость», и сейчас он удивленно смотрел, как я с аппетитом ем их горсть за горстью. Как же вкусно, готова была поклясться, что ничего вкуснее я в жизни не ела.

– Мам, мне оставь, – засмеялся Керем.

– Ну уж нет, – ответила я с набитым ртом, – извини.

Затем я ушла в ванную, как следует намылилась под горячей водой, вымыла голову. Потом протерла рукой запотевшее зеркало и занялась уходом за собой: нанесла бальзам на растрескавшиеся губы, плотным слоем смазала обветренное лицо и шею увлажняющим кремом. Он тут же впитался. Укутавшись в халат, я пошла прямиком в спальню.

Прежде чем заснуть, я подумала о профессоре. Выдержит ли его истощенный организм сегодняшнее происшествие? Какой же он в самом деле худой! Я все еще чувствовала кожей его холодные кости.

Затем я отключилась и до самого утра спала как убитая.

7

Я встала в 7 утра и поняла, что мне ничего не снилось. Было приятно лечь так рано и спать беспробудно. А еще я готова была «коня съесть», как говорит порой Керем. От голода сосало под ложечкой.

Я чувствовала себя не просто отдохнувшей, мне было хорошо во всех смыслах. Внутри было ощущение счастья, которое я не могла объяснить. Словно камень с души упал. А между тем, радоваться было нечему, совсем наоборот.

Кто знает, какой котел сейчас разжигает для меня Сулейман в университете. Старые толстые тетки из администрации, невзлюбившие меня с самого начала, сейчас начнут причитать, прикрывая руками рты:

– Ах, совсем были голые?

– Значит, и в таком возрасте мужчина еще может!

– Ну ничего себе.

– Мне эта Майя никогда не нравилась.

– Вечно нос задирала, на нас даже не смотрела, к ректору без записи…

– Все хвасталась, что университет окончила.

– Сразу видно, гулящая.

– По-английски говорит, книжки читает, тьфу!

– Ее и муж не вытерпел, бросил.

– Интересно, как она с ректором такие хорошие отношения поддерживает?

– И рабочие часы не для нее. Захотела – ушла!

– И речь ей наша не нравится!

– И за модой не следит. А сама каждый день разодетая.

– Особенно когда иностранный гость приезжает…

– Даже если гостю девяносто лет!

– Посмотрим, как она сейчас выпутается!

Нашим университетским престарелым модницам будет приятно попивать с утра чай под такие разговоры. Профессор в больнице, в дом нагрянули агенты разведки, кругом неизвестность, но несмотря на все это я чувствовала необъяснимое спокойствие.

Возможно, я внутренне устала от ежедневной рутины, от бессмысленного существования, и теперь мое подсознание оживилось от новых впечатлений и без конца качает эндорфин и серотонин. С Керемом происходило то же самое, и было радостно это видеть. Я впервые за годы видела его ямочки на щеках.

Я пошла на кухню. Сперва насыпала в заварочный чайник неизменный эрл-грей и поставила греться[44]. Вытащила из холодильника четыре яйца и колбасу, выложила ломтики на сковородку и поставила на медленный огонь. Масло я не наливала, ведь жир от колбасы вскоре разольется по сковороде. Затем я залила горячую воду в заварочный чайник. Это один из секретов приготовления чая, которому я научилась у бабушки. Вода должна быть близка к кипению, но доводить до бурления нельзя. Иначе из воды уйдет весь кислород.

В некоторых передачах про Северную Африку я видела, как берберы наливают чай, держа чайник высоко над стаканом. Я спросила у бабушки почему, но она не знала. Потом я поняла, что этот способ, который используют и арабы, помогает чаю насытиться кислородом, подобно тому, как дорогое вино медленно выливают в декантер, чтобы оно успело подышать. Я знаю это из поездки в Испанию с Ахметом: видела, как это делает официант.

Вскоре колбаса зашкворчала, подрумянилась, и от вытекшего жира разнесся аппетитный аромат. Затем я добавила яйца: белки растеклись по сковороде, а желтки остались кружочками. От запаха текли слюнки. Я разлила чай по двум стаканам и отнесла на стол. Затем взяла сковороду и пошла в комнату к Керему. Он спал невинным прекрасным сном, даже дыхания не было слышно. «Бедный мой малыш», – сказала я про себя и поцеловала его в щеку. Но разбудил его не этот легкий поцелуй, а кружащий голову аромат яичницы.

Он принюхался, затем медленно открыл красивые глаза.

– Мама? – он приподнялся на локтях.

– Вставай! Компенсирую вчерашние чипсы пиром из яичницы с колбасой. Умывайся и приходи, иначе остынет.

Скорее всего, я была так счастлива, потому что за последние дни мы сблизились. Ведь состояние Керема тяжелым камнем давило на сердце. Я была готова на все, чтобы увидеть его таким радостным, но с чем не могли справиться психологи и врачи, сумел сделать профессор с проблемами, которые он мне создал. За одно только это я должна была его благодарить. Как он сейчас, сумеет ли выкарабкаться?

В тот день у нас с сыном был, наверное, самый счастливый завтрак.

– Те агенты так удивились, – рассказывал он взахлеб, – потому что я совсем не испугался. Я их увидел и сказал: «А, это про вас мне мама рассказывала, заходите». Они переглянулись и вошли.

Он с аппетитом ел яичницу и продолжал:

– Спросили, могут ли осмотреть дом. Я ответил: «У вас есть судебное постановление на обыск?» «А ты откуда знаешь?» «О-о-о, отовсюду – “Элли Макбил”, “C.S.I.: Место преступления Майами”»![45] Они посмеялись, покачали головой. Я тоже рассмеялся: «Смотрите где хотите, нам нечего скрывать».

Когда он сильно отвлекался, я ему напоминала:

– Ешь давай, остынет!

Он поспешно закидывал в рот еще один кусок и продолжал свой рассказ:

– Но самое веселое началось потом. Они спросили, чей компьютер – мой или твой. Я сказал, что мой. Они не заинтересовались, решили, что я в игры играю, наверное. А я сказал, что занимаюсь важным расследованием. Они говорят с насмешкой: «Что расследуешь?» «Историю немецких и еврейских профессоров, в особенности Максимилиана Вагнера». Они снова удивились, снова переглянулись. Усатый спросил, откуда я это знаю. А я говорю: «Мама попросила найти информацию». Потом ты позвонила, потом дядя пришел. Они как увидели дядю, так и опешили. Какой же крутой вечер. Офигеть просто, как в кино.

Мой взгляд упал на его пробивающиеся усы, похожие на тень над губой. Затем я рассмотрела все его лицо: как же он был похож на мою бабушку с густыми черными бровями и темными, как маслины, глазами.

– Ладно, что ты нашел в интернете?

– Чего я только не нашел. Твой профессор из числа немцев, бежавших в Турцию из Германии.

– Это я знаю. Что еще?

– Нашел много документов. Не знаю те времена, поэтому не могу ничего сказать, но я все печатаю и складываю для тебя в папку. Вечером посмотришь.

– Хорошо, посмотрю. Тебе надо еще кое-что найти: корабль под названием «Сутуума» или что-то вроде этого.

– Ну мам, как я это найду? Нужно больше информации.

– Больше нет. А вот еще: это румынский корабль.

– Румынский корабль. «Сумута»… Как там?

– Сама толком не знаю. Запомнилось «Сутуума».

– «Сутуума», «Сутуума»… – Он повторил несколько раз, стараясь запомнить: «Сутуума»…

Я поцеловала его, одела в теплое пальто, замотала шею шерстяным шарфом, не слушая возражений, сунула в карман два миллиона лир и отправила в школу.

Затем я убрала стол, поставила тарелки в посудомоечную машину. Мы их так вылизали, что даже не пришлось споласкивать. Чтобы немного проветрить, я открыла окно. Квартиру наполнил холодный свежий воздух. Я высунулась на улицу. Было прохладно, но холод был мягкий, совсем не тот, что вчера. Наверное, от начавшегося снегопада потеплело.

– Ну разве нельзя было сегодня поехать в Шиле, профессор! – проворчала я про себя. – Или позавчера. Непременно нужно было выбрать самый холодный день в году? И себе навредил, и мне.

Я позвонила в больницу и попросила диспетчера соединить с доктором Филиз Уналды. Я знала, что врачи во время дежурства выключают мобильные телефоны. По крайней мере, так делала Филиз. В трубке послышались объявления по громкой связи, и Филиз нашлась.

– Как он?

– Слушай, ты мне живого мертвеца прислала. Он вообще уже должен быть мертв, но, видимо, у него крепкий организм, держится.

– Что с ним?

– Похоже на пневмонию, мы делаем анализы. Такое переохлаждение могло повредить разным органам. Поэтому его обследуют различные специалисты. Сейчас с ним инфекционисты.

– Прекрасно. Большое спасибо, Филиз. Он крупный ученый, приехал по личному приглашению ректора… Поэтому…

– Знаю-знаю, – прервала меня она. – Надо же, какой он красивый даже в таком возрасте. На актера похож. Знать бы, каким он был в молодости.

– Похоже, ты положила на него глаз.

– Нет уж, пусть достается другой.

– Да кому он достанется в такие годы! Ладно, я заеду, целую.

Филиз закончила разговор тем противным словом:

– Ладно, бай!

Теперь многие так говорят. Соединяют турецкое «ладно» с английским «бай», произносимым нараспев.

Влияние американских сериалов на этом не заканчивалось. Появилось новое выражение: «Хорошо смотри за собой». Наверняка калька с Take care of yourself. А молодежь, завершая разговор, приговаривала: «Я позвоню тебе снова!» То есть I’ll call you back!

Порой я жаловалась на такой стиль речи своим близким, но меня не понимали, как будто говорить так совершенно нормально, а я просто пытаюсь выделиться.

Прошлым летом, когда мы ездили отдыхать в Бодрум, Керем сказал дедушке: «Хорошо смотри за собой». Тот удивился: «Со мной все в порядке, внучок, не волнуйся, я за собой хорошо смотрю».

Последнее было правдой. Мама с папой каждый день гуляли по набережной, ели много рыбы и свежих овощей, которые покупали на бодрумском рынке у фермеров, после обеда всегда дремали минимум полчаса – в общем, жили в этом райском уголке, наслаждаясь всеми благами Эгейского моря, так что можно было только позавидовать.

В мегаполисах даже самые богатые люди мира не смогли бы жить, как мои родители, потому что тот воздух, тот морской запах, ту еду нельзя было купить ни за какие деньги. Климат Бодрума шел на пользу особенно моей маме с ее ревматизмом. Несмотря на близость к морю, на Бодрумском полуострове была очень низкая влажность. Знаменитый кикладский[46] ветер, который на картинках в книгах выдувал сам Зевс, уносил влагу и высушивал воздух. Короче говоря, жизнь у моих родителей была прекрасная. Каждое лето мы с Керемом отдыхали у них не меньше месяца. Когда-то я даже подумывала записать его в бодрумскую школу и переехать туда насовсем.

Но потом мои друзья, в первую очередь Филиз, отговорили меня от этой идеи, потому что у Бодрума была другая сторона, совсем неприглядная для подростка. Безумная ночная жизнь, из-за которой Бодрум прозвали «Бэдрум»[47], пенные вечеринки в ночных клубах, наркотики и улицы, где почти не встретишь трезвого человека, – такая обстановка не подходила для воспитания ребенка.

Район Гюмбет, где жили мои родители, был знаменит ночными клубами. Турфирмы каждый год завозили в Гюмбет тысячи молодых англичан: те днем и ночью пили и спали на улицах и уезжали обратно, не повидав даже центр города.

Пока квартира проветривалась, я надела свой темно-синий костюм и под него белую блузку. Нанесла фиолетовые тени, накрасила ресницы тушью. Красная помада на губах – и образ был готов. Я достала туфли на самом высоком каблуке. Я словно готовилась к битве, ведь в ближайшие дни мне действительно предстоит сражаться. Надо быть готовой противостоять злым людям, и я была готова.

Сперва я отправилась в военный городок в Маслаке[48]. На пропускном пункте сказала, что мне нужно видеть полковника Недждета Дурана.

– Он вас ожидает?

– Да. Я его сестра.

Солдаты сразу выпрямились, но все же позвонили по телефону, чтобы убедиться.

– Подождите, за вами придут.

Пока я ждала, разглядывала аккуратный парк, внушительные здания, чистейшие тротуары, военных, шагающих в ногу. Все были одного роста и двигались с синхронностью до миллиметра. Словно шагало не отделение, состоящее из разных людей, а единый человек.

Как же много они тренировались, чтобы так ходить, подумала я. Вот что делала с людьми строгая дисциплина третьей по численности армии мира. Не только профессиональных военных, но и призывников, исполняющих свой гражданский долг, учили, что подчиняться важнее, чем думать. Целью было воспитать людей, которые не только шагали одинаково, но и говорили, здоровались, думали одним и тем же образом. А раз люди в такой ситуации ничем друг от друга не отличались, то оценивали их лишь по знакам на погонах и рукавах. В эту машину поступал человек, а выходил из нее уже военный.

Поскольку у нас военные городки располагаются в центре города, да еще и в самых красивых местах, доехать сюда было легко. Рядом с отелем «Хилтон», одним из самых роскошных зданий Стамбула, возвышался, возможно, еще более роскошный дом офицерского состава. Берега Босфора и Мраморного моря тоже были усыпаны армейскими строениями, ресторанами, отелями. В больших офицерских комплексах для отставных генералов обустраивались дорогие виллы, пятизвездочные отели, рестораны.

Как мне рассказывал брат, цены здесь были очень низкие. Гражданским, кроме членов семей, вход сюда был запрещен. Не зря брат так стремился стать генералом. Такое звание гарантировало бы ему очень высокий уровень жизни до самой смерти.

Немного позже подошел молодой офицер и вежливо проводил меня через парк в одно из зданий в глубине комплекса. Мы поднялись на второй этаж. По коридорам шагали офицеры всех званий. То ли их так подбирали, то ли военная форма создавала такое впечатление – но все выглядели бодрыми и подтянутыми. Наверное, поэтому в армиях по всему миру придают такое значение форме. Мне на ум пришли нацисты в кожанках.

Молодой офицер постучал два раза, дождался команды «войдите» и учтиво провел меня в комнату, закрыв за мной дверь. Брат сидел за большим столом из красного дерева. Он поднялся, расцеловал меня в щеки, затем усадил в одно из двух кресел перед столом, а сам сел напротив. На столике между нами стояла маленькая голубая ваза со свежими цветами, наполнявшими комнату благоуханием.

На столе в серебряной рамке боком стоял снимок, так что я могла его разглядеть: это было фото счастливой семьи – брата, его жены и двоих детей. В комнате был такой порядок, что я подумала: «Сюда и муха без разрешения не залетит».

Недждет в форме тоже выглядел невероятно собранным. О том, что он такой же, как мы, простой человек, напоминал лишь порез от бритвы на шее справа.

Он сказал вошедшему рядовому:

– Принеси даме кофе, сахара одна ложка. Мне ничего.

Я улыбнулась. Хотя прошло столько лет, он помнил, какой кофе я пью.

– Спасибо тебе. Вчера ты нас просто спас.

– Как Керем вырос, – улыбнулся брат, – совсем мужчина. Вчера вел себя очень по-взрослому.

– Кто эти люди?

– Как ты и сказала, из разведки.

– Из НРУ?[49]

– Нет.

– Военная разведка?

– Нет.

– Тогда откуда?

– Так… Особый отдел.

– А что им от нас нужно?

– Им нужна не ты, а немец-профессор.

– Он американец немецкого происхождения!

– Какая разница. В общем, их интересует он.

– Что им надо?

– Не могу тебе сказать.

– Профессор не был в Стамбуле пятьдесят девять лет. Что-то связанное с теми временами?

– Может быть.

– Какое-то преступление?

– Можно и так сказать.

Тут в дверь постучали, и вошел солдат с подносом. Кофе с пенкой был в белой изящной чашке, рядом стоял стакан с холодной водой. «Наверное, у них есть особая инструкция и для приготовления кофе, – подумала я, – сколько кофе, сколько воды, до какой температуры разогревать. Все должно быть идеально».

Когда солдат вышел, я сделала глоток и продолжила сыпать вопросами, не обращая внимания, что брату некомфортно и он хочет как можно скорее закончить этот разговор.

– Что за преступление?

– Не могу сказать.

– Ну Недждет! Я имею право знать, из-за чего у меня такие проблемы.

– Лучше тебе про все забыть и перестать видеться с профессором Вагнером.

– Хорошо, перестану, но если ты удовлетворишь мое любопытство. Он что, шпион? – прибавила в шутку.

– Нет!

– Произошло ограбление?

– Нет.

– Убийство?

Он помедлил и наконец пробормотал:

– Можно и так сказать.

Я содрогнулась.

Так это все из-за убийства, совершенного пятьдесят девять лет назад? Кто убийца? Профессор? Неужели профессор убил ту самую Надю? Наверное, он задушил ее на том берегу недалеко от Шиле и спустя годы вернулся, не выдержав угрызений совести. В книгах постоянно читаешь, как убийцы не могут удержаться, чтобы не посетить место преступления.

– Профессор – убийца?

– Нет.

– Тогда в чем проблема?

– Ну Майя!

Он в негодовании поднялся с кресла, немного прошелся по комнате, затем встал за столом, опершись на него обеими руками:

– Не пытай меня, Майя! Поверь, я не могу тебе рассказать. Все слишком серьезно. Могу лишь ответить, что дело это международного значения. Ради себя самой и Керема забудь о нем.

– Хорошо, сделаю, как ты говоришь. Но последний вопрос. Не поднимай так брови, точно последний. Если профессор никого не убил, зачем он им нужен?

Брат некоторое время помолчал, будто прикидывал, как сказать. Наконец он тихо ответил:

– Боятся, что профессор начнет копаться в прошлом и вытащит на свет это дело.

Этот ответ еще больше меня озадачил. Если профессор невиновен и, наоборот, старается найти убийцу, что в этом может быть плохого?

На самом деле у меня от сердца отлегло, когда я узнала, что профессор – не преступник. Значит, он эту Надю не убивал. Тогда он пытался найти тех, кто ее убил?

Недждет подошел ко мне, чтобы проводить. Он взял меня за плечи (он был на голову выше) и посмотрел мне в глаза.

– Слушай, Майя. Пойми кое-что. Вчера ты в отчаянии мне позвонила, и я поспешил на помощь. Но пусть это будет в последний раз. У мальчика есть отец, с ним разговаривай. Ты взрослая женщина, сама занимайся сыном. Мы из разных миров. Не впутывай меня в эти дела, я тебя прошу – больше не впутывай.

– Разве ты не мой брат?

– Брат, но жизнь и мировоззрение у нас совершенно разные. Пусть каждый идет своей дорогой.

Его выражение лица, холодный взгляд прищуренных глаз, тихая, почти неслышная речь, которую он процедил сквозь зубы, – все это ранило еще больше, чем сами его слова.

Мужчина передо мной не был Недждетом, которого я знала с детства, его словно подменили. Когда-то я считала, что детей в определенном возрасте подменяют на взрослых, то есть люди взрослеют в один миг. Недждет подтверждал эти мои детские фантазии.

Было видно, что он сильно испугался. В его взгляде, в позе, в руках, держащих меня за плечи, я ощущала гнев, вызванный глубинным страхом. Но это не давало ему право делать мне больно. Вдруг мне тоже захотелось его ранить:

– Недждет, мне нужно тебе сказать: эти люди знают про бабушку.

Он в изумлении распахнул глаза:

– Ты серьезно?

– Да. Они мне угрожали этим.

– Вот черт! – скривился он. – Вот черт, вот черт!

Он крепко задумался. Затем сказал:

– Прощай, Майя!

– Не расстраивайся. Очевидно, они знают об этом много лет, но не помешали тебе дослужиться до этого звания. Значит, в твоем патриотизме никто не сомневается.

– Ты так думаешь?

– Да, я уверена. Иначе тебя бы давно уволили. Да и зачем им это? Ты такой образцовый националист, что кровь родной бабушки для тебя нечистая.

– Ты все еще помнишь.

– Всегда помнила. И мне интересно: ты все еще так думаешь?

– Что было до моего рождения – не мои проблемы. Тем более, что было до Республики. Я турок, и мой долг – защищать родину.

– Прости, но чем быть таким турком, лучше бы ты был как те, кто спасал наших предков, кто плакал вместе с ними.

– Так ты меня благодаришь?

– Я не хотела тебя огорчать. Лучше оставим этот разговор, не будем к нему возвращаться. Спасибо тебе за все.

Он с сомнением взглянул на меня, стараясь понять, не смеюсь ли я.

Я тронула его за руку. Мне хотелось обнять его, но рука в форменном рукаве так и висела, не шевелясь.

– Недждет, мне нечем отблагодарить тебя за все, что ты сделал ради меня и Керема. От всего сердца спасибо. Жене и детям передавай от меня привет.

Он помедлил, словно не знал, что делать. Было видно, что он сильно смутился, когда я напомнила его слова про нечистую кровь бабушки. Значит, он предпочел похоронить это в памяти и долгие годы не позволял себе вспоминать. Но тут вдруг явилась я, как призрак былого, и заставила встретиться лицом к лицу с прошлым.

– Ничего вы не знаете, не знаете! – процедил он сквозь зубы.

– Что?

– Вы ничего не знаете. Идете на поводу у моды и делаете глупости.

– Кто? Мы с Керемом?

– Нет, ты и твои дружки.

– Какие дружки?

– Дружки интеллигенты.

– Я не понимаю тебя, о ком ты, чего мы не знаем?

На его лице появилось выражение человека, уставшего объяснять одно и то же.

– Заладили: «армянский вопрос», а сами – игрушка в руках диаспоры.

– Недждет, я говорю только о бабушке.

– А о другой бабушке почему не говоришь?

– А она какое имеет отношение?

– Имеет, конечно, только вам это невыгодно.

У меня закончилось терпение.

– Я тебя прошу, хватить темнить. При чем тут мамина мама, чего я не знаю? И хватить говорить «вы, вы». Рассказывай, о чем ты? Что тебя так разозлило?

Он и правда очень разозлился, я видела, как на виске пульсирует вена, как он сжал зубы.

– Ладно, садись. – Он взял меня за плечо, довел до кресла, в котором я недавно сидела, и грубо усадил. Сам же оперся на спинку кресла напротив.

– Вы не знаете новейшую историю страны, что было, с нами происходило…

– Рассказывай тогда, я слушаю.

– В последнее время интеллигенты взяли моду: «армяне да армяне»! Будто у нас в стране только они пострадали, только их убивали!

– Я говорю только о бабушке, разве это значит следовать моде?

Он нетерпеливо скривился, и я замолчала. Все равно он не собирался меня слушать.

– Разве можно выбирать, чьи страдания важнее?

– Нельзя конечно.

– Тогда почему вы выделяете армян и игнорируете страдания балканских турок, анатолийских турок, миллионов погибших и депортированных? Когда западные державы рвали Османскую империю на части, пострадали все народы. Армяне, греки, евреи – согласен. Но забывают о пяти миллионах погибших мусульман. Разве это справедливо?

– Хорошо, но это не мешает мне помнить про папину маму.

– Но мешает тебе помнить про мамину!

– Почему мешает? Да и что случилось с бабушкой Айше?

Мамину маму Айше-ханым мы видели не так часто, как бабушку Мари, потому что она жила не с нами, а в Антакье[50]. Иногда мы ездили к ней на лето. Она была очень ласковая, но все время печальная и молчаливая. Таким был и ее муж – дедушка Али. Они были словно чудесные, любящие нас незнакомцы.

Помню, что у них дома нас кормили вкуснейшей местной едой. Из булгура и фарша бабушка готовила котлеты «орук» – пальчики оближешь. Но некоторые блюда были для меня слишком острыми. В саду их двухэтажного дома росли прекрасные гранатовые деревья. Бабушка выжимала для нас гранатовый сок. Однажды дедушка Али с гордостью показал гранат со своего дерева, а потом отнес его в бакалейную лавку, чтобы там взвесили. Когда оказалось, что один плод весит 980 граммов, он был вне себя от счастья. Возвращаясь с каникул, мы всегда везли чемоданы, набитые гранатовым сиропом, оруком, слишком острым для меня перцем «алеппо», домашней перечной пастой и банками самого разного варенья.

Однажды я спросила маму, почему их еда такая острая.

– Здесь граница с Сирией, совсем рядом Алеппо, – ответила она. – Поэтому кухня, как у арабов.

Бабушка была очень красивая, а ее кожа – мягкая и белая. А вот у дедушки Али щеки были впалые, он курил без остановки – одну сигарету за другой. Бабушка с дедушкой умерли рано. А поскольку моя мама на десять лет младше папы, то ее родители, конечно же, были моложе бабушки Мари.

– Неужели бабушка Айше тоже армянка? – спросила я.

– Нет, крымская татарка. А дедушка из Антакьи, как тебе известно.

– Какая у них история?

– Расскажу.

Я не ожидала, что рассказ брата повергнет меня в такой ужас. Слушая его, я еще раз убедилась, что люди, которых я, казалось, знала, были мне совсем не знакомы. В какой странной стране мы живем: у каждой семьи свой секрет, своя история.

По словам брата, бабушка родилась и выросла в Крыму. Когда она была совсем юной, началась Вторая мировая война. В те времена многие крымские татары изнывали под гнетом сталинского режима. С началом войны мужчин забрали в Красную армию.

Вскоре Гитлер напал на Советский Союз, немецкие войска стали продвигаться вглубь страны. В это время турецкое правительство убедило крымских татар перейти на сторону немцев. «Вам так будет лучше, войну выиграет Гитлер, и вы избавитесь от Сталина», – сказали им.

Хотя Турция и не вступила в войну, она тайно поддерживала Германию, даже поставляла необходимый для военных целей хром. Так крымские татары по наущению Анкары перешли на сторону гитлеровской армии[51]. Их назвали «Голубым полком»[52]. Но вскоре ситуация изменилась, немецкая армия начала отступать, и солдаты «Голубого полка» были вынуждены покинуть свои дома и уходить вместе с ней. Сперва их вместе с семьями разместили в горах на севере Италии.

В этот момент я спросила брата:

– Так бабушка была вместе с ними?

– Конечно. Я тебе ее историю рассказываю. Ей пришлось бежать от советских войск с матерью и отцом, который служил в «Голубом полку». Если бы они остались, их бы всех убили красноармейцы. Тысячи гражданских из крымских татар тоже бежали, страшась мести Сталина.

– Откуда ты это знаешь?

Недждет посмотрел на меня, словно говоря: «Что за дурацкий вопрос?», и продолжал, не ответив:

– Когда войска Антигитлеровской коалиции вошли в Италию, «Голубой полк» не мог там оставаться. Их перебросили в район австрийского городка Обердраубург на реке Драве. Но их беды на этом не закончились. Они попали в плен к Восьмой британской армии, оккупировавшей Австрию, и были отправлены в лагерь в местечке Деллах. Люди надеялись, что будут спасены, став военнопленными Великобритании, и в худшем случае отправятся в Турцию, где смогут начать новую жизнь. Однако их надежды не оправдались.

Я в ужасе слушала рассказ брата. Неужели все это приключилось с моей тихой, печальной, милой бабушкой Айше? Почему все об этом молчали?

– В 1945-м из Лондона пришло распоряжение передать заключенных Советскому Союзу. Хотя советская сторона не скрывала, что принято решение всех расстрелять, англичане все равно их высылали, не слушая ничьи мольбы. Тогда и произошла трагедия.

– Что случилось?

– Три тысячи человек решили, что лучше погибнуть сейчас, чем попасть в руки к красноармейцам, и совершили самоубийство, бросившись в ледяную Драву. Сперва, держа своих детей за руки, прыгнули женщины, за ними последовали мужчины. Оставшиеся четыре тысячи слушали крики умирающих. Затем всех погрузили в вагоны, забили двери досками, и поезд отправился в путь.

– Значит, бабушка была там?

– Да, вместе со своими родителями. Оба ее брата погибли, бросившись в реку. Через несколько дней поезд въехал на территорию Турции. До советской границы их сопровождали турецкие военные.

– Сколько это длилось?

– Не менее трех дней. Вся надежда была на помощь турецкого правительства, что турки откроют вагоны и спасут их от смерти. Но этого не произошло.

Недждет перевел дыхание и продолжил:

– Вагоны были переполнены, ехали в ужасных условиях. Двери были забиты досками. Некоторые умирали от духоты и болезней, но даже их нельзя было вытащить. Несколько дней крымские татары умоляли турок открыть двери, но те со слезами отвечали, что не могут нарушить приказ.

Брат понизил голос и заговорил с безжизненным выражением:

– Больше всех умоляла бабушка, все время обращалась к солдату по имени Али: «Лучше вы нас расстреляйте, чем русские».

– Неужели… Неужели это был дедушка Али?

– Имей терпение. Так пленники добрались до советско-турецкой границы. Зимним днем подъехали к станции Кызылчакчак[53], стоящей на берегу водохранилища. Здесь турки должны были сойти, и поезд поехал бы дальше. Советские солдаты с автоматами наготове ждали по ту сторону границы. И вдруг заключенные выломали двери и бросились в воду. В водохранилище погибли две тысячи крымских татар. Оставшихся тут же на границе расстреляли советские солдаты. Никто из «Голубого полка» и их семей не выжил[54].

– А бабушка?

– Вот здесь самое интересное. Она тоже бросилась в водохранилище Кызылчакчак, но некий солдат прыгнул за ней следом и спас.

– Дедушка!

Недждет прикусил губу и кивнул.

– Али из Антакьи спас девушку, привез в Антакью, сделал ей фальшивое удостоверение на имя Айше и женился на ней.

– Зачем фальшивое удостоверение?

– Если бы власти узнали, что кто-то сумел выжить, его бы передали советской стороне.

Я была в ужасе, кровь словно застыла в жилах.

– Неужели это все правда?

– К сожалению, да. От первого до последнего слова.

– А что случилось с ее родителями?

– Расстреляли на границе.

– Ничего не понимаю, – призналась я. – Не слишком ли много совпадений? Обе бабушки скрывали, кто они. Столько секретов в одной семье – сложно в такое поверить.

– Вот в этом все и дело. В Турции у каждой семьи есть подобные тайны. Страна потеряла больше половины населения, конечно это отразилось на семьях. Большинство и не знают о своем происхождении. После падения империи кто приехал с Балкан, кто – с Кавказа, кто – с Ближнего Востока. Все, кто уцелел. Мы воевали на девяти фронтах. Поэтому семьи и целые народы перемешались между собой.

– Да, но мы всех называем турками!

– Турки – это не национальность, это общность людей, уцелевших в войнах и нашедших приют в Анатолии. Новая жизнь, новая страна, новый народ. Здесь речь не идет о тюрках из Средней Азии.

– Я вот о чем думаю: турецкое правительство сначала подстрекало «Голубой полк» к действиям, а затем молча наблюдало за его гибелью. Разве оно не виновато?

– Что случилось, то случилось. Я не буду осуждать государство.

– Про резню армян ты тоже так думаешь?

– Да, мой долг – не обвинять государство, а защищать его интересы.

– Но в обоих случаях вина лежит на властях.

– Посмотри с другой стороны. И армяне, и крымские татары во время войны сотрудничали с захватчиками. Армяне, жившие в Османской империи, помогали русской армии, а крымские татары воевали на стороне немцев. Нигде в мире такое не останется безнаказанным.

– Но Недждет! Женщины и дети в чем виноваты?

– Ну, такова война. Лес рубят – щепки летят.

– Да как ты можешь! Щепки – это твои бабушки. Тебя совсем совесть не мучает, совсем не трогает их горе? Если бы такое случилось с твоими детьми, ты смог бы остаться таким безучастным? У тебя совсем нет эмпатии?

– Вот еще одно модное словечко! Вместо того, чтобы испытывать эмпатию ко всем подряд, лучше бы вы проявили симпатию к собственному народу!

– Ты же сам сказал, что никакого народа нет.

– Мы этот народ создали, с огромным трудом. И не дадим интеллигентам его развалить.

– Ах! Вот бы бабушки были живы, и ты бы им это в лицо сказал. Дедушка Али был простым солдатом, но он оказался достойней тебя.

Недждет стукнул по столу:

– Ты забываешься, Майя!

– Это я еще мягко выразилась. Знаешь, в чем между нами разница? Ты, глядя на людей, видишь форму, флаг и религию!

– А ты что видишь, ну-ка?

– Человека, просто человека. Человека, который любит, страдает, голодает, дрожит от холода, которому страшно.

Когда молодой офицер, ждавший у двери, вел меня к выходу, я была в ужасе от услышанного, но больше всего меня занимала папка, которую я увидела на столе брата. Желтая, официальная папка. На ней стоял красный гриф «совершенно секретно», а под ним – два слова: МАКСИМИЛИАН ВАГНЕР.

8

Когда я вышла через пропускной пункт, мысли в голове путались. Надо было, придя домой, найти и повесить на стену в рамке фотографию бабушки Айше и дедушки Али. Их история потрясла меня до глубины души. Почему мы ничего об этом не знали? Почему не слышали о «Голубом полке»? Выходит, в этой стране тиранам было все равно, кто ты – тюрок, армянин, курд, грек или еврей. Государства жестоки ко всем.

В Маслаке, как всегда, были пробки. На противоположной стороне широкой улицы выстроились шикарные небоскребы, их с недавних пор активно строят в Стамбуле. Из-за туч иногда ненадолго выглядывало солнце, но сразу же снова скрывалось. Было не очень холодно.

Я поймала такси и поехала в университетскую больницу.

«Как меня встретят в университете? – думала я. – Как накажут? Уволят? Рассказали ли те мужчины ректору про мою бабушку? Знает ли ректор, кто такой Вагнер и зачем приехал? Знает ли он об убийстве?»

В голове роились сотни вопросов без ответа. Что за убийство?

Когда я ехала в такси, раздался оглушительный раскат грома, казалось, вот-вот пойдет дождь. Или снег с дождем. Зимний Стамбул, и без того сырой, к вечеру совсем промокнет, и все будут чувствовать, будто закутались во влажные полотенца. Я прошла через главный вход больницы, где толпились люди, и направилась в корпус терапевтического отделения. На территории было полно пациентов и медсестер в чепчиках и коричневых плащах, накинутых на белые халаты. Внутри было так же многолюдно. Большинство составляли бедняки. Они сидели на скамейках, на корточках по углам коридора и терпеливо ожидали своей очереди.

Интересно, бедняки болеют чаще, чем богатые, или их просто больше, вот они и наполняют больницы?

Я поднялась на большом лифте на третий этаж и спросила на сестринском пункте Филиз. «Доктор Филиз Уналды», – произнесла медсестра в микрофон впереди себя, и ее голос слабым эхом отозвался в коридорах. Кругом пахло лекарствами. Немного погодя, я увидела, как Филиз идет быстрым шагом. Мы расцеловались, она сначала пригласила меня в свой кабинет, предложила чай. Она хотела расспросить меня, кто такой Вагнер, но я лишь коротко ответила, что он здесь по личному приглашению ректора.

Одновременно я думала, что из-за толп пациентов здесь не так чисто, как должно быть в больнице. Все казалось грязным. Мне даже не хотелось пить чай, было ощущение, что я подцеплю какую-нибудь заразу от тысяч больных снаружи. Без надобности я ни до чего не дотрагивалась.

Филиз очень шел белый медицинский халат, на котором синими нитками было вышито ее имя. Она была натуральной блондинкой с фарфоровой кожей. У нее была небольшая по отношению к телу голова, как у всех румелийцев[55], что делало ее визуально выше. Такие европейские пропорции были и у Вагнера. В Анатолии у большинства людей большая голова, поэтому они выглядят ниже, чем есть на самом деле.

– Что с ним?

– Мы продолжаем за ним наблюдать, чувствует он себя неплохо. Утром позавтракал. Дыхание, пульс, давление пришли в норму. Только температура высоковата. Сейчас готовят расшифровку флюорографии.

– Хорошо, я очень рада.

Я действительно была рада, по какой-то причине этот человек стал мне дорог.

– Он с утра тебя спрашивает, – Филиз хитро улыбнулась, – как будто, если тебя не будет рядом, все пойдет не так. Как он так к тебе привязался за несколько дней, а? Я имею в виду, был бы он помоложе…

– Не говори глупостей, Филиз! Сколько я таких гостей встречала. Я могу его сейчас увидеть?

– Ты не допила свой чай…

– Мне не хочется. Давай пойдем.

Когда мы шли по коридорам, пациенты и их близкие смотрели на Филиз, как на важную персону. В отличие от толпы посетителей, которые в больнице чувствовали себя неуютно, Филиз была как дома. Конечно, люди по-особенному глядели на врачей, быстрым шагом проходящих по этим коридорам.

Мы вошли в палату 344 на том же этаже. Это была комфортная комната с большим окном, выходящим в сад. На койке посреди палаты лежал Максимилиан Вагнер. Его переодели в больничную сорочку, подключили капельницу. На правой перебинтованной кисти был виден катетер. Волосы у него растрепались, он был немного бледен, но, увидев меня, просиял.

– О! Я так боялся, что больше не смогу вас увидеть.

Я тоже улыбнулась.

– Почему, профессор?

– Думал, вы на меня сердитесь за то, что я вчера устроил вам столько проблем.

– Нет, профессор, я не сержусь. Только немного расстроена, потому что не поняла, что произошло.

Филиз пошла на обход пациентов и закрыла за собой дверь. Мы с профессором остались в палате одни. Я подвинула к кровати кресло со стороны окна и села так, чтобы нам легко можно было друг друга видеть.

– Как вы себя чувствуете?

Вагнер улыбался, но голос был слабый.

– Хорошо, нормально. Я проспал всю ночь.

– Днем вы тоже спали.

Он смутился:

– Да, что-то такое помню. Номер мотеля, да? Когда я проснулся, был полуголым.

– Да.

– Я вас спросил, вы ли меня раздели?

– Да, спросили, и я ответила, что это я.

– Простите.

– Не извиняйтесь, профессор. Если бы я вас так оставила, вы бы погибли.

– Скорее всего… Вы спасли мне жизнь.

Мы замолчали. В комнате воцарилась та гнетущая тишина, когда собеседники не знают, что сказать.

Я заметила, что мы оба отводили глаза. Когда он встречался со мной взглядом, тут же смотрел в другую сторону, я делала так же. Это было очень неловко.

Я заерзала в кресле:

– Пожалуй, я пойду, профессор. Позже зайду.

– Ладно, еще раз спасибо. Можно вас кое о чем спросить?

– Да?

– Где моя скрипка?

Я задумалась, пытаясь вспомнить:

– Я забрала ее на пляже, когда мы вели вас к машине, она была у меня в руках. Нет, вы ее держали. Сейчас должна быть в машине.

– Я буду признателен, если вы за ней присмотрите.

– Не беспокойтесь, как пойду, сразу заберу ее к себе, закрою где-нибудь на ключ. Когда вас выпишут, я принесу.

Я пошла к выходу и уже взялась за ручку двери, когда он сказал:

– Вчера произошло нечто странное.

Я вернулась и посмотрела на него.

– Когда я спал, рядом как будто была Надя. Она меня обнимала. Я ощущал ее как живую, даже чувствовал ее запах.

Он отвернулся и, глядя в окно, добавил:

– Словно не было всех этих лет. Она была совсем молодой, согревала меня своим телом. Даже, кажется, целовала в плечо.

– Профессор, кто такая Надя?

Он снова повернулся ко мне, долго глядел мне в лицо и, наконец, сказал:

– Потом расскажу. Вы это заслужили.

Я вышла, тихонько закрыв за собой дверь. Филиз нигде не было видно. Я медленно пошла в сад и стала бродить там в задумчивости. Было странно, что он принял меня за незнакомую мне Надю. Так же странно, как обнимать раздетого незнакомого мужчину.

До того дня я ложилась в постель с двумя мужчинами: моим мужем Ахметом и Тарыком. Третьим стал профессор, и с ним я почувствовала странную безмятежность. Удивительную безмятежность, которая не имела никакого отношения к сексуальному влечению. Когда я ощущала своим телом его спину, бедра, грудь, ноги, я почувствовала огромную нежность. Обнимая его, я испытала полное спокойствие. Сцена, которая так возмутила Сулеймана, возможно, была одним из самых искренних моментов в моей жизни. Мне казалось, что я все еще чувствую на себе приятный запах его белоснежной кожи, который глубоко вдыхала. Его седые шелковистые волосы ласкали мое лицо. Вчера, лежа с ним в объятиях, я даже не поняла, как пролетело несколько часов.

Разве можно кого-то обнимать на протяжении четырех часов? Еще позавчера я ответила бы на этот вопрос отрицательно, но мне стало ясно, что можно. И с большим наслаждением. Ладно, что было, то было, признаюсь: вчера я действительно несколько раз нежно прижалась губами к его плечам.

Лежа с ним в постели, я вспоминала Ясунари Кавабата и его роман «Спящие красавицы». По сюжету пожилые мужчины приходят в дом свиданий, чтобы понаблюдать за спящими от снотворного девушками. Правда, у нас все было наоборот, но все равно ситуации странным образом были похожи.

К Ахмету и Тарыку я испытывала влечение, но такой чистой нежности и безмятежности не было. Там просто соединялись два тела, которые не могли стать одним целым и даже не способны были доверять друг другу. Если честно, оба всё пытались доказать свою мужественность, а я ни с одним толком не испытывала удовольствия. Многим моим подругам, включая Филиз, нравились мачо, но мне никогда это не было нужно. Наоборот, я предпочла бы, чтобы человек в жизни был мягок и лишь в постели иногда превращался в «плохого парня».

Я дошла до главного входа и села в такси. С самого утра я все откладывала этот момент и вот поехала в университет. Было больно тратить столько денег на такси в последние дни, но ничего не поделаешь: обычный порядок жизни нарушился, приходилось носиться туда-сюда.

Пока я шла до своего кабинета в здании ректората, все, кого я встречала, вели себя как обычно. Разносчик чая и кофе Хасан, проректор Суат-бей, профессор Суна-ханым – все поприветствовали меня вежливой улыбкой. Все казалось нормальным. В кабинете я просмотрела скопившиеся на столе бумаги и газеты, потом набрала номер администрации и сказала, что мне нужно увидеть ректора. Удивительно, даже эта противная тетка говорила корректно. Я не заметила в ее голосе ничего необычного, а когда проходила мимо ее рабочего места, она улыбнулась.

Ректор сидел за столом и разговаривал по телефону. Он указал мне на кресло напротив, я села. Ректор был профессором медицины пятидесяти восьми лет – приятный лысый толстяк. В своей области его очень уважали: и за мастерство хирурга, и за воспитанных им учеников, и за то, что не был замешан ни в каких скандалах. Мне он тоже нравился. Со мной он вел себя учтиво, впрочем, как и со всеми. На нем был бежевый костюм и аляповатый галстук в сине-желтую горизонтальную полоску. Узел галстука был, как всегда, скошен набок так, что хотелось его поправить. Он положил трубку и развернулся ко мне:

– Ну как дела?

– Профессор заболел. Я устроила его в университетскую больницу.

Ректор разволновался и вскочил с места.

– Ничего серьезного, ходжа. Простое переохлаждение. Но учитывая его возраст, я решила перестраховаться.

Он снова превратился в солидного толстяка и грузно сел в кресло.

– Ох, слава богу. А как он сейчас?

– В порядке. Только не знаю, когда его выпишут. Поэтому, возможно, ему придется у нас задержаться. По плану ему следовало уезжать завтра, но, по всей видимости, визит затянется еще на несколько дней.

– Ладно, неважно, главное, чтобы поправился. Перед долгой дорогой ему нужно прийти в себя, отдохнуть.

– Я еще хотела сказать…

– Да, Майя?

– В последние дни я сопровождаю профессора то туда, то сюда. Все на такси…

Он понял, куда я клоню.

– Верно. Сулейман отвез мерседес в сервис, в этот раз надолго. Я сказал, пусть ремонтируют, сколько надо. Он в последнее время доставил нам много хлопот.

– Машина такая старая, почти раритет, может, вам новую купить?

– Ты права. Мы можем выделить средства и купить новый автомобиль, никто не станет возражать, но я избегаю таких трат. Пойдут разговоры, пересуды, зачем оно мне. Быть ректором непросто, мне осталось два года. Дотянуть бы, больше мне ничего не надо. Так что скажи генеральному секретарю, пусть тебе выделят другую машину.

– Большое спасибо за понимание.

Только я открыла первую из обитых сафьяном дверей, чтобы выйти, как он окликнул меня:

– Чуть не забыл! Совсем заработался. Подойди.

– Слушаю? – я снова подошла к столу. Ректор держал массивный украшенный конверт.

– Этим вечером в британском консульстве коктейльный прием. Я уже обещал быть в другом месте. Ты пойдешь вместо меня.

Я взяла конверт:

– Но разве вас не должен представлять кто-то из проректоров или генеральный секретарь?

– Я тоже так думаю, но, когда я сообщил, что не смогу прийти, они захотели тебя.

– Меня?

– Да, тебя, причем имя назвали.

– Но они меня не знают. Это какая-то ошибка.

– Нет!

Он пальцем указал на конверт:

– Написано «вечерний дресс-код». Поезжай.

Я вышла из кабинета в растерянности. Такого раньше не было. Разумеется, ректора много куда приглашали, но всякий раз, когда он не мог присутствовать, как я и сказала, его обязанности выполнял кто-то, чья должность позволяла представлять университет. Зачем им такой безвестный наемный работник, как я? Как сейчас оскорбятся проректоры и секретарь, представить сложно.

Вернувшись в кабинет, я открыла изящный конверт, подписанный красивым каллиграфическим почерком. Под британским королевским гербом было написано любезное приглашение посетить прием, который состоится в полвосьмого вечера. В графе «дресс-код» стояли black tie и evening wear[56]. Я никогда в жизни не получала таких приглашений и не ходила на мероприятия подобного рода. Мне стало тревожно, я почувствовала приступ паники. Что мне делать на этом приеме, где не будет ни одного знакомого, а я даже не знаю, как полагается себя вести?

Ожидая стать в университете изгоем и объектом насмешек, я встретила совсем другое отношение. Выходит, Сулейман никому ничего не сказал. До поры до времени, конечно. Кто знает, что он задумал. Станет меня шантажировать? От этого парня всего можно было ожидать. Он не знал жалости и ни о ком, кроме самого себя, не думал.

Я засиделась за столом и вдруг вскочила. К вечеру нужно было переделать множество дел, а шел уже четвертый час. Я отправилась к генеральному секретарю и сказала, что ректор просит выделить для приглашенного профессора другую машину. Он, как всегда, ухмыльнулся и засмотрелся на мою грудь. Многие мужчины делали это украдкой, но секретарю нравилось смотреть в открытую. Я не обратила внимания:

– Это срочно!

Он куда-то позвонил. Через десять минут у выхода меня ждал синий «Форд Фокус». За рулем был почтительный юноша по имени Ильяс, который уже подвозил меня пару раз.

– Ильяс, поехали сразу ко мне домой, в Левент[57].

Поскольку конец рабочего дня еще не наступил и десятки тысяч работников еще не выехали домой, мы в разумные сроки добрались до Левента. Ильяс попросил было показать дорогу, как я передумала и назвала другой адрес: «Домой потом заедем».

Стилист Мехмет, не привыкший видеть меня в рабочее время, сперва удивился, потом обрадовался. С этим манерным парнем мы ладили хорошо – кто же не любит добрых людей? А Мехмет был именно таким.

– Я спешу. Вечером иду на прием в консульство.

– Тогда сделаем тебе пучок, Майя-абла.

– Делай что хочешь. Я доверяю твоему вкусу.

Салон был полон женщин, пришедших на окрашивание волос, маникюр, педикюр, эпиляцию. Кажется, единственной черноволосой среди них была я.

Сотрудник развернул мое кресло, наклонил голову назад и массирующими движениями вымыл мне волосы в маленькой мойке. Затем, сидя в кресле парикмахера и попивая кофе, я набрала Филиз и узнала, что профессору лучше, завтра за ним еще понаблюдают, а послезавтра выпишут.

Мехмет действительно сделал очень красивый пучок, но, поскольку затылок и шея оказались открыты, я почувствовала себя голой. «Колье решит эту проблему», – подумала я и, как жена богача, направилась к ждавшему меня автомобилю с шофером. Темнело, снова пошел мелкий снег с дождем. На базаре, рядом с которым находился салон красоты, люди закупали продукты на ужин. В лавке на углу я купила килограмм слоеного пирога с сыром.

Когда я пришла домой, Керем, как обычно, сидел за компьютером, но от прежней подавленности не осталось и следа.

– О-о-о, мама! Что я нашел, ты не поверишь!

Без остановки печатал принтер, распечатки уже превратились в большую кипу.

– Смотри, ты знала, что Эйнштейн писал письмо Ататюрку?

– Нет, не знала. Но какое это имеет для нас значение?

– Для нас нет, а для Максимилиана Вагнера имеет.

У меня челюсть отвисла. Что же там накопал мой сынок? Я пообещала вечером все прочитать, затем выложила пирог на тарелку и приняла душ, стараясь не намочить мою замечательную прическу. После прошла в спальню, надела черное платье, в котором ходила на ужин с Вагнером два дня назад, и сделала макияж. В довершение надела бабушкино колье из сейфа, и, не стану врать, мое отражение в зеркале мне очень понравилось.

А комплименты от Керема, к которым я совсем не привыкла, еще больше укрепили мою уверенность в себе:

– Мама, ты прямо как женщины из светских новостей.

– Сделай перерыв, мне и так много читать. Позанимайся уроками или телевизор посмотри.

Керем потер глаза. Он и в самом деле устал, раз не стал мне возражать. Медленно выключая компьютер, он вдруг как будто что-то вспомнил и, наклонившись вбок, протянул мне страницы, лежавшие отдельно от остальных.

– Вот что я нашел о том корабле.

Я взяла распечатки. На первой странице был очень любопытный заголовок:

Секретно

МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ БЕЗОПАСНОСТИ

Номер: 55912-S / 13 сентября 1941

– Что это? Это про корабль, который я тебя просила найти? «Сутуума»?

Керем расплылся в довольной улыбке.

За такое короткое время он нашел целые страницы сведений. И это при том, что я толком ему ничего не сказала. Удивительно. То ли интернет теперь стал ценным источником информации, то ли мой сын сильно повзрослел. Наверное, верно и то и другое.

Мне было очень интересно прочитать, что он мне дал, но времени не было. Я оставила распечатки на тумбочке в спальне и снова, как жена богача, села в ожидавшее меня авто.

Консульство Великобритании находилось совсем близко от «Пера Палас», в большом, впечатляющем каменном особняке. Когда строили дворец Долмабахче[58], Британская и Османская империи соперничали друг с другом за каменоломни и резчиков по камню. Я протянула швейцару на входе свое приглашение, для меня почтительно открыли двери. Когда я поднялась по мраморной лестнице роскошного дворца и вошла в холл, освещаемый громадной люстрой, слуги в черных фраках взяли мое пальто и, идя передо мной, провели на верхний этаж.

Наверху было многолюдно. Консул с супругой стояли у дверей и пожимали входящим руки, говоря каждому «вэлком» и несколько приятных слов. С некоторыми гостями они смеялись и вели себя менее формально, и было видно, что они уже знакомы. Я встала в небольшую очередь к ним. При рукопожатии назвала консулу свое имя, оно ему ни о чем не говорило, конечно. Затем я прибавила, что представляю ректора Стамбульского университета. Тогда пухлый рыжий консул просто расцвел. Он горячо пожал мне руку и сказал жене рядом: «Профессор из Стамбульского университета». Женщина тоже с улыбкой пожала мне руку. В тот момент исправлять их ошибку и говорить, что я не профессор, а простой PR-менеджер, было бы слишком странно, так что я промолчала и просто улыбнулась в ответ.

В зале все были в черном, на большинстве мужчин были смокинги. Женщины словно сошли со страниц модных журналов. Гости беседовали между собой, разделившись на группы по несколько человек. Официанты с круглыми подносами разносили напитки, канапе, мини-сосиски и фрикадельки на шпажках. Я взяла бокал красного вина, а затем фрикадельку. Тут я вспомнила, что после великолепной яичницы с колбасой на завтрак больше ничего не ела и сильно проголодалась. Решив, что все равно меня никто не знает, я стала брать что-нибудь у каждого проходящего мимо официанта. Квадратные мини-пирожки, коктейльные сосиски, креветки… Визит превращался в приятное пиршество.

Когда я принялась изучать огромный гобелен на стене, консул начал свою речь. Вступительные слова он сказал по-турецки, затем перешел на английский. По окончании все зааплодировали.

Снова начали разносить напитки и еду. Несколько раз я попыталась присоединиться к одной из групп, но никто не заинтересовался, и я, взяв бокал шампанского, продолжила рассматривать картины и гобелены. Стоя перед громадным полотном, изображающим Трафальгарскую битву, я заметила, что справа от меня остановился мужчина и тоже стал разглядывать эту картину.

Затем он наклонился ко мне:

– Скучаете?

Я повернулась и увидела перед собой высокого худого англичанина в очках.

– Нет. Здесь очень приятно.

Он оглянулся вокруг.

– Кажется, здесь мало кто вам знаком.

– Да. Можно даже сказать, никто.

Он вежливо улыбнулся:

– Нельзя так сказать, ведь я вас знаю.

– Думаю, вы знаете, что я из университета.

– Нет, я не имею в виду вашу должность. Я знаю вас.

Я улыбнулась:

– Хорошо, тогда назовите мое имя.

Он слегка наклонил голову, будто в знак приветствия:

– Миссис Майя Дуран!

Я застыла. Улыбка исчезла с лица.

– Откуда вы меня знаете?

– В последние дни многие о вас узнали, не заметили?

– Что это значит?

Он легким жестом остановил меня:

– Пожалуйста, не сердитесь. Я хочу угостить вас шампанским.

Он забрал у меня почти пустой бокал и взял у официанта новый с холодным шампанским. Затем он чокнулся со мной:

– За знаменитую Майю Дуран.

– Вы кто такой?

– Простите мою забывчивость. Я Мэттью Браун, атташе консульства.

Он достал из кармана смокинга визитную карточку и церемонно протянул мне.

– Я даже близко не профессор.

– Знаю.

– И не проректор. Я простая сотрудница.

– Знаю.

С его лица не сходила улыбка. Он был из тех англичан, которые никогда не теряют самообладания и не показывают своих чувств. Мне вспомнилась фраза, которую я где-то читала: «Англичане выглядят счастливыми, но внутри несчастны». Он был красив, в нем было что-то от Хью Гранта.

– Тогда почему вы меня пригласили на этот прием?

– Мы хотели с вами поговорить.

– О чем?

– О профессоре Максимилиане Вагнере.

У меня чуть бокал не выскользнул из рук. Боже, да кто же он такой? Мало было турок, теперь и англичане за него взялись. Этот молодой англичанин, наверное, никакой не атташе, а секретный агент. Тем более, разве не для таких, как он, придумана фамилия Браун?

В памяти всплыла фраза начального уровня из учебника Гейтенби по английскому языку: Mr. and Mrs. Brown went to the seaside[59].

– О чем именно вы хотите поговорить?

– Чем он занимается, зачем приехал в Стамбул, и так далее.

– А зачем мне вам рассказывать?

– Вы не обязаны, конечно. Это обычная светская беседа.

– Он приехал, чтобы прочитать лекцию в нашем университете, вот и все.

Он приподнял брови:

– Это не все.

– Я больше ничего не знаю.

– Тогда что вы делали в Шиле?

Вот проклятье! И про Шиле ему известно! А мы думали, что были совсем одни.

– Позвольте и мне спросить: почему Вагнер так важен?

Англичанин впервые стал серьезным и пристально посмотрел мне в лицо:

– Вам лучше не знать.

Он сказал это так твердо, что я поняла: большего я от него не добьюсь. От его неожиданных вопросов у меня разболелась голова. А от пучка, сделанного Мехметом и смеси алкогольных напитков, боль только усиливалась.

– С вашего позволения, я пойду. Всего доброго.

– Я вас провожу.

Мы прошли сквозь шумную толпу и спустились по лестнице. Лакей подал мое пальто, Мэттью любезно помог мне его надеть. Затем он прошел за мной до машины. Когда я собиралась садиться, он серьезно сказал:

– Миссис Дуран, если вы сообщите нам о действиях этого человека, то окажете большую услугу британскому правительству и станете нашим другом.

Увидев, что я ничего не отвечаю, он продолжил:

– Вы знаете, как нужны человеку друзья. Моя карточка у вас. Пожалуйста, позвоните.

Посадив меня в машину, он вежливо закрыл за мной дверь и попрощался по-турецки: «Счастливого пути!»

Мы уехали и влились в сияющий оживленный поток машин ночного Стамбула. Я распустила волосы, сняла туфли на высоком каблуке и, опустив стекло, подставила лицо холодному ветру. Мысли путались, я перепугалась. Дело становилось слишком серьезным, а рядом никого не было: ни брата, ни мужа, ни ректора, ни одного друга. Был только четырнадцатилетний мальчик, искавший для меня информацию в интернете.

Вообще, надо было поговорить с самим Вагнером, но я не могла этого сделать в больнице.

Мы проезжали мимо «Пера Палас».

«Был бы он сейчас здесь, – подумала я. – Я могла бы пройти к нему в номер и спросить: “Кто ты, Максимилиан Вагнер? Скажи мне, кто ты? Чего всем от тебя нужно?”»

Я чувствовала, как мне все это надоело. Пора было ехать домой и прочитать то, что собрал для меня сын. Чтобы облегчить боль в правой части лба, я начала слегка потирать это место.

– Майя-ханым, вы хорошо себя чувствуете? – спросил Ильяс.

– Я в порядке. Просто голова немного болит.

– Если хотите, заедем в дежурную аптеку.

Этот тоже был добрым человеком, не то что Сулейман.

– Не стоит, дома есть таблетки. Спасибо тебе, ты очень хороший человек.

– Спасибо, – ответил он.

Придя домой, я сняла туфли и взяла их в руки. Керем все еще сидел за компьютером:

– Мама, ну и дела! Конца и края нет.

– Нам все не нужно, сынок. Понять бы, кто такой Вагнер, и будет с нас.

– А где он сейчас?

– В больнице. Он простудился, проходит лечение.

– А в Америку когда возвращается?

– Скорее всего, через два дня. А что?

– У меня к тебе просьба.

Я рассмеялась:

– Плата за твое расследование?

– Нет, но раз уж мы столько с ним возимся, познакомь меня с ним, пока он не уехал.

Такой просьбы я не ожидала.

– Зачем это тебе?

– Я никогда не встречал такого важного человека.

– Откуда ты знаешь, что он важный?

– Ну ма-а-ам! А зачем тогда за ним гоняются столько агентов? Значит, он самый главный агент.

Размышляя над фразой «самый главный агент», я пошла на кухню и взяла из шкафа две таблетки «Алка-Зельтцера». Бросив их в стакан с водой, я наблюдала, как они растворяются, затем выпила. Если бы у меня была мигрень, я бы выпила «Релпакс», но по прошествии стольких лет я уже могла отличить мигрень от обычной головной боли. На этот раз голова заболела из-за забот, волнения, стянувшего волосы пучка и алкоголя, выпитого натощак, и «Алка-Зельтцер» поможет за полчаса.

В душе я подставила затылок под поток кипятка и долго так стояла. Мысли мои были обращены к Мэттью Брауну. Его еще не хватало на мою голову. «Надо помочь британскому правительству». Да кто я такая, чтобы помогать правительству Ее Величества?

Да и что они могли мне предложить? Деньги, работу? Или помогут отправить сына на учебу в Англию? Возможно, предложение не такое уж и плохое. Передать пару фраз профессора, затем встретиться с Мэттью за ужином и устроиться под крылышко британского правительства. Мне вспомнился рассказ профессора о немецком шпионе Цицероне. Меня они тоже обманут, расплатившись фальшивыми купюрами?

Горячая вода и таблетки подействовали, я чувствовала, как боль начала утихать. После душа я вытерлась мягким полотенцем, надела халат и вдруг поймала себя на мысли, что даже насвистываю мелодию. Я с удивлением поняла, что это вступление к лирической серенаде, которую играл профессор. Он столько раз ее повторил, что мелодия осталась в памяти. Там, где он останавливался, я также останавливалась, не зная продолжения, которое он так и не смог сыграть.

Интересно, почему? Пальцы окоченели от холода? Но если так, то он не смог бы снова и снова играть вступление. Проблемы начинались во второй части. Скорее всего, он забыл мелодию. Я его спрошу об этом помимо всего прочего.

Я забрала у Керема пачку распечаток.

– Ты мне скинешь ссылки на все это?

– Конечно!

Пожелав спокойной ночи, я легла в постель и начала изучать бумаги. Больше всего меня интересовал Эйнштейн – какое отношение имел автор теории относительности к Ататюрку? И тем более к Вагнеру?

Я начала читать, и чем дальше читала, тем шире раскрывались мои глаза.

* * *

Я так долго пишу, точнее, копирую и вставляю, организовываю и редактирую уже написанное, что у меня затекла шея. Я чувствую, как заболел левый бок. Надо снова встать и подвигаться. На экране в спинке кресла видно, что самолет где-то над Атлантикой. Я заволновалась, что не успею закончить свою историю до посадки в Бостоне. Но следующие части, которые мне предстоит перенести, кажется, более полные. Это информация, свидетельства, разговоры, которые я сперва записала, а затем перепечатала на компьютере. Поэтому должно быть проще.

С другой стороны, у ноутбука заканчивается зарядка. Надо что-нибудь придумать.

Я подхожу к стюардессе, которая сидит в начале салона, и перекидываюсь парой слов: спрашиваю, сколько они пробудут в Америке, когда обратный рейс, как справляются с джетлагом, и тому подобное. Должно быть, ей скучно, и она охотно отвечает на мои вопросы.

Она рассказывает, что после перелетов через океан они проводят в стране в среднем три дня, а команда, которая прилетела раньше и успела отдохнуть, летит обратным рейсом. Они уже привыкли. Оказывается, джетлаг сильнее чувствуется не после перелета в Америку, а по возвращении. Некоторые пилоты и стюардессы пьют мелатонин, чтобы наладить сон, но она, то есть Рената, не любит медикаменты и старается приучить организм к такому ритму. Кстати, хочу ли я чего-нибудь? Она может принести мне тарелку с охлажденными фруктами. Я писатель? Она заметила, что я печатаю с самого взлета, такое не часто увидишь.

Я отвечаю, что я писатель. О чем пишу? О немецких профессорах, бежавших в Турцию во время Второй мировой войны. Она удивлена, никогда о таком не слышала. Я понимающе улыбаюсь: «Не беспокойтесь, никто не слышал». Я благодарю Ренату: да, фруктовая тарелка будет очень кстати, но у меня есть маленькая просьба:

– Здесь можно зарядить мой ноутбук?

– Конечно.

Мы вместе идем к моему креслу 6С и забираем компьютер. Она относит его к себе и ставит на зарядку. Теперь у меня есть время поесть фрукты и поспать. Спасибо Ренате.

9

Ваше Превосходительство!

Являясь почетным председателем Всемирного союза OSE, я прошу Ваше Превосходительство позволить сорока профессорам и докторам из Германии продолжить их научную и медицинскую работу в Турции. Вышеупомянутые не могут работать в Германии по причине действующих там сейчас законов. Большинство из них обладают огромным опытом, знаниями и научными достижениями и могут принести большую пользу на своем новом месте жительства.

Из большого числа претендентов наш Союз выбрал сорок опытных специалистов и выдающихся ученых и настоящим обращаемся к Вашему Превосходительству с просьбой разрешить этим людям жить и работать в Вашей стране. Данные ученые согласны работать в течение года совершенно безвозмездно в любом из учреждений Вашей страны в соответствии с распоряжениями Вашего Правительства.

В поддержку моей просьбы, позвольте мне выразить надежду, что, удовлетворив данный запрос, Ваше Правительство не только совершит истинно гуманный поступок, но также принесет большую пользу Вашей стране.

Остаюсь покорным слугой Вашего Превосходительства,

проф. Альберт Эйнштейн

Из всех документов, которые Керем нашел в интернете, это письмо я прочитала первым. Я устроилась в кровати с кипой бумаг на руках, а рядом со мной лежал подключенный к сети ноутбук.

Хорошо, что мой стационарный компьютер в университете заменили на ноутбук. Теперь я иногда брала его домой. Так мне не приходилось ждать по два часа, когда я просила у Керема компьютер на две минуты.

Согласно информации, которую Керем вставил внизу страницы, письмо, подписанное Альбертом Эйнштейном, было датировано 17 сентября 1933 года и направлено в аппарат премьер-министра Турецкой Республики. Закончив читать, я заинтересовалась этим OSE, где Эйнштейн был почетным председателем, и, открыв ноутбук, начала искать.

Поиск выдал множество OSE. Там было все: от Osaka Securities Exchange до Operation System Embedded. Только добавив к аббревиатуре фамилию Эйнштейн, я нашла то, что надо. Пользоваться интернет-поисковиком было не так уж и трудно. OSE – это организация по спасению евреев, основанная в Париже во времена нацистской оккупации, а ее почетным председателем в самом деле был Альберт Эйнштейн[60].

Работавший в Берлинском университете Эйнштейн, поняв, что из-за роста нацистских настроений не сможет дольше оставаться в стране, поехал в Париж. Значит, это он 17 сентября 1933 года направил письмо Ататюрку, чтобы спасти еврейских профессоров в Германии.

Правда профессор Вагнер приехал в Турцию много позже, но это стало возможным благодаря этому письму.

На турецких сайтах о письме Эйнштейна Ататюрку рассказывали с большим энтузиазмом и гордостью за родину. И они имели на это право – ведь речь шла о солидарности перед лицом нацизма. Однако, читая источники дальше, я увидела, что в истории, так взволновавшей Керема, все было не так просто.

Во-первых, письмо было адресовано не Ататюрку, а Совету министров Турции. Несмотря на стоявшую подпись Эйнштейна, сам текст был составлен не им, а правлением OSE. Как сообщал секретарь, Эйнштейн отсутствовал в Париже, включая дату 17 сентября. Однако он заранее оставил руководству OSE подписанные пустые бланки, чтобы те могли ими воспользоваться при необходимости.

В таком случае можно ли считать этот документ письмом Эйнштейна?

Мне кажется, можно. Ведь для многих политиков тексты пишут гострайтеры[61], однако разве мы не признаем их речи их собственными высказываниями? Здесь то же самое. Даже если Эйнштейна и не было в Париже, он, безусловно, знал о содержании просьбы. Письмо за подписью Эйнштейна было не личным посланием, а официальным документом.

Я продолжала искать: в то время премьер-министром был Исмет-бей. Это было до принятия закона о фамилиях, поэтому он еще не брал фамилию Инёню. Получив письмо, премьер-министр своей рукой сделал пометку на полях и передал его министру народного образования доктору Решиту Галипу.

Но ответ оказался отрицательным.

Исмет-бей отклонил просьбу Эйнштейна и 14 ноября 1933 года отправил такое письмо:

Уважаемый профессор!

Я получил Ваше письмо с просьбой принять в Турции сорок профессоров и докторов, которые больше не могут продолжать научную и медицинскую деятельность в Германии ввиду политики ее правительства. Я также осведомлен, что эти господа согласны безвозмездно работать в учреждениях нашего правительства в течение года. Несмотря на всю привлекательность Вашего предложения, я не вижу возможности дать положительный ответ, учитывая законы и порядки нашей страны.

Уважаемый профессор, как Вам известно, на данный момент мы предоставили работу более сорока профессорам и докторам, большинство из которых обладают той же квалификацией и способностями и столкнулись с теми же политическими обстоятельствами. Данные профессора и доктора согласились работать в соответствии с действующими здесь законами и правилами.

В данных условиях мы стремимся найти деликатный способ построить коллектив из людей различного происхождения, культуры, говорящих на разных языках. По этой причине вынужден сообщить, что ввиду сложившихся обстоятельств мы не можем принять новых сотрудников.

Уважаемый профессор,

Выражаю свое сожаление в связи с тем, что не могу удовлетворить Вашу просьбу, уверяю Вас в своем искреннем уважении.

Казалось, этим письмом премьер-министр закрыл двери для немецких ученых, однако все сложилось иначе. В Турцию прибыли не сорок ученых, которых рекомендовал Эйнштейн, а сто девяносто. Сначала приезжали из Германии, после Аншлюса 1938 года – из Австрии, а после оккупации Чехословакии в 1939 году – из Праги.

Я сразу открыла новый документ на компьютере. Озаглавив его «Найти сведения», я под номером один напечатала «Аншлюс» и вернулась к распечаткам Керема.

В эти годы Турция оказала преследуемым большую помощь: многие ученые, как, например, проведший девять месяцев в концлагере стоматолог Альфред Канторович, обрели возможность начать новую жизнь в Стамбуле со своими семьями.

Что позволило этим людям приехать в Турцию, несмотря на отказ премьера и Совета министров? Некоторые источники связывали это решение с тогдашним президентом Мустафой Кемалем Ататюрком, который желал как можно скорее модернизировать Турцию. По мнению этих исследователей, Ататюрк вмешался и распахнул двери настежь.

Когда приехала первая группа ученых, именно Ататюрк пригласил их во дворец Долмабахче на прием в честь персидского шаха, где каждого приняли по отдельности. Альфред Канторович даже лечил шаху зубы, а офтальмолог Йозеф Игерсхаймер выписал ему рецепт на новые очки.

В текстах встречалось множество незнакомых мне терминов, и, чтобы разобраться, я смотрела их значения. Некоторые я вносила в файл «Найти сведения». Затем, прервав чтение, отправлялась в интернет.

Как я поняла, «Аншлюсом» называлось присоединение Австрии нацистской Германией. Священная Римская империя распалась в 1806 году, и Гитлер сделал первый шаг к мечте о воссоединении немецкой нации, аннексировав Австрию.

Чтобы получше разобраться в теме, я вкратце посмотрела исторические сведения: поскольку Турция не участвовала во Второй мировой войне, мы знали о ней мало, точнее говоря, знания ограничивались сюжетами голливудских фильмов.

На выборах, проходивших в Германии осенью 1932 года, победила Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, которую возглавлял Гитлер. 30 января 1933 года он стал канцлером.

Отныне нацисты поставили цель истребить немецких евреев. Конечно, они были антисемитами и ранее, но с их приходом к власти преследования евреев значительно усилились. В результате многие евреи начали покидать страну.

Тут я почувствовала, как от нехватки сна у меня заболели глаза. День снова выдался очень длинным, я устала.

Также я начинала понимать, какую ошибку совершила, взвалив на Керема такую задачу. Даже мне здесь было сложно разобраться, откуда четырнадцатилетнему мальчику все это знать? Тем не менее, это раскрасило его жизнь. Я была уверена, что завтра он будет рисоваться в классе, рассказывая, что Эйнштейн писал Ататюрку. Скорее всего, этого не знал даже учитель.

Прежде чем уснуть, я подумала о моей бедной бабушке Айше. Она пережила трагедию, но никак это не показывала. Да и во многих турецких семьях хранили такое же молчание, о прошлом не говорили. Словно упоминание тех ужасных событий вернуло бы их назад…

Интересно, не из-за этой ли привычки в Турции почти по всем вопросам, во всех учреждениях предпочитают проблемы не решать, а замалчивать?

В этой стране привыкли игнорировать и не замечать почти все проблемы – от курдского вопроса[62] до бедности. Стоило кому-нибудь из оппозиции об этом заикнуться, как на него набрасывались, будто это он причина всех несчастий. Мыслящих инако зачастую принимали за врагов.

С молчаливого согласия общества было принято решение не рассказывать молодым поколениям о том, что произошло. Хорошо это или плохо, я не знаю. Нас воспитали так, что мы не испытывали ни к кому вражды. В этом был плюс, однако вместе с этим мы оказались ужасно невежественны относительно нашего прошлого.

Наверное, будь я близка с бабушкой Айше, она бы рассказала мне о пережитом, как бабушка Мари. Однако обеим пришлось скрывать, кто они на самом деле, жить под чужими именами.

Мысли путались и, проваливаясь в сон, я начала молиться об этих двух добрых женщинах. Не помню, завершила ли я молитву.

10

Проснувшись утром, я увидела, что уснула среди распечаток с ноутбуком рядом. Эти бумаги, эти сведения, эти вопросы заполонили всю мою жизнь. И сколько же всего я еще не знала, не понимала: Вагнер, Надя, шпионаж, убийство, бабушка Айше…

Вдруг я вспомнила про белый «рено». В последние дни я ни разу не видела тех трех сотрудников разведки. Интересно, почему? Уж не перестали ли они за мной следить? Может быть, брат их об этом попросил? Ректор тоже этой темы не касался, ничего не спрашивал. Как бы то ни было, эти мужчины от меня отстали. Возможно, все объяснялось тем, что расследованием занялся брат. Мог ли он установить за нами наблюдение?

Дело Максимилиана Вагнера, которое я увидела у него на столе, принесли ему в то утро или он с самого начала был в курсе? Однако, когда я позвонила ему из Шиле, мне совсем не показалось, что он что-то знал. Наоборот, он был очень удивлен.

События в моей жизни, вопросы, меня занимавшие, быстро сменяли друг друга, но оставались и повседневные дела. День снова начинался как обычно: надо было будить Керема, готовить завтрак и отправлять его в школу, ехать в университет…

В то утро я не нашла в себе силы приготовить что-то впечатляющее. Отчего-то я чувствовала себя подавленной. Суставы болели, не будь работы, я бы целый день не выходила из дома, смотрела бы телевизор и читала. На завтрак мы поели кукурузные хлопья: я залила кефиром, Керем – молоком, кефир он не любил.

Поскольку я каждый день смотрела, чтобы он успевал на школьный автобус, Керем расслабился и не следил за временем, зная, что я в любом случае не дам ему опоздать. Он привык, что я бегаю за ним, причитая: «Давай, сынок, давай, уже поздно, на автобус опоздаешь!» Но в тот день он удивился: ведь я ничего такого не говорила.

Он неспеша завтракал, даже шутил. Через какое-то время он заметил странность и взглянул на свои часы «Касио» – подарок отца на день рождения. Тогда он нахмурился и внимательно посмотрел на меня. Я не подала виду и продолжала просматривать газету перед собой. Мне хотелось улыбнуться, но я сдерживалась. Керем все больше волновался, но говорить мне что-либо было ему невыгодно.

Он еще пару раз взглянул на часы, а затем спросил:

– Мам, какой сегодня день?

– Пятница, – ответила я, не поднимая голову от газеты. Затем с тем же видом спросила:

– А что?

– Ну, не выходной. У меня школа.

– Да, – рассеянно сказала я и перевернула страницу.

Он не находил себе места, а я наслаждалась, отыгрываясь за все эти годы. В конце концов он не выдержал и вскочил:

– Да что с тобой такое? Я опаздываю на автобус. Осталось две минуты.

– Вот как? Я не заметила.

Он побежал в прихожую и стал надевать куртку. Пытаясь вести себя как разгневанный мужчина, он выглядел еще бо́льшим ребенком. Какой он был еще милый мальчик. Я пошла к нему.

– Не нужно торопиться, – улыбнулась я. – Сегодня я тебя отвезу.

– Ты?

– Да.

Я подошла к окну и выглянула на улицу. Как я и ожидала, Ильяс уже приехал. Я подозвала Керема и указала на «Форд Фокус», стоящий у подъезда. Ильяс прислонился к машине и курил.

– Вот наша машина, а это шофер.

– Охрене-е-еть! – он тут же спохватился и прикрыл рот ладонью. – Я сейчас поеду в школу на машине с шофером, как мажоры?

– Да, – ответила я.

– Мама, а почему тебе в университете дали машину? Из-за Вагнера?

– Да!

– Он мне все больше и больше нравится!

У меня был для него еще один сюрприз, но я пока не могла сказать.

Мы вышли из дома и сели в машину. Предупредительный Ильяс открыл мне дверь. Керем, севший слева от меня, поглядывал на окна соседей, не смотрит ли кто. Ему все это очень нравилось. От прежнего несчастного выражения не осталось и следа. Он даже начал улыбаться, когда мы подъезжали к школе. Воспользовавшись ситуацией, я чмокнула его в щеку, прежде чем он вышел. Он не возражал, только сказал:

– Давай, пока!

Войдя в свой кабинет в университете, я занялась делами, которые копились вот уже столько дней. Просмотрела газеты – новостей, связанных с администрацией, требующих комментариев или опровержения, не было. А встречались они часто. Неукротимая страсть прессы к сенсациям то и дело становилась для нас головной болью. Еще одной причиной всех этих статей были личные обиды. Порочащие нас тексты часто заказывали отцы, чьи сыновья не сдали сессию, частные компании, не выигравшие тендер на услуги прачечной или парковку, соперники ректора, мечтающие занять его кресло, и люди, мстящие ему по политическим мотивам.

Позвонив авторам публикаций, мы приглашали их в университет и объясняли ситуацию, стараясь задобрить. А от особо упрямых требовали опровержения в судебном порядке. Однако судебных вопросов я не касалась, здесь мои полномочия заканчивались. Вот в чем состояла моя работа: мне ни в коем случае нельзя было пропускать газетные новости.

Закончив с делами, я пошла обедать в столовую. На самом деле я не была голодна, моей целью было увидеть Нермин-ханым. Эта полноватая приятная женщина средних лет никогда не пропускала обед. По профессии она была библиотекарь и в университете заведовала архивом. В тот день мне было очень важно ее увидеть.

Я не ошиблась. Мне удалось ее поймать, прежде чем она села есть. На мою удачу, она обратилась ко мне первая:

– О, Майя, дорогая! Где ты пропадала?

Мы, конечно же, пообедали вместе. Выждав подходящий момент, я рассказала, что к нам приехал гость и поэтому потребуются некоторые сведения.

– Профессор Вагнер?

– Да!

– Разумеется. У нас есть отдельная секция для иностранных преподавателей, работавших в университете. Приходи, когда нужно.

– Я могу зайти после обеда?

Она сидела с набитым ртом и потому помотала головой в знак согласия.

Спустя полчаса я оказалась в архиве, где хранились сотни тысяч папок. Нермин-ханым рассказала мне, что они открыли новый курс по сбору и классификации бумаг, новые документы создают сразу в цифровом формате и сейчас активно работают над оцифровкой архива.

– А архивы иностранных ученых уже оцифрованы?

– Нет, к сожалению, до них очередь еще не дошла. Ты не представляешь, сколько у нас документов.

Она провела меня мимо рядов специальных передвижных стеллажей:

– Вот, – указала она, – все, что тебе нужно, здесь. Извини, я оставлю тебя одну, у меня много дел.

Остаться одной мне было только на руку. Я принялась читать имена на папках.

Эрнст Рейтер, Фриц Ноймарк, Пауль Хиндемит, Альфред Браун, Рут Зелло, Роберт Анхеггер, Максимилиан Рубен, Эрнст Преториус, Рудольф Беллинг, Карл Эберт, Маргарете Шютте-Лихоцки, Юлиус Штерн, Бруно Таут, Ганс Бодлендер, Эдуард Цукмайер, Джордж Табори, Альфред Йоахим Фишер, Клеменс Хольцмайстер, Мартин Вагнер, Густав Эльснер, Эрна Экштайн и Эрнст Энгельберг… Список можно было продолжать бесконечно. Большинство ученых остались в Стамбуле, небольшая часть уехала в Анкару.

Я нашла архивную статью, в которой было сказано следующее:

Ученые, бежавшие в Турцию от нацистского режима, заложили фундамент Стамбульского университета. Швейцарский ученый Альберт Мальхе подготовил Университетскую реформу, которая была проведена в жизнь в 1933 году. В результате оставшийся с османских времен Дар уль-Фюнун[63] стал Стамбульским университетом.

На тот момент с образования Турецкой Республики прошло десять лет. Новое республиканское правительство, ориентировавшееся на западную систему, доверило немецким ученым обучение археологов, создание библиотек и образовательных программ в таких сферах, как медицина и право. Эти ученые вносили свой вклад также в области ботаники, геологии, химии, биохимии.

Сначала иностранцам разрешили вести занятия с помощью переводчика, но поставили условие, что за три года они выучат турецкий и смогут преподавать на этом языке.

Немецкие профессора получали зарплату в пять раз больше, чем их турецкие коллеги.

Как я узнала из статей, несмотря на пятикратную заработную плату, жить этим преподавателям было непросто. Турецкий давался тяжело; стамбульские греки и армяне, будучи антисемитами, поддерживали нацистов; Гитлер постоянно оказывал давление на Анкару, чтобы преподавателей выслали назад; некоторые из них испытывали предубеждения к туркам, а турецкие профессора не очень-то жаловали чужаков, зарабатывающих во много раз больше них самих. Все это усложняло жизнь иностранных гостей.

Однако, несмотря на все трудности, они заложили основы турецкой системы образования, а некоторые из них прожили в Турции десятки лет и даже, согласно своим завещаниям, были похоронены здесь.

Курт Косвиг и профессор Эрих Франк покоятся в соседних могилах на кладбище Ашиян у самого берега Босфора. Знаменитый архитектор Бруно Таут спит вечным сном на воинском кладбище Эдирнекапы, а археолог Клеменс Бош – на кладбище Ферикёй.

Создатель экономического факультета Стамбульского университета профессор Фриц Ноймарк прожил в Турции девятнадцать лет, а затем вернулся в Германию, где был дважды избран ректором Франкфуртского университета.

Какие же это были незаурядные люди! Чем больше я читала, тем сильнее удивлялась.

Эрнст Рейтер основал Институт жилищного строительства и городского развития, а по возвращении в Германию стал первым правящим бургомистром Берлина.

Знаменитый экономист профессор Вильгельм Рёпке, профессор Умберто Риччи из Римского университета Ла Сапиенца, один из создателей архитектурной школы Баухаус профессор Бруно Таут, профессор Клеменц Хольцмайстер – архитектор, профессор Курт Биттель – археолог… Список все продолжался.

Получается, был период, когда Турция собрала у себя крупнейших ученых мира. Однако о них не говорили ни в Турции, ни где-либо еще.

Среди сотен имен особое место было отведено профессору права Эрнсту Хиршу. Как можно было понять из статей, его учебник «Метод в практической юриспруденции» до сих пор является настольной книгой для всех юристов в Турции. В 1934 году Хирш принял турецкое гражданство.

Один из крупнейших исследователей литературы Эрих Ауэрбах написал свой труд «Мимесис» в Стамбуле.

Читая, я все больше и больше приходила в волнение, перед моими глазами раскрывались новые, совершенно неизвестные мне миры. Мы приходили в университет, не подозревая, какие сокровища хранятся рядом с нами, об этих богатствах не было известно никому, за исключением нескольких сотрудников.

В делах профессоров стояли пометки: «ариец», «полукровка» разных степеней и «еврей».

Все было прекрасно, вот только я до сих пор не нашла дело Максимилиана Вагнера. Бросив читать интересные документы, я принялась искать его фамилию. Просмотрев заставленные делами полки, я наконец нашла. Но как только папка очутилась у меня в руках, я поняла, что что-то было не так: все остальные дела были толстыми, со множеством бумаг и справок. А папка Вагнера казалась пустой.

И в самом деле, открыв ее, я обнаружила лишь два документа. Первым был протокол, подтверждающий, что сотрудник Стамбульского университета гражданин Германии ариец Максимилиан Вагнер был арестован турецкой полицией и выслан из страны. Здесь также было указано, что Совет министров объявил его персоной нон грата, о чем в Национальную службу безопасности поступила соответствующая бумага.

Из второго документа я узнала, что в университет, с целью сбора информации о господине Вагнере, приезжал специальный представитель рейхсканцлера Германии Адольфа Гитлера господин Скурла, сообщивший администрации, что данное лицо – британский шпион, отправлявший зашифрованные сообщения в виде нотных записей.

Ноты! Я остолбенела.

Среди стольких почтенных ученых мне попался шпион? Неужели я прониклась симпатией к секретному агенту, да еще и легла с ним в постель?

Сделав копии обоих документов, я поставила папку на место. Нермин-ханым что-то рассказывала окружавшей ее группе студентов. Я жестом поблагодарила ее издалека и пошла к себе, наверное, уже в сотый раз спрашивая: «Кто ты, Максимилиан Вагнер?»

Я попросила Хасана принести мне кофе с одной ложкой сахара, через некоторое время он принес мне чашку на желтом подносе. Я выпила кофе и немного посидела, не двигаясь, чтобы собраться с мыслями. Мне хотелось отойти от потрясения. Увиденные мной бумаги не оставляли сомнений, что Вагнер – шпион, но это слово совсем не подходило человеку, которого я знала. Будто речь шла о двух разных людях.

Керем уже должен был вернуться домой. Я позвонила Ильясу:

– Ты знаешь наш дом. Можешь забрать Керема и привезти сюда?

Ильяс согласился. Из окна я сразу же увидела, как он выехал. Тогда я набрала Керема:

– Сейчас Ильяс за тобой заедет. Собирайся.

Серьезность моего тона его смутила:

– Что такое, мама? Что-то случилось?

– Нет, – ответила я.

Я сложила руки на столе, положила на них голову и закрыла глаза. Мне было неспокойно. «Что же это происходит?» – думала я.

Отчего в этой стране столько всего скрывают? Под какой камень ни загляни, кого ни встреть, какую папку ни открой – везде ждали секреты. Неужели так будет продолжаться и дальше? Чтобы немного успокоиться, я по привычке принялась вспоминать плато Кафкасёр в Артвине[64].

Мне сразу стало легче. Я с радостью открыла глаза, затем медленно закрыла и оказалась там: в Артвине, на плато Кафкасёр. Я шла по заснеженным вершинам, утопая в сугробах, вдыхая морозный воздух. Восхищенно я смотрела на пихты и сосны, запорошенные снегом, – мне они напоминали лазских[65] и грузинских невест. Затем я прыгала в сугробы и каталась в снегу. У меня мерзли щеки, немели руки.

Мне пришлось открыть глаза. От того, как я лежала на столе, у меня затекла рука.

В тяжелые моменты я иногда вспоминала то чудесное место. Два года назад я отправилась в поход в Качкарские горы, ночевали мы в палатках. Красивый проводник рассказывал нам об этих волшебных краях: летом с гор текут бурные реки, которые зимой замерзают и создают великолепные ледяные скульптуры. На вершинах вдалеке друг от друга разбросаны деревянные домики.

В том путешествии меня переполняли ощущения прохлады, чистоты, прозрачности. Оттуда не хотелось уезжать. Я привезла в Стамбул три веточки пихты с плато и посадила дома. Две погибли, но одна выжила. Она медленно росла у меня в гостиной и всякий раз, когда я на нее смотрела, она согревала мне душу, словно друг, приехавший из дальних мест.

Когда я узнала историю бабушки Айше, этот росток стал мне еще дороже и я еще больше полюбила Кафкасёр. Какая-то часть моей души влекла меня к бабушке, я тосковала по прохладному кавказскому воздуху.

Скурла!

Это имя вдруг ворвалось в мои сладкие мечты и снежные воспоминания. Личный представитель Гитлера Скурла! Значит, он приезжал в университет и интересовался Максимилианом? Только что в архиве Нермин-ханым я встретила это имя, и теперь оно внезапно захватило мои мысли.

Вот еще один человек, о котором нужно было разузнать. Кто этот Скурла? И как это Вагнер передавал шифровки в нотах? Так вот почему он взял с собой скрипку? А мелодия, которую он играл на пляже, – часть секретного послания? Ноты и шифр? Я никогда о таком не слышала, однако за эту неделю со мной столько всего произошло, что я готова была поверить во что угодно.

Я потянулась к ноутбуку на рабочем столе, открыла поисковик и ввела имя «Скурла». И опять то же самое: система выдала множество разных Скурл, в которых невозможно было разобраться. Тогда я ввела «Скурла Гитлер», и в самом деле вышли статьи, подтверждающие существование такого человека. Большинство из них было, конечно же, на английском.

Я поспешно сохранила сведения и начала изучать связь музыки и математики. Здесь меня также накрыло лавиной информации. Я добавила в список того, что было необходимо прочитать, пункты «ряд Фибоначчи и музыка», «число пи и музыка». Выходит, Скурла существовал, а с помощью музыки можно было составлять различные шифры.

Пока я занималась поисками, мне принесли почту. Я не стала открывать все конверты, только просмотрела. Ничего важного не было.

Тут зазвонил рабочий телефон. На другом конце провода оказалась молодая стажерка Гизем, которая недавно начала работать в администрации:

– Вам звонят из российского консульства, соединяю.

Я удивилась, но не сильно.

– Майя-ханым, желаю вам доброго дня! – сказал мужчина со славянским акцентом.

– Добрый день!

– Позвольте представиться: Аркадий Васильевич, атташе по культуре Генерального консульства России.

– Слушаю вас.

– Если вы свободны, я бы желал нанести вам визит.

– А по какому случаю этот визит?

– Я желал бы побеседовать о вашем университете.

– Не связана ли тема беседы с профессором Максимилианом Вагнером, который у нас преподавал?

Я уже привыкла и даже могла немного пошутить.

В трубке повисла пауза. Очевидно, Аркадий Васильевич, не ожидая такого вопроса, смешался. Он заговорил по-русски, потом спохватился и перешел на турецкий:

– Больше про университет… С вашего позволения, я открою вам причину своего визита при личной встрече.

Аркадий Васильевич явно учился в Москве у пожилого тюрколога, так как говорил очень старомодно.

– Понедельник после обеда, в три, вам подойдет?

– Удобно, сударыня. Благодарю.

Он повесил трубку. Какой же важной персоной я вдруг стала.

Спустя час я спустилась вниз и стала ждать автомобиль. Керем с Ильясом уже должны были вот-вот приехать. Но я снова ошиблась, только через двадцать минут я села в подъехавшую к воротам машину.

Когда мы приехали в университетскую больницу, было десять минут шестого. Мы сразу поднялись на третий этаж в палату 344. Я постучала, по-турецки послышалось «войдите». Я вошла, профессор лежал в палате один.

– Профессор, какой у вас хороший, оказывается, турецкий.

– Да вот, импровизирую с несколькими словами, какие помню.

– Я привела к вам гостя, – сказала я и завела Керема.

Профессор чуть приподнялся в постели и пожал Керему руку.

– Это ваш сын, верно? Какой приятный сюрприз. Он знает английский? What’s your name?[66]

– Керем, – ответил сын.

Было видно, что он стесняется говорить по-английски. В школе язык преподавали хорошо, грамматику он знал неплохо, но, как многие турецкие школьники, робел, когда надо было поговорить с иностранцами. А поскольку он вообще не был разговорчив, то просто стоял и не знал, что сказать.

Профессор спросил, изучают ли они английский в школе.

– Yes![67]

На этом разговор сам собой сошел на нет.

– Как вы сегодня себя чувствуете?

– Очень хорошо. Ваша подруга доктор Филиз меня поставила на ноги. Можно сказать, мне даже лучше, чем раньше. Мне по этим трубкам переливали кровь, давали питание, витамины.

Он показал на подключенную к руке капельницу.

Он в самом деле выглядел лучше. И щеки порозовели.

– Так что завтра я отсюда выйду, – добавил он.

– Я заеду за вами, отвезем вас в отель. На какой день взять вам билет?

– Если будут еще билеты, я бы улетел в воскресенье.

– Хорошо, я позвоню в авиакомпанию.

Мы замолчали и переглянулись, профессор тепло улыбнулся. Я развернулась к Керему:

– Попрощайся с профессором, мы уходим.

Керем пожал Вагнеру руку, еле слышно сказал “Bye bye!”[68] Я была рада, что он не сказал «ладно, бай!». Но что-то было не то: Керем не отпускал руку профессора и топтался на месте, словно хотел что-то сказать.

– Керем, пойдем! – сказала я.

И вдруг он спросил профессора по-турецки:

– Вы агент?

Я оторопела, меня бросило в жар. Я, наверное, стала красной, как помидор.

– Профессор, – заторопилась я, – Керем с вами попрощался.

Вагнер рассмеялся:

– Я понял это слово. Не смущайтесь, он имеет право спросить.

Затем он ответил Керему по-турецки, растягивая звуки: «Нет!»

Я схватила Керема за руку и потащила из палаты. Его бестактность меня сильно рассердила, однако я ничего не сказала, не хотела снова портить отношения, наладившиеся в последние дни. Все-таки Керем – мой сын и гораздо важнее профессора.

Мы проходили мимо сестринского пункта. Зазвонил телефон, и снявшая трубку медсестра поспешно замахала мне рукой:

– Профессор забыл вам что-то сказать, он вас зовет.

Удивившись, я вернулась обратно в палату.

– Вы нашли мою скрипку? – спросил Вагнер.

Эх, я совершенно забыла.

– Я сейчас же этим займусь, ходжа, не беспокойтесь.

По дороге назад я объяснила Ильясу ситуацию.

– У тебя есть телефон Сулеймана?

– Да, есть.

– В мерседесе осталась скрипка профессора Вагнера. Ты можешь, пожалуйста, завтра ее забрать?

– Хорошо, заберу.

В машине я рассеянно глядела в окно, не находя ответов на свои вопросы, и смотрела на людей, спешащих домой. Автомобили выстроились цепочкой, их водители, нервничая, стояли в пробке, дыша выхлопами. Остановки были забиты людьми со скромным заработком, с надеждой ожидавшими свои автобусы, которые приходили уже переполненными. Измученные люди казались обиженными на жизнь и стояли, словно согнувшись под тяжким грузом.

Почему Вагнер так настойчиво спрашивал про скрипку? Она была ему дорога как память или… Или что? Связь музыки с математикой? Шифр?

Приехав домой, я разогрела еду из холодильника, накрыла на стол. Мы молча поели, затем разошлись по своим комнатам. Между нами снова возникло напряжение.

Я взяла ноутбук и сперва прочитала про Герберта Скурлу. В некоторых источниках его называли советником министра образования Третьего рейха, в других – специальным представителем. Не всему, что есть в интернете, можно верить. Но какой бы ни была его должность, было очевидно, что такой человек существовал и занимал в нацистской Германии важное положение.

На одном сайте я прочитала следующее:

Герберт Скурла родился в 1905 году в Котбусе[69]. В Берлине изучал право и экономику. В 1933 году вступил в НСДАП. В 30-х и 40-х годах работал в Германской службе академических обменов. С 1937 по 1939 год жил в Турции. Затем вступил в вермахт[70].

Биография Скурлы продолжалась дальше со многими подробностями, но самым удивительным было то, что видный член нацистской партии после войны не был осужден и спокойно продолжал жить в советской зоне оккупации. Он даже стал автором нескольких книг и прославился как писатель. Как это возможно? Неужели Скурла был советским разведчиком, близким к самому Гитлеру?

А вот такую интересную информацию я нашла на турецком сайте:

Ученые, бежавшие из Германии и Австрии от преследований нацистов, нашли убежище в Турции, и эта ситуация беспокоила Гитлера в первые дни Второй мировой войны. В 1939 году в Турцию приезжает советник министра иностранных дел Германии Герберт Скурла и встречается с министром образования Хасаном Али Юджелем. «Отдайте нам этих ученых. Взамен мы отправим вам лучшие умы Германии», – просит он.

Однако Турция не соглашается, и профессора продолжают свою работу. Отчет, который Скурла представил Гитлеру по возвращении, был найден в 1987 году в архивах нацистского правительства.

Выходит, о Максимилиане все было написано в этом отчете, а он находился в нацистских архивах. Ладно, но где сейчас эти архивы? Как хорошо, что есть интернет. После короткого поиска я нашла ответ на свой вопрос: в городе Бад-Арользен округа Кассель. И называются архивы ITS, то есть International Tracing Service – Международная служба розыска[71].

Отчет Скурлы, который мне захотелось немедленно прочесть, совершенно точно должен был храниться в этом архиве. Но как же мне туда попасть?

Было ясно, что турецкие органы не расскажут мне секрет Максимилиана, кто он и почему был депортирован. От британцев и русских тоже ждать было нечего. Оставался только отчет Скурлы, именно он прольет свет на прошлое.

Я закрыла ноутбук и вытащила из орехового сундука, стоявшего в спальне, семейный фотоальбом. Старый сундук тоже достался мне от бабушки Мари. Сам же великолепный альбом был в коричневой обложке с тиснением, а страницы с пожелтевшими фотографиями были переложены листами полупрозрачной бумаги. Я с детства обожала его листать, разглядывая фотографии с зубчатыми краями.

Я долго смотрела на фотографии бабушки Айше и дедушки Али. Спустя столько лет мне показалось, что на их лицах лежал отпечаток тайны, истории, которой они не могли поделиться. Или мне так привиделось после всего, что я услышала.

У бабушки было широкое лицо, которое унаследовала мама и немного я, безупречная упругая кожа и высокие, четко выраженные скулы. Черные глаза были слегка раскосыми, что придавало ей особенную красоту. Дедушка Али был худым мужчиной со впалыми щеками и крупноватым носом. Я попыталась представить его двадцатилетним солдатом. Значит, он влюбился в девушку, которую стерег столько дней, и когда она прыгнула в ледяную воду, бросился за ней, не раздумывая.

Бабушка, а следовательно мама, брат и я… мы все были обязаны жизнью его героическому поступку: если бы бабушка там утонула, никто бы из нас не родился. Тут экзистенциальная тоска покинула область сердца и переместилась в мозг: я подумала, от каких же странных совпадений зависит появление человека на свет. Если бы бабушку Мари убили вместе с семьей, если бы бабушка Айше не прыгнула в водохранилище Кызылчакчак, никого из нас бы не было. И Керем бы не родился. Вот так просто. И кто знает, сколько еще мне неизвестно.

Однако как могут у одного человека обе бабушки избежать смерти и сменить имя? Если бы я прочитала о таком совпадении в романе, решила бы, что автор преувеличивает. Но брат был уверен в своих словах, и, конечно же, он видел архивные документы.

Значит, такая у Турции недавняя история. В годы большой смуты перемешались народы, вероисповедания, языки, преступления, чужие имена, и в каждом доме появился свой секрет. Наша семья не стала исключением – типичная османская история.

Так вот почему, когда я пыталась найти своих предков и обращалась в государственные архивы, то смогла углубиться лишь на два поколения и не нашла ничего из того, что было раньше. Записи охватывали только времена наших родителей и их родителей, а затем обрывались.

Тогда я удивилась, но сейчас понимала причину. Брат говорил: «Эти записи нельзя обнародовать, потому что начнется светопреставление. Вскроется происхождение многих политиков».

Попытка создать из мультикультурного, мультиконфессионального, мультиязычного общества однородную турецкую нацию неизбежно влекла за собой вот такие меры. Поэтому власти так щепетильно относились к вопросу турецкой идентичности, ведь, как опять же говорил мой брат: это другие нации построили себе государства. У нас же государство создало себе нацию. Нашу новую республику скорее можно было назвать не национальным государством, а «государственной нацией». По этой причине критиковать государство означало наносить удар по его населению, а такое не прощалось.

Какими же мы росли наивными и невежественными. Нас воспитывали, не уча толком ни своей новейшей истории, ни даже истории своей семьи.

Значит, не зря миллионы школьников каждое утро все вместе повторяли клятву, которая начиналась словами «я турок» и заканчивалась: «Да будет моя жизнь посвящена турецкому народу»[72]. А ведь мы следили лишь за тем, чтобы произнести ее громко, и совсем не задумывались, что значат эти слова. В нашей школе клятву выкрикивали и армяне, и греки.

И хотя бабушка Айше была самой настоящей тюрчанкой, она тоже не избежала государственных репрессий.

– Ах, бабушка, – пробормотала я, – я совсем тебя не ценила. Прости меня.

Затем я поцеловала ее прекрасное лицо и, положив фотографию в альбом, который будет вечно хранить ее тайну, заперла сундук.

Я подумала о Максимилиане, который приехал в понедельник и перевернул мою жизнь с ног на голову. Он и не подозревал о бабушке Айше, но его приезд вызвал события, благодаря которым я узнала правду о ней. Завтра суббота. Я заберу его из больницы и отвезу в отель, а он, как и обещал, расскажет мне свою историю. Он навлек на мою голову столько проблем, что был просто обязан рассказать. Да и разве он не говорил: «Вы это заслужили»? Значит, завтра – большой день.

Но раз я так мало знаю даже о новейшей истории собственной страны, как я разберусь в его рассказе, как пойму, о чем он говорит? К тому же во мне потихоньку просыпался азарт: я не хотела выглядеть полной невеждой на фоне этого сведущего человека. Поэтому хорошо бы мне немного подготовиться. На часах всего лишь девять, и у меня было еще много времени, чтобы почитать.

В интернете можно было найти миллионы документов о нацистском режиме. Наверное, ни о какой другой теме нет столько информации. Разобраться в ней, найти истину среди миллионов деталей уже само по себе было сложной задачей, но я справлюсь и на следующий день пойду к профессору подкованная. В конце концов, я кое-что помнила из нескольких книг, которые читала в последние годы.

Статьи в интернете частично напомнили мне, что уже было известно, но какие-то сведения я узнавала впервые. О приходе Гитлера к власти начинали рассказывать издалека, с разразившегося в Германии экономического и политического кризиса. В 1922–1923 годах в результате гиперинфляции американский доллар стал стоить 4,2 триллиона немецких марок. Увидев такое число, я заподозрила ошибку и перепроверила в других источниках. Да, это невероятное число было правдой. Один американский доллар равнялся 4,2 триллиона марок.

Мы тоже страдали от инфляции и были в эпицентре тяжелого кризиса, но ситуацию нельзя было даже сравнить с тем, что было тогда.

На самом деле, эта неделя оказалась такой значимой не только в моей личной жизни, экономика страны тоже переживала непростые дни. Я была так занята собственными заботами, что совсем позабыла о важных новостях, захвативших газетные заголовки и телеэфир.

В день, когда приехал профессор, премьер-министр поссорился с президентом и, выходя из резиденции, сообщил, что начался «крупнейший кризис в республиканской истории». Я очень удивилась, ведь премьер-министры обычно стараются не привлекать внимания к проблемам, а наш заявил: «Начался кризис», и кризис действительно последовал. У меня не было времени следить за новостями, но иногда на глаза попадались сообщения, что турецкая лира стремительно теряет в цене по отношению к иностранной валюте, 1 доллар уже стоит 1 миллион 700 тысяч лир, деньги выводят за границу, а крупные компании и банки заявляют о банкротстве. Множество бизнесменов оказались под арестом, некоторые покончили с собой. Биржа легла. То есть ситуация походила на ту, что была в Германии перед приходом к власти Гитлера.

Я оплакивала свои накопления, которые отдала Тарыку, чтобы он мог заработать на бирже. Сам он утверждал обратное, но я была уверена, что деньги пропали. А ведь этот запас был для меня очень важен. Ахмет не собирался платить алименты и каждый месяц придумывал новое оправдание. То ему надо выплачивать рассрочку, то друг не возвратил долг… При каждой встрече он приводил сотни причин. Поэтому все расходы, включая оплату образования Керема, ложились на мои плечи.

– Ох!

Я заметила, как тяжко вздыхаю, и принялась читать снова.

В Германии высокая инфляция тоже съела все накопления, и недовольные ситуацией озлобленные массы увлеклись гневной националистической риторикой новой партии. Партия называлась Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (НСДАП), а если коротко – Нацистская партия. Лидер НСДАП Адольф Гитлер мастерски манипулировал людьми, разочарованными войной и инфляцией.

Впоследствии множество авторов сойдутся во мнении, что угрозу, исходящую от Гитлера и его партии, ощущали очень немногие. Даже после прихода к власти нацистов в 1933 году люди пребывали в неведении относительно настоящей цели этого «движения». Гитлер стал главой государства в результате выборов, демократическим путем, и сменил рейхспрезидента Гинденбурга, называвшего его «богемским ефрейтором». Даже когда Гитлер полным ходом шел к диктатуре, другие страны беспечно отмахивались, говоря привычное: «С нами такого не может случиться!»

Вскоре после того, как Гитлер сформировал кабинет, одним из первых принятых им законов стал «Закон о восстановлении профессиональной гражданской службы». Целью этого закона с таким сложным названием было уволить евреев с государственных должностей, оставив лишь арийцев, и вообще доверить управление страной верным членам партии. Этот закон также решил судьбу профессоров, поскольку после его принятия преподаватели, судьи, нотариусы и все госслужащие еврейского происхождения в один миг лишились своих мест.

Здесь у меня возник вопрос, который я собиралась задать Максимилиану. Раз он не еврей, а чистокровный немец, тогда почему решил уехать из Германии? Отложив ответ на завтра, я продолжила читать.

Атмосфера неуверенности в завтрашнем дне заставляла многих неопределившихся поддержать нацистов, державших власть в своих руках. К ним примыкали разочарованные в старом режиме и жаждавшие взять реванш, а также множество оппортунистов. Даже уважаемые в обществе люди, которые ранее придерживались совершенно иных мнений, под удивленными взглядами своих друзей крепили на лацкан значок со свастикой.

Гитлер, который известен нам как жестокий диктатор, делал все по правилам, пользуясь демократическими инструментами, и шаг за шагом выстраивал свою личную империю. Большинство населения, промышленники и сотрудники учреждений, поддерживали его всеми силами, ничуть не сомневаясь в его намерениях. Сегодня человек читает об этом и не может поверить, как целая страна могла быть так оболванена, могла настолько закрыть глаза на происходящее. А Гитлер нашел способ нейтрализовать и парламент. Не прошло еще и двух месяцев с его победы на выборах, как 24 марта 1933 года он лично вынудил рейхстаг принять закон «О предоставлении чрезвычайных полномочий», который лишал парламент права контроля и предоставлял правительству безраздельную свободу. После этого уже никто не мог ограничить его власть. Как это всегда и бывает, благими намерениями оказалась вымощена дорога в ад.

Но тут мне захотелось спать. Прямо как сейчас, когда я работаю над этой историей в самолете.

Должно быть, мы летим посреди океана. Глаза слипаются. Думаю, ничего страшного, если я посплю еще полчаса. Я низко откидываю спинку кресла.

Когда я закрываю глаза, две временных линии переплетаются. Я словно слышу, как в соседней комнате Керем стучит по клавиатуре. Прежде чем провалиться в сон, я думаю о том, что завтра узнаю тайну профессора.

– Доброй ночи, Максимилиан, – бормочу я, – доброй ночи, бабушка Мари, доброй ночи, бабушка Айше, доброй ночи, дедушка Али. Доброй ночи, все добрые люди в мире. Сладких вам снов.

11

Во сне я плыла в бирюзовом Эгейском море. С каждым гребком я была все дальше от берега. Во мне было столько сил, что я могла бы плыть бесконечно. Небо и море были синие-синие, не было видно ни облачка. Солнце припекало плечи. Вода так приятно обнимала мое тело, что при каждом взмахе я словно прикасалась к шуршащему шелку. Я думала: «Вот самый счастливый момент в моей жизни, я никогда не буду счастливее». Тело стало почти невесомым, я словно летела. Плыла я так быстро, что добраться до противоположного берега, до греческого острова Кос, заняло бы у меня несколько минут.

И тут я почувствовала, как моей ноги что-то коснулось. Что-то схватило меня за лодыжку и потянуло вглубь. Я подумала, что это может быть огромный осьминог, но страха не было. Я перестала сопротивляться и позволила этой силе тянуть меня ко дну. Перед глазами проплывали разноцветные рыбы, осьминоги, водоросли. Наконец я почувствовала землю под ногами, мы оказались среди рифов на морском дне. Тогда я посмотрела, кто меня сюда притащил, и увидела бабушку Айше. Она с лукавой улыбкой приложила палец к губам, делая знак молчать. Я бросилась ей на шею. Она была холодная и липкая. «Это не бабушка», – подумала я и проснулась.

Я взглянула на часы: уже почти девять. Поскольку был выходной, мой будильник, настроенный на рабочие дни, не зазвонил. Вспомнив, что впереди огромный день, я с наслаждением потянулась. Сперва приятный душ и плотный завтрак, затем покупки на распродаже в каком-нибудь торговом центре. Может быть, я там же и пообедаю, а потом заберу Вагнера из больницы и отвезу в отель. Вот все мои дела, и я была очень рада, что мне не нужно ехать в университет. «Вставай, – сказала я сама себе, – шевелись, живее, сегодня важный день».

Когда я раздвинула шторы, меня ослепило солнце. Сколько бы мы ни жаловались, Стамбул не поменяешь. Он целыми днями изводил нас дождями, ветрами, холодом, а потом, будто раскаявшись в своей жестокости, вдруг радовал нас очарованием весны. Летняя погода в зимние месяцы – одна из особенностей Стамбула.

Сегодня сотни тысяч людей выйдут на улицы наслаждаться солнцем в выходной день. Будут гулять по берегам Босфора и Мраморного моря, в Белградском лесу, тысячи закинут в море свои удочки, некоторые, собрав пожитки, сядут на корабль и поплывут на Принцевы острова, а другие пойдут разглядывать витрины среди сияющей роскоши торговых центров. Кинотеатры и кафе тоже будут переполнены. Ближе к вечеру из прибрежных ресторанчиков станет разноситься аромат жареных мидий и рыбы, стамбульцы, попивая ракы, будут любоваться Босфором, который плещется почти у их ног, и алым солнцем, садящимся позади городских мечетей.

Стамбул есть Стамбул. Насколько жестокий и опасный, настолько же и прекрасный. Как сказал профессор: «Он тебе изменяет, а ты все продолжаешь его любить». Бехчет Кемаль Чаглар[73] в одном своем стихотворении задавался вопросом: «Сердце, не любящее Стамбул, как поймет, что такое любовь?» Интересно, если я это переведу профессору, что он скажет? Сейчас я не была ни в кого влюблена, но все равно любила Стамбул.

Я заглянула в комнату Керема. Мой новоиспеченный союзник, любимый сын спал ангельским сном. Поскольку был выходной, я пожалела и не стала его будить так рано.

Непреложный закон: обязательно найдется кто-то, кто испортит такой замечательный день. И действительно, в десять часов наш с сыном прекрасный завтрак прервал звонок в дверь. Я в тот момент рассказывала Керему дурацкие шпионские истории, говорила, что собираюсь строить карьеру в этой области, что получила приглашение от британского правительства, а из своего талантливого сына сделаю шпиона международного класса.

Пришел Ахмет, чтобы забрать Керема на выходные. Удивляться было нечему, ведь мы так и договаривались. Однако чаще всего он не появлялся, и меня озадачило, что он пришел сегодня, да еще явился без предупреждения в такой ранний час.

Он стоял в коридоре с испуганным выражением лица и глядел на меня своими близко посаженными глазами. Уже в его приветствии было что-то фальшивое, неискреннее, лицемерное. Он, словно девочка-подросток, все время ожидал похвалы и комплиментов. Женщины обманывались внешностью Ахмета, не зная его нутро, его изменчивую натуру. А он сходился с ними, лишь чтобы удовлетворить свое тщеславие: «Смотри, какой я привлекательный, как женщины меня обожают».

Я так хорошо его знала, что могла написать о нем книгу. По утрам мой бывший муж больше часа прихорашивался в ванной, иногда я ловила его, когда он с восхищением разглядывал себя в зеркале. Однако Ахмет приближался к пятидесяти годам, и волосы уже основательно поредели, и я видела, какое большое разочарование его ждет. Ведь в молодости он убедил себя в том, что ему суждено стать философом и поэтом, который однажды напишет великие произведения. Окруженный бокалами из-под вина, он писал на бумажках идиотские стишки, а затем заставлял читать меня или сам зачитывал вслух.

Я с самого начала знала, что они ничего не стоят, но молчала и делала вид, что мне нравится. Однако Ахмету этого было мало, он ждал, что я буду восхищаться каждой строкой, будто это стихи Данте. Он, как и многие люди в моем окружении, хотел нравиться и поэтому без конца себя нахваливал. Я всегда полагала, что причиной этому была низкая самооценка из-за детских травм.

Турецких мужчин сначала бьют их родители, затем они переживают сексуальную травму, когда им в детском возрасте бритвой отсекают крайнюю плоть, затем их продолжают бить в школе, в армии, на футбольных матчах. От всего этого у них не остается уверенности в себе. Большинство предпочитают вести себя агрессивно, подавлять более слабого. Но Ахмет даже для этого был слишком большим трусом.

Надеясь, что его пригласят пройти, он попытался завязать разговор:

– Что ты сегодня делаешь?

– Ничего. Пытаюсь заработать деньги на жизнь и на школу сыну.

Затем я крикнула:

– Керем! Давай собирайся, папа тебя будет ждать внизу в машине.

Закрывая дверь, я увидела, как Ахмет подался вперед и, подняв брови, собирался что-то сказать. Но поздно, теперь все слова он мог адресовать коричневой входной двери.

Керем собрался, и, прежде чем он ушел, я сунула ему в карман двадцать миллионов лир.

– Папе не показывай, если что-то захочешь, скажи ему, пусть купит. Сам смотри не покупай. Потратишь на следующей неделе.

Он молча вышел. Ни «спасибо», ни «пока»!

Вот такая странная у нас семейка.

Строя планы на день, я кое-что упустила – надо было прибраться дома. Эльмас-ханым приходила делать уборку раз в неделю, но одного дня было, конечно, недостаточно. За неделю дом снова приходил в беспорядок. Я начала с комнаты Керема, собрала разбросанные тут и там футболки, штаны, трусы. Что-то я бросила в корзину с грязным бельем, что-то сложила в шкаф.

Меняя постель, я заметила пятна на простыне. Я, конечно же, знала, что это такое. Для подростка, которого интернет накачивал сексуальными фантазиями, это было нормальное поведение, но мне все равно стало противно. Стараясь как можно меньше дотрагиваться, я бросила грязную простыню в корзину. Вообще, об этом с сыном должен поговорить отец, но где уж там! А я как мать не могла завести разговор на эту тему, это было невозможно.

Чуть прибравшись и предоставив остальные дела Эльмас-ханым, я оделась и дошла пешком до большого торгового центра неподалеку. Теперь их коротко называют ТРЦ.

Внутри было красиво, светло и тепло. И очень многолюдно, хотя было еще утро. Молодые люди пили кофе, и мне тоже захотелось: казалось, если я выпью этот пахнущий миндалем напиток, беззаботная веселость передастся и мне. Я рассматривала молодежь, которая за последнее время очень изменилась. Их манера одеваться и вести себя, уверенное поведение сильно отличались от того, что было в мое время. На какой-то девушке были надеты обтягивающие черные леггинсы с коротким свитером и кожаной курткой. Такая нынче мода, ничего не поделаешь.

Как бы то ни было, это была уже не та Турция, которую знал профессор. Стамбул стал как любой мегаполис мира. Выпив кофе, я пошла разглядывать витрины. Из-за работы мне требовалась разная одежда, и я старалась покупать ее на распродажах. Я так привыкла, что уже ничего не покупала по нормальной цене, ведь спустя пару месяцев вещь можно будет приобрести за четверть от первоначальной суммы. К тому же сейчас, в конце зимы, когда Новый год позади, все магазины устраивали вторую и третью волну скидок.

Все, что хотели купить, уже купили, и оставшиеся товары отдавали почти бесплатно, чтобы не занимали место. Поскольку я носила 44-й размер, мне всегда было легко подбирать себе одежду, так было и в этот раз. Куда бы я ни заходила, везде консультанты старались отдать мне чуть ли не весь магазин. К тому же возникла практика продавать товары в рассрочку, иногда выплаты растягивали аж на год. Я купила себе несколько юбок, джинсы и два пиджака на каждый день. Все было очень дешево, а после того, как я оформила рассрочку на двенадцать месяцев, ежемесячные выплаты оказались весьма подъемными.

Тут мой взгляд упал на очень красивый шарф. Это был мужской шарф необычного лилового цвета. На него была большая скидка, и я купила его тоже, попросив красиво упаковать.

Затем я направилась в книжный магазин. Такие огромные книжные теперь в каждом торговом центре, здесь можно найти даже произведения на английском языке. А уж новых турецких книг было так много, что их не то что прочитать, даже отследить было невозможно. Тут мне пришла в голову мысль: а не найду ли я что-нибудь о немецких профессорах, приехавших в Турцию? Этот вопрос я адресовала девушке в белом свитере, расставлявшей томики на полке. Мы вместе прошли к компьютеру.

– Вы знаете автора или название книги?

– Нет, только хотела бы знать, есть ли что-то на эту тему.

– Так будет сложно найти, – сказала она, однако принялась усердно искать. Вскоре она ответила:

– Кажется, у нас есть такая книга. Пойдемте.

Я пошла за ней, и мы пришли в отдел под названием «Исторические исследования». Немного поискав, девушка вручила мне книгу:

– Вот.

На розовой обложке толстой книги было написано: «Воспоминания. Кайзеровская Германия, Веймарская республика, государство Ататюрка», Эрнст Э. Хирш.

Книгу перевела Фатма Супхи, а издал Совет Турции по научно-техническим исследованиям. Не могу передать, как я была рада найти ее, ведь теперь мне было знакомо имя профессора Хирша и что оно значило. Еще на прошлой неделе оно бы ни о чем мне не сказало, но теперь я многое узнала.

Я оплатила книгу на кассе. Какая же странная вещь – информация. Как джинн в бутылке, годами ожидает дня, когда ты придешь и откроешь ее. Кто знает, сколько людей оставили свои труды в этой области, о которой я раньше и не подозревала. Возможно, кто-то в Турции посвятил всего себя изучению жизни ученых-евреев из Германии. Например, Фатма Супхи: неизвестно, каких усилий ей стоило перевести книгу в 390 страниц.

Я села в уютном кафе в книжном магазине, заказала сэндвич и кофе. Затем с интересом прочитала текст на задней обложке:

Покинув Германию в 1933 году, профессор Хирш до 1943 года работал приглашенным преподавателем на факультете права в Стамбульском университете, а с 1943 по 1952 – в Анкарском университете. В «Воспоминаниях» он рассказывает о годах, предшествующих падению Веймарской республики, о приходе Гитлера к власти и как к этому отнеслись юристы, о своих мыслях и наблюдениях о первых тридцати годах кемалистской Турции. Эта книга будет интересна не только специалистам в области права, но и всем интересующимся новейшей историей, общественной и политической жизнью. Другая особенность этой книги – это важный источник информации для всех, кто желает узнать историю становления высшего образования в Турции.

В начале книги была помещена фотография профессора на всю страницу. На ней пожилой мужчина со слегка поредевшими седыми волосами, в очках и в темном костюме с галстуком, смотрел не на нас, а куда-то в сторону и поднял руку ко лбу, как будто стараясь что-то припомнить.

Под фотографией была подпись: «Жизнь, выходящая за границы времени». Хирш родился в 1902-м и умер в 1985-м. Значит, он был значительно старше Вагнера. Я тут же просмотрела обширный именной указатель в конце книги, ища имя Максимилиана Вагнера. Его не было.

На первой странице книги Хирш поместил стихотворение Гёте:

Vergänglich sind der Erden reichste Gaben,

Nur, was wir außer dem Gebiet der Zeit

Gewirkt als Geister auf die Geister haben,

Das währt und bleibt in alle Ewigkeit.

Мимолетны богатейшие дары мира.

Только то, что мы сотворили

Вне времени, как духи,

Вечно и остается навсегда.

Первая глава была названа «Не забывай, где ты родился» и посвящена детству Хирша. Я пролистала ее и принялась искать упоминания Гитлера. Тут принесли мой кофе и сэндвич. Еще немного поискав, я нашла нужную мне главу. Рассказ Хирша совпадал с тем, что я читала эти несколько дней. Он писал, что последовало после того, как Гитлер приобрел неограниченную власть, проведя через рейхстаг закон о чрезвычайных полномочиях, и как глубоко его ранили эти события:

НСДАП, то есть не государственный орган, а партия, 1 апреля 1933 года призвала бойкотировать еврейские предприятия, евреев торговцев, адвокатов, врачей и так далее. «Немцы! Берегитесь! Не покупайте у евреев!» – гласили плакаты. Сами бойкотируемые под угрозой расправы должны были вешать их на витринах магазинов, на входах в конторы и врачебные кабинеты. Так начинался террор.

Ситуацию усугубляли штурмовые отряды, которые дежурили у бойкотируемых предприятий и не давали людям заходить. Немецкий народ, за редчайшими исключениями, позволил себя запугать и не проявил гражданского мужества.

Не Хрустальная ночь в ноябре 1938 года, а бойкот евреев 1 апреля 1933 года – вот настоящий день немецкого позора. Именно в этот день немцы проявили свою слабость перед произволом НСДАП, что придало нацистам смелости принимать еще более вопиющие меры.

Я так погрузилась в чтение о нацистской Германии, что не сразу услышала телефон в сумке. Пока я рылась среди кучи вещей в поисках телефона, звонок прекратился. Я увидела, что звонила Филиз, и тут же нажала на вызов.

– Прости, не слышала, – сказала я. – Во сколько мне заехать за профессором?

– Я по этому поводу и звоню. Раз профессор все равно у нас, врачи решили провести полное обследование. Результаты будут сегодня ближе к вечеру. Можешь приехать к этому времени.

– Хорошо, буду в шесть.

Затем я позвонила Ильясу:

– Можешь забрать меня из дома в пять? Мы поедем в больницу.

– Да, Майя-ханым.

– Ты нашел скрипку?

– Нет.

– Как? Ты не спрашивал Сулеймана?

– Спросил, он сказал, что в машине ее нет.

– Ладно, спасибо, – ответила я и повесила трубку.

Еще одна проблема на мою голову. Либо мы в суматохе забыли скрипку на пляже, либо Сулейман лгал. Я точно помнила, что, когда тащила профессора к машине, пыталась забрать у него скрипку, но у меня не получилось, он держал ее очень крепко. Возможно, футляр остался на берегу, но сама скрипка была у профессора в руках. Я не помню, что было, когда мы с трудом затолкали его в машину. Должно быть, и скрипку положили туда же. Не могла же я выкинуть ее на песок.

Я вышла из торгового центра и снова пошла пешком. Людей на улицах прибавилось. Придя домой, я разделась, легла в постель и читала Хирша до четырех часов.

Этот отрывок наглядно описывал ситуацию:

Перед нами был факт, что за Гитлера проголосовала половина избирателей. Народ одурманили всяческой пропагандой и демагогией, подкупили, развратили, попрали все мыслимые традиционные ценности и подменили их новыми. Но каждый, кто видел, как до 1933 года массово падал уровень журналистики и какими топорными становились методы политической борьбы, осознавал, что за конституционным приходом нацистов к власти на самом деле скрывался государственный переворот, которому пытались придать вид законности.

Я закрыла книгу и подумала: вот и цена высокой инфляции, ущемленной национальной гордости и высокого уровня безработицы – пятьдесят миллионов убитых.

Затем мне на ум пришел Стамбульский погром 6–7 сентября 1955 года. Я содрогнулась, будто это было совсем недавно. Как нацисты, запрещая покупать у евреев, помечали их магазины и дома, точно так же делали в Бейоглу… Мы еще легко отделались[74].

Какие же ужасы, какое горе приносит в этот мир вера в превосходство своего народа или своей религии!

Надо было скоро вставать и готовиться к важному вечеру. Я собиралась надеть купленные утром черный пиджак и клетчатую юбку, а также белую шелковую блузку.

Я еще немного полежала в постели и, оглядывая комнату, заметила распечатки на прикроватной тумбочке. Это были страницы с информацией о том корабле, которую я просила найти Керема. Я потянулась и взяла их. Увидев заголовок на первой странице, я удивилась, как могла забыть их прочитать, ведь это очень привлекло мое внимание.

Секретно

МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ БЕЗОПАСНОСТИ

Номер: 55912-S / 13 сентября 1941

В ответ на Ваш запрос от 4 сентября 1941 года сообщаем, что всем, кто до сегодняшнего дня зарегистрировался на рейс «Струмы» и кто будет регистрироваться в дальнейшем, будет выдано разрешение на выезд после завершения всех миграционных процедур. Также Вам следует подать список находящихся в рабочих лагерях евреев, зарегистрировавшихся для отъезда, чтобы они могли выехать из страны.

Так значит, корабль назывался «Струма».

Керем подобрал целые страницы хаотично расположенной информации, иногда добавляя сведения, совсем не имеющие отношения к делу. Было видно, что все это ни о чем ему не говорит. На страницах в случайном порядке располагались различные исторические факты, переписки, выдержки из книг, и между всем этим нельзя было установить никакой связи.

Припоминая ранее прочитанные книги и какие-то старые знания, я начинала понимать кое-что из содержания распечаток.

Выходит, пока в Румынии нацисты массово убивали, сжигали и подвешивали на крюках евреев, в это же самое время коррупционные схемы работали как часы. Кто-то за деньги позволял некоторым жертвам спастись. Но как они собирались уехать? Каким путем?

Вот с этим и была связана «Струма».

В распечатках Керема я прочитала, что начиная с сентября 1941 года в румынских газетах постоянно публиковали объявления о продаже билетов на рейс ходившей под панамским флагом «Струмы», которая должна была доставить пассажиров в Палестину.

Вот только эти объявления содержали много лжи. Даже на фотографиях были совсем другие судна. А на билеты установили завышенную цену – тысячу долларов. Значит, продавали не только билеты на рейс, продавали и ложную надежду спастись от преследований нацистов.

Учитывая условия того времени, несложно догадаться, как много было желающих попасть на этот рейс. Сотни пассажиров, купивших билеты, доставили в вагонах для скота из Бухареста в Констанцу. Там их несколько дней продержали без воды, а на таможне отобрали вещи.

Согласно документам, в Лондоне внимательно следили за событиями, о которых сообщала разведка. Также точно известно, что от Анкары потребовали не разрешать судну проход через Босфор и Дарданеллы. То есть судьба несчастных пассажиров была предрешена еще до того, как они ступили на палубу.

Наконец, семьсот шестьдесят девять человек, среди которых были беременные женщины и дети всех возрастов, сели на корабль. Только тогда они и увидели, что судно, разрекламированное как «трансатлантический» лайнер, на самом деле использовали для перевозки скота по Дунаю. В Констанце «Струму» кое-как подлатали, в трюмах сделали нары из ящиков из-под апельсинов. Никто не верил, что корабль сможет выйти в море с таким количеством пассажиров, ведь он мог вместить не более двухсот пятидесяти человек. Чтобы получить разрешение на отправление, чиновникам дали крупные взятки.

Когда «Струма» покидала порт Констанцы, ее провожало множество человек. Некоторые из них остались на берегу, не найдя достаточно денег, и теперь прощались со своими детьми и женами.

Им не хватило денег на себя, и в надежде спасти хотя бы детей их поручили знакомым пассажирам. Поэтому на «Струме» было много мальчиков и девочек без родителей.

В Черном море, на пути к Босфору, «Струма» то и дело терпела поломки. В конце концов двигатели совсем отказали, и ее взяло на буксир турецкое судно, которое и привело ее к берегам Стамбула ночью 16 декабря 1941 года. К этому моменту корабль уже превратился в плавучий гроб.

Румыния отказывалась принимать корабль назад, а турецкие власти не давали ей разрешения пройти через пролив, поскольку, согласно существующим законам, разрешение на транзит через территорию Турции и на временное пребывание в стране могли получить лишь пассажиры, имевшие визы страны назначения.

В те годы Палестина находилась под мандатом Великобритании. Без разрешения британцев и без их визы пассажиры не могли покинуть «Струму». Сотрудники министерства иностранных дел Турции потребовали от английского посла Нэтчбулла-Хьюджессена гарантировать, что пассажиры получат визу для въезда в Палестину. Так они хотели, чтобы людям по крайней мере разрешили сойти на берег, пока корабль не починят. Но англичане отказались предоставить какие-либо гарантии.

Несмотря на вмешательство международных организаций, британское правительство направило своему верховному комиссару в Палестине телеграмму, в котором требовало любой ценой не дать кораблю прибыть в пункт назначения.

В ответ на это в администрации верховного комиссара сообщили, что лучшим решением будет, если турецкие власти отправят корабль назад в Черное море.

Министр колоний Великобритании лорд Мойн опасался, что спасение пассажиров «Струмы» «будет иметь крайне нежелательные последствия, когда другие евреи тоже захотят искать спасения на кораблях».

Так «Струма» с неработающими двигателями и генератором была брошена на произвол судьбы у берегов Стамбула.

Тут я вскочила. Еще немного, и я опоздаю, слишком увлеклась чтением разрозненных отрывков. Я поспешно потянулась за клетчатой юбкой и белой шелковой блузкой.

12

Ильяс приехал еще до пяти. Выглянув в окно, я увидела, как он снова курит, прислонившись к машине. Этот парень тоже дымил как паровоз, но, по крайней мере, не в салоне, как Сулейман.

Когда мы поехали, я спросила про скрипку.

– Сулейман говорит, ее нет, Майя-ханым, – ответил он, в его голосе слышалась отчасти досада, отчасти сомнение. – Я попросил его поискать снова, но он настаивает, что скрипки нет.

Ситуация была очень неприятная. Очевидно, профессор очень дорожил этой скрипкой. Может быть, она осталась в память о былом. Теперь надо было либо снова ехать в Шиле и, как идиотка, спрашивать, не находил ли кто-нибудь на пляже скрипку, либо найти способ прижать Сулеймана.

После того, как он выскочил из номера в мотеле «Блэк Си» с криком «стыд какой», от него больше ничего не было слышно. Это было не к добру. Не могло быть и речи, что он не воспользуется этим случаем. Он либо что-то планировал, либо медлил с разоблачением, желая помучить меня ожиданием. В любом случае не на этой, так на следующей неделе разразится скандал.

– Где он ремонтирует машину? – спросила я.

– В автосервисе у мастера Рызы.

– Мы можем туда заехать?

– Конечно, здесь близко.

– Отлично, тогда поехали.

Ильяс развернулся на первом перекрестке, и мы доехали до автосервиса в Маслаке. Там парни в замасленных синих комбинезонах таскали болты, свечи зажигания, бидоны с моторным маслом, гаечные ключи, меняли шины, что-то чинили под кузовом.

Это была уже другая молодежь. Они были того же возраста, что и ребята из торгового центра, но сильно от них отличались. На их лицах, перепачканных автомобильной смазкой, лежало выражение печали, которое совсем не подходило их возрасту. Они трудились на тяжелой работе даже в выходные дни, чтобы прокормить свои семьи, и по вечерам отвозили заработанные гроши домой в трущобы на окраине.

У кого-то отец был лежачим инвалидом, у кого-то – сидел в тюрьме. У других отцы были без работы, без образования, без связей… Еще были отцы испарившиеся, переложившие ответственность за детей на женщину, как это было в моем случае. Эти грустные, поникшие ребята были ровесниками Керема, но печалились они по другой причине. Из некоторых мастерских доносились заунывные арабские мелодии.

Когда мы пришли к мастеру Рызе, я увидела, что мерседес стоит на подъемнике, но никто с ним не работал. Сулеймана тоже не было видно. Из застекленной комнатки на антресольном этаже спустился добродушного вида мужчина с густыми усами, одетый в комбинезон.

Я представилась мастеру Рызе, не преминув, конечно, дать свою визитку, и сказала, что я от ректора: в машине забыли скрипку приглашенного профессора, а он завтра улетает, поэтому пришлось за ней приехать.

Ситуация не вызывала вопросов, и Рыза не стал возражать, даже предложил выпить чаю, как делают все хозяева мастерских. Я поблагодарила и отказалась.

– Опустите машину, – распорядился он. Громадный мерседес, поднятый гидравлическим механизмом, начал опускаться. Тут я вспомнила необычный факт, который встретился мне среди всей информации за последние несколько дней: глава компании, производящей мерседесы, Эдзард Ройтер[75] вырос в Анкаре и прекрасно говорил по-турецки. Его отец Эрнст Ройтер работал в столице, и его коллеги очень любили маленького Эдзи. «Этот мерседес еще с тех времен, наверное», – подумала я.

Наконец машина полностью опустилась, мягко встав на колеса. Мастер Рыза открыл передо мной дверь. Я принялась искать в салоне. Ни на переднем, ни на заднем сидении скрипки не было. Потом я попросила открыть багажник. И там пусто. В просторном багажнике не было ничего, кроме кучи замасленных тряпок в дальнем правом углу.

Неужели Сулейман говорил правду, и скрипка в самом деле осталась на пляже? Или в мотеле? Но в мотеле она оказаться не могла: когда мы с трудом волокли туда профессора, мы не могли нести и скрипку.

– Сулейман брал что-нибудь из машины? – спросила я у автослесарей.

– Нет, ничего не брал.

Я поблагодарила мастера Рызу и уже собиралась сесть в автомобиль, как вдруг меня осенило.

– Если не сложно, можно я еще раз посмотрю багажник?

– Конечно.

Крышка багажника со скрежетом открылась. Я потянулась вперед и ощупала тряпки в углу: как только мои пальцы их коснулись, я поняла, что скрипка там. Я развернула ее: она лежала запеленутой, как младенец, в грязную ветошь. Откинув тряпки, я достала скрипку.

– Все видели, не так ли? – обратилась я к мастеру Рызе и его помощникам.

– Конечно видели.

– Ты тоже видел, что сделал Сулейман? – спросила я Ильяса.

– Да, Майя-ханым.

Я попрощалась с хозяином, который все еще уговаривал не уезжать, не выпив чаю, и мы сели в машину.

Я была рада и обретению скрипки, и тому, что у меня теперь был козырь против этого паскуды Сулеймана. Может быть, произошедшее заставит его задуматься и пересмотреть свои планы мне напакостить.

Как я и предполагала, когда мы увели профессора с пляжа, то отнесли в машину и скрипку. А футляр остался на берегу, и его, скорее всего, поглотили бурные волны Черного моря. Ну ладно, футляр не важен, главное, что мы спасли инструмент.

– Ильяс, мы можем поехать через улицу Сырасельвилер?

Воспитанный парень, как и всегда, без запинки ответил:

– Конечно, Майя-ханым!

– Я помню, что видела там два музыкальных магазина бок о бок. Заедем, купим футляр для скрипки.

Миновав площадь Таксим со знаменитыми кафешками, где подают тосты, мы заехали на многолюдную Сырасельвилер. Смеркалось, зажглись фонари, с минаретов раздавался азан. Напротив кафе молодежь ела мокрые бургеры[76] и шаурму, весело смеясь.

Ильяс ловко подъехал к одному из музыкальных магазинов.

– Только мне нельзя здесь ждать, Майя-ханым, мы перегородили дорогу. Если можно, не могли бы вы подойти на парковку Немецкой больницы[77], когда закончите дела?

Размышляя, кто же воспитал в наше время такого вежливого молодого человека, я взяла скрипку и вышла из машины.

Хозяин в очках уже собирался закрывать магазин. Я попросила его подобрать футляр для скрипки. Он взял инструмент и, покрутив в руках, сказал:

– Это очень старая и дорогая скрипка. Немецкой работы. Если захотите продать, я могу дать контакты покупателей.

– Нет, продавать я не хочу, мне нужен только футляр.

– Хорошо, но у нас простой магазин. Если вы ищете специальный футляр…

– Нет, любой подойдет.

Он вытащил три футляра, совершенно одинаковых. Я положила скрипку в один из них, затем прошла пару шагов до парковки Немецкой больницы и, поблагодарив Ильяса, села в машину.

– Теперь можем ехать в университетскую больницу.

Ох, от сердца отлегло. Скрипка не досталась этому проныре. Я пусть немного, но была горда собой.

Когда мы приехали в больницу, было почти семь. Филиз встретила меня с укором:

– Ну куда ты запропастилась? Старик все глаза проглядел. Все спрашивает, где ты.

– Прости. Снова решала связанный с ним вопрос, задержалась. И тебя здесь продержала в выходной день. Извини, пожалуйста.

– Это неважно, я сегодня дежурю, – тут она добавила, медленно проговаривая слова: – Но ты будь со стариком помягче.

Мне показалось, что это было сказано не просто так, и стало интересно, что она имела в виду. И больница, к которой я уже начала привыкать после нескольких посещений, снова стала чужой – местом, где пахнет лекарствами и ни до чего нельзя дотрагиваться.

– Что такое? Что-то случилось?

– Я тебе говорила, что мы полностью его обследовали.

– Да?

– Мы сделали компьютерную томографию и нашли образование в поджелудочной железе. Выглядело оно подозрительно, и мы предложили ему провести дополнительные исследования. Но он не захотел.

Филиз замолчала, только покачала головой, словно говоря «что поделаешь», и посмотрела на меня.

– Почему не захотел? Разве такими вещами шутят?

– Нет, конечно, но он сказал, что знает про образование – обследовался в Бостоне, и оно оказалось malign.

– Что это значит?

– Злокачественное… У него рак поджелудочной железы!

– Да что ты! И он знает?!

– Знает, но особо не переживает, кажется. Он лишь посмеялся и поблагодарил. Настоящий джентльмен.

– И сколько ему осталось?

– Сложно сказать. Но онкологи говорят, не более полугода.

– Значит, он приехал в Стамбул, чтобы попрощаться?

– Выходит, что так. Ладно, не заставляй его больше ждать, но не показывай, что знаешь, если он сам не скажет. Вообще, по правилам врачебной этики мне даже тебе нельзя было говорить.

– Не беспокойся, Филиз, я не скажу.

Мы вместе дошли до палаты. Во мне все перевернулось. Было странно сознавать, что Вагнер приговорен к смерти.

Когда он увидел нас, у него загорелись глаза.

– О, а я думал, вы меня бросили и не приедете.

Он был в хорошем настроении, уже собрался, снова надел свой черный костюм, повязал галстук, аккуратно причесал волосы. Он выглядел таким красивым – невыносимо было думать, что через какое-то время его не станет.

Уходя из больницы, он с каждым лично попрощался, раздал медсестрам и санитаркам чаевые. Мы сели в машину.

– Ого, и машина новая, и водитель.

– Да. Тот мерседес в ремонте, им занимается шофер. Но этот еще лучше.

Затем я добавила:

– Это наш последний вечер, профессор. Вы поедете сразу в отель или хотите еще что-нибудь посмотреть?

– Конечно хочу. Хочу, только стеснялся вам сказать, чтобы не беспокоить. Если бы могли заехать на площадь Султанахмет, я бы повидал эти места в последний раз.

От этого «в последний раз» у меня защемило сердце. Я сказала Ильясу, и, следуя вдоль трамвайных путей, мы приехали на площадь. Мечеть Султанахмет и Айя-София светились огнями, и когда мы стояли между ними, возникало странное чувство: будто мы путешествовали во времени. Профессор задумчиво глядел вокруг. Я подошла к продавцу у внешних стен Айя-Софии и купила жареные каштаны в бумажном кульке. Мы принялись есть, обжигая рты.

– Знаете, а мы сейчас на знаменитом византийском Ипподроме, – прервал молчание профессор.

– Знаю.

– Во время восстания «Ника» мятежники сожгли и Святую Софию[78]. А это здание вы знаете?

– Да, это дворец дамата[79] Ибрагима-паши, сейчас там музей.

– А вам известно, что этот несчастный визирь установил на площади три статуи?

– Нет, – ответила я, не скрывая удивления, – насколько мне известно, в исламе статуи запрещены.

– Верно, однако Ибрагим-паша был настолько уверен в своем могуществе, что поставил здесь на трех высоких колоннах бронзовые статуи Дианы, Геркулеса и Аполлона. К статуе Дианы даже приходили будущие матери и молились, чтобы их дети были такими же красивыми и крепкими, как она.

– А что потом с ними случилось?

– После того как султан Сулейман приказал задушить Ибрагима-пашу, народ опрокинул и разбил статуи. Утверждали, что Ибрагим-паша был идолопоклонником. В этом вся Османская история. Кто-то строит, другие разрушают. И между этими двумя силами идет вечная борьба. Вы были в Венеции?

Профессор перескакивал с темы на тему, от него словно исходило какое-то возбуждение.

– Нет.

– Самый знаменитый и дорогой отель Венеции называется «Гритти Палас».

Меня удивило, как он перешел от Османской империи к Венеции, но я промолчала. Должно быть, так на него действовала таинственная, будто неземная атмосфера площади Султанахмет. Видеть два великих храма – православный и мусульманский – и представлять события, произошедшие на этой площади, – такое действительно может вводить в странное состояние. Тем более к вечеру туристические автобусы уже уехали, и вокруг не осталось ничего, что напоминало бы о современности.

Всякий раз, когда я посещала Айю-Софию, мне на ум приходили два ее архитектора. Они умерли полторы тысячи лет назад, уже кости истлели, их род затерялся, однако их произведение продолжало жить.

– Гритти были очень знатным венецианским родом, – продолжал профессор. – Посол Венеции в Османской империи Андреа Гритти впоследствии стал дожем – правителем республики. У него был сын Альвизе, который наряду с греком Ибрагимом из Парги был лучшим другом шехзаде[80] Сулеймана. Они были не разлей вода, Ибрагим развлекал наследника игрой на скрипке, Гритти – на гитаре. Ну а Бейоглу вы знаете?

Сегодня он точно решил меня удивить.

– Конечно. Мы сейчас туда поедем. Район, где находится ваш отель, иностранцы называют Пера, а турки – Бейоглу.

– А вы задумывались, почему он называется Бейоглу?

– Нет.

– У Альвизе Гритти в Пере был дворец, и он был сыном бея[81], то есть Андреа Гритти. Теперь понимаете?

Я расплылась в улыбке.

– Конечно, понимаю. Вот только мне интересно, почему Сулейман приказал задушить друга своей молодости. Как думаете?

– По естественной причине: у него была власть.

– Любая власть убивает?

– Да! Власть означает насилие. Тем более неограниченная власть.

– А если у власти будут хорошие люди?

– Так не бывает.

– Почему?

Он горько улыбнулся:

– Хорошие люди к власти не приходят, а если такое и случается, то власть их развращает, делает жестокими.

Я засмеялась:

– Простите, профессор, но вы зациклились на Гитлере. Что значит «всякая власть убивает»? Ну вот я, возьмем глупый пример, если приду к власти, разве буду убивать, по-вашему?

Он взял меня за плечи и посмотрел прямо в глаза:

– Да! Даже вы будете убивать, потому что у власти нет другого пути. Раньше это делали открыто, сейчас менее явно.

Он убрал руки и продолжил уже мягче:

– Вы будете убивать косвенно, станете причиной гибели людей. Однако ваше пребывание у власти будет зависеть от убийств. Возможно, в данный момент вы не способны на такое, но путь к власти трудный, длинный. Он меняет человека. Вы завершите его, только когда будете к ней готовы, когда нужным образом изменитесь.

Вдруг в голове промелькнуло: «Может быть, он прав».

– Я расскажу вам про шехзаде Селима и его брата Коркута. Они жили в Бурсе. После смерти их отца один из них должен был взойти на трон. Поскольку существовало правило, что новый султан приказывает убить своих братьев, возвышение одного означало убийство другого. Но кто станет султаном, было неизвестно. Поэтому они поклялись друг другу: тот, кто взойдет на трон, помилует брата. Наконец, пришел день, и султаном стал Селим[82].

– И что стало с Коркутом?

– А что могло с ним стать? Его убили. Тут не важны обещания, добрые намерения. Власть может обуздать лишь строгий контроль. Иначе сделайте правителем хоть святого, и он начнет убивать.

– Значит, главная роль выпадает не власти, а оппозиции?

Он улыбнулся, как учитель, довольный своей ученицей, и утвердительно кивнул.

Повлияла ли на нас атмосфера древности или еще что-нибудь, но с тех пор, как мы пришли на площадь Султанахмет, мы говорили о смерти. Я решила сменить тему:

– В 1204 году город разграбили крестоносцы.

– Верно. Главный удар по Константинополю нанесли не османы, а крестоносцы. Они вывезли все, что смогли найти.

– Даже квадригу в венецианскую базилику Сан-Марко привезли из Турции!

– И это верно. Вы изучали историю?

– Нет, литературу, но это общеизвестная информация, все знают. Даже в газетах пишут.

– На Западе об этом никто не знает!

– Да, даже о ваших временах мало кто знает.

– О каких временах?

– Когда в Турцию бежали крупнейшие ученые.

– Крупнейшие ученые?

– Да. Ройтер, Ноймарк, Хирш, Ауэрбах, Шпитцер, вы…

– Стойте-стойте! Это все мои товарищи. Откуда вы их знаете?

– Я умею читать, профессор, к тому же мне интересно.

– Вы читали их воспоминания?

– Частично, я только начала. Более того, я провела поиски в архиве университета.

– В архиве? Там хранятся их дела?

– Да, у каждого толстая папка, а вот самая тонкая – ваша, профессор.

– Почему?

– Все ваши документы забрала служба безопасности. Остались лишь две бумаги.

– Какие?

– Один документ о вашей депортации, а другой – о том, что ваше дело расследовал Скурла.

– Скурла?

– Да!

Профессор замолчал и погрузился в свои мысли.

– Поедем в отель, – сказал он наконец. – Мне многое нужно вам рассказать. Ночь будет долгой.

13

По дороге в отель я достала с переднего сидения футляр и протянула профессору:

– Ваша скрипка нашлась.

Сперва он обрадовался, но взяв в руки футляр, который был больше и грубее прежнего, сказал:

– Но это не моя скрипка!

– Не переживайте, футляр новый, а скрипка та же.

Максимилиан достал инструмент и увидел, что я говорю правду. Некоторое время он разглядывал скрипку с нежностью и тоской.

Я рассказала, как мы волокли профессора с берега и в суматохе взяли скрипку, но забыли футляр. О проделках Сулеймана я предпочла умолчать.

Он аккуратно прижал к себе инструмент.

– В тот день я и вас подверг опасности. Толком не помню, что тогда произошло.

– Профессор, ответьте, наконец, кто такая Надя?

– Расскажу, но при одном условии.

– Каком?

– Прекратите называть меня профессором. Говорите Максимилиан или коротко Макс.

– Мне тоже есть что вам рассказать, Макс.

Было странно его так называть. Я взглянула на профессора – он слегка улыбался, показывая, что ему приятно. Когда мы приехали к «Пера Палас», я сказала Ильясу, чтобы он не ждал. Разговор мог затянуться, и я в любом случае могла вызвать его по телефону.

В лобби и баре отеля было полно людей. В баре, который когда-то кишел шпионами, теперь сидели представители стамбульского высшего и среднего класса, которые не хотели ехать в отели американского типа и любили историческую обстановку, а также иностранцы, желавшие ощутить атмосферу Стамбула времен «Восточного экспресса».

По пути Макс предложил мне поужинать вместе, да я и заранее знала, что так будет. Мне надо было подождать, пока он сходит к себе в номер. Я протянула ему подарочный пакет:

– На память о Стамбуле!

Он удивился, покраснел и, поблагодарив, направился к лифту.

Ожидая его, я присела за круглый столик в баре, попросила официанта принести белый портвейн и найти для нас тихое место в ресторане. Я пила портвейн и предвкушала, что сейчас услышу всю историю. Наконец раскроется тайна, которая занимала меня целую неделю: я узнаю, кто такие Макс и Надя, почему мы ездили в Шиле, что значила та странная церемония, почему Максом так интересуются дипломаты сразу нескольких стран и почему его депортировали.

Размышляя об этом, я быстро допила свой портвейн и попросила у официанта еще. От двух бокалов, выпитых на голодный желудок в ожидании профессора, я слегка опьянела.

Когда Макс вошел в бар, многие оглянулись. Он был так хорош в своем сером пиджаке, белой рубашке и синем шейном платке, и сложно было поверить, что спустя полгода он окажется в могиле.

– Большое спасибо за ваш подарок, Майя. Прекрасная вещь. Буду все время носить в Бостоне и каждый раз вспоминать о вас.

Поскольку пришло время ужинать, он не захотел ничего пить, и мы прошли в ресторан. Там мы заняли дальний столик, где было относительно малолюдно.

Тем вечером в меню были и османские блюда. Мы заказали артишоки в оливковом масле, ножки ягненка с пюре из баклажанов и снова вино.

Я видела, что Макс напряжен. Ему было не по себе, словно он боялся того, что будет рассказывать. Это было естественно, ведь он собирался поделиться историей, которую много лет держал в тайне.

– В этот час неделю назад я не знала ни о вас, ни о ваших товарищах, – сказала я.

– Вам было спокойнее, конечно. Я доставил вам много хлопот.

– Нет, я рада. Вы открыли для меня новые горизонты.

Приподняв брови, он чуть наклонил голову: жест людей, которые с вами не согласны, но не хотят возражать.

Я улыбнулась и продолжила:

– В одной из статей, которые я читала, турецкий студент благодарил Гитлера.

Он удивленно взглянул на меня:

– За что?

– Он сказал: «Если бы не Гитлер, никто бы не смог пригласить в Турцию ученых такого масштаба, и мы не получили бы такого образования». Это один из учеников Ауэрбаха.

– Тогда ему очень повезло, ведь Ауэрбах действительно был великим ученым. Вы, конечно, читали его «Мимесис», который он написал в Стамбуле?

– К сожалению, нет, профессор, то есть, простите, Макс.

– Но вы же изучали литературу в том же университете. Как вы могли пропустить этот шедевр?

– Мне встречалось это название в последние дни, однако книга, к сожалению, не переведена на турецкий. Тогда я не обратила внимание, а сейчас в разговоре с вами я понимаю, насколько это странно.

– «Мимесис» входит в число основополагающих трудов в истории литературной критики и, как я уже сказал, был написан в Стамбуле, в вашем университете. Как только вернусь в Бостон, я отправлю вам книгу на английском.

– Она переведена?

– Конечно. О ней даже написаны книги. В Стамбуле Эрих получил приглашение из нескольких американских университетов. Последним местом его работы был Йель. А «Мимесис» был опубликован в 1953 году в Принстонском университете.

– Значит, американцы воспользовались ситуацией и всех вас перевезли к себе.

– Я приехал иным образом. Но теперь вам выпадает очень важное задание.

– Какое задание?

– Переведите «Мимесис» на турецкий – пусть он вернется туда, где был написан.

Надо признать, эта идея меня очень вдохновила. И в самом деле, это было бы прекрасно. Макс продолжал каждой своей фразой меня будоражить, вносить в мою унылую жизнь яркие краски и дух приключений.

– Да, было бы замечательно.

– Вы поймете, насколько это важное задание, когда прочтете книгу. Вот и возможность сослужить вашей стране историческую службу. Вы мне обещаете?

– Обещаю! Но что же делает эту книгу такой важной, Макс?

– Вкратце рассказать невозможно.

– Тогда расскажите подробно.

Он ласково улыбнулся.

– Дорогая сударыня, мы здесь с вами ужинаем или урок проводим?

– Чтобы сделать ужин еще приятнее, сударь, прошу поддержать интеллектуальную беседу, тем более вы завтра уезжаете.

– Ладно, только чтобы вам еще больше захотелось перевести книгу, я постараюсь коротко объяснить. Эрих Ауэрбах со своим коллегой Лео Шпитцером пытались систематизировать понятие Weltliteratur, то есть мировой литературы. На самом деле эту концепцию предложил еще Гёте. Будучи в том числе и философом, Гёте старался постичь не столько литературу отдельных цивилизаций, сколько мировую литературу, единую для всех. Поэтому он уже в преклонном возрасте изучал фарси и читал великих поэтов Персии: Хафиза, Саади, а также Мевляну Джелаладдина Руми – ваше общее достояние. Он также написал знаменитый West-östlicher Divan.

– То есть «Западно-восточный диван»?

– Да, точный перевод такой.

– Макс, а почему вы назвали Мевляну общим достоянием?

– Потому что он жил в Конье[83], однако писал на фарси. Если бы он писал по-турецки, то не снискал бы мировой славы. Смотрите, ваши великие поэты Юнус Эмре, шейх Галиб ни в чем не уступают персидским, однако они неизвестны за пределами Турции, а вот Омара Хайяма, Саади, Хафиза, Мевляну читают во всем мире. В этом сыграл свою роль персидский язык и, конечно же, Гёте.

– Пожалуй, вы правы. Я с такой точки зрения никогда не смотрела.

– Если смотреть с близкого расстояния, ничего не увидишь. В общем, Лео и Эрих пытались систематизировать понятие Weltliteratur. «Мимесис» – это обширное исследование от Пятикнижия Моисеева и Гомера, то есть двух основ-ных источников западной литературы, до Пруста и Вирджинии Вулф. Но оно все равно ограничено Западом: собственно, его полное название – «Мимесис. Изображение действительности в западноевропейской литературе».

– Погодите, я запуталась. Книга о мировой литературе, пишут ее в самом Стамбуле, а про восточную литературу забыли?

– Справедливости ради надо сказать, что книга все же посвящена литературе Запада. Эрих все время жаловался, что в Стамбуле ему не достает источников, он не мог найти нужные ему книги.

– Тогда я расскажу вам, Макс, восточную притчу о книгах. У нас такие притчи называют «месель». Вам знаком имам аль-Газали?[84]

– Конечно!

– Аль-Газали закончил обучение в Багдаде и возвращался с караваном в город Тус. Но по пути караван ограбили разбойники и отобрали все золото и серебро. У аль-Газали с собой была лишь одна сумка, и ее забрали. Все смирились со своей судьбой, однако аль-Газали принялся искать разбойников. После нескольких месяцев поисков он наконец нашел пещеру, где они прятались, и потребовал назад свою сумку. Караульные уже собирались убить этого безумца, но главарь разбойников услышал шум и спросил, что происходит. Ему ответили, что пришел какой-то сумасшедший и требует свою сумку. Главарь приказал привести к нему юношу и спросил:

– Сынок, мы отобрали имущество у всех, и никто слова не сказал. Что такого еще более ценного в твоей сумке, что ты подвергаешь свою жизнь опасности, придя сюда?

Аль-Газали ответил:

– Мое имущество ценнее всего, ведь в сумке записи моего багдадского учителя.

– Отдайте юноше его сумку, – приказал главарь, – накормите, и пусть идет.

Затем он повернулся к аль-Газали:

– Я возвращаю тебе твои записи, но, если хочешь стать ученым человеком, не забывай кое-что.

– Что?

– Если у тебя можно украсть знания, то у тебя их и нет.

Макс рассмеялся:

– Прекрасная притча. Итак, у нас западная книга и восточная притча. Это протест Востока против «Мимесиса»?

Я тоже засмеялась.

– Возможно. Если бы он в Стамбуле познакомился с богатыми восточными источниками, он бы, как Гёте, смог постичь Weltliteratur. Однако, как я понимаю, он работал исключительно с Westliteratur[85]. Но я все равно буду ждать от вас книгу и переведу ее.

– Вы могли бы поделиться своими мыслями в предисловии.

– Конечно!

– Я уверен, что и письма Эриха станут для вас важным документом, ведь в них он рассказывает о вашей стране, о первых годах Республики, об Ататюрке.

– А вы помните, что он говорил об Ататюрке? Потому что сейчас идут большие споры, не был ли он еще одним из диктаторов того времени.

– Ауэрбах точно отделяет его от современных ему диктаторов: он описывает Ататюрка как ироничного, умного и веселого человека, но в письмах к Вальтеру Беньямину[86] не одобряет поспешности, с которой молодая Республика стремилась покончить с исламом и старой культурой, изменить письменность и язык[87]. В своих письмах он упоминает «горький хлеб чужбины». Это отсылка к семнадцатой песни «Рая» в «Божественной комедии» Данте: «Ты будешь знать, как горестен устам чужой ломоть, как трудно на чужбине сходить и восходить по ступеням»[88].

– «Горький хлеб»?

– Да, рассказывая о своей жизни в Стамбуле, он проводит параллель с горьким хлебом, который ел пророк Иезекииль и народ израильский во времена Вавилонского плена. Один этот пример показывает, что широкое мировоззрение Ауэрбаха простиралось от Ветхого Завета до Данте, а от него – к своему изгнанию.

– Да, Макс, а также показывает вашу широкую эрудицию. Я могла бы вас слушать дни и недели напролет.

Он покраснел, слегка кашлянул и попытался сменить тему, предложив на этот раз поднять бокалы за Ауэрбаха и «Мимесис».

– Макс, верно ли написал тот студент? В самом ли деле, не будь Гитлера, сюда никто бы не приехал?

– Если быть честными, то да. Турция для нас была страной с совершенно чужой культурой, о ней было известно очень мало. Мы ничего не знали кроме того, что Османская империя распалась и ее сменила Республика, проводящая реформы по западному образцу, а о языке мы не имели ни малейшего понятия. Приехавшие же составляли костяк немецкого научного сообщества, были учеными с мировым именем.

Он рассмеялся:

– Кроме меня, конечно. Только представьте, в те времена на всю Турцию был один медицинский факультет, и то неполноценный. А что было с другими направлениями, можете догадаться. Ататюрк хотел поскорее вестернизировать страну, и эту задачу взяли на себя немецкие профессора. Дав образование элите страны, они положили начало традиции, которая будет переходить из поколения в поколение. Например, систему музыкального образования создал Пауль Хиндемит, всемирно известный композитор. Это своего рода чудо.

– Когда вы приехали, какой была Турция?

– В сравнении с теми, кто эмигрировал в 1933 году, я приехал поздно – в начале 1939 года. Но даже тогда Турция была аграрной страной с населением семнадцать миллионов человек. А сейчас сколько?

– Семьдесят миллионов. Макс, я читала, что преподавателей-евреев выгнали из университетов Германии в 1933 году, устраивали бойкоты и тому подобное. К 1939 году произошло, конечно, множество других трагических событий. Почему же вы уехали так поздно?

Мы постепенно переходили к сути.

– Причина очень проста. Я не еврей, мои родители буржуа и католики.

– Тогда почему вы покинули Германию в 1939 году?

– Вот это я и собираюсь вам рассказать, только не знаю, откуда начать.

– Пожалуйста, начните как можно раньше – с вашего детства, с юности.

– Ладно, но приготовьтесь слушать долгую историю.

– Я готова. Только у меня будет к вам просьба: я могу записать ваш рассказ себе на память?

Он слегка нахмурился. Было видно, что он колеблется.

– У меня нет никакой цели. Я просто чувствую, что, когда вы уедете, в моей жизни образуется пустота. Я смогу заполнить ее, только слушая ваш голос и читая книги о той эпохе. И конечно, переводя «Мимесис», – прибавила я, смеясь.

Макс расплылся в улыбке:

– Пойдет! Записывайте.

Я достала маленький цифровой диктофон, который взяла из дома, и положила на белую скатерть, подвинув поближе к нему. Постоянно мигающая красная лампочка словно подчеркивала важность того, что мне предстояло услышать.

Тем субботним вечером ресторан был переполнен. Опытные официанты в черной форме ловко сновали между столиками.

Профессор Максимилиан Вагнер начал свой рассказ:

– Как я уже сказал, я родился в зажиточной семье, у которой даже были претензии на дворянство, и получил прекрасное образование. Мой отец был знаменитым судьей, а мать – замечательной пианисткой. Мои детство и юность прошли за занятиями латынью, древнегреческим, философией, литературой, историей, музыкой. Удивительно рано я стал ассистентом в университете.

Это были счастливые дни, у меня не было никаких забот. Все было прекрасно: профессора, коллеги, студенты и наш любительский струнный квартет, который собирался раз в неделю, где мы играли полюбившиеся нам произведения. Мир казался нам прекрасным. Иногда звучало имя бывшего ефрейтора по имени Адольф, который устраивал беспорядки в мюнхенских пивных и имел проблемы с полицией, но чаще всего мы просто смеялись. Никто не воспринимал его всерьез.

Затем я познакомился с Надей. Она изучала историю. Помню, я сперва подумал: «Какая славная девушка». А через несколько дней уже говорил: «Какая красивая девушка». Еще через неделю: «У нее прекрасные глаза». А потом: «Ее лицо, глаза, фигура словно созданы гениальным художником». Я заметил, что думаю о ней и вне занятий. Когда я утром собирался идти в университет, меня охватывало сладкое волнение, что я ее увижу. Она буквально захватила мои мысли: за приемами пищи, игрой в квартете, когда я вечером ложился спать… Ее изящные, словно летящие движения и чудесные губы, сложенные как у обиженного ребенка, не выходили у меня из головы. Она ни о чем не подозревала, а я примерно за месяц влюбился в нее без памяти. Шел 1934-й. Гитлер был у власти уже год, и тот знаменитый закон…

– Закон о гражданской службе.

Макс удивился:

– Откуда вы знаете?

– Я же сказала, читала. Но вы продолжайте.

– Это был страшный и неожиданный удар. Мои университетские преподаватели-евреи были вынуждены уйти с работы. Тогда же началось давление и на студентов-евреев, им стало невозможно учиться. Учащиеся в университете нацисты сеяли ужас вокруг себя. Надя упорно продолжала ходить на занятия, но однажды я увидел, как во дворе к ней пристали гитлеровцы, и немедленно вмешался.

– Да, – вставила я, – невеселые вещи происходили вокруг. Взять тот же день бойкота евреев.

Я рисовалась своими знаниями, но на самом деле мне хотелось чуть задержать рассказ профессора. Мне было так интересно, так волнительно, что я намеренно тянула, чтобы быть немного более готовой.

– Да, вы правы. Бойкот евреев был первым варварским актом, придавшим нацистам смелости. Они нагрянули и к отцу Нади в его ателье и жестоко избили беднягу.

– Разве не мог немецкий народ остановить это зверство?

Максимилиан улыбнулся:

– Вы явно читали книгу Хирша. Хирш так и не простил немцев за то, что они молчали в те дни, но я считаю, он не вполне прав.

– Почему?

– Народ может действовать только организованно. А по одному люди беспомощны перед лицом жестокости, таков уж закон. Немцы не могли ничего поделать. Но политические партии и другие организации, конечно же, виновны.

– Все равно не понимаю. Как можно молчать, когда притесняют твоего соседа?

Максимилиан посмотрел мне прямо в глаза.

– Вспомните, что происходило 6–7 сентября 1955 года, к тому же прямо здесь, в Пере. Разве не разграбили все греческие лавки, разве группы дикарей не вышли на охоту за всеми, кто не был турком и мусульманином? Разве это не было линчеванием?

– Было.

– Так смогли ли обычные люди как-то воспрепятствовать?

– Насколько я знаю, нет. Только несколько турок спасли жизнь своим соседям грекам и армянам.

– То есть это были поступки отдельных совестливых людей.

– Да.

– Поймите меня правильно. Я говорю это не для того, чтобы обвинить турецкий народ или сравнить произошедшее со зверствами нацистов. В истории каждой страны происходило такое, и простой народ не в силах сопротивляться. Что я вам сказал немного ранее? Всякая власть убивает! Где-то меньше, где-то больше.

– Я поняла, профессор, вернемся к вашему рассказу.

– Вы ведь обещали не говорить «профессор»?

Я положила ладонь на его руку.

– Невольно вылетело. Хорошо, Макс, пожалуйста, продолжайте.

Он шутливо погрозил пальцем:

– Чтоб такое больше не повторялось!

Я рассмеялась. Теперь я расслабилась и была готова слушать.

– Хорошо, Макс… Вы рассказывали, что нацисты пристали к Наде во дворе университета. Что было потом?

Он не ответил, только устремил взгляд в точку на белой скатерти. Некоторое время он сидел так, не шевелясь. Затем, словно описывая то, что видит, заговорил монотонно и без пауз.

Маленькая красная лампочка диктофона мигала, не переставая.

Официанты подходили, подливали вино, меняли тарелки. Иногда профессор продолжал рассказывать, не обращая внимания, а иногда ждал, когда они уйдут, отпивал немного из бокала, даже говорил пару слов на другую тему. Потом он снова смотрел в одну точку на скатерти и продолжал с того места, где остановился.

Иногда я не могла слушать. Порой хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться, порой – вскочить с места и кричать, громко протестовать. Но я старалась, насколько было возможно, сохранять спокойствие, следила, чтобы не сделать лишнего движения и не отвлечь его.

Там, где я не могла больше вынести, я делала вид, что слушаю, а сама старалась занять мысли другим. Только бы мне не помешать ему рассказывать, думала я. Даже если я сейчас не слушаю, диктофон все равно все записывает. Потом я смогу послушать в нужном мне темпе, делая перерывы.

Однако в какой-то момент я не выдержала и вскочила на ноги. К глазам подступили слезы, сдавило горло. Ничего не говоря, я пошла в туалет. В ту минуту у меня не было сил что-либо говорить.

Когда я вернулась, его не было. Я испугалась и в панике взглянула на стол: диктофон был на месте, красная лампочка мигала.

Вскоре пришел профессор. Он вдруг будто отдохнул, на лице была улыбка. Возможно, рассказывая свою историю, он хоть немного снимал с души тяжесть.

– Простите, Макс, я вас прервала.

– Не страшно, – проговорил он тоном мудрого человека, пережившего величайшее горе. – Даже хорошо, что мы передохнули.

Мы немного продлили наш перерыв: выпили вина, попросили официантов убрать со стола и принести фруктов. Затем он снова вперил взгляд в скатерть и продолжил рассказывать тем же образом. Иногда он щурился, и его лицо искажала боль, а иногда во взгляде проблескивала надежда, и глаза светились приглушенным светом, как две из сотен лампочек отеля «Пера Палас». То, что он видел в этой белой точке, причиняло ему страдание, потом вселяло надежду, которая разбивалась о жестокую реальность. Но его голос оставался таким же монотонным.

Когда он рассказывал, его лицо все больше оживало. Я чувствовала, что ему становится легче от того, что он делится тяжелым грузом на сердце. Ведь ему оставалось жить менее года, кто-то должен был узнать его историю.

Ресторан потихоньку пустел. Становилось тише, и голос профессора звучал отчетливей. Официанты клевали носом в стороне, давая понять, что ждут, когда последние посетители встанут и уйдут.

Я мягко коснулась его руки. Он не обратил внимания и продолжал говорить, а закончив рассказывать эпизод, поднял голову и посмотрел на меня.

– Не обижайтесь, но кажется, нам пора вставать, – прошептала я, – кроме нас, никого не осталось.

Он растерянно оглянулся.

– Конечно, конечно.

Он поднял руку и попросил счет. Главный официант уже держал чек в руках – он сразу подошел и положил его на стол. Макс написал, в каком номере живет, и расписался. Уходя, я оставила немного чаевых. Мы прошли в лобби.

– Я обязательно должна дослушать вашу историю, – сказала я. – Бар тоже скоро закрывается. Хотите, поищем другое место на улице?

– Нет, не будем выходить в такой час. Поднимемся ко мне в номер, я угощу вас напитками из мини-бара.

Наверное, так было удобнее всего. Все равно Керем у отца, нет необходимости возвращаться домой к определенному часу. Мне действительно хотелось узнать, чем все закончилось. Ничего страшного, если я посижу в его номере час-другой, однако звонить Ильясу в такое время будет неправильно. Ну и пусть, сяду в одно из такси, ждущих перед отелем.

Мы с Максом зашли в знаменитый лифт и под взглядами ночного дежурного на ресепшн поднялись наверх. В номере мы расположились в уютных креслах, Макс достал из мини-бара коньяк.

Наполнив бокалы, он продолжил:

– Я могу многое вам рассказать о своей жизни в Стамбуле, о преподавателях и об университете в тот период, но чувствую, что сейчас не время.

– Вы правы. Пожалуйста, расскажите про Надю. Вы сумели ее найти?

Он покачал головой.

Мы некоторое время посидели в тишине, затем начали пить.

Профессор дошел в своем рассказе до конца 30-х годов. Когда он собирался с мыслями, чтобы продолжать, я вспомнила о бедной бабушке Айше. Ее беды начались вскоре после этого времени.

Профессор словно накапливал силы, чтобы рассказывать так же плавно, как в ресторане. Как люди, готовящиеся к долгому и тяжелому путешествию, он сел поудобнее и заговорил на приятные темы.

Постепенно бутылка опустела. Макс улыбнулся, словно был рад отвлечься, переведя разговор на другую тему, и поднялся с места. Подойдя к телефону, он заказал бутылку коньяка «Мартель». Мы молча ждали, когда ее принесут, и чем дольше молчали, тем невыносимей становилось напряжение. Наконец официант принес коньяк, и мы снова наполнили бокалы. Все так же монотонно он продолжил с того места, где остановился в ресторане.

Я сразу включила диктофон на журнальном столике. Красная лампочка начала мигать.

Сперва я слушала, не шевелясь, затем начала ходить по комнате, чувствуя желание что-то сделать, как-то вмешаться. Конечно, я не могла ничего изменить в событиях шестидесятилетней давности. Но у меня никак не получалось смириться.

Я вела запись, и мне не нужно было бояться, что я что-то упущу из рассказа профессора. Время от времени мне помогало думать о другом.

Я размышляла о своем времени, о людях вокруг меня. Такого кровопролития, такого страшного горя не было. Но люди все равно днем и ночью думали, как бы еще усложнить жизнь, сделать ее невыносимой, причинить больше несчастья, и делали для этого все. К счастью, им не всегда выпадал удобный случай, как это было в годы молодости профессора.

Я заметила, что Макс охрип. Вскоре он совсем замолчал. Было видно, что он очень устал и страшно побледнел. Его морщинистые руки дрожали. Он устал и физически, и морально. Но в любом случае мы приближались к развязке. Он еще немного поговорит, затем я уложу его спать и пойду.

– Вы очень устали, Макс. Но осталось, наверное, чуть-чуть, и я оставлю вас отдыхать.

Его ответ меня очень удивил:

– Нет, осталось не чуть-чуть. Главная история только начинается.

– Тогда, пожалуйста, ложитесь в кровать. Если не заснете, завершите историю. А заснете – завтра вкратце расскажете.

Он порывался было возразить, но поскольку действительно ослабел, послушал меня. Я помогла ему раздеться и надеть пижаму и уложила его в постель.

Профессор лежал на боку, а я сидела в кресле рядом с ним. Его голос звучал устало, надломленно.

Он водил меня между разными людьми, между Румынией, Германией, Стамбулом, Анкарой, а я горевала и тревожилась. Затем картины перед моими глазами стали блекнуть и распадаться, и Макс замолчал. Он спал, дыша тихо, но ровно.

Я бесшумно встала и стала смотреть из окна на Золотой Рог, на бульвар Тарлабаши, забитый автомобилями в субботний вечер. Может быть, уйти? А если он скоро проснется и захочет продолжить? Затем, внезапно решившись, я сняла пиджак и тоже легла в кровать и обняла его со спины – так же, как это было в мотеле «Блэк Си». Я тоже очень устала. Казалось, он меня не заметил, но затем, не меняя положения, он сказал:

– Спасибо.

* * *

В самолете темно. Шторки опущены, и нельзя увидеть, светло ли снаружи. Я думаю, какими же далекими кажутся большинству из ныне живущих людей события, удаленные от нас на расстояние короче одной человеческой жизни.

Можно ли представить, что столько переселений, бедствий, сокрытых трагедий не оставят свой след в следующих поколениях? Хотя эти люди и не испытывали того, что испытал профессор, разве их не воспитывали те, кто это пережил? Они спят в крохотном самолетике посреди огромного неба и не подозревают о целом мире за шторками иллюминаторов – и какой же мрачный этот мир!

Пассажиры то и дело просыпаются. Все больше людей поднимаются в туалет, большинство – пожилые мужчины. Наверное, их вынуждают проблемы с простатой. Как странно видеть незнакомых людей, занятых ночными делами. Они не знают, что я перестала копировать и приводить в порядок записи о днях визита профессора и теперь пишу о них.

Если бы они прочитали только эти страницы, то удивились бы, как это я легла в постель и прижалась к незнакомому мужчине. Но если бы они знали историю Макса, если бы, борясь с сонливостью, слушали его вкрадчивый голос…

После небольшого перерыва пора закончить эту главу.

* * *

Когда я легла в постель и прижалась к профессору со спины, то услышала, как он меня поблагодарил.

– За что? – спросила я.

– Мне будет легче рассказать то, что было потом.

– Я не в первый раз вас обнимаю, Макс.

– Да, знаю. За это тоже спасибо. Вы спасли мне жизнь.

В этот раз мы оба были одеты, но меня снова, как в тот первый раз, охватило яркое чувство почти что осязаемой нежности. Я положила голову ему на спину и замерла, вдыхая его аромат.

Его усталый голос теперь превратился в шепот.

Уверенная в том, что чуть позади меня на журнальном столике мигает красная лампочка, я просто слушала голос Макса. Вникать в смысл его слов было невыносимо.

Крепко обняв этого несчастного человека, словно желая исцелить его своей силой, я уснула, размышляя о страшной трагедии.

Меня разбудил телефонный звонок. Был почти полдень. Ильяс спрашивал, во сколько заехать.

– Домой не заезжай, Ильяс. Приезжай в два к «Пера Палас», там встретимся и заберем профессора.

– Хорошо, Майя-ханым, – ответил он.

Профессора не было рядом, не было его и в комнате, но из ванной доносился звук льющейся воды. Вскоре он вышел в белом банном халате. Он уже пришел в себя и улыбнулся мне:

– Как же крепко вы спали! Ах, сладкие сны молодости…

Я тоже встала и приняла душ, пришла в себя. После бессонной ночи, алкоголя и слез под глазами были темные круги, а лицо отекло. Я подержала холодный компресс. Мне не хотелось, чтобы Макс видел меня некрасивой.

Потом мы заказали завтрак в номер. Любуясь видом на Золотой Рог, мы выпили крепкий свежесваренный кофе, съели вареные яйца и немного сыра.

После завтрака мы с профессором собрали его чемодан. Улыбаясь мне, он повязал на шею лиловый шарф. Затем достал из чемодана письмо и протянул мне:

– Вот письмо, о котором я вчера говорил.

Читая его, я не смогла подавить рыданий. Макс стоял ко мне спиной и не видел моих слез, но мне все равно было тяжело читать. Почему он не поворачивался? Или он тоже прятал от меня глаза? Медленными шагами он ушел в ванную, хотя был там недавно.

Я быстро переписала письмо. Когда я дописывала последние слова, он вернулся. Я протянула ему письмо, и он положил его в чемодан. Я сложила и убрала копию в карман.

– Я буду о нем заботиться, – сказала я, прижав руку к карману.

Макс улыбнулся. Больше мы ни о чем не говорили. Мы еще немного посидели тихо в номере, затем спустились вниз. Счет за номер должен был оплатить университет, а профессор рассчитался за остальное – еду, напитки и тому подобное. В руках он нес скрипку. Служащий отеля спустил вниз его чемодан и передал Ильясу.

Мы сели в машину и поехали. До самого аэропорта ни о чем не разговаривали, как и за завтраком.

Был воскресный день, и на дорогах было относительно свободно.

Когда я провожала профессора в терминале, он поцеловал меня в щеку и тихо сказал:

– Спасибо. За все.

Затем зашагал прочь, не оглядываясь. Его черное пальто, шляпа, скрипка, чемодан и лиловый шарф скрылись из виду.

14

Невозможно описать, какую пустоту я ощутила, когда он уехал. В один миг весь мир изменился, стал совсем другим. По аэропорту бегали люди с чемоданами, спеша попасть из города в город, из страны в страну, а мне вся эта суматоха показалась бессмысленной.

Когда Ильяс вез меня домой, я смотрела на улицу: как же много машин вокруг! Как много людей, отчужденных друг от друга, ничего не знавших о жизни другого. Жизнь текла своим чередом в разных заботах, в погоне за разными целями. Но никто не знал чужую историю.

Придя домой, я упала в кресло. Остаток воскресного дня мне хотелось провести, двигаясь как можно меньше.

Я вытащила из сумки диктофон. На этом маленьком устройстве хранилось все, что Макс рассказал со вчерашнего вечера до этого утра. У меня в руках была невероятная история, я чувствовала, будто вот-вот раскрою тайну жизни.

За последние несколько дней я узнала много нового. Какие невероятные события происходили на этой земле всего несколько поколений назад! Что творилось с людьми в этом мире! Теперь я знала то, о чем на прошлой неделе и не подозревала. События шестидесятилетней давности теперь стали мне известны. И как много еще предстояло восполнить, изучить, открыть.

Так я думала, однако понимала: даже если я узнаю все, что меня интересовало, само по себе это будет лишено смысла.

Зачем знать со всеми историческими подробностями все, что пережила бабушка Мари? Зачем знать, что происходило в какие-то дни шестьдесят, сто, шестьсот лет назад? Я теперь понимаю, что пережили в этом городе профессор, Надя, множество других людей из воспоминаний Макса, и что мне было с этим делать? Все эти знания обретут смысл, только если станут историями этих людей.

В бегущих по аэропорту людях, нервных водителях на дорогах и их пассажирах, толстухах из университета, покупателях в магазинах меня могло заинтересовать только одно – их личная история.

Каждая история могла быть не менее интересна, чем события нашей собственной жизни. Лишь бы только она была правдивой. В конце концов, разве каждая отдельная история не содержит в себе рассказ о всем человечестве и о стремительно текущей жизни?

Я снова посмотрела на диктофон у меня в ладони. Надо было встать и заменить в нем батарейку, а затем переслушать запись от начала до конца, и даже сделать это несколько раз. А потом нужно было рассказать эту историю – написать ее. Только рассказывая об этих событиях, я могла осознать прошлое. Не обязательно было описывать все точь-в-точь. Можно было, при необходимости, чуть отойти от повествования профессора, ведь история одного человека – это история всех людей.

Но начну я завтра. А в то воскресенье мне хотелось провести день сидя в кресле и ничего не делая. После таких насыщенных событиями дней мне нужно было немного прийти в себя.

Я закрыла глаза и вспомнила время, когда я только-только стала подростком. Тоскливые и бессмысленные воскресные дни тянулись, как жвачка. Папа с увлечением смотрел футбол по черно-белому телевизору, где картинка на экране казалась поблекшей при дневном свете. Мама либо готовила на кухне, либо, сдвинув брови, разгадывала кроссворды за кухонным столом. Мне же ничего не оставалось, кроме как скучать. Я брала какой-нибудь роман и закрывалась у себя в комнате, а потом засыпала. Брата не бывало дома. Мне же было некуда пойти. В доме стоял запах бытового газа и еды, за много лет пропитавший все вокруг.

В тот день я ощутила то же самое. Все, что за одну неделю перевернуло мою жизнь с ног на голову, пробудило мое любопытство, растормошило и оживило, – все ушло вместе с Максом. Скоро Ахмет должен был привезти Керема. Мы снова начнем проживать один и тот же день, каждый раз исполнять свои обязанности, ложиться спать вечером, чтобы утром проснуться и начать все заново.

Я поеду в университет, вернусь домой и поужинаю, лягу спать, а на следующий день снова поеду в университет, вернусь домой и поужинаю, лягу спать, а на следующий день снова поеду в университет, вернусь домой и поужинаю, лягу спать, а на следующий день снова поеду в университет, вернусь домой и поужинаю, лягу спать, а на следующий день снова поеду в университет, вернусь домой и поужинаю, лягу спать, а потом снова поеду в университет… И так пройдет, может быть, тридцать лет.

Та же дорога, те же люди, те же разговоры.

Да, погрузиться в историю профессора станет для меня спасением.

Тем более оставался еще Сулейман. Увидев, что я забрала скрипку, он точно еще больше разозлился. Уж не знаю: он спрятал ее, чтобы продать или чтобы нам отомстить?

Керем вернулся и сразу сел за компьютер. Я сказала ему, что завтра в школу рано вставать и надо лечь спать пораньше. Он не возражал и отвечал лишь «ага, ладно», конечно же, чтобы от меня отделаться.

Я не нашла в себе сил оторвать его от злосчастной машины, приковавшей все его внимание. Едва переставляя ноги, я ушла в спальню. Однако в постели сон не шел. Да и усталости я не чувствовала – не удивительно, что мне не спалось в такой ранний час.

Ворочаясь с боку на бок, я увидела на тумбочке распечатки и лениво потянулась за ними. Я решила посмотреть еще немного про «Струму», прибывшую из Румынии и брошенную на произвол судьбы у берегов Стамбула. Довольная, я принялась читать: узнаю новое по интересующей меня теме и отвлекусь, пока не потянет спать.

Но происходящее на «Струме», ждущей в водах Черного моря, вгоняло в тоску: на обеих нижних палубах кают было мало и для сна не хватало места. Даже пространство, где можно было подвигаться в течение дня, было ограничено. Не было ни ванны, ни душа. Сложно было найти даже раковину, где помыть младенца. Постирать тоже было невозможно, люди не меняли одежду. Что еще хуже: на 769 человек был всего один туалет, и у его дверей образовывалась бесконечная очередь, поэтому пассажиры справляли нужду снаружи. Загаженная палуба стала скользкой, а по кораблю распространилась невыносимая вонь.

Стояла страшная антисанитария. Двадцать врачей из числа пассажиров пытались помочь больным дизентерией, лекарств не хватало, и их давали крошечными дозами. Двое молодых людей в таких условиях повредились рассудком.

Условия на корабле были ужасающие. Пассажиры страдали от бессонницы, и день начинался в 4–5 утра. Заранее назначенные дежурные шли на палубу и ведрами поднимали морскую воду, чтобы люди могли умыться.

Из-за дефицита топлива чай раздавали раз в три дня. Иногда, чтобы вскипятить воду, разламывали и сжигали деревянные ящики из-под овощей. В качестве еды всем давали по одному апельсину, немного фисташек и кусочек сахара. Горячее готовили только раз в несколько дней. Хлеб, как самую ценную пищу, пассажирам не выдавали. Всем детям полагалось по полстакана разведенного сухого молока и одно печенье.

В Турции, Палестине и США евреи, пользующиеся политическим влиянием, пытались что-то предпринять. Важные представители еврейской общины Стамбула Шимон Брод и Рифат Карако делали все возможное, чтобы спасти пассажиров «Струмы», давали всевозможные обещания официальным органам, чтобы те позволили людям сойти с корабля и добраться до Палестины по железной дороге, но их усилия ни к чему не привели.

Британское правительство и секретная служба всячески старались скрыть от общественности бедствие «Струмы» и не пустить евреев в Палестину.

В то же самое время на корабле продолжалась жизнь. Об этом сохранились исторические свидетельства, которые вселяли веру в человека, несмотря на столь трагические обстоятельства.

Находящийся на корабле раввин поженил юную пару. Пассажиры придумывали мероприятия, чтобы раскрасить пустые дни. Двое музыкантов каждый вечер давали концерты, начались занятия в группах по изучению еврейской литературы и истории.

В том году Стамбул переживал небывалую зиму, все вокруг заледенело. Однако стамбульские евреи, чтобы приободрить беженцев, развели на берегу костер. Чтобы поддерживать огонь, который было видно с корабля, на берег непрестанно носили дрова.

* * *

Среди описания стольких бед, таких страшных подробностей, от которых стыла кровь в жилах, было приятно встретить эти теплые строки. Мне полегчало. Поэтому, наверное, я сумела уснуть.

Приехав на следующее утро в университет, я поняла, что Сулейман что-то устроил: секретари, работники администрации, уборщики странно на меня смотрели и перешептывались, но замолкали, когда я приближалась.

В глазах мужчин я видела похоть, в глазах женщин – презрение. Не могли же они подумать, что я переспала с восьмидесятисемилетним стариком? Однако, судя по их поведению, они поверили в эту нелепицу. Происшедшее будто оживило сотрудников ректората. Я за эту неделю увяла, а они расцвели. Интересно, знает ли обо всем ректор? Дошли ли до него эти сплетни?

В обычной ситуации я бы справилась с этим вздором, но не на той неделе: у меня не осталось ни сил, ни надежды, я была разбита, изнурена, вымотана.

Причиной тому был не только отъезд Макса. Судьба Нади переплелась с судьбами моих бабушек, и это причиняло мне огромную боль. Истории трех не знавших друг друга женщин, крымчанки, армянки и еврейки, убили всю мою веру в этот мир и в человечество, почти отняли у меня желание жить.

Столкнувшись с таким злом в людях, я совсем оцепенела. На той неделе у меня не было сил разбираться с университетскими работниками, их сплетнями, хитрыми Сулейманами, которые с бесконечным наслаждением строили козни. Мне хотелось сбежать.

Мгновенно приняв решение, я встала из-за стола и вышла на улицу. Меня не будет в университете как минимум неделю. Справку от врача я уж как-нибудь раздобуду. На меня разозлятся, но будь что будет.

За последнюю неделю я очень изменилась, взглянула на свою жизнь со стороны, многое переосмыслила. Дойдя до площади Беязыт, я поймала такси. Не было ни дождя, ни снега, но погода была пасмурная и серая.

Придя домой, я позвонила секретарю ректората, сказала, что заболела, буду отсутствовать на работе несколько дней, отправлю больничный, и, не дожидаясь ответа, повесила трубку.

Дома был беспорядок: раковина загрязнилась, надо было поменять постельное белье, протереть пыль, в комнату Керема вообще было страшно зайти, однако я ни к чему не прикасалась.

Посидев неподвижно несколько минут, я набрала номер Тарыка.

– Встретимся вечером?

– Ого! – воскликнул он радостно. – Старик уехал?

– Да!

– Давай. Я заеду за тобой в полвосьмого?

– Нет, я к тебе приеду.

– Хорошо. Ладно, бай!

Затем я задернула шторы в спальне, в кромешной темноте легла в постель и заснула беспробудным сном.

Под вечер меня разбудил дверной звонок. Это Керем. У него были ключи, однако он все равно звонил.

– В школе все хорошо? – спросила я.

– Да, – ответил он и ушел к себе в комнату.

Очевидно, наши отношения, и так висевшие на волоске, снова испортились.

Я легла в ванну с горячей водой и оставила течь тонкую струйку из крана. Мне нравилось слушать этот звук, а не просто лежать в неподвижной воде. От горячей воды и пены стало легче и усталому телу, и истрепанным нервам. Закрыв глаза и погрузившись в ласковые объятия воды, я попыталась осмыслить, что произошло за последнюю неделю. Однако у меня ничего не вышло, мысли путались.

Затем я оделась, сделала легкий макияж. Заказала для Керема жареные куриные крылышки, оставила на столе немного денег и ушла. Было восемь часов.

Апартаменты Тарыка находились в небоскребе. На входе стоял строгий охранник. Должно быть, Тарык дал ему знать, что я приду этим вечером, так как он проводил меня до лифта. Поднявшись наверх, я позвонила, Тарык открыл дверь сам. В доме больше никого не было, значит, он отпустил прислугу.

Его нельзя было назвать красивым, однако фигура была что надо, благодаря молодости, ну и, конечно, походам в спортзал три раза в неделю. Его квартира была обставлена в холодном, минималистичном стиле: не было ни дерева, ни узорных тканей, ни штор – ничего, что могло бы сделать обстановку более теплой. Все было белым, на стенах висели в основном металлические предметы. Однако с двадцать седьмого этажа открывался чудесный вид на Босфор. Окна в гостиной были от пола до потолка, и в них огни пролива сияли, как драгоценные камни. Фары машин, едущих вдоль набережной на азиатском берегу, подсветка Босфорского моста и военной школы Кулели[89], громадные корабли, проплывающие мимо, создавали сказочную картину.

Я почувствовала, как тяжесть на душе понемногу уходит.

– Давай выпьем вина, – предложила я.

– Я подготовил для тебя белый портвейн.

– Спасибо, но сейчас мне хочется красного вина.

У него всегда было прекрасное вино. В тот вечер он открыл бутылку замечательного итальянского «Амароне» и наполнил крупные бокалы. Быстро выпив первый бокал, он поцеловал меня, но я его оттолкнула.

– Что такое?

– Не хочу, – резко ответила я.

Он не стал настаивать, только спросил:

– Что с тобой случилось?

– Не знаю, – ответила я, слегка смутившись.

Я и правда не знала, что делала. Затем мы поужинали с видом на Босфор за столом из стекла и металла. Тарык был без ума от суши, поэтому заказал самые вкусные и свежие в лучшем японском ресторане города «Мори». Стиль «яппи»[90] был неотъемлемой частью его жизни.

– Так значит, твой старик уехал.

– Почему это он «мой»?

– Я просто так сказал.

– Ладно, раз так.

– Что он за человек?

– Долго рассказывать.

– Почему?

– Слушай, да обычный иностранец-профессор, – закрыла я тему.

Мне не хотелось обсуждать Макса с Тарыком, почему-то мне это было неприятно. Словно я проявляла неуважение к Максу.

– Ты расскажи, как тебе удается быть таким веселым?

– А почему мне не быть веселым?

– Разразился крупнейший экономический кризис. Доллар в одно мгновение подскочил до 1 700 000 лир. Банкротства, самоубийства, бизнесменов сажают в тюрьмы, банки разоряются… А ты занимаешься финансами. Как ты можешь оставаться таким спокойным?

– Потому что я умный.

– Что ты имеешь в виду?

– Учась в Брауне[91] и работая потом на бирже, я хорошо усвоил одну вещь.

– Какую? Скажи, чтобы и мы знали.

– Знать легко, но нужны крепкие нервы.

– Говори уже, не тяни!

Он расплылся в самодовольной улыбке. Ему нравилось говорить на эти темы.

– Нельзя идти за толпой и принимать решения в панике.

– То есть?

– Когда все покупают – продавай, когда все продают – покупай, и не поддавайся панике.

– Так вот как ты поступаешь в этом кризисе? Разве мы все не разорились на бирже?

Он расхохотался и, устроившись поудобнее в кресле, сделал большой глоток вина.

– Наоборот, мы все заработали.

– И я?

– Конечно. Ты сейчас заработала, как никогда в жизни. Сопровождала своего профессора и одновременно богатела.

По правде, у меня поднялось настроение, у кого бы не поднялось? По дороге сюда я представляла, как он скажет, что мои деньги пропали, – я бы страшно расстроилась, но все равно не стала бы его винить.

– Ну и как ты сотворил это чудо?

– Смотри, все перепугались, перевели все, что у них было, в валюту и вывели за границу.

– А ты что сделал?

– Не обменял ни куруша[92], оставил все в турецких лирах.

– Ты с ума сошел? Деньги превратились в фантики…

Я вспомнила времена, когда в Германии один доллар был равен 4,2 триллиона марок. Тогда немецкими банкнотами начали топить печи.

– В этом весь секрет. Объясню по-простому. Турецкая лира в один миг так обесценилась, что ставка «овернайта»[93] подскочила до девяти тысяч.

– И?

– И я вложил свои деньги и деньги всех клиентов, включая тебя, под этот процент. Ведь что такое девять тысяч процентов овернайт? Значит, каждый вечер твой вклад растет.

– Но в соотношении с валютой…

– Такая ситуация долго продолжаться не будет, увидишь, и доллар придет в норму. Доверься мне. Тем более, даже в валюте ты уже очень хорошо заработала!

– Сколько?

– С прошлого месяца сумма увеличилась как минимум вдвое. Но потерпи, это еще не конечный результат. В кризис зарабатывать лучше всего, только большинство людей этого не знают.

Я прикинула в уме: если сумма увеличится втрое, мне, возможно, даже не придется работать.

– За новоиспеченную богачку Майю-ханым! – поднял бокал Тарык.

– Ой, не говори так, терпеть не могу.

– Как не говорить?

– «Новоиспеченный богач». Знаешь, что значит нувориш?

– Нет, я не говорю по-французски.

– Это и есть «новый богач». Но так говорят про выскочек, из грязи в князи.

– Ой, брось эти глупости. Богач есть богач, какая разница, старый или новый!

Вот так и думали молодые бизнесмены, воспитанные в американских университетах. Для них люди делились на победителей и «лузеров», а единственным критерием были деньги. Я только что поняла, почему не захотела рассказывать ему о Максе и его жизни. Он бы все равно не понял, так далек он был от того мира. В новом мире не осталось людей, которые бы поняли рассказ о моих бабушках, Наде, Максе. Его бы не заинтересовала ничья «история».

Я отвернулась и задумалась, глядя на панораму Босфора. По какой-то причине те три женщины в моих мыслях существовали рядом. Я думала о них одновременно, будто они знакомы и разговаривают друг с другом. Надя была с «Голубым полком» и вместе с бабушкой Айше прыгала в водохранилище Кызылчакчак, а бабушка Мари плыла на «Струме». Три разные религии, три разные женщины, но общая судьба.

В школе я услышала фразу Ибн Хальдуна[94], которую запомнила на долгие годы: «География – это судьба». Вот и судьбы этих трех женщин были начертаны в согласии с географией и эпохой, в которых им довелось родиться.

Прошлое вдруг обрушилось на меня тяжелой ношей, я чувствовала, что не справлюсь с таким горем. Но все равно после визита к Тарыку мне стало легче. И честно говоря, себялюбие здесь тоже сыграло свою роль. Было приятно пользоваться вниманием такого привлекательного молодого человека, хоть краешком прикоснуться к его радостному миру материалистических ценностей. И в самом деле, мне помогло. К тому же я узнала, что богата. Чего еще желать!

А, еще был вопрос больничного. Брат Тарыка работал гинекологом, и я попросила, чтобы он выписал мне больничный на неделю. Тарык ответил, что это легко, и завтра его водитель отвезет справку в университет.

Он настоял довезти меня до дома.

Когда я вошла в темную квартиру, где свет пробивался только из-под двери Керема, я чувствовала себя гораздо лучше. Тяжелые тоскливые тучи внутри посветлели.

«Интересно, что сейчас делает Макс», – подумала я. Наверное, спит, ведь он тоже провел прошлую ночь без сна. Он хорошо держался, несмотря на свой возраст и болезнь. Я в свои годы не выдержала бы того, что он пережил.

Я поспала днем, поэтому сна совсем не было. Я включила компьютер и начала читать отзывы о «Мимесисе» Эриха Ауэрбаха. Везде книгу превозносили до небес, называли ее лучшим исследованием в истории литературной критики. Позже он написал книгу и о Данте.

Как и говорил Макс, перевод книг Ауэрбаха на турецкий может стать целью всей жизни. Как и рассказ о «Струме», и о неизвестной трагедии «Голубого полка». Может быть, мне этому теперь посвятить свою жизнь, этому отдать свободные от работы часы? Я задавала себе эти вопросы и чувствовала, как уменьшается внутри ощущение пустоты. Мне нужна была цель. В искусственном мире Тарыка иногда было приятно, весело, но смысла моей жизни он не придавал.

Нужно было собрать воедино рассказ профессора и записать историю Максимилиана и Нади. Я нажала на кнопку диктофона. Теперь горела не красная лампочка звукозаписи, а зеленый огонек.

История Максимилиана и Нади

15

1934 год, Мюнхен. Высокий и стройный молодой ассистент направлялся широкими шагами к небольшой группе во дворе факультета права. Его костюм, как всегда, сидел безупречно и подчеркивал изящество движений. Однако двигался ассистент поспешнее обычного.

В тот час в саду было тихо, и его уверенное движение к цели привлекло внимание окружающих. Максимилиан Вагнер вообще привлекал внимание.

Он привлекал внимание юных девушек красотой и обходительностью. Он привлекал внимание нацистов телосложением истинного представителя арийской расы – в нем словно воплотился ницшевский идеал «сверх-человека». Он привлекал внимание и преподавателей как трудолюбивый, свободномыслящий и очень молодой ученый.

Миновав сотни студентов, собравшихся во дворе, он приблизился к группе из десяти человек и остановился, резко топнув ногой. Студенты-нацисты отвлеклись от девушки, которую они взяли в кольцо, и перевели внимание на ассистента.

В 1934 году в Германии студенты проявляли почтение, если к ним подходил преподаватель. Даже если этому преподавателю было всего двадцать лет и он был лишь на год-два старше самих студентов. К тому же все были уверены, что в будущем этот ассистент станет уважаемым профессором, крупным арийским ученым, авторитетом мирового уровня в своей области, таким, в каких нуждалась великая Германия, которая вскоре будет править всем миром.

Вот поэтому университетские нацисты бросили толкать и пинать девушку и развернулись к Максимилиану Вагнеру.

Молодая девушка стояла посреди них, одной рукой прикрывая голову, а другой – горло, словно желая уменьшиться в размерах. Она так и застыла в этой позе, когда пыталась защититься от рук, таскавших ее за волосы, и грубых пальцев, сжимавших ей горло. Черные волосы растрепались, лицо покраснело, ее взгляд был полон страха и гнева.

Молодой ассистент протянул руку еврейке. Девушка, растолкав окружавших ее студентов, вышла из кольца и, не взяв руку Максимилиана, зашла ему за спину. Теперь она держалась прямее. Смущаясь, что стала центром всеобщего внимания, она стояла за спиной Максимилиана и, не глядя вокруг, смотрела в одну точку на его плече, которое было ей на уровне глаз.

– Вы же ариец! – сказал один из нацистов. – Зачем вы защищаете эту еврейку?

– Я не позволю несправедливо обращаться со своей студенткой, – ответил Максимилиан. – Вы не забыли, что здесь факультет права?

Недовольно бормоча, студенты разошлись.

Вскоре они остались вдвоем посреди двора, хотя взгляды все еще были направлены на них. Максимилиан повернулся и взглянул на девушку. В ее глазах читалось смущение, а также что-то вроде восхищения.

– Надя, вы в порядке?

– Большое спасибо. Сейчас лучше, конечно.

– Пойдемте, выпьем кофе, – предложил Максимилиан, жестом указывая дорогу.

Они зашагали по двору. Максимилиан удивлялся, как ему удается сохранять спокойствие и самообладание. Как он мог вести себя так уверенно рядом с девушкой, к которой уже несколько месяцев мечтал приблизиться? Возможно, сейчас между ними не было ничего личного, так как он просто выполнял свой человеческий долг.

А ведь уже недели, даже месяцы он думал о Наде каждый день, каждый час. Когда он видел ее в нескольких метрах от себя, он весь менялся – казалось, терял контроль над телом и мыслями.

Заходя с Надей в здание факультета, Максимилиан с радостью чувствовал, что в его жизни начался новый этап. Тем вечером они впервые сидели за одним столом и пили кофе. К кофе они заказали пирог «биненштих»[95], который поделили пополам.

В тот момент молодой ассистент был так рад видеть Надю рядом, что ни о чем не заботился, но на самом деле их положение было тяжелым. Ситуация ухудшалась с каждым днем. Надя понимала, что больше не сможет посещать занятия, и очень расстраивалась.

– Я готов давать вам уроки, – утешал ее Максимилиан, – пожалуйста, соглашайтесь. Я не могу смириться с такой несправедливостью.

Надя сидела, опустив голову.

– Те нацисты правы, вы ариец, – сказала она, прикусив губу. – Зачем вам идти на такой риск?

– Я в первую очередь юрист. Сейчас страна проходит через тяжелые испытания, однако вот увидите, здравомыслящие немцы выступят против, немецкий народ положит этому конец.

Надя грустно посмотрела на него. Казалось, она хочет что-то сказать, но не может. Она смотрела с благодарностью и теплотой, однако медленно покачала головой, словно собиралась отказаться.

– Пожалуйста, – настаивал Максимилиан, – позвольте мне давать вам уроки, если не ради вас, то хотя бы ради моей совести. Вскоре это безумие закончится, тогда вы сдадите экзамены и продолжите учиться.

– Я не уверена.

– Я не хочу, чтобы вы рисковали, приходя в университет. Студенты, увлекшиеся нацистскими идеями, с каждым днем все больше ожесточаются. На днях мой друг из профессоров показал мне письмо с угрозами от них. Они пишут страшные вещи. Если не хотите, чтобы я каждый день переживал за вас, примите мое предложение.

Нельзя было не заметить неуверенность Нади и ее страх, который она безуспешно пыталась скрыть. Но вскоре она подала первый знак, что ее упрямство смягчается:

– Раз вы считаете, что для меня опасно приходить в университет, значит, занятия будут не здесь.

– Нет, не здесь.

– А где же?

Максимилиан радостно заулыбался и впервые отважился положить ладонь на ее руку.

– Не волнуйтесь и не думайте об этом. Занятия будут проходить в самом надежном месте, никто вас не побеспокоит.

Спустя несколько дней ранним вечером Максимилиан был занят лихорадочной подготовкой в кабинете у себя дома. Он накрыл стаканы с фруктовым соком салфеткой, такую же салфетку положил на тарелку с печеньем.

Увидев, как мимо кабинета идет его мать, он выбежал:

– Мама, этот пиджак подходит к брюкам?

– Да, Макс, я же уже сказала, очень красиво.

– Да, сказала… А если мне снять пиджак? Сегодня тепло… Если остаться в рубашке и брюках… Может, надеть рубашку потемнее?

– М-м, да, у тебя есть потемнее, лучше ее надень.

Максимилиан побежал к себе в комнату. Мать закричала ему вслед:

– Как зовут девушку, с которой ты будешь заниматься?

– Надя! Она вот-вот придет, если я буду у себя, ты ее встретишь?

– Конечно, – ответила женщина и посмотрела на часы в коридоре. До начала занятия оставалось еще более получаса. Она тихонько рассмеялась.

Начиная с того вечера, Максимилиан занимался с Надей два раза в неделю. Они стали чаще встречаться и вне уроков, при каждом удобном случае. Надя, хотя сама почти не инициировала эти встречи, все же принимала его приглашения и не отказывала Максу.

* * *

В выходной день после обеда в зале звучали слаженные звуки четырех инструментов: двух скрипок, альта и виолончели. Каждую неделю Максимилиан и его друзья встречались, чтобы поиграть. В последние недели на репетициях квартета присутствовала и гостья – Надя.

В те дни они играли «Серенаду» Шуберта. Под проникновенные звуки музыки девушка встала и, открыв дверь, вышла на балкон. С балкона университетского здания виднелся внутренний двор. Поскольку был выходной, Надя могла спокойно приходить. Там она стояла неподвижно, повернувшись спиной к играющим музыкантам.

Закончив играть, Макс тоже вышел на балкон. Взяв девушку за плечи, он мягко развернул ее к себе. Вдруг ему защемило сердце: Надя была вся в слезах. Ничего не говоря, она взглянула ему в глаза, затем бросилась на шею и горько зарыдала.

Макс подождал, пока она успокоится, и спросил:

– Что тебя так расстроило?

Она молчала.

– Это потому, что композитор – австриец, как Гитлер?

Надя была не в состоянии отвечать:

– Потом расскажу.

Через несколько дней во время занятия у него дома Макс вспомнил об этом случае и снова задал вопрос. Надя мягко ответила:

– Возможно, я скажу бессмыслицу, однако такая красота пробуждает во мне не только радость, но и печаль. Наверное, я чувствую, что эта музыка выходит за пределы человеческого мира, и жизнь будто теряет смысл. Как человек мог такое написать, как? Это же глас Бога!

В те выходные Надя не пришла на репетицию квартета. Макс заговорил с друзьями о том, как на некоторых людей музыка влияет особенным образом.

Они обсудили, как некоторые люди переживают музыку сильнее других, как Толстой, написавший «Крейцерову сонату», не мог слушать музыку, когда работал или когда чувствовал себя особенно уязвимым. Великий писатель так погружался в звуки, что буря чувств захватывала его, как лист, носимый ветром, и потрясала до глубины души.

Макс объяснил друзьям, что Надя из таких людей. Для нее музыка была не просто «красивыми звуками», как для нас. Она потрясала все ее существо.

Прощаясь после репетиции, Макс сообщил друзьям о своем решении: он сочинит для Нади серенаду. Такую серенаду, в которую вложит весь свой музыкальный талант и все свое сердце. Отныне у него только одна цель.

Макс и Надя стали бывать вместе еще чаще. Они посещали рестораны, гуляли в парках, держась за руки. Со стороны они выглядели очень любопытно: высокий блондин и миниатюрная длинноволосая брюнетка с зелеными глазами. Надя была ни на кого не похожа, в ней сочетались и северные, и южные черты. Единственным местом, куда они не могли пойти, были концертные залы. Однажды они пришли на концерт, где под управлением знаменитого дирижера оркестр играл Пятую симфонию Бетховена. Надя сидела, покрывшись испариной, вцепившись руками в подлокотники, и наконец начала совсем задыхаться, так что Максу пришлось вывести ее из зала под неодобрительные взгляды зрителей. С каждым днем, проведенным вместе, Макс любил Надю все более страстно, однако он осознавал и другое: у девушки были очень слабые нервы, и она часто переживала срывы, которые заставляли ее трепетать, как осенний листок.

В те дни Макс начал перечитывать «Страдания юного Вертера» Гёте. Когда он в ранней юности читал этот роман впервые, ему понравилось, но он не понимал, почему эта книга вызвала волну самоубийств среди молодежи. Оказывается, чтобы понять глубинный смысл романа, нужно было безумно влюбиться. Теперь он сам испытывал подобное. Каждое мгновение дня и ночи было наполнено Надей. Он думал о ней, ведя занятия в университете, представлял ее образ, играя на скрипке, каждую ночь ложился в постель со словами: «Доброй ночи, любимая», утром вставал, говоря: «Доброе утро, Надя», считал каждый час в разлуке с ней потерянным временем, которое надо было с трудом перетерпеть. Его единственным утешением была работа над «Серенадой». Осмелиться на такое сочинение, когда уже существовала, пожалуй, самая известная в мире музыки «Серенада» гениального Шуберта, было безумием, но все же Макс не сдавался и, сидя в гостиной матери за роскошным роялем «Бёзендорфер», сочинял мелодии, подбирал гармонии и переносил их на нотную бумагу.

Шуберт написал «Серенаду» в 1826 году. Однажды воскресным летним утром он прогуливался с друзьями по городскому саду, когда заметил своего приятеля Людвига Титце, сидящего за столиком. Перед ним лежала открытая книга. Подойдя, Шуберт взял книгу и начал перелистывать страницы. Вдруг он остановился и указал на одно из стихотворений в книге: «Мне пришла в голову прекрасная мелодия, жаль, что со мной нет нотной бумаги». Его друг Доплер начертил нотный стан на обратной стороне билета, который у него был. Так Шуберт под звуки играющих в парке скрипок, среди снующих туда-сюда официантов и веселой толпы написал эту бессмертную мелодию. Оригинальной «Серенаде» была уготована мировая слава.

Для Макса это было большой неудачей. Его произведение волей-неволей будут сравнивать с «Серенадой» Шуберта, и сравнение будет совсем не в его пользу. Но он все равно был настроен дать своему сочинению такое название. Он и сам не понимал почему. Почему не соната или что-то подобное, а именно «Серенада»? Ведь музыкальных форм существует предостаточно. Когда он сам себе задавал этот вопрос, ответ был один: «Мне так захотелось!»

(Должна добавить кое-что как Майя. Мир, о котором рассказывал Максимилиан, кажется мне таким далеким, что невозможно поверить в его реальность. Не будь рассказчик таким почтенным и несчастным человеком, я бы решила, что он приукрашивает. В этом мире люди совершали самоубийство из-за романа, юноши пылали мечтой о своей любимой, композиторы писали серенады. Сейчас такого не может быть. Смешно представить, чтобы на такое были способны Ахмет, Тарык, даже Керем, когда вырастет. Наверное, романтика заразительна, и такое было возможно лишь в определенную эпоху. Должно быть, верно говорят о духе времени. Ладно, вернемся к нашей истории.)

Мать Максимилиана Ханнелоре прекрасно играла на пианино. В те времена в богатых семьях музыкальному образованию уделяли большое внимание. Вот и Ханнелоре с детства брала уроки у лучших учителей и стала превосходной пианисткой. Однажды после обеда Максимилиан отдал матери законченное произведение и попросил сыграть вместе. Мать села за рояль, сын играл на скрипке, и они вместе впервые исполнили «Серенаду», исправив пару проблем с темпом и гармонией.

Тем вечером в гости пришла Надя. За длинным обеденным столом старались не говорить о политике и растущей в стране напряженности, еврейского вопроса вообще не касались. После ужина, когда пили кофе в гостиной, Ханнелоре объявила:

– Макс написал прекрасную музыку.

– Я как раз хотел попросить тебя сыграть, – подтвердил Максимилиан.

Ханнелоре села за рояль и нажала клавишу, Макс проверил настройку скрипки. Затем они начали играть: в зале зазвучала проникновенная трепетная музыка. Зрители не издавали ни звука.

Отец Максимилиана Альберт слушал произведение с большим наслаждением, но надо было видеть Надю! Взволнованная и раскрасневшаяся, она кусала губу, чтобы не расплакаться, и едва дышала. Ее обуревали чувства, но вокруг были чужие люди, и она всеми силами пыталась взять себя в руки. Когда закончили играть, раздались аплодисменты.

– Наверное, никто еще не делал девушке предложение с помощью своей матери, но я сделаю, – сказал Макс и развернулся к Наде: – Надя, ты выйдешь за меня?

Это было уже слишком: Надя вскочила и, закрывая руками лицо, чтобы не показать брызнувших слез, выбежала в сад. Родители Макса, пораженные таким неожиданным поступком сына, могли лишь наблюдать, как он побежал за ней вслед.

В сумерках Макс нашел Надю в садовой беседке. Он обнял дрожащую девушку и прижал ее голову к плечу.

– Я серьезно, Надя. Будь моей женой, – сказал он и впервые поцеловал ее в губы.

* * *

Следующим вечером в доме Вагнеров воцарилась гнетущая тишина. Максимилиан сидел один на большом диване, а его родители периодически роняли короткие фразы. Макс не мешал им и просто слушал.

Отец и мать, сидевшие в креслах рядом друг с другом, выражали свои опасения, думая, несомненно, лишь о благополучии сына. Будучи людьми широких взглядов, они не были принципиально против женитьбы сына на еврейке.

– Я знаю, как больно тебе будет отказаться от этой свадьбы, – говорила мать.

Затем все долго молчали.

– Но все же, – подхватывал отец, – лучше так, чем годами мучиться, если вы поженитесь…

Максимилиан ничего не отвечал и просто слушал, будто ожидая, когда родители закончат.

Такие неприятные беседы повторялись в последующие дни еще несколько раз.

– Твою жену не оставят в покое, – предупреждал Альберт сына, – ее родителей тоже не оставят в покое. Ей не простят то, что она вышла замуж за арийца.

Мать Максимилиана добавила:

– И неизвестно, как будут жить в этой стране ваши дети. Может быть, им придется всю жизнь страдать и бояться.

В тот вечер Максимилиан впервые ответил родителям:

– Я женюсь на Наде. Вчера вечером она согласилась.

Мать лишилась дара речи и беспомощно посмотрела на мужа. Отец глубоко задумался, словно произошло что-то новое, словно возникли новые неожиданные обстоятельства. Он оперся локтем на колено и немного посидел так, подперев ладонью подбородок. Затем он резко выпрямился:

– В таком случае давайте устроим свадьбу!

Мать уставилась на мужа, выкатив глаза. Макс рассмеялся. Когда отец к нему присоединился, смех перерос в хохот. Наконец, мать не выдержала и тоже захохотала. Трое еще долго покатывались от смеха.

– Я знала, что он не передумает, – произнесла сквозь слезы Ханнелоре, – ведь он Вагнер. Я хорошо знаю эту семью. Как только вобьют себе что-нибудь в голову…

Смеялась она или плакала, нельзя было разобрать.

Наконец Альберт попросил всех успокоиться. Помолчав, чтобы придать вес своим словам, он выдвинул условие:

– Я хочу, чтобы вы переехали в другой город и, как только можете, скрывали, что Надя – еврейка. А фрау Вагнер никто не станет подозревать.

С условием тут же согласились. Затем они навестили семью Нади. Ее отец Исак был родом из Румынии и работал портным. Они жили на окраине в ветхом двухэтажном домишке. Семья располагалась на втором этаже, а на первом было ателье, где Исак чинил и перешивал старую одежду. Над входом висела вывеска «Шнайдер». После бойкота в ателье почти никто не заходил.

Решение молодых родители Нади встретили с радостью, но еще больше – с тревогой.

Спустя несколько недель в саду особняка Вагнеров состоялась скромная церемония бракосочетания по католическому обряду. Вместо раввина присутствовал священник, но, когда закончилась официальная часть и гости разошлись, семьи провели и традиционную иудейскую церемонию.

Надя и Максимилиан встали под балдахином, называемым «хупой», их родные налили им вино, над которым произнесли благословение, а затем разбили бокалы. Были соблюдены все иудейские традиции: мужчины надели кипы, читались отрывки из Писаний, брачный договор «ктуба» и семь благословений.

Когда жених встал с места, все поняли, что он собирается сделать что-то важное. Под внимательными взглядами присутствующих в саду гостей он достал заранее приготовленную скрипку. Ханнелоре же заняла место за роялем, который выкатили в сад, а по обе стороны от него поставили канделябры с зажженными свечами.

Когда Макс с матерью играли, на лице Нади, как драгоценные камни, блестели слезы. Игра закончилась, музыка стихла. Макс подождал, пока замолкнут аплодисменты, и затем объявил произведение:

– Serenade für Nadia!

Сложно было представить такую свадьбу при нацистском режиме. Семья Нади была счастлива. Католики Вагнеры проявили уважение и на все согласились.

Помня, что евреи с древности были гонимы, родители дали Наде второе, христианское имя – Катарина.

Теперь они напомнили друг другу и всем близким, что решили использовать при незнакомцах имя Катарина.

* * *

Вскоре после свадьбы Максимилиан устроился на работу в Университет Гейдельберга, и молодожены переехали в этот живописный город. Там они за короткое время сумели прекрасно устроиться.

Фрау Катарина Вагнер – хорошее имя для немки.

В Гейдельбергском университете, где начал работать Макс, евреев уже давно не осталось. Несколько его товарищей уехали в Стамбул. Через Марсель, спустя месяцы после отправления, до него доходили письма, в которых они хорошо отзывались о жизни в новом городе.

Молодожены Вагнеры вели респектабельную жизнь. Так проходили месяцы, годы, однако по ночам они с тревогой и страхом обсуждали положение в стране и не могли поверить, что все зашло так далеко. Как и многие, они тоже ошиблись. Третий рейх не развалился за несколько лет, как они предполагали, а наоборот, все более усиливался. До них доходили слухи, что евреев помещали в концентрационные лагеря.

Между тем, по внезапному решению отца Нади, ее семья поспешно уехала в Румынию. Макс и Надя были этому рады, по крайней мере те спасли свою жизнь. Семья уехала, никого заранее не предупредив, чтобы им не смогли помешать.

Нацисты теперь более открыто продвигали свои бесчеловечные взгляды, ведь большинство людей, которые их поддерживали, уже не ошибались, как раньше, а делали это осознанно, одобряя их действия.

Слышались отдельные голоса критиков нацистской политики. Но разными методами, под видом демократии, оппозицию умело обезоруживали.

И вдруг из Парижа пришла новость, которой нацисты немедленно воспользовались. Семнадцатилетний польский мальчик, желая отомстить за смерть своих родителей, стрелял в немецкого дипломата[96].

Это происшествие послужило поводом для нападения на евреев. Напряженность все время возрастала. Заговорили о готовящихся преступлениях против немецкого народа, которые нужно было непременно предотвратить и за которыми должно было последовать возмездие.

Беспорядки, которых так боялись Максимилиан и Катарина Вагнер, с волнением следившие за событиями, начались ночью 9 ноября 1938 года. Погромы, прекратившиеся только на следующий день после полудня, вошли в историю как один из самых позорных дней – и для Германии, и для всего человечества.

В результате тысячи учреждений, принадлежавших евреям, были разграблены, сотни людей получили ранения, девяносто один человек погиб. В лучах утреннего солнца и в зареве пожаров разбросанные по земле осколки окон и витрин блестели как кристаллы. Поэтому ту страшную ночь и назвали «Хрустальной» – Kristallnacht. В тот день разрушили и подожгли и синагоги, осквернили даже кладбища.

* * *

Профессор Максимилиан Вагнер в вечернем костюме шел под руку с женой в направлении университета.

– Дорогая, ты все еще можешь отказаться. Если хочешь, вернемся, я отведу тебя домой.

– Нет, Макс, в этот раз я должна присутствовать. Ты еще в прошлый раз говорил, что я очень редко бываю на этих мероприятиях. Я и на другие редко хожу, но, если я пропущу церемонию в твою честь, мы никак не сможем это объяснить.

В университете очень ценили своего сотрудника. За короткое время Вагнер получил звание доцента, а потом и профессора. Он занимал все более высокое положение, и перед ним открывалось все больше возможностей. В преподавательской среде каждое повышение, каждый успех было принято отмечать веселым праздником с шампанским. Такие торжества носили полуофициальный характер.

В тот вечер собирались, чтобы отпраздновать успех новой книги Максимилиана. На коктейльной вечеринке гости учтиво приветствовали друг друга и обменивались любезностями.

Сотрудница университета поднялась на трибуну и объявила начало праздничного мероприятия. Программа была довольно короткой. На сцену для произнесения речи пригласили ректора.

Ректор сказал несколько общих фраз, рассказал о трудах профессора. Заканчивая свою речь, он возвысил голос, как того требовали правила. Стараясь выглядеть воодушевленным, он заговорил о превосходстве немецких ученых и поздравил Вагнера как образцового научного работника.

Ждущий в центре зала официант в этот момент открыл бутылку шампанского. Раздался хлопок вылетевшей пробки и гром аплодисментов. Ректор присоединился к другим профессорам и взял бокал с шампанским.

Все, улучив момент, подходили к Максимилиану с поздравлениями.

Чтобы завершить церемонию, к трибуне снова вышла сотрудница и зачитала письмо из министерства образования. Как только она закончила, все присутствующие в зале резко вытянули правую руку и нестройно закричали: «Хайль Гитлер!»

Катарина смутилась. Заметил ли кто-нибудь, что она не присоединилась к приветствию? Она и так знала, что в последнее время о ней ходят слухи. Тут неприятная женщина на трибуне повторно зачитала несколько фраз из письма. Гости опять взяли бокалы в левую руку и по отдельности закричали: «Хайль Гитлер!»

На этот раз Катарина тоже резко выкинула руку вперед, настолько резко, что заболело плечо, и со всех сил закричала: «Хайль Гитлер!»

Она согнула и опустила руку, но затем внезапно снова вскинула еще более резким движением, чем раньше, и снова прокричала, срывая голос: «Хайль Гитлер!»

По щекам струились слезы. Максимилиан подошел к застывшей в одной позе дрожащей жене и мягко опустил ее руку. Взяв ее за плечо, он повел ее в сторону выхода.

Они ушли, ни с кем не попрощавшись, но им простили такой внезапный уход. Все понимали их волнения, а тем более чувства немецкой женщины, гордящейся успехами своего мужа. Об этом и говорили, улыбаясь им вслед.

Войдя в дом, Надя сказала своим обычным голосом:

– Прости меня, любимый.

Макс наклонился и нежно поцеловал жену в мокрую щеку.

* * *

В другой день Макс пришел домой с хлебом и газетой. Поцеловав встретившую его жену, он оставил хлеб на кухне, и они вместе прошли в комнату в глубине квартиры. Эта комната была наиболее удалена от соседей, и по вечерам они читали и беседовали только там.

В еженедельной колонке они прочитали, что евреев можно распознать по запаху, и снова горько посмеялись. У них уже вошло в привычку смеяться над каждой новостью, каждой статьей.

Макс отложил газету и сел в кресле прямо. Он с любовью и восхищением взглянул на читавшую жену. Затем наклонился и начал мягко гладить ее волосы кончиками пальцев. Дойдя до шеи, он коснулся ее губами.

– Может, автор и прав! Я тебя тоже узнаю по запаху. Он лучше любой терапии.

На этот раз Надя не смеялась.

– Они расследуют браки между арийцами и евреями! В других городах уже давно этим занимаются. – На ее лице появилось скорбное выражение. – Нам не дадут здесь жить.

– Кто знает, дорогая. Но в университете пока тихо. Тем более нас относят к самым благонадежным. Пока опасности нет.

Надя зажала в ладонях болевшую голову. Даже в гостях и на рынке, из разговоров с подругами она могла понять, что угроза растет. Муж постоянно старался ее утешить, преуменьшить опасность, но он не мог скрыть, что круг с каждым днем все сужался. Ситуация вышла из-под контроля.

Надя все время слышала о множестве людей, которые скрывали свою настоящую личность и выдавали себя за арийцев. Даже рассказывали истории, как иногда по ошибке хватали и отправляли в концлагеря настоящих немцев.

Надя не могла больше этого выносить. Так нельзя было жить.

Вероятность оказаться в таком лагере приводила ее в ужас уже только потому, что это означало разлуку с Максом. Она не могла и представить, как не сможет видеть мужа каждый день.

Но что было важнее всего – она чувствовала, что Максимилиан не сможет без нее жить, и, чтобы мужу не пришлось страдать от разлуки, вела себя со всей осторожностью.

К тому же у них будет ребенок. Уже прошло как минимум два месяца, и теперь она была совершенно уверена.

Тревоги и страхи все усиливались. До университетских друзей Вагнеров, должно быть, дошли какие-то слухи, и они один за другим переставали с ними общаться. Хотя Макс и говорил, что их «относят к самым благонадежным», реальность показывала, что это не так.

Да и не существовало никаких «благонадежных». Все подозревали всех. На днях ректор призвал Вагнера принести «клятву верности Гитлеру», тот отказался.

Отныне жить в Германии стало почти невозможно.

Они часами разговаривали об этом. Оба понимали, что уже давно готовы уехать, но как будто пребывали в нерешительности, все время рассказывая друг другу о необходимости отъезда. Несколькими днями ранее они заговорили о том же с родителями Максимилиана. Те тоже считали, что лучшим решением для молодой пары будет уехать из страны.

– Но куда нам ехать, где мы будем жить? – спросила Надя.

– В Стамбуле… Там у нас начнется новая жизнь. И друзья там живут.

* * *

Паспорта и визы, необходимые для выезда за границу, достал отец Максимилиана, у которого в Берлине были влиятельные друзья. Домашние вещи она продали не знавшему их старьевщику на другом конце города. Профессор Вагнер уволился из университета по семейным обстоятельствам.

Субботним днем они сели на поезд, следовавший в Париж. Последнее, что сделал профессор перед отправлением, – бросил конверт в почтовый ящик на станции. Надя один раз попыталась его отговорить, но не смогла помешать ему написать письмо.

Макс полагал, что его письмо имеет историческое значение, и считал своим абсолютным долгом его отправить. В нем он осуждал режим Третьего рейха, проклинал нацистскую политику Гитлера и сообщал, что гордится своей женой-еврейкой.

Было решено, что они проведут в Париже неделю, а затем сядут на Восточный экспресс «Венеция – Симплон» и направятся в Стамбул. Идея начать новую жизнь наполняла их радостью. Они сели за столик в роскошном вагоне-ресторане, где официанты носили бабочки.

– За грядущие счастливые дни!

Максимилиан пил шампанское и пребывал в праздничном настроении. Надя же пила только воду, поскольку ждала ребенка, а также у нее в последнее время постоянно болела голова – вероятно, от переживаний. В тот вечер у нее тоже была головная боль.

На границе поезд остановился, станция кишела нацистами. В своих высоких фуражках с козырьком и кожаных пальто со свастикой они походили на стаи волков.

В поезде Надя представила себя паре новых знакомых как Катарина. Но граница была совсем близко. Скоро на вопрос, как ее зовут, она с гордостью сможет отвечать: «Надя».

Максимилиан протянул нацистам документы. Поскольку они были оформлены безупречно, профессор был спокоен и даже толком не взглянул на проверяющего. Как он и ожидал, хмурый нацист поставил печати и вернул документы назад. Затем они с напарником пожелали Максу счастливого пути и пошли прочь. Они даже вежливо поприветствовали фрау Вагнер, коснувшись края фуражки.

Возможно, Вагнеры в последний раз видели нацистов. Ну и пусть, скучать они точно не станут. Не глядя на уходящих проверяющих, они продолжили прерванный разговор. Тут им принесли заказанный ранее десерт.

Однако Надя все потирала виски. Макс налил ей стакан воды.

– Дорогая, выпей лекарство, пока голова совсем не разболелась.

– У меня с собой нет, я оставила в чемодане. Потом схожу возьму.

– Нет, я принесу.

Макс встал и немного потер жене виски.

– Вот увидишь, приедем в Стамбул, и твои боли пройдут. Это все из-за волнений последних дней.

Коснувшись ее плеча, чтобы она его ждала, он ушел. Их купе было через три вагона. Поскольку поезд стоял, идти по коридору было легко. Войдя в купе, он открыл чемодан Нади и принялся искать таблетки. В это время поезд тронулся. Наконец он нашел лекарство в нессесере жены и пошел назад, врезаясь в стены коридора в набиравшем скорость поезде. Пройдя три вагона, он сел за их столик, где еда и напитки стояли, как прежде. Нади не было, она, наверное, ушла в туалет. Макс стал ждать, сделал глоток шампанского, положил таблетки рядом со стаканом воды, который он только что наполнил для Нади.

Поезд стремительно несся в ночном мраке. После того, как они покинули нацистскую Германию, грохот колес как будто изменился, стал веселым постукиванием. Теперь они были на французской земле. Пока не рухнет этот режим, они не вернутся назад. Профессор был полон решимости: в нейтральной стране он устроит для Нади самую лучшую жизнь и подарит ей счастье, которого она заслуживает.

Прошло время, Нади все не было. Окружающие украдкой поглядывали на Макса, это было странно. Подождав еще немного, он подошел к туалету на выходе из вагона и постучал в дверь.

– Надя, милая, ты в порядке?

Вскоре дверь открылась, и из туалета вышел элегантный господин в бабочке. Макс нашел официанта:

– Помните даму, с которой я ужинал?

– Конечно, герр Вагнер, – ответил официант.

– Где она?

– Фрау Вагнер высадили на границе офицеры гестапо.

– Что?!

– Да, так и есть. Вы ушли, а фрау Вагнер забрали.

Казалось, официанту было втайне приятно это говорить. Под напускной учтивостью скрывался жестокий нацист, которого очень веселила эта ситуация.

– Хотите сказать, моя жена осталась в Германии?

– Да, герр Вагнер! К сожалению, так и есть.

– Я должен вернуться.

– Нельзя, герр Вагнер. До следующей станции еще далеко.

В ужасе Максимилиан побежал к машинисту. Несмотря на все мольбы, он ничего не добился и, бросившись в коридор, сорвал стоп-кран. Весь поезд сотрясся и резко остановился. Прибежал проводник:

– Что вы наделали, герр Вагнер! – закричал он. – Остановили поезд посреди ночи в полях! Даже если вы здесь сойдете, вам некуда идти.

В этот момент Максимилиан увидел позади себя врача поезда. Это было последнее, что Макс увидел той ночью – врач резким движением вонзил ему в руку шприц. Макс тут же почувствовал сильную боль и потерял сознание. После того, как он с криками носился по составу как сумасшедший и, наконец, остановил поезд стоп-краном, машинист принял решение его усыпить.

Очнувшись, Макс увидел, что лежит у себя в купе. У него болела голова. Он попробовал встать, но оказался прикован наручниками к кровати.

Случилось страшное, в это было невозможно поверить. Сам он был во Франции, а Надя попала в лапы гестапо. Нужно было возвращаться. Он вновь закричал. Дверь открылась, и в купе вошел сотрудник безопасности поезда.

– Снимите наручники!

– Не беспокойтесь, в Париже снимем, – ответил сотрудник. – Вы представляли опасность для поезда и его пассажиров, и мы были вынуждены, пользуясь законным правом, вас обездвижить.

– Снимите наручники!!!

Сойдя с поезда в Париже, он сразу позвонил домой в Германию. Однако его отец разговаривал как-то странно, будто со знакомым, с которым на днях созванивался, и отвечал Максимилиану невпопад.

– Папа, что ты говоришь, я не понимаю!

– Да, приятель, я скоро тебе перезвоню.

– Я сейчас в Париже. Ты понял, что произошло в поезде?

– Хорошо, договорились. Давай так и сделаем. Ты лучше туда поезжай. Да, лучше всего там.

– Папа, ты говоришь мне не возвращаться? Да я и не могу. Я такое письмо написал ректору…

– Здесь гестапо! – отец перешел на шепот. Значит, он улучил момент, чтобы объяснить ситуацию. Затем он продолжил уже обычным голосом: – Да, Курт, дружище, как я и сказал, когда туда приедешь, созвонимся, хорошо?

– Я понял, папа. Ладно, я еду в Стамбул. Папа! Найди Надю, прошу тебя!

Теперь все, что ему оставалось делать в Париже, – ждать поезда до Стамбула. Макс, рыдая, бродил по улицам города, где его никто не знал. Он не ел, не пил, не садился отдохнуть в надежде, что, если он очень устанет, может быть, ему удастся поспать в поезде и он сможет добраться до Стамбула, сохранив здоровье и рассудок. Он хотел жить, должен был жить ради Нади.

На стамбульском вокзале Сиркеджи группа мужчин, в основном евреев, ожидала, когда из поезда выйдет пассажир. Весть о прибытии Вагнера опередила его самого, и его друзья поспешили на вокзал встретить его.

Они знали, что из поезда выйдет усталый и печальный человек, но увидя Вагнера, они не смогли скрыть изумления. Максимилиан за время пути превратился в ходячего мертвеца.

Встречающие двигались медленно, будто находились в доме покойника. Перед Вагнером, сошедшим с поезда, образовалась небольшая очередь. Словно на похоронах, его по очереди обнимали друзья со словами «добро пожаловать».

Профессор непременно должен был спасти Надю, даже ценой собственной жизни. Если бы это помогло, он бы вернулся в Германию. Если надо, пожертвовал бы собой, убив Гитлера. Он и так убивал его разными способами каждую ночь.

О случившемся не говорили, Максимилиан ничего не рассказывал. Да и не было необходимости, все и так было ясно, а другой темы для разговора не было. Большинство стамбульских товарищей профессора жили в районе Бебек на берегу Босфора. Сначала профессора поселили в «Пера Палас», а через несколько недель сняли небольшую квартиру вблизи университета. Пока не приедет Надя, он не нуждался в большом жилье.

Дома он сперва разложил Надины вещи. Вытащил из чемодана и погладил ее одежду, затем аккуратно повесил в шкаф, расставил туфли, разложил духи и кремы на туалетном столике. Даже злополучные таблетки от головной боли он положил на тумбочку у кровати со стороны, где она будет спать. На стены он повесил их фотокарточки, фотографии со свадьбы и другие снимки, где они вместе.

Все было готово. Не хватало только Нади. Максимилиан, как робот, ходил в университет, вел занятия, одновременно учил турецкий. Все свои усилия он посвятил поиску Нади, а в те дни это было очень непросто. Каждое письмо проходило военную цензуру и шло до адресата полгода. Несмотря на весь свой авторитет, отец Макса ничего не мог поделать, чтобы разыскать Надю. К тому же его родители сами находились в опасности, их положение сильно пошатнулось, когда стало известно, что они взяли в семью невестку-еврейку.

* * *

Встречаясь с новыми знакомыми в Турции, Вагнер не мог разговаривать лишь о Наде. Больше всего обсуждали войну и военные новости, вся Турция была сосредоточена на этом.

В войне Турция сохраняла нейтралитет и старалась поддерживать со всеми хорошие отношения, даже с немцами. Исмет Инёню[97], ставший президентом после смерти Ататюрка на следующий день после «Хрустальной ночи», не слушал призывов Черчилля вступить в войну и упорно держался в стороне от конфликта.

Однако в турецкой печати и политических кругах, даже в правительстве активно симпатизировали немцам. Когда поступали известия об успехах гитлеровских войск, некоторые депутаты в Анкаре даже обнимались и поздравляли друг друга, будто это сражалась их армия.

Турция поставляла в Германию необходимый для военной промышленности хром. В Стамбуле было открыто Немецкое информационное бюро, которое успешно доносило до широкой публики пропаганду рейха. Немецкая диаспора не принимала в свои круги бежавших из страны Максимилиана и его товарищей.

Иммигранты собирались в «Тевтония-Хаус» в Бейоглу и закатывали вечеринки в своей резиденции в Тарабье[98]. Товарищам Макса там были не рады. Наоборот, немецкое правительство требовало от турок выдать их назад. Для сбора информации и оказания давления на турецкие власти Гитлер направил своего личного представителя – Скурлу!

Странный человек был этот Скурла.

В университетских аудиториях и увеселительных заведениях жизнь шла своим чередом, но Макса волновало лишь одно – найти и спасти Надю. Поиски самых безумных решений и нужда в совете привели его в Нотр-Дам-де-Сион.

Этот знаменитый лицей, где преподавание велось на французском языке, располагался в красивом комплексе старой постройки в районе Харбие. Вагнер знал несколько его выпускников и даже однажды присутствовал на венчании в Соборе Святого Духа на территории Нотр-Дам-де-Сион, когда его знакомая по имени Шебнем, окончившая лицей, выходила замуж за итальянца. Макс тогда отметил, что в этом величественном соборе во главу угла ставится Дева Мария, а не Иисус.

Он знал историю этого места. Орден Богоматери в Сионе основали братья-евреи. Один из них, Теодор Ратисбон, размышляя над Писаниями, обратился в христианство, стал монахом и в 1850 году создал в Париже орден Нотр-Дам-де-Сион. Такое название он выбрал, чтобы почтить Деву Марию. Их девизом стала фраза «одно сердце, один дух». Так что орден был близок евреям.

Профессор же направился туда, узнав, что там помогают евреям, оказавшимся в трудной ситуации из-за войны.

В лицее выслушали его историю и пообещали молиться за Надю, но сообщили, что ничего не могут сделать для ее спасения. Макс уже потерял надежду и прощался, когда мать-настоятельница сказала:

– Вам может помочь только один человек, герр Вагнер, – монсеньор Ронкалли.

* * *

Для Максимилиана наступили дни, полные переживаний. Сначала он разузнал, кто такой монсеньор Ронкалли, о котором он раньше никогда не слышал. По словам настоятельницы, Анджело Ронкалли был апостольским делегатом Ватикана в Стамбуле, то есть представлял папу неофициально, поскольку между Турцией и Святым Престолом еще не были установлены дипломатические отношения. Ронкалли сумел завоевать симпатии турок, завел здесь друзей и даже внедрил богослужение на турецком языке.

В последующие годы Ронкалли станет довольно знаменит и, что самое важное, станет папой Иоанном XXIII, который получит от итальянцев прозвище «добрый папа» и после смерти будет причислен к лику святых. Появятся свидетельства, как он совершил множество чудес, в частности, исцелял в Стамбуле парализованных.

Проведя небольшое расследование, Максимилиан убедился, что архиепископ Ронкалли – очень хороший человек. С удивлением он узнал из разных источников, что, веря в братство всех людей, Ронкалли любил протестантов и иудеев, признавал даже ислам и говорил, что на пути, ведущем к Богу, все верования едины.

Однако еще больше Макса заинтересовало другое – Ронкалли вместе с фон Папеном спас жизни многих евреев на Балканах. Правда Максимилиану показалось странным такое сотрудничество, но сведения, которые он получил, не вызывали сомнений.

Фон Папен был послом Германии в Анкаре. То есть – послом нацистской Германии. И это еще не все: в 1932 году он был рейхсканцлером, он же в 1933 году и порекомендовал Адольфа Гитлера на эту должность тогдашнему президенту Гинденбургу, а сам сделался вице-канцлером. Позже Гитлер избавился и от фон Папена, и от его сторонников.

Затем фон Папен был назначен послом в Австрию и помог Германии ее оккупировать, то есть стал пособником Аншлюса. Потом он захотел представлять Третий рейх в Анкаре, однако против этого выступил Ататюрк.

Ататюрк познакомился с фон Папеном в годы Первой мировой войны, когда османской армией командовали немцы, и считал, что тому нельзя доверять. А вот монсеньора Ронкалли Ататюрк, наоборот, очень любил. После смерти Ататюрка фон Папен все-таки стал послом в Анкаре. В те времена главной целью Гитлера было помешать Турции вступить в войну на стороне Франции и Великобритании и даже, если получится, заставить ее вместе с немцами напасть на Советский Союз. Также фон Папен получил секретное задание установить добрые отношения с арабами.

Однако любопытным образом Ронкалли и фон Папен объединили усилия ради спасения евреев. Говорили, будто они спасли двадцать четыре тысячи человек.

Макс никак не мог понять, зачем это было нужно гитлеровскому послу, однако различные источники подтверждали, что это правда.

По этой причине профессор совсем не удивился, когда, следя после войны за Нюрнбергским процессом, узнал из газет, что фон Папен избежал наказания. В его защиту дал показания Ронкалли.

* * *

Договорившись по телефону о встрече, Максимилиан вошел в величественное здание в Харбие на улице Ольчек. Архиепископ Ронкалли был типичный круглолицый южанин среднего роста. Одет он был в белое. Его мягкие манеры сразу производили впечатление, а глаза смотрели ласково, как у человека, который любит людей.

Профессор рассказал ему свою историю от начала до конца.

– Я немец и католик, ваше преосвященство. Моя жена еврейка и вот-вот должна родить. Я не знаю, в каких она условиях, жива ли она вообще. Ради Бога, ради Христа и Девы Марии… Ради братства всех людей умоляю, помогите мне. Иначе я сойду с ума.

Ронкалли накрыл своей ладонью руку Макса.

– Я понимаю, сын мой, – ответил он, глядя ему в глаза. – Я понимаю вашу скорбь и сделаю для вас все возможное.

Затем он тихим голосом рассказал Максу, что через путешествующих в Европу монахов, переводчиков и коммерсантов они передают евреям свидетельства о крещении, благодаря которым спаслись уже тысячи человек.

Слушая Ронкалли, Макс не мог усидеть на одном месте. Он то вставал и шагал по комнате, то снова садился, заглядывал архиепископу в глаза, дотрагивался до его руки, а затем снова вставал. Он не мог сохранять спокойствие.

Макс сразу понял, что священнослужитель предлагает хороший выход, ведь в католичестве человека, крещеного в самом Ватикане, сомнений быть не могло.

– Только есть два условия, – сказал монсеньор Ронкалли. – Во-первых, вам следует узнать, где находится ваша супруга. Во-вторых, надо найти способ передать ей свидетельство. Этого я сделать не могу. И конечно, остается вопрос, согласится ли ваша жена.

– Что вы имеете в виду? Почему она может не согласиться?

– Некоторые иудеи предпочитают лучше умереть, чем взять свидетельство о крещении.

– Такого не будет, ваше преосвященство. Надя с радостью возьмет свидетельство. Она очень разумная женщина и подумает обо мне и ребенке. Вы можете выдать мне такую бумагу? Я обязательно найду Надю и передам ей.

В отличие от Макса, не находящего себе места, Ронкалли говорил и двигался неспешно.

– Все это должно остаться в тайне! – предупредил он. – Иначе тысячи людей, которым мы хотим помочь, окажутся в опасности.

Макс поклялся, что никому не скажет. Затем они вместе спустились на нижний этаж. Ронкалли дал указание своему помощнику, у Максимилиана попросили документы Нади и выписали свидетельство.

Перед уходом Максимилиан робко коснулся руки монсеньора Ронкалли.

– Я, наверное, слишком многого прошу, но, если бы вы сказали фон Папену, он мог бы найти мою жену?

– К сожалению, этого я не могу сделать, сын мой, – ответил архиепископ. – Да поможет вам Господь.

Профессор понимающе кивнул и попрощался, почтительно поклонившись. Выходя из здания, не зная, что в будущем Ронкалли станет папой и будет канонизирован, он подумал: «Этот человек святой».

* * *

Теперь, по крайней мере, появилась надежда, и у Макса в кармане лежало свидетельство о крещении Нади-Катарины в католическую веру. Да еще и от ватиканского делегата. Теперь ему во что бы то ни стало нужно было разыскать Надю. Если потребуется, он готов был с фальшивым паспортом ехать на поиски в Германию.

В одиночку ему было не справиться, но у него было много друзей среди немецкой профессуры. Однажды во время обеденного перерыва он шагал по площади Султанахмет вместе с Эрихом Ауэрбахом. Эрих жил здесь с 1935 года. Он был тихим и серьезным человеком, держался особняком, однако пользовался всеобщим уважением.

Макс ему полностью доверял. Доверял и его доброму сердцу, и его уму и рассудительности. Поэтому Макс описал ему ситуацию и спросил, что делать.

Эрих ответил не сразу, немного задумался. Какое-то время они молча шли бок о бок. Затем Эрих заговорил как будто сам с собой, не оборачиваясь к Максу:

– Тебе может помочь Шумми.

В его голосе слышалась неуверенность. Он сказал это, склонив голову, глядя на мыски ботинок. Но Макс знал, что Эрих не станет говорить впустую, и одной его фразы было достаточно, чтобы подарить надежду.

– Как? – спросил Макс. – Как он может мне помочь?

Ауэрбах имел в виду знаменитого педиатра, профессора Альберта Экштайна. Друзья звали его Шумми. Потеряв свое место в Дюссельдорфском университете, он по приглашению Министерства здравоохранения Турции в 1935 году переехал с семьей в Анкару, где начал работать в старейшей больнице города. Турки доверяли его авторитету и приводили лечить своих детей. Даже фон Папен и другие немцы обращались к нему, когда болели их дети и внуки.

Ауэрбах рассказал Максимилиану интересный факт о Шумми: у Шакира Кесебира, одного из самых уважаемых людей Анкары, заболела пятилетняя дочь Тюлин, и девочку повезли в Вену. Пневмония переросла в эмфизему легких, и состояние было очень тяжелое. Супруга Шакира Кесебира позвонила из Вены и сказала, что ребенок при смерти. Тогда Шакир-бей попросил Шумми поехать в Вену и осмотреть дочь, но к тому моменту Гитлер уже захватил Австрию. Семья Шумми была против такой опасной поездки, однако к делу подключился Ататюрк и дал гарантию: «Наш атташе каждую секунду будет рядом с вами. Поезжайте и спасите ребенка».

Тогда Шумми поехал на поезде в Будапешт, там к нему присоединился турецкий дипломат, и они вместе добрались до Вены. Когда они приехали в больницу, девочка действительно была в шаге от смерти, ее лицо уже посинело и распухло. Экштайн потребовал, чтобы ее немедленно прооперировали, однако местные хирурги отказались «оперировать труп». Шумми настоял, и девочке провели операцию на грудной клетке, вычистили воспаление, и ребенок задышал свободно.

Шумми вернулся из Вены в очень подавленном состоянии, потому что стал свидетелем нацистских репрессий. Он объяснял бездействие венских докторов в случае с Тюлин тем, что «мыслями они были в другом месте» из-за событий Аншлюса. Из Вены он приехал с доктором-евреем и с медбратом, членом запрещенной в Германии социал-демократической партии, у которого пропала без вести невеста-еврейка. Шумми похлопотал, чтобы турки выдали им дипломатические паспорта.

Максимилиан удивился, как обычно молчаливый Ауэрбах рассказал эту историю со всеми подробностями.

– Большое спасибо, Эрих! Ты мне очень помог.

Он уже твердо решил ехать в Анкару к Шумми.

– Подожди, – сказал Эрих. – Еще не все. Я не просто так все это рассказываю, есть кое-что важное.

– Говори скорее.

– Шумми стал настолько знаменит в Анкаре, что у него лечатся все члены правительства, жена фон Папена и даже нацистские бонзы.

– Нацисты?

– Да, вот это точно тебе пригодится. Недавно Шумми позвали в дом к Майцигу, который под маской атташе по торговле руководит всеми нацистами на территории Турции. У ребенка Майцига сильно подскочила температура. А ты знаешь, его дом – это логово немецких шпионов.

– Знаю, я слышал про него.

– Шумми помог ребенку, и когда уходил, Майциг остановил его. «Благодарю вас, доктор Экштайн, – сказал он. – Могу ли я что-либо для вас сделать? У вас остались родственники в Германии?» Шумми ответил: «Все умерли. Благодаря вам все умерли». А когда Майциг предложил деньги, он отказался: «Ваши деньги слишком грязные для меня!»

Этот рассказ Ауэрбаха, возможно, означал спасение для Нади. Макс поблагодарил Эриха, горячо пожав ему руку. А на следующий день отпросился в университете и на поезде поехал в Анкару на встречу с Шумми.

Доктор Экштайн пил кофе с посетителем в своем кабинете в анкарской больнице. Он был почти лысым, лишь по бокам головы оставались черные волосы. У него было лицо умного и волевого человека. «Настоящий “ходжа”», – подумал Макс, только увидев Экштайна. В своем белом халате он вызывал чувства надежности и доверия.

Ассистенты и студенты, вившиеся вокруг Экштайна, относились с большим уважением к «ходжа-бею», как они его называли. Он радушно поприветствовал Макса и сразу пригласил в свой кабинет, торопливо попросив два кофе. Было ясно, что времени у него мало. Понимая это, Макс в общих чертах рассказал свою историю.

– Я не знаю, в каком лагере сейчас моя жена, жива ли она, готовится ли рожать. Но вот свидетельство о крещении. Прошу вас, профессор, жизнь моей семьи в ваших руках.

Доктор Экштайн внимательно смотрел на гостя. В глазах поблескивали слезы. Очевидно, несмотря на строгий внешний вид, у него было мягкое сердце.

– В такой ситуации нельзя вам не помочь. Но я поклялся, что больше не пойду к этому нацисту Майцигу.

– Речь идет о спасении жизни. Умоляю, помогите мне, – Макс закрыл глаза и немного помолчал. – Напишите письмо, я сам поговорю с Майцигом.

– Нет, это будет то же самое.

Он пристально взглянул на Макса.

– Я ничего не обещаю, но, возможно, есть выход.

Вагнер ждал, затаив дыхание. Спрашивать что-либо, просить Экштайна продолжать не было смысла. Он и так ждал уже долгие месяцы. Только иногда это ожидание казалось ему бесконечно долгим.

– Скоро в больницу приедет фрау фон Папен, – продолжил Экштайн. – Может быть, мне удастся обратиться к ней с просьбой во время осмотра.

Макс видел, что доктор размышляет, как лучше ему помочь. И в самом деле, это могло сработать.

– Вы удивительный человек, профессор! Я до конца жизни не забуду вашу доброту.

– Подождите, еще ничего не ясно.

Вагнер отдал ему свидетельство о крещении и встал с кресла.

– Я буду ждать в саду. Буду признателен, если вам удастся уделить мне пару минут, когда фрау фон Папен уйдет.

– Я бы предложил вам подождать здесь, но при жене фон Папена это будет неудобно.

– Вы обо мне не думайте. Когда она уйдет, я поднимусь к вам.

В саду Макс бродил среди несчастных анатолийских крестьян, сидящих на корточках в ожидании чего-то. Он толком не замечал ничего вокруг, и ничто не привлекало его внимание, хотя он и видел, что сюда каждый пришел со своей бедой. Важнее всего было убить время и найти силы терпеть.

Вскоре подъехал черный автомобиль в сопровождении полицейских. Из машины вышла фрау фон Папен, окруженная телохранителями. Главврач и директор больницы встретили ее на лестнице и с большим почтением пригласили войти.

В отличие от крестьян в саду, ждущих часами, а иногда и днями, эту женщину пропустили без очереди.

Максимилиан ждал и ждал… В какой-то момент он тоже решил попробовать сесть на корточки, как деревенские, но за несколько минут у него свело ноги. Он не понимал, как люди могли сидеть в такой позе часами и даже сутками. Наверное, в этом состояло главное отличие турецких крестьян от представителей других народов.

Он потерял счет времени, когда наконец фрау фон Папен в сопровождении главврача и директора села в машину. Шумми не выходил ни встречать ее, ни провожать. В волнении Максимилиан направился к нему в кабинет.

Некоторое время они смотрели друг на друга молча. Экштайн выглядел усталым, было видно, что ему нездоровится. Макс боялся что-либо спрашивать, он думал, что не выдержит отрицательного ответа.

– Профессор Вагнер, – начал Экштайн, – я сделал, что мог. Отдал фон Папен свидетельство о крещении вашей жены и попросил помочь. Она сказала, что сделает все необходимое. Когда она поблагодарила меня на прощание, я сказал: «Не стоит, достаточно, если вы поможете Наде-Катарине». Она дала слово. Теперь от меня ничего не зависит. Все мы в руках Божьих.

Они снова помолчали, глядя друг на друга. Экштайн отдышался и добавил:

– От всего сердца желаю вам благополучно воссоединиться с женой.

Максимилиан не знал, как благодарить доктора. Он подошел и пожал ему руку. Затем, ничего не говоря, вышел из кабинета.

Тем же вечером он сел на поезд и вернулся в Стамбул. Направившись сразу к Эриху, он все ему рассказал. Теперь оставалось только ждать.

Макс испытывал огромную благодарность к Ауэрбаху, Экштайну и другим евреям, поддержавшим его. Германия разрушила их жизни, убила родных, а они, не моргнув глазом, помогали ему, «чистокровному» немцу.

Каждый день тянулся как столетие. Он ожидал сведений из разных источников, но никакой достоверной информации не поступало. Однажды он узнал, что родители Нади были убиты после оккупации Румынии гитлеровскими войсками. Сначала евреев заперли в здании, а затем начали отпускать группами по несколько человек. Вот только это был обман. Выходивших людей не отпускали, а убивали, подвесив на крюки для туш.

Когда пришла весть от Нади, он подсчитал, что прошло всего три недели с его возвращения из Анкары, а казалось, миновал век. Новость передал Максу Шумми: Надя жива, была в лагере Дахау, потеряла ребенка, фон Папен похлопотала, чтобы она вышла из лагеря, Надя получила свидетельство о крещении и уехала на родину в Румынию.

Это были все подробности, однако их хватило, чтобы Максимилиан ощутил себя на седьмом небе. Весть, что Надя жива и спаслась из концлагеря, была чудом. Теперь оставалось узнать ее адрес в Румынии и перевезти в Стамбул, а это, по сравнению с тем, что уже сделано, было проще простого.

* * *

Максимилиан целыми днями ходил счастливый. Даже отсутствие других известий от Нади не портило ему настроение. «Чего еще желать?» – думал он. Он узнал, что Надя вышла из лагеря, и ему удалось передать ей свидетельство. Теперь она могла указывать в документах, что является христианкой.

Ему хотелось все бросить и ехать в Румынию, но это было невозможно. Страна была захвачена гитлеровцами. Он хоть и не был евреем, но его имя значилось среди врагов нацистов. Находясь в Румынии, он ничем не мог помочь Наде.

Но все шло хорошо: он вот-вот привезет Надю в Стамбул, где окружит ее теплом и лаской и заставит забыть о пережитых горестях. Тем вечером он был так счастлив, что достал скрипку и, глядя на фотографию Нади, впервые за долгое время сыграл «Серенаду». Когда он закончил, Надя на снимке как будто заулыбалась еще радостнее. Затем он сыграл еще раз, все время смотря Наде в глаза.

В дверь позвонили. Он оставил скрипку на столике и пошел открывать: это были соседи снизу, приятные люди – супруги Ардити из сефардских евреев. Они были потомками переселенцев, которые пятьсот лет назад прибыли в Стамбул из Испании. Супруги смущенно улыбались.

– Мы услышали звуки скрипки, – сказала госпожа Матильда Ардити, – и пришли вас послушать.

Максимилиан вежливо поклонился и пригласил гостей войти. Он подождал, пока они сядут, а затем сыграл «Серенаду» еще раз.

Потом он рассказал им об истории этого произведения, о Наде, о том, что с ними произошло. Господин Робер Ардити, лишившись дара речи, жестом попросил профессора сыграть еще. Слушая во второй раз, супруги плакали.

Когда Максимилиан снова отложил скрипку, господин Ардити тихонько вышел из комнаты, а его жена завела разговор: она рассказала, что поможет Наде, когда та приедет, покажет ей Стамбул, чтобы она почувствовала себя как дома.

Между тем после недолгого отсутствия вернулся Ардити, неся бутылку красного вина. Они подняли бокалы за Надю. Ардити занимался экспортом железа и был настоящий весельчак.

Супруги расстроились, узнав, что Надя потеряла ребенка, но все вместе решили, что сейчас не время об этом думать. Тем более, у Вагнеров еще будут дети.

Ардити верили, что Надя непременно найдется. Робер Ардити предложил профессору помощь: у него были деловые связи в Румынии, и с их помощью можно было попробовать разыскать Надю и вывезти в Стамбул. Но где же ее искать?

Профессор сообщил им все обрывочные сведения, которые успел собрать на тот момент. По просьбе соседа, он принес ему бумагу и ручку. Ардити начал записывать, задавал вопросы: имена родителей Нади, название их городка, есть ли родственники в торговле, с которыми можно связаться…

Максимилиан все это знал, он рассказал Ардити даже то, чего он не спрашивал. Рассказал, как нацисты убили родителей Нади, дал адрес их дома в Румынии.

С того дня Максимилиан начал часто встречаться с соседями снизу, ему становилось легче от общения с ними. Робер Ардити сообщал о своих трудах по поиску Нади. Даже рассказывая о бесплодных попытках, он все равно шутил. Это был чувствительный, но в то же самое время жизнерадостный человек.

Однажды господин Ардити вбежал по лестнице наверх. Едва переводя дыхание, он позвонил в дверь. Он был так взволнован, что не мог устоять на одном месте. С того вечера, когда они слушали музыку и пили вино, прошло около двух месяцев. Когда Максимилиан открыл дверь, Ардити, не дожидаясь вопроса, сообщил радостную новость – Надя нашлась.

Оказалось, она уехала в родной городок и начала работать у румынского портного, старого друга своего отца. Но положение было опасным, в стране все чаще убивали евреев. Нужно было как можно скорее увезти ее оттуда.

Профессор решил написать Наде письмо. Обменяв все накопленные деньги на доллары, он вложил их в конверт и вручил господину Ардити с просьбой передать Наде. С этими деньгами и свидетельством о крещении она могла добраться до Стамбула, а Робер Ардити даст ей имена нескольких человек, которые ей в этом помогут.

Спустя месяц от румынских коммерсантов пришла новость: Надя получила письмо и деньги и приедет в Стамбул на корабле, который отправится из порта Констанцы.

Когда Макс получил это известие, до отправления судна оставалось пять дней. Даже если путешествие займет два дня, самое позднее через неделю Надя окажется в их доме в Стамбуле, рядом с Максом, в их постели.

Матильда предложила украсить дом и устроить торжественный прием в честь прибытия Нади. Всю еду она приготовит сама. Профессор был так счастлив, что без конца целовал то мистера, то миссис Ардити.

На следующий день он поделился своей радостью с турецкими и немецкими коллегами в университете. Все поздравляли профессора. По прибытии Нади они вместе навестят и монсеньора Анджело Ронкалли, и Шумми. Каждый день профессор заново убирал квартиру, украшал ее цветами.

Та неделя прошла в радостном волнении, однако тянулась ужасно медленно. Когда оставалось сто два часа, профессор говорил, что мрачные дни подходят к концу, заканчиваются кошмарные месяцы разлуки. Когда оставалось семьдесят четыре часа, напряжение стало невыносимым. Когда оставалось семнадцать часов, он стал говорить, что не выдержит, не сможет ждать так долго.

На самом деле все подсчеты времени прибытия Нади основывались на догадках, причем на оптимистичных догадках. Когда Макс предположил, что оставалось двенадцать часов, он поехал туда, где Босфор соединялся с Черным морем, и принялся ждать недалеко от гробницы Телли-Бабы[99]. С того холма открывался величественный, дикий вид на Босфор и Черное море. Корабль должен был пройти там.

Профессор арендовал такси, чтобы оно все время сопровождало его до приезда Нади. Так они принялись ждать: шофер Ремзи курил сигареты, а Максимилиан, глядя в бинокль, изучал горизонт.

Уже миновали те семнадцать часов с тех пор, как он говорил, что не может больше ждать, что так долго не выдержит. Миновали и другие семнадцать часов.

Вскоре к ним подошли охранявшие район солдаты – время было военное, и двое мужчин, изучавшие окрестности с высокого холма, вызвали подозрение. Однако, узнав историю профессора, они не стали возражать.

На следующий день Макс в бинокль разглядел очертания корабля, шедшего в сторону Босфора. Затаив дыхание, он смотрел, как тот приближается. Когда судно подошло на достаточное расстояние, он увидел, что это старая посудина, которая, вероятно, сломалась, потому что ее тащил на буксире небольшой корабль. На палубе было полно пассажиров. Макс не мог быть уверен, что это то самое судно. Сгорая от нетерпения, он подождал еще немного. Наконец корабль приблизился к Босфору, и Макс смог прочитать в бинокль его название: «Струма»!

Да, долгожданный корабль прибыл. Наконец Надя была в турецких водах, в паре километров от Макса. По мере приближения, можно было разглядеть пассажиров. Силясь увидеть Надю, Максимилиан никак не мог различить ее в толпе.

Когда корабль проходил мимо них, он оказался совсем близко. Люди на старом судне выглядели усталыми и измученными. На палубе все стояли друг у друга на головах. Профессор напрягал зрение, но увидеть Надю не мог.

Они начали следовать за кораблем на машине по дороге вдоль берега. Корабль остановился вблизи Топхане[100]. Профессор вышел из машины на набережной, Ремзи последовал за ним. Они хотели забрать Надю: Ремзи переговорил с лодочниками, и они, запрыгнув в моторную лодку, поплыли к кораблю.

«Струма» выглядела так, будто вот-вот затонет. Она была погружена в воду значительно ниже ватерлинии и казалась невероятно грязной. Максимилиан ни о чем другом не думал, кроме как забрать Надю немедленно и отвезти ее в их уютную квартиру. Однако корабли береговой охраны не позволили им приблизиться. Офицеры махали руками, чтобы они возвращались назад, свистели и кричали: «Карантин! Карантин!» Пришлось вернуться на берег. Вероятно, необходимо было провести медосмотр и паспортный контроль.

Но шли часы, а ничего не происходило. Профессор направился в портовую администрацию. Там он показал свое удостоверение и попросил встречи с начальником. Начальник объяснил ему, что «Струма» следует в Палестину, но остановилась в порту Стамбула из-за поломки двигателя.

– А моей жене не нужно в Палестину, она сойдет в Стамбуле. Неужели нельзя высадить ее на берег?

– Нет, – покачал головой начальник. – Нам поступило распоряжение никого не высаживать и никого не подпускать к кораблю.

После стольких дней, которые Максимилиан провел, считая часы, это было уже слишком. Но он тут же взял себя в руки. Он уже столько пережил, можно было и потерпеть такие затруднения. Все равно все разрешится за два-три дня. Надя была в Стамбуле, остальное – пустяки.

Однако шли дни, а с корабля никого не выпускали. Пассажиры вывесили транспаранты на французском языке: Sauvez-nous («спасите нас») и Immigrants Juifs («еврейские переселенцы»). Ситуация была очень странная, профессор чувствовал, как теряет рассудок. Надя была совсем рядом, но он не мог ее увидеть. Этого нельзя было понять.

Максимилиан пошел к ректору университета и, рассказав обо всем, попросил о помощи. Ректор направил профессора к Садыку-бею, чиновнику из управления морского транспорта, и даже помог ему записаться на прием.

Садык-бей тепло встретил Максимилиана, угостил кофе и рассказал ему о «Струме».

Корабль был построен в 1867 году на верфи в английском Ньюкасле и сейчас ходил под панамским флагом. Он принадлежал греку по фамилии Панделис, владельцу «Компании Медитерранеа де Вапорес Лимитада». Управляющим компанией был еврей по имени Барух Конфино.

После еврейского погрома в румынском городе Яссы в 1941 году, когда были убиты четыре тысячи человек, все евреи в стране начали искать пути к бегству. В те дни в газетах публиковали объявления: из порта Констанцы в Палестину отправлялся «роскошный лайнер “Струма”». В объявлениях использовали фотографии изысканных залов и кают корабля «Куин Мэри».

Цены были огромные: тысяча долларов с человека. Билеты купили 769 человек, сумевшие отдать подобную сумму. Некоторые семьи сумели накопить лишь тысячу, и им приходилось выбирать, кого из собственных детей спасти.

Увидев «Струму», пребывавшую в аварийном состоянии, пассажиры пришли в ужас и запротестовали, однако судовладельцы успокоили их: якобы сама «Струма» будет ждать их вблизи румынского берега. Вскоре станет ясно, что это ложь.

Люди набились как сельди в бочке. На палубе не хватало места для всех, поэтому остальные сидели в душном трюме и могли подниматься наверх на пятнадцать минут в день, чтобы подышать. Еды тоже почти не было. С самого отплытия из Констанцы у «Струмы» начались поломки двигателя, а на подходе к Босфору он совсем развалился. На их сигнал о помощи пришло турецкое спасательное судно и отбуксировало «Струму» к порту Сарайбурну.

– В нынешнем состоянии корабль не может продолжать путь в Палестину. Возможно, он сможет отправиться после ремонта, – подытожил свой рассказ Садык-бей.

– И что же теперь будет? – спросил профессор.

– Будем ждать.

– Но моя жена и так направлялась в Стамбул. Мне нужно забрать ее с корабля.

– Мне жаль, но это невозможно.

– Почему?

– У нас строгое распоряжение правительства: никто не покинет корабль.

Профессор не знал, что сказать, и, сидя в кресле, лишь разводил руками в стороны, порой протягивал их вперед. Садык-бей же поднимал брови и склонял голову набок, иногда пожимал плечами. Эти жесты передавали не их слова, а то, что они не могли высказать.

* * *

Спустя дни о ситуации начали писать в прессе, и история получила огласку. Турецкие власти были уверены, что пассажиры не собираются плыть дальше в Палестину, а хотят остаться в Стамбуле. А принимать 769 евреев в условиях войны они были не намерены и желали, чтобы корабль после ремонта двигателя продолжал свой путь в Палестину, но тут уже британское правительство было против.

В те годы Палестина находилась под контролем Великобритании. Чтобы сохранить добрые отношения с арабами, британцы ограничили поток еврейских переселенцев и оказывали сильнейшее давление на турок, чтобы те не позволили судну уйти. А турки боялись, что среди пассажиров могут находиться шпионы, и не хотели рисковать, принимая этих людей в военное время.

Максимилиан каждый день ездил в Топхане и пытался через бинокль разглядеть Надю. Одновременно он размышлял о том, что читал и слышал. Почему британские власти чинили препятствия этим несчастным? Почему турецкие власти не размещали их в больнице или в приюте?

Британцы желали ладить с арабами, турки подозревали, что на корабле шпионы, – это были вопросы международной политики, какое отношение они имели к Наде? Из-за чьей-то дурацкой борьбы за власть люди не могли воссоединиться и страдали. Каким незначительным становилось человеческое счастье среди политических игр.

– Вот видишь, – сказал профессор нанятому им таксисту Ремзи, – всякая власть виновна.

Ремзи, сощурившись, внимательно посмотрел туда, куда профессор направлял свой бинокль:

– Вижу.

Ремзи верил, что то, о чем говорит профессор, непременно видно на том корабле. Не станет же ходжа из такого высокого учебного заведения врать.

* * *

В тот день Максимилиан, взяв бинокль, снова поехал в Топхане на арендованном такси, как делал каждый день уже почти два месяца. Все уныло ждали: он – на берегу, пассажиры – на корабле. Но в этот раз Максимилиан ждал с особенным нетерпением. Он снова взглянул на часы. Стрелки не хотели двигаться, и он решил некоторое время не смотреть на циферблат.

Из газеты в тот день он узнал, что двое молодых людей спрыгнули в воду, но их поймали и вернули на корабль. Профессор не видел, как это случилось, что не удивительно: он не мог проводить все свое время на берегу, глядя в бинокль. Он ходил в университет, работал, но все его время, вся его жизнь были подчинены цели как можно скорее попасть к «Струме».

Сперва подниматься на палубу не разрешали никому, кроме официальных лиц. Но затем еврейская диаспора Стамбула сумела получить разрешение оказать помощь пассажирам корабля. Двигатель забрали на берег и начали ремонтировать, одновременно на корабль доставляли еду и лекарства.

Благодаря этому стало поступать больше информации: профессор узнал, что единственный туалет засорился и среди пассажиров распространилась зараза. На борту не осталось ни еды, ни лекарств, ничего, чем можно было бы согреться в февральские холода. Люди, посещавшие корабль, слышали плач детей, рыдания женщин, крики мужчин о помощи.

Иногда голоса доносились даже до берега. Стамбульцы слышали крики со «Струмы», желали помочь, однако не могли приблизиться к кораблю из-за запрета властей.

Вагнеру было относительно несложно узнать имена людей, которым позволили подниматься на «Струму»: это были Шимон Брод и Рифат Карако.

Ардити помогли Максу связаться с ними. Рассказав о своей ситуации, Максимилиан попросил господина Брода передать Наде письмо от него. Отзывчивый мужчина согласился и положил письмо в карман.

Спустя примерно сутки Максимилиан с волнением ждал трех часов. Он терпеливо выдержал несколько минут, не смотря время, затем взглянул на часы. Да, оставалась всего пара минут. Он посмотрел на то место, которое вчера указал в письме. Вот и она – Надя!

Она выглядела исхудавшей, усталой, но все такой же красивой. Макс чувствовал, как сердце вот-вот разорвется на части. Значит, Надя получила его письмо. Чтобы лучше видеть в бинокль, Макс вытянул шею. Теперь Надю было видно лучше остальных людей. Неужели она целыми днями не поднималась на палубу? Ему никогда не удавалось разглядеть ее в толпе. Но наконец он ее видел и не мог наглядеться на ее прекрасное лицо.

Надя сперва помахала Максу рукой, затем послала воздушный поцелуй. У нее в руках тоже был бинокль. Может быть, те, кто принес ей письмо, дали и бинокль? Или она нашла его на корабле?

Макс махал рукой и посылал ей поцелуи. «Я люблю тебя!» – закричал он.

Да, Надя точно видела его и тоже махала рукой.

* * *

На следующий день Макс, сам не свой, снова разыскал господина Брода. Тот протянул ему записку: это была желтая бумажка, какой-то чек с надписями по-румынски. Перевернув его, он сразу узнал почерк жены. Торопливой дрожащей рукой было написано:

«Жди меня! Надя».

Брод рассказал, что ситуация на «Струме» все ухудшается. Они страшились эпидемии, боясь, что люди начнут умирать.

– Что вы думаете делать, господин Брод? – спросил Максимилиан.

– Нам не удалось сломить упрямство турецких властей. Единственный выход – как можно скорее отремонтировать двигатель, заправить корабль топливом и отправить его дальше.

– Но этому противятся британцы.

– Да, наши товарищи сейчас лоббируют этот вопрос в Лондоне, они надеются на переговоры с правительством. Здесь мы пытаемся повлиять на посольство. Ситуация сложная, но другого выхода нет.

Профессор рассмеялся в голос – у него уже не выдерживали нервы.

– Все еще сложнее, чем я думал. Оказывается, чтобы мне встретиться с Надей, которая от меня в нескольких сотнях метров, нужно разрешить вопрос мировой политики.

Выйдя от Брода, он зашагал в сторону университета, думая, что ему делать. Шумми помочь не мог. Возможно, монсеньор Ронкалли даст какую-то надежду. Он мог бы забрать с корабля «христианку» со свидетельством о крещении. Максимилиан навестил архиепископа и рассказал ему о своей беде, но, к сожалению, и Ронкалли ничем не мог здесь помочь. Папский делегат был очень расстроен: он еще раньше пытался повлиять на ситуацию, но у него ничего не вышло.

Однажды, ожидая на мысе Сарайбурну, Максимилиан увидел, как от судна отчалила моторная лодка и высадила на берег нескольких гражданских. Он тут же указал Ремзи на лодку, таксист тоже в удивлении вскочил с места.

Профессор испытал странное чувство. Прежде всего – радость о спасении нескольких человек. С другой стороны, он подумал, что сейчас должны чувствовать оставшиеся на корабле. Без сомнений, все хотели оказаться на месте людей в этой лодке. А Надя? С каким чувством она смотрела, как этих пассажиров доставляют на берег? Видела ли она?

На следующий день профессор выяснил, что за людей высадили на сушу. Как оказалось, предприниматель Вехби Коч спас румынского представителя компании «Стандард Ойл» Мартина Сегала, его жену и двоих детей.

А спустя два дня на берег доставили больную женщину. От Шимона Брода Макс узнал, что женщина должна вот-вот родить, и из-за начавшегося кровотечения ее доставили в больницу «Ор а-Хаим» в Балате[101]. С помощью своих знакомых на медицинском факультете Вагнер договорился о встрече с главврачом больницы.

«Ор а-Хаим» располагалась на берегу Золотого Рога. Главврач любезно принял Вагнера, который попросил разрешения переговорить с пациенткой, потому что на том же корабле была его жена. Профессор находился в странном положении. Будучи немцем, он одно за другим посещал еврейские учреждения, прося о помощи. В те дни, в атмосфере войны они вполне могли заподозрить в нем немецкого шпиона, однако почему-то они вели себя иначе.

Когда через несколько часов Максимилиан на цыпочках вошел в палату, женщина спала под капельницей. У нее открылось кровотечение, и она потеряла ребенка. Профессор тихо стоял и ждал, когда она проснется. Это была молодая женщина с тонкими чертами лица, белой кожей и темными волосами. Лицо ее совсем осунулось, щеки запали, под глазами проступили темные круги. Ее вид ясно свидетельствовал, что ей пришлось вынести на «Струме».

Наконец она проснулась. Ее звали Медея Соломович. По счастливому стечению обстоятельств она знала немецкий, а вообще была выпускницей школы иностранных языков и прекрасно говорила по-английски и по-французски.

Она задержала взгляд на Максимилиане, видимо, пыталась понять, что он за доктор.

– Простите, госпожа Соломович, я, наверное, вас разбудил.

Женщина не реагировала и некоторое время внимательно изучала Макса. Ее черные глаза, казавшиеся огромными на изнуренном лице, пристально глядели на него. Ресницы были такие длинные, что отбрасывали тень.

Она долго глядела, глядела, а затем слабым, едва слышным голосом произнесла:

– Здравствуйте, герр Вагнер!

Профессор не поверил своим ушам. Медея не могла его знать.

Женщина заговорила снова, точнее – пыталась говорить. Ее голос был таким тихим, что ничего нельзя было разобрать. Профессор приблизился ухом к ее губам.

– Надя мне очень помогала. Делала все, чтобы мне стало легче.

Она перевела дыхание и, казалось, отдыхала от напряжения. Затем она взяла Макса за руку и посмотрела большими черными глазами прямо ему в глаза:

– Она все время говорила о вас. Показывала фотографии, я узнала вас по ним. Спасите ее из этого ада как можно скорее. Я не могу передать, что там творится. Спасите, иначе она умрет, умрет, умрет. Мой муж тоже там.

Когда она говорила, по ее безжизненному лицу струйками потекли слезы. Она без конца повторяла: «Она умрет, спасите, и мужа спасите». Повторяя эти слова все тише и тише, она впала в забытье. То ли потеряла сознание, то ли уснула от изнеможения.

Вошедший в палату доктор вежливо попросил Вагнера выйти.

Максимилиан вышел из больницы в еще большем отчаянии. Его охватила невыносимая тоска, однако он твердо решил не терять присутствие духа, которое в себе поддерживал с самого начала. Он не должен был мучать себя, думая о том, что испытывает Надя, какая катастрофа с ними приключилась. Ради Нади ему нужно бороться и быть сильным. У них будет еще много времени, чтобы погоревать о пережитом. Поэтому он не плакал, еще не время.

* * *

В газетах печатали новости о переговорах между британским и турецким правительством. Премьер-министр Черчилль заявил, что кораблю точно не дадут разрешение следовать по курсу.

Миновало ровно семьдесят дней. Максимилиан глядел на корабль в бинокль, когда увидел, как на палубу поднялось множество полицейских. Что-то происходило. Полицейские затолкали сопротивляющихся пассажиров в трюм и заперли, затем обрубили якорь. Большой буксир начал тянуть корабль и, развернув его носом к Черному морю, поплыл в том направлении. Происходящее не поддавалось объяснению: «Струму» без двигателя и без якоря тянули назад в Черное море, откуда она пришла.

Ремзи тоже был поражен. Он тряс профессора, смотрящего в бинокль, за плечо и указывал на удаляющийся корабль, будто тот сам не видел.

На машине они сопровождали «Струму» вдоль Босфора вплоть до Черного моря. Там они увидели, что ее уводят направо, то есть в направлении Ривы[102] и Шиле.

Ремзи и Макс вернулись в город. Профессор хотел немедленно перебраться на пароме на азиатский берег и как можно скорее найти «Струму», но Ремзи упросил его поехать завтра утром. Ехать в ночь не было никакого смысла, в темноте они не разберут ни дороги, ни берегов и не смогут найти корабль. Да и паромы по вечерам не ходили. Поэтому они договорились отправиться в путь на следующий день в четыре часа утра. Так профессор совершил ошибку, о которой потом пожалеет. Эта ошибка омрачит всю его жизнь и будет мучить до конца дней.

В ту ночь Макс не сомкнул глаз и в адских мучениях ждал нового дня. Утром они с Ремзи на первом пароме перебрались на противоположный берег и направились в сторону Шиле.

Выходя из машины и взбираясь на холмы, откуда было видно море, Макс смотрел в бинокль в поисках корабля. Наконец неподалеку от Шиле, на мысе Юм-Бурну, он увидел «Струму». Она казалась покинутой, буксира нигде не было видно. Вагнер с Ремзи пошли к морю.

Если бы в тот день профессору сказали, что через пятьдесят девять лет он сыграет на скрипке на том же самом месте он вряд ли поверил бы. И мотеля, который он увидит во время второго посещения, тогда, разумеется, еще не было.

Они добежали до берега и попросили рыбаков отвезти их на корабль. Рыбаки не спешили соглашаться, ссылаясь на плохую погоду и волны, но за высокую плату все же уступили.

Макс сел в рыбацкую лодку. Таксист остался ждать на берегу. Преодолевая волны, они поплыли к кораблю. До встречи с Надей оставалось совсем немного. Профессор стоял в качающейся лодке и без умолку кричал:

– Надя, Надя! Я иду. Все кончилось, все плохое позади.

Рядом не было ни полиции, ни охраны. Не более чем через полчаса они уже вернутся с Надей на берег, сядут в такси и будут ехать в сторону их дома.

Управлявший лодкой рыбак все время пытался угомонить профессора, боялся, что этот вопящий иностранец свалится в воду. Он потянул Максимилиана за руку и усадил на место, как в тот самый момент раздался страшный взрыв, и «Струма» взлетела на воздух.

После чудовищного грохота мир мгновенно погрузился в тишину. В небо взмыли человеческие тела и обломки досок, а корабль стремительно затонул.

Испугавшись взрыва, рыбак развернулся и быстро поплыл к берегу. Профессор носился по маленькой лодке туда-сюда, крича:

– Стой! Разворачивайся, назад!

Хозяин лодки не слушал, но Максимилиан не сдавался. Он бросился на рыбака, завязалась драка, и лодочник упал в воду. Оставшись один, профессор резко повернул штурвал, чтобы плыть в сторону корабля, но лодка перевернулась, и он тоже упал в море.

Ледяные волны швыряли Максимилиана в сторону берега. В какой-то момент он почувствовал, как в легкие попала соленая и холодная вода.

* * *

Когда он открыл глаза, сперва не понял, где находится. Что он делал среди этих людей? Почему этот мужчина, с которого стекала вода, вел себя как безумный? Если бы его не держали, он бы набросился на профессора и разорвал бы его в клочья. Другие тоже выглядели разгневанными. Одни держали своего товарища, осталь-ные кричали.

Точнее, Максимилиан видел, как кричат эти взбешенные мужчины, но не слышал их голосов. Он ничего не слышал. Затем слух вдруг вернулся. Сперва он услы-шал яростный рев волн, потом – ругань. Он приподнял голову и увидел, как среди высоких волн то появляются, то пропадают обломки корабля, вещи пассажиров и даже куски тел.

В это время подоспело множество спасателей, везя с собой оборудование на служебных автомобилях.

Истошно крича, Максимилиан вскочил и бросился к морю. С него все еще стекала вода. Он успел сделать лишь пару шагов, когда кто-то удержал его. Он узнал того, кто схватил его в ледяной воде. Это же был друг, зачем он причинял ему страдания, зачем не отпускал? Ремзи! Шофер Ремзи… Сколько дней они, не понимая друг друга, разделяли горе и надежду. Так почему он теперь не пускал профессора к обломкам корабля? Почему он не понимал? Человек пять пришли на помощь Ремзи и потащили Максимилиана прочь. Но на них профессор не злился, только на Ремзи. Он дрожал от холода, ярости, горя и без конца кричал: «Надя-я-я-я!»

Приехала полиция. На Максимилиана надели наручники и отправили в Стамбул. Он все спрашивал по-турецки:

– Есть выжившие? Есть выжившие?

– Один человек спасся.

«Один из 769-ти, не считая экипажа», – подумал профессор. Он молился, чтобы этим выжившим была Надя. Однако нет, уцелел юноша по имени Давид. Все остальные погибли. Узнав об этом в полицейском участке, он закричал что есть мочи:

– Убийцы! Убийцы! Убийцы!

Его заперли в подвальной камере отделения полиции. Стены и пол были влажными, внутри воняло плесенью. Над головой все время ярко горела лампочка. В камере не было окон, и он не понимал, ночь сейчас или день. Он вел себя как душевнобольной, периодически вставал и равномерно бился головой о стену: «тук – тук – тук». По лбу стекала кровь, но ему даже не приходило в голову ее вытереть. Полицейские приносили еду, но он до не дотрагивался и лежал, свернувшись на мокром полу. Когда он закрывал глаза, он видел момент взрыва и взлетевшие на воздух тела. А где в тот момент была Надя? Может быть, она его увидела и ждала, схватившись за ограждения? Или она была в трюме? Что она ела в последний раз? Какова была ее последняя мысль? Успела ли она испугаться? Ее вышвырнуло в море? Она погибла мгновенно или еще долго боролась за жизнь в ледяной воде?

Макс размышлял об этом, а потом вставал и ритмично стучал головой о стену: «тук – тук – тук» раздавалось в камере.

В таком состоянии его повели на допрос. Он не мог дать ни одного здравого ответа, не понимал, что ему говорят, только кричал:

– Я всю жизнь отдам, чтобы рассказать об этом! Я всему миру расскажу!

Было 24 февраля.

* * *

В последующие дни было много разговоров о том, как «Струма» затонула, точнее была затоплена. Появлялись противоречивые слухи. Кто-то говорил, что ее подорвали турки, кто-то – что немцы. Еще утверждали, что, когда «Струму» выводили из Босфора в сторону Шиле, на борту незаметно заложили бомбу.

Спустя годы немецкий исследователь по заданию Франкфуртской прокуратуры выяснил правду: «Струму» подорвала советская подводная лодка Щ-213, так как Сталин отдал приказ топить все неопознанные суда в Черном море. Когда утром на подводной лодке под командованием старшего лейтенанта Денежко заметили «Струму», экипаж попытался с ней связаться и, не получив ответа, атаковал торпедой.

После освобождения Вагнера сразу отвезли домой, запретив ему выходить на улицу, а у двери поставили дежурного. Ему сказали, что расследование относительно него продолжается.

Спустя несколько дней его поспешно депортировали. На вопрос, куда он хотел бы отправиться, он ответил:

– В Америку.

Максимилиан совсем не готовился к отъезду, времени собрать вещи не было. Ноты «Серенады» остались в Стамбуле среди других вещей. Он в последний момент позвонил в университет и попросил передать его вещи семье Ардити.

Покидая Стамбул, он не знал, что вернется сюда через пятьдесят девять лет, не мог даже подумать. По правде говоря, он вообще ни о чем не думал.

Оказавшись в Америке, он на долгое время потерял связь с Турцией и не интересовался судьбой своих вещей. В Америке он несколько месяцев провел в клинике, принимая тяжелые лекарства под наблюдением психиатров. Врачи не хотели, чтобы он обращался к прошлому.

Лечение помогало, он окреп, вернулся к жизни. Но пришедшее к нему письмо в одно мгновение выбило почву из-под ног. Это было письмо от Нади:

Любимый,

Когда бедняжка Медея передаст тебе это письмо, не расстраивайся. Что бы она ни говорила, не верь ей. Она в очень тяжелом состоянии из-за беременности и болезни и тяжелее нас всех переносит условия на корабле. Я это пишу не для того, чтобы тебя успокоить. Поверь, я в порядке. И я знаю, что выберусь отсюда.

Два дня назад я подняла голову к небу и закрыла глаза. Я молила Бога, чтобы Он дал мне знак. Я боялась, что, открыв глаза, увижу пустое небо, но так не случилось. Господь меня услышал. Прямо над собой я увидела стаю птиц. Они летели так слаженно, никто не выбивался из ряда, не приближался к другому слишком близко. Все держали дистанцию и летели стройным клином. Да, они были у меня прямо над головой. Я подумала, что это и есть чудо.

Бог, Владыка всех людей, тебя и меня, послал мне знак победы. Меня переполняет благодарность и радость. Я не просто чувствую, я знаю, что обязательно выберусь и встречусь с тобой. Ты снова сыграешь мне свою «Серенаду», по которой я так скучаю.

Для меня счастье просто знать, что мы в одном городе, рядом друг с другом, просто дышать одним воздухом.

Мы скоро встретимся и все друг другу расскажем.

А сейчас ни в коем случае не грусти. Я в порядке, не болею, нам тепло, и еда есть.

Жду с нетерпением дня нашей встречи.

Твоя жена Надя

Надя передала свое письмо Медее, которую должны были везти в больницу, поскольку знала, что Макс разыщет ее. Однако Медея была тогда на волоске от смерти и не могла отдать ему письмо. Поправившись, она оставила его персоналу больницы, прежде чем отправиться в Палестину.

Из больницы его перенаправили в Стамбульский университет. В ректорате долго выясняли адрес профессора, в каком университете он преподает, а затем отправили в Гарвард, который принял профессора на работу. Но Вагнер тогда лежал в клинике.

Наконец, письмо нашло его в больничной палате в Бостоне. Если бы о нем знали врачи, то ни в коем случае не отдали бы, так как прочитав его, профессор погрузился в темную бездну и еще долго не мог оправиться.

Он лишь смотрел в окно и будто во сне твердил:

– Я приду. Я приду, Надя, я приду.

Затем он пытался вспомнить «Серенаду», о которой было написано в письме, но помраченный разум не выдавал ни одной ноты.

История Майи Дуран

16

Как это принято в восточной литературе, вы прочитали трогающую сердце историю Максимилиана и Нади в отдельной главе. В поэмах Аттара[103], в сказках «Тысячи и одной ночи», в «Маснави»[104] можно встретить главы, которые читаются как самостоятельные произведения. Конечно, я не претендую называться профессиональным писателем или представителем литературы Востока, но нет ничего предосудительного, если я прибегла к близкой мне традиции для моего скромного повествования. А теперь продолжаю рассказывать с того же места, где я остановилась.

* * *

На следующий день я проснулась на удивление полная сил. Хотя спала я недолго, я не чувствовала усталость. Отправив Керема в школу, я написала электронное письмо в министерство иностранных дел. В письме я указала, что один из преподавателей Стамбульского университета пишет книгу о «прискорбном» бедствии «Струмы» в 1942 году, и спросила, можно ли получить доступ к архивам министерства для исследования по этой теме.

Я не надеялась получить положительный ответ, но все равно решила попробовать. Вдруг мне встретится начальник, который не будет против открыть архивы спустя столько лет.

Затем я быстро собралась и вышла из дома. Сыпал мелкий снег. Я села в маршрутку до Беязыта и поехала обычной дорогой в сторону университета, но на этот раз моей целью было другое место.

Выйдя на многолюдной площади, я вытащила из кармана бумажку. Это была ксерокопия документа о депортации из дела Максимилиана Вагнера, а мне в ней был нужен тогдашний адрес профессора.

Некоторые кофейни на площади Беязыт возродили османскую моду на кальян. В них всегда было полно студентов и туристов. Я же никогда не курила его ранее и решила, что однажды попробую. Интересно, как ощущается дым, прошедший через воду?

Когда я шла мимо забегаловок, выстроившихся вдоль площади, меня остановил аромат тостов с колбасой. Я вышла из дома не позавтракав. Усевшись за белый пластиковый столик, я заказала тост и айран и тут же, показав бумагу, спросила, где здесь улица Насип. Официант такую улицу не знал, но подсказал, кто мог знать: пожилой хозяин продуктовой лавки по соседству.

Закончив есть, я направилась туда и спросила адрес у старичка, стоявшего за прилавком. Он задумался, сморщил лоб и ответил:

– Название как будто знакомое… Не знаю, здесь у многих улиц поменяли названия. Ты лучше сходи к квартальному старосте, дочка, спроси у него.

И он объяснил мне, как найти офис старосты.

Но даже он не слышал про улицу Насип. Либо ошибка была в самом адресе, либо продавец был прав и улицу переименовали. Я спросила своего новоиспеченного знакомого, возможно ли это. Староста раздражал своей медлительностью, но был рад помочь. Он вытащил старые книги, полистал и наконец нашел улицу Насип. Теперь она называлась Акдоган.

Выйдя из офиса, я направилась туда и по пути задумалась о смене названий в этой стране. Почему ни одна улица, проспект, площадь, деревня не сохраняют свои исконные имена, почему их постоянно меняют? Чтобы сбежать от истории? Чтобы начать все заново?

Интересно, что бы сказал Эрих Ауэрбах о проблемах страны, желающей изменить свое прошлое? Уж не об этом ли «чрезмерном стремлении к переменам» он писал Вальтеру Беньямину? Выходит, мы, сами того не сознавая, все время меняем кожу. Долой Византию, долой Османскую империю, долой арабскую культуру… Теперь новая мода появилась: «Долой кемализм![105]» Спрячем «Голубой полк», спрячем «Струму», спрячем геноцид армян.

Однажды я задумалась, почему в Турции так много разных Эрегли. Эрегли в провинции Конья, Эрегли на Черном море, Эрегли на Мраморном море. Поискав, я выяснила, что все они – древние Ираклионы. То же самое со множеством Болу. Названия городков Болу, Инеболу, Тиреболу, Сафранболу происходят от греческого «полис», то есть «город».

Есть ли в мире другая такая страна, постоянно пересматривающая свое прошлое? Думая об этом, я нашла улицу Акдоган.

Это была короткая улочка, застроенная низкими обшарпанными домами. Камни очень старой мостовой лежали вкривь и вкось. Среди современных построек встречались отдельные деревянные особнячки прежней эпохи, но все уже совсем обветшали. Эти традиционные дома с эркерами потеряли былую красоту – краска облезла, доски почернели.

Пройдя вниз по улице, я нашла номер 17, но передо мной оказался современный уродливый дом, покрытый японской керамической плиткой. Макс и супруги Ардити не могли здесь жить. Получается, эта улица, как и другие, пострадала от наплыва переселенцев из Анатолии – старые особняки снесли, построили новое жилье. Оставалось снова искать продуктовую лавку, которая обязательно была на каждой улице и в Турции являлась справочным бюро номер один. Войдя, я спросила продавца, знает ли он семью Ардити. По всей лавке были развешаны молитвы на арабском. Бородатый бакалейщик в белой тюбетейке и с четками в руках выглядел благочестивым старцем.

– Дочка, – ответил он, – мы открылись пять лет назад, когда переехали из Кайсери. Кто здесь раньше жил, не знаем, но среди покупателей есть старожилы из здешних евреев. Думаю, они тебе помогут.

Он позвал свою дочь:

– Кюбра, Кюбра! Отведи госпожу к Мадам[106].

Из-за прилавка вышла худенькая девушка с тонким личиком, плотно замотанная в узорчатый платок. Пока она надевала пальто, отец спросил меня:

– Надо бы тебя угостить, дочка. Что будешь пить?

Я поблагодарила и отказалась. Тогда он протянул мне маленькую картонку с молитвой на арабском.

– Носи это с собой, дочка. Это аят аль-Курси, а значит слова самого Аллаха. Он защитит тебя в этом городе от всяких бед, несчастий, от дурного глаза. Не расставайся с ним.

У меня стало тепло на душе оттого, что этот «старец» хотел защитить, уберечь незнакомую ему женщину. Как и множество коренных жителей Анатолии, бакалейщик был добрым человеком.

Мы вышли с Кюброй на улицу и через несколько домов подошли к старому зданию. Чтобы позвонить, Кюбра повернула ручку у старомодного звонка на деревянной двери. Из окна на верхнем этаже высунулась пожилая женщина:

– Это ты, Кюбра? Иду, детка.

Она говорила по-турецки с явным акцентом. Дверь открылась, и на пороге появилась сухая старушка, в которой по ее виду и произношению сразу можно было узнать сефардку[107]. Я уже поняла, что соседи-мусульмане называли ее Мадам. Наклонив голову, она смотрела на нас поверх очков в изящной оправе на тонкой цепочке, надетой на шею.

– Пожалуйста, слушаю вас, – сказала она.

Кюбра объяснила ситуацию и ушла, сославшись на дела. Перед уходом она спросила:

– Вам что-нибудь нужно, тетушка?

– Нет, дорогая. Спасибо, девочка моя, – ответила Мадам.

Приглашая меня войти, она пояснила:

– Какая хорошая фамилия[108]. У меня стреляет в пояснице, сложно выходить на улицу. Так я звоню, и Кюбра приносит мне все, что нужно. И на праздники они всегда угощают леденцами и лукумом.

Следы прежнего космополитичного быта Стамбула. Теперь следов этих прекрасных времен почти не осталось.

Мадам провела меня в маленькую гостиную. В квартире стоял особенный запах, напоминающий об ушедшей эпохе. На антикварных журнальных столиках, резных и инкрустированных, стояли десятки фотографий в рамках.

– Сделаю кофе? – предложила она.

– Не утруждайте себя.

– Я с утра не пила кофе, детка. Вместе выпьем.

Немного погодя она вернулась, неся на подносе ароматный кофе с пенкой в двух хрупких чашечках, стоящих в специальных изящных подставках с ручкой. К кофе она принесла два стакана воды, а на тарелочки положила по кусочку розового лукума. Настоящий стамбульский кофе, как в старину. Ни в одном современном «кафе» такого не встретишь. «И почему же люди забывают такие прекрасные традиции и пьют растворимый кофе? – в очередной раз подумала я. – Да и на вкус этот кофе совсем другой».

На самом деле причина была ясна. Миллиарды людей в разных уголках света, каждый со своими особенностями, должны были любить одинаковую еду и напитки, покупать похожую одежду, а следовательно – жить похожей жизнью. Так крупные международные компании могли продавать свою продукцию по всему миру. Возможно, самым страшным было то, что такая система уничтожала местные культуры. Тут я мысленно посмеялась над собой: с прошлой недели я сделалась «специалистом по ностальгии».

Элегантную даму, которую все называли Мадам, звали Рашель Овадья. Она была из евреев-сефардов, которые жили в Стамбуле вот уже пятьсот лет. В 1492 году, во времена испанских королей Фердинанда и Изабеллы, сефарды бежали из порта Кадиса на османских кораблях, спасаясь от инквизиции. В ту же ночь из того же порта отправлялись корабли путешественника по имени Христофор Колумб, который планировал пересечь океан и достичь Индии.

Мадам Овадья в своей очаровательной манере рассказывала с сефардским акцентом о людях на фотографиях, о том, каким красивым был ее муж, умерший пять лет назад. Было видно, что она томилась от одиночества и нуждалась в собеседнике.

– Мадам Овадья, – начала я. – Меня зовут Майя Дуран. Я работаю в Стамбульском университете, и мне нужно задать вам вопрос. Не знали ли вы случайно супругов Ардити, которые жили на этой улице?

Она подняла глаза к потолку в попытке отыскать среди накопившихся за долгие годы воспоминаний имя Ардити.

– Ардити, Ардити… – пробормотала она.

– Матильда и Робер Ардити, – попыталась я помочь ей. – Раньше они жили в семнадцатом доме.

Вдруг ее лицо просветлело.

– Ну конечно! Как я могла забыть. Госпожа Матильда. Когда я была девочкой, она дарила мне вышитые по кромке платки. Очень хорошая фамилия, очень!

– А где они теперь, вам известно?

– Вы же понимаете, они старше меня. Господин Робер, наверное, уже умер. А госпожа Матильда, как я слышала, в доме престарелых. Ей должно быть уже за девяносто.

– Она жива?

– Не знаю, родная.

– А в каком она доме престарелых?

– Ах, милая девочка, тоже не знаю. Как же изменился Стамбул, как изменился. Знала бы ты, как здесь было раньше.

Я почувствовала, что она сейчас снова начнет рассказывать о былом.

– Пожалуйста, Мадам, мне очень нужно найти госпожу Матильду. Не могли бы вы еще подумать?

– Зачем ты ищешь эту фамилию?

– Долго рассказывать. Я провожу исследование об университете, мне нужно задать ей несколько вопросов.

– Давай я отвечу на твои вопросы, я много знаю, в свое время училась в Нотр-Дам-де-Сион.

– Благодарю, но это связано с их семьей. Пожалуйста…

– Тогда погоди. Кажется, наш Изи говорил про госпожу Матильду. Сейчас спрошу.

Она подошла к старому черному телефону марки «Эриксон», стоящему на столике в углу. Сперва она откинула с него кружевную салфетку, затем подняла трубку и стала медленно набирать номер.

С человеком, которого, очевидно, звали Изи, она разговаривала на таком странном языке, что понять что-либо было невозможно. Звучали испанские, французские, турецкие слова. Пока она говорила, мне вспомнилась любопытная история о стамбульских сефардах.

Поскольку они приехали сюда в 1492 году, они сохранили язык времен Сервантеса, который в Испании успел сильно измениться. В Стамбул даже приезжали филологи из Мадрида, чтобы исследовать язык той эпохи: они задавали сефардам различные вопросы, но, когда разговор коснулся политики и их спросили, свободно ли им здесь живется, один сефард наполовину по-турецки, наполовину по-испански дал такой ответ:

– Las meseles del hükümet, no mos karışıyamos, то есть «мы не вмешиваемся в дела правительства».

В университете некоторые преподаватели рассказывали это как анекдот, но госпожа Рашель разговаривала с Изи именно таким образом.

– Давай, дорогой, au revoir[109], – закончила она и положила трубку.

– Мы нашли госпожу Матильду. Она, оказывается, в доме престарелых «Артиджиана» в Харбие. Постой, я угощу тебя мухаллеби[110], вчера приготовила.

– Пожалуйста, не трудитесь. Я немного спешу. Вы мне очень помогли, мадам Рашель. До свидания! – сказала я и вышла, оставив старушку с ее воспоминаниями и безнадежным одиночеством.

– До свидания, приходи снова! – попрощалась она со мной, а лицо ее выражало неописуемую тоску.

Я дошла до площади и оказалась перед историческими воротами университета. Было легко на душе от того, что мне не нужно заходить в это здание пусть даже неделю. Сев на маршрутку, я доехала до Харбие. Я не знала, куда идти, но думала, что мне подскажут дорогу. Так и вышло: я спросила у пары продавцов, и вот передо мной «Артиджиана».

Как я прочитала позже, этот дом престарелых был основан в 1838 году по указу султана Абдул-Меджида I, который выделил для этого двадцать тысяч курушей. Это был приют для стариков любого вероисповедания, оказавшихся в одиночестве в последние дни жизни. Каждый мог получить комнату, перевезти собственные вещи и жить там по желанию. Также разрешалось оставаться на ночь.

Я сказала сотрудникам на входе, что ищу Матильду Ардити, и они направили меня на второй этаж. На старинных дверях были написаны имена постояльцев – Куюмджуян, Ставропулос, Мавроматья, Серреро.

Кто знает, какие воспоминания хранят эти стены, какие трагедии, радости, какую любовь здесь помнят. Я прошла по коридору и, увидев на двери слева фамилию Ардити, постучалась и вошла. На кровати сидела престарелая женщина, увидев меня, она выпрямилась:

– Здравствуйте!

– Я ищу Матильду Ардити.

– Зачем она вам?

– Хочу немного поговорить.

– Тогда прошу вас, – ответила старушка и указала на зеленое кресло у окна. Я села.

– Вы Матильда Ардити?

– Да-да. Честно говоря, все было так давно, что я уже даже забыла, кто я.

– Это для вас, мадам, – я протянула ей букет лиловых цветов, который купила на углу, прежде чем зайти.

– Ах, как вы любезны. Как же давно мне не дарили цветов. Сто лет, двести?

– Ну не надо, мадам Ардити! Вам не настолько много лет.

– Мне уже кажется, что я живу со времени сотворения мира. Как, говорите, вас зовут?

– Майя.

– А, Майя! Мне очень нравится это имя. В Измире у наших соседей была дочь Майя, моя ровесница. Мы очень дружили. Не знаю, жива ли она еще.

– Мадам Ардити, я хотела кое-что у вас спросить.

– Пожалуйста!

– Вы помните Максимилиана?

Она помолчала, сморщила и без того морщинистый лоб и попыталась вспомнить. Затем она улыбнулась:

– Да! Максимилиан, конечно. Конечно помню.

– Он был вашим соседом на улице Насип.

– Да, улица Насип, верно.

Она старалась казаться уверенной, и оттого вела себя неестественно.

– Вы про улицу Насип в Женеве, да? – спросила она после паузы, запутавшись.

– Нет, мадам Ардити, в Стамбуле.

Помолчав еще немного, она продолжила с уверенным видом:

– Да, в Стамбуле, конечно.

– Вы помните Макса?

– Макса? А, Максимилиана… Разве можно его забыть?

– Не расскажете мне про него?

– Ах! – она игриво мне подмигнула и поманила рукой. Я пододвинула кресло.

– Давай посекретничаем, как девочки, – захихикала она. – Он был настоящий джентльмен, какой учтивый, какой богатый. Волокита, конечно, но ему можно – женщины не давали ему прохода! Стамбул моей молодости был прекрасен. Мы ходили за ручку в «Ле Бон» поесть пирожных, мне очень нравились их эклеры. Куда мы только ни ходили. Русские открыли «Петроград», там были официантки из России, хорошее было кафе.

Она сделала паузу, словно ей в голову пришло что-то еще. Затем выражение ее лица изменилось, и, как будто говоря «забудь», она вернулась к рассказу как ни в чем не бывало:

– Куда мы только ни ходили. Я делала покупки в «Карлман-Пассаже», за обувью ходила к Пацикакису. Были еще магазины «Лион», «Майер». А на бульвар Пети-Шам мы ходили в театр и послушать музыку.

Она снова замолчала, будто забыла что-то.

– Милый Макс ничего для себя не покупал. Нижнее белье и носки я брала для него у Майера. Был еще Фритц, тоже из немецких евреев. Ну и, конечно, Лазаро Франко. Его магазин закрылся не так давно, лет двадцать назад. Там продавали шторы и всякие товары для дома… Еще был салон, где я покупала шляпки… Я всегда покупала у русских, они в этом деле мастера. Была мадам Белла, над кинотеатром «Лале». Еще Мариэтта, тоже модистка. Но у меня шляпки всегда были дорогие, очень качественные. А вообще портные и шляпники были на каждом шагу.

Когда она замолкала, было видно, что она о чем-то думает. Иногда она делала мне знак подождать и торопилась продолжить, чтобы я не успела ее прервать и вставить слово.

– Я так любила классическую музыку. К примеру, Баха. Ходила слушать в Таксиме. Раньше оперы не было. Еще был ресторан «Новотный», в Тепебаши. Там были хозяевами русские братья, пятеро или шестеро. Иногда там играли на фортепиано. Готовили в «Новотном» очень вкусно, если мы выбирались поужинать, то только туда. К сожалению, больше нигде нельзя было послушать классику. Еще ходили на концерты, приезжал Артур Рубинштейн, приезжал Иегуди Менухин. Когда я под руку с Максом заходила в концертный зал, чувствовала себя королевой. По вторникам мы с друзьями играли в карты, во что-нибудь несерьезное. Но наряжались мы, как будто шли на важный прием. Нас было восемь человек. Каждый раз одевались по-новому, изящно накрывали на стол. Старались как могли.

Мадам Ардити меня совсем запутала. Она говорила нервно, даже страстно. Но я уже начинала сомневаться в ее рассказе, она наверняка путала и принимала Макса за кого-то другого.

– Мадам Ардити, вы уверены, что говорите про профессора Максимилиана Вагнера?

– Разумеется, – ответила она в высшей степени уверенно. – Даже если его самого забудешь, его музыку забыть нельзя.

Ладно, кажется, теперь мы заговорили о том самом Максе.

– Вы помните «Серенаду»?

– Вы смеетесь, дорогая? Как же можно забыть эту райскую музыку! Всякий раз, когда я слушала, она уносила меня в небеса.

И она затянула мелодию тоненьким, часто надрывающимся голоском, покачиваясь, будто танцуя: «Лаа-лалалаа-лаа-лалаа», – напевала она, качая головой. Когда она стала жестикулировать в такт вальса, рукав ее старого фланелевого халата задрался, обнажив костлявую правую руку с пятнами на потемневшей грубой коже. Эта печальная картина в сочетании с выражением абсолютного счастья на ее лице пробуждали какую-то жалость. Затем она жестом подозвала меня. Когда я подошла, она взяла меня за руку и с большим трудом встала с кровати. Держась за меня, исхудавшая старушка в халатике пыталась раскачиваться из стороны в сторону, будто вальсируя, под бессмысленное «ла-ла-ла». Из ее пения ничего нельзя было разобрать, расслышать мелодию не получалось. Вскоре я не выдержала и, прервав пение, которое, казалось, никогда не закончится, усадила ее на кровать как можно бережнее, как хрупкий предмет.

– Мадам Ардити, я слышала, что вещи Макса остались у вас.

Она кокетливо подмигнула мне:

– Милочка, у кого еще им быть?

Старушка все время намекала, что у нее с Максом был роман, но это совершенно не сочеталось с тем, что рассказывал Макс, с его состоянием, когда он ждал Надю.

Я, наконец, решила, что мадам Ардити все перепутала и ничего толком не помнит. Разочарованная, я приготовилась уходить. Но в этот самый момент в комнату вошла медсестра:

– Я вижу, у вас гости, Рита-ханым. Пора принимать лекарства.

– Рита-ханым? – удивилась я.

– Да, – подтвердила медсестра, – она у нас уже четыре года.

– Но я думала, что это Матильда Ардити.

– Вы перепутали. Мадам Матильда в той комнате.

Она указала на дверь слева. Оказалось, что к комнате примыкала еще одна, и мадам Ардити жила там.

Гречанка госпожа Рита, чей обман обнаружился, не решалась на меня взглянуть. От прежнего веселья не осталось и следа, она выглядела, как застенчивый ребенок, и показалась мне очень милой. Хотя она меня и обманула, мне стало жаль эту одинокую старушку. Я подошла и взяла ее за руку:

– Очень приятно было с вами познакомиться, госпожа Рита. Мы приятно побеседовали. Я приду еще.

Она с надеждой посмотрела на меня:

– Вы не злитесь?

– Нет, зачем злиться? Мне было очень интересно.

– Благослови тебя Аллах, – сказала она и перекрестилась.

«Вот вам Стамбул, – подумала я, – мусульманская молитва и православное крестное знамение. В этом городе молитвы, религии, культуры давно переплелись».

Я расцеловала бедную старушку в щеки и прошла в дальнюю комнату. Мадам Матильда была в худшем состоянии, чем ее соседка. Она лежала будто мертвая, полузакрыв глаза. Казалось, ей хочется как можно быстрее попрощаться с этим миром. Однако из ума она не выжила.

– Госпожа Ардити?

Она лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку. Не меняя позы, двигая лишь глазами, она слабым голосом спросила:

– Что вам нужно?

Голос был таким тихим, что я с трудом расслышала. Своей маленькой фигуркой она напоминала обиженную девочку.

– Мадам, меня зовут Майя Дуран, я работаю в Стамбульском университете. Я бы хотела кое-что у вас спросить.

– Спрашивайте!

– В сороковые годы вы жили на улице Насип, верно?

– Да.

– Тогда у вас был сосед, профессор Максимилиан Вагнер. Помните его?

Снова двигая лишь глазами, она сурово посмотрела на меня:

– Отчего бы не помнить? Что вам нужно о нем знать?

Все в ней говорило, чтобы я побыстрее оставила ее в покое.

– Когда профессора высылали из страны, он попросил оставить его бумаги вам.

– Так он и оставил.

– Где они сейчас, госпожа Ардити?

– Пришел человек из немецкого консульства и все забрал.

– Кто это был, вы помните его имя?

– Лицо его помню, у него были заостренные черты. Но имя сказать не могу, что-то на «с».

– Скурла?

– C’est possible[111], имя как будто знакомое.

Какая прекрасная память была у этой женщины. Она помнила детали, которые забыли бы даже более молодые люди.

Выходя из «Артиджианы», я думала не о Скурле, а о Матильде и Рите. Я не очень разбираюсь в произношениях, и поэтому не смогла отличить речь гречанки от еврейки. Рита, конечно, обвела меня вокруг пальца, но все равно она мне понравилась.

В старости я бы хотела быть такой как Рита, а не как Матильда. Рита была милой сумасшедшей, и ее затуманенный разум позволял ей играть в веселые игры. У бедной же Матильды старческое тело предало ясный молодой ум, и теперь она ждала смерти, как приговоренная к казни, прекрасно осознавая все вокруг. В старости чаще всего тело и разум не отказывают одновременно, что-то одно дольше сохраняет молодость. Ответ на трагический вопрос «а что же лучше?» я в полной мере узнала сегодня: когда разум уходит первым, человек умирает более счастливым.

К сожалению, Макс не испытает этого счастья. Не пройдет и полгода, и он умрет в здравом уме среди скорбных воспоминаний о прошлом. Мне хотелось ему помочь: если я, по крайней мере, найду ноты «Серенады», это доставит бедняге большую радость в последние дни жизни.

Выйдя из «Артиджианы», я увидела, что начался снегопад. Улицы уже замело, на плечах прохожих, на кровлях, на ветвях высаженных вдоль дорог деревьев скапливались белоснежные хлопья. Они скрывали всякое уродство, наполняя меня радостью. Под снегом Стамбул превращался в город из сказки. Мечети, церкви, синагоги, мосты над Босфором белели, в воздухе плыла легкая дымка. В такую погоду синие воды Босфора становились бирюзовыми. Вот и сейчас город стремительно облачался в свой белый наряд. Я снова вспомнила бабушку Мари. Снег – это не только одеяло Анатолии, но и сказочный плащ Стамбула. Или, по крайней мере, его центральных районов.

Шагая под снегом, я продолжила идти по следам Макса. Пешком преодолев не очень большое расстояние от Харбие до Шишли, я, спросив несколько раз дорогу, разыскала улицу Ольчек[112]. Свернув на нее с проспекта, я легко нашла здание католической миссии. Построенное, как я узнала позже, в 1849 году, оно сразу привлекало внимание изяществом архитектуры и арочной входной дверью.

На стене дома висела табличка, на которой вокруг непонятной мне фигуры было написано Nuntiatura Apostolica, а под ней надпись по-турецки – «Представительство посольства Ватикана в Стамбуле». Значит, Макс пришел сюда, прошел через эту дверь и встретился здесь с монсеньором Ронкалли, после чего получил католическое свидетельство о крещении для Нади. Боже мой, в каком городе мы живем! И кто из людей, которые прятались от усиливающегося снегопада на автобусных остановках, в магазинах и под козырьками домов, это осознавал? Сколько людей из пятнадцати миллионов знали о космополитичной истории города?

Однако я не имела права никого винить. Еще неделю назад я тоже жила в совсем другом городе. И хотя я изучала литературу и немного разбиралась в истории, все это оставалось за пределами моей повседневной жизни.

В Бейоглу (который, оказывается, так называется из-за сына венецианского дожа Альвизе Гритти) люди ходили по улице Истикляль, бывшей «Гранд Рю де Пера», и никто не поднимал головы и не смотрел на скульптуры, украшавшие величественные здания. Толпы молодых людей в темной одежде, шагая среди ароматов кебаба, тостов, колбасы, лахмаджуна, смотрели под ноги и друг на друга. Но сейчас не время об этом думать. Отыскивать следы Макса под снегопадом становилось веселой игрой. Я села в такси и сказала водителю:

– К Золотому Рогу, пожалуйста. В больницу «Ор а-Хаим».

Проезжая по мосту через Золотой Рог, я подумала, что чайки тоже в хорошем настроении, как и я. Они оживились и как-то особенно весело ныряли в море. Переехав на берег, где находился район Балат, мы поехали вдоль залива. По левую сторону были стены древнего Константинополя, а по правую, со стороны воды, располагалось несколько очень любопытных зданий, и самое примечательное из них – Болгарская церковь, построенная целиком из железа. Все детали были изготовлены в Вене, а затем доставлены в Стамбул по Дунаю.

Вскоре таксист остановился напротив больницы «Ор а-Хаим». На берегу залива рядом с красивым историческим зданием находилась новостройка. Я вошла через чугунные ворота и, миновав многочисленных пациентов, обратилась на стойку информации. Я сказала, что работаю в ректорате Стамбульского университета и хотела бы увидеть директора больницы.

Немного погодя ко мне подошел крупный господин средних лет и дружелюбно пожал мне руку. Узнав, что я собираю информацию для исследования, он очень обрадовался и повел меня по больнице, попутно рассказывая. От самого входа по стенам было развешано множество портретов с именными табличками. Увидев среди них людей с еврейскими именами, но носивших титул «паша», я задала директору вопрос. Тот ответил, что это османские генералы, которые внесли свой вклад в создание больницы: военный врач адмирал Исаак Молхо, доктор Изидор Грайвер, доктор Элияс Коэн, а вместе с ними – личный врач Ататюрка Самуэль Абравая Мармаралы. Мармаралы одно время даже заседал в парламенте.

Директор рассказал, что участок для строительства больницы выделил султан Абдул-Хамид II в 1898 году. Пока мы беседовали, гуляя по коридорам, мимо нас проходили врачи в белых халатах, медсестры, а также пожилые женщины в форме розового цвета. Последние меня заинтересовали, и я поинтересовалась у директора, кто это такие.

– «Розовые ангелы», – улыбнулся он и объяснил, что это женщины-волонтеры, которые днем и ночью самоотверженно помогают больным.

Когда директор угощал меня кофе у себя в кабинете, я спросила, в какой палате лежала Медея Соломович. Он не знал, и это имя даже не было ему знакомо. Когда я упомянула «Струму», оказалось, что он лишь слышал об этой трагедии. Но, возможно, мне могла помочь Лейла-ханым из «розовых ангелов».

Директор позвонил и пригласил Лейлу-ханым в кабинет. Это была женщина около семидесяти лет, и розовая форма была ей очень к лицу. Всю свою жизнь она посвятила помощи другим. Я спросила ее о Медее. Она задумалась, затем повернулась ко мне:

– Об этом происшествии никто не помнит, точнее говоря – не хочет вспоминать. Поэтому все молчат. Но когда я начинала работать в больнице волонтером, меня интересовала эта тема, и я разузнала у старых работников, в какой палате лежала Медея.

Приятная улыбка Лейлы-ханым придала мне смелости, и я попросила ее отвести меня в ту палату. Когда я, поблагодарив директора, пошла за ней по коридорам старого здания, меня охватило сильное волнение. Сердце колотилось, будто я вот-вот увижу в палате бледную Медею и молодого Макса, ждущего у кровати. Но, конечно же, ничего подобного не было. Лейла-ханым привела меня к двери и разрешила тихонько заглянуть внутрь – я увидела обычную больничную палату, где лежала пожилая женщина. Не беспокоя ее, мы закрыли дверь.

Я почему-то испытала разочарование. «Наверное, вообще не стоило приходить», – подумала я. Надо было избавиться от любопытства и не посещать больше места из услышанных мною, которые оживали в моем воображении. Наверное, некоторые события лучше было представлять в уме, чем видеть в реальности. Но я все равно горячо поблагодарила Лейлу-ханым и собралась уходить, однако она отказалась отпускать меня без розового варенья, которое делали «розовые ангелы».

Когда я вышла на улицу, уже смеркалось, все завалило снегом, сотни людей стремились добраться до дома, и поэтому найти такси было очень сложно. Я долго простояла перед больницей, пытаясь поймать машину. Ни одна не остановилась. Даже свободные такси, словно желая отомстить за дни, когда никто не хотел садиться, медленно проезжали мимо меня. Конечно, этому была причина: они либо торопились выехать на свободные дороги, чтобы не застрять на забитых улочках, либо ехали на вызов по определенному адресу. Но все равно казалось, что они наслаждаются своей властью над стоящими у обочины пассажирами. Наконец, я поймала такси, на котором привезли пациента, и смогла вернуться домой.

Я приготовила ужин, стараясь, чтобы Керем питался чуть более правильно, убралась на кухне и, закончив эти повседневные дела, ушла к себе в комнату, чтобы дочитать последнюю часть рассказа о «Струме».

В прошлый раз я остановилась на эпизоде, который грел душу, и поэтому мне не терпелось продолжить. Я читала, как в те морозные трагические дни люди разожгли на берегу костер, чтобы приободрить пассажиров, как, несмотря ни на что, жизнь на корабле шла своим чередом.

Но как только я снова принялась читать, меня охватило чувство бессилия и изумления перед существом под названием «человек». Первое, что мне встретилось, – это сообщение о том, как двое молодых людей, прыгнув в холодную воду, попытались добраться до берега, но были схвачены и возвращены назад.

Мне даже захотелось в какой-то момент бросить читать. Все равно Макс уже рассказал мне свою историю. Да и Керем, поскольку не понимал, что ищет, расположил информацию беспорядочно, иногда повторяясь.

Я быстро скользила глазами по тексту, пропуская некоторые места. Теперь, благодаря всему, что я читала ранее и что слышала от Макса, во время чтения у меня перед глазами оживали образы.

К примеру, я могла представить, как пассажиры видели за бортом медленно удаляющийся берег. Дойдя до строк о взрыве «Струмы», я отложила бумаги и зажмурилась, но в воображении все равно возникали страшные картины.

Тем не менее, делая усилие над собой, я старалась разглядеть доброе в существе под названием «человек».

Так, было приятно узнать, что гибель «Струмы» вызвала целый ряд протестов.

Эту часть я читала уже внимательно: инцидент вызвал напряженность в отношениях между Еврейским агентством[113] и Верховным комиссаром Палестины сэром Гарольдом Макмайклом, который был главным противником выдачи виз пассажирам.

Спустя несколько дней после затопления «Струмы» в палестинских еврейских поселениях на стенах массово расклеили плакаты следующего содержания:

«РАЗЫСКИВАЕТСЯ сэр Гарольд Макмайкл, Верховный комиссар Палестины, за убийство 800 беженцев, погибших в Черном море на корабле “Струма”».

Но главным виновным считали Уолтера Эдварда Гиннеса, барона Мойна, ставшего министром по делам Ближнего Востока, который оказывал давление на турецкие власти, чтобы те не позволили высадить пассажиров «Струмы» на берег. Лорд Мойн был застрелен 6 ноября 1944 года. Задержанные по обвинению в убийстве семнадцатилетний Элияху Хаким и двадцатидвухлетний Элияху Бейт-Цури были повешены 22 марта 1945 года в каирской тюрьме. На вопрос суда, почему они это сделали, оба ответили:

– Мы отомстили за «Струму».

А на верховного комиссара подмандатной Палестины Макмайкла в августе 1944 было совершено покушение.

Далее я прочитала, что спустя годы стала известна причина подрыва «Струмы».

В начале 1960-х прокуратура Франкфурта обратилась к военному историку Юргену Роверу с просьбой выяснить, кто затопил корабль. Работая в архиве немецкого флота, Ровер изучил все документы и записи с начала войны до февраля 1942 года, касавшиеся «Струмы», и пришел к следующим выводам: подводные лодки Германской Дунайской флотилии в эти дни еще не выходили в Черное море. А военным кораблям, дислоцированным в Варне, было поручено сопровождать итальянские танкеры, обеспечивая их безопасность, причем 20–28 февраля 1942 года они еще не приступили к выполнению задания. Из всего этого следовало, что «Струму» затопили не немцы.

Во время своего исследования Ровер связался также с заведующим кафедрой военной истории академии военно-морского флота СССР и узнал, что в дни, когда произошла трагедия «Струмы», в районе находилась советская подводная лодка Щ-213, которая 24 февраля 1942 года торпедировала некий корабль в 14 милях к северо-северо-востоку от Босфора, не сумев его идентифицировать.

На следующей странице было сказано, что тогдашний премьер-министр Турции Рефик Сайдам, выступая с речью в Великом национальном собрании 20 апреля 1942 года, коснулся и катастрофы «Струмы»:

Мы сделали все, что было в наших силах, и не несем никакой ответственности – ни моральной, ни материальной. Турция не может становиться родиной для людей, которых не приняли другие страны. По этой причине мы не могли оставить их в Стамбуле. К сожалению, они погибли в результате несчастного случая.

Я отшвырнула распечатки. Больше узнавать было нечего. Это было массовое убийство. Правительства Британии, Румынии, Германии, Турции, Советского Союза сговорились и погубили семьсот шестьдесят девять невинных, а затем закрыли эту тему, чтобы больше не вспоминать.

Об этом и говорил Максимилиан: «Всякая власть виновна».

Его выслали из страны, чтобы он не расследовал это преступление, не пытался приоткрыть глухую завесу, скрывавшую произошедшее. В этом же его заподозрили, когда он спустя годы неожиданно снова приехал в Турцию, и приставили к нему агентов спецслужбы. С этим же был связан интерес англичан и русских.

Какое отношение имели ко всему этому ассистент университета Максимилиан и тихая студентка Надя? Они должны были жить вместе спокойно и мирно, делать научную карьеру, растить детей и быть счастливы.

Размышляя об этом, я вдруг вспомнила про ноты «Серенады». Мне непременно нужно было их отыскать. Найти «Серенаду» для меня теперь означало сопротивляться всему мировому злу, войнам, вражде, всем властям.

Согласно собранной информации, ноты «Серенады» вместе с делом профессора из Стамбульского университета и другими документами с большой долей вероятности хранились в нацистских архивах в Германии.

Я встала, чтобы собрать разлетевшиеся листы, которые недавно швырнула. На кухне тоже надо было прибраться. Идя по коридору, я увидела Керема за компьютером. «Кажется, я его совсем забросила», – пришло мне в голову, и сердце сжалось. Я подошла и положила руку ему на плечо. Он будто не заметил.

– Поможешь мне?

Он не ответил, лишь поднял голову и вопросительно посмотрел.

– Сможешь найти, где находятся архивы нацистов? Мне очень нужно, а я уже слишком старая, чтобы искать в интернете, мой умный сынок справится лучше.

Он рассмеялся, было видно, что мои слова ему польстили.

На самом деле, я частично знала ответ на свой вопрос, мне уже попадалась эта информация, а детали я могла найти и сама – к поискам в интернете я уже приноровилась. Но будет хорошо дать Керему ощутить свою важность, пусть он думает, что помогает мне. Да он и в самом деле немало мне помог.

Керем сразу принялся искать, а я в знак благодарности дважды слегка похлопала его по плечу и ушла на кухню.

Вскоре он позвал меня и показал, что нашел: как я уже выяснила, архивы хранились в немецком городе Бад-Арользен и назывались International Tracing Service, или ITS, что означало «Международная служба розыска». В интернете были приведены следующие цифры об этой организации:

50 миллионов записей о 17,5 миллиона человек;

суммарная протяженность всех досье, если выложить их в ряд, составляет 26 км;

232 710 метров микрофильмов;

106 870 микрофиш;

11,8 получивших ответ запросов и обращений с момента создания службы в 1943 году.

Центр собирал сведения о жертвах нацизма и их семьях, чтобы близкие могли получить к ним доступ. Среди семнадцати с половиной миллионов человек непременно должны были находиться Макс и Скурла. Надо было скорее ехать в Бад-Арользен, который находился в сорока пяти километрах к западу от Касселя и славился своими термальными источниками. Мне не терпелось отправиться в путь, я не могла усидеть на месте. Надежда найти ноты «Серенады» совсем взбудоражила меня.

Но поехать мне не удалось. На следующий день мир рухнул.

17

Когда телефон надрывно зазвонил, я еще лежала в постели, наслаждаясь отдыхом на больничном.

* * *

Я радуюсь, заметив, что здесь надо кое-что исправить, поскольку это позволяет мне немного оторваться от копирования текстов. Работать в кресле самолета, когда затекают спина и шея, оказалось сложнее, чем печатать все это дома.

Когда я писала эти строки перед путешествием, в те наполненные событиями дни, я была спокойна и быстро продвигалась вперед, думая, что все равно еще буду редактировать. Однако приводить в порядок написанное иногда бывает тяжело, порой я спотыкаюсь о какое-нибудь предложение.

Вот и сейчас взгляд зацепился за это «когда телефон надрывно зазвонил…». А ведь телефоны не звонят надрывно, они звонят всегда одинаково, и это нам иногда так кажется, в зависимости от полученных новостей. Выходит, я слишком увлеклась сочинительством и написала так, будто, еще не сняв трубку, знала, что случится что-то плохое.

Хотя, оглядываясь назад, я помню, что звонок действительно прозвучал «надрывно». Лучше не буду здесь ничего исправлять. И так неплохо, что я разбавила свои воспоминания таким наблюдением, хоть развеялась немного. Теперь продолжаю.

* * *

В трубке раздались крики Ахмета. Не сказав ни «доброе утро», ни «привет», он заорал:

– Ты что такое творишь? Ты что творишь? Ты нас всех опозорила! Как теперь будешь смотреть в лицо Керему? Как будешь смотреть в лицо мне, отцу, матери?

– Эй, давай полегче! Я только проснулась и вообще не понимаю, о чем ты.

Что это нашло на этого слюнтяя? Впервые в жизни он не скрывал свой гнев. Что же привело его в такое состояние?

– Совсем стыд потеряла?

– Слушай, Ахмет! Не зли меня и объясни по-человечески, в чем проблема? Хватит орать!

– Стыд-то какой, какой стыд!

– Да о чем ты?! Что ты кричишь? Совсем рехнулся?

– Ты газеты смотрела?

– Не смотрела, а что случилось?

– Ну потрудись и посмотри. Еще мать называется, какой позор!

– Да пошел ты! – я бросила трубку.

Настроение было испорчено. Проснуться от такого звонка – это, наверное, одна из самых мерзких вещей, которые могут случиться с человеком. С другой стороны, мне стало ужасно любопытно. На Ахмета такое было не похоже, что же так вывело его из себя?

Я поднялась с кровати. Керем уже ушел в школу. На кухонном столе были остатки завтрака, который я приготовила ему с вечера. Значит, если утром не вставать, то и не приходится подгонять его, чтобы он успел на школьный автобус.

Я бросилась к входной двери. Консьерж каждое утро приносил нам газету, а Керем никогда ее не брал. Открыв дверь, я забрала газету и принялась просматривать. Обычные новости про политику, в правом верхнем углу первой полосы фотография красивой женщины, на второй странице сплетни про звезд, на третьей – криминальная хроника… И тут я увидела небольшую статью на пятой странице.

Мир вокруг вдруг завращался: вращался, вращался, вращался и рухнул прямо на меня. В глазах потемнело. Потрясенная, я дрожащими руками держала газету и пыталась читать:

СКАНДАЛ В СТАМБУЛЬСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ

Эксклюзив

Недавно Стамбульский университет сотряс большой скандал. Как сообщают, менеджер по связям с общественностью университета Майя Дуран (36) на прошлой неделе вступила в отношения с приглашенным профессором гражданином США Максимилианом Вагнером (87).

Сотрудник университета С.Л. утверждает, что застал пару в неподобающем положении в мотеле недалеко от Шиле. Он и работник мотеля А.К. назвали увиденное «отвратительным» и сообщили, что Дуран и Вагнер, которых разделяет такая большая разница в возрасте, лежали в одной постели совершенно голые. Это происшествие вызвало настоящий шок в университетских кругах.

Ректор университета, к которому мы обратились за комментариями по поводу скандала, ответил: «В отношении сотрудницы начато административное разбирательство. В случае, если информация подтвердится, наш университет разорвет с ней все отношения».

Глава администрации университета добавил: «Университет – это храм науки, и мы не можем закрывать глаза на такую распущенность».

Приглашенный профессор Вагнер уже уехал из страны, однако вызывает интерес, как прокомментирует выдвигаемые против нее обвинения сама Майя Дуран, которая сейчас находится на больничном.

Меня как молнией ударило. Голова страшно заболела, я покрылась испариной, руки дрожали. Даже дышать было тяжело.

Тут я услышала крик. Кто-то душераздирающе кричал. Вскоре я поняла, что крики исходят из моего горла. Зажав рот рукой, я побежала в туалет, и там меня вырвало. Меня рвало до желчи.

Зазвонил телефон. Я по привычке сняла трубку. Раздался женский голос:

– Майя-ханым?

– Да!

– Я звоню из газе…

Я не дала ей закончить и бросила трубку. Телефон начал разрываться, звонили с разных и незнакомых мне номеров. Я поставила его на беззвучный. Красный огонек то гас, то снова загорался.

Я дала себе несколько пощечин, надо было выйти из шока.

В глубине души я понимала, что эта новость изменит мою жизнь, почва уходила из-под ног. Но нужно было взять себя в руки. Пойдя на кухню, я сварила крепкий кофе и начала пить через силу. Меня мутило, рвотные позывы сдавливали горло. Я добавила в кофе молока, окунула печенье и принялась жевать.

– Приди в себя, Майя, соберись. Спокойно, спокойно.

Но что бы я ни делала, сердце все равно колотилось как птица, попавшая в силки. Мне казалось, будто меня раздели догола посреди Стамбула. Надо было что-то придумать, чтобы успокоиться. Может быть, выпить с утра портвейна? Но от одной только мысли меня затошнило.

Тогда я вспомнила про таблетки. Филиз дала мне бромазепам от бессонницы. Он лежал в ящике прикроватной тумбочки, но я еще ни разу его не принимала. Я пошла в спальню и тут же выпила таблетку, затем начала ходить по гостиной.

Такую новость не спрячешь, скорее всего, ее напечатали и другие газеты. Сейчас наверняка ее обсуждают сотрудники университета, преподаватели, студенты, придумывают сотни шуток о связи восьмидесятисемилетнего старика с женщиной тридцати шести лет.

А Керем? Как только я вспомнила о Кереме, меня снова стала захлестывать паника. Сын не читал газет, его друзья меня не знали, но он мог увидеть в интернете.

Вскоре лекарство, похоже, подействовало. Боль внутри не утихала, но я смогла размышлять о происшедшем отстраненно. Руки и рот будто онемели, голова закружилась. Я легла на кровать ничком и лежала так, ни о чем не думая. Я видела, как телефон на тумбочке продолжает мигать красным.

Не знаю, сколько времени прошло, но, когда я встала, мне было легче. Первый шок миновал. Я приняла горячую ванну, снова заставила себя поесть. Время от времени мне хотелось расплакаться, но я боролась со слезами. Однако в голове пронеслось: «Бабушка, темные люди хотят причинить мне зло», и я все же разрыдалась.

Затем я снова пришла в себя. Мне нужен был план. Я не собиралась позволить этой лживой твари Сулейману омрачить мою жизнь. Надо быть умнее, сообразительнее его. Надо бороться.

Взяв телефон, я первым делом набрала номер звонившей утром журналистки.

– Слушаю, это Сибель.

– Вы звонили мне утром.

Услышав мое имя, она обрадовалась.

– Я хочу сделать заявление.

– Какое?

– Ваша новость не имеет никакого отношения к действительности.

– Мы и не утверждаем, просто сообщаем, что в университете о таком говорят.

– Послушайте, я мать. Моему сыну четырнадцать лет. У меня есть родители, старший брат – полковник. В какое положение вы меня перед ними ставите, представьте!

– Успокойтесь, Майя-ханым.

– Как мне успокоиться, я опозорилась на всю Турцию. Пожалуйста, опубликуйте мое заявление. По крайней мере напишите, что я решительно все отрицаю.

– Давайте я сейчас приеду и возьму у вас интервью. Разве не лучше, если вы сами скажете, что хотите?

Ах, дура! Я сглупила и сказала «да».

– Запишите мой адрес.

– Мы знаем ваш адрес, Майя-ханым. Сейчас же выезжаем.

Чтобы оправдаться, предстояло выдержать это испытание. Я немного привела себя в порядок, убрала гостиную. Увидев в телефоне пять пропущенных звонков от мамы, я перезвонила:

– Мама!

– Ах, Майя! Я чуть с ума не сошла. Где ты, дочка!

– Ты видела новость в газете?

– Видела.

– Это ложь, мама, все ложь. Наглая клевета!

– Ну конечно ложь, дочка. Разве я тебя не знаю!

– Сейчас едут журналисты, я дам опровержение. Потерпи до завтра. С папой все в порядке?

– В порядке, слава Богу, но он, конечно, расстроен.

– Скажи, пусть не расстраивается. Я все улажу, подам на них в суд за клевету.

Тут позвонили в дверь.

– Ладно, мама, приехали, я потом перезвоню.

– Храни тебя Бог, девочка моя.

Я открыла дверь. В квартиру вошла молодая брюнетка и увешанный фотоаппаратами юноша. Мне не понравилось, что приехал фотограф, но делать было нечего. Я старалась выглядеть как можно более решительной и уверенной в себе.

Пока мы сидели и разговаривали с девушкой, фотограф ходил вокруг нас и снимал, меняя объективы.

– Я хочу заявить, что эта новость и слухи совершенно беспочвенны. Это сделали умышленно, желая меня очернить.

– Кто же на вас клевещет?

– Водитель ректора Сулейман.

– Почему?

– Он разозлился на меня, когда я не передала ректору его просьбу. А также он попытался украсть скрипку приглашенного профессора, но я разгадала его замысел, нашла скрипку и вернула хозяину. Теперь он захотел мне отомстить.

– Подождите минутку. Профессор играл на скрипке?

– Да.

– Для кого, для вас играл?

– Ну разумеется нет.

– А хорошо он играл? То есть профессионально? Как необычно, когда ученый играет на скрипке.

– Не знаю, я особо не слушала. Наверное, хорошо играл, но при чем здесь это.

– Я видела фотографии профессора Вагнера. Очень приятный мужчина.

– Мне-то что! Что мне до него!

– Но он приятный мужчина, не так ли?

– Может быть и приятный, и что?

– Ну а в Шиле вы с ним ездили?

– Да.

– А почему вы захотели поехать в Шиле зимой?

– Не я, а он захотел. Решил посетить памятное для него место, поэтому мы отвезли его на ректорском автомобиле, за рулем был Сулейман.

– Но вы несколько часов провели наедине в мотеле «Блэк Си».

– Да, потому что старый мерседес ректора, как это часто с ним бывало, в тот день тоже не завелся. Сулейман поехал в Шиле за мастером. Не могли же мы ждать на холоде.

– Потом Сулейман вернулся.

– Да.

– Простите, что спрашиваю, но верно ли, что он увидел вас обоих в постели раздетыми?

Вот это я не могла объяснить. Если скажу, что раздела его и обняла полуголая, чтобы он не замерз, чтобы просто спасти ему жизнь, мне никто не поверит.

До этого момента наше интервью продвигалось быстро, вопросы шли один за другим. Чтобы корреспондентка не заподозрила ничего из-за затянувшейся паузы, я сделала вид, что рассердилась и помедлила, будто пытаясь взять себя в руки.

– Нет! – ответила я с упреком. – Какая постель? Как ему, бессовестному, только в голову пришло?

– Значит, вы утверждаете, что этого не было?

– Не было!

– Ладно, мы пойдем, сдадим интервью в печать.

У двери я ее остановила, взяла за руку и заглянула в глаза:

– Послушайте. Мы с вами женщины, знаем, как в этой стране относятся к женщинам, особенно к разведенным, как я. У меня четырнадцатилетний сын. Как женщина, я прошу вас, спасите меня от этой беды. Я клянусь, что все ложь.

Корреспондентка ласково посмотрела на меня. Она все время спешила, но сейчас замедлилась:

– Не волнуйтесь. Я вас поняла, сделаю, что смогу. А пока что держитесь.

Когда они ушли, я чуть успокоилась. Значит, не позже, чем завтра, все наладится. «Бабушка, на смену темным людям пришли светлые, – подумала я, – все будет хорошо».

Позвонив маме, я сообщила ей радостную новость, что газета опубликует опровержение. Затем, пытаясь держать себя в руках, я набрала телефон Ахмета.

– Я не заслужила твоих оскорблений этим утром. Это тебе должно быть стыдно. Меня оклеветали, а ты воспользовался случаем, чтобы на мне отыграться. Купи завтра газету да прочитай!

И я бросила трубку.

Затем я позвонила и рассказала, что случилось, Тарыку, а после – Филиз.

Пришла очередь последнего, самого сложного звонка – в ректорат. Я попросила секретаря Нейлан соединить меня с ректором, она подержала меня на линии, а потом сказала, что ректор занят и не может со мной переговорить.

Мне был хорошо знаком этот прием, ведь и я тоже по заданию ректора отделывалась от множества людей подобным образом. Разговаривать со мной он не станет.

Я позвонила на мобильный телефон генеральному секретарю, он снял трубку.

– Меня оклеветали, я хочу прийти и все рассказать.

– Разве вы не болеете, Майя-ханым? – спросил он насмешливо.

– Болею, но, чтобы очистить это пятно на своей репутации, я готова подняться с постели. Тем более завтра газета выпустит опровержение.

– Знаете, в отношении вас начато административное разбирательство.

– Знаю, я читала ваше заявление. Вот поэтому я и хочу прийти и рассказать правду.

– Хорошо, но заранее предупреждаю, дела у вас плохи. Есть много свидетельств против вас.

– То, что вы называете «свидетельствами», – это ложь негодяя Сулеймана.

– Не только это.

– Кто же еще?

– Молодой человек из мотеля «Блэк Си», официанты, сотрудники ресепшн, горничные из «Пера Палас», даже Ильяс!

Я потеряла дар речи. Вот теперь все кончено. Они свяжут то, что произошло в мотеле, с ужином и ночью, проведенной с Максом в «Пера Палас».

Что бы я ни рассказала, никто мне не поверит. Но надо было что-то делать.

– Когда мне прийти?

– Завтра утром. Господин ректор очень зол и хочет как можно скорее положить конец этому безобразию.

Разговор был окончен.

Я все поняла, они увольняют меня. «Конец этому безобразию» мог быть только один. Решение уже принято, но для вида меня нужно было допросить.

Даже в самые сложные минуты человек ищет какую-то надежду, силится найти выход. В голове стали стремительно проноситься беспорядочные мысли:

– Даже если выгонят из университета, не страшно, новую работу найду, может быть, еще лучше, да и Тарык сказал, что у меня много денег, лишь бы закончился этот скандал, завтра в газете выйдет опровержение, да и полезно в корне изменить жизнь, пусть увольняют из университета, хоть спокойно вздохну, может быть, перееду в другой город, может быть, так будет лучше, все не важно, Тарык сказал, что денег много, может быть, я начну новую жизнь, заживу еще лучше, найду новую работу, завтра поеду к Тарыку, заберу свои деньги, поеду в аэропорт, сяду в самолет, полечу туда, где меня никто не знает, завтра в газете напишут опровержение, пусть увольняют из университета, я поеду туда, где тепло и все счастливы, найду новую работу…

Такие мысли все время роились у меня в мозгу.

Росло желание все бросить и уехать далеко-далеко.

Раздавшийся звонок вырвал меня из фантазий о жарких пляжах. Пришел сын – главная причина, почему я не смогу осуществить свои мечты. Я была вынуждена остаться и бороться. Жизнь привязала меня к Стамбулу и моему окружению невидимыми нитями, как лилипуты привязали Гулливера. Я не могла улететь, как вольная птица, я была в клетке.

Было сразу понятно, что Керем ни о чем не знает, он вел себя совершенно обычно. После обеда я не стала включать телевизор. Как бы не нашлись желающие дать новость и по телевидению. Как только дело касалось секса, женщин и университета, никто не мог удержаться.

Керем не читал новости в интернете, но на всякий случай я попросила его посмотреть архивы нацистов в Бад-Арользене. Вдруг он сумеет найти информацию о Скурле и Вагнере онлайн?

Керем только этого и ждал и тут же уселся перед монитором.

Я задумалась, как странно связаны человеческая жизнь и тексты. Письменности не существует в природе, мы ее изобрели. То есть писать нам так же несвойственно, как и летать. Поэтому, как мы боимся полетов, так же боимся и текстов. Неужели Клод Леви-Стросс был прав, связывая деградацию человеческого рода с изобретением письма?

Самые невинные действия человека, будучи записанными, приобретают вид преступления, тем более, если появятся в газетной статье. Вы могли вечером выйти из дома, встретиться с другом в Бейоглу, поужинать в «Режансе» и вернуться домой. В этих действиях не было бы ничего примечательного. Однако если написать об этом в газете, в отчете, в полицейском протоколе, все станет напоминать преступление: «Гражданин покинул дом в 19:14, сел в такси с номером 34 AF 6781 и поехал на площадь Таксим. Дошел до улицы Истикляль и встретился с другим лицом напротив консульства Франции. Они пешком дошли до ресторана «Режанс», основанного белоэмигрантами. Проведя там два часа, они расстались у входа в ресторан. Гражданин пешком вернулся на площадь Таксим, сел в такси с номером 34 ZD2645 и вернулся домой в 23:27».

Вот так и бывало. Текст мог очернить человека, обвинить, даже уничтожить. Документальная съемка не имела такого эффекта, ведь зрители увидели бы, что это самая обычная встреча, могли наблюдать за выражением лиц, за дружескими шутками и убедились бы в невинности такого свидания. Но текст заставлял работать воображение и наполнял самые безобидные поступки небывалыми смыслами. Самым грозным и разрушительным оружием в руках прессы и полиции был именно текст.

Но ведь в этом же заключалась сила литературы. И Толстой писал книги, и Гитлер. Проблема не в тексте, а в том, кто и с какой целью пишет. Бог тоже говорит о себе в Писании. Хотя ведь Бог существовал и до появления письма?

Я легла под одеяло и свернулась калачиком. В глубине души что-то болело, а всю меня охватил страх. Я вспоминала, как маленькой девочкой по ночам боялась теней, принимая их за страшные фигуры. В комнате что-то скрипело, и я тогда не знала, что так поскрипывает деревянный пол, и страшилась, что в комнату заходят злые люди. Даже не дыша, я крепко зажмуривалась и ждала. Выждав немного, я молнией бросалась из детской в комнату бабушки и залезала к ней под одеяло. Бабушка крепко меня обнимала и гладила по голове, чтобы успокоить.

Этой ночью я испытывала тот же страх. Должно было произойти что-то плохое, а я была одна против всего мира.

18

Я проснулась еще до рассвета после беспокойного, прерывистого сна, наполненного кошмарами, и первым делом проверила, не принесли ли газету. Целлофановый пакет, висящий на дверном молоточке, был пуст.

Вернувшись, я опять легла, однако снова заснуть было невозможно, сердце колотилось. Тогда я вспомнила про лекарство. Почему я не приняла его на ночь? Серые таблетки делились на четыре части, Филиз говорила мне пить по четвертинке, но я выпила половину. Казалось, сердце никогда не успокоится.

Зная, что газету не приносят так рано, я все равно проверила еще три раза. В последний раз пакет снова был пуст, но я услышала на лестнице шаги. Значит, капыджи[114] уже начал раскладывать по пакетам на дверях хлеб и газеты.

Я закрыла дверь и подождала. Шаги приблизились, я услышала шелест целлофана. Затем тишина. Я тут же открыла дверь, схватила пакет и вытащила газету. На первой полосе обо мне ничего не было, но на второй странице я увидела свою огромную фотографию и обомлела.

Я глядела в объектив, застенчиво улыбаясь. Рядом с фотографией был заголовок в кавычках: «Он был очень приятным мужчиной». А внизу сочли подходящим разместить такой текст: «Главная участница скандала в университете дала интервью нашему корреспонденту». Еще они напечатали фотографию Макса.

В самой статье от моего заявления не оставили и следа, зато приводили такие слова: «Он был очень приятным мужчиной. Прекрасно играл на скрипке». Эта публикация была для меня смертным приговором. Теперь я не смогу жить в том же кругу, среди знакомых людей.

Кровь бросилась мне в голову. Я схватила телефон и набрала номер приходившей вчера Сибель. Мне ответили, что ее еще нет. Я звонила каждые десять минут, и на четвертый раз она ответила сама. Я истошно закричала:

– Как вы могли? Разве я вам это говорила? Я найму адвоката, я через суд заставлю вас дать опровержение!

Я была в таком бешенстве, что не контролировала ни свой тон, ни слова.

Статья с фотографиями и вынесенными в кавычках цитатами была состряпана так умело, что получалась распутная университетская чиновница, закрутившая роман с пожилым романтичным профессором-скрипачом. То, что я разведена, было подчеркнуто особо.

Наконец среди своих воплей я смогла расслышать голос девушки:

– Простите меня. Вы правы, я тоже очень расстроена. Мне тоже кажется, что надо обратиться в суд.

– Тогда почему вы так со мной поступили? – удивилась я.

– Поверьте, это не я. Я написала все, что вы мне сказали, не больше, не меньше. Мой собственный заголовок был: «Все ложь!»

– Что же тогда произошло?

– Редакция так решила, – она понизила голос. – Я простой корреспондент. Мое дело приносить новости, а как их публикуют, от меня не зависит.

– Но зачем они это сделали? Я никого из них не знаю, неужели никого не интересует правда? Как мне теперь жить после этой статьи?

– Вы правы, поверьте, мне действительно очень жаль. Лучше всего потребуйте опровержения через суд.

Она говорила совсем тихо. Я поверила в ее искренность.

– Простите, что накричала на вас.

– Ничего страшного, я очень хорошо вас понимаю.

Заканчивая звонок, я подпрыгнула от голоса Керема:

– Что случилось, мама? На кого ты кричала?

– Ничего особенного. Проблемы на работе… Пошли, приготовлю тебе завтрак.

Отправив Керема в школу, я позвонила Тарыку и, рассказав, как повела себя редакция, заявила, что мне нужен адвокат. В одиночку мне с этим было не справиться.

Он попросил меня сохранять спокойствие и не паниковать. Он найдет адвоката, к тому же у него в той газете работали друзья. Он попросит их все исправить.

– Потерпи немного. В этой стране самые громкие скандалы забывают спустя неделю. Будь уверена, никто даже не вспомнит.

– Но мои близкие, соседи, коллеги будут помнить. Я не смирюсь с такой несправедливостью.

– Эх, а сколько несправедливости происходит в нашей стране и без этого? Убийц отпускают на свободу, насильники выходят из тюрьмы через два года. Хочешь увидеть несправедливость? Да твой случай еще ничего, поверь.

По его тону было понятно, что он не возражал мне, а старался поддержать, посочувствовать. Но я была не в том состоянии, чтобы слушать.

– Легко рассуждать со стороны. Будь ты на моем месте, ты бы иное говорил.

– И это верно! Но и я правду говорю.

Мы оба замолчали. Потом он продолжил:

– Если хочешь, устроим вместе пресс-конференцию. Я скажу, что ты моя невеста, и я верю, что ты ничего такого не делала. Возьмемся за руки, будем радостно улыбаться на камеру.

– Боже, оставь. Станет еще хуже. Скажут: «Так эта гулящая баба еще и невеста».

– Что ты будешь сегодня делать?

– Поеду в университет. Они начали разбирательство.

– Позвони мне потом, я устрою тебе встречу с адвокатом. Если надо, подадим в суд на университет.

Я и не знала, что этот парень такой хороший. Человек познается в беде. Но меня мучило одно: Тарык думал, что все в статье было ложью, и поэтому считал разумным судиться с университетом. Но свидетели расскажут, как я полуголая залезла с Максом в постель, как мы ужинали вместе, как я провела у него ночь и что мы даже заказывали алкоголь в номер. Я была не виновата, но кто станет слушать…

Надев строгий костюм, я поехала в университет. От таблеток я немного успокоилась и была готова к многозначительным взглядам, смешкам и перешептываниям.

Я сразу пошла в кабинет к генеральному секретарю. На этот раз он не стал смотреть на мою грудь и был крайне серьезен:

– Присаживайтесь, Майя-ханым! Вы поставили университет в очень сложное положение.

– Нет, я все отрицаю. Все публикации ложь, я ничего не делала.

Генеральный секретарь повел меня в кабинет ректора. Я прошла через канцелярию под взглядами сотрудниц с гордо поднятой головой, ни с кем не здороваясь.

Ректор встретил меня очень холодно, в кабинете сидели еще несколько преподавателей.

– Майя-ханым все отрицает, – начал генеральный секретарь, – говорит, что ее оклеветали.

Ректор распорядился позвать Сулеймана. Тот, должно быть, был неподалеку, так как пришел очень быстро. Он вошел, сутулясь, и встал, соединив руки перед собой. На меня он вовсе не смотрел.

– Майя-ханым говорит, что ты лжешь. Расскажи, что видел.

– Ей-богу, да чтоб мне ослепнуть, да Кораном клянусь…

– Хватит причитать, рассказывай, что видел, – резко оборвал его ректор.

– В тот день мы поехали в Шиле еще затемно. Профессор на берегу начал играть на скрипке. Я решил, что он с ума сошел. Потом мы отвели его в мотель, чтобы он не замерз насмерть. Машина сломалась, я поехал в Шиле искать мастера. А когда вернулся часа через три, увидел ее с ним голую в кровати.

Ректор повернулся ко мне:

– Что вы на это скажете?

– Это правда.

Собравшиеся, ожидая, что я начну все отрицать, обомлели.

– Как правда?

– Все, что он говорит, правда.

Они в изумлении переглянулись.

– Значит, вы признаете свою вину!

– Нет, я не виновата.

– Как это?

– Описал он верно, только неправильно понял.

– Так вы легли с профессором Вагнером в постель или нет?

– Легла, но не в том смысле.

– А в каком тогда? Расскажите вашу версию.

– Когда он попросил нас поехать в Шиле, чтобы воскресить старые воспоминания, был самый холодный день года. Вспомните двадцать четвертое февраля. И представьте, насколько холоднее у Черного моря. Профессор долгое время простоял на берегу, и ему грозила верная смерть. Мы посадили его в машину, но она сломалась – ни двигатель не работал, ни печка. Нельзя было оставлять его там. Тогда мы дотащили профессора до мотеля на холме, но там тоже не было отопления. Когда я уложила его в постель и накрыла, он уже посинел, руки окоченели. Я увидела, что он умирает.

Я замолчала, но поняла, что нужно продолжать.

– Чтобы спасти ему жизнь, я легла в кровать и попыталась передать ему свое тепло. И это правда сработало, он выжил. Потом уже мы отвезли его в больницу. Если посмотрите медицинские записи, то убедитесь, что он получил сильное переохлаждение. Я сделала, что должна была, чтобы репутация университета не пострадала из-за скандала, если бы наш гость, профессор из Америки, замерз насмерть. Вот и вся моя вина.

Все смотрели друг на друга, ректор начал рисовать каракули на листе бумаги. Они растерялись и не знали, что сказать.

– Есть еще кое-что.

– Что? – спросил ректор.

– Сулейман, ваш шофер, попросил меня, чтобы я порекомендовала вам взять на работу его двоюродного брата. А когда я отказалась, он разозлился и решил отомстить, да еще и совершил преступление.

– Какое преступление?

– Он сказал, что в мерседесе не оказалось антикварной скрипки профессора, Ильяс может подтвердить. Мы поехали в автомастерскую и нашли ее в багажнике, завернутую в тряпки. Так что мы спасли скрипку и вернули ее профессору. Вот, визитка мастера Рызы, который был в мастерской и все видел.

Я положила визитку на стол ректору.

Мне казалось, что все препятствия на моем пути рушатся. Еще немного, и я одержу победу. Сулейман затрясся от страха лишиться работы.

– Из-за клеветы нечистого на руку шофера и лжи газеты, которая только и ищет случай вам навредить, вы опорочили честного и порядочного сотрудника, – продолжала я. – У меня есть сын, отец, мать бывшая учительница, я пользуюсь уважением в обществе. Не ожидала от вас такого к себе отношения.

Было видно, что ректор изменил свое мнение. Он вот-вот должен был встать и попросить у меня прощения. Я уже начала думать, что победила, когда в дело вмешался злосчастный генеральный секретарь.

– Могу я задать вам вопрос, Майя-ханым?

– Пожалуйста, ходжа.

– Когда профессора выписали из больницы, он был здоров?

– Да.

– А в «Пера Палас» работали батареи?

Я поняла, к чему он клонит, но, чтобы не портить о себе впечатление, продолжила отвечать на его вопросы, не раздумывая.

– Работали.

– То есть профессор не замерзал, как в Шиле?

– Нет, не замерзал.

– Тогда почему вы решили провести ночь в его номере, в его кровати? Это тоже были труды по спасению жизни?

– Нет.

– А бутылку «Мартеля» вы заказали, чтобы профессор согрелся?

– Я могу все объяснить. Профессор много страдал в жизни. В годы, когда он жил в Стамбуле, с ним произошла ужасная трагедия. Он рассказывал мне обо всем, мне хотелось его утешить.

На этот раз генеральный секретарь, не таясь, посмотрел на мою грудь и рассмеялся:

– Какой эффективный способ утешения!

Все, кроме ректора, засмеялись. Ректор, должно быть, любил меня и верил в мою честность, но молчал.

В тот момент я поняла, что проиграла. Теперь, что бы я ни сказала, они не станут слушать. Разговор коснулся интимной темы, а как только речь заходит о сексе, все остальное отступает на второй план.

– Мне очень жаль, Майя-ханым, – сказал ректор, – но после всего произошедшего мне трудно представить наше сотрудничество. Благодарим вас за вашу работу до сегодняшнего дня. Предпочитаете написать заявление по собственному желанию или быть уволенной за дисциплинарное нарушение?

Почему-то мне показалось, что и здесь нельзя делать паузу, и я ответила сразу:

– Я сейчас же напишу заявление.

Ректор оглядел присутствующих и, хоть и кратко, но задержал взгляд на каждом.

– Совещание окончено.

Я сразу встала и пошла в свой кабинет. Открыв на компьютере страницу «Ворд», я напечатала: «Прошу уволить меня, поскольку я подверглась беспочвенным обвинениям, а администрация университета отказалась меня поддержать. С уважением». Распечатав и подписав заявление, я оставила его на столе. Затем собрала с полок свои книги, взяла со стола фотографию Керема, выгребла скопившуюся в ящике ерунду вроде крема, расчески, капель для носа и, ни с кем не попрощавшись, навсегда покинула университет.

Конечно, были люди, как Нермин-ханым из архива, которым я хотела рассказать правду и с которыми хотела попрощаться, но в тот момент у меня не было на это сил – я едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Сев в такси, я горько разрыдалась.

Бедный водитель не знал, что и делать:

– Все пройдет, абла, не расстраивайся. Только смерть нельзя исправить.

Когда мы выехали к вокзалу Сиркеджи, я немного пришла в себя и успокоилась.

– Абла, хочешь, я тебе возьму чай с симитом? – предложил таксист.

– Нет, спасибо, но не хочу.

Мы пересекли Галатский мост и ехали через Каракёй. Городские пассажирские корабли приходили и уходили, а за ними следовали чайки. В воздухе пахло балык-экмеком, которым торговали с лодок.

– Абла, а балык-экмек взять? – снова спросил водитель. – Может, ты проголодалась. Я выключу счетчик, не волнуйся.

– Спасибо, – снова ответила я. – Спасибо большое, но ты меня просто довези до дома поскорее.

Бедный парень пытался помочь женщине в беде, но у него ничего не выходило.

По древнему анатолийскому обычаю, лекарством от всех бед была еда. Какое бы горе ни приключилось, еда лечит. Когда в Антакье умерла бабушка Айше, соседи целый месяц не позволяли нам готовить и по очереди накрывали стол. Еду ели «ради упокоившихся», будто душам умерших нужна была пища.

Однако я сердилась на тех, кто с современных материалистических позиций осуждал или высмеивал эти обычаи. Они были способом утешения, сложившимся за тысячелетия, и, по моему мнению, люди в них нуждались.

Когда мы приехали, таксист отказался брать деньги:

– Не стану же я зарабатывать, когда у тебя такое горе, абла! Пусть это будет от меня подарок! – повторял он.

На самом деле он не имел ни малейшего представления о моем горе, да и не хотел знать. Он просто видел человека в беде. Я с трудом вручила ему деньги.

Бросив вещи дома, я позвонила Тарыку, и он заехал за мной на своем шикарном «ягуаре». Кто знает, что подумают соседи, прочитавшие новость. Мало было престарелого профессора, тут еще появился молодой богач.

Тарык отвез меня в «Пейпер Мун». Я просила не ехать в этот дорогой ресторан, куда все ходили на других посмотреть и себя показать, но он не послушал. Знавшие его по имени официанты усадили нас за хороший столик и принесли гигантское меню. Я предоставила Тарыку выбирать.

Выбор его был действительно неплох. «Тебе сейчас надо хорошо питаться, чтобы быть сильной», – сказал он. Он думал в точности, как таксист. Один довольствовался купленным с лодки балык-экмеком, другой – рестораном мирового уровня, однако ход мысли был одинаковым.

Во всегда переполненном ресторане, где невозможно было найти столик, сегодня было относительно малолюдно. Кризис ударил по многим бизнесменам, и, хотя их потери не затрагивали траты на питание, они не хотели мозолить людям глаза, появляясь в таких дорогих заведениях. А бедняки сюда и не могли прийти.

Я переключила внимание на Тарыка, ресторан, еду, сидящих за соседними столиками, но боль внутри не проходила и то и дело вонзалась ножом в сердце. Я очень страдала от несправедливости и клеветы, а еще от поступка редакции.

Когда принесли еду, я спросила Тарыка, нашел ли он мне хорошего адвоката.

– Ты немного успокоилась?

– Что значит «успокоилась»? Меня только что выгнали с работы, журналисты опозорили на всю Турцию, я не знаю, что сказать сыну. Как тут успокоишься?

– Важно, чтобы ты спокойно меня выслушала. Я не говорил с адвокатом.

– Что-о-о?

– Потому что он здесь не нужен.

– Я, по крайней мере, так не оставлю этой газете, заставлю выпустить опровержение, подам на них в суд.

Тут подошедший официант спросил, довольны ли мы заказом. Мы утвердительно кивнули и поблагодарили. По моей просьбе нам подали воду: я не знала, что будет, если выпить вино после бромазепама.

– Послушай, – ответил Тарык. – Предположим, мы переговорили с адвокатом. Он подготовил текст опровержения. Мы пойдем в суд, там, если удастся, получим решение в нашу пользу, газета напечатает опровержение, если захочет.

– Как «если захочет»?

– У них есть право ждать сто дней. А даже если не опубликуют, им ничего не будет, ну заплатят небольшой штраф. Предложим, они все-таки напечатают. Этим ты спустя месяцы снова напомнишь всем, что случилось, снова заставишь об этом говорить.

– Ладно, а если потребовать компенсации за оскорбление?

– В этой стране самое маленькое дело рассматривают по пять лет. А ведь есть еще и кассационный суд, там тоже дело может застрять на неопределенное количество времени. Если откажут, все нужно начинать заново. Какая тебе разница, выиграешь ты суд спустя десять лет или нет!

– Что, все настолько безнадежно?

– Да, к сожалению, так. Система правосудия сломана, не работает. Поэтому откажись ты от этого дела. Измучаешься, расстроишься, а каждый твой поход в суд будет лишь напоминать о статье.

– Ну а как гражданину искать справедливости в этой стране?

Он ответил коротко и четко:

– Никак! Ты знала, что есть дела, которые рассматривают по тридцать лет, когда убийцы избегают наказания из-за истечения срока давности?

– Тридцать лет?

– Да, тридцать.

Его слова привели меня в отчаяние, кусок не лез в горло.

– Что же мне делать?

– Во-первых, перестать играть с вилкой и доесть еду. Потом ты поедешь домой, выспишься и дождешься завтрашнего дня.

– А потом?

– Завтра в газете выйдет статья в твою поддержку, и всякому, кто станет тебя обвинять, ты покажешь ее и объяснишь, что произошла ошибка.

– Так ты поговорил со своим другом?

– Конечно! Ты делай, как я говорю, а остальное потом решим. Будешь панакоту?

– Нет!

– Тирамису?

– Нет, – улыбнулась я.

– Что ты смеешься?

– Сегодня все пытаются меня накормить, – ответила я. – Мой вклад продолжает расти?

– Разумеется.

– Отлично, мне будут нужны деньги, потому что я теперь официально безработная.

– Не расстраивайся, – сказал он, прежде чем мы встали. – Неужели для тебя работы не найдется.

После того как Тарык отвез меня домой, я долгое время сидела в гостиной, задумавшись. В такой тяжелый день поддержка друга была для меня очень важна, мне стало легче. Да, он был немного пижон, плейбой, который любил произвести впечатление и носился со своими дорогими часами, брендовой одеждой, роскошными машинами. Он был совершенно не в моем вкусе, у нас были разные ценности, но сердце у него было доброе, и его дружеский поступок рождал во мне чувство благодарности.

Если Керем и сегодня ничего не узнал, я не буду ему говорить сейчас. Расскажу завтра, когда выйдет нормальная статья. Если выйдет. Я совсем не надеялась, но Тарык говорил уверенно.

Даже сидя одна в тишине дома, я не чувствовала себя одинокой. В такие моменты я была рада, что в гостиной растет пихта. Сходив на кухню, я полила ее из графина и погладила иголочки, словно касаясь лица бабушки Айше.

От успокоительного и ужина меня клонило в сон, и я свернулась на диване в гостиной. Тем более, ночью я плохо спала.

* * *

Во сне мне кажется, что земля затряслась. Диван заходил ходуном, страшно качаясь. Еще чуть-чуть, и я с него упаду.

Наверное, это большое землетрясение, которое все ждали. От этой мысли мне становится спокойно. Ведь все умрут – и сотрудники университета, и журналисты. Почему-то о смерти сына я не задумываюсь и, довольная, продолжаю качаться.

Издалека доносятся слова «турбулентность, турбулентность», слышится какое-то объявление. Кто-то толкает меня в плечо:

– Пожалуйста, пристегните ремень.

Я открываю глаза и вижу перед собой помогавшую мне стюардессу Ренату.

– Мы пролетаем зону турбулентности. Вы, наверное, не услышали объявление.

– Извините, – отвечаю я.

Еще не проснувшись как следует, я пристегиваю ремень безопасности. Громадный самолет трясет, даже багажные полки надо мной поскрипывают. Значит, я спала. Шторки иллюминаторов уже подняли, в салоне светло, перед пассажирами стоят подносы с завтраком, и все держат стаканы, чтобы чай, кофе и апельсиновый сок не расплескались в трясущемся самолете. Парочка, которая ночью была занята друг другом под одеялом, проснулась от глубокого и счастливого сна. С сияющими лицами они заглядывали друг другу в глаза. «Ах, сладкие сны молодости». Чьи это слова? Конечно же, Макса.

Я получила от него письмо. Он писал, что добрался благополучно и никогда не забудет прошлую неделю, а также спрашивал, как я. Сказать «из-за тебя у меня проблемы» я не могла, поэтому ответила коротко: «Хорошо».

19

На ночь я снова выпила препарат, и, когда утром проснулась, у меня болели все суставы. Волнение стало тому причиной или расстройство, но на мне не было живого места. С тех пор как вышла та статья, просыпаясь, я первым делом ощущала страшное уныние, будто что-то не так, будто произошла какая-то катастрофа. Затем осознание произошедшего пронзало меня, словно ножом. В тот день было то же самое. Подушка намокла. Я плакала во сне? Совсем не помню.

С болью я слезла с кровати, сняла с входной двери газету и с надеждой стала листать. Вторая страница – ничего, третья, четвертая, пятая, шестая, седьмая, восьмая… Я все листала и листала и уже потеряла надежду, когда увидела маленькую заметку на двенадцатой странице.

ОПРОВЕРЖЕНИЕ ОТ СОТРУДНИЦЫ УНИВЕРСИТЕТА: «Я НЕВИНОВНА!»

В скандале, который уже два дня сотрясает Стамбульский университет, возникли новые подробности. PR-менеджер Майя Дуран, которую уличили в связи с приглашенным профессором Максимилианом Вагнером, сделала заявление, где назвала все клеветой.

Майя Дуран сказала нашей газете следующее:

«Наши отношения с профессором Вагнером были исключительно рабочими. Все ложь и клевета. Об этом ясно свидетельствует возраст и звание уважаемого во всем мире профессора, а также мой долг как турецкой женщины и турецкой матери. Я решительно отрицаю возведенные на меня обвинения».

Прочитав, я остолбенела. Конечно, хорошо, что текст напечатали, но я такого не говорила. Слова о турецкой женщине и знающей свои обязанности турецкой матери они поместили для большего эффекта. Видимо, решили, что смогут защитить меня лучше моих собственных слов. Все равно, это было хорошо. Мне слегка полегчало, потому что, по крайней мере, у меня теперь будет эта заметка. К тому же они не написали, что меня уволили. Боже, какой страшной силой обладает пресса. Может отправить и на эшафот, и в рай.

Я уже собиралась отложить газету, как мое внимание привлекла фотография мужчины сразу под заметкой. Я увидела ее еще до того, как прочитала новость о себе, и подумала, до чего же он похож на Ахмета. На этот раз я пригляделась повнимательнее и была поражена: да, это он! Ахмет, мой бывший муж!

Конечно, я совсем не ожидала увидеть в газете его фото, но все равно было поразительно, как я не узнала его с первого взгляда. Я внимательно изучила снимок: напротив него стояла корреспондентка, с которой я беседовала позавчера. Сибель, кажется. Ахмета можно было легко рассмотреть: его обычное лицо, близко посаженные глаза, прическу, которую он не менял, несмотря на поредевшие волосы. И хотя я так хорошо его знала, мне казалось, я смотрю на незнакомца. Все было привычным, кроме выражения лица. Выходит, когда видишь на лице хорошего знакомого совсем новое выражение, отличие получается разительное.

На фото он что-то говорил, и рот был приоткрыт, а брови слегка сдвинуты. Он делал какой-то жест в сторону журналистки, словно говорил ей: «Постой».

Оказалось, после этой фотографии заметка обо мне продолжалась. Снимок и вторую часть расположили на другом фоне. Я с волнением продолжила читать:

МАЙЮ ДУРАН ПОДДЕРЖАЛ БЫВШИЙ МУЖ

Ахмет Балтаджи заявил, что не верит сообщениям о Майе Дуран, с которой он развелся восемь лет назад. В беседе с нашим корреспондентом он сказал следующее:

«Я очень хорошо знаю Майю-ханым. Последние восемь лет мы видимся пусть и нечасто, но регулярно. Никто из знающих ее не поверит в эту клевету.

Она хорошая мать, надежный человек. У нее есть принципы, ценности, и она осознает свои обязательства.

Конечно, мы не во всем соглашаемся. Но в данном случае я полностью ей доверяю.

К тому же Майя-ханым не замужем, она современная свободная женщина. Ее личные отношения не должны волновать общественность. Однако совершенно невозможно, чтобы она вступила в отношения с человеком такого преклонного возраста, которого знала несколько дней и с которым общалась по долгу службы. Я не верю. Точнее, я знаю – знаю, что это неправда».

Ну а я не верила, что Ахмет сделал такое заявление. Тот, кого я прекрасно знала, появился передо мной с совершенно незнакомым выражением лица и говорил абсолютно не своим голосом.

Неужели редакторы газеты тоже изменили его слова и переписали все по своему разумению? Потому что это не был стиль Ахмета. Здесь он говорил уверенно, решительно, с убеждением. Но зачем им менять его слова? Если бы они хотели что-то извратить, то и содержание бы таким не оставили.

Я отложила газету и нашла номер, по которому звонила на днях.

– Алло, можно переговорить с Сибель-ханым?

– Слушаю, это я.

Сейчас я с первого раза дозвонилась до девушки.

– Здравствуйте, это Майя. Майя Ду…

– А, здравствуйте, Майя-ханым! Прочитали, верно?

В голосе Сибель чувствовалась гордость. Очевидно, она думала, что я звоню ее поблагодарить.

– Да, я хочу кое-что спросить, как вы встретились с моим бывшим мужем?

– Позвонила ему так же, как и вам. Когда мы разговаривали в первый раз, у него, кажется, были какие-то проблемы, какие-то странные звуки в трубке. Он сказал что-то невнятное, вроде про личное дело, и отказался встречаться.

– Ну а вы, разумеется, и не думали сдаваться.

– Нет, не так. Честно говоря, я чувствовала себя виноватой перед вами и решила переговорить с Ахметом-беем в надежде, что смогу опубликовать положительную для вас новость. Но когда он не согласился, я занялась работой и забыла про это. Примерно через час он сам перезвонил и захотел встретиться. Только почему-то звонил с другого номера…

– Ничего себе!

– Почему вы удивляетесь?

– Не ожидала от него такого поступка.

– Я тоже почувствовала какую-то странность. Он был очень зол, но спокоен. И вел себя как люди, которые делают что-то непривычное для них.

– Он злился на вас или из-за публикации?

– Нет, точнее говоря – не знаю. Возможно, из-за чего-то другого.

– Ладно, не буду вас отвлекать. Последний вопрос: скажите, текст в заметке – это его собственные слова или ваш редактор написал, как считал нужным?

– Практически слово в слово, – было слышно, что Сибель улыбается. – Честно говоря, я сама не была уверена, что новость опубликуют. Но, как оказалось, напечатали, объединив с другой.

– Большое вам спасибо. Вы мне очень помогли.

– Ну что вы, я лишь делаю свою работу.

Завершив разговор и оправившись от изумления, я снова прочитала обе заметки. Я все равно не могла узнать ни Ахмета на фото, ни его слов. Но не было сомнений, что он все это сказал, что поддержал меня открыто и смело. Он будто в один миг изменился.

Взяв телефон, я без цели перебирала клавиши и позвонила не сразу. Но тянуть не было смысла, и я нажала на вызов. Пошли долгие гудки, я думала, что он не ответит, и уже хотела выключить, как вдруг послышался женский голос.

– Э-э, простите, я звонила Ахмету-бею.

– Это его мать. Майя, ты?

Только тогда я узнала голос бывшей свекрови. «Получилось, кажется, невежливо», – пронеслось в голове. Лучше сразу начать разговор.

– Как вы поживаете?

– Спасибо, хорошо. Ты как?

– Спасибо, тоже хорошо.

Повисла короткая, но странная пауза. Она заговорила вновь:

– Ахмета нет, он ушел вчера после обеда. То есть вчера он приехал к нам и ушел, забыв телефон.

Сегодня все точно сговорились меня удивить! Почему он со вчерашнего дня не забрал телефон?

– Странно, почему он не вернулся за телефоном?

– Так… Они с отцом немного повздорили… Ничего страшного, вернется, заберет.

Повздорил с отцом! Ахмет! Не могу представить. Он боялся смотреть отцу в глаза, в разговоре с ним порой начинал заикаться – и вдруг повздорил?

Возможно, из-за того, что молчание затянулось, свекровь решила объясниться:

– Мы сидели все вместе. У Ахмета зазвонил телефон. Звонили из газеты, хотели встретиться. Ахмет запаниковал. Сама знаешь, рядом с отцом он немного волнуется разговаривать.

– Да, немного.

– Ахмет отказался от встречи и выключил телефон. Но на этом не закончилось. Отец начал ругаться из-за этого… Ну…

– Я поняла, из-за недавней новости про меня.

– Да. Короче, Ахмет взял и ушел. И забыл телефон.

– И так и не вернулся за ним, верно?

– Примерно через час он позвонил и спросил последний входящий номер. И больше не перезванивал и не приходил.

Во время разговора начало проясняться, как Ахмет решил сделать заявление газете. Значит, его отец плохо про меня говорил, а Ахмет спустя столько лет возразил ему. Значит, он позвонил журналистке и сказал, что готов встретиться, тогда и был сделан снимок, на котором он показался мне чужим, и те слова он сказал, как уверенный в себе человек. Значит, он совершил наконец самостоятельный поступок.

Можно было догадаться, что тяжелее всего пришлось моей бывшей свекрови. За долгие годы она привыкла справляться с мужем, защищая детей от него, и бунт сына застал ее врасплох.

Мы очень редко с ней виделись. Ко мне она не относилась никаким примечательным образом – ни хорошо, ни плохо. На самом деле вся ее жизнь проходила вот так «без комментариев». Она годами следила лишь за тем, как бы не разозлить мужа, и привыкла всегда ставить его на первое место.

Вдруг я заторопилась. У меня было столько проблем, что размышлять и сидеть без дела было не время. Наш разговор со свекровью был полон длинных пауз и молчания, и поэтому, наверное, прощание тоже вышло неловким. Но в итоге я завершила беседу.

Было еще утро. Все тело продолжало болеть, но я все равно поспешила. Быстро одевшись, я вышла на улицу и купила десять одинаковых номеров газеты, пока их не раскупили. Я хотела, чтобы они у меня были на всякий случай. Газеты я покупала в разных киосках, чтобы покупатели смогли купить газету в любом ларьке и прочитать заметку. Все равно эти киоски были рядом с домом.

Потом я вернулась домой и приняла горячую ванну. Мне стало легче.

* * *

Сейчас мне тоже хочется принять горячую ванну. Но на высоте восемь тысяч метров такой возможности, конечно же, нет. Здесь у каждого личное пространство ограничивается его креслом. Да и оно не особо личное. В длительных путешествиях лучше начинаешь понимать важность уединения.

Между тем, я заметила, что в своем повествовании часто говорю о ванне. Но это правда: ничто так меня не расслабляет, как горячая вода. Это не только средство гигиены, это еще и своего рода терапия.

Вильгельм Райх[115], чьи книги я читала в студенческие годы, считал, что так выражается желание вернуться назад в утробу матери, подобно тому, как мы сворачиваемся под одеялом в позу эмбриона. Ну и пусть, разве не хочется так сделать иногда, когда видишь все зло в мире?

Сейчас шанса принять ванну у меня нет, но приятно отвлечься и думать о ней.

* * *

Выйдя из ванной, я увидела пропущенные звонки: от мамы, Филиз и Тарыка. Наверняка они все уже прочитали новость, но я поговорю с ними позже.

Я открыла сундук и достала старый коричневый альбом. В нем были сотни фотографий: какие-то совсем старые черно-белые, какие-то – более новые, цветные.

Я больше любила первый тип. Казалось, на этих снимках у людей более выразительные лица, свет и тени выставлены более умело. Наверное, дело в том, что их всех снимали в студии, и фотографы говорили мужчинам и женщинам принять определенные позы.

Молодая женщина садилась на элегантную скамейку, а мужчина в костюме и галстуке вставал рядом с ней и одной рукой чинно опирался на спинку стула. На групповых семейных фотографиях старшие садились впереди на выстроенные в ряд стулья, брали внуков на руки, а молодые и люди среднего возраста вставали позади. Композиция снимков никогда не менялась, турки фотографировались только так.

А еще никто не улыбался на камеру, как в наши дни. И уж точно никто не кричал «сы-ы-ы-ыр» или, как на фотосессиях, «клю-ю-юч», чтобы губы сложились уточкой. Все позировали с серьезным выражением лица или с легкой улыбкой в уголках губ. Такая улыбка была в основном у женщин. Они аккуратно причесывались, надевали лучшие наряды и тщательно готовились к большому дню съемки.

Мне очень нравилась атмосфера, исходящая от этих фотографий. Было в них что-то невинное, чистое, сентиментальное. Младенцев мальчиков снимали голыми, следя, чтобы был виден половой орган, будто желая доказать, что это сыновья.

Большинство снимков были подписаны с обратной стороны торопливым косым почерком: «Целую ваши руки», и рядом стояла дата. Когда я разглядывала семейные фотокарточки, у меня всегда становилось тепло на душе… В тот день, сидя с альбомом в халате и с полотенцем на голове, я ощутила то же приятное чувство.

Я более внимательно рассмотрела фотографии бабушки Айше и вытащила ее портрет, снятый для документов. Затем я положила рядом такую же фотокарточку бабушки Мари. Я достала из ящика и свою фотографию, обрезала фон у трех снимков и поместила их в прозрачный кармашек для карточек в моем черном кожаном кошельке. Мои бабушки и я оказались вместе. Рядом с нами оставалось еще место, и, если мне повезет, вскоре оно тоже будет заполнено. Туда я помещу фото Нади.

Так со мной вместе будут эти три женщины, чьи страдания и борьбу я ощущала всем своим существом. История заглушила их крики. Мои тоже попыталась, но я ей не позволила. Я сделаю так, чтобы их голоса зазвучали. Я была и Майей, и Айше, и Мари, и Надей, чье изображение я еще даже не видела. Я была и мусульманкой, и иудейкой, и католичкой. То есть человеком. Я не могла усидеть на месте, передо мной открывался сложный, но сияющий путь. Как семь эфесских отроков из предания, так же и я пробуждалась от многовекового сна.

Чтобы привести свой план в действие, сперва мне нужно было позвонить Ахмету. Но он оставил мобильный дома у отца. После долгих поисков в телефонной книжке я нашла его домашний номер и долго звонила, но он так и не ответил.

После некоторого колебания я позвонила ему на мобильный. Если трубку снимет его мать, в этот раз я поговорю очень коротко и отключусь. Но трубку снял Ахмет.

– Здравствуй, – сказала я, – как ты?

– Хорошо. Ты?

Он говорил тихо и еще более испуганно, чем обычно.

Вдруг я закипела. А ведь я собиралась поговорить с ним по-хорошему, поделиться проблемами, а потом попросить помочь с моими планами. Тем не менее я решила проявить терпение.

– Для меня это стало приятной неожиданностью. Спасибо.

– Да.

Я знала этот голос и манеру разговора. Он точно был рядом с отцом.

– Где ты?

– Дома. У родителей.

Наверняка он пошел забрать телефон, надеясь, что отца не будет дома, а столкнувшись с престарелым тираном, совсем смешался. Выходит, его волевого порыва хватило не на долго.

– Слушай, мне надо с тобой поговорить.

– Когда?

– В одиннадцать, приходи в «Эс Кафе».

– Но работа…

– Не начинай про работу! – закричала я. Он явно это говорил для отца. – Я тут с ума схожу, а ты мне про что! Жду тебя ровно в одиннадцать!

Я была уверена, что он придет, слишком уж хорошо его знала. Сейчас он пребывал в страхе и сомнениях. Я могла бы позвать его и домой, но не захотела.

Затем я позвонила Тарыку.

– Тебе понравилось? – спросил он.

– Да, только я предпочла бы, чтобы они мне позвонили, а не писали от себя…

– Боже! Тебе не угодишь.

Я поняла, что он ждет благодарности.

– Ладно. Спасибо, я благодарна за твою помощь, хорошо?

– Я не это имел в виду. Твой-то каким храбрым оказался!

– Какой «мой»?

– Бывший муж. Просто молодец!

– Ну да… Правда спасибо. Ты мне очень помог в эти сложные дни. Сегодня мне нужно будет снять немного денег.

– Хорошо, когда пожелаешь.

– Могу я снять в немецких марках?

– Конечно. Только не советую, сейчас курс очень высокий. Ты пока зарабатываешь на турецкой лире, а придет время, мы и так все переведем в валюту.

– Нет, я не имею в виду всю сумму. Мне хватит пятисот марок.

– Зачем они тебе?

– Дело есть. После обеда я могу их снять в банке?

– Хорошо! После двух.

О заявлении Ахмета он больше не упоминал, не любил говорить о моем бывшем муже.

Затем я позвонила маме и Филиз. Мама очень обрадовалась, я уверена, что она тоже купила несколько газет и показывала соседям: «Видели, какую напраслину возвели на мою дочку?» И мама, и Филиз отозвались о поступке Ахмета одобрительно, но с прохладцей. Но все равно, сегодняшняя публикация пусть немного, но улучшила им настроение.

– Дочка, не представляешь, как обрадовался папа, – рассказывала мама. – Он уже которую ночь не спит, по ночам ходит по залу туда-сюда. Хотя, конечно, он никогда в это не верил…

Я не стала говорить родителям, что меня уволили, но Филиз, разумеется, слышала:

– Мне очень жаль, дорогая.

– Нет, не расстраивайся. По-моему, так даже лучше.

– Почему?

– Так я смогу начать все заново. В мире есть дела поинтереснее, чем годами ездить в университет и выискивать новости про ректора.

– Ты про новую работу?

– Про новую жизнь!

– Не поняла.

– Я про более творческую, более радостную жизнь. Наполненную смыслом! Меня именно это радует, понимаешь?

– Нет.

– Увидимся, поделюсь с тобой своими планами.

Идя по холоду в торговый центр, я чувствовала в себе все бо́льшую решимость и энергию. Растерянность и отчаяние первого дня постепенно рассеивались. А какой несчастной я была вчера, как плакала в такси. Не хотелось даже вспоминать.

Войдя в «Эс Кафе», я увидела, что Ахмет уже там. Как всегда неискренне, он встал и помог мне сесть со своей напускной вежливостью. А ведь я шла сюда с надеждой, что, выйдя от отца, он станет таким, каким я его увидела в газете.

– Ты действительно имел в виду то, что сказал журналистам?

Он неопределенно повел головой. Он сидел напротив меня с тем выражением лица, которое годами выводило меня из себя.

– Почему ты так разозлился из-за какой-то ложной статьи?

– Когда я прочитал заметку, мне ничего другого не пришло в голову.

– Ладно, теперь слушай меня внимательно.

– Что будешь пить?

– Ничего не буду. Ты пять минут меня послушаешь, а затем я встану и уйду.

Мой напор еще больше смутил его. Я с удовольствием наблюдала, как в его взгляде появилась подозрительность.

– Меня выгнали с работы!

– Как! Когда?

– Вчера.

– Из-за этого?

– Да, из-за этой клеветы.

– Мне очень жаль.

– Ты не меня, ты себя жалей!

– Почему?

– Потому что у меня теперь нет ни работы, ни денег. Я больше не могу вести хозяйство, платить за школу Керема, одевать и кормить его. Как я его мать, так и ты – отец.

– Ты хочешь, чтобы я платил алименты?

– Нет.

Он удивился, оттопырил нижнюю губу, физиономия стала глупой.

– Дело не в алиментах. Вот что ты сделаешь: заберешь Керема, будешь его одевать, отправлять в школу, готовить к экзаменам, если заболеет – будешь сидеть у кровати, решать его психологические проблемы, возить в отпуск. А я, когда захочу, буду по выходным забирать его на прогулку и покупать подарки.

– Но я же мужчина, как я буду заботиться о ребенке?

– Как я столько лет забочусь, так и ты позаботишься. У тебя нет другого выбора. Я освобождаю квартиру и вообще уезжаю из Стамбула.

Можно было видеть и осязать охватившую Ахмета панику. Он пытался меня прервать, что-то спросить, но я говорила, как из пулемета, и не давала вставить слово.

– Если не хочешь, чтобы сын остался на улице, завтра приедешь и заберешь его, – подытожила я и встала.

Я чувствовала себя замечательно. Не оглядываясь, я не видела выражения его лица, но могла представить, и оно вызывало у меня улыбку. Вот он и попался. А о моих банковских сбережениях и том, что я с каждой секундой становилась богаче, он ничего не знал.

Я чуть было не радовалась скандалу в университете и своему увольнению. Рождалась новая я, которая бросала вызов этому миру. Энергично шагая, я поднялась на верхний этаж, села в другом кафе и заказала себе громадный фильтр-кофе и сэндвич со всякой всячиной. Тост для сэндвича они жарили по-особенному, и было очень вкусно.

Затем я спустилась в турагентство на нижнем этаже и спросила, как я могу долететь до Касселя. Девушка посмотрела в компьютере и ответила:

– Прямых рейсов до Касселя нет. Есть два варианта: лететь во Франкфурт или Ганновер. А оттуда доедете на поезде.

Я купила билет «туда-обратно» в эконом-класс на рейс до Франкфурта и оплатила кредиткой. Поскольку был не сезон, «Турецкие авиалинии» устраивали распродажи. А когда пять миллионов турок, живущих в Европе, начинали ездить на родину и обратно, билеты дорожали сверх всякой меры.

– У вас есть немецкая виза?

– У меня зеленый паспорт.

Государственный зеленый паспорт, который я получила благодаря работе в университете, мне очень пригодится, и я буду пользоваться им, сколько смогу. По нему можно было без визы въезжать в страны Шенгена.

После обеда я зашла в банк и сняла пятьсот марок. Не очень большие деньги, но я и не собиралась долго оставаться в Германии. Да и кредитная карта будет со мной.

Вечером я переговорила с сыном. Подбирая слова, рассказала ему, что произошло и показала не первые две газеты, а последнюю.

– Иногда с людьми случаются неожиданные события. За эту последнюю неделю я увидела, какой ты умный, храбрый, сметливый молодой человек.

– Что значит «сметливый»?

– Это, ну, то есть… Ну как умный. Кто знает, что и когда сделать.

Он кивнул. Я продолжила свою речь:

– Ты уже взрослый парень, я уверена, что ты меня поймешь. Из-за этих обвинений я потеряла работу.

– Тебя уволили? – спросил он, вытаращив глаза.

– Да, можно и так сказать. Мне кажется, основная причина – это то, что мы ввязались в дела госбезопасности. Остальное лишь предлог.

– Значит, профессор и правда шпион?

– Нет, я так не считаю, но они так думают. Поскольку я теперь безработная, мы не можем позволить себе жить как прежде в этом доме. Поэтому я хочу, чтобы ты какое-то время пожил с отцом. Другого выхода у нас и так нет.

– Как долго?

– Пока я все не улажу. До летних каникул не так много осталось. Летом поедем в Бодрум к дедушке, а с осени будем снова вместе. То есть мы расстанемся всего на три месяца, но я буду часто тебя навещать. Я ведь не могу жить вдали от тебя. Что скажешь?

Он пожал плечами:

– Ну а что я могу сказать?

Сердце заныло. И так мы своим разводом нанесли подростку самый большой вред, а сейчас он становился разменной монетой в отношениях между отцом и матерью. Но я успокоила себя тем, что делаю все это ради его лучшего будущего. Мне предстояло сделать большой шаг вперед, и нужно было обрести свободу хоть на время.

Я годами ходила на работу, живя на зарплату. Пыталась копить понемногу, покупала в рассрочку. Такая жизнь меняла человека. Доходы определяли уровень потребностей, устанавливали некий стандарт жизни. Удовлетворение этих потребностей, поддержание уровня становилось самым главным в жизни.

На оплату длительных рассрочек и кредитов уходила большая часть зарплат за предстоящие месяцы и годы. Были и те, кто не покупал ни квартир, ни машин и предпочитал делать накопления, а не тратить еще не заработанные деньги. В итоге для всех нас, кто был вынужден работать и жить на зарплату, с какого-то момента самым важным становилась стабильность, которая больше всего препятствовала переменам в жизни. Стабильность формировала образ жизни, а точнее говоря, привычку.

События последних дней произвели переворот в моей жизни, хотя и не совсем по моей воле. Теперь я готовилась сделать шаг к свободе, мечту о которой я лелеяла в глубине души, как всякий человек с постоянной работой. А мои накопления, которые я доверила Тарыку и которые так неожиданно выросли, упрощали дело. Теперь не страшно, если я не буду регулярно получать зарплату, можно было обойтись меньшими заработками время от времени. Однако при первой возможности нужно было уладить вопросы с медицинской страховкой и пенсионными взносами. Надо было подумать даже о том, чтобы при необходимости обратиться в суд и выбить для Керема содержание от его отца. Но это пока было не очень срочно. Я сделаю все, что нужно, но отныне не стану жить в страхе, в постоянных поисках стабильного заработка.

Возможно, если бы все это произошло несколькими годами позже, я бы думала и чувствовала иначе. Если бы я жила на зарплату еще дольше и была бы старше, наверняка я придавала бы еще большее значение трудоустройству и тому подобному.

Размышляя об этом, я все сильнее испытывала благодарность Максу. Он, сам того не подозревая, оказал мне огромную услугу. Из-за него меня уволили, распространили про меня ложь в газетах, то есть благодаря ему я начала превращаться в человека, способного со всем этим справиться. Я получила шанс положить конец бессмысленному существованию.

Прежде чем лечь спать, я еще долгое время сидела в интернете. Сперва посмотрела прогноз погоды в Германии. Там было холодно, везде либо ноль градусов, либо еще ниже. А в Бад-Арользене шел снег.

Затем я перешла по адресу www.its-arolsen.org, чтобы почитать правила доступа к архивам. Документы были открыты для семей пострадавших и государственных органов, однако исследователи также могли ими воспользоваться. Это было бесплатно, лишь за ксерокопии или копирование данных на электронные носители взимали символическую плату. Только для получения доступа мне нужно было заполнить заявку, и это можно было сделать онлайн.

В описании устройства архива указывалось также, почему документы не выкладывали в открытый доступ в интернет. Честно говоря, я не очень внимательно прочитала те пункты. Наверное, дело заключалось в некоторых международных договоренностях.

Я открыла форму заявки и внесла данные. В строках «профессия» и «место работы» я указала «исследователь» и «Стамбульский университет» и нажала «отправить». Оформление моего увольнения в любом случае займет время, а пока ничего страшного, если я воспользуюсь своим статусом. По крайней мере до начала месяца они потерпят.

Посмотрела я и отели в Бад-Арользене. По-немецки Bad означало «купальня», и город был знаменит своими термальными источниками. Вероятно, из-за желающих отдохнуть на водах и тех, кто обращался за информацией в Международную службу розыска, в городе было много отелей. В это время года цены были невысокие, но я выбрала самый доступный. Отель «Ланд Комфорт» на фотографиях выглядел чистым, у него даже был свой источник, и я забронировала номер на две ночи, сорок семь марок за одну ночь. Закончив с этим, я собрала чемодан, положив шерстяные кофты и свитера.

На следующее утро я проснулась рано, приготовила Керему завтрак и оставила для него на столе сто миллионов лир. Спешно принесла в гостиную два таза и ведро воды и пересадила пихту в таз. Обильно полив, я налила воды на дно. Ту же процедуру я проделала и с другими растениями.

Выходя из комнаты с пустым ведром, я остановилась и вернулась погладить хвоинки и ствол пихты. Попрощавшись с ней, я пошла в комнату Керема. Он спал, я наклонилась и поцеловала его.

Вчера я уже позвонила Эльмас-ханым и предупредила, что ей не нужно будет делать ровным счетом ничего, кроме как раз в неделю поливать цветы. Затем я отправила Ахмету сообщение, чтобы сегодня он забрал Керема из школы.

Надев самую теплую куртку и зимние ботинки, я взяла чемодан и вышла.

Начиналась новая жизнь.

20

У меня был близкий друг из Мардина. Когда бы мы ни разговаривали, он всегда упоминал этот древний город и добавлял, словно пересказывая вчерашние события: «Знаешь, когда Тамерлан завоевал Анатолию, единственной крепостью, которую ему не удалось взять, был Мардин». Я же отвечала: «Поздравляю. Какие вы герои». И мы смеялись.

Однажды он поведал мне историю одного мардинца по имени Ильяс Хабыр:

– У Ильяса в Риме жили родственники, которые работали в трактире. Однажды он поехал их навестить. Каждый день они уходили на работу, а Ильяс бродил по незнакомым римским улицам. Однажды он вышел к красивому месту, похожему на парк. Там он гулял среди цветочных полян, деревьев и озер, как вдруг его взгляд упал на несколько могил.

Могилы, украшенные мраморными статуями и тысячами пестрых цветов, выглядели идиллически. Но когда Ильяс увидел высеченные надписи, он очень удивился. Где-то было указано, что умерший прожил двадцать один день, где-то – тридцать четыре, где-то – семнадцать. Он не знал языка, но мог это понять по цифрам на надгробиях. Однако могилы были слишком большие для младенцев. Ильяс удивился и не мог ничего понять, а не зная итальянского, не мог и спросить у паркового сторожа.

Дома он рассказал об этом своим родственникам и попросил их на выходных сходить в тот парк и разгадать тайну.

Однажды в выходной день они отправились все вместе, нашли в парке сторожа и спросили про цифры на могилах.

– Это кладбище особенное, – ответил сторож. – Здесь на надгробиях людей пишут не их настоящий возраст, а сколько дней в жизни они были счастливы. Кто-то был счастлив двадцать один день, кто-то – тридцать семь. Пока никто не превысил пятьдесят два дня.

Поблагодарив сторожа, они вернулись. Ильяс вскоре вернулся в Мардин, прожил долгую жизнь и однажды заболел. Лежа на смертном одре, он позвал своих сыновей и сказал:

– Вот вам мое завещание. На моем могильном камне вы напишете в точности так: «Ильяс Хабыр из чрева матери сразу ушел в могилу».

Когда мой друг из Мардина рассказывал историю этого бедняги, который всю жизнь мучился и ни дня не был счастлив, мы вместе смеялись. В самолете до Франкфурта я вспоминала эту историю, стараясь не улыбаться, и пробовала применить ее к своей жизни. А сколько дней написала бы на своем надгробии я?

В моей жизни, разумеется, были счастливые дни, но дело не столько в счастье. Самым важным было чувствовать, что живешь, что у жизни есть смысл и ценность. Это не то счастье, которое испытывает девушка в белом свадебном платье с букетом в руках. Здесь речь шла о более глубокой экзистенциальной проблеме, об ответе на странные вопросы вроде «Зачем я появился на свет?» и «Приношу ли я хоть какую-то пользу этой древней планете или живущим на ней людям?».

Если посмотреть с этой стороны, то я могла бы записать на надгробии дни, проведенные с профессором. Хоть я и испытала боль, но он дал мне почувствовать, что я чего-то стою. И не только тем, что снимал передо мной шляпу.

Весь полет до Франкфурта я провела, размышляя о подобных вещах и строя планы на будущее. Впереди меня ждали более насыщенные дни.

Аэропорт гудел как улей и создавал впечатление дорожной развязки, где пересекались оживленные автомобильные потоки скоростных трасс. У кого-то была пересадка, кто-то прилетал, улетал, каждую минуту совершались десятки операций, звучали объявления, бежали строки табло, и в такой суматохе люди жили каждый внутри своей истории, ничего не зная о других. Глядя на них, я вспомнила слова своего приятеля-театрала, с которым общалась в студенчестве: «Каждый играет в своей жизни главную роль».

В книжном магазине аэропорта я купила брошюру о Бад-Арользене и его окрестностях и спросила, нет ли у них Эриха Ауэрбаха. Но его книг не то что на английском, даже на немецком не было. В таких местах продавали легкое чтиво, чтобы пассажиры могли убить время, а в конце поездки бросить книгу в отеле.

Я разыскала вокзал, доехала до Касселя, где сделала пересадку. По пути в Бад-Арользен я размышляла о холодных долинах, замерзших реках, затянутом облаками небе Германии, где в каждом закутке царил порядок, и о событиях шестидесятилетней давности. Да, география – это судьба, но и история – тоже. Жившие в те годы люди пострадали от того, что появились на свет не в то время, в страшном ХХ веке. А родившиеся в последние десятилетия того же века наслаждались благополучием, безопасностью и свободой.

Я немного задремала, затем стала смотреть фотографии Бад-Арользена и его историю. Я не ожидала увидеть такой красивый город. Здания эпохи барокко, зелень, парки и дворец придавали ему очень живописный вид. Особенно красива была Гроссе-Аллее, по обеим сторонам которой были высажены восемьсот восемьдесят дубов. Однако все фотографии были сделаны весной и летом, а когда я приеду в город, все наверняка будет покрыто снегом, как и поля вдоль железной дороги.

В 1131 году монахи-августинцы основали здесь женский монастырь Арольдессен. В 1655 году монастырь был превращен в поместье и до 1918 года служил резиденцией графов Вальдек (позже князей Вальдек-Пирмонт). В 1918 году Вольное государство Вальдек вошло в состав Веймарской Республики, а в 1929-м присоединилось к Пруссии. (А что, было такое государство Вальдек? Раз так написано, значит, было. Вот еще один пример моего невежества.)

Это все, конечно, интересно, но меня интересовала созданная здесь в 1946 году Международная служба розыска, которой управляли немецкие власти и Красный Крест.

Когда я вышла на маленькой станции в Бад-Арользене, уже стемнело, было ужасно холодно, и я не могла уже ничего успеть. Сев в один из белых мерседесов – такси, ждущих перед станцией, я поехала по оледеневшим дорогам в отель. На тротуарах под уличными фонарями сверкал снег. В зависимости от освещения он казался то голубоватым, то желтоватым.

Отель был неплох и в это время года стоял полупустой. И, что важнее всего, можно было бесплатно воспользоваться интернетом. Оставив вещи в маленьком номере, я спустилась вниз, заказала в ресторане отеля местный деликатес (как мне сказали) – жареную форель, выпила пива «Бекс» и, вернувшись, проверила почту. Из важного был только ответ Министерства иностранных дел: «В нашем министерстве нет документов по данной теме».

Я и так об этом догадывалась. Если даже в британском Имперском военном музее не было упоминания о сотнях погибших на «Струме», было наивно искать официальные документы о ней в Турции. Но я, по крайней мере, попытала удачу.

Проснувшись очень рано и проделав долгий путь на самолете и поездах, я сильно устала. После теплого душа я бросилась в белоснежную постель на благоухающие простыни и спала до семи утра без пробуждений. И к тому же без таблеток.

Утром я бодро вышла из отеля и, когда таксист довез меня до здания Международной службы розыска, я чувствовала, как во рту от волнения пересохло. Здесь находилось своего рода цифровое кладбище. В этом здании хранились воспоминания, документы, фотографии миллионов жертв войны.

Вокруг стояла полная тишина. На бетонной арке над воротами было написано International Tracing Service. Пройдя через двор, я вошла в здание и на стойке информации, стараясь не нарушать благоговейной тишины, сказала, что вчера направила свою заявку. Пухлый немец средних лет вежливо попросил у меня удостоверение личности. Я протянула ему зеленый государственный паспорт, там значилось, что я работаю в Стамбульском университете. Он нашел в компьютере мою заявку, сделал ксерокопию паспорта. Тогда я зачем-то сказала:

– В нашем университете работали ученые-евреи.

Информация была лишней, но мужчина улыбнулся:

– Я знаю. Вы ознакомились с нашими правилами?

– Да.

– Хорошо. Регистрация прошла успешно. Пожалуйста, следуйте за мной.

Когда мы тихо шли по коридорам, я занервничала еще больше. Мы словно входили на кладбище. Я думала, что увижу километры полок с папками документов, но вместо этого служащий проводил меня в пустой зал. Точнее, не пустой, а со столами, стульями и компьютерами.

За столом у окна сидели мальчик и девочка в темной одежде. Было странно увидеть здесь детей, но их внешность была еще более странной. Они были похожи одновременно на детей и на стариков. Мужчина оставил меня там и ушел. Некоторое время я не понимала, что делать. Мальчик сказал что-то по-немецки. Голос у него был низкий, мужской. Я дала понять, что не говорю на их языке. Тогда он перешел на английский.

– Садитесь. Сейчас вами займутся, – прошептал он.

Когда он заговорил, я поняла, что он и его спутница – карлики, ростом они едва доходили до столешницы. Я улыбнулась и поблагодарила. Вскоре в зал вошла высокая стройная шатенка. Пожав мне руку, она представилась как Ангелика Трауб, затем провела меня к одному из компьютеров, спросив, какую информацию я хочу найти. Оказалось, весь архив был оцифрован, и требовалось ввести нужное имя.

– Герберт Скурла.

– Он был жертвой режима?

– Нет, представителем Гитлера, но среди его документов я ищу бумаги некоторых пострадавших. Это профессора, работавшие в тридцатых годах в Стамбульском университете. Особенно меня интересует профессор Максимилиан Вагнер.

– Это тоже не еврейское имя.

– Верно, но он пострадавший.

Она все записала и начала поиск.

По фамилии «Скурла» на экране отобразились тысячи документов, на большинстве стояла печать с орлом. Ангелика Трауб несколько раз уточнила запрос и получила документы, связанные со Стамбульским университетом. Вскоре отобразился тот самый отчет Скулы о профессорах, который он подал Гитлеру. Я с волнением глядела в экран. Мы словно путешествовали на машине времени из романа Герберта Уэллса[116]. За несколько кликов мышки перед нашими глазами оживала история. Но настоящий восторг я испытала, когда Ангелика набрала имя «Максимилиан Вагнер». Да, да, да! Документы, которые Скурла забрал у Матильды Ардити, были здесь!

Ангелика пошла за ними, а я не знала, чем себя занять. Похрустела костяшками, отломила отслоившийся кусочек ногтя на правом мизинце. Тем временем двое карликов смотрели на меня с пониманием и сочувствием.

Наконец Ангелика принесла папки, оставила их на столе возле меня и вышла.

Сев напротив, я сначала взяла в руки дело Макса и приоткрыла его, как приоткрывают саркофаг. Разнесся запах старых бумаг. Среди писем и записок на немецком языке я вдруг нашла фотографии. Молодой Макс, а рядом с ним – очень красивая брюнетка. Да, это Надя!

Я видела ее впервые. Она смотрела прямо в объектив, с открытым и ясным выражением. У нее были высокие скулы и изогнутые брови. Взгляд зеленых, как рассказывал Макс, глаз проникал до глубины души. Очертания рта придавали всему лицу выражение предельной честности. Были в папке и одиночные фото Нади. Все их забрали в 1942 году из дома на улице Насип. В это было сложно поверить.

Я подошла к карликам.

– Можно ли сделать копии?

– Конечно, – ответил мужчина. – Только из этого зала ничего выносить нельзя. Скажете сотрудникам, они вам помогут.

– Вы тоже родственники пострадавших?

Нам было неудобно разговаривать шепотом. На этот раз ответила женщина:

– Да! Сюда нельзя со своими напитками, но снаружи есть кафе. Если хотите, посидим там, поговорим.

– С радостью. Я только сниму копии, потом пойдем.

Я вернулась к папке. Я так обрадовалась найденным фотографиям, что забыла посмотреть другие документы.

И тут я увидела ее. Едва сдерживаясь, чтобы не завизжать, я зажала рот рукой.

Вот она, в моих руках. Записанная на пожелтевшей нотной бумаге еще не выцветшей тушью. А сверху подпись:

“Serenade für Nadia”

Maximilian Wagner

Я зажмурилась и про себя поблагодарила всех богов, все высшие силы во вселенной. Из глаз полились слезы. Карлики сочувственно наблюдали за мной. Если бы я только знала ноты, если бы в школе научилась читать музыку с листа! Тогда я смогла бы услышать забытую мелодию на этой пожелтевшей бумаге.

Я вышла и сказала мужчине за стойкой, что хочу получить копии.

– Подождите в зале, – ответил он.

Скоро подошла фрау Трауб. Я показала ей ноты и фотографии, она забрала всю папку и через пять минут вернулась с копиями.

– Оплатите в кассе, – сказала она, протягивая мне квитанцию.

– Спасибо, но есть еще кое-что.

Она посмотрела на меня.

– «Голубой полк»!

– А что это?

– Когда гитлеровские войска захватили часть территорий СССР, к ним присоединился полк из крымских татар. Когда дела пошли плохо, они вместе отступили и находились в лагерях в Северной Италии и Австрии. Когда англичане приняли решение выдать крымских татар Советскому Союзу, часть из них совершила самоубийство, а часть была расстреляна советскими военными.

– Впервые слышу. Вы ищете кого-то конкретно?

– Да, мою бабушку с материнской стороны. Ее звали Айше, а фамилии в те времена не было, поэтому я не знаю, как ее искать.

– Я вам помогу, но сперва надо кое-что сделать.

– Что?

– Дополнить вашу заявку.

– Зачем?

– До этого вы обратились как исследователь, сейчас же вы родственница пострадавшей. Надо указать это в анкете.

Я ничего не сказала, но про себя сочла эту формальность совсем лишней. Какая разница? «Немецкая дисциплина», – подумала я.

В детстве нам ставили в пример дисциплинированных немцев, рассказывали про садовника, который не прекращал поливать газон даже в дождь, и прочие маловероятные и преувеличенные примеры. Папа часто говорил, что дисциплина не ограничивает свободу, а наоборот: организует жизнь, создает больше личного времени, позволяет жить открыто, не мешая при этом другим. Конечно, доля правды во всем этом была. Если бы сотрудники Международной службы розыска не были такими щепетильными, архив не стал бы таким обширным и удобным для использования.

Я снова обратилась на стойку информации и, объяснив ситуацию, добавила к заявке необходимые данные. И все это время я держала конверт с копиями, как Моисей – Скрижали Завета.

Когда я вернулась в зал, карлики встали и очень вежливо представились, пожав мне руку. Ростом они были мне по пояс. Оказалось, они румыны. Сначала я почему-то решила, что они супруги, но, как выяснилось, это были брат и сестра.

Я тоже представилась. Они очень обрадовались, узнав, что я из Стамбула. Мы вместе прошли в кафе. Господин Овиц спросил, что я буду пить, и настоял, что сам пойдет делать заказ. Мы же с его сестрой сели за деревянный стол. Овиц принес два подноса с кофе и кексами и решительно отказался от помощи. Подносы казались такими большими в его руках, что я испугалась, как бы он их не уронил, но он донес.

Было что-то трогательное в уверенной, зрелой учтивости этого маленького человека. Как будто карлик не мог быть джентльменом. Хотя как связаны рост и вежливость?

За кофе я рассказала им, что мое исследование тоже имеет отношение к Румынии и как я обрадовалась, найдя фотографии погибшей на «Струме» Нади. Про «Струму» они, разумеется, знали.

Они тоже поделились, что пишут книгу о своих предках и поэтому приходят сюда уже несколько недель. На мой вопрос, были ли их предки жертвами нацизма, брат ответил:

– Да, можно и так сказать. Но когда говорят «жертва», подразумевают погибших в лагерях. А наши родственники были уникальной семьей, которая вся сумела выжить в Освенциме.

Затем он рассказал мне леденящую кровь историю своей семьи. Когда Румыния была оккупирована, девять братьев и сестер, семеро из которых были карликами, были заключены в Освенцим. Здесь их раздели догола и вместе с другими пленниками отправили в газовые камеры, сказав, что они идут принимать душ. Начали подавать газ.

Но доктор Менгеле, известный как «Ангел смерти», в последнюю минуту остановил казнь и вывел карликов. Поскольку они надышались газом, у них вызвали рвоту и напоили молоком.

Пока Овиц рассказывал эту чудовищную историю, я представила моменты ужаса, пережитые людьми в газовой камере. Страшась смерти, обнаженные люди прижимались к своим родным. Сперва они ожидали душ, затем ужаснулись, почувствовав газ. Потом вошли нацисты и вывели карликов, затем двери снова закрылись, и опять начали подавать газ…

Доктор Менгеле, изучавший наследственные заболевания, использовал их для экспериментов. Он поместил семью отдельно от остальных узников и каждый день брал у них кровь и костный мозг, облучал радиацией, заливал в уши холодную и горячую воду, ослеплял химикатами, вводил женщинам в матку различные жидкости.

Однажды он раздел их догола и демонстрировал коллегам, в другой раз снимал их на камеру, заставляя петь и паясничать, а пленку отправил Гитлеру, чтобы тот посмеялся.

Карлики были спасены, когда Освенцим освободила Красная Армия.

Овиц рассказывал все это обычным тоном, но я содрогалась так, что чувствовала боль по всему телу. Что же это? Если человек настолько страшное создание, что способен на такое, то зачем вообще жить? Мне стало не по себе. Кто знает, какие еще подобные трагедии хранил каждый документ в этом громадном здании.

Когда мы вернулись в зал, Ангелика Трауб сказала, что нашла документы, связанные с «Голубым полком», но они на немецком и русском языках.

– Нет ли фотографий? – спросила я.

Нашлось одно групповое фото, снятое в австрийском лагере. Я попросила сделать копии русских и немецких документов, а также этого снимка. Попрощавшись с Овицами, я вышла из здания архива.

За день было столько переживаний, что с тяжелой головой я направилась сразу в отель. Попросив на ресепшн лупу, я поднялась в номер и принялась рассматривать группу людей из лагеря на Драве. Я всматривалась в лица, долго стараясь увидеть бабушку и ее семью, но никого не нашла в этой толпе несчастных измученных людей.

На следующий день я вернулась в Стамбул. Всю дорогу я разглядывала фотографии Нади и ноты «Серенады», которые не могла разобрать. Я гладила их, словно касаясь кончиками пальцев человеческих душ.

Здесь, с вашего позволения, я нарушу хронологию событий и приведу цитаты из книги, которая попадет мне в руки потом. Хоть они и выбиваются из общей последовательности, но, мне кажется, очень здесь подходят.

В одной из книг Ауэрбаха меня привлекло его эссе о Паскале, которое называлось «Триумф зла». В начале эссе Ауэрбах приводит цитату из «Мыслей» Паскаля, которая произвела на меня большое впечатление и сумела объяснить жестокость государства, с примерами которой я столкнулась в последние дни:

Справедливо подчиняться справедливости, невозможно не подчиняться силе. Справедливость, не поддержанная силой, немощна, сила, не поддержанная справедливостью, тиранична. Бессильная справедливость неизменно будет встречать сопротивление, потому что дурные люди никогда не переведутся на свете, несправедливая сила всегда будет вызывать возмущение. Значит, нужно объединить силу со справедливостью и либо справедливость сделать сильной, либо силу – справедливой.

Справедливость легко оспорить, сила очевидна и неоспорима. Поэтому справедливость так и не стала сильной – сила не признавала ее, утверждая, что справедлива только она, сила, – и тогда люди, увидев, что им не удастся сделать справедливость сильной, порешили считать силу справедливой[117].

В конце своего длинного исследования Ауэрбах так говорит о мыслителях, оправдывавших существование государства и власти:

…но эти теоретики были заинтересованы в государстве ради самого государства. Им либо нравилась его деятельная жизнь, как Макиавелли; или, подобно Гоббсу, они были, по крайней мере, очень заинтересованы в выгоде, которое государство могло предоставить индивиду, будучи устроенным правильным образом. Все это было совершенно не важно для Паскаля. Для него деятельной жизни государства не существовало; а если бы и существовала, он счел бы ее глубоко порочной. Его не интересовала лучшая возможная форма государства, поскольку все его формы казались ему одинаково дурными.

Здесь я завершаю цитату и продолжаю свой рассказ, думая, что лучше и не скажешь. Да! Все государства дурны! Называемое государством образование на самом деле существует для продолжения зла.

Да здравствует Паскаль!

* * *

Прежде чем самолет пошел на посадку, я заглянула в кошелек. Теперь из прозрачного кармашка на меня смотрели четыре женщины.

Майя, Айше, Мари и Надя!

21

Когда самолет шел на посадку в Стамбуле, стюардесса сделала несколько объявлений. Одно из них было обращено к пассажирам, делающим пересадку на внутренние рейсы. Стюардесса сообщила, что если пассажир следует в аэропорт, где есть таможенный контроль, то необходимые процедуры он пройдет там, в ином случае ему требуется пройти паспортный контроль в Стамбуле.

Это объявление меня совершенно не касалось, оно предназначалось больше для туристов, следующих в курортные города.

Но когда самолет снижался, я увидела унылую, гнетущую серость, накрывшую Стамбул, и подумала: «А почему бы и нет?» Все равно меня дома никто не ждал, и у меня не осталось работы, на которую надо было бы ходить. Теперь я была свободна, как птица без своего гнезда. Я могла сделать пересадку и поехать в Бодрум. Может быть, так я успокою нервы после стольких событий. Да и родители будут ужасно рады.

Я сказала о своем желании стюардессе. Мой багаж был зарегистрирован до Стамбула, и она порекомендовала пройти здесь таможенный досмотр, а затем перейти в зал внутренних рейсов и сесть на самолет до Бодрума.

Так я и сделала. Выйдя в международном терминале, я отстояла очередь на паспортный контроль и забрала чемодан. На выходе я вспомнила, что ровно в этом месте десять дней назад я по долгу службы ждала Макса.

В терминале внутренних рейсов я разыскала самолет до Бодрума. Ближайший был через час и пятьдесят минут. Обрадовавшись, я купила билет, сдала багаж и купила в магазине подарки для мамы с папой. Я не стала их предупреждать, лучше было сделать сюрприз.

Купив газету и журнал, я села в кафе. Пресса снова была полна мрачных новостей о Турции. Экономический кризис, обвиняющие друг друга политики, авторские колонки, полные нападок на других журналистов… Если все это читать, пропадет всякая радость и останется один пессимизм.

Я позвонила Керему, он не ответил. Интересно, что он делает? В порядке ли он? Я старалась не думать о сыне, но от этого испытывала еще большие угрызения совести. Я чувствовала вину и очень по нему скучала. Однако у меня не было другого выбора. Он тоже нуждался в том, чтобы я построила для себя новую нормальную жизнь. К тому же у меня не было намерения навсегда оставить сына этому рохле Ахмету.

Не сумев поговорить с Керемом, я подумала позвонить Ахмету, он мог бы передать Керему трубку. Но набирать его номер мне не хотелось.

Не была ли я несправедлива к Ахмету? Может быть, я была излишне строга к нему, вела себя слишком враждебно? Но вспомнив прошлое, все, что он заставил меня пережить, я решила, что он того заслуживает. И все же, в его жизни мог наступить переломный момент. Возможно, его отношения с отцом уже не были такими ровными, как раньше. Он мог готовиться сделать шаг, чтобы после стольких лет стать новым собой. И эти дни повлияют на то, какой будет его дальнейшая жизнь. Не лучше ли будет обуздать свой гнев и немного его поддержать?

«Возможно», – ответила я самой себе. Однако сейчас было не время этим заниматься. Моя собственная жизнь перевернулась с ног на голову. Услышав объявление о посадке на рейс, я решила подумать об этом позже.

В салоне самолета «Турецких авиалиний» мое кресло было с правой стороны, и я наслаждалась, разглядывая Эгейское море с его бухтами в лучах заката, а когда стемнело – смотрела на светящиеся корабли и очертания берега.

Меня всегда радовали поездки на юг. Эгейский регион, этот край оливок, тимьяна, базилика и вина, без сомнения очаровывал и покорял. Так было и на этот раз, когда мы сели в аэропорту Бодрума. Еще на трапе самолета мне в лицо подул теплый воздух, в котором пьяняще смешивались запах моря и благоухание тимьяна с гор. Как хорошо, что я сюда приехала.

Вместе с другими пассажирами, в основном немецкими и английскими туристами, мы взяли багаж. Они расселись по автобусам, куда их привели гиды с табличками в руках, я же стала торговаться с таксистом. Я уже давным-давно подметила, что, если водитель включает таксометр, получается очень дорого, а если торговаться, можно договориться о приемлемой цене.

Следуя в такси вдоль морского берега, я открыла окно и вдохнула полной грудью чистый воздух. Странная штука – человеческий разум. По какой-то причине в тот момент мне на ум пришли брат и сестра карлики. Наверняка они уже закончили свои поиски в архиве и вернулись в отель. Интересно, как они достают до раковины, им нужно вставать на табуретку? Одной кровати им на двоих хватило бы с лихвой. Они делят один номер? Вот такие странные вопросы пришли мне в голову.

Если их книгу переведут на английский, нужно будет обязательно прочитать. Как странно. Их предки, наверное, проклинали судьбу, что родились карликами, но именно благодаря этому они выжили. Иначе они бы погибли в газовой камере, как другие люди нормального роста.

Выходит, все слабости и недостатки однажды могут сослужить нам службу. Да и Ницше разве не предлагал обращать слабость в силу? Нацисты извратили его «сверхчеловека» и положили в основу собственной идеологии. Я не специалист, но мне совсем не верилось, что из трудов немецкого философа можно было вывести идею «высшей и низшей расы», соответствующей взглядам нацистов.

Тут я посмеялась сама над собой. «Веришь ты или не веришь, какая разница! – сказала я себе. – Знай свое место, девочка! Хоть ты и размышляешь по дороге в Бодрум о нацистах, Ницше и карликах в Освенциме, в конечном счете ты просто разведенная женщина, которую выгнали с работы и на всю Турцию объявили шлюхой». Но даже эти мысли не испортили мне настроение. Меня наполняла решимость начать с нуля, начать новую жизнь, новую борьбу. Из старой Майи рождалась новая.

Тут мы начали спускаться с горы к Бодруму. Передо мной вдруг возникла прекрасная крепость, построенная рыцарями-госпитальерами. Окруженная морем, она сияла на воде, как драгоценный камень. Еще не полная, но уже достаточно подросшая луна оставляла на море золотые следы. Со стороны портового поселка доносился запах рыбы и ракы.

Родители жили в районе для среднего класса. Папа вступил в кооператив и долгие годы платил взносы со своей скромной зарплаты. Спустя много лет мама с папой сумели получить плохонькую квартирку. Когда дом только сдали, из-за сырости электрические выключатели били током, туалет забивался, в комнатах кишели муравьи, разбухшие рамы не позволяли закрыть окна, через трещины в дверях заползали жуки, холодильник подтекал. Но стоило выйти на балкон и увидеть открывавшийся вид на море, как ты забывал про все неудобства.

Со временем рамы и сантехнику поменяли, половицы, из которых вылетали гвозди, раня нам ноги, заменили на плитку, дымящий камин починили, поставили кондиционер, и квартира превратилась в маленькое, но уютное жилище семьи со средним достатком.

Летом во все квартиры приезжали жильцы, пляжи перед жилыми домами переполнялись купающимися детьми, ближе к вечеру ели горячие симиты, запивая пятью стаканами чая, а с наступлением темноты на балконах накрывали столы с ракы. Но зимой здесь оставались пять или шесть семей, и то большинство из них – пенсионеры, как мои родители. Со временем дома заросли вьющимися кустарниками с фиолетовыми, розовыми, красными, желтыми цветами, которые придали жилому комплексу живописный вид, свойственный эгейскому побережью.

Когда такси подъехало к нашим домам, я поняла, как сильно соскучилась. Сильный запах йода, разлитый в воздухе, настиг меня еще на трапе. А заехав в район, я вспомнила времена первой молодости. После захода солнца море чернело, и из домов разносился аромат жареных кабачков, который для меня ассоциировался с летом. Волшебные ночи на пляже у костра под звуки гитары, заплывы в море в свете луны, первые ухаживания, тайные поцелуи в темных уголках кружили голову.

Ах! Как прекрасно жилось тогда и как легко.

Как я и ожидала, мама, увидев меня, заверещала:

– А-а-а-а-а-а! Доченька приехала-а-а-а-а-а! – и бросилась мне на шею.

У нас дома дверь всегда открывала она. На крик прибежал и папа.

– Дай и мне! – отодвинул он маму и расцеловал меня в щеки. Было очень приятно, что меня так встречали. То, что мне нужно. Островок нежности во враждебном мире.

Вечер мы провели за разговорами, кушая ароматные мандарины, только что сорванные в саду неподалеку. Я рассказала, что могла. Но они и без того верили мне, не требовали объяснений и не говорили, как я их «опозорила перед честным народом», за что я была им благодарна.

В Турции большинство семей делали из этого драму и, не разбирая, кто прав, кто виноват, обвиняли дочь. Особенно на востоке страны на семейном совете зачастую принимали решение убить девушку. Если бы я была из такой семьи, мне бы либо дали веревку, чтобы я повесилась, либо бросили под трактор, инсценировав самоубийство, либо отвели в поле, ударили по голове и там же похоронили бы. В газетах даже писали о девушках, закопанных заживо.

Вот такая Турция страна контрастов. В ней можно было встретить как самые прогрессивные веяния, так и феодальные и племенные обычаи. Никакой золотой середины не было. Иногда мне казалось, что в этой стране есть и свой Нью-Йорк, и свой Кандагар, и, похоже, я была права в своих наблюдениях. К счастью, мне хотя бы повезло с родителями.

На следующее утро мы позавтракали местными цитрусовыми, мандариновым вареньем, сыром и оливками и на папином старом «опеле» поехали на рынок в городок Ялыкавак. Погода была весенняя. Сложно было поверить, что еще вчера утром я мерзла до костей в снегах Бад-Арользена. По обе стороны дороги цвели заросли метельника и алоэ. В это время года все вокруг зеленело, летом же растительность выжжет палящее солнце.

Я знала, что главным развлечением жителей полуострова Бодрум был поход на рынок. Каждый день в разных районах торговали продовольствием и текстилем: по вторникам в центре Бодрума, по средам в Гюндогане, по четвергам в Ялыкаваке. За бескрайними прилавками продавали разные овощи и фрукты, оливки, варенье, йогурт, сливки. В другой части рынка можно было найти текстиль из Булдана, ковры из Миляса и другие дешевые, но очень качественные изделия ручной работы (их здесь покупали многие дизайнеры интерьеров из США, а затем продавали в бутиках нью-йоркского Сохо, подняв цену в пятьдесят раз). Никому не мешавшие собаки и кошки либо бродили вокруг, либо дремали посреди улицы.

В последние годы сюда приехало множество англичан. На рынках половина покупателей были иностранцами.

Мы только закончили наши покупки, сели в любимое папино кафе под навесом и заказали три чая и лепешки гёзлеме, как у меня зазвонил телефон. Звонили из канцелярии университета и спрашивали, что делать с посылкой из Америки, прибывшей на мое имя. Я дала мамин адрес и попросила отправить туда. Затем я отошла немного в сторону и нехотя позвонила Ахмету.

– Как Керем?

– Хорошо. Мне сложно, конечно.

– Я про тебя не спрашиваю, я про сына спрашиваю. Он здоров?

– Здоров-здоров.

– Ходит в школу?

– Да, мы еще не уладили дела со школьным автобусом, поэтому я отвожу и привожу его.

«Ничего, хоть узнаешь, что такое ответственность», – подумала я.

– Я вечером позвоню, поговорю с Керемом, – завершила я звонок.

Наши отношения превратились в забавную игру в кошки-мышки. Я показывала зубы, он еще больше сжимался и искал угол, куда бы забиться.

Мне такое нравилось. Я сладко потянулась в лучах солнца, которое к обеду начало припекать. Затем отправилась на вещевой рынок. Дома с прошлого лета осталось несколько вещей, но здесь продавали точные копии одежды известнейших брендов, и я купила себе четыре футболки, джинсы и двое шорт. Я отдала за все смешные деньги, на которые в Европе не смогла бы купить себе даже майку. Когда я вернулась в кафе, мама сообщила невеселую новость:

– Дочка, такое совпадение, нарочно не запланируешь. Вся семья собирается.

– Что такое, мама?

– Завтра твой брат приезжает с семьей на выходные.

– Где они остановятся, у вас?

– Нет, что ты, когда они у нас останавливались? Будут жить в доме для офицеров.

В одной из самых красивых бухт Бодрума располагался пятизвездочный армейский комплекс с первоклассным отелем, рестораном и пляжем. Жить они собирались там.

Мне все равно это не понравилось, но делать было нечего.

После обеда я заснула, чувствуя легкий ветерок, колышущий тюлевую занавеску. Было тихо, доносился лишь шум волн. Если бы мама меня не разбудила, я так бы и продолжала спать. Я будто скидывала с себя усталость от жизни. Однако мама полагала, что будет большой ошибкой пропустить время чая, и, разбудив меня, усадила за стол с горячими симитами, сыром и крепким чаем в стеклянных стаканах.

– Я же поправлюсь!

– Завтра начнешь ходить пешком, ничего страшного. Ты еще молодая, сгонишь.

Интересно, сколько миллионов мам в этой стране говорят теми же самыми фразами?

Я хотела поговорить с мамой о бабушке, но для этого нам надо было остаться наедине. Почему-то при папе я стеснялась – он дал нам понять, что не хочет обсуждать бабушку и ее прошлое. Он закрыл эту скорбную книгу и не позволял заново ее открывать.

Во многих семьях существовала негласная договоренность, что молодым поколениям не будут сообщать о страшных бедах прошлого, что все начнут с нуля. Мы были как дети, которым запрещали играть в саду, полном змей, скорпионов и глубоких колодцев. Трагедии недавнего прошлого были нашим запретным садом.

Я нашла момент, чтобы поговорить с мамой, вечером, когда папа уже лег. Мы сидели на балконе. Вечерами было прохладно, и мы набросили на плечи куртки. Этой ночью луна стала еще крупнее, на море появилась серебристая дорожка. Время от времени возникавшие из темноты корабли скользили по этому серебряному пути, как призраки Посейдона.

– Мама, как звали бабушку?

– Как? Айше!

– Нет, я спрашиваю ее настоящее имя.

Она замолчала.

– Я знаю, что случилось с бабушкой: про «Голубой полк», заколоченные вагоны, водохранилище Кызылчакчак, про все. Почему вы мне раньше не говорили?

– От кого ты узнала? – мама понизила голос.

– Брат рассказал.

– Не надо было.

– Почему?

– Что толку кому-то возвращаться к тем ужасным событиям.

– Может быть, бабушка с дедушкой хотели бы, чтобы внуки знали их историю.

– Нет, не хотели бы, – мама говорила не так, как возражают люди в споре. Ее голос звучал смущенно.

– Откуда ты знаешь?

– Если бы захотели, рассказали бы. Они даже от нас скрывали.

– Даже от вас? То есть вы вообще об этом не говорили?

– Один раз. Покойная мама однажды посадила меня перед собой и все рассказала. Попросила записать имена своих расстрелянных родителей и двух братьев, бросившихся в реку.

Она замолчала, словно ожидая от меня вопроса. Затем продолжила:

– Ее отца, моего дедушку, звали Сейит, бабушку – Айше. Их расстреляли русские. Братьев звали Омер и Курбан, они утонули в Драве. Когда я записала имена, она сказала: «Пусть за них помолятся, а ты подавай милостыню. Они все были очень хорошими людьми». Мама не знала грамоты, поэтому все записала я.

– Они все тюрки и мусульмане, верно?

– Да, – подтвердила мама.

– Но как случилась эта трагедия? Почему турецкое правительство отправило этих людей на смерть?

– Не знаю, дочка. Значит, так было надо.

– Разве бабушку это не возмущало?

– Нет, она была покорна судьбе. Только горько плакала, когда диктовала мне имена, за каждого прочитала молитву.

– А дедушка Али ничего не рассказывал?

– Нет, отец об этом вообще не упоминал. Он вообще был молчалив, только курил все время. Как рассказывала мама, он на войне такого повидал, что даже во сне все время стонал.

– Но ведь это чудесно, как он прыгнул в воду и спас бабушку.

С начала разговора мама впервые улыбнулась:

– Да. Чего только не сделаешь ради любви. Он так любил маму, что даже в последние мгновения жизни хотел смотреть на нее. Он взял маму за руку, трижды повторил ее имя и умер, так и глядя на нее.

– Имя? Он сказал ее настоящее имя?

– Настоящее.

– Так как ее звали?

– Ты не догадываешься?

– Нет.

– Ты ведь знаешь, что имя тебе дала бабушка?

По всему телу прокатилась дрожь.

– Майя! – воскликнула я.

Мама кивнула.

– Она хотела, чтобы ее настоящее имя продолжало жить в тебе.

Майя – это имя всю жизнь замалчивали, скрывали, не произносили. А я с детства думала, почему мне дали такое редкое имя. Оно мне нравилось, было приятным на слух, но почти ни у кого больше не встречалось. И то, что одноклассники называли меня Пчелкой Майей, как в популярном мультике, мне тоже нравилось.

Я подумала о трех женщинах и трех именах.

Майя стала Айше, Мари – Семахат, Надя – Катариной.

Им не позволили даже называться именем, данным при рождении.

Но все равно самой несчастной из них была Надя. Майя и Мари по крайней мере вышли замуж за любивших их мужчин, увидели своих детей и внуков и в итоге нашли способ передать свою историю следующим поколениям.

А самой счастливой была бабушка Майя. Она потеряла семью при страшных обстоятельствах, жила под другим именем, но зато ей не пришлось менять вероисповедание и национальность. Если сравнивать с бабушкой Мари и Надей, ее история была не так ужасна.

А история бедной Нади вместе с ней самой была погребена в темных водах Черного моря. Но я подниму ее с морского дна и расскажу всему миру.

Это мой долг.

Мама немного поплакала и затихла. Мы молча сидели на балконе бок о бок. Напротив дрожали, будто подмигивая, огни греческого острова Кос. Казалось невероятным, что остров, расположенный так близко, может принадлежать другой стране и туда нельзя попасть без паспорта.

В последнее время меня охватили анархистские настроения, и я подумала: «Ох уж эти государства! Источники всяческих бед, разделяющие людей искусственными границами».

Правительства Турции и Греции готовы были вступить в войну не то что за такие острова, а даже за скалы в Эгейском море, однако, если случалось землетрясение, оно сеяло разрушение в обеих странах, не обращая внимания на таможню, границу и паспортный режим.

Мне вспомнились строки из Стефана Цвейга, которые я прочитала много лет назад. Изобретение самолета стало большим событием для поколения Цвейга, люди поверили, что войнам в мире пришел конец. Передвигавшимся в воздухе самолетам не мешали границы, а значит, границы должны были вообще исчезнуть, и в мире воцарился бы мир.

Однако спустя несколько лет это поколение пережило потрясение, когда самолеты разрушили Европу, сбрасывая на нее бомбы. Политика, в отличие от оптимизма интеллектуалов, основывалась на реальности.

Я захотела разрядить тяжелую атмосферу:

– Мама, знаешь историю про оптимиста и пессимиста?

– Нет.

– Пессимист кричит: «Хуже не бывает», а оптимист: «Бывает, еще как бывает». Теперь скажи: ты оптимистка или пессимистка?

– Сумасшедшая! – рассмеялась мама. – У тебя на уме всегда одно хулиганство. Ладно, пошли ложиться, уже сильно похолодало.

22

Хотя Бодрум и курортный город, его военный городок отличался таким же порядком, чистотой и дисциплиной, как в Стамбуле. На обед мы пришли в ресторан на берегу моря: мама, папа, я, Недждет и его жена Ойя. У брата в те выходные было какое-то совещание.

– Вот я и воспользовался случаем, – улыбнулся Недждет, – взял Ойю с собой. Какая тут прекрасная погода.

– Так не всегда бывает, – сказал папа. – Но в этом году зимы почти не было, погода стояла весенняя.

– Да и какая это зима? – присоединилась к беседе Ойя. – Немного дождь покапает, а как вышло солнце – все идут на улицу.

Официанты в белых пиджаках приносили нам изысканные морепродукты. В листьях салата, украшенных майонезом, лежали креветки. Блюдо было таким красивым, что было страшно дотронуться, чтобы не испортить общую композицию.

Мы начали есть, любуясь блеском волн. Передо мной возвышалась Бодрумская крепость во всем своем великолепии. Говорили на обычные для каждой семьи темы: дети, школа, погода и тому подобное. Политики не касались вовсе.

После еды мы выпили кофе с пенкой.

– Майя, пойдем прогуляемся? – предложил брат.

– Давай! – согласилась я, вставая с места.

Наши с братом отношения пережили разные этапы. Когда я только начинала что-то понимать, из-за большой разницы в возрасте Недждет был для меня взрослой фигурой. Он был высоким, серьезным, кем-то вроде отца. Поэтому между нами не сложились нормальные отношения брата и сестры: мы не ссорились, не играли, не смеялись над шутками друг друга, как остальные дети. Он был старшим, который помогал с уроками и держался отстраненно. Я чувствовала, что он меня любит, но не показывал этого и ожидал от меня серьезности и уважения.

Но когда я тоже стала взрослой, наши отношения начали меняться. Теперь я в открытую с ним спорила, критиковала его взгляды и жизненную позицию. Я видела, что развиваюсь благодаря книгам и в противовес его физическому превосходству могу противопоставить свой интеллект. С этим брат не был готов мириться, отношения между нами становились все более натянутыми, а затем и вовсе оборвались.

А если люди не видят друг друга долгие годы, между ними не остается общих тем и точек соприкосновения, будь они даже братом и сестрой.

Мы шли по узкой набережной военного городка, испытывая неловкость, как два незнакомца.

– Родители знают? – спросил он.

– О чем знают?

– О том, что произошло в университете.

– Да.

– Что они сказали?

– Они доверяют мне, поэтому поняли, что все ложь.

– Совсем не рассердились?

– А на что тут сердиться? Человек не виноват, что стал жертвой клеветы.

– А про то, что тебя выгнали из университета, знают?

– Еще нет. Я сказала, что взяла отпуск, завтра расскажу.

– Ох, Майя, ох!

– Что такое?

– Я тебя предупреждал, сказал, чтобы ты держалась подальше от этих дел, помнишь?

– Конечно помню.

– Но ты не прислушалась и продолжила копать. Ты же не думаешь, в самом деле, что эти публикации или твое увольнение – простая случайность.

– Что ты имеешь в виду? Все это со мной случилось из-за того, что я стала раскапывать трагедию «Струмы»?

– Даже не сомневайся. У всего есть подоплека. Никакое правительство не позволит действовать против своих интересов.

– «Струма» – это общая вина правительств Англии, России, Турции, Германии и Румынии.

– Даже если ты права, эти государства никогда не позволят тебе раскрыть правду.

– Только Германия признала свою вину и попросила прощения. На нее все и свалили. Но к преступлениям причастно еще множество других государств.

– Слушай, Майя. Как бы то ни было, ты моя сестра. Поэтому я делаю все, чтобы тебя защитить. Но прошу тебя, остановись. Ты не сможешь бороться с государством, ни у кого на это не хватит сил.

– Не существует никакого «государства». Есть забравшиеся наверх пастухи, которые считают, что они государство, и решают, кому жить, а кому умереть.

– Замолчи, Майя. Это опасные, анархистские мысли. Человеческое общество не может жить без государственной власти. Ты видела страну без правительства? Все, от самых примитивных племен до крупнейших стран, нуждаются в таких пастухах.

– Я имею право с этим не соглашаться.

– Бакунин, Кропоткин и иже с ними остались в прошлом, это примитивные идеи, утопия. Посмотри вокруг. Как все организовано и работает как часы! Этого можно добиться только одним путем – через власть. Если в военном городке не станет иерархии и послушания, если всех предоставить самим себе, только представь, что случится.

– Я не против дисциплины как таковой, – перебила я его. – В обществе должна быть дисциплина. Но дисциплина пастухов приносит больше вреда, чем пользы. Почему обязательно нужны насилие, иерархия? Где же самоорганизация, способность договариваться?

– Ты увлеклась очень опасными идеями. Даже твои недавние беды не вправили тебе мозги. Это тот еврей-коммунист тебя научил?

– Какой еврей-коммунист?

– Вагнер!

Я рассмеялась.

– Что смешного?

– Он и не коммунист, и не еврей. Раз в той папке у тебя на столе столько ошибок, значит, плохи дела в нашем государстве.

– Разумеется, я знаю, что он не еврей. Так, к слову пришлось. Те профессора в большинстве своем были евреями.

– Даже жена у него была еврейка. Ну и что такого?

– Ты, конечно, не подозреваешь об опасности, которую представляет для нашей страны Израиль, о его связях с курдскими боевиками в Северном Ираке. Ничего ты не знаешь, ни о сионизме, ни о международной политике, ни о чем.

– Послушай, Недждет. Это ты кое о чем не подозреваешь. Макс не был ни евреем, ни коммунистом. Он лишь был противником немецкого фашизма. А его жена не была сионисткой. Она вообще умерла раньше, чем появился Израиль. Если ты не отличаешь евреев от израильского государства, а сионизм от иудаизма, то вас не тому учили столько лет.

Не перешла ли я черту? У него на виске запульсировала вена. Но я не стала обращать внимания:

– Мамина мама была еврейкой?

– Нет, это тут при чем?

– А коммунисткой?

– Нет!

– Она была мусульманкой и тюрчанкой, не так ли? Как и ее семья.

– Ну да, я же сам тебе это рассказал.

– Верно, спасибо, что рассказал, но у меня есть вопрос. Турецкое государство этих людей тоже отправило на смерть. Заткнуло уши, пока они кричали в заколоченных вагонах. Смотрело, как они совершают самоубийства, как их затем расстреливают. Так почему они так поступили со своими кровными братьями? У тебя есть ответ?

Он пробормотал что-то про «такие времена», но было видно, что он смутился.

Родители и Ойя с идиллическим видом ели фрукты за столом. Время от времени они поглядывали на нас и наверняка думали, что брат с сестрой, гуляющие поодаль на морском берегу, тепло беседуют, воссоединившись после долгой разлуки. Они видели, как медленно шагают высокий крупный мужчина в спортивном, но одновременно строгом костюме, а рядом с ним женщина, ростом ему по плечо, одетая нарядно, но как будто небрежно для такого высокоорганизованного места. Иногда эти двое оборачивались и смотрели на людей, с которыми недавно обедали, и их вид, наверное, производил на прохожих приятное впечатление.

– Не надо мне ничего рассказывать, – продолжила я. – Лучше бы ты рассказал бабушке, почему ее родители и братья должны были умереть. Так было бы логичней. К счастью, у дедушки Али было доброе сердце, и он спас Майю. Иначе нас с тобой бы не было. Дедушка Али был военным, как и ты. У него не было высокого звания, он был простым солдатом. Но им я горжусь, а моим высокопоставленным братом – нет. Уж извини.

– В любом случае, будь начеку, – сказал он, давая понять, что это его последнее слово. – Неизвестно, что бы с тобой случилось, если бы я тебя не защитил. Но наступит момент, когда даже я не смогу тебе помочь. Будь осторожна.

– У меня есть идея, хочу об этом написать. Мне интересно, что ты думаешь, как военный.

– Рассказывай, – ответил Недждет резко.

– А что, если политическому лидеру, который хочет начать войну, например, Джорджу Бушу, поставить условие, что для начала войны ему нужно своими руками убить ребенка? Ведь все равно он подписывает смертный приговор тысячам детей – что, если для этого ему нужно будет убить одного? Разве так не лучше? Ведь они подписывают указы в теплых кабинетах, живут, не видя и капли крови. А в бомбежках погибают сотни тысяч женщин и детей. Президент не виноват, пилот не виноват – он лишь выполняет приказ. Тогда кто виноват? Это нажатая кнопка убивает людей?

Больше не было смысла продолжать разговор. Я не увижу этого мужчину до конца жизни, но, прежде чем мы расстались, я задала ему последний вопрос:

– Что стало с делом Вагнера?

– Его закрыли. Выяснилось, что он приезжал не для того, чтобы устроить Турции проблемы из-за «Струмы».

Я засмеялась:

– Чтобы это понять, не требовалась секретная служба. Достаточно было меня спросить.

Недждет не стал больше терпеть и быстрыми шагами пошел прочь. Его крупная спортивная фигура даже в гражданской одежде выглядела очень представительно.

Было ли мне грустно, когда я смотрела ему вслед? Сложно сказать.

Наверное, я была слишком резка, особенно указывая на его ошибки. Но он сказал о профессоре такую ложь, что я не выдержала.

Если бы я собралась рассказать об этом Максу, я бы привела в пример еще одну поучительную восточную мудрость. Вспомнив о ней, я улыбнулась.

Однажды какой-то невежественный богослов спросил у толпы о пророке Юсуфе:

– Назовите мне вали[118], которого сестры бросили в озеро, а мать спасла?

На что некий мудрец ответил:

– Которую твою ошибку мне исправить, братец! Во-первых, не вали, а пророк, и бросили не сестры, а братья, и не в озеро, а в колодец, и спасла не мать, а караванщики.

Вот и Недждет, как тот богослов, назвал Макса коммунистом и евреем. А даже если бы это было так, что тут такого?

По пути домой мама сказала:

– Вижу, вы с братом совсем подружились!

– Да, мама, приятно было поговорить.

– Бог даст, скоро будем отмечать его повышение.

– Вот как! Здорово. «Недждет-паша» – хорошо звучит.

Тут зазвонил телефон. Работник почты сообщал, что на мое имя пришла посылка.

Почта была в пяти минутах езды. Я попросила папу, и мы поехали мимо белых стен бодрумских садов по узким улочкам, где могла проехать лишь одна маленькая машина. Вернувшись домой, я раскрыла целлофановый пакет, внутри был еще один поплотнее. Из него я вытащила книгу, завернутую в пузырчатую пленку:

Mimesis

The Representation of Reality in Western Literature

К обложке скрепкой была прикреплена изящная карточка:

С любовью,

Макс

Тогда я поняла, как ужасно по нему скучаю.

23

В тот вечер родители повезли меня в рыбный ресторан в городке Гюмюшлюк. Брат с женой должны были ехать на какой-то официальный прием и, как бы ни хотела мама, не могли поужинать с нами.

Я была только рада. После обеденного разговора в военном городке я бы не вынесла компании брата еще и на ужине. Нам случалось часто ссориться, но так серьезно еще никогда. Я не думала, что мы еще когда-либо увидимся лицом к лицу. Да и он предпочел бы забыть, что у него есть такая сестра.

Чтобы насладиться прекрасным вечером с мамой и папой, я постаралась выкинуть эти мысли из головы.

Мы приехали в Гюмюшлюк на закате. В ресторанчиках вдоль берега завершали приготовления, официанты уже собирались приглашать прохожих. На столах перед ними были выложены морские окуни, пагры, очень вкусные в это время года камбалы. Поскольку вечером холодало даже в Бодруме, открытые веранды либо закрывали стеклом, чтобы оставалось видно море, либо ставили большие печи.

Закат в Гюмюшлюке был, как всегда, прекрасен. Приходилось бороться с желанием сесть в лодку и выйти в море. Ближе всего к порту был остров Калимнос, рядом с ним прекрасный Лерос, а еще дальше – Патмос, где Иоанн Богослов написал «Апокалипсис».

Однажды летом мы объездили все эти греческие острова, на Леросе поели морских ежей в чудесном ресторане «Милос», на Патмосе посетили пещеру, где были написаны священные тексты.

Правда, эти острова хранили не только приятные воспоминания. Во время войны здесь были созданы лагеря, здесь подвергали пыткам множество людей искусства, таких как Рицос и Теодоракис. В этом мире, куда бы ты ни поехал, обязательно встретишь красоту природы и человеческую жестокость.

Наверное, прав был Артур Кёстлер, предположивший в своей книге «Янус»[119], что в человеческой эволюции где-то произошла ошибка. Ни одна женщина, рожая ребенка, не думает, что однажды он будет убит. Всякий человек верит, что состарится и умрет собственной смертью, однако сотни миллионов гибнут от рук других людей. Одна только Вторая мировая война унесла жизни пятидесяти миллионов человек, да еще в самой цивилизованной части мира, в цивилизации Гёте, Шиллера, Бетховена, Данте, Сервантеса.

– Что-то ты снова задумалась, дочка. Беспокоишься о Кереме?

– Да, мама. Интересно, что он сейчас делает? Позвоню-ка я ему.

Я не могла сказать маме, что в последнее время заболела псевдофилософией и постоянно размышляю о судьбах человечества, хоть это не моего ума дело. Да я и правда собиралась позвонить сыну.

Я встала и отошла немного в сторону. Набрав номер Ахмета, я попросила дать трубку Керему. Немного погодя он ответил. «Все ли в порядке? – начала я. – Я в Бодруме с бабушкой и дедушкой, через три месяца и ты приедешь, вместе будем кататься на каноэ, я по тебе очень скучаю, папа хорошо за тобой смотрит? в Стамбуле холодно? ты тепло одеваешься в школу? оценки хорошие получаешь?..»

Иными словами, я задала все скучные вопросы, которые мать может задать сыну, и на все получила односложные ответы. Я уже собиралась завершать звонок, как он сказал:

– Ребята в школе о тебе говорят!

Я застыла.

– Что говорят?

– Спрашивают, разводишься ли ты с папой.

– Ну а ты что отвечаешь?

– Я говорю: «Они и так развелись». Тогда они спрашивают: «У твоей мамы роман со старым дедом?»

– И?

– Я говорю: «Конечно нет, тот человек – самый главный агент, а мама его выслеживает». А потом я достаю кастет и спрей и рассказываю, как к нам домой нагрянула секретная служба. У всех башню сносит. Я самый крутой чувак в школе.

– Отлично, коллега! Ты супер! Не каждому выпадет в жизни спросить напрямую у самого главного агента, не агент ли он. Молодец, сынок. Я по тебе очень соскучилась, люблю тебя.

По его голосу и общей разговорчивости я поняла, что он в порядке, и чуть не прослезилась от счастья. Какая странная штука жизнь. Позор, из-за которого меня выгнали с работы, сделал сына счастливым, наладил наши отношения. Прямо как у семьи Овиц, которые имели несчастье родиться карликами, и это спасло им жизнь.

Я вернулась к родителям в радостном настроении. Громадная камбала, которую нам принесли, была невероятно вкусной. А раз с сыном все в порядке, я могла побыть здесь подольше, отдохнуть и начать перевод «Мимесиса».

– У меня для вас важная новость, – сказала я. – Меня уволили.

Родители лишились дара речи.

– Как вы догадываетесь, из-за этой клеветы я потеряла работу.

– Не расстраивайся, дочка, – сказал папа. – Ты непременно найдешь новую.

– И не спеши, – добавила мама. – Отдохни здесь, приди в себя. Сама говоришь, Керему хорошо с отцом.

– Я тоже об этом подумала. Буду переводить книгу.

– Замечательно! Это уже серьезное занятие. Давайте выпьем за это!

И мы подняли стаканы ледяной ракы за перевод «Мимесиса».

Я уже говорила, что с родителями мне очень повезло, что не часто встретишь. Когда я сообщила им, что ухожу от Ахмета, они и тогда приняли мое решение очень спокойно и поддержали меня.

Я знала, что им безумно интересно, кто такой профессор Максимилиан Вагнер, из-за которого столько всего произошло, но они из деликатности ничего не спрашивали. В благодарность за их тактичность я сама завела этот разговор: долго рассказывала историю Макса и Нади, как они полюбили друг друга, поженились, как разрушилась их жизнь, рассказала им о «Струме». В конце я открыла им, что профессор умирает от рака поджелудочной железы и приехал сюда в последний раз, чтобы попрощаться с Надей. Мама не смогла сдержать слез.

Когда я закончила, мы долго сидели молча, каждый о чем-то задумался. «Не вспоминают ли мама с папой, что случилось с их собственными семьями?» – подумала я. Страшное проклятие войны спустя шестьдесят лет настигло нас за ужином в Гюмюшлюке.

На следующий день я приступила к переводу «Мимесиса», однако поработать удалось лишь два дня. На третий день мне нужно было срочно вернуться в Стамбул.

* * *

Я уже заканчиваю свой рассказ. Осталось скопировать и вставить несколько кусков, немного подредактировать, и будет готово. К тому же, когда самолет пойдет на посадку, нам скажут выключить компьютеры. Надо успеть закончить раньше.

В самолете царит оживление. Выспавшись и плотно позавтракав, люди активно ходят туда-сюда. У всех блестят глаза, а мои наверняка покраснели. Все в предвкушении, потому что по карте на экране видно, что самолет пересек океан и теперь летит над американским континентом. Уж не знаю, откуда это, но знание, что ты летишь не над водой, а над сушей, приносит облегчение.

Стюардессы раздали нам две анкеты для въезда в США. А ведь я подала все данные и необходимые документы в американское консульство в Стамбуле, чтобы получить визу. Для посещения США виза требовалась и для зеленого паспорта. Теперь же они запрашивали ту же самую информацию еще раз.

Пилот сообщает местное время, и я перевожу часы. В Америке уже третий час пополудни.

Я написала, что через три дня после того, как начала переводить «Мимесис», я вернулась в Стамбул. Сейчас расскажу почему.

* * *

В тот день после обеда я сидела за столом на балконе и переводила, попивая чай. Передо мной была раскрыта книга, я была еще в самом начале. Чтобы ветер не перелистывал страницы, я положила сверху очень красивый зеленый камень с синими крапинами, который нашла на берегу. Я сразу печатала на ноутбуке.

Решив сделать перерыв, я зашла в интернет и стала читать про историю Бодрума. Древний Галикарнас, который когда-то завоевал Александр Македонский, передавший управление городом его бывшей правительнице царице Аде, был знаменит еще и гробницей царя Мавсола, считавшейся одним из семи чудес света. От Мавсола и происходит слово «мавзолей». А в знаменитой Бодрумской крепости находился музей подводной археологии. Когда я выходила на прогулку каждое утро, то с восторгом думала, что ступаю по той же земле, что и Геродот. Он был местным, а я только гостьей. Идя от маминого дома в сторону города, я видела крепость во всем ее великолепии и не могла наглядеться на стены и башни. А еще я не могла поверить, что до сих пор туда не сходила, хотя провела в Бодруме уже столько времени. Даже приезжающие на три дня туристы первым делом посещают эту крепость, выдающуюся в море. А музей подводной археологии внутри нее был знаменит на весь мир.

Я решила на следующий день осмотреть и крепость, и музей. Первым делом я почитала информацию в интернете. Как оказалось, в музее выставлены обломки Улубурунского корабля, древнейшего в мире найденного затонувшего судна, и обнаруженные на нем сокровища. Он потерпел крушение три тысячи триста лет назад у мыса Улубурун, от которого и получил свое название. Корабль пятнадцати метров в длину был построен из кедра в раннем бронзовом веке и происходил из Ликии[120].

Шутка ли, он затонул в XIV веке до нашей эры и ждал своего часа на морском дне, пока его не обнаружили несколько лет назад. В его трюмах нашли стеклянные слитки кобальтово-синего, бирюзового и лавандового цветов, эбеновое дерево, которое любили использовать древнеегипетские мастера, целые и разрезанные слоновые бивни, клыки бегемотов, раковины морских улиток, черепашьи панцири, из которых, как полагают, изготавливали музыкальные инструменты, керамику и металлы, большое количество страусиных яиц. Среди груза были и готовые изделия: кипрские керамические светильники, финикийские украшения, серебряные браслеты на запястья и лодыжки, золотой кубок, агатовые, золотые и керамические бусы, две коробочки для косметических средств в виде уток, которые закрывались створками-«крыльями» на петлях, а также горн из клыка бегемота. Все эти чудеса были выставлены в Бодрумской крепости, и на следующий день я непременно должна была их увидеть.

Той ночью мне приснился корабль в бушующем море, а на его носу – карлик, дующий в горн из клыка бегемота. Игра воспаленного воображения.

Утром я направилась в крепость, прошла по стертым и искривленным за прошедшие тысячелетия громадным камням мостовой и вошла в музей, в котором действительно была создана атмосфера полутемного морского дна. Смуглый молодой человек проводил экскурсию по музею для группы туристов. Я пошла за ними следом. Музей производил потрясающее впечатление: затонувшие тысячелетия назад корабли и их диковинные грузы ломали все представления о пространстве и времени, приводили во все большее изумление.

Именно в тот момент, когда я разглядывала Улубурунский корабль, мне и пришла в голову та мысль. А что сейчас со «Струмой»? Сгнила ли она на дне Черного моря? Раз у меня перед глазами был корабль возрастом три тысячи триста лет, как могло исчезнуть судно, затонувшее пятьдесят девять лет назад? Не привлечь ли внимание к затонувшей «Струме»? Может быть, это станет еще одной новой целью моей жизни?

Эти вопросы я задала в конце экскурсии приятному экскурсоводу, прежде чем мы вышли на свет дня. Сначала я спросила, слышал ли он о «Струме».

– Конечно. «Струма» хорошо известна специалистам.

– Раз нашли корабль возрастом три тысячи триста лет, то и пятидесятидевятилетнее судно можно найти, верно?

– Разумеется.

– Тогда почему туда не погружаются?

– Так погружались, вы разве не слышали? В газетах писали. Мои коллеги из АПИ в прошлом году ее нашли.

– Простите, что такое АПИ?

– Ассоциация подводных исследований.

– Вы не могли бы мне дать имена этих ваших коллег?

– Конечно, почему бы и нет.

Когда я выходила из музея, в руке у меня была бумажка с именами и телефонами двух исследователей, погружавшихся на «Струму». Сердце рвалось из груди. Я приблизилась к этой истории еще на шаг.

24

Самолет немного снизился над Стамбулом и начал кружить из-за перегруженности аэропорта. Он долетал до Черного моря, разворачивался над Кильосом[121], пролетал вдоль Босфора до берегов Мраморного моря. Я же смотрела в иллюминатор, разглядывая разросшийся, как монстр, город. Над Стамбулом висело плотное облако смога. Выбросы от десяти миллионов человек и несметного количества машин накрывали город ядовитым колпаком. Окраины покрывали миллионы нелегальных застроек. Покружив полчаса, мы смогли сесть.

Если бы не веская причина, было бы безумием покидать бодрумский рай и возвращаться в загазованный Стамбул. Для родителей это тоже стало неприятным сюрпризом, но они уже привыкли к чудачествам своей дочери и не стали особо возражать. К тому же через несколько месяцев мы все равно приехали бы с Керемом.

В аэропорту я запрыгнула в такси и за полтора часа добралась до дома по трассе Е-5. Как странно. Когда я повернула ключ в замке и вошла в квартиру, мне вдруг показалось, что я никуда не уезжала. Будто Бад-Арользен, карлики, Бодрум мне приснились. Достоевский писал по возвращении из Европы в Петербург, что почувствовал, будто надел старые домашние туфли. То же самое испытала и я.

Первым делом я проведала пихту и цветы в гостиной. Все было в порядке. Цветы я пока оставила в тазу, а вот пихте, пусть немного, но уделила время: слегка потрясла горшок, погладила веточки. Затем пошла к себе в комнату и быстро разложила вещи из чемодана. Наконец пришла очередь дела, из-за которого я так торопилась. Вытащив из сумки бумажку, я набрала номер Левента-бея из АПИ.

Он возглавлял команду, совершившую погружение на «Струму». Я сказала, что хочу поговорить о ней. Он задал несколько вопросов, чтобы понять, кто я. На этот раз я не стала использовать бывшее место работы: он мог прочитать новости или иметь контакты в университете. На всякий случай я назвалась независимым исследователем, который хотел бы, если возможно, получить информацию о погружении и состоянии судна, а также увидеть существующие фотографии и видео.

– Тогда я приглашу и коллег, с которыми мы погружались. Введем вас в курс дела, – любезно ответил он и дал адрес своего офиса. Мы договорились встретиться утром.

Выходить на улицу совсем не хотелось. Я села за стол и продолжила переводить «Мимесис». Невозможно описать чувство пустоты и бессмысленности, охватившее меня с тех пор, как уехал Макс. Все, что не имело отношение к «Струме», Наде, Второй мировой войне, казалось скучным и напрасным. Когда я переключала внимание на другие темы и не занималась переводом, ничто не могло заполнить дыру внутри. Я стала совсем другим человеком.

И вдруг мне пришла в голову идея. Я когда-то читала, что в 1970-е был снят сериал под названием «Холокост», который показали по немецкому телевидению. Немцы собирались у экранов телевизоров и плакали. Так замалчиваемая, скрываемая горькая правда вышла на свет. А то, что немцы показали сериал, который выставлял их в таком неприглядном виде, действительно достойно восхищения.

В те дни, когда я читала новости и комментарии о «Холокосте», он был запрещен к показу на турецком телевидении. Получается, немцы показали сериал, который свидетельствовал против них, а турки, вообще не имеющие отношение к этим событиям, его запретили. «Боже, что за странный мы народ!» – сказала я, наверное, в тысячный раз. Я надела куртку и пошла в торговый центр, где располагался видеосалон. Я отчаянно пыталась найти этот сериал, но там его не оказалось. Продавец предложил вместо него фильм «Жизнь прекрасна»:

– Этот повеселее.

Повеселее? Хорошо, но у меня не было цели повеселиться! Для молодежи теперь фильмы, музыка, книги, телевидение служили просто источником развлечения, везде им надо было повеселиться.

Я купила диск, заказала себе в кафе латте и только начала думать: «В новом мире развлечение заменило собой культуру», как одернула себя: «Приди в себя, не дури! Ты не философ и не ученый. Перестань решать проблемы человечества, сосредоточься на проблемах своей маленькой жизни».

Я разглядела обложку DVD-диска, прочитала, что было на ней написано. Потом пошла домой и до вечера смотрела фильм, переходя от сострадания к радости и назад.

Сказав, что этот фильм «повеселее», продавец его недооценил. Да, он был веселым, но самым важным в нем было другое. Смотря его, я подумала, как люди, которые действительно желают улучшить жизнь, даже в самые тяжелые времена ищут способы это сделать. Люди старались построить для себя настолько прекрасную жизнь, насколько позволяли обстоятельства, не упускали ни одной возможности, сами создавали эти возможности… Только такие люди искренне боролись за лучший мир, только у них было право желать невозможного. Только они могли сражаться ради иной жизни, невозможной в данных условиях, чтобы изменить мир и обстоятельства вокруг них.

В фильме меня тронули и взаимоотношения отца и сына. А после того, как я вечером встретилась с Керемом, я постоянно думала об этих отношениях. Когда я обращалась с сыном внимательно и ласково, не находилась ли я под впечатлением от фильма?

Но нет. Я всегда любила Керема, дрожала над ним, сидела у изголовья до утра, не смыкая глаз, когда у него бывала температура, старалась, насколько могла, помочь ему преодолеть трудности переходного возраста, была для него и матерью, и отцом.

Я попросила ему помочь мне накрыть на стол, и он не стал включать компьютер. Помощи от него было немного, но на кухне он был со мной рядом. Поужинал он в хорошем настроении. Как же приятно было видеть его таким! Выходит, наша монотонная жизнь и его угнетала, а перемены пошли на пользу.

За разговором я узнала, что домой часто приходит девушка Ахмета по имени Лале, и они вскоре поженятся. Ахмет уже даже поговорил на эту тему с Керемом. Я не почувствовала ни капли ревности, наоборот, обрадовалась. Вот только бедная Лале не подозревала, что ее ждет.

Когда я сказала Керему, что он заночует со мной, он был рад. Той ночью мы с сыном спали под одной крышей. Наутро я приготовила ему кукурузные хлопья, как в прежние времена, туго завязала шарф на шее и отправила в школу.

Затем я поехала на встречу с Левентом-беем и его коллегами из АПИ. Всего их было четверо. Когда я вошла в офис, каждый представился. Пожав им руки, я призналась, что очень волнуюсь, так как сейчас буду слушать о погружении на «Струму».

Они спросили, почему меня так интересует эта тема. Я вкратце рассказала им про Макса, потерявшего там жену.

Затем я поинтересовалась, как они получили разрешение на погружение. Они переглянулись и рассмеялись: оказывается, они годами пытались его добиться и потратили на это много сил.

За затонувшую «Струму» все время цеплялись рыбацкие сети. Местные рыбаки прозвали ее «еврейским кораблем». Команда Ассоциации подводных исследований более трех лет работала в архивах и собирала информацию из разных источников и, наконец, определила ее вероятное местонахождение. Познакомившись с рыбаками, они установили, в каких местах цепляются их сети. Затем были проведены гидролокационные исследования.

Аквалангисты предприняли погружения на три затонувших корабля, похожих на «Струму», чтобы идентифицировать их и получить снимки. Работа продвигалась медленно из-за слабой видимости в водах Черного моря, мощных поверхностных и глубинных течений и очень низких температур в зимнее время. Наконец им удалось исключить другие корабли, и они сосредоточились на судне длиной сорок шесть и шириной шесть метров.

Меня очень тронули такие слова Левента-бея:

– «Струма» была для нас не просто затонувшим кораблем. Это подводное кладбище. Нужно было проявить уважение к погибшим там людям и быть очень осторожными. Поэтому процесс так затянулся – мы не хотели использовать обычные методы погружения и съемки.

Ничего не говоря, я с уважением смотрела на четверых мужчин. Вот в таком странном мире мы жили. С одной стороны были варвары, которые ломали людям жизнь в погоне за властью, с другой стороны – такие совестливые люди, как Левент-бей. С одной стороны – дикость, с другой – моральные принципы. Наконец члены АПИ при поддержке специалистов по техническому дайвингу и исследовательской группы по изучению затонувших кораблей осуществили погружение 16 июля 2000 года. Они нашли «Струму» в шести милях к северу от Босфора на глубине от семидесяти трех до восьмидесяти метров.

– Мне кажется, никакая команда дайверов еще не проявляла такого благоговения, как мы к «Струме». Словно там пребывали души сотен людей. В какой-то момент мне даже показалось, что сквозь запотевшую маску я вижу, как по палубе ходят дети. И я чувствовал, что мои коллеги испытывали то же самое.

Левент-бей говорил спокойно и вел себя сдержанно, но все равно можно было ощутить его волнение.

Его слова подтвердил и высокий мужчина в очках, стоявший, опершись руками о стол:

– Корабль накренился на правый борт. Он и правда походил на морское кладбище. Или нам так казалось, потому что мы знали его историю. Аквалангисты, спускающиеся к другим кораблям, тоже думают о погибших моряках, но со «Струмой» было иначе. Мы не стали ничего трогать, чтобы не навредить ей, не нарушили ее покой.

После этих слов воцарилась тишина. Мы словно стояли в минуте молчания над братской могилой. Эти молодые люди своими руками дотронулись до «Струмы», нежно коснулись ее, не пробудив от шестидесятилетнего сна.

Затем они показали мне сделанные записи. Вся покрытая ракушками, «Струма» спала на правом боку в мутной воде. Ей не было дела ни до проплывавших сквозь нее рыб, ни до аквалангистов с трубками.

Я спросила, могут ли они сделать для меня копию DVD. Они ответили, что подготовят и я смогу забрать ее завтра. Я вышла из офиса АПИ в смешанных чувствах и, придя домой, села за компьютер, чтобы записать впечатления того дня.

На следующий день я вернулась в Бодрум.

* * *

Прошли два месяца, полные воспоминаний, проведенные с семьей и за работой над переводом. Я жила приятной и спокойной жизнью: много спала, по вечерам выходила погулять на берег, от маминых блюд и уговоров набрала два килограмма, перевела «Мимесис» до середины. Ничего другого, достойного упоминания, не происходило.

Два месяца спустя однажды вечером я проверяла почту и увидела письмо от незнакомой мне женщины по имени Нэнси Андерсон.

Она писала, что является бывшей ассистенткой профессора Вагнера, что его в критическом состоянии положили в больницу и она по заданию университета взяла на себя обязанность сообщить об этом всем его друзьям. Оказалось, болезнь прогрессировала еще быстрее, чем предполагали.

Некоторое время я сидела за столом не шевелясь и думала, что мне делать. Потом я удивилась таким мыслям. Ясно, что: конечно же, я поеду в Америку и увижусь с профессором, разве может быть иначе? В ответе Нэнси я поблагодарила ее за это письмо и предупредила, что навещу Вагнера.

Затем я позвонила Тарыку и спросила, есть ли у него знакомые в американском консульстве. Мне срочно нужна была виза, а воспользоваться университетом я больше не могла. Безработной же получить визу было невозможно.

– Легко, – ответил Тарык, знавший решение всех проблем, – мы скажем, что ты у нас работаешь. Американцы обожают брокеров и любят, когда те часто к ним летают. Мы быстро все оформим, не волнуйся.

– Мне понадобятся еще деньги. На этот раз доллары.

– Не вопрос. Приходи в банк, когда захочешь. Я уже заслужил ужин?

– Заслужил, – засмеялась я, – но когда я вернусь из Америки.

– Окей. Бай!

* * *

Уже несколько раз объявили, что самолет идет на посадку, а значит необходимо выключить все электронные приборы, поднять откидные столики и привести спинки кресел в вертикальное положение.

Каждый раз проходя мимо меня, стюардесса Рената глазами указывает, что надо выключить ноутбук.

Приветливо улыбаюсь и делаю ей знак: «Одну минуту!» И еще минуту. Она подходит и с серьезным видом говорит:

– Выключите, пожалуйста.

– Я дописываю последнее предложение.

И мои пальцы летают над клавиатурой:

Скоро я сяду, возьму чемодан, сяду в таскси и поеду сразу в Масс. больницу. У меня с собой ноты серенады, запись со струмы, я спрошу, где лежит профессор

Интересно как Макс отреагирует? А когда увидиь ноты Серенады. Потм я дам ему дивиди. С видео Струмы котор. спит уже 60 лет

Выключаю!

вижу что делалю опечатеик в словах… но стюардеса не отходти

Эпилог

Вы когда-нибудь видели перечное дерево? Большое перечное дерево, источающее терпкий аромат, с красными ягодами и с ветвями, колышущимися, как платье невесты?

Или алоэ вера, которое оказывает целебное воздействие одним видом своих зеленых листьев?

А бугенвиллею? В некоторых районах народ зовет ее «свадебная фата». Это же настоящее торжество цвета!

Все они сейчас передо мной. После обеда море похоже на волшебное зеркало, отражающее солнце. Легкий ветерок колышет занавески и приносит с гор аромат тимьяна и сосен.

Из комнаты доносятся звуки неумелой игры на скрипке. Смычок извлекает из струн нечто, похожее на скрипение двери. Или звуки пыток. По крайнее мере, для слушающих это точно пытка. У всех музыкальных инструментов процесс освоения страшен, но, верно, ничто не сравнится со скрипкой.

Я счастлива, очень.

Интересно, когда девочка вырастает? Когда приходят первые месячные? Когда ей исполняется восемнадцать? Когда она выходит замуж? Или когда начинают седеть волосы?

Мне кажется, никогда. Девочка не вырастает, сколько бы лет ей ни исполнилось, она никогда не чувствует себя взрослой. Свой последний вздох она делает девочкой, полной желаний и волнений.

Но она меняется. Жизнь постоянно изменяет эту девочку, и у этих изменений есть свой постоянный участник – мужчина. Оглядываясь назад, я понимаю, что даже Ахмет сделал меня более зрелой. Влияние Тарыка было меньше, но и он принес свою пользу. Однако наибольшим изменением своей личности я обязана пожилому мужчине. Между нами не было ни любви, ни отношений, нас не объединяли ни страна, ни язык. Это было совсем короткое знакомство.

Сейчас есть другая Майя. Более спокойная, более любящая, более понимающая.

В последние дни я ловлю себя на том, что стараюсь понять даже Ахмета. Точнее, понимаю. И у него есть проблемы, как и у всех. Он любил и меня, и сына. Возможно, в разрыве наших отношений сыграл свою роль и мой сварливый характер.

По-настоящему сварливый человек никогда этого не признает, не сможет. Чтобы посмотреть правде в глаза, надо выйти из прежнего состояния.

Неуверенность прежней Майи заставляла ее показывать зубы этому жестокому миру, окружала ее непроницаемым толстым панцирем. Я годами осуждала своего бывшего мужа, но на самом деле сама вела себя таким образом. Чрезмерно властная молодая женщина, которая старается контролировать каждый момент жизни и людей вокруг нее. А ведь жизнь состояла из множества запутанных дорог, и по какой идти, каждый человек решал сам.

Я с наслаждением закуриваю сигарету. Печатая эти строки, я периодически посматриваю на свое произведение.

Заголовок написан красивыми буквами:

Мимесис

ИЗОБРАЖЕНИЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ В ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Перевод Майи Дуран

На следующей странице взгляд падает на следующие строки курсивом:

Я посвящаю этот перевод уважаемому ходже, профессору Максимилиану Вагнеру, который не только познакомил меня с этой книгой, но и научил меня отличать добро от зла в жизни, а также его дорогой жене Наде-Катарине Вагнер. Надеюсь, они оба обретут покой в своей морской могиле.

После нескольких месяцев работы был закончен не только этот перевод, но и книга, несущая в себе следы жизней Макса, Нади, Мари и Майи. Книга, составленная мною из более ранних записей, которые я объединила в единое целое в самолете на пути в Бостон, закончится этим эпилогом.

* * *

Даже не буду трогать последние предложения, которые я кое-как напечатала под нетерпеливыми взглядами Ренаты, допуская от волнения множество ошибок. Потому что этот текст – не мастерски написанная книга, а исповедь, признание, стремление поделиться. Поэтому он не нуждается в редактировании, совершенствовании, в исправлении речевых и орфографических ошибок. Иначе, как мне кажется, он станет слишком выверенным и потеряет часть своей искренности. По этой причине я прошу издательство, которое возьмется печатать мою книгу, не трогать ни одной строки моего текста, каким бы неумелым и неправильным он ни был (конечно, если найдется издательство, которое согласится его опубликовать).

Я долго думала, какое название дать своему рассказу: идей было много, вроде «Макс и Надя», «История трех женщин», «Частные жизни», «Морское кладбище».

В конце концов, разве писатели не обращаются к главным темам греческих трагедий снова и снова уже тысячи лет? Любовь, ненависть, месть, алчность, зависть, судьба…

Об одном и том же писал и Шекспир, и авторы бульварных романов. Говорят, важно, как именно ты об этом расскажешь. У меня же такой задачи нет. Что я пережила, то и изложила.

Думаю, внимание к форме в отрыве от содержания происходит от идеи, что сюжет сам по себе не важен. Около тысячи лет назад перс Фирдоуси в начале своей поэмы «Шахнаме» писал, что все слова, какие возможно, уже сказаны, так что ничего не осталось – поэтому важно не что сказано, а насколько это красиво.

Однако я пишу эту историю не для красоты, а потому что считаю, что ее стоит рассказать.

Конечно, все эти вопросы меня не касаются. В конце концов, я завершаю единственную книгу, которую хотела написать.

Я планирую поместить эпиграфом фрагмент знаменитого стихотворения Поля Валери «Морское кладбище», но окончательно еще не решила. Посмотрим. Все в жизни зависит от настроения.

Когда я писала книгу, все ее главные герои, за исключением двух, уже умерли. В живых оставались лишь Макс и я. Сейчас же остаюсь только я, потому что Макса уже нет на свете.

Нужно рассказать, что произошло после того, как сердитая Рената заставила меня выключить ноутбук.

* * *

Пройдя паспортный контроль и другие утомительные процедуры в бостонском аэропорту Логан, я села в такси и прямиком поехала в Массачусетскую больницу общего профиля. Нельзя было терять время на то, чтобы оставить чемодан в номере отеля, который я забронировала, ведь я не знала, в каком состоянии Макс.

Я не подозревала, что войти в больницу будет так просто. Возможно, они и не принимали никого вне дней и часов посещений, однако я прилетела из Стамбула, и по моему растрепанному виду было понятно, что из аэропорта я сразу примчалась сюда, и это на них подействовало. Через минуту меня направили в палату профессора на четвертом этаже.

Мне показалось, что Макс побледнел и исхудал. Несмотря на это, увидев его лицо с правильными чертами, я снова всей душой почувствовала, как же по нему скучала. На его лице читалась человечность, которая вызывала уважение и сострадание. Когда я появилась, его глаза зажглись. Невзирая на слабость, он захотел сесть в постели. Я подошла и, положив руку ему на плечо, не дала подняться, а затем расцеловала.

– Нэнси сказала мне, что вы приедете. Я возразил, мол, нет необходимости сюда лететь, но был не очень убедителен. Мне очень хотелось, чтобы вы приехали. Встретиться в последний раз…

– В последний раз?

– Да, в последний. Уже нечего скрывать. Я умираю, значит, в каком-то смысле завершаются мои страдания. Но это для вас не новость, вы узнали уже в Стамбуле.

– Нет, вы же мне ничего не говорили.

Макс рассмеялся:

– Может быть, я и наивный человек, Майя, но не настолько. Вы думали, я не заметил, как изменилось ваше обращение со мной после больницы?

– Оставьте это пока, профессор, – я тут же поправила себя: – Макс… Возможно, это всколыхнет воспоминания, может быть, разбередит рану, но я привезла вам кое-что из прошлого.

– Что?

– Воспоминания о Наде!

Он вдруг побледнел. Я заволновалась, но разве можно навредить здоровью того, кто и так умирает?

Я присела на краешек кровати, раскрыла сумку и развернула аккуратно упакованную ксерокопию нот Serenade für Nadia.

Он взял их, посмотрел, словно не верил, словно видел чудо. Из левого глаза скатилась слеза, только одна слеза. Тихим и сиплым голосом он начал бормотать мелодию. Затем он повернулся ко мне со взглядом, полным благодарности.

– Это чудо! Где вы нашли это, Майя?

Я рассказала, как говорила с Матильдой Ардити, рассказала о Скурле, архиве в Бад-Арользене и найденных документах. Я достала из сумки и показала ему фотографии.

В тот момент вошла медсестра и сказала, что профессору пора отдыхать, и я, если захочу, могу прийти завтра. Но не успела я ответить, как вмешался Макс:

– Пожалуйста! Пожалуйста, позвольте ей остаться. Она привезла очень важные для меня вещи. Я вас прошу. Оставьте нас одних.

Он сказал это таким тоном, с такой искренностью и убеждением, что медсестра поняла всю серьезность ситуации и оставила нас наедине, закрыв за собой дверь. Макс погрузился в рассматривание фотографий. Я подошла к окну. Уже стемнело, и в стекле отражалась комната.

Хотя я стояла к нему спиной, но в отражении могла наблюдать за Максом. Он об этом не подозревал. Вскоре он прижал фотографию Нади к груди и замер, сказав что-то непонятное по-немецки. Затем он поблагодарил меня.

– Это не все, Макс, есть еще кое-что.

– Что? – спросил он с волнением.

– Может быть, вы очень расстроитесь, но я чувствую, что должна вам это показать. Вы словно посетите могилу Нади.

Я вытащила из сумки ноутбук, положила ему на грудь и запустила диск. Вскоре на экране появилась «Струма». Макс, почти не дыша, не отводил взгляда.

На темном дне Черного моря свет от фонарей аквалангистов падал на скелет корабля, высвечивал его стены, пустые дверные проемы, палубу и даже мачты. Ржавый металл был покрыт морскими обитателями, ракушками, развевающимися в воде водорослями. На видеозаписи перед нами появлялись места, которых касалась рука Нади, где она ходила, сидела, писала письма.

Мы словно погрузились в подводную могилу. На морском дне были разбросаны какие-то обломки. Когда водолазы тянулись к ним, чтобы понять, что это, они поднимали песок, и рассмотреть что-либо становилось невозможно. Мы с Максом оба испытывали странные чувства. Ведь нельзя проникнуть в обычную могилу, а попасть в морскую оказалось возможно.

Макс шестьдесят лет спустя снова видел тот же корабль, снова разглядывал теперь уже призрачные мачты, перекрытия, капитанский мостик, как и разглядывал день за днем тогда, изнывая от тоски. Вода была мутной, проплывало множество мелких рыбешек, иногда рыба покрупнее. На корабле все было на месте, кроме людей. Тогда мне в голову пришла страшная мысль. Неужели предки этих рыб (можно ли назвать предыдущие поколения рыб «предками»?) питались останками пассажиров? В том числе Нади… Ладно, я тут же отогнала от себя это предположение.

Видео закончилось, в палате воцарилась гнетущая тишина, мы не знали, что сказать, что делать. Я взяла ноутбук, собрала вещи в сумку. Макс словно не замечал меня, он, не отрываясь, глядел в одну точку на противоположной стене. Я почувствовала себя лишней, как будто я находилась между Максом и Надей и мешала им остаться одним. Взяв куртку и сумку, я на цыпочках вышла из палаты и закрыла за собой дверь.

Направляясь из больницы в отель, я испытывала огромное смятение. Не совершила ли я ошибку? Я что, приехала из Стамбула в Бостон, чтобы разбередить раны человека, лежащего на смертном одре? Не могла дать ему спокойно умереть? Меня понемногу охватывало раскаяние. Как же бессердечно, как черство я поступила со стариком!

Мы добрались до отеля по заснеженным, оледеневшим к вечеру дорогам. Водитель передал мой чемодан работнику отеля, вышедшему нам навстречу. Поднявшись в свой маленький, неуютный, но чистый номер, я разложила вещи, а затем погрузилась в горячую ванну с солью и пеной, о которой так мечтала в утомительной дороге.

Спустя полчаса я чувствовала себя уже лучше и заказала себе из меню номера суп «клэм-чаудер», о котором раньше не слышала. Он оказался горячим и вкусным, то что надо.

Но я все равно не могла избавиться от чувства беспокойства. Сильно расстроенная, я легла спать, но из-за разницы в часовых поясах и своих переживаний каждый час просыпалась, поэтому пришлось снова выпить таблетку. Благодаря ей мне удалось выспаться и отдохнуть до утра.

На следующий день после завтрака я позвонила в больницу, сказала дежурной сестре, что остановилась в отеле, и попросила ее узнать у профессора, хочет ли он меня видеть. Она ответила, что профессор сейчас на химиотерапии и сегодня уже вряд ли будет в состоянии кого-то принять, но завтра она спросит у него и перезвонит. Она записала мой номер.

Впереди был пустой, бессмысленный день, я не знала, что мне делать, и была очень собой недовольна – совершённая ошибка страшно меня мучила. Я попробовала выйти и немного прогуляться, но было ужасно холодно, даже дышать было некомфортно. Я поймала такси и сказала, что хочу поехать в Гарвард. Таксист, наверное, не понял мое произношение и переспросил: «В Кембридж?» Вот те на, при чем тут британский Кембридж, когда мне надо в Гарвард? Оказалось, как объяснил мне болтливый водитель-латинос, район, где расположен этот университет, называется именно так. Я улыбнулась и пояснила, что в Бостоне впервые.

Большую часть дня я провела, осматривая корпуса, библиотеку, преподавательский клуб легендарного университета. Я увидела объявление, что в Куинси Хаус будет лекция о Ближнем Востоке. Узнав, что вход туда свободный, я нашла это здание, чтобы послушать, что выступающий скажет об исламском мире и Западе. Очень милая сотрудница по имени Элейн помогла мне найти место. Само выступление было не особо интересным, речь шла о хорошо известных вещах. Да и вообще, в последнее время все заговорили об исламе.

Я держала в кармане визитку Стамбульского университета на случай, если меня спросят, кто я. Но никто ничего не спрашивал, я ходила везде, где хотела, и в обед даже увязалась за большой группой студентов, шедших в столовую, и встала в очередь с подносом в руках. Студенты выглядели расслабленными, свободными и довольными. Сразу было видно влюбленные парочки. Я совру, если скажу, что не позавидовала им. Было приятно находиться в такой веселой атмосфере, но как бы я ни пыталась отвлечься, при всяком воспоминании о Максе на душе было тяжело, мне становилось не по себе. Так прошел тот день.

На следующий день мне позвонила дежурная по этажу Барбара и сообщила, что профессор меня зовет. Я тут же прибежала и, как только вошла в палату, поняла, что он не сердится. Не могу описать, с какой теплотой и расположением он на меня смотрел. Взяв мои руки в свои, он поблагодарил и сказал, как тронут тем, что я проделала такой путь, так потрудилась, чтобы разыскать дорогие для него воспоминания и привезти их аж в Бостон. Он сказал, что «Серенада» и место упокоения Нади в каком-то смысле вернули его молодость. Он был очень рад, очень.

– Когда я вас встретил, то не мог представить, что вы сыграете в моей жизни такую большую роль.

Я с облегчением выдохнула. Теперь я была уверена, что не разозлила и не обидела его.

Затем он сказал мне нечто удивительное. Раз я так ему помогла, стала хранительницей его самых больших секретов, у него будет ко мне последняя и очень большая просьба.

– Я много думал, спрашивал себя, уместно ли взваливать на вас такую ответственность. Но решил в любом случае спросить. Ваше право отказаться. Если вы скажете нет, я ни в коем случае не стану обижаться, я вас пойму.

Было видно, что он мучается, разрывается на части и не решается сказать.

– Макс, вы знаете, что я для вас все сделаю. Пожалуйста, говорите, не стесняйтесь.

Он сказал, и я замерла на месте. Отказаться было невозможно, но задание было очень трудное.

Тут вошли врачи, и мне пришлось выйти в коридор. Я спустилась в кафе на первом этаже и за чашкой латте стала мрачно размышлять, что же мне делать.

После обеда мне не удалось увидеть Макса. Я спросила у Барбары про его состояние, она ничего не ответила, но по выражению лица и безнадежности во взгляде я все поняла. Оставалось совсем немного. Поэтому у меня так мало получалось его видеть. Чтобы облегчить боли, теперь бо́льшую часть времени его погружали в сон.

На следующий день я хотела его навестить, но не смогла. Как и через день. На третий день я позвонила Барбаре:

– Можно его увидеть?

– Боюсь, вы больше не сможете его увидеть. Мы потеряли его под утро. Мне очень жаль.

Хотя я понимала ситуацию, меня словно обухом ударили по голове, я растерялась. Хотелось спросить: «Вы уверены?», но, осознав всю нелепость этого вопроса, я промолчала.

Я легла на кровать, закрыла глаза и вспомнила все наше время вместе, с самой первой встречи и до сегодняшнего дня. Иногда я улыбалась, иногда меня охватывала печаль.

На следующий день позвонила Нэнси и сказала, что нам нужно встретиться. Я пригласила ее в отель, и она пришла вечером после рабочего дня, неся большой пакет.

По голосу я думала, что она молодая женщина, а она оказалась светловолосой дамой за пятьдесят. В полутемном баре отеля мы выпили по стакану скотча, я со льдом, она – без. Пили мы за Макса. Мы немного поговорили о нем и о похоронах, которые должны были состояться через два дня. Перед уходом Нэнси протянула мне большой пакет:

– Профессор просил передать это вам.

Я удивилась, и когда попыталась открыть его, она протянула руку, остановив меня. Проводив Нэнси, я поднялась в номер и с любопытством открыла пакет. Там оказался футляр: в руках я держала скрипку, которая дважды побывала в Стамбуле и которую попытался украсть Сулейман.

В футляр профессор положил собственноручно подписанный конверт. Я удивилась, увидев имя «Керем Балтаджи». Конверт был не заклеен, и я достала письмо. Оно начиналось словами Dear Kerem[122]. Профессор писал, как рад был познакомиться с Керемом и как приятно подарить ему эту скрипку, которая была у него восемьдесят лет. И добавил, что очень обрадуется, если «такой, очевидно очень талантливый, молодой человек» научится на ней играть и подарит инструменту новую жизнь. Письмо он подписал по-турецки:

Самый главный агент

Макс

Дочитав письмо, я то ли всхлипнула, то ли засмеялась, сама не знаю:

– Ах, Макс! Ах, милый Макс!

* * *

Снова вернемся в настоящее. Сейчас, когда я печатаю эти строки напротив перечного дерева, мои уши пронзают доносящиеся из дома визги скрипки, как доказательство пыток, которым Керем подвергает инструмент Макса.

В Бодруме, где мы проводим летние каникулы, для него нашелся преподаватель. Это нидерландка, вышедшая замуж за местного моряка. На самом деле Керему очень повезло. У него и прекрасная антикварная скрипка, и очень хорошая учительница из Нидерландов.

К тому же письмо Макса подарило ему уверенность в себе, которую ни я, ни его отец не смогли бы ему передать, несмотря на все старания. С момента, как он получил письмо и подарок, он стал двигаться и смотреть по-другому. Подарок «самого главного агента» открыл перед ним новый путь в жизни. Он сказал, что хочет учиться в школе искусств, и начал упражняться днем и ночью, доводя до исступления домашних и соседей.

* * *

Вернемся в Бостон. Два дня спустя я участвовала в траурной церемонии сначала в университете, затем в крематории. В лекционном зале университета прозвучали прекрасные речи о Максе. Друзья говорили о его вкладе в науку и о личных качествах, делились воспоминаниями.

В программу вписали и меня. Рядом с моим именем было написано «Стамбульский университет». Макс так и не узнал, что меня оттуда выгнали. Я поднялась к микрофону.

– Здесь говорили близкие друзья профессора, уважаемые ученые. Я ничего не могу добавить к их словам, – начала я. Эту речь я написала накануне вечером в отеле.

– Если вы простите мой ломаный английский, я хотела бы коротко рассказать о годах, которые он провел в Стамбуле. Дорогой профессор несколько месяцев назад снова посетил город, где он жил с 1939 по 1941-й, и этот визит подарил мне возможность познакомиться с этим удивительным человеком. Я узнала не только о профессоре Вагнере, но и о трудах ученых, которые бежали из нацистской Германии и работали в Стамбульском университете.

Слова, произнесенные в полной тишине, звучали как особо значимые. Может быть, по этой причине я почувствовала, как мой голос слегка дрожит. Не придав этому значения, я продолжила:

– В лекции, которую профессор прочитал в нашем университете, а также в наших личных беседах профессор Вагнер затронул очень важную тему. К идеям профессора Хантингтона о «столкновении цивилизаций» и Эдварда Саида о «столкновении невежества» он добавил собственное понятие – «столкновение предубеждений». Ведь в годы Второй мировой войны он лично пережил бедствия, вызванные предубеждениями групп людей друг против друга, и страшно от них пострадал.

Я чуть помолчала и прислушалась к тишине, царящей в зале.

– Почтительно склоняясь перед памятью этого великого человека, я хотела бы упомянуть его дорогую жену Надю-Катарину Вагнер. Если бы профессор сейчас был с нами, он бы хотел, чтобы мы о ней вспомнили. Любовь немца и еврейки стала связью двух людей, которая оказалась сильнее всех предубеждений в мире. Пусть воспоминания о них обоих освещают наш путь.

Когда церемония закончилась, меня тепло поприветствовало множество незнакомых мне людей – низких, худых, высоких, в очках, блондинов, брюнетов. Возможно, они удивились, что мусульманка выступила с такой речью. Ведь, как мы не отличаем нигерийцев от сенегальцев, малийцев от намибийцев и всех называем просто «африканцами», как для нас корейцы, китайцы и камбоджийцы просто «азиаты», так и люди на Западе не разделяют турок, арабов, иранцев, афганцев и всех нас именуют «мусульманами», считая нас носителями одной культуры. Либо я сама стала заложницей предубеждений и думала, что весь Запад предубежден против нас.

Из университета мы направились в крематорий. Хотя профессор и был католиком, он не захотел религиозную церемонию. Нас было около пятидесяти человек, мы сели на стулья. Перед нами была своего рода мраморная платформа, на которой было написано имя Исаака Ньютона. Вскоре вошли мужчины в черном и поставили гроб на возвышение посреди зала. Здесь также говорили речи, к гробу положили множество красных гвоздик.

Затем наступил момент, который я не забуду до конца жизни. На мраморную платформу поднялась девушка, как я позже узнала, студентка музыкального факультета Гарварда. Она заиграла «Серенаду», сочиненную Максимилианом Вагнером.

Я вытащила из кармана маленький диктофон и нажала на кнопку. Я впервые слушала это произведение полностью. Закрыв глаза, я вспомнила, как Макс пытался сыграть его на берегу Шиле у бушующего моря. Это была дивная музыка, я могла понять восторг Нади. Если ее так потрясла «Серенада» Шуберта, кто знает, что она чувствовала, когда впервые слушала сочинение, написанное для нее? Когда «Серенада» закончилась, все сидели в почтительном молчании. Никто не аплодировал.

Затем все по очереди встали и подошли к гробу отдать последний долг. Когда пришла моя очередь, я положила в гроб гвоздику, склонила голову и про себя сказала:

– Прощай, Макс. Я исполню твое последнее желание.

После того как церемония прощания подошла к концу, возвышение, на котором стоял гроб из красного дерева, начало двигаться вниз, в крематорий. Когда Макс опускался в пламя, я вышла из зала.

Мне больше нечего было делать в Бостоне. Рейс во Франкфурт отправлялся только в полночь, а значит, у меня было много времени. Я пошла в отель и собралась. На ужин пришла Нэнси, мы немного поели в ресторане отеля, поговорили о Максе, она настояла на том, чтобы оплатить счет.

Затем она на своей машине отвезла меня в аэропорт и проводила до стойки регистрации. Отдав мне пакет и документы, она горячо поблагодарила меня, пожала руку и ушла. Я сдала чемодан и пошла на таможенный контроль. В правой руке я несла скрипку, в левой – пакет, что передала мне Нэнси.

Я объяснила ситуацию сотруднику таможенной службы, и меня отвели в специальное помещение. Пришедший таможенник-афроамериканец спросил, есть ли в пакете металл.

– Нет, там красное дерево.

– Металл запрещен. Можете открыть?

Я поставила свой груз на стол, сначала развернула бумагу, затем открыла картонную коробку и вытащила прямоугольную урну из красного дерева, обложенную по краям пенопластом.

На передней стенке была вертикальная овальная вставка голубого цвета с изображением двух белых голубей, с ней урна походила на произведение искусства.

– Чей это прах? – спросил таможенник.

– Профессора Максимилиана Вагнера из Гарвардского университета.

– Куда вы его везете?

– Согласно его завещанию, в Стамбул.

– Вы родственница?

– Нет.

– Могу я увидеть ваш паспорт?

– Конечно.

Таможенник некоторое время рассматривал мой паспорт.

– Вы, наверное, мусульманка.

– Да.

– Ведь в вашей религии сжигать мертвых – это грех?

– Может быть, не знаю. Наверное, потому что в Стамбуле нет крематориев.

Было видно, что ситуация казалась таможеннику очень странной. Мусульманка везет в Стамбул прах профессора-католика с немецким именем. Наверное, он думал: «Глобализация глобализацией, но это уже слишком», однако, увидев мою серьезность и некоторую резкость, он решил не задавать лишних вопросов и перешел к делу:

– Свидетельство о смерти при вас?

– Конечно, вот.

Я протянула ему желтый конверт, который отдала мне Нэнси.

– А международное свидетельство о кремации?

– Все в конверте.

Он проверил все бумаги, затем осмотрел скрипку.

– Да, все как будто бы в порядке. Простите, если доставил вам неудобство своими вопросами.

– Вовсе нет. Только почему вас это так заинтересовало?

– Потому что я тоже мусульманин, альхамдулиллях[123]!

Очевидно, себя он не даст кремировать.

Я аккуратно поместила урну назад в пенопласт, забрала пакет и пошла в зал ожидания. В полете я не открывала ноутбук, ничего не писала. Кроме моментов, когда надо было опустить столик для еды, я не выпускала урну из рук. Как будто, держа его прах, я сохраняла живыми все воспоминания о нем. Я снова прокручивала в голове все наши встречи – от момента, когда он снял шляпу и представился в Аэропорту имени Ататюрка, до последнего свидания. Меня охватывало странное чувство: хотя я понимала, что держу его прах в моих руках, он словно был где-то живой – разговаривал, улыбался, смеялся. Он не мог быть в этой урне. Столько знаний, опыта, любви, радости, горя, воспоминаний не могли вместиться в эту маленькую коробочку. Хотя разум и соглашался, что это возможно, чувства отказывались принять.

Поскольку я была во Франкфурте транзитом перед посадкой на рейс в Стамбул, я не проходила таможенный досмотр и ждала в зале ожидания. Макс с 1939 года не был в Германии, но его останки на два часа вернулись на родину.

Как странно! Он не захотел, чтобы его прах был развеян в Германии, на могилах родителей, над Рейном или у их старого дома в Мюнхене, который теперь бог знает кому принадлежит. Его жизнь кончилась на том узком берегу Черного моря, и теперь предстояло провести запоздалые похороны.

На таможне в Стамбуле никто не спрашивал про мой пакет. Я на такси доехала до дома. Поставив урну посредине стола, рядом я положила скрипку. Затем приняла ванну и уснула, выпив лекарство.

На следующий день я вызвала такси и отправилась в Шиле. Объясняя водителю, куда ехать, я нашла ту проселочную дорогу, которая вела к пляжу. Когда мы подъехали к небольшому холму, я попросила таксиста остановиться. Оттуда не было видно, но я знала, что за холмом море. Я решила не ехать до него на машине, а пройтись пешком. К тому же так водитель останется позади и не сможет меня видеть. Мне хотелось остаться с Максом и Надей наедине.

Была прекрасная погода, ничего общего с тем ужасным холодом в прошлый раз. Солнце ярко сияло, море было спокойным. Как говорили рыбаки в Шиле: «Такое спокойное, что муравьи могут пить».

Попросив водителя меня подождать, я взяла урну и направилась к берегу. Я совсем не смотрела налево, где стоял тот неприятный мотель «Блэк Си», и прямо дошла до моря. Затем вытащила из кармана диктофон, включила и положила на песок. Заиграла «Серенада» в исполнении девушки-музыканта из Гарварда. Я сняла плотно закрытую крышку урны. Прах внутри доходил лишь до половины. Поразительно, как взрослый мужчина мог превратиться в такую маленькую кучку пепла.

– Прощай, Макс! – я высыпала содержимое урны в Черное море.

Прах рассеялся по белой пене на песке, намок, потемнел, и накатывающие на берег волны унесли его в море.

«Профессор идет к Наде», – подумала я.

Звучала вторая часть «Серенады».

Пустую урну я тоже бросила в воду. Она чуть покачивалась на волнах и, казалось, радостно пританцовывала.

Затем я легла на спину. По синему небу плыли легкие белые облака. Порой в поле зрения попадали и чайки. Они быстро проносились мимо. Я вспомнила письмо, которое Надя передала Максу. Она писала, как посмотрела в небо в поисках знака, что все будет хорошо, и как увидела стаю птиц.

«А вдруг в этот значительный момент я, как и Надя, увижу знак?» – подумала я и закрыла глаза. Но когда открыла их через некоторое время, ничего не произошло.

«Серенада» закончилась, во вселенной не осталось ничего, кроме сладкого шума ветра и моря. Веки тяжелели. Тут «Серенада» зазвучала снова. Видимо, я поставила диктофон на бесконечное воспроизведение.

Кажется, я задремала. Когда я открыла глаза, надо мной кто-то стоял и глядел на меня. Когда нас застают спящими, мы обычно испытываем смущение. Вот и я с тем же чувством выпрямилась и села. И тут я узнала стоящего рядом. Это был тот странный парень из мотеля с заостренными чертами лица.

– Ты хорошо поступила, абла!

– Как поступила?

– Ты исполнила свой долг.

– В смысле?

– Принесла профессору покой. Похоронила его рядом с Надей.

– Ты откуда это знаешь?

– Я на самом деле знаю гораздо больше, но сможешь ли ты это вынести? Не могу решить, рассказывать или нет.

Это все было так странно, что я совсем растерялась. Как этот мальчик мог такое говорить? Кто он? Неужели его подослала разведка, и он за нами шпионил?

– Кто ты?

– Если я скажу, ты не поверишь!

– Все равно скажи.

– Нет, ты не поверишь, будешь смеяться.

– Почему?

– Потому что твое сердце не готово.

– Я поверю, обещаю, что поверю. Скажи, кто ты?

Он подумал, помедлил.

– Только не смеяться, хорошо?

– Обещаю, – ответила я, – не смеяться, не сомневаться. Скажи, кто ты?

Он оглянулся, затем наклонился и прошептал мне на ухо:

– Я Азраил[124].

Мне стало смешно.

– Ну вот, я же говорил!

– Что такое?

– Ты смеешься.

– Нет, не смеюсь.

– Но тебе стало смешно.

– А ты откуда знаешь?

– Я же сказал, я Азраил. Я все знаю, но открываю свой секрет только тем, у кого сердце готово. Вижу, что у тебя не готово. Иначе рассказал бы тебе еще более интересные вещи.

Он развернулся и зашагал в сторону мотеля. Я пошла за ним. Я шла быстрее него, даже бежала, но не могла догнать его, идущего медленным шагом. Расстояние между нами увеличивалось.

Наконец, я сдалась и упала на колени в песок.

Он остановился и подошел ко мне.

– Знаешь, ты очень странная женщина. Пожалуй, самая странная женщина в мире.

– Почему?

– Никто не говорит Азраилу: «Стой, не уходи!»

– Но ты же пришел не за мной.

– Верно, не за тобой, твое время еще не пришло. Почему ты меня позвала? Что тебе нужно?

– Пожалуйста, расскажи. Расскажи мне все.

– У тебя сердце не готово.

– Уже готово, расскажи, пожалуйста, расскажи.

Я заплакала.

– Вот, твои слезы убедительнее твоих слов, – радостно сказал он. – Все сначала упрямятся, но в конце концов верят. Да и есть ли у них другой выход?

– Рассказывай!

– Ладно. На самом деле Макс должен был умереть от холода двадцать четвертого февраля в мотеле «Блэк Си». Все было устроено, поэтому я был там.

Я не знала, что ответить, и просто смотрела на него. Он тоже посмотрел мне в глаза, затем продолжил:

– Ты ведь знаешь, Надя тоже умерла двадцать четвертого февраля. Макс уже не мог выносить одиночество в мире, где не было его жены. Так что для меня дело было за малым.

– И?

– Но ты разрушила весь план. Согрела его и вернула к жизни. Его умирающее тело спустя много лет вспомнило любовь. А любовь и смерть – друг другу враги.

– Это ты мне рассказываешь историю визиря, умершего в Самарканде? У которого было свидание со смертью?[125]

– Нет, я не рассказываю истории. Все истории у тебя в голове.

– Погоди минуту. Тогда и ты часть моей истории. Ты тоже у меня в голове.

– Вот теперь ты поняла, – сказал Азраил. – Твое сердце полностью готово, чтобы рассказать эту историю!

И рассмеявшись, он ушел.

Рядом со мной, из лежащего на песке диктофона снова послышалась «Серенада». Я встала, отряхнулась, забрала диктофон. Интересно, водитель меня еще ждет? Или мне идти в мотель и просить Азраила, чтобы он вызвал мне такси?

Я поискала глазами урну, ее не было. Должно быть, ее унесло в открытое море.

– Прощай, Макс. Прощай, Надя, – сказала я.

Я решила рассказать, что с ними случилось. Ведь человек существует только тогда, когда рассказана его история.

Благодарности

Я благодарю редактора Зафера Кёсе, который творчески помогал мне в написании этого романа; Саадет Озен, Рыфата Бали, Ялчина Йелендже, Суная Акына, Саваша Каракаша, чьими текстами, книгами, статьями я пользовался; Левента Юкселя, Сади Танмана, Энгина Айгюна из Ассоциации подводных исследований (SAD); расследователей Джихана Акерсона, Небиля Озгентюрка, Неджати Ягджи, Авни Озгюреля; издательство «Метис», издательство Совета Турции по научно-техническим исследованиям (TÜBİTAK), Фатму Супхи, профессора Фарука Шена, профессора Клауса-Детлева Гротхаузена, Фатму Артункал, Ника Поркаро, Нюкхет Карабайрактар; Селахаттина Озпалабыйыклара, который с большим вниманием вычитал роман; а также всю семью издательства «Доган Китап» в лице Гюльгюн Чаркоглу и Дениз Юдже Башарыр, которые разделили радость рождения этой книги.

Примечания

1

Жан де Лабрюйер (1645–1696) – французский писатель, автор книги «Характеры, или Нравы нынешнего века», в которой он создал психологические портреты своих современников из разных слоев общества. – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. пер.

2

Спасибо (англ.).

3

Букв. «старшая сестра» (тур.). Уважительное неформальное обращение к женщине в Турции.

4

Феска – головной убор, распространенный в восточных государствах и странах. Представляет собой цилиндрическую или конусообразную шапку, часто выполненную из яркой ткани и украшенную различными узорами.

5

Гранд-базар и Голубая мечеть – европейские названия известных стамбульских достопримечательностей: исторического рынка Капалы-Чарши и мечети Султанахмет.

6

Мустафа Кемаль Ататюрк (1881–1938) – лидер Войны за независимость 1919–1922 годов, первый президент Турецкой Республики.

7

Симит – бублик с кунжутом, распространенный на Ближнем Востоке и на Балканах.

8

Добро пожаловать (англ.).

9

Старый мужчина, старая машина (англ.).

10

Джетлаг (англ. jetlag) – временное расстройство, возникающее в результате быстрого перемещения через несколько часовых поясов, что приводит к несоответствию между внутренними биоритмами организма и внешним временем.

11

Мост через залив Золотой Рог, в европейской части Стамбула.

12

Округ в европейской части Стамбула.

13

Уважительное обращение к мужчине.

14

Уважительное обращение к женщине.

15

Старый мужчина, старый отель (англ.).

16

Агата Кристи исчезла на 11 дней в 1926 году в Англии при загадочных обстоятельствах. В 1970-х режиссер Майкл Эптед решил снять фильм об этой истории и обратился к медиуму Тамаре Рэнд, которая сообщила, что разгадка тайны находится в дневнике Кристи, который та вместе с ключом от него спрятала под половицами номера 411 в отеле «Пера Палас». Впоследствии ключ действительно нашли в месте, на которое указала ясновидящая, однако дневника там не оказалось.

17

Старое название округа Бейоглу, официально вышло из употребления в 1925 году.

18

Балык-экмек – сэндвич с жареной скумбрией, традиционная уличная еда Стамбула.

19

Совет по высшему образованию Турции отменил этот запрет в 2007 году.

20

Как дела, дорогая? (англ.).

21

Т. е. с 1923 года, когда была создана Турецкая Республика.

22

Тушеное мясо с пюре из баклажанов. От тур. hünkâr beğendi, букв. «правителю понравилось».

23

Здравствуйте (тур.).

24

В 1996 году Сэмюэл Хантингтон опубликовал книгу «Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка» (The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order), в которой говорил о войнах между разными культурами и об угрозе исламского экстремизма. Эдвард Саид критиковал взгляды Хантингтона в своей статье 2001 года «Столкновение невежества» (The Clash of Ignorance).

25

Джахилия – период неведения и невежества в арабском обществе до появления ислама.

26

Галикарнас (современный Бодрум) – родина Геродота.

27

Пер. Г. Стратановского. По изданию: Геродот. История. – М.: Азбука, 2023.

28

Клуб, основанный немецкой диаспорой Стамбула еще в 1847 году.

29

Киликия – римская провинция на юго-востоке современной Турции.

30

Айя-София (собор Святой Софии) – крупнейший храм Византийской империи, после завоевания Константинополя превращен в мечеть. Во время описываемых в романе событий являлся музеем.

31

Округ в азиатской части Стамбула.

32

Блюдо турецкой кухни, напоминающее пиццу: на хлебную лепешку выкладывают фарш, томатный соус, овощи, сыр и т. д. Запекают в печи.

33

Современный Кемалие, город и район в провинции Эрзинджан на северо-востоке Турции.

34

В 1915 году у власти в Османской империи находился триумвират – Энвер-паша, Талаат-паша и Джемаль-паша, – организовавший депортацию и геноцид армянского населения.

35

Армянская секретная армия освобождения Армении (англ. Armenian Secret Army for the Liberation of Armenia) – вооруженная организация, боровшаяся в 1970–1990-х годах за признание Турцией геноцида армян и восстановление исторической Армении.

36

Элитный жилой комплекс в округе Бешикташ в европейской части Стамбула.

37

Доброе утро (англ.).

38

Анисовая водка.

39

Во имя Аллаха, милостивого, милосердного.

40

Букв. «старший брат» (тур.). Уважительное неформальное обращение к мужчине, обычно старшему.

41

Популярная турецкая настольная игра с пронумерованными фишками разных цветов.

42

50 миллионов турецких лир в 2001 году равнялись примерно 50 долларам США.

43

Пантюркизм – политика, основанная на идее объединения всех тюркских народов мира в единое государство.

44

Турки ставят заварочный чайник на нижний чайник с кипящей водой.

45

Автор допускает анахронизм: сериал «C.S.I.: Место преступления Майами» вышел в 2002 году, спустя год после описываемых событий.

46

Киклады – острова в южной части Эгейского моря.

47

Bedroom (англ.) – спальня.

48

Район в европейской части Стамбула.

49

Национальное разведывательное управление.

50

Город и округ на юге Турции, центр провинции Хатай.

51

Несколько тысяч крымских татар выступили против советской власти в годы Великой Отечественной войны, данные о точном количестве разнятся.

52

Имеются в виду коллаборационистские крымско-татарские добровольческие батальоны. Название «Голубой полк» встречается в турецких источниках и, предположительно, связано с цветом формы «Голубого полка» или с цветом флага крымских татар.

53

С 1961 года – Акъяка.

54

История, рассказанная Недждетом, имеет неточности: многие описываемые им события относятся к казацким и кавказским коллаборационистам. Так, в мае 1945 года отступавшие казаки с Дона, Кубани и Терека расположились в долине реки Дравы. В то же время боевые группы Кавказского соединения отступили в Австрию, где позже сдались в плен британцам. В июне 1945 года все коллаборационисты на территории Австрии были выданы СССР. В деревне Иршен провинции Обердраубург установлен памятник с надписью: «Здесь, 28 мая 1945 года, 7000 северокавказцев со своими женами и детьми были выданы советским властям и стали жертвами идеала освобождения Кавказа». Тюрские подразделения же, куда входили и крымские татары, находились в Италии до окончания войны, а затем сдались 1-й американской танковой дивизии. См. Романько О. В. Тюркско-кавказские добровольцы в войсках СС на завершающем этапе Второй мировой войны (ноябрь 1943 – май 1945 гг.) // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2016. № 2. В целях сохранения нити повествования сохраняется авторская интерпретация.

55

Румелия – историческое название европейских владений Османской империи.

56

«Черный галстук» и «вечерний туалет» (англ.).

57

Район в европейской части Стамбула.

58

Дворец османских султанов на берегу Босфора, строительство завершено в 1853 году.

59

Мистер и миссис Браун поехали на море (англ.).

60

Общество здравоохранения евреев (OZE, с середины 1920-х годов OSE) было создано в Российской империи в 1912 году, а с 1933 года центр организации находился в Париже.

61

Гострайтер (от англ. ghostwriter) – автор, пишущий текст за другого человека.

62

Конфликт между турецким правительством и сторонниками создания курдской автономии или курдского независимого государства. Курды – индоевропейский народ, проживающий на территории Турции, Ирана, Ирака и Сирии. В Турции составляют крупнейшее национальное меньшинство.

63

Букв. «дом наук» (осм.).

64

Провинция на северо-востоке Турции, граничит с Грузией.

65

Лазы – родственный грузинам народ, проживающий на северо-востоке Турции.

66

Как тебя зовут? (англ.)

67

Да (англ.).

68

Пока (англ.).

69

Герберт Скурла родился в городе Кляйнрешен (современный Гросрешен), а в Котбусе жил с 1952 года и там умер.

70

Согласно некоторым данным, Скурла не служил в вермахте.

71

В 2019 году служба переименована в Международный центр документации о преследованиях национал-социалистическим режимом (International Center on Nazi Persecution).

72

В 1933 году ученикам начальной школы было предписано повторять «Клятву ученика» каждое утро перед уроками. В 2013 году эта практика была отменена. Текст последней редакции: «Я турок, я честен, трудолюбив. Мой принцип – защищать младших, уважать старших, любить мою родину, мою нацию больше, чем себя. Мой идеал – расти и идти вперед. О великий Ататюрк! Клянусь, что буду неустанно идти по пути, что ты проложил, к цели, что ты указал. Да будет моя жизнь посвящена турецкому народу. Как счастлив тот, кто говорит: “Я – турок!”».

73

Бехчет Кемаль Чаглар (1908–1969) – турецкий поэт и политик.

74

Речь о погроме против греческого населения Стамбула, в котором также частично пострадали армяне и евреи. Тогда некоторые дома заранее помечали крестами.

75

Возглавлял компанию «Даймлер-Бенц» с 1987 по 1995 год.

76

Гамбургеры с булочками, пропитанными томатным соусом. Популярная уличная еда, особенно в районе площади Таксим.

77

Частная клиника, основанная в середине XIX века немецким благотворительным обществом.

78

Во время восстания «Ника» в 532 году пострадала половина Константинополя, в том числе была разрушена базилика Святой Софии V века, и император Юстиниан повелел возвести на ее месте новый одноименный собор, который существует и по сей день.

79

Титул зятя султана в Османской империи. Есть версия, что великий визирь Ибрагим-паша был женат на сестре султана Сулеймана, однако точного подтверждения этому нет.

80

Титул сына султана в Османской империи.

81

Beyoğlu (тур.) буквально – «сын бея». Бей – титул правителя у тюркских народов.

82

Селим I Явуз – османский султан с 1512 по 1520 год, отец Сулеймана Великолепного.

83

Конья – город в Турции, в Центральной Анатолии. В годы жизни Мевляны (1207–1273) – столица Конийского султаната.

84

Абу Хамид аль-Газали (1058–1111) – исламский богослов и философ.

85

Западная литература (нем.).

86

Вальтер Беньямин (1892–1940) – немецкий философ, литературный критик еврейского происхождения, антифашист.

87

Речь идет о переходе на латиницу в 1928 году и «языковой революции», начавшейся в 1932 году, в результате которой турецкий язык был в значительной степени очищен от арабо-персидских заимствований.

88

Пер. М. Лозинского. По изданию: Алигьери Д. Божественная комедия. – М.: Азбука, 2024.

89

В настоящее время – здание Высшей школы иностранных языков Национального университета обороны Турции, расположено на берегу Босфора.

90

Яппи (от англ. yuppie – young urban professional) – термин, появившийся в 1980-х годах, который описывает молодых профессионалов, обычно работающих в городских условиях, с высоким уровнем дохода и стремлением к материальному благополучию и статусу.

91

Брауновский университет – один из самых элитных университетов США, входит в Лигу плюща.

92

1/100 турецкой лиры.

93

Процентная ставка по депозиту за один рабочий день.

94

Ибн Хальдун (1332–1406) – арабский философ и историк.

95

Биненштих – немецкий слоеный пирог с карамелизованным миндалем сверху и прослойкой из крема.

96

7 ноября 1938 года еврейский беженец Гершель Гриншпан, чьи родители были депортированы из Германии в Польшу, совершил покушение на сотрудника немецкого посольства в Париже Эрнста фом Рата, который умер спустя два дня.

97

Мустафа Исмет Инёню (1884–1973) – турецкий политический деятель, соратник Ататюрка. Второй президент Турции (1938–1950).

98

Район на побережье Босфора в европейской части Стамбула, известный своими ресторанами и тавернами.

99

Телли-Баба – легендарный шейх суфийского ордена Кадирия, согласно одному из преданий сопровождал войска султана Мехмеда II во время взятия Константинополя в 1453 году.

100

Прибрежный район Стамбула в округе Бейоглу.

101

Район округа Фатих в европейской части Стамбула, заселенный преимущественно евреями до основания государства Израиль в 1947 году.

102

Округ на азиатском берегу Стамбула, расположенный на берегах Босфора и Черного моря, к западу от Шиле.

103

Шейх Фарид-ад-дин Мохаммед бен Ибрахим Аттар (ок. 1145–1221) – персидский поэт-суфий.

104

Мистическая поэма, написанная Джелаладдином Руми.

105

Кемализм, или ататюркизм – официальная идеология Турецкой Республики, разработанная Мустафой Кемалем Ататюрком.

106

Старомодное обращение к замужней немусульманке.

107

Сефарды – евреи, происходящие из Испании и Португалии, которые были изгнаны в конце XV века в результате инквизиции.

108

La familia (исп.) – семья.

109

До свидания (фр.).

110

Традиционный молочный пудинг.

111

Возможно (фр.).

112

За три месяца до описываемых в романе событий, в декабре 2000 года, улица Ольчек была переименована в улицу Папы Ронкалли.

113

Созданная в 1908 году международная сионистская организация, которая отстаивает интересы евреев и помогает их репатриации.

114

Человек, который следит за чистотой и безопасностью дома и выполняет функции консьержа.

115

Вильгельм Райх (1897–1957) – австрийский и американский психолог, последователь Фрейда.

116

Речь идет о научно-фантастическом романе Герберта Уэллса «Машина времени».

117

Пер. Ю. Гинзбург. По изданию: Паскаль Б. Мысли. – М.: АСТ, 2024.

118

Вали – в исламе святой человек, проводящий время в молитве, «приближенный Аллаха».

119

Речь идет о книге 1978 года Janus: A Summing Up.

120

Ликия – древнее государство на юго-западе современной Турции.

121

Населенный пункт на берегу Черного моря, в европейской части провинции Стамбул.

122

Дорогой Керем (англ.).

123

Хвала Аллаху!

124

Ангел смерти в исламе.

125

Речь идет о восточной притче. Некий визирь увидел в Багдаде смотрящего на него Азраила, испугался и сбежал от него в Самарканд. Когда халиф в тот день тоже встретил Азраила, он спросил его, зачем тот явился визирю, ведь он еще так молод. Азраил ответил, что был в Багдаде ради другого, но увидев визиря, посмотрел на него с удивлением. Он не ожидал встретить его в Багдаде, потому что у них этим вечером назначено свидание в Самарканде. На Западе известен вариант этой притчи под названием «Свидание в Самарре».

Content

Омер Зюльфю Ливанели
Серенада для Нади. Забытая трагедия Второй мировой

Встреча, изменившая жизнь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

История Максимилиана и Нади

15

История Майи Дуран

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Эпилог

Благодарности

Примечания