Мюриель Романа

Предсказанная смерть

Copyright © Éditions Albin Michel – Paris, 2024

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Петухов Т. М., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

* * *

Солялю и Кларе

Тела их послушно служили короне, покоряя мужчин

Персонажи

Все герои романа существовали в действительности.

Генрих II Валуа (1519–1559) – король Франции

Екатерина Медичи (1519–1589) – королева Франции

Диана де Пуатье (1499–1566) – фаворитка короля

Дети Екатерины Медичи и Генриха II:

Франциск Валуа (1544–1560) – старший сын Екатерины и Генриха, муж Марии Стюарт

Елизавета (1545–1568)

Карл (1550–1574)

Генрих (1551–1589)

Маргарита («королева Марго», 1553–1615)

Эркюль-Франциск (1555–1584)

Другие персонажи:

Мария Стюарт (1542–1587) – королева Шотландии и племянница де Гизов

Франсуа де Гиз (1519–1563) – дядя Марии Стюарт, католик-радикал

Шарль де Гиз (1524–1574), кардинал Лотарингский – дядя Марии Стюарт, католик-радикал

Жанна д’Альбре (1528–1572) – королева Наварры, гугенотка

Антуан де Бурбон (1518–1562) – ее муж, король-консорт Наварры, гугенот

Людовик, принц де Конде (1530–1569) – младший брат Антуана де Бурбона, принц крови

Амбруаз Паре (1510–1590) – гугенот, придворный хирург

Франсуа Клуэ (1515–1572) – придворный живописец

Нострадамус (1503–1566) – астролог королевы

Габриэль де Монтгомери (1530–1574) – капитан королевской стражи

Герцог Омальский (1526–1573) – кузен де Гизов

Флоримон Роберте (1540–1569) – личный казначей де Гизов

Луиза де ла Беродьер (1530 – после 1586) – фрейлина Екатерины Медичи

Клодина де Клермон, баронесса де Рец (1543–1603) – фрейлина Екатерины Медичи

Барон де Рец (ум. 1562) – муж Клодины

Изабо де Лимей (ок. 1535–1609) – юная дворянка-католичка

Мадлен де Л’Этуаль (в реальности – Мари, 1547–1566) – юная дворянка-гугенотка

Пьер де Л’Этуаль (1546–1611) – младший брат Мадлен де Л’Этуаль

Дуроножка – шутовка королевы

Габриэль

Париж, 30 июня 1559 года от Рождества Христова

Граф де Монтгомери резко опустил забрало. Сразу же стало трудно дышать. В тот день летнее солнце палило, как пламя преисподней. Доспехи, призванные защищать его, от невыносимой духоты превратились в западню. Стальная коробка шлема заглушала все наружные звуки, и только тяжелое дыхание, напротив, усиливалось в ней. Его белый боевой конь рыл землю массивными копытами. Как и хозяин, закованное в доспехи животное впечатляло статью.

Трибуны, справа и слева, перекликивались смехом и гулом толпы. Все это мучительно отдавалось в шлеме, но Монтгомери было не привыкать. Члены королевской семьи и придворные нетерпеливо ждали. Самые нежные дамы удалились, чтобы укрыться в тени. Как только грянул барабан, сердце его забилось в такт, мерно и веско. Скопившаяся за день усталость давила на плечи сильнее брони. Он был на пределе сил после минувших поединков.

Из-за узкой смотровой щели он ничего не видел по сторонам. Пот стекал по лбу, заливая веки, отчего глаза щипало. Видел он смутно. И часто моргал, чтобы не хотелось вытереть лицо.

Пора было со всем покончить.

Несколько раз сощурившись, граф сосредоточился на противнике, самом серьезном из возможных – короле Франции Генрихе II. По ту сторону длинного ристалища конь монарха рыл землю от нетерпения. Несмотря на расстояние, утоптанная земля разносила стук его копыт, и он отдавался в груди графа, так что мышцы под броней подрагивали. Конь графа, напротив, был спокоен, как и он сам. Он крепко держал поводья, и твердая хватка успокаивала животное. Его скакун ждал сигнала неподвижно, точно конная статуя.

Монтгомери зажал под мышкой деревянное копье, не уступающее по весу длинным мечам, которые на поле боя держат двумя руками. Убедился, что оно надежно зажато в латной перчатке и не поднимется от скорости и ветра. Все это требовало необычайной силы и ловкости. И тем и другим граф обладал вполне.

Наконец, как только грянули трубы, он вонзил шпоры в бока чистокровному жеребцу. Тот встал на дыбы, прыгнул вперед и понесся во весь опор с громовым топотом. Навстречу с неменьшей стремительностью прямо на него летел французский король.

Мадлен

Шестью месяцами ранее

Мадлен де Л’Этуаль ходила кругами по жилой комнате, служившей также и кухней. Ей было холодно, и болел живот. Врач попросил, чтобы его оставили наедине с ее больным отцом в соседней спальне. С тех пор, как состояние отца начало ухудшаться, она ела все меньше. Младший брат Пьер, тринадцати лет, поглядывал на нее, то и дело поднимая нос от книги. Он сидел на табурете у очага и как будто увлеченно читал «Роман о Розе». Но на самом деле под обложкой скрывался французский перевод Библии, который был запрещен королем, дозволявшим лишь латинскую версию. Губы его молча шевелились.

Мать слушала через дверь.

– Замолчите! – велела она, хотя никто и не говорил.

Пьер пожал плечами. Мадлен видела по кругам под глазами матери, что та не спала уже много ночей. В животе у юной девушки все сжалось, как и в ее затуманенной голове. Она чувствовала: надвигаются страшные дни. И все же, ожидая рокового вердикта, цеплялась за нынешний миг. Ей хотелось выйти, выдохнуть, убежать подальше от пахнущего смертью домашнего воздуха. Но юные девушки не ходят одни по улице, и матери понадобится ее помощь с хозяйством. У них как раз кончались дрова для кухонной печи.

Их темный дом пристроился на Медвежьей улице, недалеко от Сены. Мадлен совсем не нравился здешний район, изобилующий церквями, в которых нужно было появляться хотя бы на воскресную службу. Она мечтала о сельском предместье Сен-Жермен-де-Пре. Отец, будучи советником, по долгу службы вынужден был жить недалеко от Парламента, а значит и от острова Сите. Он рассчитывал передать свое место по наследству сыну Пьеру, но тот был еще слишком юн и должен был сперва выучиться, чтобы на него претендовать.

Мадлен взяла у брата книгу и нашла то место, которое закладывала. Она знала его наизусть, но когда читала глазами – оживала. А главное, это помогало развеять муку.

«…Не страшись и не ужасайся; ибо с тобою Господь, Бог твой, везде, куда ни пойдешь».

Мадлен вздрогнула от скрипа двери в спальню. Врач вышел с серьезным лицом. Она тут же сунула книгу брату. Их знакомый врач оказался занят, а этот был из католиков. Если он увидит девушку с книгой в руках вместо шитья, то может догадаться, что они поддерживают Реформацию.

– Он хочет видеть дочь.

Госпожа де Л’Этуаль посмотрела на Мадлен будто с упреком.

– Держи, – сказала она, вручая ей таз с холодной водой и тряпку.

Мадлен вошла в спальню. В нос ударил кислый запах. Простыни под отцом были сырые от пота, и не одного только пота. От отвращения желудок Мадлен сжался еще сильнее.

– Сюда, сюда, – слабым голосом взмолился умирающий.

Она подошла, перебарывая себя. Он схватил ее за запястье и притянул к лицу. От его предсмертного дыхания к горлу Мадлен подступала тошнота.

– Мне не увидеть зари, моя девочка, – прошептал он.

– Не говорите так, отец, – возразила она, проводя ему по лбу мокрой тряпкой.

Она стала мыть его, оттирать, как младшего брата, когда тот был совсем ребенком, однако отец не был малым дитем, и поднимать его тушу оказалось серьезным испытанием. Он раскашлялся в лицо Мадлен. Она задержала дыхание.

– Я… прости меня, что тебя оставляю…

– Тут нет вашей вины, отец. Один лишь Господь решает за нас.

– Увы, Господь…

– Что такое, отец?

– Не признавайся никому, какой мы веры…

Мадлен ни с кем не говорила об этом. Она с детства знала, что протестантов едва терпят. За их веру им могут отказать в жилье или в должности. А те, кто ведет себя слишком надменно или кого сочтут лишней помехой, закончат на костре. Зачем отцу тратить силы, повторяя ей это на смертном одре?

– Предупреди господина дю Бура.

Она взбила перину и помогла отцу улечься поудобнее.

– Вы о вашем соратнике, отец?

– Да, скажи ему, что мы в опасности.

Мадлен отпрянула.

– О чем вы, отец?

– Скажи ему остерегаться…

Она затаила дыхание, дожидаясь продолжения.

– Кого он должен остерегаться?

– Во Дворце…

– Во Дворце… правосудия?

– В Лувре! – выдохнул он сквозь приступ кашля.

Мадлен отвернулась, чтобы смочить тряпку в холодной воде.

– Так кого же, отец?

Стеклянный взгляд умирающего остановился на глазах дочери. Он слабо покачал головой и рукой. Она смочила ему лоб, надеясь тщетным жестом вернуть в него толику жизни. Он не ответил. Мадлен отчаянно пыталась разгадать малейшее движение в его теле.

– Отец, кто? Кого вы имели в виду? Говорите!

Впившись ногтями ей в руку, он притянул ее. От голоса остался лишь тихий шепот. Она помогла ему сесть повыше и поднесла ухо к самым его губам. Ледяным дыханием он вымолвил:

– Монтгомери…

Мадлен никогда не слышала этого имени.

– Кто он, этот Монтгомери?

Отец расслабил пальцы, сжимавшие руку дочери. Тело его вдруг разом отяжелело. Мадлен высвободилась и взглянула на него. Он застыл, и только раскрытый рот будто еще пытался поймать последний глоток воздуха.

– Боже!

Она резко отпустила отца. Он безжизненно откинулся на постель.

Упав, раскололся таз. Вода брызнула на юбки Мадлен бесформенным плевком.

Она отпрянула к двери. И бездумно приложила ко лбу зажатую в кулаке тряпку. От миазмов смерти она вздрогнула. Отбросив тряпку в ужасе, Мадлен выбежала из комнаты.

Луиза

Луиза вошла, сложив перед собой руки. Екатерина Медичи положила перо и подняла взгляд от бумаги.

Дородностью она была обязана сорока годам и десяти беременностям, каждая из которых кончалась родами, а последние, меньше трех лет назад, стали угрозой и для матери, и для не выживших в них близнецов. Недостаток красоты – выпуклые глаза, крупный нос, толстая шея – искупался превосходным вкусом в нарядах и украшениях. Не скрываясь, она часто говорила: стоит отвлечь взгляды красотой наряда, и все забудут, что ей самой ее не досталось. А исключительная образованность и изящество манер довершали образ.

– Я не посылала за вами, Луиза, – сказала она.

Фрейлина присела в глубоком реверансе.

– Государыня, скажу без обиняков: я пришла просить у вас дозволения уйти в монастырь.

Королева вздохнула.

– Вы еще слишком молоды, чтобы замуровывать себя на всю жизнь.

«Но в свои двадцать девять уже слишком стара, чтобы на мне жениться», – подумала Луиза.

– Не важно, сколько лет доведется провести в служении нашему Господу.

– Все из-за графа Монтгомери, верно?

От этого имени грудь Луизы заходила сильнее. Она тщетно старалась сдержать чувства.

– Разве причина так важна для Вашего Величества?

– Да, раз из-за нее я лишаюсь самой… преданной камеристки.

Луиза отвела взгляд, стараясь не показывать смущения. Обе понимали, о какой именно преданности идет речь.

– Прошу Ваше Величество простить меня, но решение мое не изменится.

– Вам следовало поговорить со мной прежде, когда еще было время. Я бы обсудила все с королем. И нашла бы выход.

Луиза не стала отвечать. Габриэль де Монтгомери – капитан королевской стражи, как прежде его отец. Монарх ни за что не станет неволить верного слугу. Слово королевы бессильно против мужской дружбы и рыцарской чести, которая их объединяет.

– Если от Монтгомери приходится отказаться, почему бы вам не выйти замуж за кого-нибудь из тех воздыхателей, которые бегают за вами как щенята?

Взгляд Луизы устремился на картину – единственный портрет в комнате, не относящийся к семейным. Леонардо да Винчи, никогда не расстававшийся с ней, привез ее из Италии, когда Франциск I пригласил его жить при своем дворе. После смерти короля Екатерина Медичи велела разместить ее в своих покоях – вероятно, из тоски по родным краям. На ней изображена дама с мягким взглядом, сложившая руки на талии. Джоконда. В ее легкой улыбке Луизе виделась ирония, и она ее разделяла.

– Все мужчины лжецы и трусы.

– Я не из тех, кто станет возражать вашим словам, – ответила королева.

Екатерина Медичи поднялась и обошла читальный столик. Открыла бонбоньерку муранского стекла, взяла бледно-розовое миндальное пирожное и съела его в два укуса. Эта привычка королевы нравилась Луизе больше другой, возникшей по вине ее посла в Португалии, который преподнес ей в подарок американский табак. Пах он, по мнению Луизы, дурнее навоза. Королева вытерла платком уголки рта.

– Отныне мое сердце ищет мира и покоя, – продолжила Луиза.

– Порой, Луиза, миром называют бегство. Посмотрите на моего мужа: он подписал «мир» с Испанией и так кичится, будто победил в той войне. И даже устраивает турнир, чтобы народ поверил в его сказки.

– Да, государыня, я хотела бы принести обет сразу после торжеств.

– Я подумаю над вашей просьбой.

Луиза облегченно улыбнулась и уже собиралась удалиться с реверансом, но Екатерина Медичи подняла ладонь.

– Я не закончила, Луиза.

Королева чуть склонилась и понизила голос:

– Но прежде я хочу поручить вам последнее задание.

Во рту у фрейлины пересохло. Ее преданности предстоит очередное испытание.

Клодина

Клодина не ожидала пощечины.

– Довольно!!! Вы меня послушаетесь и согласитесь на этот брак.

Девушка держалась за пылающую щеку, а на глаза наворачивались слезы. Она никогда не видела мать такой. Вдобавок мать впервые подняла на нее руку. Прилежная и послушная Клодина никогда не давала повода для недовольства. Даже королева Франции, при которой она состояла фрейлиной, пела ей дифирамбы. Этот несправедливый, навязанный брак казался ей тем более несносным, что рушил все ее девичьи мечты, ведь она росла при дворе, среди лучших женихов королевства. Сердце ее колебалось между несколькими сверкающими улыбкой благородными юношами из хороших семей. Судьба прочила ей супруга, достойного ее, а не эту развалину барона де Реца, про которого говорит мать.

Со стены детской спальни, что напротив резного каменного камина, смотрел на нее портрет отца в доспехах. Глядя на его гордую осанку, Клодина собралась с духом.

– Вы, матушка, совсем не оставляете мне времени на раздумья.

– Потому что в них нет нужды. Или вы не осознаете всей чести, какую принесет вам такое замужество? Спишем это на вашу юность.

Мать расправила великолепное, сплошь расшитое жемчугом подвенечное платье, складки которого спускались каскадом от выреза к талии и дальше, до самых щиколоток.

– Вот именно, мама, барон де Рец на сорок пять лет меня старше!

– И скопил за эти годы довольно мудрости, которой вам не достает. Он вас ей научит, – сказала мать, равнодушно втыкая булавки в иссиня-черный шиньон Клодины.

От боли дочь стиснула зубы.

– Научит, матушка? Я уже всему обучена, и весьма хорошо. Почему же он запрещает мне принести в дом книги?

– Вы уже прочитали столько, что на всю жизнь хватит. А чтобы заботиться о муже, жене нет надобности в книгах.

Обыкновенно мать Клодины была ласковей с дочерью, чем матери большинства ее подруг, – вероятно оттого, что супруг ее умер рано, когда Клодине было лишь пять. Девушка замолчала. Она видела, что под гневом мать скрывает, как ей тяжело. И подумала, что причина тому – стыд, что она позаботилась об образовании дочери сама, а не отправила ее в пансионат при монастыре. Клодина же ни разу об этом не пожалела.

– Платье идет вам изумительно. В день свадьбы вы будете блистать.

– Оно станет мне последним красивым нарядом.

– Почему вы так говорите?

– Я читала брачный договор. После свадьбы барон де Рец намеревается покинуть двор и обосноваться в своих землях. Вместе со мной.

– Он заслужил покой после своих ратных подвигов.

– А я – заслужила быть погребенной заживо?

Мать нахмурилась.

– Довольно думать лишь о себе! Неужели только я вижу, какая это честь, что сам король отдает мою дочь в жены герою?

– Времена, когда женщинами платили дань или брали их в качестве трофеев, давно ушли.

Клодина уклонилась от второй пощечины.

– Это все ради вашего счастья!

– Нет, ради его денег!

– Тише вы, нахалка!

– Я рассчитываю на лучшую партию, чем дряхлый старикашка, будь он хоть самым доблестным воином короля, что вовсе не так.

– Надеюсь, мужа вы будете слушаться лучше, чем мать!

– Я знаю, в чем мой долг и мои обязанности супруги. И с тем большей разборчивостью намерена выбрать того, кому пообещаю верность и покорность.

– Дочь моя, вы самое драгоценное сокровище, что у меня есть, и знаете, что я всегда делала все ради вашего блага и вашего будущего.

– Я знаю, мама.

И тем удивительнее, что она приняла такое предложение. Мать даже не стала ничего обсуждать, когда барон де Рец попросил ее руки. Конечно, если смотреть на его состояние, партия была завидная, но и они были потомственными фрейлинами, так что жаловаться на достаток не приходилось. И все же мать, приняв подчеркнуто серьезный вид, попыталась успокоить Клодину:

– Дочь моя, повторяю: стать супругой барона де Реца огромная честь. Поверьте.

– Отчего же вам самой не выйти за него замуж? – ответила она раздраженно.

– Ну же, Клодина, полно насмешничать.

– Будь отец жив, он бы такого не допустил.

– Замолчи!

Клодина вздрогнула от такой резкости.

Мать, побледнев, схватила ее за руки.

– Слушай меня, Клодина, – сказала она, понизив голос. – Есть одна тайна, которую тебе пора узнать.

– Мама, вы меня пугаете.

– Молчи и слушай мое признание, повторять не стану. Лучше унести это в могилу, чем открыть хоть кому-то. Теперь это и тебя касается.

Клодине показалось, что волосы у нее на затылке встали дыбом.

Мать опустила глаза, вдохнула поглубже и выпалила на одном дыхании:

– Когда выслушаешь меня до конца, ты поймешь, почему этот брак – дар небес и выбора у тебя нет.

– Говорите, мама.

– Я согрешила.

– Что вы хотите сказать?

– Словом, ты… Ты незаконнорожденная.

Клодина вырвала ладони из материнских рук. Слово, которое та прошептала, – будто воткнули тонкую и длинную иглу ей в самое сердце. Тело больше не слушалось ее, как и разум, опаленный пламенем невыносимой истины.

– Но я ваша единственная дочь.

– Именно. До тебя у нас с отцом никак не получалось…

Мать не закончила фразу, давая Клодине самой заполнить пропуск на месте того, что она не решилась описать. Девушка вспыхнула:

– Нет! Матушка, как вы могли? Вы, сама честность, сама прямота! Как вы могли предать моего…

Слово застряло у нее в горле. Она чувствовала, что отныне недостойна его вымолвить.

– …вашего мужа.

– Он был так счастлив узнать, что я наконец забеременела, – сказала она, и голос будто донесся из глубин воспоминаний.

– Узнал ли он когда-нибудь правду?

– Не думаю. Но, возможно, сомнения у него были.

Разумеется. Клодина вспомнила с горькой злобой, как отец несправедливо наказывал ее. А она восхищалась им и уважала его. И наивно полагала, что он злится оттого, что она родилась не благородного пола, и потому всячески старалась превзойти ожидания. Но тщетно. Знать в четыре года греческий, латынь, иврит, а к пяти изучить арифметику, астрономию и физику было все равно мало. Теперь она понимала, что в его глазах она всегда оставалась воплощением бесчестия.

– Кто мой настоящий отец?

Мать молча отвернулась.

– Я знаю его? – настаивала Клодина.

Ей был противен собственный умоляющий тон, однако она надеялась, что это смягчит мать. Но та по-прежнему сжимала губы с суровым видом.

– Вы должны мне его имя! – рассердилась Клодина.

– Ничего больше я вам не скажу. Я открыла эту тайну с единственной целью: убедить вас согласиться на этот неожиданный союз.

Материнская жестокость стоила ударов плетью от отца – точнее, от того, кого она считала отцом.

Обессилев, Клодина уронила руки на складки платья. Блеск бриллиантов и сапфиров вдруг поблек. Она не заслуживала их носить.

Даже человек с картины глядел на нее теперь презрительно. Она закрыла глаза с безумной надеждой, что, когда откроет их вновь, жизнь потечет как прежде, а все это окажется кошмарным видением.

Но вместо этого она почувствовала, как руки матери отирают с ее щек слезы.

– Соберитесь, дочь моя. У вас еще будет время с этим свыкнуться: свадьба назначена через полгода.

Все было на самом деле: мир вокруг нее рушился. Она поклялась, что вытянет из матери имя родителя.

Луиза

Извержение было уже совсем близко, а Луизе так и не удалось взглянуть на документ.

Она разглядывала кабинет редкостей, где колбы с омерзительным содержимым соседствовали с чучелами горностая, черепами странных существ и даже золотой маской, скривившей зубастую пасть, – подарком мореплавателя Жака Картье, которого Франциск I послал исследовать Америку. На полке пылились окаменелые останки гигантской улитки. Луиза завороженно проводила взглядом по бесконечно закручивающейся спирали, сперва в одну сторону, потом в другую, мысленно согласуя с ней собственные движения под ритмичный звон тяжелых колец в ушах.

Она стояла на коленях перед мужчиной вдвое старше ее. И старалась не замечать его, сосредоточившись на главной задаче: сделать так, чтобы он потерял голову, но только в нужный момент. Усилия Луиза распределяла со знанием дела, так, чтобы мужчина освободился лишь тогда, когда она сама захочет. Она освоила этот навык по долгу службы, исполняя тайные поручения королевы, и преуспевала в нем. Поняв однажды, какую неизмеримую власть дарит ей этот прием, она ограничивала свои услуги лишь им. По крайней мере, так она не чувствовала себя во власти мужчины. И, кроме того, это позволяло сохранить девственность, которая откроет перед ней покой монашеской обители.

Ее «клиент» не знал, кто она на самом деле, и она притворялась, что также не знает его. Простым смертным лицо его не было знакомо, однако Луизе – напротив. Несмотря на риск, она сама навязалась ему, пройдя за ним до самого его кабинета, который располагался в основании возвышающейся над Парижем башни-обсерватории. Ей нужно было, чтобы он непременно пригласил ее внутрь. Колебался он недолго. Она навела справки о его вкусах – рыжеволосые, с цыганской кровью – и подготовилась соответственно. Так она и оказалась у его ног, подстелив под колени вместо подушек тяжелые складки юбки.

Бедра у него щетинились частыми волосками, которые терлись о нежную плоть ее груди. Она вздрогнула от гадливости.

«Это в последний раз».

Эта мысль придала ее движениям силу. Мужчина простонал. Луиза не спускала глаз со своей истинной цели, ради которой ее послали: листка, лежащего на круглом столике позади этой дряхлой мумии. Сохнущие чернила еще поблескивали, мешая разобраться в завитках почерка. Времени у нее будет мало, лишь пара секунд, но, чтобы добыть листок, больше и не нужно.

Она незаметно оттеснила старика к самому столику. В решающий миг ей надо будет лишь протянуть руку и сунуть листок под корсаж. Пока он придет в чувства, она уже исчезнет. Он простонал, запрокинув голову. Еще немного, последнее усилие… В тот миг, когда она почувствовала, что мужчина на пороге экстаза, он схватился обеими руками за столик, прижав листок ладонями.

«Нет!»

Луиза тут же остановилась. Он икнул от удивления и внезапной досады.

Нет, она не может все провалить, когда цель так близка. Сосредоточившись, она удвоила пыл, но ногти старика упорно впивались в листок. Ей нужно было придумать, как вынудить его разжать пальцы. Немыслимо было возвращаться к королеве ни с чем, но главное, она не могла вынести такого вольного обхождения с собой задаром. Навострив ум подобно мечу, Луиза думала изо всех сил и молилась, чтобы старость не свела все ее расчеты на нет. Конечно, в таком случае она сможет вволю изучить ту бумагу, однако окажется в трудном положении: с трупом на руках и необходимостью что-то сказать слуге, который видел, как она входила. Нет, ей нужно лишь заставить его отпустить столик.

Сделать так, чтобы он оступился? Попросить вина? Изобразить неловкость?

Наконец она придумала.

Луиза взяла прядь парика и провела волосами по его коже. Она ощутила, как зреет в нем наслаждение. Наконец он прокряхтел надсадно, со стоном.

«Вот сейчас!»

Она незаметно подобрала письмо.

– Что вы делаете?

Еще не отдышавшись, он смотрел на нее стеклянным, но пока живым взглядом.

Она тут же бросила листок, удивляясь его бдительности, и с обаятельной улыбкой придвинула бархатную скамеечку для ног, на которую мужчина рухнул разом.

– Я искала платок, сударь.

Он посмотрел на нее пристально, сощурившись.

Он мог бы в мгновение ока убить ее каким-нибудь из этих зелий, а может и растворить ее тело в облаке дыма.

Медленно, с исключительной осторожностью она возобновила ласки. Он расслабился вновь. Луизе же, напротив, ни в коем случае нельзя было ослаблять бдительность. Он вынул льняной квадратный лоскут и протянул ей.

– Вы… чаровница, моя милая, – выдохнул он.

– Я знаю, – ответила она, принимая платок.

Дрожащей от пережитого рукой он развязал кошелек и, отсчитав пять монет, протянул их Луизе.

– Вы ведь вернетесь, правда?

– Непременно, – солгала она.

Она не спеша поправила у него на глазах корсаж, привела себя в порядок, затем убрала монеты в муфту.

Дойдя до порога, она завернулась в накидку и, подхватив свои мягкие туфли без задника, покинула кабинет личного чародея королевы Франции, Нострадамуса.

Изабо

Изабо проснулась от собственного кашля. Со странным чувством, будто из ее тела силится вырваться дракон. Она задыхалась. И с трудом открыла глаза. Взгляд терялся в дымном облаке. Изабо легла на бок, но это не помогло: кашель не стихал. Рассердившись, она откинула пуховое одеяло и смогла наконец сесть, борясь с сотрясавшим ее нескончаемым кашлем. Дальше пары шагов ничего видно не было. Зловещий хруст окончательно развеял сон.

Замок горит!

Не в силах встать, Изабо соскользнула на пол. Бежать, бежать. На четвереньках она кое-как пробиралась к двери.

«Мне нужно что-то взять с собой, но что?»

Мысли не слушались, а потому она схватила первую попавшуюся из своих пяти книг. Когда она спрятала ее под рубашку, от серебряного оклада по телу пробежал холодок. Она продолжила ползти к двери. Встала на колени, чтобы открыть ее. В лицо ударило жаром преисподней. Пламя вилось вокруг лестницы, завывая как в кузне. Ей удалось захлопнуть дверь. Здесь хода нет.

Беспрерывный кашель раздирал горло, она отступила к окну. Держась за каменный подоконник, она попробовала открыть створку в свинцовых оправах, но обожглась и отдернула руку. Тогда она ударила локтем в стекло, но разбить его не вышло: силы ее покинули. Она чувствовала, как сползает наземь, не может дышать. Она умрет.

А потом она услышала. Кто-то постанывал слабо, едва уловимо.

Тогда она наконец поняла, что же силился вспомнить ее ум с тех пор, как она проснулась в этом кошмаре: не хватает того, с кем она делила ночи.

Во внезапном приливе сил она оттолкнулась ногами от стены и вскарабкалась к источнику стонов. Она позвала бы его, но мешал кашель. Пальцы всюду шарили наощупь. Она задыхалась, глаза щурились из-за едких слез. Если ей дорога жизнь, следовало все бросить.

Она уже думала сдаться, как вдруг пальцы нащупали что-то мягкое и податливое.

«Гермес!»

Она подхватила кота и прижала шерстяной комок к груди. Книга выскользнула из-под рубашки. Она подняла ее другой рукой. В новом порыве она привстала на колени и дотянулась до окна. И стала бить в стекло книгой, пока оно не треснуло. В лицо дохнуло ледяным ветром. Кот впился когтями ей в грудь. Она улыбнулась: он все-таки жив.

Свободной рукой она потянула за треснувшее стекло, не обращая внимания на порезы и стекающую по запястью кровь. Когда просвет расширился настолько, чтобы в него можно было пролезть, она крепче прижала котенка. И прыгнула, не глядя вниз.

Луиза

Босоногая Луиза подала знак ждавшей на углу карете. За вечер, проведенный с чародеем, выпал снег.

«Надо было надеть чулки!»

Пока повозка медленно приближалась, приглушенно цокая по ватной белизне, она бросила мягкие туфли в свежий снег и зарылась в нежный мех заледеневшими ногами. И сразу ощутила облегчение. Подобрав юбки, она забралась в карету, которая тут же тронулась.

Дрожа от холода, она закуталась в накидку, прикрывая грудь в глубоком декольте. Она сплюнула в платок, который отдал ей тот старик, и выбросила его на мостовую. Потом достала свой и терла им рот едва не до крови.

Ей не терпелось скорее доехать. Они миновали Гревскую площадь, где по королевскому приказанию сжигали еретиков. Теперь здесь осталась лишь припорошенная снегом черная куча, из которой вздымались обугленные столбы. Луиза принюхалась, удовлетворенно уловив запах костра. По крайней мере несколькими гугенотами меньше. Она пожалела, что не была на казни.

Достав шпильки, державшие рыжий парик, она с облегчением сняла его. Потом аккуратно свернула и убрала в поясную сумку. Больше он ей не пригодится. Следом она освободила уши от слишком увесистых колец. Затем поправила светлые пряди в прическе и надвинула на голову капюшон.

В столь поздний час Париж успел опустеть. В темных переулках Луиза угадывала редкие тени. Ночью правили воры. Королевские сторожевые отряды со штандартами сопровождали врачей и повивальных бабок – только им дозволялось покидать дома после темноты. Карета катилась неспешно, но, миновав башню церкви Святого Иакова, принадлежавшей Мясницкой гильдии, ускорилась, чтобы проскочить лабиринт узких переулков и разбойничьих притонов вокруг Лувра. Наконец на фоне звездного неба возникли внушительные дворцовые башни.

Луиза показала знак Дома королевы на отвороте своей накидки. Ворота, окруженные башенками, расступились, открывая просторный двор замка. В столь величественном окружении повозка выглядела скромно. Она остановилась возле моста Южного крыла, на набережной Сены. Во дворец, защищенный рвами с мутноватой водой, въехать можно было лишь по двум мостам. Один из них – старинный подъемный – был сооружен в 1190 году при Филиппе Августе; второй же, деревянный, недавней постройки, защищала с юга огромная тяжелая решетка. Луиза вышла из повозки и направилась к ней. Сбоку от решетки располагался вход для пешеходов, чтобы не поднимать ее всякий раз. Часовой с почтительным поклоном посторонился.

Луиза поднялась по лестнице первой башни, отряхивая юбки от налипшего на подол снега. Вдруг от стены отделилась тень и преградила ей путь.

Габриэль

Его стражники не ошиблись. Действительно, это Луиза де ла Беродьер покинула ввечеру Лувр, а теперь возвращалась по темноте, в час, когда почтенные дамы уже спят на супружеском ложе. Но Луиза не была ни почтенной, ни замужней.

Видя, как из муфты показался нож, он осторожно вышел вперед, чтобы она его узнала.

– Боже правый, Луиза, что вы здесь делаете в такой час?

– Вы напугали меня, Габриэль!

Она спрятала оружие и с облегчением вздохнула.

– А вы – меня! Мне тревожно видеть вас здесь. Должен ли я напоминать вам, что ночью Лувр небезопасен? Дворец становится прибежищем хмельных придворных и шаек юных пажей, охочих до шалостей.

– Но благодаря вашей страже, несущей караул всю ночь до зари, бояться мне нечего.

Он подошел ближе. Она отступила к стене и поднялась на две ступени, чтобы сравняться с ним ростом. Хотя их освещала лишь луна, он прекрасно разглядел, что губы ее накрашены, светлые волосы в беспорядке, а грудь под корсажем трепещет. Пахнет мужчиной. Он невольно сжал кулаки. Кто бы ни дотронулся до нее, он был готов убить его собственными руками. Он заставил себя успокоиться и спросил мягким голосом:

– Откуда вы возвращаетесь, сударыня?

Должно быть, она почувствовала притаившуюся за его тоном жесткость и потому улыбнулась своенравной улыбкой:

– Какое вам дело? Вы ведь не мой супруг.

Слова эти хлестнули пощечиной, напомнив ему о жестокой правде. Отец вынудил разорвать их помолвку, чтобы женить его на другой. Из сыновней преданности он солгал Луизе, сделав вид, будто это его собственное решение. А затем предложил стать его любовницей, и она не оправилась от такого оскорбления. Теперь же сердечная рана Луизы переродилась в уязвленную гордость.

– Я жажду защитить вас, Луиза. Жажду страстно.

– Граф, я признательна за вашу заботу. Вы мне как брат.

Вместо того, чтобы успокоить его, она забивала еще один гвоздь в крышку гроба его надежд. Он больше не мог заглушать голос ревности.

– С кем вы были, сударыня?

Она вздернула подбородок:

– Я ничего не должна вам, Габриэль.

Она развернулась, чтобы двинуться дальше по лестнице, но он сильными руками прижал ее к стене. В глазах ее мелькнул страх: она знала, на что он способен. Он это заметил, с диким наслаждением. И восхитился, как она приручила тот страх, решительно взглянув ему прямо в глаза и приказав степенно:

– Отпустите меня, сударь.

Ему вдруг остро захотелось допросить ее с пристрастием. Он представил, как привязывает ее, совсем нагую, к деревянному кресту и пытает языком до тех пор, пока она не выдаст ему имя любовника. Тогда он пойдет и пронзит его мечом, а затем вернется и овладеет ею, еще трепещущей от страха. Вожделение нарастало, и в его шоссах становилось тесно. Он успокоится теперь, лишь когда овладеет ею. Такой день настанет, он не сомневался, хотя до сих пор его попытки не увенчались успехом. Он наклонился и прошептал ей в ухо:

– От вас, сударыня, пахнет развратом.

Она вызывающе смерила его взглядом.

– Именно, сударь, в моих покоях уже ждет следующий любовник, и ничто не пьянит его так, как аромат моей плоти.

Габриэль де Монтгомери сжал пальцы. На этот раз ему хотелось свернуть нежную шею Луизы. С его силой это было бы не труднее, чем преломить веточку. Ему необходимо было остыть. Он закрыл глаза, вдохнул поглубже.

Наконец он разжал руки, и Луиза, не дожидаясь, что за этим последует, быстро взбежала по лестнице. Капитан не мог дольше сдерживать ярость: он со всей силы ударил кулаком в стену, невзирая на боль в костяшках; это был пустяк по сравнению с тем, как страдали его душа и тело.

Луиза

Неужели он никогда не оставит ее в покое? Сердце Луизы оглушительно билось, пока она поднималась по лестнице к себе. Только войдя, она наконец смогла выдохнуть. Казалось, она задержала дыхание, едва Габриэль де Монтгомери возник на лестнице. От того, что прочла она в его бледно-голубых глазах, все внутри похолодело, до самых кончиков пальцев. Лишь овал лица смягчал его воинственный вид. Наверняка он подстерегал ее всю ночь, как охотник подстерегает добычу. Подумав так, она вздрогнула от тревоги. Ей не следует его бояться. Он капитан королевской стражи и, в конце концов, отвечает за безопасность в Лувре. К тому же она знает его с детства. Они росли, играли вместе, кочуя вместе с королевским двором из Фонтенбло в Блуа, из Шамбора в Амбуаз. Но когда у нее округлилась грудь и наметилась талия, он взглянул на нее глазами мужчины. С тех пор она избегала его. И если соблазнять пажей и оруженосцев стало для нее забавой, то с ним, напротив, все было не в шутку. От него веяло опасностью, неясной, но тревожащей. Однако, едва она вспомнила, как сильные руки схватили ее на лестнице, жар пробежал по ее телу до самых волос. Но она прогнала это чувство, тряхнув головой. Она не сомневалась: с ним она бы пропала.

Войдя в спальню, она обнаружила ванну, которую приготовила ее служанка Фанфи – женщина с обильными светлыми локонами, которые она пыталась обуздать, делая немыслимые начесы. На самом деле Фанфи звали Франсуазой, но Луиза называла ее так с самого детства, едва начала лепетать. Она была ей кормилицей, а когда девочка выросла из пеленок, стала горничной, под тем предлогом, что после стольких господских отпрысков грудь ее уже ни на что не годилась; на самом же деле она привязалась к Луизе сильней ее собственной матери и не вынесла бы расставания. В детстве Луиза восприняла эту новость как нечто естественное; и лишь повзрослев, смогла оценить единившую их близость, сродни общей тайне.

Луиза протянула ей рыжий парик. Служанка убрала его в невысокий комод, надев на тряпичную голову рядом с его собратьями, от темно-каштанового до яркого, почти алого. Затем Фанфи по одной извлекла шпильки из волос госпожи и распустила плотно заплетенные вокруг головы светлые локоны. Луиза поводила головой, и золотистые кудри упали на плечи. Служанка сняла гревшееся над каминными углями ведро с водой и вылила его в ванну, где уже плавали лепестки роз. Дохнуло ароматным цветочным паром.

У Луизы не было времени нежиться в ванне. Вопреки сказанным Монтгомери словам, никакой любовник не томился по ней, и ждавшая ее особа не обладала терпеливостью воздыхателей. Луизе следовало поторапливаться, чтобы застать ее, пока она не покинула замок на рассвете. Горничная помогла ей раздеться. Луиза отдала ей мешочек и вошла в воду. По телу разлилась нега. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула запах роз. Блаженство пьянило ее, а вихрь ароматов омывал изнутри.

– Сколько там?

– Как обычно, пять парижских су, госпожа.

Это была половина жалования, которое Луиза платила служанке каждый месяц.

– Прекрасно, тогда и поступите с ними как обычно.

– Хорошо, госпожа.

Служанка сунула один в карман юбки, потом высыпала оставшееся содержимое мешочка в сундучок, спрятанный под кроватью с балдахином. Луиза не оставляла себе заработанных денег. Она передавала все в лечебницу для падших женщин, страдающих сифилисом, который называют еще «неаполитанским недугом», с тех пор как Франциск I привез его из Итальянской кампании. Двенадцать лет тому назад он умер от него же в страшной агонии после долгих, многолетних мучений. Причины его гибели были государственной тайной, но Луиза входила в круг посвященных. На самом же деле болезнь пришла из куда более дальних краев – ее привезли из Америк испанские конкистадоры: кара за их плотские грехи с дикарками, как тогда говорили.

С тех пор сифилис выкашивал ряды блудниц, которых оставляли медленно умирать. Публичные дома таких не терпели и сразу выкидывали на улицу, где те продолжали трудиться, пока из-за язв не переходили на положение чумных, обреченные умирать от голода или своего недуга. Никакого средства от сифилиса не было, и деньги Луизы лишь помогали облегчить их страдания.

Она встала в ванной и быстрыми, точными движениями стала тереть мочалкой всю себя, включая язык и губы. Служанка помогала ей, натирая плечи, спину и ягодицы, пусть чародей до них и не дотронулся. Они не перемолвились ни словом – дело было для них привычное. Луиза вышла из ванны с сожалением, но знала, что ее давно ждут.

Перед жарким камином служанка помогла ей надеть корсет, нижнюю юбку, фижмы, чтобы скруглить линию бедер, бархатную верхнюю юбку и туфли на меху. Затем проворно уложила ее волосы в высокую и хитро устроенную прическу, украсила ее жемчугом, подрумянила щеки в тон розовым губам и, наконец, тщательно подвела брови. И, в завершение обыкновенного своего туалета, Луиза подобрала к серьгам рубиновую подвеску. Она взглянула на себя в большое венецианское зеркало. Побывать в Венеции было ее мечтой. Она даже говорит с тем городом на одном языке.

Perfetto.

Никто не узнал бы в ней развратницу, вошедшую в комнату несколькими минутами ранее.

Луиза де ла Беродьер вышла из своих покоев с достоинством и блеском, как и положено фрейлине королевы.

* * *

Скрыв лицо накидкой, она скорым шагом миновала тайный коридор, ведущий в королевское крыло. Перед дверью в покои Генриха II она остановилась. И прислушалась, прижавшись к ней ухом. С той стороны размеренным урчанием доносился храп. Простучав ногтями условный сигнал, она стала ждать. В ответ послышался шелест шагов по паркету, затем три удара.

Она удовлетворенно прошла по коридору до следующей двери и, оглядевшись, не следят ли за ней, прождала еще какой-то миг. Щелчок возвестил, что путь открыт. Она потянула на себя дверцу и, приподняв гобелен за ней, вошла в комнату, ослепляющую роскошью не меньше встречавшей ее женщины.

Даже в шестьдесят лет, даже разбуженная среди ночи, Диана де Пуатье отличалась редкой красотой и изяществом. Что достигалось изрядным трудом. Через считаные часы, с первой зарей, она отправится в далекую конную прогулку к озеру, где будет плавать нагой в ледяной воде, пока не перестанет чувствовать ног. Большая часть придворных считала ее привычки, а особенно купания, сумасбродством, но для Луизы она была кумиром. С тех самых пор, как она поступила в услужение к фаворитке в четырнадцать лет. К слову, именно Диана предложила королю приставить ее к Екатерине Медичи, когда та стала французской королевой. Задачей Луизы было сообщать фаворитке короля обо всех действиях королевы.

– Входите же, Луиза.

Фрейлина присела в реверансе.

– Рассказывайте не мешкая, потому как я не хочу пропустить зарю.

Луиза помогла Диане одеться, опустилась на колени, обувая ее в сапоги для верховой езды.

– Флорентийка посылала меня к своему чародею Нострадамусу забрать последнее предсказание.

– Почему ей просто не попросить его?

– Он отказывается отдавать ей предсказание под тем предлогом, что в нем говорится о смерти.

– Тем больше в нем интереса.

– Королева думает так же, как вы, сударыня. К несчастью, мне не удалось добыть ту бумагу.

– Флорентийка не выносит провалов, Луиза.

– Мне это известно, сударыня.

Диана подошла к инкрустированному перламутром шкафчику и, нажав на тайный механизм, осторожно вынула пузырек с золотистой жидкостью. Луиза подала ей рюмку размером с наперсток. Фаворитка сцедила в нее несколько капель и выпила, скривившись.

– К счастью, снадобье действует, потому как ради вкуса я бы его пить не стала!

Луиза улыбнулась, чтобы скрыть зависть. Ей никогда не удостоиться этого молодящего зелья, которое дарует вечную юность. Его тайну Диана унесет в могилу.

Фаворитка с досадой взглянула в зеркало.

– Волосы мои истончаются с каждым днем. Скоро уже мало будет вплетать в прическу косы и прядки, придется носить парик!

Она обернулась к Луизе.

– Старайтесь не впасть в немилость к королеве. Если флорентийка прогонит вас, я не смогу взять обратно к себе.

– Я знаю, сударыня.

– Теперь, Луиза, скорее отчитайтесь королеве, – сказала она, жестом велев ей идти.

Присев в реверансе, фрейлина вышла тем же путем, каким вошла.

* * *

Луиза прошла по галереям Лувра до покоев королевы. Миновав переднюю, она постучалась, дождалась позволения войти и бесшумно открыла дверь.

Сидя у широкого камина, Екатерина Медичи предавалась чтению – своей страсти. У нее было множество книг, как рукописных, с искусными миниатюрами, так и печатных. Большая часть на латыни и греческом. Отец, почивший спустя несколько дней после ее рождения, завещал ей великолепную библиотеку, которую собирал всю жизнь. Он даже создал особую службу, которая рыскала по всему Апеннинскому полуострову в поисках книг, покупая их порой на вес золота. Екатерина сохранила сокровища отца и держала их под замком в кабинете, который звала также своей книжной. Ей нравилось упорядочивать их по областям знаний: астрономия, история, география, арифметика, поэзия. А излюбленные тома она отдавала переплести заново, чтобы снабдить обложку собственными гербом и вензелем – двумя «C», означающими «Катерина», внутри литеры «H», в честь Генриха, ее мужа и короля.

– Государыня, – произнесла Луиза, присев в реверансе.

Королева закрыла книгу и положила ее на письменный стол.

– Луиза, вот наконец и вы. Ну что? – спросила она с легким итальянским выговором.

Хотя Екатерина прибыла во Францию в четырнадцать лет, из ее речи так до конца и не изгладилась та напевность, что пленила некогда ее свекра, Франциска I. После его смерти все сбросили маски и стали открыто издеваться над ее акцентом, подчеркивая тем самым, что фаворитка нового короля оставила ее за кормой. Уже двенадцать лет королева Франции сносила эти издевки, делая вид, что не замечает их. Луиза восхищалась ее невозмутимостью на людях и перед супругом. Лишь с самыми приближенными фрейлинами королева позволяла себе смеяться или плакать вдоволь. Луиза, безусловно, входила в их число.

– Я смогла добыть желанные Вашему Величеству сведения.

Екатерина молитвенно сложила ладони.

– Grazie Dio![1]

В животе у Луизы что-то сжалось: ее терзала совесть. Хотя поначалу предавать королеву ради Дианы не составляло ей труда. Вторя фаворитке, она смеялась над Екатериной Медичи. Однако с годами ее чувства переменились. Королева восхищала ее своей проницательностью, умом и культурой. Как жаль, что при дворе ее совсем не ценили!

– Все прошло почти по плану, государыня, – уточнила Луиза.

– Почти?

– К несчастью, когда я взяла письмо, он заметил.

– Вы успели его разглядеть?

– Да, государыня. Но в нем бессмыслица.

– Пойдемте.

Екатерина провела Луизу в соседний кабинет – ее знаменитую книжную. Королева усадила посетительницу к столику с писчей бумагой и новеньким пером. Она налила бокал белого вина и протянула его фрейлине.

– Усаживайтесь поудобнее, – сказала она.

Луиза, дрожа, опустилась в кожаное кресло. Здесь камина не было. Королева боялась, что огонь может по недосмотру перекинуться на ее сказочную библиотеку и сжечь ее. Однако и света луны хватало. Луиза разглядывала бессчетные дверцы и ящички на закрывающих стены шкафах. Переезжая в приемное отечество, королева привезла с собой итальянскую мебель. А что-то было заказано уже французским столярам. За прямыми гранями и зеркалами скрывались тайные механизмы. Лишь королева знала все их заветные секреты. Некоторые книги запирались в витринах на ключ и от пыли, и от случайных воров. Луиза была из тех редких доверенных лиц, кто удостаивался права входить в святая святых. Она пригубила сладковатое вино, узнав в нем марку, которую по приказанию Екатерины Медичи доставляли из той обители сестер-затворниц в Тоскане, где она росла, укрываясь от грозивших ей покушений.

Луиза взяла перо и обмакнула его в чернила. Оперлась запястьем на бумагу, приготовясь писать.

– Зажечь вам свечу?

– Нет нужды, государыня. Она мне не пригодится.

И действительно, Луиза закрыла глаза, набрала в грудь воздуха и сосредоточилась на окутавшем ее мраке, напитываясь им. Мысленно она вернулась в комнату чародея. Оскал золотой маски, чучела зверей, исполинская ракушка, круглый столик… На самом деле, она не успела прочесть письмо, однако она его видела. Луиза обладала чудесным, неизвестно откуда возникшим даром запоминать в точности то, что видела хотя бы мельком. Ей нужно было вновь нырнуть в ту сцену, чтобы все подробности проступили одна за другой, как если бы она разглядывала картину под лупой.

И вот перед закрытыми глазами явилась, почти целиком, написанная Нострадамусом страница. Луиза выдохнула всей грудью и сосредоточилась на извивах почерка. Не открывая глаз, она стала медленно выводить букву за буквой, слово за словом, не задумываясь об их значении. Как если бы копировала рисунок.

Под нетерпеливым взглядом королевы показались спутанные строки:

Повержен юным будет ныне старый лев

В единоборстве, но на ратном поле

Очами в клетке золотой не уцелев:

Два класса и один: смерть в лютой боли.

Луиза разом открыла глаза. Екатерина пронзила ее пристальным взглядом:

– И?.. Дальше! – приказала она в нетерпении.

Луиза отложила перо и покачала головой.

– Это все, что было на той бумаге, государыня.

Екатерина схватила листок, еще блестящий свежими чернилами, вернулась в спальню и подошла к камину. Она прочла его несколько раз. Луиза следовала за госпожой.

– Я не понимаю вовсе, – призналась королева.

Луиза чуть подошла.

– Моя задача исполнена. Позвольте вновь просить Ваше Величество о разрешении удалиться от мира.

– Что за вздор! Или вы так сообщаете мне, что желаете отставки ради замужества? Вы, дорогая, нашли нового кавалера? Я знаю немало господ, которые почтут за счастье связать себя с вами узами брака.

– Государыня, я мечтаю лишь о покое.

– Это вы мне говорили. Какой тяжкий грех могли вы совершить, чтобы его не отпустили вам в церкви после хорошего покаяния?

– Вы дозволяете мне, государыня?

Королева взглянула на нее, словно прозревая душевные глубины.

– Нет, Луиза.

В животе у фрейлины что-то оборвалось.

– Вы еще нужны мне. Вы дождетесь, пока я найду другую фрейлину, которая сможет достойно вас заменить.

– Клодина превосходно подойдет на эту роль, государыня. Без сомнения, она будет на высоте.

– О чем вы! Она ведь выходит замуж. Нет, вы будете мне служить, пока я не решу иначе. Можете идти.

Остаться при дворе – на это у Луизы не было сил. Остаться и встречать Монтгомери, или хуже, остаться и избегать его ухаживаний, – это было мукой, которую ей не вынести. Он предал ее, женившись на другой. И она не могла отогнать мысль, что это божья кара за то, что сама она предала королеву. Если она надеется на покаяние и прощение, ей нужно было убедить ее.

Королева, заметив, что ее фрейлина не двинулась с места, подняла глаза от предсказания Нострадамуса, которое все держала в руке.

– Луиза, я разрешила вам вернуться к себе.

– Государыня, я должна признаться.

– И в чем же?

– Вы помните, как Его Величество предложил вам взять меня к себе в услужение?

– Да, но что с того?

– Это предложила ему Диана де Пуатье, государыня.

Екатерина улыбнулась.

– Я так и думала, Луиза, это для меня не новость.

Сглотнув, Луиза проговорила на одном дыхании:

– На самом деле я осталась на службе у Дианы де Пуатье. Я должна была сообщать ей обо всем, что касается вас и ваших детей.

Королева застыла. Побледнев, она подошла и со всей силы влепила Луизе пощечину. Фрейлина упала на колени, сложив перед собой ладони.

– Прошу, государыня, простите меня. Знайте: я не все ей рассказываю. И про Нострадамуса не рассказала.

– И почему же?

– Потому что я восхищаюсь вами, государыня, вашей отвагой, терпением, мудростью, исключительной силой и не могу больше предавать вас.

– Я должна верить вам на слово?

– Нет, государыня, потому я и прошу вас отправить меня в монастырь.

– Какое удобное совпадение!

Королева отвернулась, гневно перебирая жемчужные бусы.

Луиза встала. Щеку жгло, но еще сильнее ее обжег ледяной взгляд Екатерины Медичи, когда она вновь повернулась к ней.

– Что ж, мадемуазель де ла Беродьер, прекрасно. Вы дождетесь конца празднеств, а после я не желаю слышать вашего имени.

Луиза удалилась, опустив глаза и не оборачиваясь, будто боялась, что королева испепелит ее взглядом.

Клодина

Дворцовые сады купались в солнечном свете. Клодина сидела на скамейке и подставляла лицо лучам, закрыв глаза и наслаждаясь тем, как ласкает кожу их тепло.

– Клодина, не сиди там, это вредит белизне!

Она открыла глаза и увидела, что к ней идет Мария Стюарт, прозванная королевой-дофиной, поскольку была супругой наследника. На поводке она держала прирученного олененка, но скорее он тянул ее вперед, чем она вела его. За причудливой упряжкой следовали фрейлины.

Мария села рядом с Клодиной. Олененок потерся о них, прося его погладить, что они и сделали, не снимая перчаток.

– О чем ты так задумалась?

– Мне интересно, какой была бы моя судьба, узнай я отца.

– Про себя мне и так ясно: я бы не оказалась во Франции.

– А главное, не стала бы королевой Шотландии.

– Шотландия! У меня одни дурные воспоминания от моего королевства: холод, дождь, мать плачет тайком.

– Ты совсем не скучаешь?

Мария пожала плечами.

– Теперь уже нет. Братья де Гизы заботятся обо мне как отцы. Они так меня берегут!

– Ты как будто забыла, сколько заговоров плетет против тебя английская королева Елизавета, заглядываясь на твое королевство.

– Если бы это зависело от меня одной, я бы охотно его уступила! В конце концов, я стану королевой Франции. А это куда завиднее!

– Ты будешь всего лишь супругой французского короля, не более: власти у тебя не будет никогда.

– Власть мне и не нужна, – рассмеялась она. – Мне довольно украшений и нарядов.

И, вздохнув, она продолжила:

– Мои дяди де Гизы мыслят иначе. Но я не оставляю надежды их убедить. Как только стану королевой, я попрошу Франциска так одарить их золотом и властью, чтобы они больше не заставляли меня быть королевой Шотландии. Я уверена, с Елизаветой можно будет подписать какой-нибудь мирный договор.

– Мария, чтобы подписать мир, нужна сперва война. Однако мы не воюем с Англией.

– Значит, объявим войну!

Клодина восхищалась Марией. Как у нее так легко получалось забыть о нависших над ней угрозах, из-за которых мать и решилась отправить ее во Францию, чтобы дочь росла в безопасности при могущественных дядях де Гизах?

Клодину единила с Марией общая трагедия: у обеих отцы умерли в битвах против англичан. Но после признания матери она больше не смела смотреть на портрет героя, облаченного в доспехи. И ни с кем не заговаривала об этом.

Девушки питали общую ненависть ко всему, что связано с Англией. Как и Мария, Клодина росла при французском дворе, где мать ее укрылась после траура. Почти сверстницы, они дружили с самых юных лет. Клодина, по крайней мере, утешалась тем, что ее растила мать, тогда как у Марии здесь вовсе никого не было, за исключением – весьма приметным – двух дядей, де Гизов.

– Гляди, Мария, на деревьях почки. Нынче весна пришла раньше. Я как они: мне нравится, как припекает солнце, и я ничего не могу поделать.

С того разговора с матерью она избегала Марии, как будто чувствовала, что больше не достойна ее дружбы.

– Тебе следует держаться в тени. Ты, благодарение Богу, не из тех цветков, которым нужно быть на солнце. Мадам де Сен-Андре! – позвала Мария, помахав самой пожилой фрейлине.

Мадам де Сен-Андре подбежала с широкой улыбкой и раскрыла над девушками зонтик.

– Каждое лето я благословляю королеву за то, что она привезла во Францию это изобретение.

Мадам де Сен-Андре быстро махнула другой фрейлине, веля ее подменить. Клодина заметила, наклонясь к Марии:

– Эта Сен-Андре так стара, что даже зонтик держать не может, тебе давно пора выгнать эту дряхлую сороку.

– Ты ведь знаешь, что, согласно этикету, управлять домом супруги дофина должна фрейлина, честность которой неоспорима.

Мария сказала это громче, но мадам Сен-Андре не шелохнулась.

Она продолжила, уже для Клодины:

– Я искала тебя и догадалась, что ты здесь. Что такого интересного может быть в садах Лувра, когда только что доставили образцы венецианской парчи!

– Взгляни, Мария, вот этот розовый бутон со вчерашнего дня успел чуть раскрыться.

Мария Стюарт дотронулась до него, потянула за стебель.

– Ай! – воскликнула она, тряся рукой. – Терпеть не могу розы и их предательские шипы. Красивые, но жестокие, как женщины.

– Полно говорить будто чересчур галантный кавалер – а то ты напоминаешь моего кузена Брантома.

– Если верить слухам про твоего кузена, он, проказник, любит уколоться.

Мария раздавила туфлей какую-то букашку.

– Это был pyrrhocoris apterus, – заметила Клодина.

Королева-дофина с брезгливым видом вытерла подошву о траву.

– Не представляю, как ты все это держишь в памяти! И подумать только: нас заставляют учить латынь, чтобы называть вот этих… тварей! А ты еще и шотландский английский знаешь лучше меня.

– Едва ли, – возразила Клодина.

– Не скромничай. Надеюсь только, мне не придется навещать свою родину, когда меня коронуют как французскую королеву.

– У тебя еще есть время выучить английский и спланировать такое путешествие. Наш король в полном здравии.

– Возможно, но, если мне придется туда ехать, ты ведь составишь мне компанию?

«Каким образом, если буду уже замужем?»

Клодина промолчала, улыбнувшись, не в силах ей лгать.

– Как жаль, что сады не выходят к Сене! Мы бы могли любоваться видами, – сменила она тему.

– Там нечем любоваться, кроме проплывающих барж.

– Возможно, но мы бы зато смотрели, как они приходят груженые, а уплывают пустые, могли бы гадать, какая у них осадка.

Мария вздохнула, поднимая глаза на Лувр в строительных лесах.

– И правда, здешние виды едва ли могут развлечь.

Клодина знала, что ее тяга к знаниям – в ботанике ли или в других естественных науках, в архитектуре или языках – неизменно навевает на подругу скуку.

– Зато мой олененок разделяет твою любовь к розам, – рассмеялась Мария.

Клодина вскочила, чтобы не дать животному съесть цветы.

– Оставь его, лучше вернись ко мне! Мадам Сен-Андре им займется, – сказала она, кивая фрейлине.

Та, повинуясь, потянула олененка за ремень, и он смирно вернулся и стал тереться головой о руки девушек. Клодина почесала ему шею, разглядывая дворец.

Со стороны Сены он сохранил фасад времен Филиппа Августа, со средневековыми башенками и острыми крышами. Подошвы ему омывали водные рвы – не исключая и недавних построек, возведенных Генрихом II.

С противоположной стороны через ров был перекинут мост, ведущий в королевский парк, который укрывали от посторонних взоров высокие кедры. По приказу Екатерины Медичи его неоднократно разбивали заново.

– Я говорила с королем о тебе, – прервала молчание Мария.

Клодина нахмурилась.

– По какому поводу?

Мария Стюарт приняла загадочный вид.

– Я сказала ему, что пришла пора найти тебе супруга.

Клодина отвернулась, стараясь об этом не думать.

– Что с тобою?

Клодина моргнула, отгоняя слезы, и улыбнулась Марии.

– И что ответил король?

– Он сказал, что твой отец погиб, служа его отцу, достопамятному Франциску Первому, и потому ты заслуживаешь кавалера, достойного его отваги и самоотверженности. Дворянина, которого он сам возвысил.

Мария Стюарт продолжала, хлопая в ладоши от радости:

– И он сказал мне по секрету, что нашел такого! Чудесно, не правда ли?

Клодина заставила себя улыбнуться. На глазах выступали слезы, она больше не могла их сдержать.

– Да, Мария, спасибо. Ты чудо!

Она вскочила на ноги:

– Пойду тотчас же расскажу об этом матери.

Мария ее удержала:

– Постой, у меня для тебя еще один сюрприз.

– Сюрприз? Какой же? – вздрогнув, спросила Клодина.

– Я попросила короля устроить свадьбу как можно раньше, и он согласился. Уже через месяц ты будешь замужем! Что скажешь?

Клодине почудилось, будто валун упал ей на живот.

– Не знаю, что сказать, – пролепетала она.

– Ах, дорогая, ты так взволнована! Глаза твои говорят за тебя. Иди же ко мне!

Не в силах открыть подруге правду, Клодина с облегчением провалилась в объятия Марии.

Мадам де Сен-Андре

Держась на расстоянии, под собственным зонтиком, мадам де Сен-Андре прекрасно расслышала, о чем говорили девушки. Крутя ручку, она наблюдала за Марией Стюарт.

Довольная ролью первой фрейлины будущей королевы Франции, мадам де Сен-Андре старалась сберечь себя до того дня, когда Мария Стюарт взойдет на трон об руку со своим супругом-наследником. А это, по самым скромным прикидкам, случится не раньше, чем лет через двадцать, поскольку Генриху II еще только сорок. Пока же, ожидая, когда можно будет вдоволь насладиться своим положением, мадам де Сен-Андре вынуждена была сносить капризы легкомысленной принцессы, которая думала лишь о том, как бы ввести в моду новые прически, платья, украшения или гофрированные воротники. Мария Стюарт была прекраснейшей из дам при французском дворе, и даже выйдя в прошлом году замуж за будущего короля, не перестала вести себя так, словно желала покорить всех кавалеров в мире.

Не в пример ей, мадам де Сен-Андре не выставляла ничего на показ, если не считать широкий плоеный воротник-жернов и жемчужное ожерелье в пять рядов, роскошно выделяющееся на фоне ее темных корсажей.

Марию она считала маленькой язвой и не намеревалась портить из-за нее здоровье. Так что самые неблагодарные задачи она перекладывала на других фрейлин, которыми верховодила.

Отведенная ей роль позволяла некоторую строгость в отношении королевы-дофины. Хотя Екатерина Медичи и ценила невестку так, словно она ей родная дочь, однако знала о ее буйном нраве и выбрала для его обуздания мадам де Сен-Андре.

Случалось, что первой фрейлине не удавалось скрыть своих чувств, как только что, когда она слишком резко дернула олененка за повод. Еще одно сумасбродство избалованной девочки! Что намерена делать Мария Стюарт, когда олененок вырастет? Принцесса даже не задумывалась об этом. К счастью, мадам де Сен-Андре придумала уловку: с благословения королевы, когда у олененка начинали прорезаться рога, его выпускали в лес Фонтенбло и устраивали охоту, при участии той же Марии Стюарт. Затем добычу подавали к королевскому столу в виде жаркого на серебряном подносе.

Мадам де Сен-Андре представила с улыбкой, как кричала бы от ужаса Мария Стюарт, если бы догадалась, откуда это чудное мясо в ее тарелке. Но королева-дофина была до того наивной гусыней, что ни разу не заподозрила, какую злую шутку с ней сыграли; она не брала на себя труд задуматься, почему ее олененок никак не взрослеет, и не могла вообразить, что его подменили.

Мадам де Сен-Андре не питала иллюзий: люди для Марии Стюарт были так же легко заменяемы, как и оленята. И ее подружка Клодина скоро с горечью испытает это на себе. Мадам де Сен-Андре уже расставила фигуры на доске: подобрала другую девушку, которой поручено будет сблизиться с королевой-дофиной. Мария Стюарт с легкостью приспособится к новой дружбе. Так что мадам де Сен-Андре искусно подстроила так, чтобы королеве-дофине захотелось ускорить замужество Клодины. Мария Стюарт была податлива как ребенок, но и столь же непредсказуема, что лишь усугубилось с годами. Потому мадам де Сен-Андре и нужно было как можно скорее приставить к ней новую лучшую подругу, преданную делу.

В целом одних честолюбивых притязаний было бы довольно, чтобы посвятить себя службе этой переменчивой принцессе. Однако мадам де Сен-Андре руководствовалась соображениями высшего рода, интересами самого королевства, когда докладывала обо всем, что хотя бы отдаленно касалось супруги дофина, будущей королевы Франции.

Мадлен

От ударов дверь задрожала на петлях.

Пьер поднял глаза от Библии и с тревогой глянул на сестру.

«Лучше бы учил право, чем твердить псалмы».

Хотя Мадлен нравилось, когда он читал вслух. Она бросила посуду, вытерла руки о передник и пошла к входной двери. Живот ей сдавил страх. Кто может стучать в такой ранний час? Она сняла крюк с петли и приоткрыла дверь.

Распахнувшись, она с грохотом врезалась в стену. Мадлен едва успела отпрянуть. В комнату, не спрашивая разрешения, вошел мужчина со свинцово-серым лицом в сопровождении двух крепких, как силачи с центрального базара, служителей.

– Кто вы, сударь?

Вломившийся, не обращая внимания на Мадлен, прощупывал узкими глазками комнату. Пьер стоял у камина прямо, прижимая к груди закрытую книгу.

– Ты – мужчина в этом доме? – спросил незнакомец, тыча пальцем в его отроческий торс.

Мадлен непроизвольно загородила собой Пьера.

– Оставьте моего младшего брата, он еще ребенок.

Пьера за ее спиной передернуло. Он терпеть не мог, когда она называла его ребенком. Но Мадлен схватила его руку и сжала изо всех сил. Он понял и остался стоять смирно.

– Где хозяин дома?

– Мы похоронили отца лишь несколько недель назад.

– А где ваша мать?

– Ей нездоровится. Я единственная, с кем вы можете говорить, сударь, – сказала она, вздернув подбородок.

Мужчина впервые обратил на девушку внимание. Глаза его скользнули по ней от головы до пят, будто жаба облизала липким языком.

– Ладно, малышка.

Он развернул пергамент с алой печатью и зачитал его так, что стены задрожали:

– По решению королевского суда, мы, присяжный судебный пристав, предписываем господину де Л’Этуалю – или его наследникам, – прибавил он, – незамедлительно уплатить четыреста турских ливров под угрозой ареста движимого и недвижимого имущества.

– Четыреста турских ливров! Это, должно быть, недоразумение, сударь.

Мадлен подошла, чтобы взглянуть на документ.

Судебный пристав нахмурился.

– Ты, женщина, будешь делать вид, что читать умеешь?

Мадлен колебалась, боясь усугубить их положение, если откроется, что они гугеноты. Пьер и так плохо прятал свою французскую Библию.

– Я просто хотела взглянуть на королевскую печать, – пролепетала она.

Мужчина сунул пергамент ей под нос, довольный собой. Мадлен прочла сумму к уплате. По-видимому, старый долг отца, выросший из-за процентов. Целое состояние! Весь их дом столько не стоит.

– Должно быть, это ошибка, – повторила она.

– Королевский суд не ошибается, – отрезал пристав, – у вас есть чем заплатить?

– Разумеется, нет, а вы как думаете? – сказала она, указывая на их скромный быт.

«Хоть бы он принял гугенотскую аскетичность за обычную бедность».

– Давайте, – скомандовал пристав, махнув подручным.

Два силача-носильщика стали набирать все, что им попадалось под руку, и вышли на улицу, унося столы, стулья, табуреты, книги, посуду.

– Постойте! – тщетно пыталась возразить Мадлен.

Пьер решительно сел в любимое кресло отца, но его подняли и понесли вместе с ним, как соломенную куклу. Спрыгнул брат лишь в последний миг.

Он схватил сестру за руку.

– Что нам делать, Мадлен?

– Я найду выход, – успокоила она его.

Она не имела ни малейшего понятия, как ей остановить этот узаконенный грабеж, но просто стоять в стороне она не могла. Выйдя за теми людьми на улицу, она увидела уже изрядно нагруженную телегу, куда они грубо бросали мебель.

– Осторожнее! – воскликнула девушка, видя, как сломались ножки у табурета, на котором она так часто чинила одежду всей семье, – вы не имеете права забирать все!

– У меня, малышка, есть все права, – спокойно ответил пристав, возвращаясь в дом.

Он обошел опустевшие комнаты, а девушка следовала за ним по пятам.

Мадлен заслонила собой дверь в спальню матери.

«Он не посмеет!»

Но пристав и ее попытался открыть. К счастью, дверь была заперта. Однако Мадлен успокоилась напрасно: он позвал одного из тех исполинов, и тот вышиб дверь ногой. Древесина разлетелась с сухим хрустом.

Из комнаты донесся крик. Мадлен бросилась туда. Мать пыталась сесть на постели.

– Мадлен, что здесь творится?

– Ничего, матушка, – нетвердо проговорила она.

Мадлен повернулась к пришельцам.

– Сжальтесь, моя мать больна!

Пристав, посочувствовав, начальственно кивнул:

– Кровать оставьте, остальное выносите.

Исполнители взялись за стулья, книги, белье, а Мадлен тем временем успокаивала мать.

– Дочь, почему они это делают?

– У отца был долг. Вы об этом знали?

– Да, но его соратник Анн дю Бур должен был приостановить производство. Он не отдал приказа?

– По-видимому, нет, матушка.

У Мадлен внутри все клокотало. Если бы ей сказали об этом, она бы подготовилась. Но от нее, как обычно, все скрыли, якобы оберегая ее, бедную невинную девушку.

«Теперь мне остается только добиваться аудиенции с Анном дю Буром».

Она в нетерпении проследовала за приставом в гостиную.

– Ничего не осталось, вы можете уходить, – процедила она сквозь зубы.

Мужчина остановил взгляд на Пьере.

– Что это у тебя в руках?

От страха Мадлен забыла всякую осмотрительность. И подошла к приставу слишком близко.

– Всего лишь его часослов для вечерних молитв.

Пристав уставился на нее с подозрением.

– Часослов? Неужели?

Если он поймет, что это Библия на французском, Пьеру грозит тюрьма.

– Конечно, сударь. У моего брата короткая память, так что приходится повторять каждый вечер. Я сама за этим слежу.

– И где же, в его комнате?

– Да, сударь.

– Покажи.

Мадлен глянула на дверь их с братом спальни.

Пристав схватил ее за локоть и потянул туда, распахнув дверь. Внутри остался лишь дрянной рваный плед у очага.

– У вас есть время до завтра, чтобы все заплатить. А дальше будете спать в застенках Шатле.

– До завтра! Вы сами знаете, что это невозможно. Сударь, дайте мне неделю.

– С предписаниями королевского суда не спорят.

Мадлен молитвенно подняла на него глаза, надеясь, что выходит убедительно.

– Я не спорю, сударь, я лишь прошу об отсрочке. Неделя. Рассудите сами: если вы бросите нас в темницу, долг так и не будет уплачен.

– Не я пишу законы, крошка.

– Заклинаю вас, сударь, – взмолилась Мадлен.

Пристав оглядел ее вновь.

– Подойди, – велел он.

Он втолкнул ее в пустую комнату и закрыл за собой дверь.

– Надо было оставить кровать, – проворчал он, развязывая пояс.

Мадлен сглотнула через силу.

– Подождите!

– Именно: для тебя я снизойду до ожидания, по великой своей милости. Я дам тебе неделю, крошка.

Он прижал ее к стене.

«Нет, я не хочу!»

– Ты еще девственница?

Мадлен поняла, что выкрикнула это вслух. Мадлен кивнула, не в силах сдержать бежавшие по щекам слезы.

– Я буду великодушен.

Он резко порвал на ней корсаж, обнажив девичью грудь. И тут же принялся месить ее двумя руками, лизать шею. Мадлен стояла, остолбенев и зажмурившись. Стояла упорно.

Вечность спустя он наконец отпустил ее.

Она открыла глаза.

Мужчина облизал губы, как облизывает десны пес.

– Неделя. Ни днем больше. Потом я заберу дом… и то, что к нему прилагается, – сказал он, указывая на нее.

Мадлен прикрыла грудь руками.

– Ну и где же спасибо? – прибавил он насмешливо.

Она сумела выдохнуть сквозь сжатые зубы:

– Спасибо, сударь.

– Хорошая девочка, – он ущипнул ее за щеку сухими пальцами.

Мадлен натянула разорванный в клочья корсаж по самое горло.

Дверь хлопнула.

Она стала изо всех сил тереть шею, щеки, грудь.

В дверях возник брат, с круглыми глазами.

– Что он с тобой сделал? Я убью его.

Она перевела дух.

– Никого ты не убьешь. Он ничего мне не сделал. Напротив, он дал нам время.

Она сама удивилась, как лицо ее смогло изобразить улыбку.

– Ты останешься здесь и будешь присматривать за матерью. А я займусь остальным.

Изабо

Изабо гладила мурлыкающего у ее шеи кота. После пожара он не отходил от нее ни на шаг. Опаленная шерсть отросла, зато от хвоста мало что осталось. Но с таким пушистым белым помпончиком он казался Изабо еще милее. После того, как они прыгнули в водяной ров, у него вдобавок к естественной кошачьей неприязни развилось категорическое отвращение к воде. Сидя на узловатых корнях каштана, Изабо не сводила глаз с юного конюха, который ползал на четвереньках в траве. Они были вдвоем на лугу позади замка, где паслись их лошади.

Изабо наслаждалась легким ветерком в тени, но особенно – видом слуги. Она приказала ему раздеться по пояс, чтобы мышцы были заметнее. Юноша привстал на коленях, с мокрым от пота лбом. Непослушные пряди падали на глаза. Лишь птичьи крики и дыхание лошадей разделяли их. Чуть склонив голову набок, она перевела взгляд на промежность юноши. Он смущенно потупил взгляд. Видя его смущение, Изабо улыбнулась.

– Ну что, ты нашел? – спросила она.

– Нет, мадемуазель.

– Так продолжай искать, живо!

– Хорошо, мадемуазель.

Он снова встал на четвереньки и стал шарить в зарослях травы.

Под слишком жарким для весны солнцем все ирисы высохли. Изабо, чтобы освежиться, с утра до вечера окропляла себя бергамотовой водой, но вздохнуть могла, лишь когда на небе проклюнутся золотом звезды.

– Может, мадемуазель, мне поискать у того бука?

– Ну что ты за балда! Четырехлистный клевер растет на лугах, а не под деревьями.

– Простите, мадемуазель.

Он подполз на коленях.

– Стой где стоишь! Черт знает что! Ты же извозишься в лошадином дерьме.

Услышь отец, как она говорит, он бы ее отхлестал, но, к счастью, он отправился охотиться на дичь. Пользуясь такой передышкой, Изабо издевалась над своим слугой ради хоть какого-то развлечения. Ведь с ними здесь так скудно.

– Давай, садись рядом, – приказала она.

Он встал и, перешагнув через кучку навоза, опустился на колени, протягивая ей букет маргариток. Она рассмеялась.

– До чего жалкий подарок!

– Я, мадемуазель, не смею срезать для вас розы.

– Ты прав, мать бережет их для себя.

Продолжая поглаживать кота, она оглядела обезображенное пожаром средневековое жилище. Целое крыло придется восстанавливать.

– Замок скоро отстроят заново, мадемуазель.

– Болван. Чтобы он вновь засиял, как феникс, нужно иметь королевские богатства.

Он взглянул на нее вопросительно.

– Ну разумеется, ты никогда не слышал про феникса, который возрождается из пепла, – вздохнула она с досадой.

Она подняла голову на облака, которые распадались над грузными башнями и улетали за рощу, и представила, как они странствуют по небу над равнинами, до самого океана.

Сжимая в руке кудлатый букет, юноша все пожирал ее глазами. Она схватила полевые цветы и вскочила на ноги. Кот, удивившись не меньше слуги, скрылся в траве.

– Негоднику вроде тебя непозволительно делать мне подарков, да еще таких жалких.

– Извиняюсь, мадемуазель.

– Нельзя извиниться – можно лишь принести извинения. Вот как ты должен вести себя с благородной дамой.

Он смотрел на нее, не зная, что ответить. Она щелкнула пальцами и указала пальцем на землю.

– Я тебя научу хорошим манерам, вот увидишь. На колени, пес!

Он повиновался, глаза его заблестели.

Она смяла пучок цветов и протянула ему ладонь.

– Ешь.

Юноша наклонился к ладони и осторожно захватил губами лепесток. Изабо простонала. Она облокотилась спиной о каштан.

– Лижи.

Он стал усердно облизывать девушке пальцы, покусывая ладонь. Цветы упали наземь.

– Изабо! – из замка донесся крик.

Юноша тут же поднялся. Изабо сердито поморщилась.

– Иду, мама!

Она демонстративно вытерла ладонь о промежность конюха, глядя ему прямо в глаза. Он затаил дыхание. Затем она спокойным шагом удалилась в сторону замка, точно зная, что он провожает ее взглядом.

Хотя Изабо родилась и выросла здесь, она не могла разглядеть в замке Ланке хоть что-нибудь привлекательное. Старинная средневековая крепость ветшала, окруженная кольцом водяных рвов, в которых даже карпы казались дряхлыми. Строение напоминало ей кормилицу с ее толстыми, как башни, ногами. Старуха одевалась несуразнейшим образом, как попало сочетая ткани, громоздя юбки и прочие лоскуты друг на друга, – смотря что отдавала ей мать Изабо. Эти дары и мать, и служанка воспринимали как щедрость, но Изабо видела в них лишь двуличную материнскую милостыню и нелепое благоговение кормилицы.

Сама она никогда не опустится до такого рода благодеяний. Во-первых, добродетельность не входила в число достоинств, коими Изабо себя наделяла. Она полагала, что доброта к ближнему – удел тех, кому в жизни нечего ловить. Тогда как она мечтала о роскоши и изобилии, о бархате и шелках, любви и балах. Словом, о придворной жизни.

Но Изабо чувствовала, что живет вдали от света, взаперти, в затерянном среди Перигора замке, который даже называется жутко: Ланке – почти что «лакей»! Единственным спасением от столь скорбной жизни было замужество.

Так ей обещали с самого детства. Она происходила из настолько знатного рода, что ни один окрестный жених не был ее достоин. Она была родственницей французской королевы в пятом колене, хотя родство с фавориткой было бы полезнее. Изабо была неглупа и понимала, что сошел бы и любой дворянишко, имей он солидное состояние. Семья ее находилась в стесненном положении. Какое бесчестье для столь благородной крови! А с пожаром в двери и вовсе постучалась беда. Отец сделался сварлив, мать каждый день без конца жаловалась на нервы.

Родители во всем ей отказывали: в личной горничной, в новых нарядах, в украшениях, в уроках танца. Мать стала сама учить ее всему, что должна уметь женщина, а отец – чтению, письму и арифметике. Это потребуется, дабы следить за счетами в собственном хозяйстве.

Поскольку исповедник у них с матерью был общий, Изабо остерегалась раскрывать ему свои постыдные мысли во время вечерней молитвы. На самом же деле когда она опускалась на колени возле кровати, то так страстно молила Пресвятую Деву, чтобы она вызволила ее из нынешнего положения, что мольбы неотвратимо уводили ее в сладострастные мечтания, где на дорожке возле их замка оказывался заблудившийся принц. И увозил ее с собой на гордом скакуне, покоренный ее красотой и манерами. Ведь Изабо знала, как нужно держаться. Она умела вышивать, вести хозяйство – то есть заставить слуг себя слушаться, – быть скромной перед мужем и со вкусом выбирать наряды, а потому станет идеальной супругой.

Однако Изабо пренебрегала законами такой выучки, сверх нужды унижая служанок и особенно мужчин, которые ей попадались: и слуг, и господ. В чем не было большой заслуги, ведь она была самой юной и красивой барышней в округе.

Втайне она представляла, что обходится с принцем из ее грез так же, как с конюхом. О! Но она никогда не посмела бы. Он будет таким красивым, благородным и мужественным, что ей останется лишь потупить взор, присесть в самом изящном реверансе и ждать, когда он поднимет ее и обовьет сильными руками.

Изабо обошла толстую главную башню и взглянула на свое отражение в ромбовидном окне кладовой. Она поправила прическу и удостоверилась, что к платью не пристало ни травинки.

Вкусный дымок привлек ее, так что она завернула сперва на кухню, где в исполинском камине жарился на вертеле молочный поросенок. Кухарка посторонилась, взглянув на нее умиленно.

– Вас ждут в бальной зале.

Изабо озадаченно нахмурилась.

Ускорив шаг, она поднялась по лестнице до просторного зала приемов, считавшегося также залом для стражи. Уже давно здесь не устраивалось никаких балов. В самом дальнем его конце родители восседали бок о бок на крестообразных креслах.

«Да что с ними такое?»

Отец сидел, насупившись, держа в руках распечатанное письмо. Мать ослепительно улыбалась.

– Бычья кровь! Какого дьявола вы вдвоем здесь сидите? – удивилась Изабо.

Барон де Лимей надул щеки:

– Монжуа Сен-Дени![2] Порой я жалею, что выучил вас читать. Мать ваша прекрасно обходится и без этого умения!

– Я могу прочесть слова молитвы, а эти выражения, друг мой, почерпнуты ею вовсе не из книг.

Изабо подошла со строптивым видом.

– Отец, этот клич никто не использует со времен Карла Седьмого, а то и раньше!

– Видите, друг мой, как образованна наша девочка.

Мать встала и потянула дочь за локон. И помахала забытой в волосах травинкой.

– Где это вы были? Опять лежали на лугу и мечтали?

– Я, матушка, была на занятии по верховой езде.

– В такой утренний час? – удивился барон, нахмурившись.

– Да, отец. Не хватало еще, чтобы полуденное солнце румянило мне щеки.

– И правда, подобные уловки вам пока ни к чему, пользуйтесь этим, – сказал он, глянув на супругу.

– У меня хотя бы они есть, – ответила та. – А вас уже и конь едва держит с таким брюшком.

Его брови взмыли от потрясения.

– К слову о лошадях, Изабо, вы упали? Взгляните на ваши руки!

Изабо спрятала их за спину.

– Я собирала лютики, матушка.

Девушка почувствовала, как ее щеки розовеют до пресловутого «цвета бедра испуганной нимфы», о котором она прочла в каком-то стихе.

Двое слуг внесли уже накрытый стол, на котором возвышался жареный поросенок, и осторожно поставили его перед владельцем замка. Лакомый вид кушанья возобладал над его мрачным настроением, и он взялся за нож, готовясь воткнуть его в тушу.

– Постойте, друг мой. Нужно сперва сообщить ей новость!

«Какую новость? Надеюсь, очередной претендент на мою руку!»

Последним был некий Мишель де Монтень, из дворян мантии. В свои шестнадцать Изабо уже вышла из идеального для брака возраста и потому тревожилась. Она боялась остаться старой девой, но все же не настолько, чтобы принимать предложение какого-то Монтеня, не имеющего состояния.

– Вам, я полагаю, вполне известно, что Франция подписала мирный договор с Испанией, – начал барон.

Нет, Изабо этого не знала, как и не знала, что была война. Она интересовалась лишь тем, чему находилось место в ее грезах. В конце концов, здесь, в Перигоре, войны всегда были чем-то далеким. Казалось, даже смерть не ведает об их крае.

«Да и жизнь тоже… Вот скука!»

– Да, в итоге мы проиграли, – уточнил отец.

– Это неважно, – продолжила мать. – В конце июня мы приглашены на торжества по случаю свадьбы, которая скрепит этот мир. В Париж, к королевскому двору!

– Мы поедем на придворный праздник? – воскликнула Изабо, вдруг загоревшись.

Королевский двор! Ничего подобного она не могла и вообразить. Двор был для нее чем-то столь же далеким, как луна на небосводе. Конечно, она знала, что король, как правило, обитает в Париже, а порой в других разбросанных по королевству дворцах: Шамбор, Фонтенбло, Блуа. Но все они были на севере. Ее наставник успел преподать ей азы географии. Она запомнила урок, из которого вынесла, что Перигор находится вдали от всего интересного, что есть в этом бренном мире, включая двор.

Королевский двор! Она больше увлеклась историей, особенно королевской родословной, ради забавы смастерив колоду карт, на которых изобразила членов знатнейших семей. Она знала по именам юных принцев, которых представляла красавцами с врожденной печатью величия: Франциск, старший сын и наследник короны, правда уже женатый на королеве Шотландии Марии Стюарт. Оставались Карл, Генрих и Эркюль-Франциск. Конечно, для нее они были слишком юны, но у них имелись старшие кузены, тоже монарших кровей.

Королевский двор! Она представляла, как приходит на бал в великолепном платье; все взгляды устремляются на нее, самый благородный из принцев крови решается, наперекор семье, пригласить ее на один танец; он не спускает с нее глаз, пока они кружатся в вольте[3], а когда музыка смолкает, опускается перед ней на колено и просит ее руки. Она не сомневалась: поездка в Париж – это знак. Там она встретит своего будущего супруга. Они сыграют самую роскошную свадьбу на все королевство. Чтобы о ней говорили и через сто лет.

«Свадьба…»

– Кстати, матушка, а кто женится? – спросила Изабо.

– Какая разница, дитя мое, вы же ничего не знаете о главных людях королевства, – ответил отец.

Изабо терпеть не могла, когда он принимал ее за дурочку, это выводило ее из себя.

– Королевский двор, дочь моя, вы представляете? – воскликнула мать.

Она обняла Изабо, чего никогда не бывало. Девушка застыла, не зная, как обнять мать в ответ.

– На подготовку у меня всего пара месяцев, – сказала Изабо, отстраняя ее. – Отец, мне понадобятся новые платья, вы не можете мне отказать!

– Посмотрим. И заметьте, я соглашаюсь на то, что вы отправитесь в Париж, при единственном условии: вы будете безукоризненно слушаться нас во всем, – продолжал барон. – Вы не знаете, чем живет двор. И потому должны будете всюду следовать за матерью, на полшага позади, скромно опустив глаза и ни с кем не заговаривая…

Правила все сыпались скороговоркой, но Изабо не могла сосредоточиться. Душа ее взмывала ввысь, как вольная птица к небесам.

«Королевский двор… Париж…»

Луиза

Луизе не терпится покинуть двор после торжеств, в конце июня. Но пока она должна по-прежнему безукоризненно исполнять свои обязанности, как делала всегда.

– Государыня, почему не спросить у Нострадамуса, что ему поведали небеса?

Екатерина Медичи прохаживалась по паркету личного кабинета взад-вперед, все перечитывая загадочный листок и безуспешно пытаясь постичь его смысл.

Королева остановилась и подняла взгляд на фрейлину.

– Я так и сделала. Он мне ответил: «Когда в дверь стучит судьба, Ваше Величество, все, что мы можем, – впустить ее».

– Так может быть, лучше его послушаться?

Не обращая внимания на ее реплику, королева продолжила, хмурясь, разглядывать пергамент.

– Луиза, вы смогли добыть текст предсказания, однако без пояснений Нострадамуса самое трудное еще впереди: расшифровать его.

– Если б Нострадамус не облекал свои прозрения в четверостишья с запутанным порядком слов… – вздохнула фрейлина.

– Для этой задачи одного моего ума, очевидно, недостаточно.

Луизу вовсе не обижала холодность, с какой госпожа относилась к ней после ее признания в предательстве. Она надеялась вновь завоевать ее доверие, хотя бы до ухода в монастырь.

Королева хлопнула в ладоши. Тут же явилась ее карлица Дуроножка с верстаком, который она тащила за спиной на ремне. Екатерина особенно благоволила карликам и собакам. И те и другие забавляли ее – по крайней мере, так она говорила на людях. Карликов считали чем-то вроде шутов или детей и не обращали на них внимания. На самом же деле они служили королеве бесценной сетью осведомителей: о чем говорят и о чем молчат в Лувре. А Дуроножку королева выделяла особо, из-за ее ума и проницательности.

Луиза помнила, каким примечательным образом та оказалась в услужении у Екатерины Медичи. Семья продала карлицу в цирк, как это часто бывает с ей подобными. Узнав, что королева Франции обожает карликов, она уговорила Луизу ходатайствовать о том, чтобы их труппа выступила при дворе. Она знала, что другой возможности у нее не будет. Так что вместо обычного шутовства она стала играть с любимыми щенками королевы, а когда смогла подобраться к ней достаточно – так, чтобы никто другой не слышал, – открыла ей то, о чем догадалась благодаря своей обостренной наблюдательности. Флорентийка, загоревшись любопытством и желая получить больше сведений, распорядилась об особом представлении в ее покоях. Луиза проверила справедливость догадок карлицы. Так королева взяла под свою опеку и Дуроножку, и всю ее труппу.

Екатерина сама зачитала вслух загадочное четверостишие:

Повержен юным будет ныне старый лев

В единоборстве, но на ратном поле

Очами в клетке золотой не уцелев:

Два класса и один – смерть в лютой боли.

Карлица устроилась в кресле перед столом – и то и другое кукольных размеров. Луиза невольно залюбовалась изящной мебелью. Королевские дети играли с ней, когда гувернантка Диана де Пуатье разрешала им навестить мать. Они полагали, что этот миниатюрный гарнитур выточили нарочно по их росту.

«Милые детишки!»

Карлица вынула из пышного рукава искусно вырезанную шкатулку, открыла ее и достала оттуда коричневую табачную палочку. Растерла кусочек в пахучую пыль. У Луизы защипало ноздри. Затем Дуроножка собрала чуть-чуть порошка крохотной серебряной ложечкой. Поднялась с места и протянула ее королеве. Екатерина осторожно поднесла ложечку к носу и вдохнула. Закрыв глаза и массируя висок, она опустилась в обитое кожей кресло.

– Луиза, как звали моего посла в Португалии?

– Того, кто открыл Вашему Величеству табак?

– Даже не думайте читать мне нотации, дорогая!

– Ни в коем случае, государыня. Просто запах табака господина Жана Нико мне претит.

– Жан Нико, ну конечно! Он был прав, у этого растения чудесные свойства. Ни одно другое средство так не облегчает головную боль. Подумать только, Испания до сих пор отказывается продавать нам его ростки. Если бы мой супруг пошел по стопам своего отца, Франциска Первого, – Царство ему небесное! – он бы отправил в Америки новые экспедиции, а не упорствовал бы в войне с Испанией! И чего ради, finalmente[4], чтобы ее проиграть? О Dio![5] – воскликнула королева. – Впрочем, я позвала вас не ради разговоров о Новом Свете.

Она выпрямилась и еще раз прочла драгоценные записи.

– Я ничего здесь не понимаю, – повторила она с досадой.

Луиза взяла с письменного прибора королевы чистый лист.

– Государыня, позволите?

Королева кивнула. Луиза подхватила перо, макнула его в чернильницу и переписала четверостишие.

Она присыпала листок песком, чтобы высохли чернила, затем закрепила его на рамке портрета Генриха II, скрыв нижнюю часть лица. Только глаза остались глядеть на них с неудовольствием.

– Прекрасная мысль, моя дорогая, – кивком поддержала Екатерина.

Луиза довольно улыбнулась. И подчеркнула первую строку.

– “Повержен юным будет ныне старый лев”: здесь речь о юноше, юном льве, – начала она.

– Тогда, если поменять порядок слов, – подхватила королева, – строка станет яснее: «Старый лев будет ныне повержен юным львом». То есть юноша победит того, кто старше.

Дуроножка обошла королеву кругом.

– Мы не знаем, о ком он говорит, – заметила карлица. – Однако если развить мысль Вашего Величества, то строка “В единоборстве, но на ратном поле” означает, что это случится на ратном поле во время поединка.

– Разве бывают поединки на поле брани? – возразила королева. – Это невозможно: когда идет битва, две армии сходятся в сплошном хаосе из тел.

Луиза погладила губы пером.

– Признаться, государыня…

– Пойдем дальше, – решила Екатерина, – возможно, отгадка в следующих строках. “Очами в клетке золотой не уцелев”. Золотая клетка? Темница?

– Если только это не пыточные клетки, при помощи которых король Людовик XI развязывал заключенным язык, – вставила карлица.

– Возможно, – задумалась Екатерина.

– “Два класса и один – смерть в лютой боли” — это понятно. Юный лев убьет старого, и тот умрет в муках.

– Может быть, Луиза, однако мы по-прежнему не знаем, кто умрет, когда и каким образом. А «два класса и один» – вовсе непонятно.

– Это неважно, государыня, главное мы знаем.

– Напротив, Дуроножка, нам следует сосредоточиться на том, что непонятно. «Класс», возможно, отсылает к латыни… Classis может означать и «класс», но также и «силу», в значении военных сил, армии.

– Выходит, мы возвращаемся на поле брани, государыня. «Два класса и один» – это две противоборствующих армии.

– Нет, Луиза, я знаю Нострадамуса, и ум у него извилист и узловат, как его трость. «Два класса и один» – это не количество армий на арене сражения, но последовательность. Сперва две битвы, затем одна.

– Ваше Величество упомянуло арену! Это же турнир! – воскликнула Дуроножка.

– Ты права! – обрадовалась Екатерина. – Тогда клеткой иносказательно назван шлем, который защищает голову.

– Да! Точно! Юный лев победит старого на турнире. Но какой старец будет…

– Нет, Дуроножка, – перебила Луиза, – он просто старше юного льва. А шлем, который его защищает, из золота, значит, это может быть только…

– …король! – проговорили они хором.

Луиза написала на листке большими буквами:

«Генрих II».

Мадлен

После того, как приходил пристав, у Мадлен пропал сон. Она и дальше говорила брату, что найдет выход. И хотя на самом деле не имела ни малейшего понятия, как к этому подступиться, выбора у нее не было. Поразмыслив, она решила, что лучше всего действовать нахрапом.

Сегодня она отправится просить помощи у сослуживца отца, советника Парламента господина Анна дю Бура, – разумеется, тоже гугенота. Мать ведь сказала, что он должен был остановить взыскание по их долгу? Наверное, отец не успел поделиться с ним своим затруднением. Если только тот не отказал в помощи. С тех пор, как король усилил гонения, единство сторонников Реформации поослабло. Каждый скрывал свою веру, а некогда постоянные собрания теперь не проводились даже тайно.

Конечно, несколько важных в королевстве людей приняли сторону Реформации, например принцы крови из Бурбонов – Конде и Наваррские, однако такое отступничество не только не смягчило, но, напротив, ожесточило королевский суд. Должно быть, причиной тому был страх, что их пример подтолкнет другие слои населения последовать им.

Невзирая на страх, Мадлен решилась явиться в Парламент, чтобы встретиться с Анном дю Буром, который и пред самим королем не боится говорить о своей вере. Парламент заседал во второй после Лувра парижской резиденции короля – де Турнель.

По такому случаю Мадлен надела свое лучшее платье, черное с накрахмаленным кружевным воротником. В доме все еще спали. Она оставила Пьеру записку о том, куда ушла, на их тайном языке: они пользовались им с детства, когда было нужно, чтобы родители не поняли. На сей раз она не хотела тревожить мать.

Завернувшись в легкую накидку, она вышла из дома. Весна стояла теплая. Лепестки цветущих вишен носились по ветру, как снежные хлопья. Надежда будто бы оживала в ней на ходу. Она повторяла про себя заученную речь, чтобы не заикаться и не лепетать перед выдающимся советником. И не забыла захватить оставленные приставом долговые бумаги. Она представляла, что советник примет ее в горностаевой судейской мантии; узнав о постигшем ее семью чудовищном роке, он предложит ей свою защиту и даже оплатит учебу Пьера.

На широкую улицу Святого Антония она сворачивала уже почти вприпрыжку. И вдруг замерла. Ворота во дворец с гнетущими башнями по бокам преграждала толпа. Возможно, сегодня там принимает король, и все в беспорядке ждут своей очереди. Она попыталась пробить себе путь, но толпа была слишком плотная. Вдруг предчувствие подсказало: опасность.

Послышались крики:

– Еретиков на костер!

«Меня узнали!»

Мадлен втянула голову в плечи. Но никому не было до нее дела. О ком тогда кричали? Вдруг все смолкло от барабанной дроби. По телу Мадлен пробежал мороз.

– Внимай, внимай, честной народ! – раздался звучный, могучий голос.

Она встала на цыпочки, чтобы разглядеть кричащего, но увидела лишь барабан, который висел у него на ремне поверх одежд, расшитых королевской лилией.

– Генрих Второй, Его Величество,

Во имя борьбы с еретичеством,

О чем доносит его преданный посредник,

Отдал приказ, чтобы парламентский советник

И всем известный гугенот

Анн дю Бур, пятнающий свой род,

Был арестован капитаном королевской стражи

Графом Монтгомери, а также

В Бастилию немедля заточен

И после на сожженье обречен!

Глашатай свернул пергамент и спрыгнул с помоста. Толпа прокричала «Да здравствует король», проклиная еретиков.

Мадлен захотелось исчезнуть. Анн дю Бур арестован капитаном Монтгомери! Последние слова отца обрели наконец смысл. Она заметила вдали очертания одетого в белое всадника, который ехал во главе вооруженного до зубов отряда, конвоируя арестованного.

Ноги у нее подкосились, и она почувствовала, как оседает на землю. В последний миг ее подхватили чьи-то руки.

– Эгей, красавица! – услышала она зычный голос глашатая.

Мадлен выпрямилась, оттолкнула его. Но он не отпустил, с тревогой глядя ей прямо в глаза.

– Я в порядке, сударь.

– Вы уверены?

Она кивнула, но это его, похоже, не убедило. Он поднял ее легко, словно свой барабан, и вынес из толпы. Потом поставил на землю в сторонке, пристально разглядывая. Ей стало не по себе.

– Это все из-за давки, – сказала она, показывая на людей. – Теперь мне лучше, сударь, спасибо.

Он удержал ее за запястье.

– Я буду на Гревской площади, когда его казнят. И знаю кое-кого, кто сдает балкон, чтобы удобнее было смотреть.

Она живо отняла руку.

– Зачем вы мне это говорите?

Он улыбнулся.

– Если захочешь увидеться вновь, на что я с удовольствием надеюсь…

Она поднесла руку к пересохшему горлу.

– И когда состоится казнь?

Он пробежался пальцами по натянутой коже барабана.

– Лишь Его Королевскому Величеству известен день этого торжества.

– И Монтгомери?

Глашатай нахмурился.

– Что – Монтгомери, барышня? Или вы тоже считаете его красавцем, как все прочие?

– Отнюдь!

И неважно, что она вовсе его никогда не видала.

Глашатай хлопнул по барабану.

– А меня, выходит, более-менее? – протянул он елейным голосом.

Толпа зевак шла на них.

– Прощайте, сударь.

Она высвободилась и скользнула в толчею, ловкая и неприметная, как кошка. Бежать. Бежать – вот единственное, что сейчас важно. Она вспомнила про письма, которые были при ней и могли бы ее выдать. Она достала их из-под корсажа и лихорадочно смяла. Потом пробежала по улице Вишневого Сада, спустилась под уклон до самой реки, подальше от Бастилии. Едва добежав до берега, она тут же бросила бумаги в Сену, глядя, как они осторожно ложатся на воду, а потом тонут, как все лелеемые до сих пор надежды.

Луиза

В этот ранний час Луиза следовала за королевой по пустым галереям. Их каблуки стучали по плитке пола. Екатерина Медичи решительным шагом миновала приветствующих ее дворцовых стражей. Пройдя западное крыло Лувра, они повернули к покоям короля.

– Взгляните, Луиза, скоро солнце взойдет, – заметила королева с горечью.

Луиза не ответила, зная, что этого не требуется. Монархиня продолжала сквозь сжатые от злости зубы:

– Знаю, я уже говорила не раз, но что делать: этого я проглотить не могу. Генрих обещал мне. Он знает, что я терпеть не могу старых зданий. Он обещал мне это крыло Лувра. Мне, мне! – повторяла она, показывая пальцем себе на грудь.

– Знаю, государыня.

Призраки прошлого тревожили королеву, и она предпочитала новые замки, где никто до нее не жил.

– А когда все работы завершились, помните, как она жеманилась перед ним? «Генрих, там такой чудесный вид на Сену!» Актриса! И ведь добилась, что он отрекся от данного слова.

– Знаю, государыня.

– Он ей ни в чем не отказывает. Она попросила замок Шенонсо, и он подарил ей Шенонсо. Она попросила сделать ее воспитательницей королевских детей, и стала воспитывать моих детей. Моих детей! – прорычала королева, стиснув зубы.

– Знаю, государыня.

– Она все умудрилась присвоить, кроме титула. Но она еще получит свое, время на моей стороне. Мы с Генрихом ровесники, а она на двадцать лет старше. В конце концов она ему наскучит.

Екатерина остановилась на ходу и глубоко вздохнула.

– Так я думала, когда прибыла во Францию. И была наивна, не знала, на какие чародейства она способна. А теперь – взгляните, Луиза! – это мне будто шестьдесят, а ей сорок.

– Вовсе нет, государыня!

– Да-да, certo[6], – продолжала королева. – Однако принимать ледяные ванны на заре мне было бы обременительно: слишком я люблю тепло камина и постели. А пытаться удержать Генриха – мне даже проще, что она занимает его своими потаскушьими талантами.

Луиза позволила себе улыбнуться. Королева вновь зашагала, продолжив:

– Даже если этого не заметно, ей все равно шестьдесят, и рано или поздно она испустит дух. Тогда-то придет мой черед властвовать над мужем. Мне лишь останется отобрать молоденьких девиц, которые согреют Генриху постель. Постельным премудростям их обучит кто-нибудь вроде вас, Луиза. Я слишком хорошо знаю, какой властью обладают женщины, чтобы недооценивать эту сторону.

– Надо полагать, государыня.

– Дуроножка рассказывала мне об одной непристойной книжке некоего венецианского итальянца, Аретино.

– Я ее знаю, государыня.

– Похоже, не в каждые руки ее стоит давать.

– Поэтому, государыня, я держу ее в своих.

– Оправдывает ли она такие слухи?

– Быть может, Ваше Величество желает самолично составить мнение?

– Ни в коем случае!

На подступах к покоям монарха шаги королевы сделались напряженнее. Из широких окон открывался потрясающий вид на реку, ласкаемую золотистыми лентами зари.

Стоявшая на посту стража преградила королеве путь, скрестив копья.

– Король не может принять.

– Откройте, именем королевы Франции! – воскликнула Луиза, выходя вперед.

Чем дольше молчали стражи, тем сильнее Екатерина закипала. Луиза порадовалась, что Лувр в этот час пуст.

– Ваши имена, господа? Король должен знать, кто помешал ему получить известия о собственных детях, – храбро солгала Луиза.

Стражники коротко переглянулись. Всем было известно, как дорожит король своими отпрысками.

Один из них поклонился:

– Я разыщу капитана, Ваше Величество.

Екатерина глубоко вздохнула, не скрывая раздражения.

– Идите же!

Луиза улыбнулась королеве заговорщически. Она надеялась вновь завоевать ее расположение.

Спустя мгновение по коридорам замка разнесся стук сапог со шпорами. Решительные шаги приближались. Наконец показался капитан королевской стражи Габриэль де Монтгомери с сопровождающими. Он все еще впечатлял Луизу своей статью, а особенно голубыми глазами, до того светлыми, что казалось, они лишены чувств. Однако, когда взгляд их останавливался на Луизе, он словно пронзал ее насквозь. Капитан изящно склонил перед королевой высокий стан.

– Я к вашим услугам, государыня.

Слова эти значили мало: единственным, кому он служил, был король и только король.

Поскольку королева не собиралась унижаться до повторения своего требования, Луиза взяла слово:

– Прикажите вашим людям открыть королеве двери, господин Монтгомери, – сказала она мягко.

Он взглянул на нее, чуть опустив веки и не склоняя головы. Боги наделили его красотой, а пожалованная должность – властью. Луизу бросило в жар. Но она выдержала взгляд Монтгомери.

Тот в конце концов сдался, повернулся лицом к королеве и, коротко поклонившись, махнул рукой стражам, чтобы они подняли алебарды и открыли дверь в переднюю. Екатерина прошла в нее, Луиза следом.

Задремавший в кресле королевский лакей вскочил на ноги и поклонился королеве.

– Открывайте! – приказала она ему.

Лакей повиновался, не успев опомниться. Королева вошла в спальню одна.

Луиза развернулась и чуть не ударилась о грудь Монтгомери, который проник в переднюю следом за ними. Она сухо приказала ему:

– Уходите, сударь!

Капитан пошел на нее, так что Луизе пришлось отступить к самой стене. Он стоял так близко, что она слышала, как участилось его дыхание.

– Луиза, посмотрите мне в глаза.

Юная женщина отказывалась вступить в поединок с его ледяным голубым взглядом, силу которого Монтгомери знал и с наслаждением пускал в ход с каждой новой жертвой. Но она была не из их числа.

– Ну же, довольно изображать испуганную невинность. Весь двор знает, что вам уже поздно.

Другая за подобное оскорбление отвесила бы ему пощечину, но Луизе не было дела до гуляющих на ее счет слухов. В этом – ее свобода.

Она подняла веки и жеманно захлопала ресницами.

– Чего вам нужно, сударь?

– Мне больше нравится, когда вы зовете меня Габриэль. В ваших устах мое имя – как любовный зов.

– Вам приятно верить в то, что вы сами себе вообразили.

– Разве, сударыня, вы станете отрицать, что я в вашем вкусе?

– Да, я отрицаю это. Прежние времена прошли. То было лишь заблуждение. Хорошо, что я поняла это вовремя.

Он положил ладонь на рукоять меча.

– Почему вы отказываете мне, сударыня?

– Да как вы смеете? После того, как сами разорвали помолвку!

Он помолчал, но потом заговорил вновь:

– Затем, сударыня, я предложил вам лучшее, что во мне есть. Зачем же вы это отвергли?

Луиза услышала, как в его мужественном голосе зазвучали унижение и злость. Но не дала себя запугать.

– Не беспокойтесь, та же участь постигла и тьму прочих претендентов.

– Однако я, сударыня, предлагал вам парадный вход в мою спальню.

– Просив сперва моей руки, вы затем добиваетесь лишь моего тела. Разве достойно это меня, достойно вас?

Вдруг он упал к ее ногам, поднял на нее блестящие глаза.

– Вы для меня – все. Стоя на коленях, я предлагаю вам, сударыня, свое сердце.

Луиза старалась не встречаться с ним взглядом.

– Как вы не понимаете? Вы просили меня ждать вас. И я ждала. Понапрасну. А теперь все, что вы можете предложить мне, – это бесчестье в вашей постели.

– Не бесчестье, сударыня, если вы выйдете замуж.

Луиза горько улыбнулась.

– Вот как вы решили привязать меня к себе. Так у вас будет сразу и жена, и любовница. Поздравляю, сударь, вы умеете мастерски устроить домашние дела.

– Я люблю вас, Луиза.

– И так-то мне это доказываете?

– Вы можете просить всего, что в моей власти, сударыня, и я поднесу это вам. Согласитесь на замужество, и мы будем счастливы в тени наших супругов.

– Слишком поздно, ваше сиятельство, я не выйду за того, на кого вы укажете.

Монтгомери встал на ноги и, вздернув подбородок, посмотрел на нее с высоты своего роста.

– И вот вы старая дева в двадцать девять лет. Мне вас жаль, – сказал он презрительно.

– Вам не понять, что женщина может предпочесть свободу узам брака; вы, как оказывается, такой же мужчина, как все.

Монтгомери приблизился к ней, вскипая.

– Никогда, Луиза, не смейте ставить меня в один ряд с другими. Я исключителен. Так же, как и вы.

– А я полагала, что я лишь жалкая старая дева.

Капитан едва себя сдерживал. Она догадалась по его глазам, горящим вожделением.

– Отойдите, Габриэль, – приказала она.

Даже не думая повиноваться, он прижался к ней всем телом, без стыда давая ей почувствовать свою мужскую силу, набухшую в шоссах. Но она не собиралась выдавать своего волнения. Он наклонился и прошептал ей:

– Мы с вами вместе росли при дворе, я перенял пост капитана стражи из рук отца, а вы – фрейлины королевы от матери. Разве вы не видите, что мы предназначены друг другу?

Она положила ладонь ему на грудь, отстраняясь.

– А вы, сударь, разве забыли, что вы женаты?

Глаза Монтгомери блеснули холодным огнем.

– То, что ваши любовники женаты, вас не беспокоит. Это, Луиза, уже всем известно.

– Как и то, что все мужчины – обманщики и трусы.

Луиза почувствовала, как все в нем вспыхнуло от такого выпада.

– Как вы смеете! Притом, что я…

– Не утруждайте себя перечислением ваших подвигов, мне нет до них дела.

– Вам больше нравятся поэты, которые служат дамам и королевству лишь своим пером, выходит так?

– А отчего нет? Их не упрекнуть в трусости, когда они подписывают сочинения своим именем, рискуя не угодить королю.

– Довольно, сударыня, а то вы кончите тем, что станете защищать еретиков.

Луиза занесла руку для пощечины, но он оказался быстрее и схватил ее за запястье.

– Я не позволю вам так себя оскорблять, – прорычала она.

Он рассмеялся. И заломил ей руку за спину, прижав к себе. Она тщетно отбивалась.

– Не будь я слабого пола…

– Слабого – это, сударыня, совсем не про вас.

В глазах Монтгомери вспыхнул дикий огонек. Он схватил ее за затылок и притянул.

– Пустите меня!

– А то что? Позовете стражу?

Чем сильнее она его отвергала, тем больше он ее желал. Таковы были все мужчины. Чем Луиза и пользовалась, чтобы соблазнять их, за исключением Монтгомери. Он, без сомнения, был самым красивым дворянином на королевской службе, но также и самым заносчивым.

– Вы не слышите моих слов? Я навсегда останусь свободной женщиной, свободной брать и бросать мужчин, каких вздумается и когда вздумается.

Она чувствовала возле самых губ его жаркое дыхание.

– Раз вам якобы так дорога подобная свобода, я дам вам ее, клянусь, – сказал он.

Луиза презрительно поморщилась.

– Габриэль, я никогда не буду вам любовницей, а следовательно, никакое разрешение мне от вас не потребуется.

– Раз так, то и я обойдусь без вашего.

Он поцеловал ее, так крепко притиснув к себе, что ей было не вырваться. Он мог бы взять ее тут же, прямо в передней, перед самим королем, если тот вдруг выйдет из спальни. Чем больше она отбивалась, тем крепче становилась его хватка. Она позволила его языку пробиться между зубов и тут же как следует сжала челюсти. Он отпрянул, выпустив ее.

– Вы меня укусили!

– Разумеется! И это меньшее, чего вы заслуживаете: я бы скорее поцеловала жабу, – отвечала она, переводя дух. – И, несмотря на все отвращение, какое мне пришлось бы перебороть, я проделала бы то же самое с гораздо более значимой частью вашего тела.

Она вытерла рот платком. Он смотрел на нее в бешенстве.

– Если я внушаю вам такой ужас, Луиза, значит, вы не любите мужчин.

Она расхохоталась от такого свидетельства непомерной гордыни. Он снова пошел на нее, сжав кулаки, – глаза его пылали едва сдерживаемой яростью.

– Признайтесь, Луиза, вы из сторонниц Сапфо.

– Когда же вы усвоите, достопочтенный граф Монтгомери, что вы попросту мне не нравитесь?

Титул его и фамилию она выговорила так, словно это брань.

– Я смою это оскорбление, сударыня, как подобает мужчине по отношению к женщине. Клянусь вам в этом.

Он поклонился, держась прямо, и вышел. И бряцавший о набедренник меч казался не таким опасным, как злость, которую он уносил в себе.

Екатерина Медичи

Шторы в спальне короля еще были задернуты, и в ней царил полумрак.

В кровати под балдахином лежала, прикрыв глаза, Диана де Пуатье: одна, укрытая до пояса простыней. Носком ноги она поигрывала с шелком обоев.

– Чему я обязана честью видеть вас у себя, Ваше Величество? – спросила она, даже не взглянув на королеву.

– Я ищу короля, своего мужа, сударыня.

Диана простонала.

– Ну хватит, Генрих. К тебе твоя супруга.

Она отдернула простыню, и между ее бедер обнаружилась голова короля Генриха II. Он встал, вытер рот рукавом и, в одной рубахе, шагнул к королеве. Он взял было ее руку, чтобы поцеловать. Но Екатерина сухо и с достоинством отняла ее, скрывая отвращение.

Генрих отошел умыть лицо в тазу, где плавали цветочные лепестки.

– Вы пришли как раз вовремя, сударыня, – сказал он, стряхивая с рук воду. – Мирный договор с Испанией предполагает и иной союз. Наша старшая дочь Елизавета станет испанской королевой.

Он рьяно вытерся чистым полотенцем, которое протянул лакей.

– Вероятно так, сир, ведь она обещана наследнику испанского трона. Но король Филипп Второй еще жив, и его сыну придется подождать своей коронации.

– Дипломатия решила иначе, сударыня. На Елизавете женится сам Филипп Второй.

«Немыслимо!»

– Но и шести месяцев не прошло с тех пор, как он похоронил свою вторую супругу.

– Наша дочь сможет утешить его.

От одной мысли об этом Екатерина сжала кулаки.

– Нареченный Елизаветы – принц, – повторила королева. – Филипп Второй крадет невесту у собственного сына. Он ничего не чтит!

Генрих снял рубаху и бросил ее на пол. Лакей метнулся поднять ее и подал ему новую.

– Французское королевство выиграет от такого союза, поскольку Елизавета станет королевой сразу же после свадьбы.

«Моя Елизавета с этим старикашкой – ни за что!»

Екатерина кипела гневом, но сдерживала себя. Как испанский король только смеет вырывать Елизавету из-под носа у собственного сына? Вот это гонор! А она должна соглашаться на все, как ее муж, король Франции? Ну уж нет!

– Почему же тогда не Маргарита? – спросила она совершенно спокойно.

Диана встала с постели и прошла перед королевой, притягивая взгляд монарха наглой, великолепной наготой. В свои шестьдесят она по-прежнему оставалась для Генриха самой красивой женщиной королевства. Чтобы понять это, Екатерине не нужно было глядеть на нее. Она знала и так. Уже двадцать шесть лет знала это и сносила. Она была королевой Франции, но властвовала над ее мужем Диана; недаром ее прозвали «больше, чем королева». Фаворитка резко распахнула шторы, чтобы пламенеющие лучи зари окутали ее тело.

– Ей всего шесть лет, – напомнила Диана с сочувствием в голосе, словно родная мать забыла возраст дочери.

Но королева нарочно стояла к ней спиной.

– Марго слишком юна, – подтвердил Генрих. – Разница в возрасте с Филиппом Вторым…

Екатерина прервала его язвительно:

– Не знала, что вас хоть сколько-то заботят такие нюансы.

– Вы правы, не заботят, – улыбнулась Диана, обнимая любовника.

– Елизавета уже в том возрасте, когда выходят замуж, – настаивал Генрих.

– Ей не исполнилось и пятнадцати! – возразила Екатерина.

– Как и вам, сударыня, когда вы за меня вышли.

– Но, сударь, мы с вами были ровесниками.

– Были и остаемся, – рассмеялся король.

– Нет-нет, для нас, женщин, бывает, год идет за два, – вклинилась Диана.

Генрих окинул взглядом тело Екатерины и погладил фаворитку по щеке:

– Золотые слова, радость моя.

Екатерина едва сдержалась, чтобы не хлестнуть ее по щеке, которую только что ласкал Генрих.

«До чего слабы мужчины перед красивой женщиной!»

– Филипп Второй – старик, – не отступалась королева.

Генрих рассмеялся.

– Ему всего тридцать два года.

– Две предыдущие его супруги умерли в цвете лет. В обоих случаях наблюдались по меньшей мере подозрительные совпадения. Поговаривают об отравлении.

Король утомленно вздохнул.

– Я говорю вам о законах дипломатии, а вы рассказываете мне сплетни.

«Как же, “дипломатия”! Он просто соглашается на все, о чем ни попросит этот испанский пес».

– Если с Елизаветой что-то случится, вы мне за это ответите, сир!

– Я держу ответ лишь перед Богом, сударыня, – отрезал он.

– Да будет так! – сказала она, призывая судьбу.

Только выходя из передней, она вспомнила истинную причину, зачем ей нужно было видеть Генриха: из-за предсказания Нострадамуса. Но была так зла, что поймала себя на желании, чтобы рок свершился.

Генрих II

Диана прижалась к спине Генриха II обнаженным телом. Но, сам не зная почему, он чувствовал беспокойство. Он приказал подать ему вина и протянул Диане халат. Хотя она совсем не испытывала стыда, выставляя напоказ свое тело богини, его всегда покалывала ревность. Однако подобные предосторожности не имели смысла: они были тем нелепее, что все замки Франции ломились от картин и скульптур обнаженной Дианы в образе богини-охотницы. Весь двор был в курсе анатомии его любовницы в мельчайших подробностях.

Когда лакей вернулся с подносом, Диана его отослала. Она своей рукой налила напиток в бокал.

– Генрих, ты пьешь слишком много.

– Оставь.

Он залпом осушил бокал и вновь протянул его фаворитке. По тому, как вздрогнули ее тончайшие брови, он понял, что она недовольна. Вздохнув, Диана вновь наполнила бокал. Он выпил вино до дна.

– Отправить мою малышку Марго в Испанию, в когти этому чудовищу!

Диана взяла бокал из его рук и поставила на ореховую консоль. Он провел рукой по ее плечам. Он знал, что она надеется отвлечь его. Но хотя ладонь его была мягка, все его мышцы напряглись так, что даже ей не успокоить. Приход королевы, осквернивший их столь драгоценное уединение, разжег у него в груди пламя гнева.

– Я ведь знаю, каково быть ребенком при испанском дворе!

Диана прильнула к нему. Она не любила, когда он пускался в воспоминания. Ей часами приходилось утешать его после кошмаров, повторявшихся каждую ночь. Она обхватила руками его голову. Такими нежными руками.

– Все в прошлом, Генрих. Не думайте об этом более.

Он высвободился. Чтобы прогнать из души темные тучи, ее заботы было мало.

– Вы правы. Налейте мне еще того чудесного эликсира забвения.

Диана пропустила просьбу мимо ушей.

– Желаете, чтобы я сходила за Марго, сир?

– Да, пожалуй.

Фаворитка вышла, скользя по паркету. Генрих с самого первого дня любовался ее походкой. Она плыла, точно лебедь по спокойным водам пруда. У Дианы всегда был дар усмирять его тревоги. Она была его тихой гаванью, где он всегда пребывал в сохранности, в радости и неге. Разговоры, которые они вели после занятий любовью, были проникнуты ее умом и знанием премудростей политики и помогали ему принимать подчас трудные решения, например приговаривать еретиков к смерти. Народу нужны ориентиры, говорила она. И была права, в этом Генрих не сомневался. Разве не с его отца, Франциска I, начались первые костры?

Генрих налил себе еще бокал, по самый край. Полюбовался на гранатовую жидкость в лучах рождающегося дня.

Да, все в прошлом, Диана права. Но долгое время воспоминания Генриха плавали у самой кромки и выныривали порой без предупреждения.

Ему было шесть, когда король, его отец, был пленен Карлом V, потребовавшим подписать капитуляцию, а также выкуп в два миллиона золотых экю с солнцем[7]. В ответ Франциск I решил отречься от престола в пользу своего старшего сына, которому было всего десять лет, поручив регентство собственной матери, Луизе Савойской. Благодаря такому ловкому ходу он становился рядовым пленником, без власти и без особой ценности.

Озадаченный Карл V вынужден был вступить в переговоры со своим августейшим узником, отговаривая его от отречения. Спустя год, проведенный в мадридском плену в долгих и последовательных переговорах, Франциск I согласился обменять свою свободу на выкуп в миллион двести тысяч золотых экю с солнцем. Однако Карл V навязал ему жестокое условие: его сыновья – десятилетний наследник Франциск и восьмилетний Генрих – должны были отправиться в Испанию в качестве заложников, пока вся сумма не будет уплачена. Генрих лишь годы спустя узнал подробности этого торга от своей наставницы Дианы де Пуатье.

Так дети и отправились в Испанию. Генрих помнит, как бабушка провожала их до границы. Старший брат держался с достоинством, но сам он от тревоги не мог совладать с дрожью.

– Генрих, ты французский принц. Таков твой сыновний долг – вернуть нам твоего отца, великого короля Франциска.

Каким же великим должен был быть его отец, чтобы он один стоил сразу двух принцев крови. Он втайне надеялся, что хватит одного его старшего брата, наследника короны. Но при этом также чувствовал унижение от мысли, что сам он ничего не стоит. Несмотря ни на что, Генрих гордился, что тоже внесет свой вклад в освобождение отца, короля Франции.

Всю дорогу сердце его глухо стучало в груди, и каждый новый удар спорил с предыдущим: раз – от страха, другой – от гордости. Старший брат рассказал ему по секрету, что король Испании предложил заменить младшего, то есть его, Генриха, пятьюдесятью лучшими офицерами и военачальниками Франции, но бабушка предпочла отправить внука. Юный Генрих затаил тогда на нее обиду и злость. Но позже понял, что она, как дальновидная регентша, не хотела разоружать королевство, а также лишать себя ценных советников, которые помогли бы ей править, случись что-нибудь с королем.

Обмен происходил на реке Бидасоа. Испанцы не дали отцу прижать детей к сердцу. После года разлуки Генрих едва узнал его. Франциск I дал детям обещание, глядя в глаза:

– Скоро вы будете свободны!

Генрих поверил. Увы, французскую землю он увидел лишь спустя четыре долгих года, самых долгих за всю его жизнь.

Французских дворян, которые должны были оставаться у них в услужении, отослали назад. Королевских детей заточили в крепость, где им прислуживали исключительно испанцы. Говорить между собой по-французски им запрещалось. Темница была холодная, пол твердый, пища скудная. Им не давали сменной одежды. Время шло, дети росли, а их одеяние все больше превращалось в лохмотья, над которыми потешалась стража. Генриху хотя бы достались обноски брата, пока они совсем не истлели. В конце концов испанская королева узнала, в каких суровых условиях их держат, и велела выдать им на зиму теплое платье.

Генрих думал, что отец забыл про них или отказался выплачивать выкуп. Он привязался к одной крысе. Когда это заметила стража, они отняли ее, несмотря на все его слезы. Вечером, впервые за много недель, французским принцам досталось по куску мяса в прибавку к обычному ужину.

На самом деле в течение этих лет Франциск I занимался тем, что собирал выкуп, привлекая весь народ. Со всей Франции стекались экю, дукаты, су и соли. Затем нужно было обеспечить защиту драгоценного обоза. Тридцать мулов везли на себе наполненные доверху сундуки. Сотне отборных солдат было поручено сопроводить сокровище до испанской границы. Перед тем, как пересечь ее, они сделали остановку в Байонне, разгрузив мулов, чтобы испанцы проверили груз. Содержимое сундуков высыпали на огромные зеленые ковры, и подсчет продлился несколько дней по причине разнообразия монет. И все же в конце оказалось, что не хватает двадцати пяти тысяч экю. Капитан от французов настаивал, что это ошибка, испанский посол кричал про кражу. Пришлось призвать правителя Байонны, чтобы добрать сумму. Наконец Карл V подписал указ об освобождении юных принцев.

Генрих с братом четыре года не слышали родной речи, так что, когда французский дворянин вошел к ним и сообщил, что они свободны, пришлось звать стражника, чтобы тот перевел эту добрую весть на испанский.

Бабушка, сопроводившая их четыре года назад, тоже прибыла их встретить. Чтобы замести следы, испанцы облачили принцев в роскошные одежды и усадили на великолепных белых коней. Но наряды висели на тощих телах, и оба с трудом держались в седлах после стольких лет без физических упражнений. Бабушка не сдержала слез.

Обратный путь в Фонтенбло являл собой череду празднеств в каждом попутном городе. Но если к наследнику быстро вернулся вкус к жизни, Генрих, напротив, пребывал в потерянном состоянии: его мучили кошмары, он чурался всего и часто жаловался. К еде он едва притрагивался, боясь, что его отравят. Дичь, которую ему подавали, обретала в его глазах очертания крысы. Случалось, он внезапно отодвигал тарелку или сразу после пира его рвало. Все утешали друг друга тем, что ему, по счастью, не править. В одиннадцать лет он выглядел на девять и с трудом соглашался на навязываемые ему тренировки, призванные вернуть телесную крепость.

Выходил он из этой прострации, казалось, лишь в присутствии одной придворной дамы, Дианы де Пуатье, чья красота завораживала его так, что он не сводил с нее глаз. Франциску I пришла мысль попросить ее заботиться о юном принце. И свершилось чудо, какого не смогли принести все молитвы. В ее обществе к Генриху вернулась улыбка, он вновь согласился выезжать на охоту. Когда Диана пришла к королю и объявила, что его сын смотрит на нее как на женщину, Франциск I дал ей свое одобрение, коль скоро это укрепляет и утешает Генриха. Когда она возразила, что старше его на двадцать лет, король указал на ее опыт. Когда же напомнила, что у нее есть муж, король, ссылаясь на почтенный его возраст, сказал, что зеленый юноша и ей самой пойдет на благо. То, что последовало, превзошло все ожидания. Диана стала учить его всему, что касается жизни, и в том числе его родному языку, который Генриху, уже открывшему для себя телесные утехи, нужно было осваивать заново. Будучи младшим сыном, Генрих не чувствовал на себе бремени наследственных обязательств. И переживал любовь в безграничном блаженстве, сияющий и счастливый. Он даже лелеял надежду, что отец согласится на их с Дианой брак, когда она овдовеет. Но после уплаченного Испании выкупа королевство нуждалось в деньгах. Так что спустя всего три года после возвращения из Мадрида Франциск I выбрал Генриху в жены Екатерину Медичи, обладательницу первого на всю Европу состояния. Диана надеялась, что такой союз поможет Генриху побороть комплекс вины за то, что он так дорого обошелся Франции, тогда как, будучи младшим сыном, не был нужен сам по себе. Но напрасно. Лишь ее руки могли укротить ночные страхи юного принца в натопленной спальне.

Некрасивое лицо итальянской принцессы лишь отваживало от сближения с нею. Двор убеждал себя, что со временем ее красота еще расцветет, как гадкий утенок превращается в лебедя. Но этого не случилось. Несмотря на двадцатилетнюю разницу, Генрих продолжал смотреть лишь на Диану де Пуатье. Все привыкли к их паре, которую, казалось, связывает настоящее и взаимное чувство.

Их счастье могло бы длиться и дальше, если бы не вмешалась судьба. Спустя три кратких года старший брат Генриха умер, выпив стакан ледяной воды. Настолько неожиданную смерть объясняли не иначе как отравлением. Подозрение тут же пало на Екатерину Медичи, тем более что подавший бокал слуга был итальянцем, а смерть наследника была ей выгодна напрямую, поскольку делала ее мужа будущим королем. Но так как Франциск I питал особую привязанность к своей невестке, а девушка в семнадцать лет не способна сплести подобный заговор, Екатерина вышла из этого дела незапятнанной. Что до подавшего кубок, то после надлежащих пыток, под которыми он не признал злого усмысла, его четвертовали на Гревской площади. Генриха же повышение до ранга престолонаследника ввергло в хандру, облегчить которую было под силу, опять же, лишь Диане.

* * *

Генрих допивал бокал, все еще блуждая в мыслях, как вдруг в спальне заискрился веселый детский голосок.

– Отец, вы хотели меня видеть?

Малышка Марго была сокровищем, бесконечно излучающим радость. Диана часто звала ее, когда не могла разогнать тоску монарха собственной нежностью. Стоило малышке появиться, как лицо Генриха озарялось, глаза блестели так, как никогда не блестели с другими детьми, даже с сыновьями. Марго, вся из светлых кудряшек и розовых щечек, пухлых, как бархатистые персики, была озорной и игривой принцессой.

Едва увидев ее в дверях, босую, в кружевной сорочке, Генрих улыбнулся и раскрыл ей объятия. Марго побежала к отцу и так резво бросилась ему на шею, что Генрих повалился на кровать.

– Сколько в тебе силы, дочь! В таком маленьком теле – и не поверить.

– Я любую дикую лошадь могу укротить! – сказала Марго без тени сомнения.

– Правда?

Диана улыбнулась.

– Посмотрим же, – продолжал Генрих, становясь на кровати на четвереньки.

Марго с серьезным видом расправила плечи и приказала, вытянув руку:

– Лошадь, пригнись.

Генрих заржал, но послушался. Девочка довольно залезла отцу на спину. Она взялась за распахнутый ворот как за поводья и вонзила пятки отцу в бока.

– Вперед! – скомандовала она.

Генрих, выпрямив шею, спокойно пополз по кровати. Марго пришпорила его пятками.

– Быстрее, быстрее!

Он ускорился и предупредил:

– Держись крепче!

Он соскочил на пол, едва не уронив дочь. Но Марго, хохоча, повисла у отца на шее.

Генрих поскакал по комнате под ее чистый детский смех. Он картинно вскинулся на дыбы, но Марго обхватила отца ногами за талию, а руками – вокруг горла. И не ослабляла хватки.

Диана, глядя на них, тоже засмеялась.

Генрих повалился на пол, перекинув дочку себе на живот.

– Браво, моя принцесса, я сдаюсь!

– Видите, отец, у меня самой все отлично получается.

– Знаю, дочь моя. Пусть сохранит Господь вам эту силу!

– А как же иначе? – наивно спросило дитя.

Диана перекрестилась и молитвенно сложила руки, не теряя улыбки.

– Бегите одеваться, дочь моя. Воспитательница отведет вас.

Марго дала руку Диане и пошла за фавориткой, помахав на прощание отцу. Генрих провожал ее взглядом до тех пор, пока она не скрылась в коридоре.

«Отдать этого ангела Филиппу II, этому испанскому черту? Ни за что!»

Он решительно встал и приказал:

– Созвать мой Совет!

Габриэль

Когда Габриэль де Монтгомери вышел из передней короля, у него неистово чесались кулаки.

«Я еще заполучу эту женщину!»

Нехотя он вынужден был признать, что сам точь-в-точь как упомянутые Луизой мужчины: чем неприступнее казалась ему крепость, тем яростнее хотелось ему взять ее штурмом и покорить.

Заглядывая глубже внутрь себя, он замечал, что неудовлетворенное желание безмерно умножает его силы. Он чувствовал себя непобедимым. От одной мысли столкнуться с Луизой один на один, прижать ее к себе – и как бы она отбивалась тогда, лежа под ним, – кровь в его жилах пульсировала сильнее.

Конечно, он был женат на нежной и любящей женщине. Но что для человека его закалки нежная и любящая женщина? Ему нужна достойная соперница. Ему нужна Луиза де ла Беродьер. Еще когда они играли детьми, он решил, что Луиза будет его. Его тело помнит их шуточную борьбу, в которой она не робела. Он пообещал жениться на ней, но отец его решил иначе. Сам будучи вдовцом, он женился на богатой вдове, поставившей условие, что Габриэль возьмет в жены ее дочку, немощную сиротку, с которой мать боялась разлучаться.

Такой уговор устраивал всех, кроме Габриэля. Но выбора у него не было.

Гордость помешала ему открыть Луизе правду. Он сделал вид, что намерение жениться исходило от него, и предложил ей стать любовницей. Но она отвергла все его подарки, один великолепнее другого, и ответила отказом.

Ее отказ стал известен всем. Несколько месяцев об этом судачил весь двор. Отец упрекнул его, что он ухаживает за той, которая его не хочет. Скорбя и стыдясь, Габриэль с головой ушел в военное ремесло, совершенствуясь в нем день и ночь, и получил ранение, которым вернул себе уважение всех. За исключением Луизы, которой поэзия была интереснее павших на поле битвы героев.

Габриэль не признал поражения. Он заказал Ронсару любовные стихи; Луиза, разоблачив этот нехитрый обман, пригласила поэта в свою постель, где он, по слухам, целую ночь опылял свою «милую розу». Хуже всего было видеть, как она перешучивается со всеми своими любовниками, – каждый раз это звучало оскорблением его несбывшейся любви.

Отныне ему оставалась лишь сила. Подход, недостойный дворянина его положения, однако его страсть не слушала доводов. Луиза не оставляла ему выбора.

Монтгомери лишь ждал подходящего случая.

Клодина

Клодина грезила о ночи любви. Она не знала всего, что скрывало это выражение, однако в нем точно была любовь. А это было главное. Она представляла, как любовь расцветает при робком свете луны, в тени балдахина, скрывающего несказанное блаженство. От таких мыслей она покраснела. И огляделась украдкой. Толп ее свадьба не собрала. Подруга Мария Стюарт как будущая королева Франции не могла снизойти до того, чтобы присутствовать на ней, не нарушив приличий. Барон де Рец был недостаточно знатного рода.

Сидя за свадебным столом, муж пожирал Клодину глазами. Любовь никак с ним не вязалась. Почему судьба, предрекавшая блестящую будущность, бросает ее прозябать в постели этого противного старика? От отвращения ее передернуло. Теперь ей никак от него не сбежать, если только Провидение не осчастливит ее внезапной смертью мужа. Она тут же отогнала эту преступную мысль.

Стоял такой зной, что она потела в свадебном платье. Она пригладила рукой креп – дорогую ткань, которую мать тщательно выбирала. Она терпеть не могла эту бронзово-красную ткань, переливающуюся на солнце. День шел, и запахи пота крепчали, отчего недолго было и упасть в обморок.

Мать, с видимым облегчением оттого, что пристроила дочь, смеялась после каждого глотка.

«Зачем эта женщина так много обучала меня культуре и наукам, если все равно выдала за невежду?»

Еще в детстве, глядя, как ветеринар лечит охотничьего пса, Клодина загорелась разного рода науками. Мать поощряла ее удовлетворять этот голод, повторяя любимую фразу: «Дерзай, дочь!» Клодина понимала, как несказанно ей повезло. Но сегодня той эпохе пришел конец.

– Я вам рассказывал, крошка моя, как заполучил вашу руку?

Клодина помотала головой, не в силах разжать челюсти. От гнилостного дыхания старого супруга ее мутило. Когда он говорил, она старалась не смотреть на его черные зубы с обнаженными корнями.

– Я был призван на аудиенцию к монарху, вместе с другими сражавшимися за него доблестными воинами, которым он хотел даровать награды – земли, титулы, чины с ежегодным жалованьем. Госпожа Диана де Пуатье бесцеремонно стояла подле короля. Я слышал, как она пересказывает ему новые издевки придворных над королевой. Она делала вид, что возмущена, однако никто не обманывался. Когда я подошел, она сказала: «Ваша милость, чему мы обязаны удовольствием принимать вас?»

Клодина представила, как барон, с грязноватым плоеным воротником и покатым подбородком, из-за которого лицо напоминает куницу, с трудом сгибается в поклоне, на который, должно быть, больно смотреть. Еще немного, и его бы добили, как хромого коня.

– Я ответил со скромностью: «Сир, если угодно будет Вашему Величеству вспомнить военные походы, которые вел я в юности при вашем отце, великом короле Франциске I, да упокоит Господь его душу, то нынешний мой быт, увы, отнюдь не столь успешен. Только что лишился я дражайшей супруги Дианы, погибшей в родах». При этих словах я как бы повернулся в сторону фаворитки, носящей то же имя. «Ребенок также не выжил, из-за чего, сир, в свои почтенные лета я по-прежнему не имею наследника. Оттого и пришел я просить у Вашего Величества позволения жениться вновь». И поверите ли? Король тут же позволил!

Клодине казалась жалкой его похвальба «почтенными» шестьюдесятью четырьмя годами. Но еще больше она жалела себя.

– Я сказал королю, что в выборе супруги мне нужно его одобрение.

– Неужели? – ответила Клодина.

Барон, казалось, все больше распалялся от собственного рассказа.

– Я заметил, как заинтересовалась одна герцогиня, когда король спросил, кто же счастливая избранница.

– Счастливая избранница…

Барон положил на предплечье Клодине мокрую ладонь.

– Да, моя крошка. Осознаете, какая вам выпала удача, так ведь?

Клодина, изобразив улыбку, отняла руку.

– И я ответил, что мой выбор пал на одну из фрейлин Ее Величества, – продолжал он. – Видели бы вы лицо фаворитки!

Очевидно, все, что касалось королевы, казалось ему значительным.

– Это мадемуазель Клодина де Клермон, сир, – выдохнул барон.

Клодине показалось, что подбородок барона де Реца еще глубже ушел в шею, оттого что пришлось назвать ее девичью фамилию. Тот, кто был теперь ее мужем, склонился к ней и дохнул винными парами:

– Вы знали, голубка, что в юные годы я имел виды на вашу матушку? Король дал бы мне и ее руку, но, поразмыслив, я сказал, что предпочитаю дочь!

Он расхохотался, широко разевая рот.

Забыв об отвращении, Клодина повернулась к нему:

– Так ведь вы и правда годитесь мне в деды, барон!

– Вполне возможно, сударыня. Именно поэтому я и просил короля ускорить нашу свадьбу.

Клодина разглядела в его глазах игривый огонек. Диана де Пуатье и сама вышла за старца в совсем нежном возрасте. Клодина догадывалась, с каким удовольствием представляла фаворитка юную фрейлину королевы в иссохших руках старого развратника. Сколько мрака нужно скопить в душе, чтобы желать другим юным девушкам пройти через то же, что выпало пережить самой.

Барон де Рец сжал Клодине руку.

– Старый воин, который столько послужил короне, заслуживает подходящей награды, крошка моя. Король завершил аудиенцию словами: «Берите дочь, она ваша!»

Смеясь, он поднес руку юной супруги ко рту и поцеловал. Клодину передернуло с головы до пят.

Виолы не попадали в отбиваемый тамбуринами ритм. Клодине хотелось разломать все инструменты на дрова. Она кипела от гнева. И не знала, как от него избавиться. Или как его изрыгнуть? На кого? На мать, которая скрыла тайну ее рождения, тем самым обрекая на раннее замужество? На мужа, который сияет довольством, как охотник, поймавший добычу, даже не успев устать? Свадебная музыка превратилась в жуткую разноголосицу. Все эти хороводы и танцы вызывали в ней лишь гадливость со злобой. Почему она не может насладиться хотя бы этими последними праздничными минутами? Она попробовала вновь сосредоточиться на музыке. Но ей казалось, что музыканты играют про то, как ловко провел ее муж и как похоронит теперь заживо в своем замке, где вместо любви царить будет ревность.

* * *

Когда Клодине пришлось остаться наедине с мужем, она из гордости не показала ни страха, ни неприязни. Она стояла посреди спальни прямо, в едва примятом платье.

– По взгляду вашему я вижу, что вас обучали, как горделивых негодниц.

– Сударь, гордыня есть грех, и я никогда…

– Молчать, женщина, когда я говорю! – крикнул он, и в воздухе свистнула плеть.

Клодина вздрогнула. Она только сейчас заметила это орудие и с тревогой думала о том, для какой надобности оно висело в спальне новобрачных. Удивившись вольности его выражений, как и появлению плети, она предпочла послушаться.

– Всему учить заново, – проворчал барон де Рец.

Клодина хотела возразить, что ему не в чем ее упрекнуть, но промолчала.

– Помните ли вы, мадам де Рец, – произнес он по слогам, – те слова, что сказали перед Господом?

Она собиралась ответить, но он продолжил сам:

– «Долг ваш уважать того и повиноваться тому, кто оказал вам честь, взяв в жены, и кто отныне…»

Он потряс плетью, веля ей закончить фразу.

– «…ваш владыка и господин», – прошептала она сквозь зубы.

Он замахнулся на Клодину плетью, но она успела отпрянуть, так что он, промахнувшись, чуть не упал. Нервы у нее были так натянуты, что она едва не рассмеялась. Он повернул к ней багровое от гнева лицо.

– Тебе смешно, безмозглая ты птаха?!

– Нет, сударь, отнюдь. Клянусь вам.

– Иди сюда, уж я научу тебя хорошим манерам!

Он схватил ее за волосы, притащил к постели, заставил встать на колени. Держа так и прижимая лицом к шелковому стеганому одеялу, он задрал кружевное платье и выпорол ее плетью по голым ягодицам, как порют детей. Ткань, в которую Клодина впилась зубами, заглушала ее крики. Не давая подняться, он придавил ее сверху коленом. Она всхлипывала, и собственные рыдания душили ее: воздуха не хватало. Казалось, пытка никогда не кончится. Она силилась понять, за какую провинность с ней так обращаются. Ей казалось, что она умрет, задохнется под весом истязающего ее мужчины.

Вдруг пытка прекратилась: он выпустил ее, пыхтя как старая, выбившаяся из сил кляча. Клодина свернулась в постели, ничего не видя из-за слез. Но он не дал ей опомниться. Он сдернул с нее великолепное подвенечное платье, разорвав его безо всякого стеснения. Сам он уже успел раздеться. Клодина невольно отвернулась, чтобы не смотреть на его обрюзгшую морщинистую плоть. Он схватил ее за лодыжки, грубо раздвинул ноги и обрушился сверху всем своим весом. У нее перехватило дух. Но боль в истерзанных плетью ягодицах вернула к действительности. Она пыталась сопротивляться, но не смогла. Не успев понять, что происходит, она вдруг почувствовала, как ее пронзили. Она вскрикнула. Сквозь слезы она видела, как палач довольно смотрит на нее звериными глазами. Его огромные руки стиснули ей грудь, впиваясь ногтями. Потом он начал дергаться.

«Что с ним?»

Движения его ускорились, будто в исступлении, и каждый новый толчок, встряхивая ее, нес невыразимую муку. Клодина заподозрила, что он, быть может, внезапно сошел с ума, раз так странно трепыхается на ней.

– Мне… от вас… больно… – сумела выговорить она.

– Замолкни, ты теперь моя! Слышишь?!

Он закрыл ей рот ладонью, а второй обхватил шею. Клодина вся напряглась. Впервые в жизни она ощутила себя в полной власти мужчины, который может вмиг убить ее, стоит ему захотеть. И этот мужчина – ее муж.

Дышать ей было трудно, но она больше не сопротивлялась. Он просто хотела, чтобы все кончилось. Включая ее жизнь, если нужно. Лишь бы конец. Из-за сумбура в голове молиться она не могла. Ни одного ободряющего слова не протискивалось в ее ум. Ни единой мысли. Она просто хотела, чтобы все кончилось.

– Мне больно, – прошептала она.

– Не волнуйся, уже почти все.

Она не знала, что это значит. Он забился на ней еще более рьяно. Ей казалось, что кожа на спине стерта, сгорела, кровит. Вдруг он замер, издав хриплый, совсем не человеческий крик.

«Он умирает!»

Он обмяк на ней разом. Клодина в панике попыталась его стряхнуть, но он был слишком тяжел. Так и она умрет за ним следом, от удушья. Вдруг тело ее мужа вздрогнуло от бычьего храпа. Он был жив. Клодина ощутила облегчение. И тут же сердце раздалось от другого, нового чувства, заполнившего всю грудь, все ее существо: то была ненависть, жаждущая крови.

Барон приподнял сырую от пота голову и вяло улыбнулся со стеклянным взором.

– Ну вот, голубка моя, я посвятил вас в женщины.

Франсуа де Гиз

– Почему в этих фехтовальных залах всегда такой холод? – прошептал кардинал Лотарингский, кутая плечи в меха. – Но мне нужно говорить с вами, так что приходится являться туда, где вы.

Герцог де Гиз взглянул на младшего брата с любопытством. Шарль даже посреди лета умудряется жаловаться на холод. Франсуа опустился в кресло, пока слуга снимал с него набедренники и легкую кольчугу. Мышцы болели после тренировки, на которой учитель фехтования его не щадил. Другого бы сразила усталость, но только не его. Он был человеком недюжинной силы, дубом, который не повалить никаким штормам.

– Вы пришли в самый раз, дальше тренироваться будет Генрих, причем с высоким гостем.

Генрих, старший сын герцога де Гиза, уже подпрыгивал от нетерпения, готовый драться с мастером. Последний вышел бравым шагом на центр зала. Казалось, даже стены дрожат, когда он проходит рядом. Это был капитан королевской стражи граф Монтгомери собственной персоной. Герцог де Гиз пригласил его оценить сноровку своего сына. Монтгомери поклонился кардиналу Лотарингскому, затем, еще почтительнее, герцогу де Гизу. Монтгомери и де Гиз оба были внушительного роста, однако граф вдобавок отличался завораживающей красотой, тогда как светловолосый герцог пугал своим видом великана с уродующим щеку длинным шрамом, полученным в боях с англичанами.

– Ваша светлость, для меня честь обучать сына героя Кале[8].

Герцог подошел и без церемоний обнял капитана, звонко похлопав его по спине.

– Граф, это для меня честь приветствовать того, кто спас монарха от рук еретика.

Отступив на шаг, они обменялись взаимно восхищенными взглядами.

– Я лишь исполнял свой долг, ваша светлость. Однако мне лестно, что вы вспомнили тот случай двухлетней давности.

– С тех пор вашими стараниями ни один демон из их числа не приближался к королю.

Герцог оглянулся на сына. Лицо Генриха де Гиза сияло улыбкой от радости, что такой доблестный воин, как граф Монтгомери, оказал ему честь поединком. Отец заметил – не без удовольствия, – с какой гордостью вздымается его грудь.

Генрих де Гиз, еще мальчик, был вылитой копией отца и телом, и духом. Впрочем, мальчик – совсем не идущее к нему слово. В девять лет он выглядел на все двенадцать. Он управлялся с мечом лучше любых сверстников и мог без труда целый день провести в седле. Нрава он был несгибаемого и не уступал ни в чем, как и отец. Генрих безмерно восхищался родителем. И не мог дождаться, когда же тот возьмет его с собой на поле боя. Но герцог де Гиз имел намерение сберечь сына до тех пор, пока он не обучится военному делу настолько, чтобы оправдать этот риск. Пока же ему не хватало мудрости и меры. Он рвался вперед, как те юные псы, что бегут со всех ног в лес, даже не взяв след зверя. Со временем он усвоит все что нужно и осчастливит отца.

Франсуа отошел к брату Шарлю, терпеливо наблюдавшему издали.

Юный Генрих дождался, когда граф Монтгомери обнажит меч, и следом изящно и с достоинством достал из ножен свой.

– К бою, сударь, – скомандовал граф.

Генрих приветственно поднял клинок. Мечи зазвенели друг о друга. Мальчик все время двигался, вился вокруг графа мухой, однако Монтгомери так поддел его меч своим, что тот отлетел в другой конец зала. Генрих с досады нахмурился.

– Вы, сударь, слишком явно показываете пыл, – заметил Монтгомери. – Держите эмоции при себе, противник их видеть не должен.

– Все, как в политике, – прибавил герцог де Гиз.

– Да, отец, – ответил Генрих и пошел за мечом.

Поединок возобновился. Кардинал встал перед герцогом. Тот шагнул в сторону, пристально следя за боем. Он вращал запястьем, повторяя движения сына, будто подбадривая его.

– Ну, Шарль, говорите, что у вас, – бросил он рассеянно.

Франсуа де Гиз знал: его брат требовал, чтобы все немедленно прерывали свои занятия, едва он откроет рот; но герцог так не мог – он терпеть не мог бездеятельность. И сын шел в этом по его стопам.

– Я предпочел бы побеседовать с вами наедине, дорогой брат, – прошептал кардинал.

– Бросайте ваши заговорщические манеры и говорите прямо.

Кардинал вздохнул.

– Я здесь из-за нашей племянницы Марии.

– Будущей королевы Франции, – довольно улыбнулся Франсуа.

Длинный шрам сильнее обозначился на щеке.

– Именно, – кивнул Шарль Лотарингский.

Стремительной атакой Монтгомери заставил Генриха отступить. Суетясь, мальчик не успевал понять, чего требует схватка. Он вновь потерял меч.

– Поднимите оружие, Генрих, – сухо велел герцог.

– Да, отец.

Сын подчинился с досадой на лице. Задача была трудная, но в нем хватало упорства, да и отец не даст ему кончить урока, пока он не удовлетворит его ожиданий.

– Сосредоточьтесь на сопернике, и пусть ум ваш будет так же остр, как и клинок. Поверьте, сын, вам он потребуется.

Генрих перенял инициативу, сдвинув брови, нащупывая ритм. Резким разворотом ему удалось уклониться от удара Монтгомери.

Следя за ним и радуясь, герцог де Гиз сказал брату не глядя:

– Так что там с Марией?

– Она уже год как замужем, и – ничего.

– Я в курсе, и даже слишком: двор только о том и гудит, – недовольно ответил герцог.

– Как думаете, наследник знает свое дело? Не приведи Господь, чтобы он оказался таким же простофилей, как отец.

– Ваша правда, у короля ушло десять лет, чтобы королева наконец забеременела.

– И то лишь когда врач объяснил ему, как и что! Весь мир обходится и без советов лекарей.

– У несчастного кривой уд, – ухмыльнулся герцог де Гиз.

– Если верить моим осведомительницам, наследник не имеет этого изъяна. Он сложен обыкновенно, но достаточно.

– Наша племянница в этих делах несведуща, к счастью.

– Возможно. Однако на кону наше будущее. Необходим наследник.

Герцог мрачно посмотрел на брата.

– Полагаете, я этого не знаю?

– Вам следует поговорить с ней, Франсуа, она слушает лишь вас. Марии стоит проявить больше рвения в этом вопросе.

Герцог пригладил бороду.

– Я не хочу ее вспугнуть: она еще невинное дитя.

– Однако уже знает, как растопить ваше затверделое сердце: вы ее любимый дядя. Как только она оказывается рядом, лицо ваше смягчается.

– Не ревность ли говорит в вас, часом?

– Ничуть, оставляю ее капризы на вас. Мне хватает хлопот при дворе.

– Однако признайте, когда мы показали ей нашу карту королевства де Гизов от Шотландии до Франции, включая всю Англию, вас тоже обезоружило ее простодушие.

Кардинал Лотарингский окинул орлиным взором пустынный сводчатый зал их замка. Лишь капитан с юным Генрихом теснили друг друга ударами клинков под восхищенными взглядами оруженосцев.

– Боитесь, Шарль, что нас подслушивают? Бросьте, мы ведь дома. А если здесь и найдутся соглядатаи, то лишь ваши собственные.

– Конечно, конечно, – прошептал кардинал.

Герцог де Гиз не разделял тревог брата. Брак Марии Стюарт с наследником трона был лишь первым кирпичиком в огромном здании их планов. Племянница согласилась на него охотно, мечтая прибавить к шотландской короне, уже венчавшей ее голову, французскую. Годы лишь развили в ней самоуверенность, проистекавшую из того, что она стала королевой еще в колыбели. Де Гизы радовались, что ни Англия, ни Шотландия, в отличие от Франции, не лишает женщин права на престолонаследие.

– Я поговорю с ней о ее супружеском долге, но не рассчитывайте, что я стану входить в подробности мужской анатомии.

– В таком случае, быть может, вы могли бы направить Марии советника по этой части?

Франсуа с любопытством воззрился на брата.

– Что же не наставника, Шарль, раз на то пошло?! Нет, уж лучше обмолвиться об этом с ее личным врачом.

– Но он также и врач короля!

– И что же?

– Весь двор будет посвящен в наши планы. И без того королева немало взволнована.

– А все эти женщины, для чего они, как не ради подобной науки?

– Возможно, однако они могут дать лишь теорию. Марии же нужен практический подход. Нет, лучшим средством мне видится советник из нашего дома. Я думал о вашем личном секретаре, Флоримоне Роберте, наружностью он весьма приятен.

Герцог де Гиз улыбнулся.

– И галантный кавалер, ваша правда. Я подумаю.

В этот миг он решил прервать поединок и подал знак Монтгомери, который тут же поднял меч.

– Итак, граф, что вы скажете о моем сыне?

Взмыленный Генрих поклонился графу, тот ответил, и оба вложили оружие в ножны.

– Сударь, он – искусный клинок, которого никому не сломить.

Герцог надулся от гордости.

– Генрих, я вами доволен.

Оруженосцы помогли графу Монтгомери и Генриху снять кольчуги, а другие слуги уже несли тазы с водой. Генрих окунул туда полотенце и отер им лицо. Герцога де Гиза позабавило раскрасневшееся лицо сына: он заметил, что Монтгомери даже не запыхался.

– Не видите ли вы, граф, в моем сыне будущего героя?

– Это весьма вероятно, ваша светлость. Он достойный наследник отца.

Герцог оглядел старшего сына.

– Да, и он женится на королевской дочери.

Услышав эти слова, Генрих приблизился.

– Вы о Марго, отец?

Франсуа знал о симпатиях сына к юной принцессе Валуа. Поскольку такой союз будет полезен семье, он не станет ему противиться. Генриху не хватает выдержки, он слишком кипуч. Но годы уравновесят его. Герцог мог бы прямо сейчас добиться для него руки Марго. Франсуа вообще мог чего угодно добиться от короля. После победы при Кале он был в выгодном положении. По всему королевству его чествовали как героя – все, кроме гугенотов, разумеется, которые мечтают о еретической Франции, в подражание Англии. Бог укрепил его в битве с англичанами при Кале – еще одно доказательство, если таковые вообще требуются, что он был Его оплотом в борьбе против ереси, рукой, держащей божественный клинок, дабы разить протестантов. И если Генрих женится на малышке Марго, это будет еще один шажок к трону. Но у герцога де Гиза были еще более смелые планы на свое потомство. Он ждал своего часа.

– Об этом, Генрих, говорить рано. Я приму решение, и можете не сомневаться, что выберу вам такую партию, которая послужит нашим интересам наилучшим образом.

Франсуа заметил, как при этих словах его сын загорелся надеждами. Генрих был его слабостью. Ради него он готов был на все.

Луиза

Луиза обогнула каштаны в глубине садов Лувра. Здесь был зеленый скверик, укрытый от взглядов кустами самшита в человеческий рост. В рост Монтгомери.

«Почему я не в силах перестать о нем думать?»

Она надеялась, что женитьба на невинной юной девушке, которой он теперь может располагать как ему заблагорассудится, умерит его пыл. Отнюдь. Теперь было ясно, что ей не суждено ни избавиться от него, ни забыть, отчего ее грызла глухая тревога. Нужно найти королеву, это ее отвлечет.

Белые лилии источали тяжелый и сладкий аромат. Сосна раскинула тень, в которой королева могла в любое время года предаваться духовным размышлениям. Екатерина Медичи распорядилась поставить здесь молитвенную скамью из итальянского мрамора, привезенного из ее родного края. Королева преклонила на ней колени, сложив ладони и опустив голову. Едва войдя в этот скромный садик, Луиза вдруг ощутила покой на душе, и все, что мучило ее еще мгновенье назад, оставило ее. Место это так умиротворяло и завораживало, заставляя забыть о шуме толпы, что казалось маленьким раем. Здесь можно было отдаться беспечности, несмотря на выстроенные в ряд камни.

Три могильных камня.

Надгробия детей Екатерины, почивших во младенчестве. Под двумя последними покоились крохотные тела близнецов, умерших во время родов меньше трех лет назад. После столь жестокого испытания королева больше не допускала мужа в свою спальню. Учитывая, что семеро их детей живы, а четверо из них – сыновья, она полагала, что выполнила свой долг «королевы-несушки», как сама поговаривала. Но Луизу этот шутливый тон не обманывал. Скорбь королевы оставалась с ней незатянувшейся раной.

Луиза опустилась рядом с монархиней, машинально читая молитву. И закрыла глаза, отгоняя образ Монтгомери, который все преследовал ее. Она представляла свою будущую тихую жизнь в монастыре. Возможно, ей повезет, и королева изредка удостоит ее своим посещением, в память о преданной службе.

Когда Екатерина перекрестилась, кончив молитву, Луиза заговорила:

– Государыня, Королевский совет окончен.

Платье зашуршало в ответ на новость.

– Кто в нем участвовал?

– Де Гизы и коннетабль.

– Старая развалина! Зато Диана к нему всегда благосклонна, – презрительно заметила королева. – А что мой сын?

– Он сказался больным.

Королева вздохнула. Ее старший сын Франциск, пятнадцати годов, был уже совершеннолетним и должен был участвовать в Королевском совете как престолонаследник, но ему претила такая наука. В конце концов, его отцу всего-то лет сорок и он в прекрасном здравии.

Луиза знала, как это беспокоит королеву, чувствующую свое бессилие. Юный Франциск слушал лишь супругу, Марию Стюарт, которую боготворил. А Мария Стюарт слушала лишь своих дядей де Гизов.

– О чем шла речь на Совете?

– О приготовлениях к празднованию мира, государыня. В частности, обсуждалось, следует ли приглашать принцев крови… исповедующих РИСР.

Королева сжала четки до скрипа. Будучи ревностной католичкой, она не любила, когда кто-то произносит вслух название нового поветрия. Так что при дворе закрепилась аббревиатура РИСР, означавшая эту «Религию, Именующую Себя Реформированной». Когда речь заходила о принцах крови, порой просто говорили «той религии», а остальное подразумевалось. Когда же можно было не сдерживать себя в выражениях, их называли еретиками и клеймили позором. То, что среди самой высокой знати есть сторонники Реформации, было для королевства больной мозолью. И с каждым днем недуг разрастался. Даже Франциск I не сумел его побороть: родная сестра короля пленилась этой новой верой.

Взойдя на трон, Генрих II приказал неудобной тетушке удалиться в изгнание. Роковая ошибка: Маргарита создала свой собственный Ангулемский двор, вовлекая еще больше знати. Теперь уже целая ветвь их семьи, все Бурбоны были преданы Реформации, и возглавляли их братья Антуан Наваррский и Людовик Конде, принцы крови.

– Очевидно, их нужно пригласить, – отрезала Екатерина. – Врагов всегда лучше держать поближе.

– Тем и ответил король на мнение де Гизов.

– Значит, они будут?

– Да, государыня.

– Прекрасно. Мне остается лишь убедить его отказаться от турнира.

Екатерина Медичи, по-видимому, не сомневалась в необходимости этого шага, хотя супруг ее считал Нострадамуса шарлатаном.

Опершись на подлокотник молитвенной скамеечки, Екатерина встала. Луиза помогла ей. С тех пор, как королева разрешилась близнецами, ее мучили боли в спине, которые она сносила, стиснув зубы. Что неудивительно после десяти беременностей. Луиза порадовалась своему решению никогда не становиться матерью. Она слишком ценила жизнь и свободу, чтобы идти на риск умереть во время родов или хуже – растить своего отпрыска, которого тоже придется ставить на шахматную доску придворных интриг, где на каждой клетке тебя норовят срубить.

Мадлен

Мадлен не осмеливалась войти в лавку ростовщика. Она пряталась за углом, выжидая, когда внутри никого не останется.

По дороге она чувствовала в себе смелость, но теперь унижение поколебало ее хрупкую решимость. Она положила ладонь на пустой живот, надеясь в нем почерпнуть недостающую силу. Ежедневные посещения судебного пристава стали совсем невыносимы. Вместе с Пьером они кое-как сумели расшифровать бумаги, и, хотя их юридический язык не позволял пробиться к смыслу слов, они прекрасно запомнили причитающуюся сумму: цифры, выведенные непоколебимым пером. Мадлен проклинала горделивую подпись отца, верившего, что ему не придется платить благодаря связям с лицами, которые теперь томятся в Бастилии в ожидании костра. На этой мысли она чуть не вздрогнула, но сдержалась.

Теперь деньги были им нужны не только для уплаты долга: на еду тоже ничего не осталось. И голод донимал ее еще сильнее заимодавцев. Голод. Постепенно она стала бояться уже не того, что их выгонят из дому, а смерти от истощения. Она наивно надеялась, что дом не смогут отнять, пока они внутри. Так что условилась с Пьером никогда не уходить одновременно. Мать же падала в обморок всякий раз, когда на улице раздавались шаги.

Мадлен подумывала о замужестве, чтобы раз и навсегда решить их материальные трудности, но кто захочет жениться на шестнадцатилетней сиротке без гроша? Благородство не давало ей преимуществ даже в глазах богатых ремесленников при королевском дворе – портных и ювелиров.

Она ходила к врачу-гугеноту с соседней улицы в надежде, что единоверцы ей помогут. Но, хотя сторонников Реформации по-прежнему скрепляли узы солидарности, после ареста Анна дю Бура посреди заседания Парламента гугеноты затаились. Никто не хотел рисковать, помогая вдове с сиротами. Так что врач отослал ее с туманным предписанием: «При вашей беде показан полный покой для наилучшего восстановления». Ждать лучших времен? Нет, она так не могла, а их пустые желудки – тем более.

Хотя в свои тринадцать Пьер мог бы уже работать, Мадлен ему строго-настрого запретила. Поскольку смерть отца лишила мальчика ждавшего в будущем места советника, ему нужно было учиться на писаря. Но учеба стоила дорого. Что возвращало Мадлен к той же больной теме, саднящей без конца как нарыв, – деньгам!

Мадлен должна была найти выход. Но не находила и не могла думать на пустой желудок.

От матери тоже никакого толка – только и делает, что плачет с утра до ночи. И брат бросил читать, а вместо этого играет во дворе, кидая камни в крыс. «Может, однажды повезет, и я сумею изловить парочку, чтобы подать на стол!»

Тем утром она достала из корсажа цепочку с медальоном, который носила с рождения. Он был в виде литеры «М», украшенной золотой розой с крохотным рубином в сердцевине. Драгоценное фамильное украшение, унаследованное от бабушки, в честь которой ее и назвали.

«“М” – значит Мадлен, но еще и Муки, на которые будешь ты обречен, отец, за то, что оставил нас без гроша!»

Она не могла не злиться на него. Чтобы прогнать эти черные мысли, она сосредоточилась на будущем. Сначала – заложить медальон, а потом видно будет. Много бессонных ночей она сжимала его в руке, прежде чем смогла убедить себя, что это – пустяк. Бесполезная вещь, раз не может наполнить желудки.

Так Мадлен и очутилась перед лавкой ростовщика. Твердая в своем намерении, она решительным шагом направилась к двери. Толкнув ее, она споткнулась на ведущей вниз ступени. И ухватилась за стопку книг, которая едва не упала.

– Куда прешь, чума Господня! – раздался сердитый крик.

Мадлен удержалась на ногах и аккуратно поправила тома. Перед ней, поглаживая книги так, будто она их замарала, стоял высокий и тощий мужчина в пыльно-белой рубахе, ниспадавшей до середины бедра.

– Приношу свои извинения, сударь. Однако эта ступенька…

Ростовщик достал из рукава очки и водрузил их на костлявый нос. Он осмотрел девушку с головы до пят, она ответила тем же.

– Чем могу, мадемуазель?

– У меня с собой украшение огромной ценности, сударь.

Он направился к засаленному прилавку.

– Ну так покажите.

Мадлен принялась расстегивать цепочку на шее. Видя, что она не справляется, ростовщик обошел ее сзади.

– Давайте я.

И, не успела она возразить, сухие руки коснулись ее кожи. Оцарапав заодно ногтями.

– Ну вот, – сказал он.

Мадлен, скрепя сердце, смотрела, как он возвращается за конторку с ее драгоценным медальоном, канувшим в иссушенной ладони. Он достал лупу и долго, с пристальностью хищника, разглядывал украшение.

– Вы закончили, сударь?

Он распрямился, оскалив желтые зубы. Мадлен улыбнулась, часто моргая, как всегда делала, когда ей было неловко.

– Пятнадцать солей. И сто двадцать процентов.

– Пятнадцать солей! Но этого же едва…

Она не договорила. На десять солей можно было есть досыта неделю. Так повторял отец, когда мать хотела купить ткани на новое платье. Единственное, на что он соглашался тратиться, – это книги, и то тщательно отбирал их сам: на одну французскую одну латинскую, чтобы не вызывать подозрений у папистов.

– Сударь, за золото с таким чудным камнем!

Он попробовал медальон на зуб. Мадлен зажмурилась от отвращения.

– Вас, девочка, обманули. Золота тут нет совсем. В лучшем случае серебро, прикрытое медью.

– Не может быть!

– Я оценщик и давал присягу. Хотите сказать, мадемуазель, я не знаю своего ремесла? Тогда прошу вас уйти, немедленно!

– Нет-нет, сударь… Я просто удивилась.

Мадлен, шатаясь, ухватилась за прилавок, еще минуту назад казавшийся ей мерзким.

Ростовщик воззрился на нее с подозрением:

– А не имею ли я случайно дело с юной воровкой?

Мадлен гордо вскинула голову:

– Не смейте так говорить, сударь! Этот медальон я ношу с рождения…

– А ваши родители знают, что вы здесь?

– Они меня и послали, – уверенно солгала Мадлен.

– Ну хорошо, хорошо, девочка, допустим, я верю вам на слово, – ростовщик смягчился. – Однако дела это, боюсь, не меняет.

– Но как же рубин?

Мещанин опустил цепочку.

– Рубин! Бедное дитя! Это всего-то гранат, и то огранен скверно.

Мадлен совсем не разбиралась в драгоценных камнях, однако от того, как он переливался на медальоне, ей всегда казалось, что он достоин сокровищ короны. Может, медальон казался ей таким ценным лишь из-за того, как она к нему привязалась?

– Если хотите, куплю его у вас за восемнадцать солей, – сказал ростовщик.

Без сомнения, он видел, в каком она состоянии. Униженная уже тем, что пришлось идти закладывать медальон, она вдруг узнает, что это подделка, которая почти ничего не стоит.

Когда еда пожрет эти деньги, как они будут возвращать их ростовщику? Голова шла кругом от голода и горькой правды, однако она решилась идти ва-банк:

– Двадцать солей, и я уступлю его вам.

– Замечательно.

Его согласие приятно удивило Мадлен. Медальон, словно по волшебству, мгновенно исчез в руках оценщика, и он отсчитал монеты, выкладывая их по одной на прилавок. По крайней мере, ей будет чем кормить семью ближайшие пару недель.

Видя, как она ссыпает монеты в карманы под юбкой, ростовщик достал холщовый, сильно потертый кошелек.

– Держите, девочка, дарю.

Мадлен с бесконечной осторожностью переложила туда монеты.

– Спасибо, сударь.

Она вышла из лавки с легким сердцем, предвкушая, какой пир закатит вечером, но тут же одумалась. Нельзя все тратить сразу же. Деньги, как и ведение счетов, были делом мужчин, и она никогда таким не занималась. Так что она понятия не имела, сколько монет стоит иметь при себе.

«Двадцать солей…»

Она наивно решила, что не должна тратить больше одного соля в день. Но что можно купить на рынке за соль?

Конечно, она всегда сопровождала мать, но лишь носила корзину с продуктами и глядела на мальчишек-ровесников, которые строили глазки в ответ, отчего все внутри наполнялось трепетом.

Ее учили, что нужно уметь шить, заниматься хозяйством и слушаться будущего мужа: вероятно, юного коллеги отца. Это он будет заведовать счетами и выдавать ей необходимую для покупок сумму. Да, до смерти отца будущее Мадлен было простым и понятным. Мать твердила ей, что главное качество, какого вправе ждать мужчина от супруги, – это скромность, и в этом отношении родители воспитали ее прекрасно. Ее скромность граничила с самоуничижением. Но теперь, когда отец умер, она понимала, что такое воспитание совершенно бесполезно.

Нужно было рассказать все Пьеру, у него хорошо с расчетами. Нет, нельзя: придется признаваться, откуда у нее деньги. Она справится сама.

Мадлен, с корзинкой в руке и полным кошельком у бедра, приветствовала широкой улыбкой садовников их предместья, обрезавших фасоль. Она радостно дошла до базарной площади. Над прилавком с экзотическими специями сушились гирляндой красные перчики. Мадлен остерегалась новых, привезенных из Америки растений: поговаривали, что некоторые из них действуют как медленный яд, убивая понемногу. К тому же стоили они целое состояние. Сегодня она готова заплатить достойную цену, но лишь за те овощи, которые стараниями королевы везут из Италии, вроде артишоков и свеклы, у которой даже ботву можно есть. А главное, она купит мяса. Обойдя торговца топинамбуром, она встала в очередь к мяснику. Сегодня вечером она им сделает сюрприз, чтобы они забыли про те густые подливы, в которых плавали потроха со скотобойни. Ожидая своей очереди, Мадлен уже придумала рецепт: она медленно потушит нежнейшее мясо с маринованными овощами, так, чтобы его сок, загустев, словно патока, раскрылся алой позолотой.

– Сте-коль-щик! Сте-коль-щик! – прокричал разносчик с большими стеклами за спиной.

Мадлен взглянула на свое отражение в них и сама себе показалась красивой. Красивой, как песнопения в храме. От этой мысли у нее сжалось сердце. С тех пор, как арестовали Анна дю Бура, церкви заперли двери. Она вспомнила всадника на белой лошади, возвышавшегося над толпой во главе солдатни, и вздрогнула.

Она подошла к прилавку, сделала заказ и гордо протянула монеты. Мясник машинально попробовал монету на зуб. Его доброжелательная улыбка вдруг застыла и оплыла злым оскалом.

– Так-так, малышка, обокрасть меня пытаемся?

– О чем вы? – возмутилась Мадлен.

– О том, что монеты у тебя фальшивые, вот о чем.

– Не может быть!

Она порылась в кошельке и достала другие.

– Вот, держите!

Мясник покачал головой и вытряхнул содержимое приготовленного для нее свертка обратно.

– Нет, подождите! Это ошибка.

Но он уже повернулся к следующей мещанке, которая окинула Мадлен высокомерным взглядом.

– Постойте! Дайте мне хоть что-то, у нас ничего не осталось!

– Я знаю: обычно она к вам не ходит, вы же не станете ей милостыню подавать! – запротестовала женщина.

– Прошу вас, – взмолилась Мадлен.

Мясник обернулся, взял пару неказистых картофелин и бросил ей.

– Держи, это у меня для свиней лежало. А теперь прочь, замарашка!

Краснея от стыда и глядя под ноги, Мадлен торопливо подняла овощи и побежала, распугивая вольно гуляющих куриц.

* * *

Лишь оказавшись одна в каком-то переулке вдали от толпы, она остановилась и посмотрела на то, что у нее в корзинке. Стыд сменился злостью. Она решительно развернулась и зашагала быстрым шагом, пока, запыхавшись, не дошла до лавки ростовщика.

Он пересчитывал монеты, называя вслух цифры, которые подручный заносил в учетную книгу, прикусив язык. Когда она вошла, мужчина удивленно поднял голову. Она вытряхнула оставшиеся монеты на прилавок.

– Вы заплатили мне фальшивыми деньгами.

Ростовщик поправил очки, сморщил нос. Но даже не стал смотреть на монеты.

– Это ваши деньги, мадемуазель. Вы только что достали их из своего кошелька.

Подручный с мокрой отвисшей губой кивнул, поддакивая хозяину.

– Вот видите – я говорю правду.

Мадлен растерялась.

– Верните мне медальон.

– Какой медальон?

Она огляделась, не зная, на чем задержать взгляд среди полок, по которым до самого потолка взбирались самые разные вещи: щербатая посуда, потускневшее столовое серебро, гусиные перья, чернильницы, бархатные камзолы, мечи с гербами на эфесах, кружевные воротники-жернова, подсвечники, шнуры для штор, шаткие сундучки.

– Где он? Верните его!

– Я не знаю, о чем вы, мадемуазель.

– Вы только что купили у меня медальон.

– Я? Вы ошибаетесь, мадемуазель, я вижу вас впервые.

Подручный кивнул снова.

Мадлен с трудом сдерживала слезы, которые жгли ей веки.

– Вы лжете мне!

Ростовщик выпятил грудь.

– Вы продолжаете оскорблять меня? Притом, что уже обозвали фальшивомонетчиком, хотя я здесь плачу лишь подлинными су! Ручаюсь, что доказать обратное вы не можете. Так что вон, паршивая негодница, иначе я позову солдат, а если нужно, и королевскую стражу!

Мадлен задрожала от такой угрозы. Капитаном стражи был граф Монтгомери, тот, кто на ее глазах арестовал Анна дю Бура; тот, на кого указал перед смертью отец.

Она отступила под уличающим взглядом ростовщика и поспешно вышла из лавки, пока мошенник не исполнил своей угрозы.

Бросив корзинку, она побежала во весь дух, борясь с сотрясавшими ее рыданиями. А когда выбилась из сил, поняла, что добежала до улицы Больших Побирушек, и замедлила шаг.

Она брела бесцельно, глядя на мостовую, чтобы не подвернуть ногу. Брела, пока не заболели икры. Брела, пока не высохли слезы.

Когда же подняла голову, то осознала, куда невольно завели ее ноги: в саму преисподнюю, где в двух шагах от улицы Святого Дионисия, в переулке с говорящим названием «Потяни-уд», ее ждет единственный оставшийся ей удел. Вокруг нее рыжеволосые женщины, накрашенные слишком сильно для порядочных дам, разнузданно подпирали стены. Юбки открывали ноги по самое колено. Мадлен, раздавленная от их вида стыдом, потупила голову. Вокруг слышались обрывки фраз и смешки. Из глаз вновь хлынули слезы. Чтобы придать себе храбрости, она подумала о брате. Нет, нельзя думать о нем, иначе ей никогда не хватит духу сделать то, что нужно. Ее пристально разглядывали. Женщины постарше оскорбляли ее и швыряли в нее камни.

Нет, она не могла. К тому же у нее болели ноги. Она отошла подальше, навалилась на столб и, соскользнув по нему, уткнулась лицом в колени; плечи ее вздрагивали от рыданий. Она вспомнила про письма, которые бросила в Сену, и представила, как точно так же падает ее тело: вращаясь в воздухе как перо, прежде чем опуститься на водную гладь и кануть в глубинах, где ничего больше не будет – ни бедности, ни унижения, ни смерти отца, ни охоты на еретиков. Это было так просто. Всего лишь пройти по улице до реки, потом спуститься на песчаный берег. Близилась ночь. Ее не увидят. В такой зной вода поначалу взбодрит ее. И ей хватит смелости не останавливаться. Дальше дно пойдет круче, она соскользнет, влекомая вниз отяжелевшими в воде юбками. Инстинкты заставят бороться, но течение поглотит ее. Она надеялась, что это произойдет быстро. А потом – все прекратится. Эта мысль разлилась внутри как бальзам. Казалось, ей стало легче дышать. Да, существовал способ навсегда окончить ее муки, и она только что его отыскала. Она чувствовала облегчение. Бог был готов принять ее, а когда – решать ей самой.

Но пока что она могла впустить в свои мысли лицо Пьера, его улыбку смешливого ребенка. Ради него она встанет и будет жить дальше.

Изабо

Изабо поспешила к гонцу, кот – за нею следом. Гонцы так редко останавливались у замка! Всадник открыл потертую кожаную сумку и протянул ей длинный сверток. Она впопыхах взбежала по лестнице в башню, в спальню матери, которая сидела у окна и вышивала платье золотой нитью.

– Взгляните, матушка, вам пришла посылка!

Баронесса де Лимей посмотрела на нее, улыбаясь уголками рта.

– Думаю, она также и для вас, дорогая дочь.

– Для меня?

Мать встала, подошла к столику для рукоделия и положила на него свою работу.

Знаком она предложила дочери раскрыть сверток. Изабо взволнованно сломала печать и на сундуке для одежды, стоявшем в изножье кровати, развернула рисунки платьев, шляпок, воротников, туфель и юбок. Кот забрался на сундук, намереваясь измять чудесную бумагу, но Изабо подхватила его прежде, чем он успел исполнить свое намерение.

Она с любопытством посмотрела на мать, и та улыбнулась ей в ответ.

– Вы ведь желаете платье по последней моде, правда? Что ж, дорогая дочь, вот что носят сейчас при дворе.

– Ах, спасибо, матушка!

С тех пор, как Изабо сообщили о приглашении в Париж, она неделями перебирала свои наряды. Ни одно платье, на ее взгляд, не было достойно такого события. Мать согласилась с дочерью и принялась расшивать их золотой нитью и украшать лентами. Однако Изабо и помыслить не могла, чтобы отец согласился раскошелиться хоть на су ради заказа новых.

Она спустила кота на пол и встала на колени, чтобы подробнее рассмотреть наряды. Воротники пенились кружевом. Жемчуга в несколько рядов переливались на бархатных платьях.

– Погода будет знойная, так что заменим бархат на шелк и атлас, – решила Изабо.

Фижмы стали шире, чтобы еще сильнее округлить под юбками бедра дам. Они завязывались на талии, поверх занятных кружевных шоссов, которые носили под юбками. Изабо нахмурилась.

– Королева Екатерина Медичи назвала их cаlzoni[9], – пояснила мать.

– Зачем они нужны?

– Она носит их под юбками, когда ездит верхом. Это помогает скрыть ноги, как и самые… деликатные места.

– Тогда и я должна их носить.

– Изабо, я запрещаю! Это неподобающая одежда для юных девушек.

– Но, матушка, если так ходит сама королева Франции?

– Королева может позволить себе все, на то она и королева. К тому же мать не может беседовать на такие темы с собственной дочерью, разве не ясно? Вы должны быть достойны доброго имени нашей семьи.

– Кто знает наше имя в Париже? При дворе о нас и не слышали.

– Именно, Изабо, потому и не следует привлекать внимания. Не забывайте: по возвращении из Парижа мы обвенчаем вас…

Мать прикрыла рот платком. Изабо замолчала – у нее перехватило дух. Новость была для нее как нож в спину. Видимо, жених был значительный, раз ей даже ничего не сказали. Она гадала, собирались ли они вообще ставить ее в известность до поездки в Париж. Как бы то ни было, теперь она знала.

– Кто он, матушка?

– Вскоре, Изабо, вы это узнаете.

Она представила себе мужа из местных дворян, может быть соседа по имению. Нет! Она не могла поверить, что так и останется здесь: она заслуживает большего, чем прожить всю жизнь в Перигоре. Вопреки материнским советам, ей нужно сделать так, чтобы в Париже ее заметили. Она отказывалась хоронить мечты о родовитых, красивых и богатых благородных юношах, которыми полнился двор. Она внимательно повторит родословную крупнейших семей, вроде де Гизов, дядей Марии Стюарт. Ей также следует изучить древо Бурбонов, хотя, очевидно, о замужестве за еретиком не может быть и речи. Однако они были принцами крови, а ей нельзя допускать ни малейшей оплошности, потому нужно знать и их ради планов на избрание супруга, – сродни тому, как она выбирает платья.

– Какой фасон вам нравится, дочь моя? Если он не подходит для незамужних, мы исправим его так, чтобы он соответствовал вашей невинности.

– Да, матушка, – сказала Изабо тоном примерной девочки. Но про себя укрепилась в собственном намерении. Это путешествие – последний шанс встретить партию лучше той, что уготовили ей родители. Она должна быть красивей всех, прекрасной как королева. Для этого она поручит создание платьев гувернантке, а сама сошьет те пресловутые королевские cаlzoni, взяв ткань от собственных нижних юбок. Мать и не узнает. Должно быть, все дамы при дворе их теперь носят. Она вздохнула о своем невежестве. Да какая разница! Его она спрячет за новыми фасонами.

Она найдет в Париже супруга, это точно. Сердце ее заходилось в груди от возбуждения.

Мадлен

В тот вечер Мадлен вернулась в переулок Потяни-уд так поздно, что точно не успеть домой до ночного караула, столкновение с которым означало бы неприятности, штраф или даже тюрьму. Еще один способ отрезать себе путь к отступлению.

Она подняла глаза и на сей раз осмелилась оглядеть женщин. Блудницы не отличались особенной красотой, однако выставляли себя напоказ, обнажив грудь, наложив грим, как актрисы, играющие драму той жизни, о которой Мадлен и не знала. Она словно оказалась в чужой стране. Этот неведомый мир завораживал ее не меньше сокровищ, скрытых за стенами Лувра.

Диковинные наряды, тела, в большей степени раздетые, нежели одетые, и щупающие их руки прохожих – все притягивало глаз Мадлен, и она наблюдала за уловками каждой из сторон. По взглядам, с которыми встречалась, она увидела, насколько ее скромный вид выбивался на фоне цветастых побрякушек здешних девиц, которые зло сверкали на нее глазами.

К ней подошел мужчина. Одет он был странно: вычурный камзол, а шоссы все в лохмотьях. Он смерил ее взглядом с головы до ног, потом снова воззрился на лицо. И взял за подбородок.

– Ты заблудилась, малышка? Что ты здесь делаешь?

«То же, что и все эти женщины, что же еще?!

Но как это делается? Сколько я должна просить?»

Она высвободилась и выпятила грудь, глядя сухими глазами.

– Я продажная, – сказала она.

– А?

– Я продажная, – повторила она тише.

Он отмахнулся.

– А кто здесь нет? Ты что, не разглядела меня? Неужто думаешь, я стану платить за расположение такой замарашки? Все здешние потаскухи спят со мной даром. Это мне здесь отстегивают.

Одна из женщин подошла и, выругавшись, плюнула ей под ноги. Но мужчина прогнал встрявшую.

– Оставь, я разберусь! – сказал он.

Мадлен почувствовала, как по щекам снова текут слезы. Она отвернулась. Да кому она вообще приглянется? Даже для такого.

– Ты плачешь? Нет-нет, это клиентов отпугивает.

Он взял ее под руку.

– Пойдем, я помогу тебе с тем, как начать. Вид у тебя, бедняжка, совсем потерянный.

Голос у него смягчился, и Мадлен почувствовала облегчение. Может, с ним будет просто найти общий язык.

– Пойдем, – повторил он, – нужно тебя осмотреть.

Мадлен захлопала глазами.

– Вы врач?

Он рассмеялся.

– В некотором роде. Я знаю, чего стоит девушка.

– Вы скажете мне, сколько я стою?

– Да…

Она старалась уверить себя, что это ее успокоило, хотя интуиция призывала бежать. Под непривычно пристальным взглядом незнакомца внутри что-то свернулось клубком.

Он потянул ее в закоулок, уложил на скамейку, явно стоявшую здесь именно для этого, и стал бесцеремонно ее ощупывать.

– Хватит дергаться, а то я так не закончу, – сказал он.

Из-за волнения она не могла сдержать невольных движений.

Тогда он обхватил ей оба запястья одной рукой, а другой сдернул корсаж, навалившись всем весом. Ей хотелось оттолкнуть его, но она не могла пошевелиться.

И вдруг ей стало свободно. Мужчина выругался. Мадлен села.

Того навязчивого господина сбросил на землю старик лет сорока пяти, не меньше. Вид у него был изысканно-сдержанный, и он ласкал ее отеческим взглядом.

– Кто вы? Что вам нужно? – запротестовала она.

– Сколько он дал вам, барышня? – сказал незнакомец просто.

Мадлен не понимала.

– Ничего, он как раз собирался сказать…

Первый мужчина встал с земли, пылая от гнева. Старик глянул на него, меча глазами молнии. Он вынул золотой и бросил его наземь.

– Держи и скройся с глаз! – приказал он.

Тот поднял монету и скрылся, ни о чем не спрашивая.

Мадлен оторопело глядела на незнакомца.

– Что вы наделали?

Он подошел на шаг, снял свой плащ и накинул ей на плечи.

– Вы не из этого мира, мадемуазель. Как вы здесь оказались?

Вопрос прозвучал упреком.

– Оставьте меня, – сказала она. – Мне не нужен ваш плащ.

– Зато нужны мои деньги, верно? – спросил он мягким голосом.

Она кивнула, робея перед его учтивыми манерами.

– Не тревожьтесь, вы их получите. Однако уйдем отсюда, – продолжил он.

– Куда вы меня отведете?

– К себе, – ответил он с загадочной улыбкой.

Она дала сопроводить себя к ожидавшей карете. На дверцах красовались золоченые гербы.

Мадлен с нескрываемым удовольствием опустилась в бархат сиденья и взглянула на небо, где колыхались всполохи догорающих сумерек. Мужчина смотрел на нее сосредоточенно, будто она наводила его на глубокие размышления. Они доехали до собора Парижской Богоматери, протолкнулись сквозь толпу уличных артистов, жонглеров, босоногих танцовщиц и зевак. Ей был неприятен этот бедный район, где платье быстро пропитывалось вонью рыбы и мяса с душком. Карета все ехала вдоль реки, до самого Лувра. Перед заставой кучер остановил ее, чтобы предъявить пропуск. Мадлен выпрямилась, не веря глазам. Неужели он везет ее туда, куда она думает?

В Лувр…

Величественные ворота раскрылись перед ними, пока опускался откидной мост. Последние лучи солнца озаряли царственные витражи дворца благородным пурпуром. Наконец экипаж остановился, и мужчина вышел первым. Как кавалер перед настоящей дамой, он подал ей руку и помог спуститься. Она вздрогнула от счастья. Никогда еще с ней так не обращались. Мостовая была до того чистая, что можно было садиться и прямо на ней есть. Сердце Мадлен билось все чаще.

Не выпуская ее руки, незнакомец остановился у дверцы для пешеходов. Стражник узнал его и посторонился. Девушка подняла завороженный взгляд на свод над головой. Их шаги отдавались эхом в великолепно украшенном дворе, где продолжались работы. Серебристое небо укрывало их светлым летним сумраком. Мужчина повел Мадлен по широкой лестнице, потом по другой, поуже. Наконец они оказались на площадке, где была лишь одна, искусно украшенная, дверь, и тогда он вынул ключ, повернул его в замке и пригласил Мадлен войти.

Сквозь огромные окна в широких рамах открывался потрясающий вид на Сену в лунном свете. На дубовом столе возле камина стоял котел с охряной жидкостью, а рядом теснились разноцветные порошки. Неоконченный портрет благородной дамы со строгим лицом смотрел ей прямо в глаза.

– Позвольте представить, Ее Величество королева, – сказал мужчина, указывая на картину.

Мадлен оглянулась на него в потрясении.

– Франсуа Клуэ, личный живописец королевы, к вашим услугам, мадемуазель, – объяснил художник с широким поклоном.

Он говорил с ней на «вы», обращался «мадемуазель».

– Мадлен, – ответила она с неловким реверансом.

Не сводя глаз с картины, она пошла к ней точно к магниту, наискосок, избегая взгляда королевы.

– Вид у нее… суровый.

– Быть королевой – не такое уж безобидное призвание.

– Правда?

Она обернулась и стала вглядываться в десятки портретных набросков на огромных листах. Мужчины, женщины, дети всех возрастов, но исключительно высокородные, о чем свидетельствует их костюм. Художник подошел.

– Что вы делали, мадемуазель, в переулке Потяни-уд?

Сжимая порванное у горла платье, она взглянула на него многозначительно.

– Вы и сами знаете, сударь.

– Ах да, разумеется. Сколько пообещал вам тот плут из Сен-Дени?

Она вздернула подбородок и стала спешно прикидывать.

– Четыре соля, – соврала она.

Он вынул из кошелька монеты, пересчитал и положил их на стол.

– Здесь восемь. И столько же я буду давать вам всякий раз, когда вы придете.

Мадлен не верила ушам.

– Возьмите же.

Она недоумевала, что же ей придется делать, чтобы заслужить столько. Но пока что аккуратно ссыпала монеты в карман. Он не сводил с нее глаз.

– Разденьтесь, Мадлен.

Она вдохнула поглубже. Вот он, тот миг.

Она огляделась. По крайней мере, обстановка удобнее, чем каменная скамья в закоулках Сен-Дени. Мужчина хоть и стар, но на вид чистоплотен.

«Хоть бы он был понежнее».

Она стояла нагая, плотно прижав руки вдоль тела и глядя вниз. И чувствовала, как вся зарделась. По бокам ее пробежал пот, от страха.

– Располагайтесь, – попросил он, указывая на кушетку, застеленную красной бархатной простыней.

Мадлен напряженно легла.

Художник открыл сундук, отделанный золоченым серебром. И достал оттуда широкие отрезы разноцветных тканей, от бронзовых до изумрудных. Пиршество для глаз. Она поднялась было, но он, даже не взглянув, щелкнул на нее пальцами.

– Оставайтесь на месте.

Она подчинилась, боясь, как бы он не выставил ее на улицу в чем мать родила, если она ослушается. Он выбрал несколько тканей, напоминавших гардины.

– Ложитесь там, – приказал он.

Мадлен, слушаясь, легла на кушетку ничком. Он зашел за нее и стал аккуратно раскладывать ткань складками. Она потянула за одну, чтобы прикрыть наготу, но он отодвинул ее так, чтобы было не достать. Значит, эти дивные ткани он доставал не для того, чтобы скрыть ее тело.

Он разложил ткани друг на друга по фактуре: бархат поверх кашемира, потом парча, атлас и, наконец, шелк. Все по оттенкам, от карминного до киновари. Ей хотелось одного: свернуться в этом гнезде цвета.

– Будьте добры, лягте на бок.

Когда она устроилась, мужчина пристально оглядел ее с головы до ног, без стеснения, потом подошел поправить светлые с рыжиной волосы: убрал их, открыв грудь, и разложил длинные пряди, чтобы они водопадом спадали до того места, где начинают круглиться ягодицы. Он взял ее руку за предплечье и уложил запястьем на выемку талии, так что пальцы нависли над пупком крылом птицы.

– Великолепно, волосы у вас натурального цвета.

Она заметила, что краснеет.

Широкими шагами он отступил в дальний угол комнаты и сел за холст.

– Не двигайтесь.

– Сударь, вы пишете мой портрет?

– Зачем писать лишь лицо, когда природа всю вас одарила совершенством?

Сказав это, он как бы обвел тело девушки рукой.

– Я буду платить вам, мадемуазель, но не трону вас иначе как глазами.

От удивления Мадлен открыла рот.

– Прекрасно, так и оставайтесь, чуть раскрыв губы. И расслабьтесь, я предпочитаю не торопиться. Повернитесь немного ко мне. Вот так! Главное – непринужденность.

Мадлен послушалась и устроилась на мягких подушках поудобнее.

– Теперь можете закрыть глаза.

Мадлен не заставила себя упрашивать и опустила ресницы. Усталость, накопившаяся за день и за все предыдущие дни, навалилась на нее. В считаные секунды она погрузилась в сон, не чувствуя изгибами тела пристального взгляда художника.

Клодина

Сидя у фонтана, Клодина положила в рот только что сорванную малину.

– Ох, куколка, да вы запачкались!

На ее грудь, туда, где блеснула кроваво-красная капля, опустилась толстая волосатая рука.

Барон смотрел на нее так, будто хотел разгрызть. Он беспардонно гладил ее сквозь корсаж.

– Как досадно, вам придется раздеться.

– Оставьте меня, сударь.

Он отнял ладонь; у нее было такое чувство, будто ее только что погладили крапивой.

Барон воззрился на нее, нахмурившись.

– Оставить вас! Только этим я и занимаюсь, сударыня! Я толком и не трогал вас с самой брачной ночи. Будь вы хотя бы с животом! Но и этого оправдания у вас нет. Как не мни я вам грудей, вы по-прежнему плоская, как наша Земля.

Клодина не стала сообщать ему, что Земля, вообще-то, шар: он бы не поверил.

– Я крайне сожалею, сударь, что мне так часто нездоровится.

Он раздраженно вздохнул.

– Однако вид у вас девицы в полном здравии. Уж не парижского ли воздуху вам, на беду, не хватает?

Клодина тут же ухватилась за такую возможность. Хандра завладела ей сразу же после свадьбы. Она томилась по Парижу, по двору, по матери. Ей не терпелось вновь увидеть ее и расспросить об отце.

– Боюсь, сударь, что так и есть.

– Правда?

Наконец-то ее просьбу могут исполнить, если только она сумеет правильно все подать. Она приблизилась и подняла на него ангельские глазки.

– Сударь, я должна просить вас об одолжении.

– Тут слишком жарко, – пожаловался он, вытирая вспотевшую шею.

Он повел ее к затененному каштаном краю фонтана и усадил себе на колени. Она чувствовала, что вся в его власти: между медвежьих лап, пушистых от шерсти, но столь же свирепых.

Запах лаванды, которой он без конца душился, совсем не заглушал его пота.

– У вас озабоченный вид, дорогуша.

– День турнира все ближе. Я обещала королеве-дофине, что буду на нем.

– Теперь, когда я вас раздобыл, мне нет причин ехать ко двору, даже на королевскую свадьбу. К тому же вы знаете, как я не люблю путешествовать.

– Но ведь я-то могу, – сказала она наивным тоном.

– Ну и что, моя крошка?

Он делал вид, что не понял.

– Позвольте мне поехать на турнир, сударь. Мне так не хватает моей подруги Марии.

Он вздохнул, зачерпнул пригоршней воды из фонтана и смочил малиновое пятно на корсаже Клодины. Он ухмыльнулся, и пальцы его пустились исследовать мокрую ткань, облепившую грудь супруги, ущипнув под конец за сосок. Она съежилась, отчего он улыбнулся шире.

– Как прелестно, словно настоящие малинки. Так и просятся на зубок! – он щелкнул зубами.

Юная женщина стиснула челюсти. От кислых ягод в горле жгло; взгляд, блуждая, остановился на бассейне под фонтаном. Временами проплывающий карп морщил атлас вод.

Она повернулась к барону с решимостью.

– Я хочу поехать!

– Ну же, не будьте как дитя.

Он стиснул ее в объятиях, положив на затылок огромную ладонь.

– Полно, крошка, пойдемте, – прибавил он.

Барон лег, привалившись к поваленному дереву, и уложил ее рядом. Она, натянутая, точно арбалет, выжидала момент, чтобы заговорить. На турнире она снова увидит мать и вырвет у нее признание, кто настоящий отец. И наконец ей удастся побыть в одиночестве, тогда как здесь барон ни на шаг от нее не отходит. Но для этого нужно, чтобы муж разрешил ей ехать одной.

Растянувшись во весь рост, барон де Рец лежал в полудреме.

– Прошу вас, друг мой, отпустите меня в Париж.

Он поднял сальное веко.

– С вашим хрупким сложением такое путешествие едва ли будет вам под силу.

Она закусила губу.

– Лето укрепляет меня, с тех пор как вернулось солнце, я чувствую себя лучше.

Он взял руку юной супруги и положил ее себе между толстых ляжек.

– Если согласитесь поиграть со мной, я позволю вам съездить на торжество.

Сердце Клодины часто забилось, но при всем отвращении она уже не могла отступить.

– Я согласна, сударь.

– Мигрени прошли, недомогания тоже?

Она вдохнула глубоко.

– Да, сударь.

– Вы будете покорной девочкой?

– Да, сударь.

– Столько, сколько я пожелаю?

Она хотела отнять руку, но он стиснул ее сильнее.

– Да, сударь, столько, сколько вы пожелаете.

Он разжал пальцы.

– Вы моя маленькая плутовка. Вертите мной, дорогуша, как хотите.

Он широко улыбнулся, раздув ноздри, и прибавил:

– Насчет Парижа – хорошо, и более того, я даже поеду с вами.

«О нет!»

– Какая радость, друг мой!

Пальцы барона блуждали вокруг ее груди.

– Мы будем играть с вами в моей спальне. Все ночи, какие отпустит Бог. Вы знаете, как мне не терпится, чтобы вы принесли мне сына, мой птенчик. Когда вернемся, я буду держать вас для одного себя и никуда не пущу, пока не обрюхачу. А после все будет кончено, нужды появляться на людях у вас больше не будет. Никогда.

Толстая рука совсем обнажила ее юную грудь.

– Дитя мое, от вашей свежести ко мне возвращается молодая прыть. Конечно, мне еще нужно будет воспитать вас на свой лад, но таково бремя всех мужей. Женщины – как дикие зверьки, которых нужно учить послушанию и покорности.

По телу Клодины, от головы до пят, прошла дрожь, точно у лошади, что пытается отмахнуться от слепня.

Мадлен

Восьми солей, которые платил ей Франсуа Клуэ за сеансы позирования, с трудом хватало на все нужды. Больше половины шло на то, чтобы не подпускать пристава. Оставшееся уходило на поддержание нехитрого хозяйства и пополнение запасов продовольствия. Ее заработка не хватало, чтобы купить Пьеру книги для учебы, и тем более – чтобы он мог дальше ее посещать.

Ему, как и матери, она говорила, что якобы нашла работу горничной у придворного художника. Горничной! Несмотря на престижное место, госпожа де Л’Этуаль была этим унижена, хотя и не так, как если бы Мадлен рассказала ей всю правду.

Тем временем девушка жила в страхе, что художник прогонит ее, когда ему надоест ее писать или – хуже – если узнает, что она протестантка. Она старалась не думать об этом, за невозможностью помыслить свое будущее дальше завтрашнего дня.

В восторге от таланта Франсуа Клуэ, она добилась позволения приходить раньше, чтобы смотреть, как он работает. Через картины она открывала для себя придворную жизнь. Ей казалось, что, проникая вот так в личную жизнь королевской семьи, она находится на особом положении.

Возвращаясь с сеансов, где ему позировали высочайшие модели, он дорабатывал свои полотна на глазах у Мадлен. За работой он рассказывал ей забавные истории, и под конец она уже знала их всех: королеву Екатерину Медичи, покровительствующую Франсуа Клуэ, короля Генриха II, его фаворитку Диану де Пуатье, прекрасную, словно богиня, даже в свои шестьдесят лет – которых она не скрывала, даже напротив. Мадлен подозревала, что художник омолаживает ее, и мечтала увидеть живьем, чтобы составить свое мнение. Она также знала семерых детей королевской четы: от пятнадцатилетнего наследника престола Франциска до Эркюля – младшего сына четырех лет, бывшего еще более уродливым, чем старший, из-за перенесенной оспы, не убившей, но обезобразившей его, – последствия ее Франсуа Клуэ искусно выписывал на своих полотнах. Мадлен завидовала супруге наследника Марии Стюарт, которая была ей ровесницей и вся лучилась изяществом и исключительной красотой. Всякий раз, когда это греховное чувство бередило ей сердце, она, чтобы прогнать его, повторяла про себя двенадцатый стих пятидесятого псалма: «Сердце чистое сотвори во мне, Боже!»

Однажды она восхитилась тем, как ему удалось передать нежность черт Дианы де Пуатье.

– Вы, дорогая моя, могли бы лицезреть и оригинал.

– Как так?

– На празднества по случаю турнира ищут прислугу. Я мог бы вас рекомендовать. Так вы увидите всех приглашенных, не только фаворитку, – объяснил он, обводя рукой портреты на стенах.

– О, было бы чудесно!

– И плата – от двух ливров в день.

Мадлен посмотрела на него с недоверием.

– Что мне нужно сделать, чтобы заслужить вашу рекомендацию?

– Видите ли, порой у меня бывают особенные заказы.

– Вот как?

– Если бы вы согласились…

– Расскажите подробнее, сударь.

Он улыбнулся.

– Вы, должно быть, заметили, что разговор мне дается непросто. Рисовать я выучился раньше, чем говорить. Причем хорошо рисовать. Что было нетрудно: стоило лишь наблюдать за отцом, который уже был придворным художником нашего доброго короля Франциска Первого, а подражать его движениям казалось мне вполне естественным. Отец, придя в восхищение, решил, что я сменю его на этом посту.

– И вы оказались еще талантливее его, – сказала она, чтобы ему польстить.

– Да, поговаривают, будто бы мне удается ухватить в портретах душу того, кто позирует. Я вам признаюсь, Мадлен: когда королева взяла меня под свое покровительство, она назначила мне ежегодное жалование в двести турских ливров.

Мадлен беззвучно открыла рот буквой «О».

– И она дозволила мне жить в Лувре, устроив здесь мастерскую. Но она очень требовательна и хочет, чтобы я запечатлевал в портретах каждый год взросления ее семерых детей. Вопреки сложившейся традиции она просит меня писать их правдиво, точно передавать их чувства, выражения лиц. Потеряв трех детей, королева живет в неизбывной тревоге за здоровье своих ангелочков. Оттого она часто посылает их подальше от Парижа, в Турен, а точнее – в замок Амбуаз, чтобы они дышали чистым воздухом. Однако главное, о чем я мечтаю, – написать королеву Екатерину Медичи. Представляете? Королева Франции, обнаженная, на этой тахте.

Мадлен, смутившись, отвернулась.

«Лучше бы он не делился подробностями этой греховной фантазии».

Но он продолжил, распаляясь:

– После десяти беременностей, каждая из которых заканчивалась родами, у нее должно быть удивительное тело! Отяжелевшие, поблекшие груди, поникший живот, мраморные прожилки на бедрах и ягодицах. Какое вышло бы полотно! Мне больше нравится писать зрелых женщин, исследовать складки на их телах, подобные драпировке, что куда увлекательней гладкой наготы, такой как ваша. Но большинство мужчин ничего не понимают в красоте уходящего времени.

«Так и есть, ему надоело писать с меня картины. Он хочет взять в модели старуху».

– Зачем вы все это мне рассказываете?

– Потому что на ваш вопрос я смогу ответить лишь иллюстрацией.

– Какого рода?

Он молча отошел и в несколько движений сделал набросок. Глядя на нее пристально, он повернул к ней бумагу. От удивления Мадлен поднесла руку ко рту.

Он нарисовал ее обнаженной, однако в такой позе, какой она никогда не принимала, какую женщина может принять лишь наедине с мужем, и то!

– Как вы могли?..

Он пожал плечами и поднес палец ко лбу.

– Образы я сперва рисую в голове и лишь потом переношу на кончик кисти.

Он пропустил мимо ушей ее возмущенный тон и ответил на вопрос дословно.

Она, не веря, спросила:

– Вы хотите, чтобы я заняла такую позу?

– А вы бы хотели?

«Разумеется, нет».

Но если такова цена, чтобы попасть в число прислуги на турнире? Два ливра в день…

«В конце концов, ни мать, ни брат об этом не узнают».

Он посмотрел на нее так, будто пытался прочесть ее мысли.

Она кивнула.

– Согласна, – сказала она.

– Тогда пойдемте, я все сделаю сам.

Он подошел и стал методично ее раздевать. У нее свело живот, хотя она столько раз разоблачалась для него. Однако на этот раз все было иначе. Оставшись без одежды, она прикрыла руками свой стыд. Он не смотрел на нее и учтиво предложил руку. Затем подвел к дивану и предложил лечь на спину. Взгляд художника задержался на рыжем золоте между ее бедер, полуприкрытом ладонью, тогда как вторая рука обхватывала груди. Он осторожно раздвинул ей ноги и отвел руки, открывая грудь и самое сокровенное. Затем удовлетворенно отошел.

– Превосходно.

Он взял кисть, обмакнул кончик в масло и начал писать.

Мадлен привыкла, что художник распоряжается ею, словно тряпичной куклой, как необходимо для его образов. Поначалу ей было не по себе, однако он не спешил, и в итоге его спокойный голос приручил ее. Но главное, она все поняла, когда взглянула на результат на холсте. По правде говоря, она не узнавала себя в написанных им красавицах. Он будто видел в ней кого-то, кем она не была. И прозревал сквозь нее или за ней все то, что она могла воплощать и что он воображал: богиню, грешницу, ангела, деву. Но эта поза так ее смущала, что она почувствовала, как краснеет с головы до ног.

– Посмотрите на меня, – приказал он.

Она через силу подняла веки.

Впервые он просил ее об этом таким тоном. Обычно она должна была опускать глаза или смотреть в зеркало, а то и на яблоко. Она уставилась на него, не видя и не моргая. Он тоже, по-видимому, не различал ее.

Но вдруг она почуяла, как взгляд художника стал неуловимо меняться. Он заморгал. На лице появилось незнакомое прежде замешательство. Он провел ладонью по лбу, оставив на нем красные и белые полосы. Мадлен не двигалась, как он ее научил. Однако чувствовала: с ним творится что-то необычное. Она заметила на виске каплю пота.

– Вам нехорошо, господин Клуэ? – забеспокоилась она.

Поскольку он не отвечал, она поднялась над кушеткой.

– Нет-нет, лежи.

Он положил кисть, снял рабочий халат и пошел к ней.

Казалось, он хочет поговорить, но приоткрытый рот его молчал.

Большие руки приблизились, потом нависли над ней, будто он не знал, куда их деть.

«Что он от меня ждет?»

Она пошевелилась, будто садится, он отрицательно покачал головой.

– Ляг на спину.

Видя, что она колеблется, он настойчиво указал ей рукой.

Она ошеломленно подчинилась.

– Просто расслабься, как если бы я укладывал тебя в позу.

Его шероховатые пальцы в пятнах высохшей краски скользнули по лодыжкам, поднимаясь выше, к коленям. Она задрожала.

«Что он делает?»

– Ты уже была с мужчиной, Мадлен?

Сердце девушки забилось чаще.

– Нет, сударь.

– Ты так красива. Счастлив будет тот, кто познает тебя.

Она затаила дыхание. Пальцы заскользили дальше, к бедру.

– Вы рассчитываете им стать?

– А ты тоже этого хочешь?

– Не знаю, сударь.

– Не волнуйся, я помогу тебе принять решение.

Он опустился на колени у ее ног и принялся целовать их по очереди. Она хотела их отнять, но он удержал ее за лодыжки.

– Мне надоело писать портреты не покладая рук. Когда я пишу тела целиком, я отдыхаю, как если бы это были пейзажи.

Его взгляд блуждал по изгибам и ложбинкам напряженного тела Мадлен.

– Как ты прекрасна; ты – первая модель, которая меня так манит.

Она колебалась между незнакомым ощущением, которому тело призывало отдаться, – чем-то вроде дрожи, волнами разливавшейся вдоль ног, до корней волосков, – и четким и ясным чувством, что это плохо.

Он стал покусывать кончики пальцев на ногах. У нее вырвался вздох. Он продолжил и стал лизать ступню.

– Ножки у тебя еще как у ребенка, – восхитился он.

Его язык обогнул косточку на лодыжке, поднялся до впадинки под коленом и прежде, чем она успела осознать, уже ласкал ее между бедер. Она дернулась.

– Просто расслабься, – прошептал он снова.

– Нет, нет, так нельзя.

«Это дурно. Это скверно».

Он, не слушая, продолжил свои изыскания. Несмотря на приятные мурашки от его ласк, расслабиться ей не удавалось.

Больше ей никогда не позировать в образе Мадонны.

«Ну и что! Мария не была девственницей! Нужно быть паписткой, чтобы в это верить, а я не такая».

– Расслабься, Мадлен. Дыши.

Она закрыла глаза.

Клодина

Клодина заметила на другом конце трибуны девушку в платье с широчайшей юбкой, которая вся сияла, видимо очарованная королевским торжеством. С улицы Святого Антония, одной из главных в Париже, сняли брусчатку, чтобы подготовить ристалище. Ходить по ней было опасно, иначе туфли и подолы всех юбок будут в земле. Чтобы люди высокого положения могли проходить, там постелили доски, но поднятой лошадьми пыли было не миновать. На пустыре между дворцом де Турнель и Бастилией выросли триумфальные арки, по всей его длине. На время торжеств двор переехал в де Турнель, поскольку Лувр был слишком далеко.

«Эта девушка выглядит так счастливо, наверняка она влюблена».

Незнакомка повернула голову и взглянула на Клодину, которая, удивившись, приветствовала ее почтительно. Та, очевидно не имея привычки к парадным нарядам, стала пробираться между рядами нетвердым шагом. Из-за огромного плоеного воротника и столь же броского, сколь и старомодного платья выглядела она скорее кичливо, чем изысканно, да вдобавок наверняка задыхалась в своих одеждах из-за зноя. Ее сопровождала округлая дама в не менее пестром наряде.

– На что ты смотришь, Клодина?

Мать улыбалась ей. В тени за ее спиной барон де Рец следил за супругой из-под седеющих бровей, сгорбившись над тростью. Пока он рядом, расспросить мать не удастся, однако ей непременно нужно было узнать, кто ее отец.

– Ни на что, матушка.

– Разглядываешь королевскую трибуну, угадала?

Клодина кивнула, тогда как на самом деле старалась не встречаться взглядом со своими подругами из прежней, вольной жизни, особенно с Марией Стюарт. После свадьбы с бароном, а главное, после открытия тайны рождения, она отдалилась от королевы-дофины. Оттого, что принцесса не справлялась о ней, она пребывала в растерянности. Клодина считала себя ее подругой, но оказалась такой же заменимой, как олененок. Балкон с королевским троном Екатерины Медичи и креслами для принцев и принцесс сзади примыкал к дворцу де Турнель, а широкие золотые навесы защищали его от солнца.

Клодина отступила вглубь трибуны прежде, чем ее заметили.

– Мне пришло письмо от вашего кузена Брантома, в котором он жалуется, что вы ему не отвечаете. Вы, девочка моя, уклоняетесь от родственного долга.

«Брантом, двоюродный брат, писал мне! И как же я ему отвечу, когда мой муж забирает все, что приходит на мое имя?»

– Вот его конверт, – продолжала мать под настороженным взглядом барона де Реца.

Клодина схватила его прежде, чем он успел вмешаться.

– Спасибо, матушка. Не тревожьтесь, я исправлю это упущение.

– Я укроюсь в тени, вместе с вашим мужем. Вы к нам присоединитесь?

– Да, только прочту письмо и приду.

Клодина незаметно скользнула по доскам подальше от них, под гипсовую римскую арку, с которой каскадом ниспадали обильный плющ и охапки роз, и принялась читать:

Дорогая Клодина,

Узнал от твоей матери, что ты, маленькая скрытница, теперь замужем! Мои поздравления! Не будь я в Италии, расстроился бы непременно. Но как можно грустить на чудной родине нашей обожаемой королевы? Особенно же досадно было узнать, что король проиграл войну Испании, не дождавшись меня. Имею слабость полагать, что история сложилась бы тогда иначе. Поздравить же Вас лично, во плоти, я, увы, смогу еще нескоро, потому как даже если загоню десяток лошадей, не успею в Париж к свадьбе королевской дочери с несравненным Филиппом II. Я наслаждаюсь воздухом Тосканы, после чего направлю стопы в сторону Венеции – конечно, это крюк, но разве возможно странствовать по Италии и не увидеть город дожей, чью прелесть столько воспевают? Дамы там, вероятно, весьма обходительны.

Пока же оставляю Вас в ожидании дня, когда смогу рассказать подробности своих приключений.

Ваш любимый кузен и покорный слуга, Брантом.

Клодина сложила письмо с улыбкой на губах, увлеченная итальянской грезой, которая была ей как бальзам на сердце. Брантом был тот еще плут, но она его обожала.

– Мадемуазель?

Девушка, за которой она давеча наблюдала, стояла прямо перед ней и смотрела на нее вопросительно.

– Могу ли позволить себе просить вас, чтобы моя мать присела в тень рядом с вашей матушкой? – сказала она, даже не представившись. – Такой зной, что ей может стать плохо.

Ошеломленная такой фамильярностью, Клодина ответила, нарочито присев в реверансе:

– Баронесса де Рец, к вашим услугам.

Нахалка прикрыла рот ладонью.

– Ах да, прошу прощения, сударыня. Изабо де Лимей, ваша покорная слуга, – ответила она с шатким реверансом.

Клодина улыбнулась ей:

– Уверена, моя мать будет рада разделить тень с вашей матушкой.

– Значит, я не ошиблась: вы с ней похожи, но только вы, ваша милость, гораздо красивее!

Клодина только дивилась неловкости незнакомки.

Изабо отвела мать в тень, потом вернулась под плющ и склонилась к Клодине, шепча:

– Вы заметили, как смотрит на вас тот тип? Он точно раздевает вас глазами, и не стыдится! Кто это?

Клодина щелчком раскрыла веер.

– Мой… супруг.

– Такой старый! – воскликнула Изабо.

Клодина улыбнулась. Искренность Изабо подтвердила то, что она заподозрила по ее выговору: девушка не принадлежала ко двору.

– Откуда вы, мадемуазель?

Девушка смущенно скривилась.

– Вы догадались, что я нездешняя?

Клодина сердечно положила руку ей на запястье.

– Это будет нашей тайной.

Глаза у Изабо засияли.

– Благодарю вас, сударыня.

– Что ж, расскажите о себе.

– Я приехала издалека, из края, о котором вы, должно быть, не знаете. Я и сама-то едва найду его на карте королевства!

– И все же скажите.

– Из Перигора.

– Неужели? В таком случае, дорогая, вы ошиблись: мой кузен Брантом родом оттуда. Как и первая фрейлина королевы, Луиза де ла Беродьер.

Лицо Изабо расслабилось, в глазах блеснуло воодушевление.

– Ах, сударыня, какая удача, что я вас встретила! Разумеется, я слышала о семье вашего кузена. Могу ли я просить вас о чести представить меня ему?

Клодина отметила, что девушка не стремилась познакомиться с Луизой – лишь с юношей из хорошей семьи. Намерения этой простушки угадывались так явно, что вызывали жалость.

– Боюсь, дорогая, это невозможно.

Лицо Изабо помрачнело.

– Мой кузен сейчас путешествует по Италии. Рим, Флоренция, Венеция.

– И что он там делает?

Таких вопросов не задают. Клодине было одновременно неловко и забавно оттого, что девушка настолько не знает светских приличий. Ей решительно нравилась эта новенькая при дворе.

– Он уехал воевать.

Изабо нахмурилась задумчиво.

– Но мне казалось, война окончена: разве нынешние торжества устраиваются не для того, чтобы отпраздновать этот мир?

Клодина засмеялась.

– Именно! У моего кузена дар: он никогда не оказывается в нужном месте в нужное время. Он с легкостью пропустил бы собственные похороны!

Изабо рассмеялась в ответ.

– Не терпится с ним познакомиться.

– Не беспокойтесь, он не помолвлен. А вы сами никому не обещаны?

Изабо задрала нос.

– Что ж, предложений было немало, но родители ждут партии, достойной нашего рода.

– Например, того, кто принят при дворе?

– Это один из вариантов, – ответила Изабо с деланым безразличием.

– Пойдемте, присядем, если не хотим пропустить, как на ристалище въедет король. Следуйте за мной.

Приподняв плющ, девушки оказались в центральном проходе. Вдруг Изабо отпрянула назад.

– О нет, только не он, – сказала она, отворачиваясь.

Дорогу им заступил явно обрадованный юноша с намечающейся плешью. И приветствовал их низким поклоном.

– Мадемуазель де Лимей, я боялся, что вы уже забыли меня.

– Действительно, сударь, к несчастью, я вас совсем не помню.

– Мишель де Монтень, к вашим услугам.

Клодина подошла ближе к молодому господину.

– Вы, кажется, друг господина де ла Боэси?

Монтень с удивлением поднял голову.

– Действительно, сударыня, к моей великой радости.

– Вы доставили бы королеве удовольствие, бывая при дворе чаще.

– Двор меня не занимает. Я бываю здесь лишь ради благородных дам, таких как мадемуазель де Лимей.

– Вы с ней случайно не соседи? – спросила Клодина.

– Вовсе нет, – вставила Изабо, смутившись. – Клодина, вы обещали мне, что мы непременно успеем к первому состязанию короля. Сударь, прошу нас извинить.

Она наспех присела в книксене и заспешила вперед.

Прежде, чем догонять ее, Клодина шепнула Монтеню:

– Сударь, думаю, она вас обожает.

– Правда, сударыня?

– Да, просто сама еще не знает об этом.

Екатерина Медичи

Екатерина Медичи шла, и слуги расступались перед ней. Фрейлины ее стояли в стороне, пропуская экипажи участников турнира. Последние уже готовились под трибунами.

Королева приблизилась, презрительно глядя на испачканную навозом землю ристалища. Оруженосец затягивал на короле ремешки стальных поножей. Диана де Пуатье в диадеме из трех полумесяцев, украшенных бриллиантами, сидела в крестообразном кресле и ела с грозди виноград, а лакей обмахивал ее веером из павлиньих перьев.

– Вы пришли пожелать мне удачи, сударыня? – с улыбкой спросил Генрих Екатерину.

– Вовсе нет, сударь, – ответила она, изящно раскрыв веер. – Я должна говорить с вами, один на один.

– Сейчас не лучшее время, сударыня.

– Сир, я не просила бы вас, если бы это не касалось судьбы королевства.

Генрих досадливо отослал слуг, потом нежно взглянул на Диану.

– Нет такого, чего не могли бы слышать эти очаровательные ушки.

Екатерина вздохнула, сдаваясь.

– Что ж, хорошо, – сказала она, скрестив руки. – Я пришла просить вас не испытывать судьбу и отказаться сегодня от поединков.

– Ох, только не этот ваш вздор от старушек и астрологов!

– Это вовсе не вздор, сударь.

Она достала из рукава предсказание Нострадамуса и торжественно протянула его королю.

– Прочтите сами, сир, это четверостишие.

– Только итальянка может верить в подобные бредни.

Генрих взял листок, разорвал его пополам, потом еще надвое, и бросил обрывки на землю. Екатерина вскинулась было помешать ему, но, заметив насмешливый взгляд Дианы, сдержалась.

– Генрих, вы сошли с ума? Бросать вызов законам мироздания! – воскликнула фаворитка, передразнивая акцент королевы.

Король расхохотался.

Екатерина, подчеркнуто не замечая соперницу, взглянула на Генриха.

– Сударь, я прожила во Франции дольше, чем в родной стране. И жители королевства, как и я, внимают словам мэтра Мишеля де…

– Как, вы снова заговариваете со мной про вашего Ностердамуса?

– Нострадамуса.

– Неважно. Если народ его слушает, это еще один довод, чтобы король не обращал на него внимания.

– Подозревают даже, что он гугенот, а то и еврей, – вставила Диана.

Генрих указал пальцем на королеву.

– Тем, что он еще не сгорел на костре вместе с его проклятыми предсказаниями, он обязан лишь вам, сударыня.

– Сир, он предсказал вашу гибель во время поединка. Так что неважно, верите вы или нет, – заклинаю вас не биться сегодня.

– Бросьте! Послушайся я вас, я лишь скорее бы умер… от стыда! – рассмеялся он, и его смех подхватила Диана, кладя ему в рот виноградину.

– Я боюсь за вас, сир, – сказала королева.

– Вы же знаете, этот турнир – лишь состязание во славу дам, – продолжал он, облизывая Дианины пальцы. – Простой поединок на затупленных копьях.

Екатерина подошла ближе.

– Генрих, подумайте о детях.

– Вот именно: я не выставлю себя трусом перед ними.

– В таком случае вспомните про королевство!

– Лишь о нем я и думаю. Потому Елизавета обручается с Филиппом Вторым, а я бьюсь с каждым знатным рыцарем двора в день ее свадьбы.

Диана обвилась вокруг него.

– Генрих, в конце концов, вы всегда сражаетесь ради меня, – прошептала она.

Бессилие терзало Екатерину. «Больше, чем королева» – это прозвище Дианы казалось сейчас как никогда верным. Неужели конец ее царствованию придет лишь с ее смертью? Екатерина ждала этого с нетерпением, однако утренние конные выезды и ледяные ванны, похоже, лишь закаляли, а не сводили фаворитку в могилу. Королева утешала себя тем, что время все же работает на нее, пускай в свои шестьдесят Диана и выглядела так, что Екатерина могла лишь завидовать.

Окончив приготовления, Генрих II тяжелым из-за доспехов шагом направился к выходу для рыцарей, чтобы явиться на ристалище.

Изабо

– Король бьется лучше всех! – воскликнула Изабо, хлопая в ладоши. – Как блистательно выигрывает он каждый поединок!

Клодина улыбнулась ей. Оттуда, где они стояли, открывался превосходный вид на турнир. Доспехи рыцарей сверкали на ярком солнце.

Юноша рядом с ними засмеялся.

– Вы ведь сказали это не всерьез? – спросил он, явно забавляясь.

Клодина обернулась на него:

– Оставьте ее, сударь, она не из здешних краев.

Изабо обиженно насупилась. Очевидно, Клодина знала юношу, впрочем, она, похоже, знала весь двор. И тем острее Изабо почувствовала себя чужой в их кратком обмене репликами.

– Я разбираюсь, кто победил в поединке, – настаивала она.

– Она и правда впервые видит короля на ристалище? – удивленно спросил юноша у Клодины.

«Кем он себя возомнил, что говорит обо мне так, будто меня тут нет?!»

– Да, – признала Клодина.

Юноша наклонился к Изабо:

– Тогда знайте, мадемуазель, что король всегда побеждает.

– Потому что он лучше всех, – уверенно прибавила Изабо.

– Потому что он король, – закономерно уточнил собеседник.

– Довольно потешаться над девушкой, Флоримон, – велела Клодина, – иначе вы рискуете разочаровать меня.

Юноша низко поклонился.

– Сударыня, храни меня Господь от вашей немилости! Но удостоюсь ли я счастья быть представленным вашей подруге?

– Только если она пожелает, – жеманно ответила Клодина.

Флоримон театрально опустился перед Изабо на колени.

– Желаете ли вы этого, мадемуазель? От одной мысли сердце мое стучит сильнее.

– Что скажете, дорогая, об этом щеголе? По вкусу ли он вам? – спросила Клодина.

Изабо, смутившись, раскрыла рот, но не нашлась, что сказать. Взгляд ее остановился на вензеле юноши. Но как она ни старалась, не могла узнать герба.

Клодина с Флоримоном хором засмеялись, глядя на ее замешательство.

– Сударыня, она очаровательна, – сказал Флоримон Клодине.

– Ее, сударь, зовут Изабо де Лимей, – громко вклинилась Изабо.

– Очень рад знакомству с вами, мадемуазель де Лимей, я Флоримон Роберте.

«Какая нелепая фамилия! Да еще и недворянская, никакого проку…»

Изабо уже начала отворачиваться, когда он прибавил:

– Флоримон Роберте, барон д’Аллюй, к вашим услугам, мадемуазель, а еще казначей самого могущественного дома Франции, не считая королевского, – дома де Гизов.

– Правда?

Она понятия не имела, что входит в обязанности казначея, однако понимала, что значит присутствующее в этой должности волшебное слово «казна».

– Имею честь быть личным секретарем герцога де Гиза.

Лицо Изабо восхищенно засияло.

– Того, кто победил при Кале?

– Именно, мадемуазель. Он вернул Кале Франции после двухвековой английской оккупации.

– Это он стоит там, в красивой форме?

– Нет, это граф Монтгомери, капитан королевской стражи. Герцог де Гиз как раз на ристалище. Пойдемте, посмотрим, как он бьется на копьях.

– Обожаю, когда сходятся один на один!

Флоримон метнул Изабо многозначительный взгляд.

– Я тоже, особенно когда те, с кем сходятся, столь обаятельны.

Она склонила голову и покраснела, как учила ее мать.

«Так и надо ловить мужчин. А узнать ваш скверный характер супруг еще успеет», – повторяла она ей.

– Дамы не участвуют в поединках, сударь.

– Однако умеют сладко ранить данным им оружием.

– Флоримон, – вмешалась Клодина, – перестаньте заговаривать девушку.

– Просто такая красота не может не приковывать взгляды.

Изабо почувствовала, что совсем зарделась. Она обратилась к Клодине:

– Из-за этого зноя мне, кажется, становится дурно. Вы не могли бы отвести меня в тень?

– Да, идемте.

Клодина указала пальцем на Флоримона:

– А вы оставайтесь здесь!

Юноша с улыбкой кивнул.

Дамы вернулись в свежую тень аркад, где подавали вина и закуски.

– Знали ли вы, моя дорогая, что именно наша королева привезла из Италии вилку?

Клодина пригласила новую подругу отведать блюд, которые подавали служанки.

– Я этого не знала, – ответила Изабо, нанизывая кусочек слоеного пирога с голубятиной.

– На самом деле всей своей утонченностью двор обязан ей, к неудовольствию клеветников. Свекр, покойный король Франциск Первый, обожал ее. Он позволял ей все, что ей вздумается, и даже соглашался брать с собой на охоту.

– Правда?

– Да, она превосходная наездница. Это она изобрела наше нынешнее седло-амазонку.

– А как ездили раньше?

– Ах, милая моя, это было настоящее кощунство. Мать показывала мне: даме следовало садиться под прямым углом к лошади, так, что повернуться и взяться за поводья невозможно. Ими вместо дамы правил наездник. Королеве пришла идея особого седла, и она приказала конюху его изготовить. И вот теперь дамы могут ездить одни.

Клодина засмеялась, прикрыв рот ладонью:

– Этим она, правда, вскружила голову всем придворным господам.

– Почему же?

– Когда скачешь в таком седле, нижние юбки задираются, открывая то, что дама показывает лишь супругу.

– О!

– Так она и придумала cаlzoni, которые мы с вами сегодня носим.

Изабо задумалась. Значит, мать была права, когда рассказывала ей про эти кальсоны. Она и не думала никогда, что старая сорокалетняя королева, оказывается, так изобретательна и утонченна.

Вдруг обе отступили от весело подпрыгивающего шута, который предварял радостное шествие. Видя, как Клодина присела в глубоком реверансе перед светлокудрой дамой не первой молодости, идущей решительным шагом среди толпы услужливых придворных, Изабо поступила так же. Замыкали процессию жонглер с акробатом.

– До чего прекрасна королева! – сказала Изабо, когда прошел последний придворный.

– Кто королева, она? Ничего подобного! Это герцогиня Диана де Пуатье, фаворитка короля.

Изабо со стыда покраснела.

– Глядите, вот она, королева Екатерина Медичи, – указала Клодина.

Изабо встала на цыпочки, чтобы лучше видеть.

На королевской трибуне богато одетая дама в расшитом лилиями изумрудном платье поедала одно за другим миндальные пирожные, одиноко восседая в кругу немногих приближенных и не сводя глаз с ристалища.

Вид у нее, без стеснения объедающейся сладостями, был до того жалок, что Изабо даже стало неловко, что она состоит с ней в родстве, пускай и в очень-очень дальнем. Она не могла поверить, что королева Франции настолько некрасива в сравнении с фавориткой, которая гораздо ее старше. Как две настолько разные женщины могут сосуществовать рядом? С одной стороны – ум и одиночество, с другой – красота и утехи. В конце концов она мысленно простила отцу, что тот называл ее дурой. Если это необходимо, чтобы стать фавориткой короля, она согласна и на воробьиный ум. Вновь донесся смех Дианы де Пуатье.

– Так значит, вот та самая фаворитка, которая повергла короля к своим ногам, – прошептала Изабо.

– Вы ее прежде не видели? Однако все замки Франции украшены ее портретами и скульптурами в самом откровенном виде.

Изабо поспешила исправить неловкость.

– Конечно, видела, но не так близко. Говорят, она старше короля. Это правда?

Клодина засмеялась.

– Конечно! Она была его воспитательницей. И всему его научила. И, когда я говорю всему…

Изабо посмеялась, не понимая причины, но чувствуя, что именно этого от нее ждут.

– Ей минуло шестьдесят.

– Шестьдесят лет! Какая древность! И она этого не скрывает?

– Напротив! Она заявляет о своем возрасте во всеуслышанье. И кто, глядя на нее, станет ее винить?

– Она и правда красива! Но в чем ее секрет?

– Взгляните туда: дамы в изумрудных платьях – это фрейлины королевы.

Изабо вздохнула, не в силах скрыть зависть.

– Наряды у них изумительные. Но что должна я разглядеть?

– Видите ту, у которой ангельское лицо и брови тонко очерчены?

– И золотые волосы спадают на плечи?

– Да, ее.

– Кто она?

– Луиза де ла Беродьер.

– И тоже, как я, из Перигора, – подметила Изабо.

– Да, хотя и совсем не бывает там. Она служила у Дианы де Пуатье, пока не перешла в дом королевы. Так что если какая-то женщина здесь и знает тайну красоты и молодости фаворитки, то лишь она.

Изабо прыснула со смеху.

– Спасибо Господу, я еще не в тех годах, чтобы заботиться о подобном.

– Тогда поспешите найти супруга, который останется при вас, когда сами вы сделаетесь шириной с бочку, а зубы ваши почернеют.

Клодина рассмеялась, обнажив ряд сияющих жемчужин.

Изабо, не столь уверенная в своих зубах, улыбнулась, не разжимая рта, и спросила:

– Как им удается добиться таких красных губ?

– Они мажут их помадой.

Изабо изумленно подняла брови.

– Я покажу вам, дорогая, – сказала Клодина, увлекая ее к кулисам, за которыми готовились актеры, жонглеры и акробаты.

Клодина открыла поясную сумку и извлекла шарик цвета темной глины. Держа его в ладони, она смочила указательный палец другой руки и потерла о него. Подушечка сразу стала алой.

– Позвольте, я все сделаю, – скомандовала она Изабо.

Клодина похлопала пальцем по губам юной девушки.

Краем глаза Изабо заметила служанку с подносом, слишком тяжелым для нее, которая восторженно наблюдала за ними. Ей захотелось прогнать ее заниматься делом, но, так как бедняжке никогда не доведется самой испробовать таких женских хитростей, она решила позволить ей смотреть.

Если приглядеться, служанка эта отличалась от прочей прислуги: ее, верно, наняли только утром. Из-за стройной талии ей даже не смогли подобрать по размеру нижнюю юбку; та, что была на ней, непристойно открывала щиколотки, что граничило с вульгарностью. А зажатая в корсаже грудь, казалось, вот-вот высвободится наружу. Не обращая внимания на свой наряд, она поставила поднос, сняла чепец и поправила прическу. От пота прядки прилипли ко лбу и шее.

– На что вы смотрите? – спросила Клодина.

– О, ни на что, просто на служанку.

Клодина обернулась и увидела, как та закручивает свои длинные и плотные волосы, обновляя прическу.

– Только взгляните: она распускает волосы на виду, без малейшего стыда! – воскликнула баронесса де Рец.

– А они вдобавок красивые, – оценила Изабо.

– Да, того редкого, светлого с рыжиной оттенка, который благодаря Диане де Пуатье стал при дворе в моде. Ей бы лучше их прятать: любая дама таким позавидует.

– А я нет! – сказала Изабо, закрывая глаза.

Клодина вновь сосредоточилась на губах девушки, которая покачивалась, закрыв глаза, будто прикосновения пальцев ее баюкали.

– Посмотрите на меня.

Изабо послушалась. Клодина отошла, любуясь своей работой, и удовлетворенно кивнула, затем убрала принадлежности.

– Теперь идемте.

Она взяла ее за руку и потянула за собой. Изабо подобрала платье, что не мешало ей, однако, оступаться, едва не падая. Она никогда не носила шлейф и завидовала тем дамам, которые изящно порхают, лишь слегка придерживая юбку легкой рукой. Она попробовала неловко подражать им, но испугалась, что может в любую секунду упасть. Почтенная кухарка, которая вышла из-за котла в тяжелой от застарелого жира нижней юбке, и то выглядела бы более ловкой. Походка ее обманывала не больше наряда.

Она слишком сильно вцепилась в руку Клодины, но если бы отпустила ее, то растянулась бы на земле как маленькая девочка, навсегда став посмешищем двора. Вдруг Клодина замерла. Изабо, смеясь, наткнулась на нее.

– Я уж думала, вы не остановитесь и я улечу вместе с вами на край света.

– Я был бы рад показать вам край света, – произнес низкий мужской голос.

Изабо попыталась вернуть себе должный вид. Клодина наблюдала за ней хитрым взглядом, с тенью улыбки на губах. На них с любопытством смотрел красивый мужчина в богатых одеждах.

– С кем имею честь, сударь? – бросила Изабо как можно более высокомерно.

– Я герцог Омальский, к вашим услугам, мадемуазель, – ответил мужчина с изящным поклоном.

– Его светлость – кузен герцога де Гиза, – шепнула Клодина.

«Кузен – это еще лучше казначея!»

– Это честь для меня, сударь, я Изабо де Лимей, – сказала она, приседая в реверансе.

– Ваша светлость, мы, к сожалению, вынуждены вас покинуть: я показываю подруге, как проходят торжества.

– Позвольте, баронесса, взять эту обязанность на себя, – сказал он, предлагая Изабо руку.

– Мы не хотим злоупотреблять вашим временем, – настаивала Клодина.

Изабо положила ладонь герцогу Омальскому на предплечье.

– Вы очень любезны, ваша светлость, – сказала она, не обращая внимания на новую подругу.

– Я ценю смелость в девушках, – улыбнулся герцог, уводя ее под арки. – Вы так милы, что перед вами блекнут самые прекрасные розы.

Изабо вздохнула.

«Как банально!»

От человека его полета она ожидала большего. Но он повторял то же, что она слышала каждый день, когда трудилась прислушаться к тем, кто вился вокруг нее в родной глуши.

«Я должна так его впечатлить, чтобы он вовсе не нашел слов».

Ободрившись этой мыслью, она пошла за герцогом и даже не оглянулась.

Луиза

– Надеюсь, Луиза, вы наслаждаетесь праздником, ведь он для вас последний.

– Да, государыня, праздник великолепен.

Это была правда: король с особым тщанием распорядился по поводу свадебных торжеств, призванных стать символом мира, заслонив собой поражение – и страны, и его как отца.

– Как и вы, дорогая. Мне очень приятно, что вы почтили меня своим присутствием напоследок.

– Клодина де Рец чудесно заменит меня подле Вашего Величества.

– Вовсе нет! Муж хочет увезти ее в свое имение и заточить в замке, как вы себя – в стенах монастыря.

– Мне жаль ее.

Королева вздохнула.

– Не знаю, что лучше: быть запертой в самом безвестном уголке или испытывать одиночество посреди целого двора.

– Вы не одиноки, государыня.

– Стану одинока, когда вы уедете.

Королева простила ее. Луиза едва верила ушам. Она чувствовала вину за то, в каком королева состоянии, но не могла и думать об отказе от обета, потому что причиной была не только ее связь с Дианой, но и с Габриэлем. Она все решила.

– Не могу дождаться, когда этот день кончится, – сказала Екатерина, обмахиваясь веером.

Несмотря на полотнища, натянутые над королевской трибуной, зной не щадил придворных.

– Я тоже, ужасно жарко.

– Но главное, мой супруг, король Франции, по-прежнему пренебрегает предсказанием Нострадамуса. Он не хочет верить: “В единоборстве, но на ратном поле очами в клетке золотой не уцелев”. А ведь послание так ясно! – воскликнула королева, сложив веер резким щелчком.

Она взяла поднесенный ей бокал.

– Турнир – вот, мы на нем, – продолжала королева. – Я говорила с ним, но он не слушает меня. Не знаю, что теперь делать.

– Государыня, он уже много раз сразился – и невредим. Может быть, звезды ошиблись.

– Вовсе нет, мадемуазель. И боюсь я не только за жизнь супруга, но и дочери. Она уедет далеко, к Мадридскому двору, где я не смогу ее защитить. Взгляните на мою девочку, как она прекрасна в свадебном наряде!

– Прекраснее всех дам на этом празднике, государыня.

Королева улыбнулась ехидно.

– Благодарю вас за эту лесть, Луиза, она греет мне сердце. Однако наряд моей дочери играет в этом не последнюю роль: я лично следила за тем, чтобы она блистала тысячью огней, как и все мои придворные. Взгляните, рядом стоят братья Бурбоны: как они жалки в своих черных платьях. Будто два ворона.

Действительно, эти фигуры выделялись на фоне придворных, разодетых пышно, точно попугаи из Нового Света. Антуан де Бурбон, король-консорт Наварры, время от времени осмеливался на улыбку, пока жена не одергивала его взглядом. Он вполголоса говорил с братом, принцем Конде, бывшим младше его на десять лет. Оба демонстративно надели аскетичные платья, черноту которых подчеркивала белизна коротких плоеных воротничков. Худое лицо королевы Наваррской Жанны д’Альбре утопало в плотных складках скромного небеленого воротника, который заставлял ее держаться еще более прямо и строго.

– По крайней мере, они не делают вид, будто рады заключенному миру с привкусом поражения, – заметила Екатерина Медичи. – Мир и так стоил нам дорого, мы потеряли землю и деньги. А теперь еще и мою дочь!

Она перекрестилась, повторяя:

– Как ни подумаю об этой жертве, о бедной Елизавете, голубке моей, которую отдают этому старому испанскому сквалыге!..

– Взгляните, государыня, кто к ним подошел! Теперь картина полная. Жаль, что псов спустить нельзя.

Адмирал де Колиньи, вождь гугенотов, почтительно приветствовал принцев крови, Антуана и Людовика. В этот самый миг к ним по-молодецки направился Габриэль де Монтгомери.

Луиза застыла.

– Вы говорили про псов, а меж тем вот кто неотступно идет по вашему следу, – подметила королева.

Сердце Луизы било в груди набат. Габриэль поднял голову на королевскую трибуну и посмотрел ей прямо в глаза. Она отвела взгляд первой.

– Сколько спеси! – восхитилась Екатерина Медичи. – Ваш красавчик-капитан не может удержаться, чтобы не подразнить их.

– Он не мой капитан, государыня, – живо поправила Луиза.

– Знаю, о чем вы думаете, однако мой венценосный супруг обязан ему жизнью. Вспомните, два года назад он спас его от устроенного гугенотами покушения.

– Помню, это было после службы, на паперти Святой капеллы.

– Но вы шли позади и не видели всей отваги капитана Монтгомери. Я же видела. Нищий бросился на Генриха с ножом, крича, что он – длань Господня. Монтгомери инстинктивно отвел преступный удар. Он схватил его за запястье и одним движением заломил руку, так что тот выпустил нож, – рассказывала королева, иллюстрируя слова жестами.

– Я знаю о том случае, государыня.

– Дерзнет ли он и им о нем напомнить? Приблизьтесь к ним и расскажите мне после.

– Хорошо, государыня.

Луиза нехотя проскользнула в толпу. Она подходила все ближе, проклиная растущую внутри незаглушаемую радость, и надеялась, хотя и не верила в это, что граф все же не заметит ее. Желая как следует почтить королеву своим последним появлением в свете, она надела лучшее платье, расшитое золотом и украшенное драгоценными камнями и жемчугом. Она выглядела ослепительно и ничего не могла с этим поделать.

Изабо

Изабо поправила золотую булавку в волосах под пристальным взглядом герцога Омальского. Отчего смутилась и распалилась одновременно.

Перед ними танцевали пары. Изабо залюбовалась на их наряды. Муаровые ткани переливались в свете факелов всеми цветами, окутывая гостей словно дымкой. Каблуки постукивали по деревянному настилу.

Едва она поправила прическу, герцог Омальский притянул ее и увлек в танце. Она боялась наступить ему на ногу или сбиться с такта. Но мать повторяла ей, что даме не обязательно уметь танцевать: достаточно, как и в жизни, слушаться кавалера. Изабо как раз намеревалась проверить эту теорию. Он закрутил ее, поймав за пояс с помпонами, потом направил в другой конец зала, крепко держа за руку. Он знал музыку и улыбался, уверенно исполняя па. Ей же было не по себе, всякий раз она боялась упасть среди факелов, но в последний миг он неизменно притягивал ее назад. Он стал вращать ее на месте, бесконечно долго. Голова у нее закружилась, и она схватила его за плечи, в глазах плясали светлячки. Она засмеялась. Герцог осторожно поднес ладонь к ее лицу и убрал выбившуюся прядь. От прикосновения по всему ее телу пробежала дрожь, будто ее незаметно ударила молния.

– Идите за мной, мадемуазель, – прошептал он ей на ухо.

«За таким голосом – хоть на край света!» – хотелось ей ответить.

Она взяла его руку и позволила вести себя. Мать была права: одного танца хватило, чтобы убедиться.

Оставив бал позади, он повел ее к лестнице, спускавшейся во мрак. Она остановилась.

– Куда вы меня ведете?

Он обернулся и подошел ближе.

– Вы боитесь?

– Разумеется, нет, – ответила она, храбрясь.

Он взял ее руки в свои, горячие, слишком горячие.

– Со мной вам нечего бояться, – сказал он тихо.

Действительно, его военная выправка и дорогое платье успокаивали ее.

– Ведите, я иду, – сказала она.

Они миновали лестничный пролет, прошли по темному коридору. По гулу толпы Изабо поняла, что над ними трибуны. Они очутились в комнате с маленьким диваном, жесткой скамьей и сундуком для платья.

– Где мы? – спросила она.

– В чулане для артистов. Все участники турнира на ристалище, так что нас не потревожат.

Он усадил ее и, вынув из прически золотую булавку, стал гладить ей шею и затылок. По телу вновь пробежала дрожь. Он знал, как заставить женщину трепетать. Ее захлестнуло чувственной волной, противиться которой невозможно, и вдруг он поцеловал ее за ухом. Все же она обязана его осадить.

– Вам нужно поговорить с моей матерью, сударь.

– Зачем же?

– Вы знаете прекрасно.

– Так скажите.

– Вы должны ухаживать за мной по всем правилам.

– Знаю, но вы так прекрасны, что я не могу сдержать любовного порыва.

– Так вы любите меня?

– Ну конечно, милая! – воспламенился он, крепче сжимая ее в объятиях. – Я люблю вашу кожу, ваши губы, вашу шею, ваши ноги…

– Ах, нет, только не ноги! – воскликнула она, оттолкнув его.

Он посмотрел на нее растерянно.

– Почему нет?

Она полагала, что ноги у нее слишком мускулистые, но никогда не призналась бы в этом.

– Но вы же еще их не видели.

Он упал к ее ногам, запустив руки под платье.

– В вашей власти, сударыня, это исправить.

– Если мать отдаст вам мою руку, то я позволю.

Он вернулся к щиколоткам, борясь с ее пальцами, плотно прижавшими нижнюю юбку.

– Вот вам мое слово, дайте же предвкусить…

Изабо чувствовала, как в ней бушуют прежде неведомые чувства. Тело ее хотело оказаться в руках герцога и повелевало ею целиком. Силы кончались, и она уже готова была уступить желанию, как вдруг дверь с грохотом распахнулась.

Герцог Омальский вскочил на ноги, выхватив меч.

– Флоримон! Какого дьявола ты здесь забыл?

Флоримон изумленно переводил взгляд с герцога Омальского в сбившихся одеждах на пытающуюся закрепить остатки прически Изабо.

– Прошу прощения, ваша светлость, но вас хочет видеть ваш кузен, герцог де Гиз.

Герцог Омальский недовольно вложил меч в ножны.

– Флоримон, поручаю тебе позаботиться о мадемуазель и проводить ее наверх.

– Можете рассчитывать на меня, ваша светлость, – заверил Флоримон в поклоне.

Герцог Омальский поправил шоссы и взбежал по лестнице, перешагивая ступеньки.

Оставшись наедине с еще красной от волнения Изабо, Флоримон подал ей руку.

– Спасибо, сударь, – сказала она, поднимаясь.

– Вы обязаны мне по гроб жизни.

– Что вы хотите сказать?

– Герцог де Гиз вовсе не искал герцога Омальского.

– Вы солгали?

– Ну разумеется! Должен же я был уберечь вас от того рокового шага.

Изабо выпустила его руку.

– Я не нуждалась в вас.

– То, что я видел, говорит об обратном.

– Вы, сударь, увидели неверно. И действительно, что вы вообще-то здесь делали?

– Я следил за вами.

– Как последний наглец; вам следует стыдиться!

– Разве, мадемуазель, мотыльков винят за то, что их тянет к свету?

Она улыбнулась.

– Вы преувеличиваете, сударь.

– Ну да! – рассмеялся он. – Однако такими речами герцог Омальский и затянул вас сюда.

– Замолчите, вы просто ревнуете!

– Признаю: да, причем весьма. Пойдемте, я обещал вывести вас обратно, – сказал он, предлагая ей руку.

Изабо не взяла ее, но подняла громоздкое платье и пошла вверх по ступеням.

Габриэль

Габриэль отошел от трибуны и решительным шагом направился к королевским ложам. Он заметил краем глаза, что Луиза идет за ним. И машинально вскинул голову и выпятил грудь. Поначалу он думал лишь холодно поприветствовать гугенотских принцев крови, но перед ней он должен был показать весь свой норов. Так как на Бурбонов – неприкосновенных – Габриэль напасть не мог, он коротко поклонился им, как того требует их положение, и повернулся к адмиралу де Колиньи, годившемуся на роль жертвы. Нарочно скривившись с презрительным видом, он свысока оглядел плотного мужчину в черных одеждах.

– Вы чувствуете, чем пахнет? – спросил он, принюхиваясь.

– Нет, чем же? – ответил Колиньи.

– Пахнет хворостом.

Колиньи нахмурился.

– Хорошим, сухим хворостом, – продолжал Монтгомери, – который трещит, как ломающиеся кости, когда вспыхивает под еретиком.

– Не отвечайте на провокацию, – посоветовал адмиралу принц де Конде.

– Как смеете вы здесь показываться? – бросил Монтгомери в адрес де Колиньи.

– Представьте себе, сударь, меня пригласили.

– Знай я, что на свадьбу позовут людей вроде вас, я бы не пришел.

Габриэль сказал так из чистой бравады. Как капитан королевской стражи он должен был обеспечивать безопасность на свадьбе, а значит, присутствовать непременно. Адмирал де Колиньи, зная это, взглянул на него насмешливо.

– Я, к примеру, вовсе не боялся встретить вас здесь. Раз король пригласил нас, значит, он готов обратить к нам свой слух.

Краем глаза Габриэль незаметно следил за Луизой, улыбавшейся османскому послу, которому ее только что представили. Ревность впилась ему в сердце.

– Вы, адмирал, отступник, вот вы кто. Приспешник вашей якобы реформированной веры.

– Когда все христиане обратятся к ней, тогда и откроется божественная истина.

Тюрбан константинопольского посла закрыл от него Луизу. Габриэлю пришлось вновь сосредоточиться на Колиньи.

– Вам никогда не убедить нас в своих ересях.

– Однажды и ваши глаза прозреют, как это случилось со мной, с их высочествами Бурбонами и многими нашими собратьями.

До каких пор готов он сносить провокации?

Габриэль подошел ближе и сказал с угрозой:

– Вы правда верите в свои слова? Или вы забыли, кто я?

Адмирал не смутился, а произнес доверительным шепотом:

– Граф, в наших рядах будут нужны такие люди, как вы. Если вы еще не готовы к откровению, то помогите своей сильной рукой в борьбе за наше правое дело. У каждого, сударь, есть цена.

Если капитан не арестовал его сию же секунду, то единственно чтобы не портить свадебные торжества.

– Пытаться подкупить меня так же бессмысленно, как пытаться обратить, – процедил он сквозь зубы.

– Посмотрим, что вы скажете, когда к нам присоединится сам король.

Граф рассмеялся.

– Король?! Вы сошли с ума! Ваши верования – сплошные бредни, святотатство для истинной веры. И короля, который воплощает ее на земле, я берегу надежно. Если бы я не оказался тогда в Святой капелле и не спас его…

– Не продолжайте: позвольте помечтать об иной судьбе, которая ждала бы Францию, – перебил его Колиньи.

– Ради всех святых!..

– Святые – чистая выдумка.

– Еретик! – выкрикнул Габриэль, толкая Колиньи плечом.

– Папист! – ответил адмирал, выпячивая грудь.

Граф сжал рукоять меча, как вдруг прохладная ладонь легла на его плечо.

«Луиза».

В ее пристальном взгляде мешались тревога и гнев. Она привстала на цыпочках, и ее запах опьянил капитана, когда она зашептала:

– Габриэль, вы же не собираетесь искать ссоры посреди королевских торжеств!

Вдруг от ее нотаций ему неудержимо захотелось взвалить ее на плечи, отнести в сторону от всех и тут же овладеть ею. Все вокруг них будто исчезло. Он вдохнул поглубже, чтобы прийти в себя.

Луиза отступила, тут же включившись в разговор с послом Константинополя.

Колиньи не спускал с него глаз, готовый драться.

– Я скорее поверю в Магомеда, чем стану гугенотом, – бросил Габриэль.

Он отвернулся, ища глазами Луизу, но позади гостя в тюрбане лишь шумная толпа ответствовала ему разгоряченным гомоном. Турнир был в самом разгаре.

Изабо

У лица Святого Антония пестрела знаменами: лазурью с золотом – цветами Франции – и красным с золотым – цветами Испании. Въезд во дворец де Турнель украшали триумфальные арки. Под палящим солнцем звучали трубы, объявляя о состязающихся.

Изабо направилась к Клодине на трибуны, Флоримон держался следом.

– Куда же вы подевались, дорогая? – спросила баронесса де Рец, многозначительно переглянувшись с юношей.

– Я осматривала… – начала Изабо.

– Вы ушли с герцогом Омальским, а вернулись с Флоримоном. Должна ли я что-то заключить из этого?

– Ничего, прошу вас.

Явился явно взбешенный герцог Омальский; он схватил Флоримона за плечо и оттащил в сторону, горячо браня.

– Интересно, за что он его отчитывает, – сказала Клодина.

– Мне тоже, – притворилась прекрасно знавшая причину Изабо.

Мужчины посмотрели в ее сторону. Она раскрыла веер и стала с невинным видом обмахиваться.

Рядом с изысканным герцогом Флоримон, казалось, был выряжен как селезень с птичьего двора. Хотя оба были приятной наружности.

– Чудесно! – шепнула ей на ухо Клодина. – Взгляните, как едят вас глазами эти самцы. У вас теперь широкий выбор.

Изабо почувствовала, как грудь у нее раздается от удовольствия быть желанной. Она припомнила сладкие речи герцога Омальского и вспышку ревности Флоримона. Видно, они очень проницательные люди, поскольку угадали в ней прекрасную душу. Если они вдруг подерутся из-за нее, она не будет против.

– Я отдам предпочтение вон тому, – сказала она.

Клодина воззрилась на нее как львица.

– Герцог Омальский? Несчастная! На что вы себя обрекаете?

– Отчего же нет?

– Вы надеетесь вступить в законный брак или нет?

– Конечно, с самым красивым, доблестным, богатым и…

– Женат! – обрубила Клодина. – Вы окажетесь под матрасом у герцога и герцогини Омальских, откуда тот господин будет извлекать вас, когда ему вздумается поразвлечься.

– Герцог Омальский женат?

– Да, дорогая, но это не мешает ему согревать и чужие постели, как и всем придворным кавалерам.

Изабо закипела от гнева. А она-то чуть не поддалась на его обещания! Ей захотелось взять большой серп, какой был у них дома, отрезать ему срамные части и насадить на пику. Какой гнусный человек! Будь она мужчиной, она вызвала бы его на дуэль и насадила на меч с тем же наслаждением, с каким он намеревался насадить ее на свой. Счастье, что Флоримон вмешался.

«Что ж, я покажу этому герцогу Омальскому, что я о нем думаю!»

Подбирая волочащиеся юбки, Изабо решительно подошла к бранящимся мужчинам. Герцог Омальский улыбнулся ей со всей обворожительностью.

– Ах, моя милая, я отчитывал этого хулигана за то, что он забрал меня у вас!

– Сударыня, я должен заметить…

– Замолчите, Флоримон! – приказала Изабо.

Затем она с чувством отхлестала герцога Омальского по обеим щекам, взяла Флоримона под руку и увела его прочь под овации зрителей.

Мадлен

Мадлен подняла тяжелые, уставленные кубками подносы. Сердце забилось сильнее, и она сосредоточилась на том, чтобы не опрокинуть бокал или, того хуже, не наткнуться на кого-то из гостей.

На королевскую свадьбу съехались со всех концов страны. Дамы выставляли напоказ сверкающие драгоценными камнями серьги, жемчужные бусы под воротниками-жерновами. Господа красовались шелковыми шапочками с перьями и серебряными навершиями на рукоятях мечей.

Не следовало ей соглашаться на такую работу. Если ее в итоге прогонят, то и Франсуа Клуэ перестанет ей доверять. В голове тут же встали воспоминания об их объятиях. Теперь, когда она показывала ему свое тело, она знала, какие удовольствия за этим таятся. Мадлен провела по глазам рукой, отгоняя видения. Она все повторяла за уже опытными служанками, которые невидимками пробирались среди толпы. Яства и напитки они предлагали, чуть согнув колени и мило улыбаясь. Как только подносы пустели, они спешили на кухню, чтобы вновь нагрузить их бокалами вина и соблазнительно пахнущими ножками и крылышками дичи.

У Мадлен все кружилось перед глазами из-за нестерпимого зноя и барабанов, которые без конца отбивали праздничные и турнирные ритмы. Она замечала украдкой, с какой дьявольской быстротой дамы вращаются в танце, стуча каблуками по специально сооруженному настилу. Поединки шли друг за другом, под залпы криков и оваций. Навозный дух мешался с ароматом жареного мяса на подносах Мадлен. Руки начинали болеть, пот ручьем тек по спине и корсажу, а непокорные волосы выбивались, падая на глаза. Она отбрасывала их на лоб.

Убедившись, что никто на нее не смотрит, она поставила поднос на скамью и опустилась рядом. И закрыла на миг глаза, переводя дух. Грудь ее вздымалась, жадно вбирая воздух: было так жарко, что она едва могла дышать.

Спиной Мадлен почувствовала чей-то взгляд: будто свербит между лопаток. Она обернулась. На нее смотрел мужчина. Возвышаясь над толпой благодаря своему росту. В отличие от прочих гостей, он замечал ее. Больше того: улыбался ей. Той улыбкой, какой она не видела ни от одного мужчины, – будто она была одета в прекрасные шелка, а не в юбку служанки. Улыбка не вязалась с его взглядом: голубым, очень светлым, но шершавым и твердым, пригвождающим к месту. Она еще не видела подобных мужчин – величавой красоты и стати, в драгоценном мундире, что высятся над толпой.

Смутившись, она встала и взяла поднос. Широкими шагами мужчина пробился через лес головных уборов и встал прямо перед ней, возвышаясь на целую голову. От него приятно пахло, и она устыдилась собственного запаха пота. Мадлен шагнула в сторону, чтобы его обойти, но высокая фигура заступила ей путь. Он взял ее за подбородок и силой поднял к себе лицо. Она заморгала от послеобеденного солнца, озарявшего его светлые кудри, точно они были из золота. Вблизи его странная красота поразила ее вдвойне.

– А ты, малышка, весьма мила.

Он взял ее прядку и намотал на палец, потом забрал из рук поднос, поставил на низкую стенку и потянул ее за собой.

От прикосновения Мадлен затрепетала. Ей казалось, что ангел явился спасти ее от участи служанки. Она бежала, даже летела, поспевая за его шагом и широко улыбаясь.

Он завел ее под деревянную лестницу, прижал к столбу и стиснул ладонью грудь. Пораженная Мадлен как могла отстранилась.

– Постойте!

Он прошептал ей на ухо:

– Я тебя видел, ты польщена, что я на тебя загляделся.

Этого она отрицать не могла, только представляла себе совсем не такие объятия украдкой.

– Прошу вас, сударь, только не так.

– Не сопротивляйся, я быстро.

Воспоминания о томных ласках Франсуа Клуэ восстали против грубости незнакомца.

Вдруг свободной рукой он вынул кинжал и поднес его к шее Мадлен. Она замерла на дрожащих ногах, округлив глаза. Он упивался ее испуганным взглядом. Лицо мужчины озарилось жестокой улыбкой, а холодная сталь скользнула вверх, коснувшись уха. Она невольно моргнула. Быстрым движением он перерезал ленту, удерживавшую чепец и ее прическу. Он запустил в пряди пальцы и стал расплетать их, нещадно дергая на затылке. Янтарные волосы девушки распустились, опав длинными прядями. Он схватил ее за талию и прижал к себе.

Она оттолкнула его и в порыве крепко хлестнула по щеке.

Он отступил, не веря случившемуся.

Мадлен, осознав всю тяжесть нанесенного ему оскорбления, поднесла ладонь ко рту.

В его прозрачном взгляде вспыхнули молнии. Он был красив, словно принц, но лицо вдруг стало лицом убийцы.

Она увильнула, пытаясь сбежать, но он схватил ее сильной рукой.

– Как же, Монтгомери, снова бегаем за прислугой? – рассмеялся женский голос.

Мадлен застыла.

«Монтгомери! Этот человек – Монтгомери!»

Белый всадник, арестовавший Анна де Бура посреди заседания, – это он!

– Вовсе нет, ваша светлость, я действовал в ваших интересах, – сказал он.

Мадлен без труда узнала Диану де Пуатье в сопровождении приближенных. Картины Франсуа Клуэ, при всем сходстве, не могли сполна передать ее неземной красоты. Она была так воздушна, что, казалось, парила над дощатым полом, взирая на всех как спустившаяся с Олимпа богиня. Мадлен мечтала увидеть ее во плоти, однако не в подобных обстоятельствах.

– Неужели, граф? – спросила герцогиня.

– Я слышал, вы ищете волосы для прически.

– Не знала, что вы настолько осведомлены о дамах.

– Лишь о лучших из них, сударыня.

Диана улыбнулась ему с хитринкой.

– Давайте, показывайте вашу находку.

Он сжал Мадлен выше локтя, точно тисками, и толкнул, растрепанную, к герцогине.

Приближенные восхищенно зашептались.

– Вы правы, Монтгомери, жаль оставлять такую красоту на голове беднячки, – согласилась Диана де Пуатье.

Она хлопнула в ладоши.

– Пусть пошлют за моим парикмахером.

– С такой гривой впору звать конюха, который лошадей стрижет, – воскликнул Монтгомери, вызвав общий смех.

Поняв, что ее ждет, Мадлен задрожала. Она попыталась вырваться, но граф схватил ее за затылок, держа совсем близко.

– Смотрите, как вырывается, дикарочка, – развеселился он.

– Надо ее привязать! – предложил кто-то.

Мадлен забилась сильнее.

– Ну так сходите за всем, что нужно, – сказала Диана де Пуатье раздраженно.

– Оставьте, сударыня, я лично займусь этим зверенышем.

Твердой рукой он заставил Мадлен встать на колени у его ног.

– Граф, вы владеете ножницами?

– Нет, зато бритвой – да.

Диана засмеялась, придворные тоже.

Из их толпы вышла дама и присела в реверансе перед фавориткой.

– Сударыня, при всем уважении к его сиятельству, дозвольте мне взять на себя этот труд.

– Ну же, Луиза, пускай он развлечется.

Дама, которую фаворитка назвала Луизой, переглянулась с Монтгомери. Очевидно, они были знакомы. Между ними чувствовалась связь, напряжение, заряжавшее все вокруг. Дама заговорила вновь:

– Вероятно, господин де Монтгомери орудует бритвой так же ловко, как и мечом, но ведь вы, сударыня, не хотели бы, чтобы он передал вам груду непригодных для ваших целей волос. Бьюсь об заклад, если ему и доводилось прежде брить представительниц иного пола, то лишь в тех местах, которые я не могу вам назвать из стыдливости.

Фаворитка расхохоталась. Приближенные хором затряслись от смеха.

– Что ж, Луиза, будь по-вашему.

Монтгомери напряженно поклонился перед дамой.

– На сей раз, сударыня, я покоряюсь. Надеюсь, в следующий раз вы не лишите меня удовольствия.

– Не сомневайтесь, сударь, – ответила Луиза.

Она повернулась к Мадлен.

– Ну, вперед, девчонка! – велела она сухо.

– Ах, нет, Луиза! – остановила ее фаворитка. – Мы же хотим посмотреть, не так ли, друзья?

Все жадно закивали. Мадлен, на грани обморока, похолодела, несмотря на зной.

– Разумеется, сударыня, – уступила Луиза.

Мадлен сидела на скамейке, опустив голову, и слышала, как лезвие срезает пряди, одну за другой. Краем глаза она видела, как ее волосы аккуратно кладут на протянутые руки Монтгомери. Он держал их так осторожно, словно на них лежала женщина, а не пряди. Его прозрачный взгляд жег Мадлен. Она упорно не поднимала подбородка от груди. Постепенно вес волос на плечах, затылке, макушке исчезал. Она чувствовала себя обкраденной еще острее, чем торгуясь у ростовщика, – и еще более нагой, чем когда ее раздевал Франсуа Клуэ.

– Они такой длины, что, бьюсь об заклад, их никогда не стригли, – заметила дама, срезавшая ей локоны.

– Как мило, у нее до сих пор младенческие волосы! – потешалась Диана.

– Но совсем не младенческий вид, – прибавил Монтгомери.

Мадлен хотела провалиться или вовсе не рождаться, чтобы не слышать этих смешков, которыми ее забрасывали, как камнями.

Однако нужно было еще пожить. Ради Пьера, ради матери. К глазам подступили слезы; от них было больно, но она сдерживалась. Она прогнала из головы их лица. Нужно было крепиться, и она крепилась. Не заплакала. Боль от подавленных рыданий стихла, пробурив в животе глубокую дыру. Бездонную, куда зарылись ее отчаяние и злоба.

– Наконец-то! – вздохнула Диана де Пуатье. – Монтгомери, передайте ваш трофей моему парикмахеру. Он сделает к вечернему балу чудные косы.

Исполнив это, граф отряхнул мундир от прицепившихся волосков.

– Ваша красота, сударыня, не нуждается в этих уловках.

– Однако вы же их мне и подсказали, сударь.

Пойманный на лести Монтгомери не знал, что ответить.

Неловкую тишину прервало появление запыхавшегося щитоносца.

– Ваше сиятельство, король требует вас на последний поединок.

– Но мне казалось, турнир окончен, – возразила Диана.

Щитоносец преклонил колено.

– Верно, ваша светлость, однако король настаивает на последнем заезде.

Фаворитка не стала скрывать раздражения.

– Торопитесь, граф. И смотрите не измотайте его мне.

Монтгомери понимающе улыбнулся.

– Не беспокойтесь, сударыня, король одержит победу в первой же схватке.

– Прекрасно. А вы тогда сможете вернуться к мадемуазель де ла Беродьер и вашим с ней ребячествам.

Веселая толпа разошлась вслед за Монтгомери, и отголоски их острот потонули в праздничном шуме.

Мадлен вдохнула как можно глубже. Дрожащие руки хотели потрогать голову, но она им не позволила. Разумеется, теперь Франсуа Клуэ не захочет ее видеть, ни как модель, ни как любовницу. Она потеряет единственного человека, который был с ней добр.

Слезы потекли по щекам без предупреждения. Она вытерла их рукой, потом подняла передник и шумно в него высморкалась.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил любопытный голос.

Она смущенно подняла глаза.

Перед ней стояла Луиза де ла Беродьер. В глазах у нее читалась жалость.

Мадлен хотела подняться, но дама удержала ее за руки и села рядом.

– Сиди и слушай.

Девушка опустилась обратно на скамью и заплакала горючими слезами.

– Я хочу умереть.

– Ты не станешь умирать из-за отрезанных волос.

«Она ничего не знает обо мне и моей жизни».

– Ты ведь понимаешь, что они отрастут?

Слезы у Мадлен не унимались.

– Ты не ответила. Ты знаешь, что волосы отрастают, или не знаешь?

Мадлен кивнула.

– Знаю, сударыня.

Дама отпустила ее.

– Хорошо, значит, ты не дура.

Мадлен поджала губы. Разумеется, она не дура!

– Как тебя звать?

– Мадлен, сударыня.

– Я видела, как ты, Мадлен, дала Монтгомери пощечину.

Девушка осмелилась взглянуть даме в глаза. Они блестели таким торжеством, будто это она ударила графа.

Мадлен сперва наивно подумала, что эта дама настояла на том, чтобы самой остричь ее, по доброте душевной, однако взгляд ее опроверг эту догадку. Она поступила так лишь в пику Монтгомери.

– Что ж, Мадлен, я тебя нанимаю. Найдешь меня после турнира во дворце де Турнель. Спросишь, где покои Луизы де ла Беродьер. Я фрейлина королевы Франции.

Мадлен оторопела. А дама нахмурилась.

– И надень чепец, а то ты на пажа похожа. До вечера, Мадлен!

И, не дожидаясь ответа девушки, Луиза де ла Беродьер направилась к главной трибуне.

Мадлен заулыбалась. Семья спасена. Наконец-то работа, из-за которой не придется краснеть. Она отправит господину Клуэ письмо с благодарностями.

Все еще потрясенная, она наконец решилась потрогать голову. От прикосновения к коротким волосам у нее пробежали мурашки, ей уже не терпелось, чтобы они отросли. Ей нужно было найти хлопковую ленту, чтобы завязать чепец служанки, который вдруг стал велик. Она вспомнила про Монтгомери, и внутри поднялась волна гнева. Тогда-то она и осознала, что, если поступит в услужение к Луизе де ла Беродьер, это грозит ей новой встречей с ним.

«Вот бы он умер!»

Вдруг толпа разом вскрикнула от ужаса.

Луиза

– Боже мой, что случилось? – воскликнула Луиза.

Она обвела взглядом трибуны. Зрители вставали на цыпочки, другие спускались с помостов, подходя ближе. Все были на ногах, не считая нескольких лишившихся чувств дам и кормилиц, которые попрятали лица детей в свои груди.

Луиза увидела, что на самой середине ристалища всадник завалился назад в седле, потеряв ногами стремена и выпустив из рук поводья.

Черно-белый султан на шлеме дрожал. Только один человек носил эти цвета.

– Король! – воскликнула Луиза.

Монарх как будто сумел выпрямиться, удержать равновесие, но тут же качнулся, как дерево от топора лесоруба, и медленно соскользнул с коня. Толпа потрясенно ахнула.

Все бросились, чтобы подхватить его, но поздно. Он упал тяжело, с металлическим лязгом, и тут же потонул в сбежавшейся толпе.

Какое-то время Луиза видела лишь ливреи мечущихся во все стороны оруженосцев.

Она сощурилась, ослепленная блеском доспехов на солнце.

Вдруг над суматохой показалось тело короля: его подняли на руках, и оно поплыло, точно шаткий плот по волнам. Рука его потянулась к шлему. Значит, он был жив, но как такое возможно? Из окровавленного шлема, точно устремленная в небо мачта, торчал воткнувшийся в глаз обломок копья.

Она перехватила панический взгляд Монтгомери, который бежал к людям герцога де Гиза, несшим на руках короля Франции. Герцог пронзил его убийственным взглядом. На миг Монтгомери растерялся, но, совладав с собой, тоже взялся нести раненого.

Трубы смолкли. Слышны были лишь возгласы смятения и мольбы Господу.

Луиза оглянулась на королевскую трибуну, ища глазами королеву. Екатерина Медичи стояла, прямая как башня, с круглыми от ужаса глазами, и держалась обеими руками за горло, будто никак не могла набрать в грудь воздуха. Губы у нее посинели, а лицо стало белее кружевного воротника.

В воздухе запахло железом.

Луиза устремилась против толпы и, поднимая юбки по самые икры, стала карабкаться наверх, помост за помостом. Добравшись до королевской трибуны, она схватила королеву за запястья.

– Государыня.

Застывший взгляд оживился от знакомого голоса. Королева вдруг разом осела. Клодина де Рец поддержала ее с одной стороны, Луиза с другой. Вместе они помогли королеве спуститься.

– Посторонитесь, дорогу!

Они кое-как пробили себе путь вниз.

– Луиза, Нострадамус был прав! – бледная как снег королева схватила ее за руку.

– Государыня, король не умер.

– О Dio mio[10], защити его!

Кричащего от боли короля несли ко дворцу де Турнель, и стоны, усиленные шлемом, звучали душераздирающе.

* * *

Цирюльники, в ведение которых входила и хирургия, смотрели на голову стонущего короля, не решаясь подступиться. Луиза, прикрывая рот платком, боролась с не оставлявшей ее тошнотой.

Раненого занесли в ближайшую комнату и сняли с него доспех. На нем остался лишь шлем, пронзенный обломком копья на уровне глаза. В откинутое забрало было видно бледное как мел лицо, непрестанно корчившееся от боли.

Сидя на шелковом покрывале, королева сжимала руку супруга так, что пальцы побелели. Она кивком подала фрейлине знак. Луиза прогнала любопытных, оставив лишь Клодину. Из передней доносились шепот и обрывки голосов. Она приказала стражнику плотно запереть двери.

Королевский врач перешел к первой помощи: яичный белок и розовая вода. Но когда на глаз капнул уксус, Генрих II вскрикнул и выгнулся.

– Сир, это ради вашего блага. Нам нужно будет вытащить обломок.

Король, не в состоянии говорить, едва заметно кивнул. Врач подозвал цирюльников. Со всей возможной осторожностью они попытались извлечь острый кусок копья, вошедший под бровь, но король взвыл от боли.

– Довольно! – приказала королева.

Они замерли и оглянулись на государыню.

К ней подошел убеленный сединами мужчина в черном.

– Я прибежал так быстро, как только смог, – сказал Амбруаз Паре. – Позвольте мне осмотреть раненого.

Луиза не сдержалась и отшатнулась. Она бы ни за что не доверила свою жизнь еретику. Разумеется, слава Амбруаза Паре была огромна. Он отточил хирургическое искусство на полях сражений и умел останавливать кровотечения, которые прежде считались смертельными. Многие раненые воины были обязаны ему жизнью. Так что, даже будучи гугенотом, он заслужил личное покровительство короля. И королевы.

– Извольте, сударь, – уступила королева, отходя от постели.

Луиза отвернулась, зарывшись носом в платок, тогда как Клодина, напротив, подошла ближе, наблюдая за осмотром.

– Ужасная картина! – прошептала она.

Луиза невольно взглянула. Пол-лица у монарха вздулось и стало темно-бордовым. Но хуже всего было то, как искривились от боли благородные черты Генриха II. Амбруаз Паре осторожно ощупал плоть вокруг раны. Выражение страдания на лице раненого ничуть его не впечатлило.

«На войне он, должно быть, видел и того хуже».

Закончив, хирург повернулся к королеве:

– При всем уважении, государыня, нужно это сделать. Не освободив глазницу, мы не увидим всей раны. Если задет мозг, придется трепанировать.

– Трепанировать? – воскликнула Екатерина. – Вы, сударь, лишились рассудка?

– Нет, государыня. Эта операция была известна еще в античной Греции. Сам Гиппократ прибегал к ней, что дает некоторую надежду.

– Но каковы риски, господин хирург? – язвительно спросил королевский врач.

– Разумеется, риски остаются, однако если мы вовсе ничего не испробуем….

Он не закончил фразу. Екатерина сделала глубокий вдох:

– Вы знакомы с этой процедурой, господин Паре?

– Операция это редкая, хвала Небесам!

Он тут же прикусил губу, осознав бестактность.

– И вы, насколько я знаю, не грек.

Хирург покачал головой, с досадой это признавая.

– Тогда, сударь, вам нужно будет попрактиковаться, – сказала королева.

– Как, государыня?

– Возьмите приговоренных к смерти, сколько потребуется, и немедля приступайте.

– Вы дозволяете мне опыты с посмертным вскрытием?

– Вам дозволяется все, лишь бы вы спасли моего супруга. Кто-нибудь из моих людей сопроводит вас.

– О, у меня уже есть ассистент! – возразил Амбруаз Паре.

– В таком случае мы будем наблюдателями, – постановила королева.

Луиза чуть успокоилась: королева не собирается полностью передавать бразды этому невысокому мужчине в черном. Амбруаз Паре обратился к королевскому врачу:

– Желаете ли присутствовать?

– Ни в коем случае! – выпалил тот, сморщившись от отвращения. – Ваши методы, сударь, нарушают божественный порядок.

Екатерина Медичи гневно вздохнула.

– Ну же, я ведь не могу идти сама!

– Государыня, мой долг – оставаться подле монарха, – оправдывался первый врач.

Луиза наклонилась к королеве.

– Почему не послать Клодину, государыня?

Екатерина остановила взгляд на молодой женщине, увлеченно созерцавшей раны короля.

– Что вы, она ведь еще ребенок! А вы, дорогая Луиза? O Dio, вы едва держитесь на ногах. Оставайтесь здесь, если вам станет плохо, пользы от вас не будет. Эх, проклятый Нострадамус, еще и отклонил мое приглашение на свадьбу!

– Он стар и болен, государыня.

– Вот невидаль! В былые времена ради своей королевы умирали.

– Однако, государыня, он передал, что уже несется со всех ног.

– Но будет ли Генрих еще с нами? – проговорила королева слабым голосом. – Амбруаз Паре – единственный наш шанс.

– Значит, нужно послать Клодину, – настояла Луиза.

Королева повернулась к юной баронессе де Рец.

– Решено, – сказала она. – Клодина!

Баронесса вздрогнула, потом присела перед королевой в реверансе.

– Встаньте, мое дитя. Вам выпадает честь поучаствовать в спасении моего супруга, короля Франции. Вы все расскажете мне своими словами, поскольку, боюсь, лексикон господина Паре доступен лишь его коллегам по ремеслу.

Луиза наклонилась к уху Клодины:

– А главное, он еретик. Проследим, чтобы он старался спасти короля, а не добить.

Амбруаз Паре поклонился королеве и удалился в сопровождении Клодины.

– Остается лишь молиться, государыня, – вздохнула Луиза.

– Что станет с королевством, Луиза, пока король выздоравливает? Мой бедный Франциск совсем не готов, он еще так юн. Со всех сторон на него посыплются прошения, вопросы.

– Он придет за советом к Вашему Величеству, – заверила ее фрейлина.

– Да, но я не могу оставить Генриха, – сказала королева, крестясь. – Пусть позовут моего сына, наследника престола, а также герцога де Гиза.

– Герцога де Гиза? – встревожилась Луиза.

– Да, пока что нужно, чтобы свершилось правосудие. На кону честь короны.

«Герцог в передней, он арестует Габриэля!»

– Слушаю, государыня, – поклонилась Луиза.

Не дожидаясь позволения идти, она устремилась прочь из комнаты.

Клодина

Крик.

Крик приговоренного, которого ввели в глухие подвалы Бастилии, ниже уровня Сены. Лязг сковывавших его цепей разносился по тесному, плохо освещенному залу с таким же горбатым, как узник, сводом. Он споткнулся, но стража грубо подняла его на ноги. Выглядел и пах он омерзительно. Клодина едва не лишилась чувств от отвращения. Она поискала, где сесть, ощупала руками длинные ледяные стены, оттолкнувшие ее обратно к огромному камину. Амбруаз Паре пододвинул ей скамью, на которую она упала, прикрывая ладонью рот, чтобы праздничный пир не вышел наружу. Когда узника вывели на середину, она, чтобы отвлечься от запаха, сосредоточилась на том, как скрежещут по полу кандалы. В складках на шее приговоренного чернела грязь, от нее же веки были будто в призрачном темном гриме. Из-под грубой ткани выпирали ребра. Клодина задумалась, какое преступление привело его в королевский застенок. Стражники отпустили его. Он упал на колени, часто дыша.

– Пить, – взмолился он хрипло.

Сердце у Клодины сжалось, и она оглянулась на хирурга.

– Дайте ему воды.

Амбруаз Паре старательно выстругивал кусок копья, чтобы воспроизвести тот, что вонзился королю в глазницу.

– Ни в коем случае, сударыня. Подопытный должен быть в том же состоянии, что и наш порфироносный больной. Это ключевое условие.

Приговоренный поднял взгляд. Его глаза поразили Клодину. Карие, они искрились жизнью, которой не осталось в его теле, подобном дряблой тряпке. Как жаль, что скоро один из них придется выколоть. Какой? Они чуть различались. Правый: нужно, чтобы был тот же, что у монарха. Она пожалела, что не может оставить его себе, как симпатичный камешек для коллекции. Она представила, как начинает собирать самые красивые мужские глаза, которые ей встречались. Надо будет расспросить хирурга, что он думает о возможности такого предприятия. Она замечталась об ожерелье в тысячу полутонов, от сапфирной синевы до изумрудного.

– Свяжите его как следует, – распорядился хирург.

Клодина заметила, что узник все не сводил с нее отчаянного взгляда. Она вздохнула, желая, чтобы эксперимент начался поскорее.

Стражники подняли тело в лохмотьях и привязали его к закрепленному на бревне седлу. Когда на голову приговоренному надели шлем, он начал кричать и размахивать руками, как одержимый.

– Сколько шума! Заткните ему рот, господа. Незачем подвергать даму таким неудобствам.

Стражники сняли стальной шлем. Глаза приговоренного были круглы от страха. Слезы и черный пот прожилками стекали по лицу. Ему сунули в рот большой грязный лоскут, и голова вновь скрылась в металлическом колпаке. Грудь его вздымалась от сдавленных стонов.

Амбруаз Паре взвесил на ладони кусок копья. Клодина посмотрела на него скептически.

– Вы раньше состязались на копьях, сударь?

– Вовсе нет, сударыня, – рассмеялся хирург.

– В таком случае лучше доверить задачу хотя бы кому-то из солдат.

– Вы правы, сударыня. Какой же я дурак! Господа, кто из вас примет на себя эту честь? – спросил Амбруаз Паре стражников.

Клодина следила за происходящим, решив, что, если они не справятся, она возьмет все в свои руки. Как-никак, королева на нее рассчитывает.

Луиза

Луиза миновала гудящую от придворных переднюю дворца де Турнель, лишь кивком головы отвечая на волны вопросов. Наконец она оказалась снаружи.

Закат разводил на горизонте над Бастилией золотые и кроваво-алые краски. Надвинув капюшон, Луиза прошла по кишащей людьми улице Святого Антония. Ристалище разбирали. По другую сторону оруженосцы чистили лошадей, перевязывали им раны и окропляли водой, чтобы освежить. Зной почти не утих, несмотря на поздний час.

Луиза скользнула под зрительские помосты и оказалась в деревянных комнатках, устроенных для тех, кто состязался. Шелковые туфли увязали в земляном полу. Здесь было пусто. Спустившись еще, она оказалась в последней комнатушке под одной из триумфальных арок, увенчанных лавровыми венками.

«Да уж, не день, а сплошной триумф!»

Монтгомери сидел на скамье и успел снять кольчугу, а теперь с озабоченным видом надевал камзол. Паж помогал ему с сапогами.

Он поднял голову и увидел ее. Лицо озарилось улыбкой. Он жестом отослал пажа, и тот с поклоном вышел.

Граф поправил сапог и подошел к ней, протянув руки.

– Луиза!

Он взял ее ладони и пылко их поцеловал. По коже побежали мурашки, но она тут же отогнала их, отняв руки.

– Какие вести, сударыня?

– Король крайне плох.

Монтгомери весь напрягся, его голубые глаза заволокло тучами.

– Так он?..

– Еще нет, но он обречен.

– Так постановили врачи?

– Нет, они делают вид, что могут его спасти.

– Так почему же вы говорите так уверенно?

– Они всего лишь пытаются успокоить королеву. Какой человек выживет после подобного ранения?

Луиза закрыла на миг глаза, отгоняя жуткое видение: копье в глазнице короля.

Монтгомери подошел еще, гладя Луизу по щеке. Она отстранилась.

– Сударь, все серьезно. С минуты на минуту королева прикажет арестовать вас.

Граф усмехнулся.

– Меня? Арестовать? Это я беру других под арест, я капитан королевской стражи! Кто посмеет встать у меня на пути?

– Герцог де Гиз. Королева только что его вызвала.

На лице у графа мелькнуло непонимание, отчего он стал похож на испуганного ребенка.

– Но почему, черт возьми?

– Габриэль, вы убили короля!

– Да нет же, Луиза! Проклятье! Это был честный поединок. Если бы король не настоял, если бы он не возобновил бой, когда мое копье преломилось, если бы его шлем…

Она прервала, закрыв ему рот ладонью.

– Молчите, сударь. Какое дело до того, что думаете вы: приберегите слова для своей защиты, они вам понадобятся. Вы теперь – убийца короля, а вам известно, какая им уготована участь.

Она осеклась. Ее голос дрогнул, когда она представила, как это крепкое, непобедимое тело пытают, а затем четвертуют на площади.

Внушительная фигура графа приблизилась, чувственные губы сжались.

– И вы пришли предупредить меня, Луиза. Значит, я вам дорог? – спросил он с чувством.

– Вы мне дороги как брат, и знаете это.

Он подошел еще ближе.

– А мне, Луиза, вы дороги больше, чем сестра… – сказал он значительно.

Она покачала головой.

– Сударь, сейчас не время для любезностей.

– Я должен уйти, Луиза, позвольте унести с собой воспоминание о вас, – прошептал он, склоняясь к ней.

Она отступила к самой стене. Он оперся руками о доски по обе стороны от нее.

– Кто знает, когда я вновь увижу вас…

– Пустите меня, мне нужно возвращаться к королеве, я ей нужна.

– Королева подождет.

Прозвучало это отнюдь не просьбой. Он смотрел на нее, пронзая взглядом, какого она еще не видела. Казалось, он одержим. Это был звериный взгляд, черный взгляд волка, перед тем как броситься на жертву.

Ей нужно было бежать, немедленно.

Габриэль

Он накинулся на нее в тот самый миг, когда она попыталась сбежать. Схватил ее за запястья и заломил руки за спину. Грудь ее стала вздыматься чаще. Он производил такое действие на всех женщин, всех сословий, и та, что была сейчас в его руках, с глазами загнанной лани, – не исключение. Она выглядела такой беззащитной, что его охотничий аппетит разыгрался сильнее. Раз она пришла предупредить его, то явно для того, чтобы он смог сбежать, возможно – вместе с ней. Здравый смысл говорил ему, что это невероятно, однако он не может просто уйти, так и не изведав ее. Другого случая уже не представится. Поначалу она станет отбиваться, но потом ей понравятся его объятия. Он знал: он волнует ее, на этот счет ошибиться невозможно.

Рука его скользнула ей за голову, и он наклонился, чтобы поцеловать ее. Она дернула его за волосы, чтобы он ослабил хватку. Без толку. Вожделение завладело им как ураган, против которого все бессильно. Он толкнул ее к скамье и лег на нее сверху. Она возмущалась, но это все, разумеется, только галантные игры. Он заткнул ей рот поцелуем, одной рукой стиснул над головой оба ее запястья. Другой, умелой, раздевшей немало покоренных им женщин, он задрал ей юбки, пока не почувствовал голую кожу, до того нежную, что вожделение разгорелось еще яростнее. Она отбивалась с такой силой, что скамейка опрокинулась.

Они свалились на землю. Он упал на нее, лишив дыхания. Она ловила воздух. Он освободил ей рот.

– Пустите меня, Габриэль.

Голос ее звучал мольбой, смешанной со стоном. Оттого, что она назвала его по имени, зревшая в нем, как в вулкане, лава забурлила. Он быстрой рукой стянул с себя шоссы и грубо вошел в нее. Она вскрикнула. Он прижался губами к ее рту, чтобы она замолчала. Она пыталась укусить его, но это было неважно: в зверином соитии высвободилось все скопившееся за день битв напряжение. А вдобавок годы неудовлетворенного желания наконец увенчались главным. Луиза – его. Он завладел ею, и больше она уже никогда не посмотрит на него свысока.

Он зажмурился от взрыва наслаждения. Затем, с глубоким вздохом, вышел из нее, жалея, что не задержался дольше. Ему тут же захотелось назад.

Ладони резко оттолкнули его. Луиза одернула юбки. Он встал и вдруг изумленно замер, опустив взгляд. На его шоссах расползалось алое пятно.

– Луиза, у вас кровь, я вас ранил?

Он попытался заглянуть ей в глаза.

– Сударыня, вы… вы были девственницей? – воскликнул он в изумлении.

На него смотрели не те нежные и озорные глаза, которые он знал. Они полнились злобой и яростью, так что он замер в испуге.

Умрет король или нет, отныне у Габриэля есть главный, смертельный враг.

Луиза

Пощечина прилетела внезапно. Остолбеневший Монтгомери пошатнулся.

«Какого дьявола он смеет удивляться?»

Он ей воспользовался, обошелся как с девчонкой из отребья, хуже, как будто ее вовсе нет. Он снова стоял прямо, не сводя с нее прозрачных голубых глаз. И взял ее за руку, чтобы помочь подняться.

– Не трогайте меня!

Она прокричала это на разрыв горла. Голос вырвался из самых глубин ее нутра. Незнакомый ей голос. Она поискала глазами оружие, какой-нибудь нож, вилы, что угодно, чем можно убить его. Лишь эта мысль владела ей. Она готова была душить его голыми руками. Вставая, она заметила его меч и бросилась к нему, но он угадал ее движение и увернулся.

– Осторожней, Луиза, вы могли пораниться.

Он смотрел на нее так, будто видел впервые. Он снова стал прежним, знакомым ей спесивым и циничным Габриэлем.

– Если бы я знал, сударыня, что вы себя хранили ради меня, то насладился бы сильнее, – сказал он с ухмылкой знатока.

Луиза ощутила во рту вкус желчи. Собственное тело сделалось ей чужим. Боль пробудила чувства, отключившиеся на время, пока он…

Вдруг она рухнула на перевернутую скамью, от нахлынувшего бессилия. Он бросился поддержать ее, но она его оттолкнула.

Каждый ее член напоминал о себе и горел, точно обожженый каленым железом. Живот, грудь, запястья, рот, ноги. Все ныло, точно после падения с лошади. Вот только не было лошади, на которую можно забраться вновь, забыв про боль. Она просто хотела вернуться домой, окунуться в горячую ванну и стереть то, что случилось. Она встала, но едва держалась на ногах.

– Ну же, сударыня, немного самообладания, – сказал он с досадой. – Мне придется проводить вас назад.

Она помотала головой, ей ничего было не нужно от него, но сил не оставалось. Оцепеневший ум стер разом и волю, и понимание происходящего. Она дала укутать себя в плащ с капюшоном и отвести до дворца де Турнель. Она шла вслепую, об руку с тем, кого ненавидела сильнее всех на свете. Но пока он был единственным, на кого она могла опереться.

В вестибюле никто не обратил на них внимания: все ждали вестей о монархе. Люди то и дело входили в переднюю перед его спальней и выходили назад.

Вдруг показалась Диана де Пуатье.

– Луиза, – позвала она. – Пойдемте со мной навестить короля.

Юная женщина, не в силах ответить, смотрела пустыми глазами, как будто не понимала, что от нее хочет фаворитка.

– Идите, сударыня, она догонит вас, – сказал Габриэль твердо.

Не дожидаясь ответа, он повел Луизу к лестнице. Они поднялись на третий этаж. Оказавшись перед своими покоями, Луиза оттолкнула руку Монтгомери. Он открыл дверь. Служанка бросилась к хозяйке, поняв по тому, как она держится, что случилось нечто серьезное.

– Позаботьтесь о ней, – сказал Монтгомери сухо.

Когда служанка вернулась закрыть дверь, он уже исчез.

Габриэль

Монтгомери сбежал по лестницам дворца де Турнель, пряча лицо. Тщетная предосторожность: кто не знает капитана королевской стражи? Однако, по счастью, пока он пробирался во дворец через толпу любопытных, никто о нем и не вспомнил. Его статная фигура возвышалась над толчеей, как и стан другого мужчины, стоящего к нему спиной в нескольких шагах. Вдруг тот обернулся и вперил в Монтгомери зловещий взгляд: это был герцог де Гиз, а с ним его брат – кардинал. На мрачном лице герцога читалась угроза. Монтгомери отвел глаза и протолкнулся дальше.

Уже стемнело. На улице Святого Антония кое-где догорали факелы. Мысли у него сбились в нерасплетаемый колтун. Во рту еще остался вкус Луизы, руки помнили округлость ее груди, а от одной мысли о нежной коже в нем пробуждалось желание. Если она пришла предупредить его о близкой опасности, значит, у нее есть к нему какие-то чувства. Ему хотелось вернуться и владеть ею долго, целую ночь, на мягкой и уютной постели, как он и мечтал. Но встреча с герцогом де Гизом отвадила его от таких мыслей. Он вернется и защитит свою честь, когда страсти утихнут. К тому же король, возможно, выживет, и тогда он призовет его последовать примеру своего славного отца, Франциска I, которого отец Габриэля ранил в подбородок. Король не только простил графа Монтгомери-старшего, но и, вняв его хитроумному совету, отпустил бороду, чтобы скрыть шрам, и тем самым ввел моду, живущую и поныне.

Он погладил свою, за которой старательно ухаживал, чтобы она не раздражала кожу особам нежного пола. Он ругал себя, что повел себя с Луизой как последний солдафон, отыгравшись на ней. Граф злился. Завладев ею, он не только не облегчил накопившуюся жажду, но, напротив, лишь распалил себя. При других обстоятельствах он сполна насладился бы каждым мигом их объятий, которые длились бы, пока он не пресытится. Зачем она скрывала, что хранит себя для него? Эх, знай он это, с какой бы негой он кончил! Все его тело налилось ни с чем не сравнимым чувством собственной силы. Да, он вернется, и не только чтобы защититься от чудовищных обвинений, которые ему предъявляют, но и чтобы закончить начатое с Луизой. В конце концов, она – единственная виновница произошедшей путаницы, из-за которой он теперь зол. Если бы она предупредила о своем девстве и не торопила его так с отъездом, то он не стал бы подстегивать свое вожделение, не слушал бы шпор времени. И она бы тогда не отбивалась. В конце концов, это же была их игра все последние годы. Он в этом убежден. Всем женщинам нравится играть в невинных девиц, чтобы приятнее было уступать натиску того, кто их покорит.

«А что, если Луиза не играла?»

В памяти вспыхнул ее взгляд, полный ненависти: возможно, она не сразу простит ему излишний пыл. С ней тоже придется объясниться.

От этой мысли злость усилилась. Он ускорил шаг: пора было бежать.

Клодина

– Сударыня, у вас запачкано платье! Вы не можете вернуться в таком виде.

«Ну и пусть!»

Она все равно терпеть его не могла. Подарок супруга.

Когда несчастный случай с королем воспроизводили на узниках, она не стала отходить, как и во время вскрытия.

Разглядывая пятно на платье Клодины, Амбруаз Паре пришел в глубочайшее замешательство. По его настоянию они прошли туда, где в морге было устроено место для мытья.

Какой-то мускулистый юноша выливал в пробитую в полу дыру ведро крови.

– Этим мог бы заняться ваш подручный, – заметила она.

Амбруаз Паре помог Клодине сесть на каменный край.

– Простолюдин не может прикасаться к даме вашего ранга.

К сожалению, он был прав. Вздохнув, она устроилась на краю, а хирург опустился на колени и стал омывать водой подол ее платья. Ей было неловко видеть у своих ног мужчину с такой славой. Его прикосновение пробудило в ней какое-то новое чувство. У нее вырвался вздох. Он с тревогой поднял голову.

– Вам нехорошо, сударыня?

– Нет, сударь, продолжайте.

– Сударыня, вы так удручены. Я не должен был соглашаться на то, чтобы вы присутствовали при опытах.

– Я не оставила вам выбора, – напомнила она.

Он поднял на нее взволнованный взгляд. Она рассмеялась.

– Вам не отрубят голову из-за пары кровяных пятен!

Хирург, похоже, не разделял ее мнение. Он старательно тер подол куском мыла. Его запах примешивался к трупному духу. Но мертвецы ее не пугали. Мертвый человек куда безобиднее живого. Ей вдруг представилось лицо мужа.

– Вы могли бы продолжить опыты на других приговоренных, – сказала она с упреком.

– Как вы сами наблюдали, я вскрыл уже шесть голов, и выводы неоспоримы.

– Если вы не против, я бы хотела еще раз взглянуть на мозг третьего. Мне показалось, когда глаз удалили, он был задет меньше остальных.

– Безусловно, сударыня. Однако тот узник утратил всякую возможность изъясняться.

– Но остался жив.

– Порой – да простит меня Господь – бывает лучше умереть, чем оставаться в живых.

– Пожалуй, – вздохнула она.

Клодина представила голову своего мужа без глаза, молчащую. На губах проклюнулась улыбка.

Кусок мыла выскользнул из рук хирурга, и он шарил под водой, ища его. По неосторожности он схватил ее лодыжку. Она вздрогнула. Он встревоженно посмотрел на нее.

– Приношу вам свои смиреннейшие извинения, сударыня.

Приступая к чистке ее платья, он со всеми мыслимыми предосторожностями старался не коснуться ее ног. Жаль, подумалось ей вдруг.

– Всегда пожалуйста, сударь.

Он отыскал мыло и продолжил начатое.

Наконец она встала, отряхнув юбки. Кровавое пятно едва потускнело.

«Хорошей прачки из него не выйдет».

– Подойдите ближе к огню, сударыня, чтобы ткань высохла.

– Отвернитесь, – скомандовала она.

Он послушался, вытирая руки красной от крови тряпкой. Она задрала платье над печью и спросила, указывая на остывающие на кирпичах щипцы:

– Мне было бы любопытно присутствовать при допросе: узнать, как ими пользуются.

– Мне будет трудно удовлетворить вашу просьбу, – ответил он, смутившись. – Я не палач. Пойдемте, нам нужно скорее отчитаться королеве.

Луиза

Крепкая рука служанки Фанфи драила госпожу с головы до ног, пока кожа не покраснела. Потом Луиза вышла из ванны, дала себя одеть и с долгим вздохом устроилась в кресле перед камином.

– Дай мне то платье, – приказала она служанке, которая собиралась унести его стирать.

Она взяла его и, на глазах пораженной Фанфи, осторожно уложила на горящие угли, как будто это был человек. Стоя, она завороженно смотрела, как великолепное парадное платье корчится на импровизированном костре точно живое, унося с собой все, чем горела прежняя Луиза.

– Госпожа, вас спрашивает юная девушка.

– Кто такая? – спросила Луиза, не отрывая взгляда от очага.

– Говорит, ее зовут Мадлен.

Услышав имя, Луиза вышла из оцепенения.

– Ну конечно, Мадлен.

Обернувшись в шелковую накидку, она подошла к девушке, которая испуганно восхищалась роскошью комнаты. Она грубо схватила Мадлен за запястье, так что ногти впились в кожу. Глаза ее метали молнии.

– Мадлен, ты все еще хочешь быть в моем распоряжении, верно?

«А разве я не в ее распоряжении с тех пор, как мне срезали волосы?»

– Разумеется, сударыня.

– Тогда слушай внимательно. Следуй за графом Монтгомери, который сейчас выйдет из дворца, и не теряй его ни на миг. Я хочу, чтобы ты стала его тенью. Докладывай мне обо всем, что он будет делать.

– Но как, сударыня?

Такой ответ огорчил Луизу.

– Найди способ, любой.

Затем она повернулась к своей служанке.

– Фанфи, сундук из-под моей кровати.

Старая женщина удивленно замешкалась.

– Живо!

Служанка опустилась на четвереньки и быстро вытащила сундучок. Не спуская недоверчивых глаз с незнакомки, Фанфи вынула из-за пояса ключ и открыла его. Мадлен еле сдержалась от того, чтобы вскрикнуть, – столько золотых лежало внутри.

– Фанфи, выдай ей немного мелочи. Так у тебя будут деньги на расходы, – объяснила Луиза.

– Хорошо, сударыня, – отозвалась Мадлен. – Но предупредите мою мать и брата о том, что неизвестно, когда я вернусь домой.

– Да, я позабочусь о них, пока тебя нет.

– Семейство Л’Этуаль, Медвежья улица.

– Торопись, а то его упустишь! – сказала Луиза, выталкивая ее вон.

Мадлен

Мадлен оказалась снаружи, перед запертой дверью, так же быстро, как вошла. Она взвесила кошелек на ладони, и звон усладил ее уши. Она улыбнулась с легким сердцем.

«А что, если оставить все себе?»

Наверняка там хватит оплатить все долги отца. Если отнести этот кошелек приставу, она сможет вернуться к прежней жизни. Может быть, там даже останется довольно экю, чтобы оплатить Пьеру учебу. Никто не узнает, откуда такое богатство, она придумает что-нибудь про наследство. Когда людям дают деньги, они не особенно придирчивы.

Конечно, Луиза де ла Беродьер будет разочарована, даже придет в ярость, но для фрейлины королевы эти монеты не имеют большого значения, и фрейлина не станет унижаться до того, чтобы посылать королевскую стражу за мелкой воровкой.

«Воровка!»

Слово хлестнуло ее вдруг.

Если ее схватят, то клеймят каленым железом, бросят в темницу, а то и отправят служить блудницей для солдат в походных лагерях или для каторжников в Америках. Брата с матерью тоже приговорят.

Но хуже всех бед, на которые только могут ее обречь, станет печать бесчестья в собственном сердце – вот что представилось ей невыносимым. Она готова была продать за деньги свое тело, но не душу. Ведь если станет воровкой, то потеряет не только свободу – она потеряет честь.

Не говоря уже о том, что Луиза де ла Беродьер удостоила ее доверием. И вряд ли приближенная королевы удостаивает им всех подряд. От такого дара, куда драгоценнее, чем оттягивающий руку кошелек, Мадлен вдруг почувствовала себя выше. Плечи у нее распрямились, и в груди вдруг вспыхнуло жгучее желание показать себя достойной возложенных на нее надежд.

Она живо засеменила вниз по лестнице и выбежала из дворца де Турнель.

«Хоть бы граф не ушел далеко!»

Габриэль

Не успел Монтгомери отойти от дворца де Турнель и на шаг, как вдруг появилась Диана де Пуатье, за которой следовал по пятам личный парикмахер, ловким движением поправлявший ее спадавшие на шею пряди.

– Друг мой, как кстати я вас встретила. Я едва успела переодеться и сразу поспешила к постели моего дорогого Генриха. До меня доносятся безумные слухи, будто бы королева намерена отказать мне в том, чтобы войти в его спальню, вы представляете?

– Сударыня, меня ждет крайне срочное дело.

– Что может быть важнее раненого короля? Пойдемте, вы проводите меня и проложите мне путь. И Генрих не будет страдать, видя, как королева меня унижает.

Она жестом отослала парикмахера и властно взяла Монтгомери под руку.

– Идемте.

Против собственной воли граф двинулся обратно ко дворцу.

«Как бы от нее избавиться?»

Рисковать и возвращаться во дворец он не мог. Если она боялась унижения, ему грозила потеря свободы. Он не мог представить, как его собственные люди бросают его за решетку. И вообще, станут ли они слепо слушаться герцога де Гиза?

На входе лейтенант заметил его и приветствовал по-военному. Значит, официально еще не объявлено, что он в опале. Нужно этим пользоваться. Он жестом подозвал стражника, и тот спешно подошел.

– Лейтенант, ее светлости необходимо видеть короля.

Стражник, казалось, смутился.

– Господин капитан, у Его Величества сейчас королева и герцог де Гиз.

– Проводите ее светлость к королю. Немедленно!

Стражник поклонился и подал фаворитке руку.

Монтгомери же немедля вышел. Легкий ветерок пах свободой. Быстрым шагом он стал огибать стены дворца, пригнув голову.

Шаги за спиной.

– Подождите! Подождите меня!

Он зашагал скорее, к конюшням. Утомленные турниром кони отдыхали. Он направился к своему белому жеребцу.

– Ваше сиятельство граф Монтгомери!

Он невольно оглянулся. К нему бежала маленькая служанка, так подобрав юбки, что виднелись ее длинные, сужающиеся к лодыжкам ноги.

«Какая прелестная непристойность!»

Когда она поравнялась с ним, ему не потребовалось и секунды, чтобы вспомнить, где он видел это лицо.

– Ты что здесь делаешь? – спросил он недовольно.

– Меня выгнали.

Не глядя на девушку, он взял лошадь под уздцы.

– Из-за вас, сударь.

Он усмехнулся.

– Неужели? Я тебя даже не знаю.

– Зато знаете, о чем я.

Она сняла чепец и провела рукой по коротким, торчащим беспорядочными клочьями волосам. Он невольно отпрянул.

– Чего тебе надо?

– Возьмите меня к себе на службу, сударь. Мне некуда больше идти.

Он покачал головой с улыбкой.

– Ты обвиняешь меня в том, что тебя прогнали, и хочешь после этого, чтобы я тебя нанял? Дерзости тебе не занимать!

Взгляд у служанки сделался дикий.

– Это то, что вы должны мне, сударь.

– Ничего я тебе не должен, ты никто и ничто. Найди другого.

– Никто меня не захочет. Даже в борделе, – прибавила она дерзко.

Он посмотрел на нее пристально.

– Ошибаешься. В борделе всегда сыщется шельмец, охочий до таких диковинок, – ответил он, показывая на ее мальчишеские волосы.

– Но я, сударь, хочу, чтобы вы стали мне хозяином.

Как бы он этого ни отрицал, решимость девушки что-то в нем разожгла. Он слишком крепко сжал в кулаке вожжи.

– Мне не нужен слуга, и уж тем более – женщина.

Она скрестила руки, с вызовом вздернув подбородок:

– Не нужна женщина? А я подумала иначе, когда вы… увлекли меня под лестницу.

Он хохотнул насмешливо.

– Сколько наглости! Сбавь тон, малышка, ты была лишь закуской. Любая дама, даже самого высокого положения, охотно разделит со мной постель, стоит мне поманить, – сказал он, щелкнув пальцами. – Ну все, а теперь исчезни.

Она не сдвинулась с места и сверкнула недобрым взглядом:

– Даже мадемуазель Луиза де ла Беродьер, сударь?

Он сощурился.

– Ах ты маленькая змея, взяла моду подслушивать у двери!

Она расцепила и опустила руки, шагнув вперед.

– Попробуйте меня. Если не подойду, всегда сможете прогнать.

Голос звучал умоляюще. Он оглядел ее с ног до головы. Короткие волосы подчеркивали черты лица: приоткрытые губы как будто ждали поцелуя, грудь часто вздымалась. Он почувствовал, как плоть наливается желанием, и подумал, что мог бы взять ее на соломе в конюшне, но мысль эта напомнила, как он обнимал Луизу, и последовавшее затем замешательство. В конце концов, чем он рискует со служанкой?

– Вскоре и вы, сударь, останетесь без хозяина.

– О чем ты?

– Король…

Он зажал ей рот ладонью.

– Замолчи, и не смей каркать!

Она спешно отпрянула. Он тут же пожалел, что выдал свой страх. Теперь у него нет выхода. Он не может оставлять здесь свидетеля своего малодушия, пусть это и никчемная девица. Он схватил ее за запястье.

– Пойдем.

– Меня зовут Мадлен, сударь.

– Пойдем, Мадлен.

Он подвел ее к серому коню, который вполне годился. Но увидел, что она медлит.

– Ты умеешь скакать верхом?

Она помотала головой.

– Нет, сударь.

– Ну разумеется, – вздохнул он.

Он вскочил на своего коня и протянул ей руку.

– Залезай назад и держись за меня.

Она надела чепец и быстро завязала его под подбородком.

Когда он почувствовал спиной ее груди, то решил, что найдет, чем занять ее у себя на службе.

Он дал шпоры, и белый жеребец скрылся в парижской ночи.

Екатерина Медичи

«Эта потаскуха смеет являться сюда!»

Всю свою супружескую жизнь Екатерина ждала, когда фаворитка умрет, чтобы вернуть себе власть над Генрихом. И всегда пользовалась случаем, чтобы взять в услужение молодых женщин, которые смогут позже заменить Диану на монаршем ложе. И Луиза, и Клодина были из этого гарема. Еще до турнира она заметила новое имя, Изабо де Лимей. Эти преданные ей создания должны были в перспективе помочь ей при дворе. Но – все напрасно!

Екатерина всем своим существом ненавидела Диану де Пуатье. Король, ее супруг, бился в агонии, и она чувствовала, как в ней крепнет ярость. Отныне она, как взбешенная мать, гордо и прямо встанет на пути любого, кто решится бросить ей вызов.

Когда де Гизы прибыли во дворец де Турнель, она приняла их в передней и позволила увидеть короля: сперва вошел младший в кардинальской сутане, потом старший, Франсуа, выше и величественнее брата. Оба, прежде чем войти, низко поклонились королеве.

Екатерина ничего не забывала. Ни оскорблений, ни знаков почтения. Так, она помнила, что на протяжении двадцати пяти лет со дня ее свадьбы с Генрихом де Гизы всегда выказывали ей уважение соответственно ее рангу. Выше всего они ставили соблюдение иерархии и никогда не называли ее «мещанкой» или «распухшей от приданого бочкой», чего не скажешь о некоторых министрах и уж тем более об этой гадюке, Диане де Пуатье. Какое наслаждение представлять ее испуганной, взволнованной, наверняка больше из-за собственного будущего, нежели из-за судьбы венценосного любовника.

«Прости меня, Всевышний, но я ненавижу ее, и да обратится вся желчь моя медом для моих дорогих bambini»[11].

Екатерина перекрестилась.

Старый маршал, еще со времен Франциска I бывший королевским советником, тоже вышел вперед, опираясь на узловатую трость.

– Господин маршал, королю нужен покой.

– Но, государыня, де Гизы…

Дрожащим шишковатым пальцем он указал на дверь, за которой скрылись братья.

– Вот именно, – сказала королева. – Пока что ему довольно посетителей.

Будучи неглуп, маршал на этих словах развернулся, ища кресло, чтобы ждать очереди. Но никто не уступал ему своего.

Притом, что в передней и без того толклось множество придворных, Диана де Пуатье пробилась, орудуя локтями.

– Пропустите меня, я должна видеть короля! – приказала она.

Екатерина обернулась на нее, заступая ей путь.

– Увидеть короля, сударыня? Представьте, что я откажу вам в этой чести. Пусть жизнь он прожил подле вас, но умрет подле меня.

Диана де Пуатье смерила королеву взглядом.

– Мое богатство, тридцать лет нашей с Генрихом любви, останется со мной, тогда как вы, сударыня, не знали его ни секунды, а потому останетесь беднячкой.

– Раз вы так кичитесь тем, что земные богатства вам не нужны, тогда, сударыня, вы вернете принадлежащие короне украшения и замок Шенонсо.

– Это подарки короля, сударыня!

– А я – королева. Уходите, сударыня, ваше присутствие при дворе больше не требуется. Мы разрешаем вам провести остаток дней в вашем имении Ане.

По толпе прошли шепот и смешки. Оскорбленная фаворитка с трудом сдержалась от ответного выпада. Она развернулась, и некоторые даже осмелились проводить ее свистом.

Наконец-то Екатерина брала реванш. Ощущение могущества поднималось внутри, как кипящая лава к жерлу вулкана.

Изабо

– Мадемуазель, можете открывать глаза.

Изабо послушалась. Ее смущенный дух возвращался в тело вместе с осознанием: Флоримон только что ее поцеловал. Он еще обнимал ее, в сторонке, среди увитых розами триумфальных арок, под которыми сновали слуги, разбиравшие декорации. Но Изабо не видела их. Она отдавалась новому блаженству.

«Господи Боже! Так вот какой он, настоящий поцелуй!»

– Все уже кончилось? – спросила она.

Он рассмеялся.

– Могу начать заново, если желаете.

Не дожидаясь ответа, он поцеловал ее еще, так что она ощутила дрожь в ногах. Когда его губы отделились от ее уст, она пошатнулась, но страстные объятия юноши с ласкающим пристальным взглядом удержали ее.

– Когда я ныряю в ваши глаза, мне кажется, будто я летаю средь звезд. Изабо, вы прекрасней Джоконды.

Хотя она никогда не видела последней, все же приняла его слова за комплимент. Он вожделел ее, как и все мужчины, что доставляло ей ощущение непомерной силы.

До сего дня она никогда, ни с кем из мужеского племени не испытывала трепета чувств – даже с герцогом Омальским; но в объятиях Флоримона она таяла, вся ее воля расплеталась по ниточке, как если бы Самсону отстригали по волоску. Флоримон не был партией ее мечты, однако ее дрожащему от чувств телу было все равно.

Он вытащил розу из душистого снопа и протянул ей. Она взяла ее, не в силах ничего сказать и вдруг осознав, что не знает, как вести себя с мужчинами из числа придворных; она уже едва не стала жертвой герцога Омальского. Там, где она жила, заигрывания не отличались хитростью. Стоило чуть пококетничать, и все оказывались у ее ног. А здесь она сама чувствовала себя чужачкой, неловкой и глупой. Она задумалась, не из-за этой ли экзотичности приглянулась Флоримону.

Ну нет! Так ей вершин не достичь. Если она покажет, какие он вызывает в ней чувства, вся ее власть того и гляди исчезнет. Тут пан или пропал, а она не собиралась позволять мужчине ее обойти. Ей нужно было взять себя в руки и сыграть язву, что она умеет прекрасно.

Когда он вновь коснулся ее губ, она оттолкнула его. Вдохнув поглубже, она закрыла глаза, чтобы вернуть себе привычное высокомерие.

– Сударь, это сейчас совсем неуместно! После трагедии с королем…

– Наверное, никто из нас не ждал, что турнир завершится так… – признал он. – Но в наших силах чуть скрасить этот день.

– Что вы хотите сказать?

– Я представляю, как вы входите в церковь под руку с вашим отцом, а я, ваш преданный кавалер, стою на коленях у алтаря и жду вас с блестящим от волнения взглядом.

– Это вы таким образом просите меня выйти за вас, сударь? – сказала она, нахмурясь.

– Я приду просить об этом вашего отца, лишь если получу на то ваше согласие.

– С сожалением должна вам сказать, что мой отец рассчитывает на более состоятельного претендента.

– Счастью не нужно богатство, мадемуазель.

– Верно, однако и богатство от счастья не родится. Хотя вы и казначей де Гизов, вы считаете лишь чужие монеты.

– Вы, мадемуазель, очень требовательны.

Она скрестила на груди руки.

– Ну а как же иначе? Я достойна лучшего.

– Сего я не отрицаю. К слову об этом, понравилась ли вам дичь под соусом, которую подавали на пиру?

– Я не притронулась к ней и не стану.

– Почему же?

– Представьте, что это блюдо придется мне по вкусу, нет – что я буду без ума от него, и как же мне после раздобыть его, чтобы порадовать свой язык? Или вы, сударь, возьмете это на себя?

– Увы, это блюдо с королевского стола, и я не имею счастья располагать таким сокровищем.

– Вот! С вами мне придется довольствоваться голубями и, может, синицами в счастливые дни.

– Я умею охотиться, мадемуазель.

– Я тоже, и в этом отношении ни в ком не нуждаюсь.

Он взял ее руку.

– Пустите, ну же, не устраивайте спектакля на людях. А то вы как голодный волк, прямиком из леса.

– Просто ваша красота, мадемуазель, обостряет голод.

Такое признание добавило ему уязвимости. Желание, которое она будит, вновь расшевелило в ней чувство власти. Она заставит его томиться, будет требовать бесчетных испытаний ради каждого благосклонного взгляда.

– Я заметила, что волки при дворе выходят стаей.

– Конечно, однако у каждой стаи есть вожак, – сказал он, сверкнув глазами. – И если Бог призовет к Себе короля, мой господин, герцог де Гиз, обретет еще большее влияние. Он все-таки дядя Марии Стюарт, которая станет тогда королевой Франции. И я, покорный ваш слуга, умножу свое состояние.

– Выходит, сударь, вы желаете смерти монарха?

– Боже упаси, мадемуазель, вовсе нет! – воскликнул он, крестясь. – Напротив, я молюсь о его выздоровлении, однако пути Господни неисповедимы. Нам нужно готовиться к худшему. И если этому суждено случиться, то извлечь из него лучшее.

Изабо улыбнулась.

– Если, к несчастью, король скончается от своих ран, согласитесь ли вы вновь рассмотреть мою просьбу? – продолжил Флоримон.

– Скажем, я буду готова подумать…

«Если король скончается, Флоримон станет секретарем у дяди французской королевы».

К тому же, если подумать, Изабо он начинал весьма нравиться.

Екатерина Медичи

– Государыня, господин Амбруаз Паре просит аудиенции.

Екатерина, истово молившаяся у постели короля, встала.

– Пусть войдет.

Лакей открыл дверь в переднюю, откуда его тут же стали окликать толпы просителей, желающих видеть королеву. Последняя, заметив Амбруаза Паре в сопровождении Клодины де Рец, с облегчением отошла назад. Поклонившись, хирург направился к королю и потрогал пульс.

Екатерина подошла, и он отвел ее в сторону.

– Понадобятся ли мне услуги баронессы де Рец, чтобы перевести ваши слова?

– В том нет нужды, – ответил хирург мрачно.

Она, тревожась, заговорила тише:

– С чем же вы пришли? Вы сможете его спасти?

– Практические опыты на приговоренных привели к неумолимому выводу, государыня.

– Скольких вы спасли?

– Увы, ни единого, – ответил он, глядя в пол.

– Вы хотите сказать, что мой супруг, король…

– Государыня, там, где являет себя воля Господа, моя наука уже бессильна.

Екатерина пошатнулась, точно пораженная громом. Однако то, чего мы страшимся, ранит нас с еще большей жестокостью. Клодина поспешила поддержать ее и усадить в ближайшее кресло.

Нет, если уж оставалось уповать лишь на Бога, Екатерина поступит так, будто Он ее слышит. Она быстро встала и преклонила колени на молельной скамеечке перед супругом, погрузившись в молитву, в которой ее единение с Творцом то и дело нарушалось упреками.

Амбруаз Паре только что разрушил ту малую веру в медицину, какая у Екатерины оставалась. Если он, лучший из хирургов, потерял надежду, то никто из его коллег ее не вернет.

Ей следовало бы дождаться Нострадамуса и его знахарей. Ну и пускай бы муж вновь потешался над ней – хотя в его состоянии он уже не в силах ни над чем подтрунивать. Не нужно было ей покоряться желаниям короля, его советников и священства.

На кону была его жизнь, его, бедного Генриха, а Нострадамус разбирается в науках о человеке, ведь изучал медицину в Монпелье одновременно с Рабле. Конечно, оба затем выбрали иные пути, но у Нострадамуса с тех времен остались обширнейшие познания, ему даже знакомы средства, о которых врачи не ведают. Разве не предсказал он смерть короля?

«О Dio!»

Уже поздно, она никогда себе этого не простит. С вечера Генрих приходил в сознание все реже, и лишь на краткий миг. Она надеялась, что Амбруаз Паре вернется с хорошей вестью, но чуда не случилось: Генрих был обречен.

Вдруг она ощутила, как под ее ногами разверзается пучина рока. Она обмякла на молельной скамье. Что ее ждет? До сих пор все ее дни были похожи, определены распорядком короля. За пару мгновений жизнь ее из скучной рутины превратилась в опасное и неясное грядущее.

«Защити меня, Господи, и всех моих детей. Теперь у них осталась лишь я».

Луиза

Луиза появилась в спальне короля, пребывавшего в агонии. Кружевной воротник она подняла до самого подбородка, чтобы прикрыть синяки на шее, там, где ее касались руки Монтгомери. Тело короля, изредка сотрясаемое судорогами, чернело на фоне окна с факелами по обе стороны. Луиза перекрестилась и опустилась на колени рядом с королевой, напротив кардинала Лотарингского и придворных. Королевские дети ждали, ерзая на покрытой бархатом скамье.

– Луиза, наконец-то вы здесь! – прошептала королева. – Я боялась, что вы отправились в монастырь, не простившись со мной.

Луиза вдохнула всей грудью. От запаха ладана на миг закружилась голова. Он был приятнее гнилостного зловония, исходившего от тела в постели. Она никогда не признается, что больше не чувствует себя достойной войти в монашескую обитель.

– Вовсе нет, государыня, – только и сказала она.

– Вы решили дождаться смерти короля. Я признательна вам, Луиза.

– Это мой долг, государыня.

Грязь можно смыть лишь отмщением. И путь к нему вдруг увиделся ей важнее долга фрейлины. Хуже: она готова была пользоваться своим положением ради этой неутолимой жажды. Луиза наклонилась к Екатерине.

– Государыня, граф Монтгомери бежал как трус.

– Знаю, его предупредили, – ответила королева.

Ногти Луизы впились в ладонь.

– Ваше Величество знает, кто именно?

– Нет, к несчастью, ему удалось ускользнуть от герцога де Гиза.

Луиза негодующе выпрямилась.

– И вы, государыня, позволите ему уйти?

Екатерина взглянула на нее удивленно.

Услышав свой голос, Луиза поняла, что вышла за рамки дозволенного. Подавляя гнев, она вновь молитвенно сложила руки.

– Нужно придумать, как сделать так, чтобы преступник не остался на свободе.

– Не тревожьтесь, безнаказанным это преступление не останется. Герцог де Гиз поднял всех своих людей на его поиски. Но я также должна защитить своего сына Франциска, который скоро станет нашим новым королем. И остальных детей тоже.

– Защитить от кого?

– От де Гизов, гугенотов, Англии… – прошептала королева.

– Госпожа, я должна сообщить вам, что окончательно отказываюсь от мысли удалиться от мира. Даже после смерти короля. Мой долг – быть подле вас на том новом пути, что перед вами открылся.

Екатерина взглянула на Луизу, и глаза ее блеснули искренней радостью.

– Спасибо, – сказала она просто, вновь погружаясь в молитву.

Луиза была так утомлена, что могла бы тут же уснуть, но это было непозволительно. Королева рассчитывает на ее силу, наделяя ее сразу и ответственностью, и властью. Остаться в положении фрейлины – как нельзя лучше для поисков Монтгомери. Ничто не помешает ей на пути к отмщению.

Бдение затягивалось. Когда же король отдаст дух? Весь дворец задержал дыхание, как и все королевство, выжидая похоронный звон, чтобы вздохнуть снова. Но час еще не пробил.

Екатерина Медичи встала, взяла лежавшее на покрывале лебединое перо и поднесла его к губам умирающего. В полной тишине она всматривалась в него пристально, как и присутствующие. Пух слегка дрогнул. По комнате прошел тяжелый вздох. Королева положила перо обратно и заняла прежнюю позу.

Ночь тянулась бесконечно. Кардинал Лотарингский однозвучно читал псалмы, и его голос баюкал Луизу. Ему принесли записку. Он сорвал печать и, нахмурившись, пробежал глазами послание. Затем сунул письмо в карман и, даже не простившись с королевой как подобает, исчез.

Екатерина Медичи многозначительно взглянула на Луизу. Говорить было не нужно. Поклонившись королеве, она вышла следом.

Клодина

С тех пор, как Клодина прибыла в Париж, ее мать всячески старалась не оставаться с ней наедине. Но теперь, когда весь двор разбрелся – кто караулить вести о здоровье короля, кто расставлять фигуры для будущей партии, когда трон перейдет наследнику, – Клодине удалось проследовать за матерью до ее спальни.

– Что вам нужно, дочь? Я устала и направляюсь в постель.

Клодина вытолкнула служанку за дверь, захлопнула ее у той перед носом и тогда только повернулась к матери.

– Я пришла выслушать вас, сударыня. Расскажите, кто мой истинный отец.

– И вы правда шли за мной ради этого?

– Ради этого я приехала на королевскую свадьбу.

Мать Клодины отвернулась налить себе вина.

– Я ничего не могу вам сказать.

– Я покорилась вам, вышла замуж за барона, и теперь вы должны мне правду.

– Вы разве не поняли? Это не только моя тайна.

– Какая разница, отец… то есть ваш муж уже мертв.

– Но Господь смотрит на меня.

– Должна ли я пообещать не домогаться ничего у моего настоящего отца?

– Не настаивайте.

– Знает ли он, что у него есть дитя, или от него вы тоже скрыли правду? – сказала Клодина с горьким упреком.

Пальцы матери скользили по линиям растительного орнамента на бокале, а сама она замкнулась в молчании.

– Говорите, сударыня, заклинаю вас!

Если бы правда могла сорваться с губ матери, как зрелый плод, она бы уже трясла ее как яблоню.

Мать села на сундук, глядя перед собой.

– Ваш отец был необыкновенным мужчиной. Высоким, красивым, сильным. Это была волшебная встреча. Носить под сердцем плод единственной ночи нашей любви, когда нам с мужем так и не удалось зачать, – это был дар Небес.

Взгляд у нее заблестел, будто она видела своего возлюбленного за пеленой воспоминаний.

– Клодина, я дорожила вами больше, чем если бы вы были законным чадом.

– Тем крепче мое желание узнать его. Скажите мне имя.

Вырванная из мечтаний мать воззрилась на нее холодным взглядом.

– Этого вы не сможете узнать, – отрезала она, вставая.

Она налила себе еще вина. Но прежде, чем успела пригубить бокал, Клодина вырвала его и плеснула ей в лицо.

Вытираясь рукавом, мать смотрела на нее в изумлении.

– Как вы смеете?

– Я хочу знать его имя!

– Я не скажу вам. Вам не разговорить меня иначе как под пыткой.

Если бы стоящая перед Клодиной женщина не рождала ее на свет, она бы всерьез подумала о такой возможности.

– Я разыщу правду, пускай и вопреки вам!

Ее слова потонули в тишине: мать выливала остатки вина в другой бокал.

– Дочь моя, боюсь, супруг не даст вам для этого должного простора.

Супруг… Клодина про него почти забыла. Мать была права: барон де Рец ни за что не позволит ей остаться при дворе. Он был настроен решительно: поездка на свадьбу должна стать последним ее выходом в люди, прежде чем он заточит ее в своем имении, пока она не забеременеет и не родит ему заветного сына. Представив, что она снова в одной постели с бароном, Клодина содрогнулась от омерзения. Нет, она не хочет туда возвращаться. Однако как ей сбежать? Ведь должен быть способ.

Луиза

– От Мадлен никаких вестей? – спросила Луиза у Фанфи.

Служанка, делавшая госпоже прическу, покачала головой.

Ждать становилось невыносимо. Чего только не представляла Луиза: что Монтгомери заметил Мадлен и убил, что она переметнулась на его сторону, что они оба погибли. И не могла решить, какая из возможностей была всего хуже.

Войска, которые герцог де Гиз послал с приказом арестовать Монтгомери, вернулись ни с чем, к великому несчастью королевы.

Луиза не могла просто так молиться в спальне короля, ожидая, когда он преставится, и бездействовать. К счастью, кардинал Лотарингский дал ей повод занять себя.

Еще недавно ей показалось бы тяжким грехом растлевать кардинала перед тем, как уйти в монастырь. Но теперь, когда посвятить себя покою оказалось невозможно, всю ее наполняла злость, которая не видела беды в кровавом пятнышке на некогда девственно-белом платье послушницы.

Копье, пронзившее глаз монарха, изменило и ее судьбу. Она осмотрела себя в венецианском зеркале. То, что сделал с ней Монтгомери, никак не просвечивало наружу. Кожа у нее была свежа, как розовый бутон, золотые волосы спускались до талии послушными лианами. Однако смута внутри была темна и ветвиста, как зимний лес. Странно, но ей вдруг стало до глубины души обидно, что несчастье ее не видимо другим: ей бы понравилось искать утешения в чужих взглядах – однако при ее прекрасном, сияющем виде кто поверит в ее беду?

Да, она была красива до отвращения.

Луиза выбрала изумрудное платье, от которого Фанфи отвязала рукава, в такую жару излишние, и своей рукой чуть приоткрыла ворот, обнажив ключицы. Глядя в зеркало, она потренировалась часто дышать, так, чтобы грудь поднималась как нужно. Она украсила себя изумрудно-бриллиантовым ожерельем и прибавила подходящие серьги, ласкавшие ее нежную шею. Зеленые камни сверкали как эхо ее глаз. Затем она надела светлые нежно-зеленые туфли из шелка, отделанные бархатом.

Она была готова.

* * *

– Сударыня, чему я обязан вашим визитом? – удивился кардинал.

Луиза сделала кошачий взгляд, положила ладонь на корсаж, желая удостовериться, удается ли отработанное движение, и сказала отрывисто:

– Спасибо, Ваше Высокопреосвященство, что принимаете меня у себя.

Он посторонился, пропуская ее внутрь.

– Я должна говорить с вами наедине, но не знаю… – шепнула она, хлопая ресницами.

Он махнул слугам, и они вышли.

– Не бойтесь, сударыня, говорите, я весь внимание.

– Я хочу исповедаться, Ваше Высокопреосвященство, но не знаю, в какой мере могу вверить себя вам.

– Всецело, сударыня, не тревожьтесь.

Она подошла и коснулась его плеча.

– И телом и душой, Ваше Высокопреосвященство?

Она видела, как расширились его зрачки, и он ответил хрипло:

– И телом и душой, сударыня.

– Тогда отпустите грехи мои, Ваше Высокопреосвященство, ибо я согрешила, – сказала она, опускаясь на колени у его ног.

Он ласково погладил ее по волосам. Такая нежность шла вразрез с суровым видом, который ему придавала раздвоенная, точно двузубая вилка, борода. Его противники видели в ней знак самого дьявола.

Луизе же в ней виделся вызов, так же как и в его непомерном пристрастии к роскоши. Личная гостиная духовного лица ломилась от изобилия. Массивные золотые распятия соседствовали со статуями ангелочков, играющих на лире или флейте. Но больше всего его гордыню, как и любовь к роскоши, ласкала картина, где Мария Магдалина с обнаженной грудью омывает ноги Христу. Глядя на заблестевшие глаза кардинала, Луиза подумала, что, возможно, когда она опустилась на колени, он представил ее в той же смиренной позе.

– Карр! Карр!

Она подняла голову. Кардинал рассмеялся, показывая на своего попугая.

Входя, она сразу заметила необычную птицу с алым оперением. Попугай раскачивался на жердочке, одна лапа была прикована золотой цепочкой. Кардинал предупредил ее:

– Не приближайтесь к нему, он кусается, как и воспитавшие его дикари. Это подарок от испанских псов, которые надеются скормить мне этот мир, а скорее – поражение, – пробурчал кардинал. – Но скажите же наконец, что привело вас ко мне. Я слушаю, дитя мое.

Луиза молитвенно сложила руки и подняла на него взгляд.

– Ваше Высокопреосвященство, я согрешила плотью с графом Монтгомери.

– И вы испытали наслаждение, дитя мое?

Она прикусила нижнюю губку, как виноватая девочка.

– Нет, потому что я думала о вас, ваше высокопреосвященство.

– Обо мне? – удивился он.

– Да! – сказала она, вновь поднимая на него умоляющие глаза. – Я думала о вашей красоте… о доброте, что преображает ваш лик.

– Это и правда напоминает грех, дитя мое.

Она схватила его руки и стала пылко покрывать их поцелуями.

– Исповедуюсь в этом, Ваше Высокопреосвященство, и не вынесу больше и мига, так я жажду отпущения.

Она удивлялась, как может по-прежнему улыбаться, когда ее тошнит от отвращения. Тело ее действовало само, а дух наблюдал со стороны.

– Молю вас, Ваше Высокопреосвященство.

С блеском в глазах кардинал погладил ее по волосам.

– Я дам вам отпущение, такое, что вы не скоро забудете…

Его Высокопреосвященство задрал алую сутану, оголив свою возбужденную плоть. Она оценила, что «отпущение» длинновато для того, чтобы вместить его в рот целиком. Он закончил раздеваться, пристально глядя на нее с тем влажным блеском в глазах, с каким мужчины смотрели на нее с ранней юности. Поначалу этот блеск пугал ее, но она научилась подчинять себе его силу.

Он был лишь немногим старше ее. Ей исполнилось двадцать девять, а ему – тридцать пять. Обычно, из-за пышных придворных одежд, он казался лет на десять старше. Но теперь его полунагое тело открылось во всей своей крепости. Неровный свет свечей очерчивал мускулы бедер и живота. Луиза же осталась в прежнем туалете, лишь расслабив корсет, так что показались соски.

Она сосредоточилась на том, чтобы держать нужный ритм. Вперед, назад. Попугай, не спуская с нее глаз, качал головой в такт.

– Я назвал его Папагалло.

«Papagallo, то есть буквально “французский папа”: кардинал уже видит себя на папском престоле!»

Вихрастый красный попугай глядел на Луизу круглым глазом. Он открыл узкий клюв и каркнул:

– Puta, puta[12]!

– Не правда ли, он прелесть как нелеп? – восхитился кардинал.

Да он еще ее обзывает! Луиза представила, как хватает птицу за шею, собственноручно ощипывает и потом выпускает, чтобы он попрыгал, пища, прежде чем она нанижет его на вертел и поджарит.

«Интересно, мясо попугая ближе к утке или курице?»

Ей вдруг привиделось, как тот, орудуя клювом, выщипывает волоски из бороды хозяина. Зубы сами сомкнулись в лукавой улыбке.

– Ай!

– Простите, Ваше Высокопреосвященство.

Чуть остыв, он продолжил:

– Столько лет войны, и все ради чего! Но хуже всего, что король этим гордился! Хвастался, что принес в королевство мир. Однако какой ценой?! Он отдал испанцам итальянские земли, которые столько крови стоили его блистательному отцу, королю нашему Франциску Первому – упокой Господь его душу.

Он слишком много болтал. Она не собиралась проводить здесь всю ночь. До сих пор она так и не получила главных сведений, за которыми пришла. А от них зависела безопасность королевства. Она забыла про попугая и вернулась к своим трудам. Пока она вынуждала его мужской корень напрячься сильнее, сам кардинал расслаблялся. Раскрасневшись от впечатлений, он взглянул на картину с Марией Магдалиной. Она заподозрила, что он сравнивает плотский экстаз с духовным.

Луиза встала, взяла кардинала за руку и повела на кровать. Она легла и притянула его к себе. Он без обиняков поцеловал ее в шею.

– Ах, Ваше Высокопреосвященство, Бог не даром направил стопы мои к вам.

– Да, я ваш спаситель, дитя мое.

– Если только, уходя от вас, я не встречу графа Монтгомери.

– Вы уже думаете о том, как уйдете?

– Просто я боюсь капитана стражи, – упорствовала она.

Кардинал усыпал ее грудь частыми поцелуями, словно перебирал четки.

– Капитаном ему оставаться недолго, и не тревожьтесь: он уже, должно быть, далеко.

Луиза с удивлением отметила, что ей нравятся ласки, на которые он не скупился.

– Вы думаете? – проговорила она слабым голосом.

– Можете мне верить. Я убежден, что он уже покинул Францию.

Взбрыкнув, она вырвалась из объятий кардинала.

– Куда он направится? Вы ведь все-таки его исповедник. Вам, Ваше Высокопреосвященство, кающийся может сказать все. А уж Монтгомери наверняка бил себя в грудь, раскаиваясь, что ранил короля.

У кардинала вырвался смешок.

– Он не удосужился исповедаться, прежде чем сбежать от моего брата.

Луиза сжала руку Шарля де Гиза.

– Но у меня сердце сжимается от одной мысли, что мне может повстречаться граф.

– Повторяю вам, дорогая, бояться нечего. Он не вернется во Францию по собственной воле. Для этого его нужно еще разыскать, а мой брат не станет посылать своих воинов в погоню.

Луиза привстала на локте.

– Вы уверены, Ваше Высокопреосвященство?

Он нежно повалил ее и лег сверху, возобновив поцелуи и ласки.

– Разумеется. У герцога сейчас полно других забот. Нам нужно готовиться к передаче короны. Наследник еще совершенно не готов стать королем, и ему потребуются опытные советники вроде нас.

– Так вы полагаете, Монтгомери уехал навсегда, Ваше Высокопреосвященство?

– Да, не тревожьтесь. Позвольте, дорогая, исследовать ваши холмы и долы, и вы забудете про Монтгомери.

Луиза с удивлением поняла, что вполне готова отдаться в нежные руки кардинала. Но про Монтгомери она вовсе не забыла: чтобы узнать, куда он исчез, рассчитывать оставалось лишь на Мадлен.

Шарль де Гиз

«Господь Всемогущий, зачем создавать подобное творение, если не ради наслаждения…»

Кардинал спешно перекрестился.

«Прости меня, Господи».

Он преклонил колени на молитвенной скамье, подняв взор на Христа с закрытыми веками. Несмотря на свой кардинальский пост, он, в конце концов, был мужчиной. Бог создал женщину не ради наслаждения, а с единственной целью: испытывать мужчин искушением.

«Прошу, Создатель, дай мне еще один шанс не уступить ему. И в следующий раз я справлюсь».

Он уже давал такое обещание, и еще раз, до того, – и так с тех самых пор, когда обнаружил, в какое состояние приводит его тело женщины. Конечно, эти создания и были главными виновницами, пользовавшимися его слабостью и своей дьявольской силой, чтобы совратить его. Он вспомнил Луизу у его ног, как она поднимает на него лицо Мадонны. Он зажмурился. Чем сильнее он старался отогнать видение, тем настойчивее оно привязывалось. И он уже чувствовал под сутаной его последствия.

Большая часть духовенства предавалась тем же занятиям. Да и как иначе, если карьеру они начинали еще с младых ногтей? Как и многим из них, ему, младшему брату, не пришлось выбирать свою судьбу. Старшему, Франсуа де Гизу, – военный пост, ему – сутана. Незыблемый порядок. Фамилия де Гизов способствовала тому, что он стал кардиналом в раннем возрасте, возможно в слишком раннем. Ему случалось думать, что он не достоин такого сана, но гордость за струившуюся по его жилам благородную кровь придавала ему нужную надменность. Род де Гизов восходил к Карлу Великому.

Он стремился производить впечатление человека мудрого и умеренного, в противоположность спеси и непреклонности брата. На самом же деле они умышленно разделили роли, чтобы каждый придворный смог выбрать себе покровителя по собственной мерке. Его внешне уравновешенные манеры привлекали нерешительных, вернувшихся с кривой дорожки, младших в семье подобно ему – словом, тех, кто готов разменять свои сведения на какие-нибудь милости. Так у него появилась своя тайная армия осведомителей.

Он крепче сжал ладони, мечтая поскорее состариться, чтобы не испытывать больше этих мук плоти. Он годами гордился тем, что не уступает им, и презирал своих собратьев, которые предавались соблазнам. До того дня, когда на исповедь к нему пришла юная вдова. Воспоминание о той встрече впечаталось ему в память навечно. Он так и видел, как дрожит ее грудь, когда она с чувством описывает греховные желания, что не дают ей покоя. Когда же она взмолилась, на коленях, не прогонять, а благословить ее, он понял, что Бог повелевает ему изведать плотских радостей, чтобы лучше сопротивляться им впредь.

Но изведывать он не перестал до сих пор. После каждого нового срыва он клялся себе, что это – последний раз. Хотя с Луизой это будет еще труднее: Бог посылает ему дополнительное испытание. В этом его епитимия. Но так как она не замужем, он по крайней мере не грешит против супружеской верности.

Он завидовал участи брата, который сражался лишь с земными врагами.

Кардинал принялся молиться вслух, чтобы заглушить мысленный гвалт, хотя и понимал, что никакая молитва не помешает ему все повторить. Искушения плоти казались ему неодолимыми. Он знал, что должен подвергать себя им до тех пор, пока не сумеет воспротивиться. Не веря, что справится, он утешал себя мыслью о тех признаниях, которые сможет вытянуть у Луизы.

Он закрыл глаза, заставляя себя сосредоточиться на молитве. Но вместо этого перед мысленным взором вновь возникли губы Луизы у его ног. Он почувствовал, как его детородный орган вновь твердеет. Он открыл глаза на статую Христа над ним, вглядываясь в страдания Спасителя, мысленно повторяя все четырнадцать стояний на крестном пути. Когда он дошел до того этапа, где Мария Магдалина стоит под крестом, в его сознании возникло новое видение: он в обличье Христа, в одном лишь обернутом вокруг бедер куске ткани, и Луиза как Мария Магдалина, искусительница, которую он своим мученичеством наставил на тропу веры. И хотя видение это едва ли смогло остудить его разгоряченное тело, оно успокоило его душу. Представив себя избавителем, который жертвует своей жизнью ради спасения грешницы, он впервые с той минуты, как фрейлина появилась у него на пороге, смог вдохнуть полной грудью.

Он встал, разглаживая сутану. Король был в тяжелейшем состоянии. Его место – у изголовья монарха.

Франсуа де Гиз

Войдя в королевскую спальню, герцог де Гиз вынул из рукава платок и прикрыл нос. Пах он его же потом, но это не шло ни в какое сравнение с царившим в комнате гнилостным духом. Его брат, кардинал Лотарингский, перекрестился и опустился на колени, тут же начав молиться вполголоса.

Франсуа подошел к раненому королю. Хирург Амбруаз Паре протирал ему лоб, вероятно чтобы выглядеть полезным. Герцог щелкнул пальцами. Хирург поднял голову. Де Гиз с удовольствием заметил, как испугался его этот гугенот, к несчастью лучший в своем деле. Амбруаз Паре поклонился и скромно отступил перед католиком-радикалом.

«Прекрасно. Иначе я бы собственноручно выкинул его за дверь».

Королевский шлем лежал разрезанный. С монарха сняли доспехи, и он теперь корчился от боли. Из глазницы, распухшей и превратившейся в сплошную гнойную рану, все еще торчал обломок копья. Голова была обмотана повязкой, пожелтевшей от выделений. Герцог видал и не такое, однако тут перед ним лежал король. И не будучи врачом можно было предсказать скорый конец. Он взял монарха за руку.

– Сир, это я, де Гиз.

Муки короля, казалось, обострились, и он сжал руку герцога с силой, какой тот совсем не ожидал, учитывая его состояние.

– Друг, спасибо, что пришли.

– Мое место подле вас, мой король.

– Гиз, защитите королеву и детей.

– Это станет моим наипервейшим долгом, сир.

– Где мои министры? Скажите, пусть придут.

– Не нужно, сир, мы с братом займемся делами королевства, пока вы не поправитесь.

– А мой сын, Франциск?

– Сир, его так поразил ваш раненый вид, что он и сам слег и не может явиться.

– Лишь бы Небеса не забрали его вместе со мной, он ведь наследник короны.

– В нем, сир, довольно сил.

Король схватил герцога за рукав.

– Диана! Где она? Она меня бросила? Я не хочу умирать без нее! – взмолился он.

– Увы, сир, мы ищем ее повсюду. Она непременно придет, будьте покойны.

Ветер менялся, и де Гиз намеревался поймать нужный галс. Во-первых, его племянника думали в начале года обручить с приближенной Дианы де Пуатье. В бездну! Его племянница, Мария Стюарт, станет королевой Франции, об руку с Франциском, ее ничтожным мужем. Еще никогда их род не был так близок к трону. Причем не только к французскому. Мария – еще и королева Шотландии, а скоро станет и правительницей Англии. Елизавета I, присвоившая себе корону, взошла на трон меньше года назад, так что сбросить ее оттуда будет нетрудно. И тогда де Гизы станут править Шотландией, Англией, Францией и Лотарингией – наконец-то обширная империя, достойная их величия и их потомства! Мысль эта опьянила герцога.

– Вы вздыхаете, герцог, – забеспокоился король.

– Молюсь о вашем спасении, сир.

На этих словах кардинал прервал молитву и с улыбкой поднял глаза на герцога. Братья понимали друг друга без слов. Оба беззвучно, одними губами проговорили девиз: «Каждому свой черед».

Екатерина Медичи

После чудовищного несчастного случая Екатерина прошла через бурю чувств. За оцепенением и страхом последовали надежда, потом смятение и наконец смирение. Сейчас же ею владело нетерпение. К горлу подступили все накопившиеся за годы замужества обиды и горечь.

Генрих слабел с каждым днем. Ей хотелось схватить его за плечи и трясти, услышать наконец извинения, прежде чем он предстанет на суд Божий. Их с него причиталось немало. Но сколько бы ни смотрела она на него, она знала, что больше он ничего не скажет.

Его уложили на толстые подушки, чтобы приподнять грудь. Время от времени короля нужно было на них поправлять, потому что он сползал, как тряпка. Он не принимал пищи со дня турнира. Амбруаз Паре пытался давать ему жидкую кашу, но монарха тут же рвало. Хирургу с трудом удалось влить в него лишь пару чарок вина, и то расплескав половину на бороду. Порой Генрих стонал. Как-то вечером он вскрикнул и открыл здоровый глаз, уставившись перед собой, но затем повалился назад на перину. Это подало робкие надежды. С ним говорили. Но он ничего не слышал. И с тех пор лишь изредка вздрагивал. Пот его смешивался с гноем, без конца сочившимся из-под раненого века, исходивший от него запах вызывал у окружающих тошноту. Екатерина носила на шее цепочку с кулоном, в который закладывала духи, позволявшие выносить зловоние.

Как долог был его последний час! Амбруаз Паре предсказывал два-три дня. Но уже начинался восьмой. Скорей бы конец!

Почему она снова должна была страдать из-за Генриха? Ее, безропотно с улыбкой сносившую и принимавшую все, он теперь заставляет смотреть на свою агонию, целыми ночами держит на ногах у изголовья!

То, что он несет кару за грехи, понятно, однако ей-то за что? Екатерина перекрестилась.

«Прости меня, Dio, за эти нечестивые мысли».

Она, стоя на коленях, опустилась еще ниже, чтобы явить еще больше смирения перед Господом.

Ее внимание привлек какой-то звук. Склонив голову набок, она увидела, что ее малыш Карл играет на паркете с юлой, у самого отцовского ложа. Ее вращение притягивало взгляд мальчика, пока юла не исчезла под кроватью. Он распластался на животе и, ругаясь, потянулся за ней.

– Тшшш! – сказала королева.

Мальчик с победной улыбкой поднялся на коленях, держа в руке игрушку, и спросил в сторону:

– А когда папа умрет?

Дамские юбки зашелестели шепотом.

– Терпение – это добродетель, которой вам следует научиться. Взгляните на вашего младшего брата Генриха, – сказала королева.

Под неодобрительными взглядами собравшихся юный Генрих сидел на полу и, высунув язычок, усердно вырезал миниатюры из иллюминированного тома. Екатерина любила книги, но, обожая сына еще больше, разрешала ему эту откровенно варварскую прихоть.

Карл раздраженно вздохнул. Мать знала, что все ее сыновья, включая Франциска, завидуют Генриху, и это казалось ей тем более вздорным, что ему-то предстояло править, в отличие от Генриха, стоявшего четвертым в очереди престолонаследия. Будто завоевать материнскую любовь было важнее, чем оказаться на троне.

По коридорам вовсю шептались о том, кто войдет в Королевский совет. Слухи сходились в одном: Франциск II, хоть и совершеннолетний, не сможет править один в силу своего характера. Бурбоны-Конде готовились разыграть партию против де Гизов. Екатерине же отводилась роль лишь предмета придворных слухов. С чего бы с ней стали советоваться? Супруг ее этого не делал. На нее уже смотрели как на стертую с полотна королеву-мать юного монарха, руководимого женой. И разве фаворитка мужа не вычеркнула ее еще прежде? А что, если ей принять такую судьбу? Она сможет вернуться в свою милую долину Луары. Теперь, когда она вернула Шенонсо, она сможет перестроить его по своему вкусу. Ведь недаром она придумала галерею, которая станет продолжением замка, перешагнув через реку Шер? Это будет великолепно, она станет давать там балы-маскарады, гремящие на все королевство и за его пределами. Возможно, де Гизы станут хорошими наставниками для ее Франциска, и нужды в ее советах не будет, за исключением того, как устроить свадьбу детей. Следующим на очереди был Карл, но ему всего девять лет, у нее хватит времени подумать об этом. В остальном же мысли о будущем несли ей облегчение. А прочее было неважно.

Луиза

Грянули трубы, Луиза подошла к окну. По другую сторону улицы глашатай забирался на невысокую стену. Он подождал, пока скопится плотная толпа, и развернул длинный пергаментный свиток.

– Внимай, внимай, честной народ!

Луиза, хоть и знала, о чем он объявит, напрягла слух, чтобы ничего не упустить.

– «Мы, король, сообщаем:

После долгой и жестокой предсмертной муки и несмотря на усилия лучших врачей и хирургов королевства Господь по безграничному своему милосердию призвал к Себе отца нашего Генриха де Валуа, Второго по тронному имени, дабы после стольких несчастий даровать покой его душе.

Последнею волею своею он поручил королевство заботам королевы-матери Екатерины Медичи, ее старшего сына и дядей оного, де Гизов.

Истинность сего мы, Франциск Второй, милостию Божией король Франции, свидетельствуем своей подписью».

Закончив читать свиток, глашатай воскликнул громко:

– Король умер. Да здравствует король!

Толпа отозвалась в один голос:

– Король умер. Да здравствует король!

Луиза с улыбкой отвернулась от окна.

«Король умер. Да здравствует королева…»

Екатерина Медичи

Нострадамус провел королеву-мать по винтовой лестнице. Они вошли в кабинет чародея. Взобравшись по железным ступеням еще на ярус, они оказались на свежем воздухе, на возвышающейся над парижскими крышами башне. Даже ночью вид был ошеломительный. Вдали угадывалась величественная тень собора Парижской Богоматери, а вблизи – башенки Лувра. Над головами нависал миллионами звезд небосвод. Туда были нацелены оптические приборы. Нострадамус принялся объяснять еще запыхавшейся после подъема королеве движение звезд и как он наблюдает его для предсказаний.

– Довольно речей, – приказала она, – вы и без того достаточно меня томили. Скажите мне про то, что я хочу знать. А не про ваши центурии, которые лишь вы один понимаете.

Нострадамус спустился вместе с королевой в кабинет.

– Присаживайтесь, государыня.

Екатерина осторожно опустилась в диковинное кресло, которое стояло напротив зеркала, обрамленного головами драконов и горгон. Нострадамус начал чародейский ритуал с магическими пассами и таинственными заклинаниями. Он бросил в таз какой-то порошок. Вода тут же задрожала, и из него поднялось белое облако, закрыв от королевы-матери отражение в зеркале. Когда туман рассеялся, вместо собственного лица Екатерина увидела в нем сына, Франциска II, только что коронованного. Она обернулась удостовериться, что ее не разыгрывают, но сына за спиной не было.

– Что это за знамение?

– Почти все дети ваши, государыня, будут править. Включая дочерей.

Как все они смогут править? С дочерьми понятно: они через мужей.

«Моя Елизавета станет королевой Испании. А сыновья, получается, будут править в других странах? Карлу – Англия, если он женится на Елизавете. Фландрия – Генриху, а для малыша Эркюля – мы посмотрим».

Екатерина улыбнулась.

– Каждый в этом зеркале обернется столько раз, сколько лет он проведет на троне, – проговорил Нострадамус торжественно.

Екатерина перекрестилась и прижала ладони к сердцу, пристально глядя в зеркало.

Франциск II развернулся вокруг себя один раз и исчез.

– Нет! – вскочив, воскликнула королева-мать.

Нострадамус знаком призвал ее к молчанию. Она села обратно, с комом в горле.

Перед глазами ее прошли чередой остальные: после Франциска возник Карл, потом Генрих, потом Марго. На лице ее проступали то ужас, то радость, и под конец удрученность.

«Если они будут править так мало, это значит…

Нет, я не дам им умереть! Я сберегу их».

И раз уж судьба предназначила им править, да, она найдет для них престолы в других странах. С Марго все просто, она выйдет за наследного принца. Осталось решить, за какого.

«Она уже теперь такая чертовка!»

Насчет Карла Екатерина попробует договориться о свадьбе с Елизаветой Английской. Получится красивый союз. И лучший способ примирить католиков и еретиков. Для Генриха она подыщет королевство, где бы он правил, не вызывая недовольства братьев.

В зеркальной раме вновь возникло лицо Екатерины.

Она решительно встала.

– Я родила десятерых детей, а вы хотите сказать, что мое потомство может меня не пережить? Этому не бывать! Слушайте меня внимательно, Нострадамус: мои дети будут править и оставят обильное потомство. Клянусь в этом. Если нужно, я буду биться с самим Господом Богом.

– Государыня, довольно и тех ваших врагов, что ходят по земле.

Екатерина больше не слушала чародея. Отныне она знала, что выбора у нее нет. Вопреки прежним намерениям она не сможет посвятить свое время милой сердцу долине Луары. Ей теперь нельзя оставаться блеклой, незаметной королевой, какой она была, пока царствовал супруг. Сын ее Франциск, только что нареченный королем Франции, уже нуждался в ее защите. Она не будет королевой-матерью, мнения которой спрашивают, только когда выбирают пеленки для будущих наследников сына. Она обречена биться за собственных детей, пусть даже ради этого ей придется выйти на поприще власти. Оказавшись всего лишь матерью короля, она будет куда большей королевой, чем когда французская корона венчала ее главу. Осталось только найти способ это сделать.

* * *

Екатерина, вся в белом, стояла в собственных покоях Луврского дворца перед большим венецианским зеркалом – тем самым, в каком некогда, прибыв ко французскому двору, разглядывала себя, совсем юную, в карминно-красном свадебном платье.

После несчастного случая с Генрихом волосы у нее поседели.

– Осталось лишь прибавить вуаль, государыня, – сказала Луиза, появившись в отражении за спиной Екатерины.

Она открыла сундучок, взяла из него диадему и, прикрепив к ней траурную белую вуаль, возложила затем на голову королевы. Та смотрела в зеркало искоса, как будто не хотела встречаться с собой взглядом.

– Вам не кажется, Луиза, что из-за белого у моей кожи какой-то оливковый оттенок?

– Вовсе нет, государыня.

Екатерина протянула руку.

– Дайте мне другую вуаль, вон ту.

– Фиолетовую?

– Нет, черную.

Луиза нахмурилась, но повиновалась. Екатерина сама приколола ее к волосам, надвинув на лоб.

– Что думаете, Луиза?

– Государыня, цвет королевского траура – белый.

– Больше нет, – возразила Екатерина твердо. – Принесите мне черное платье, я хочу потрясти их как следует. Не в первый раз мне попирать нравы этого королевства.

Луиза вернулась с черным как смоль платьем и помогла королеве переодеться.

– Вы еще были слишком юны, Луиза, но я помню, в какое смятение пришел двор, когда я придумала эти седла-амазонки. К большому неудовольствию Генриха, все видели мои ноги.

Вспомнив это, Екатерина искренне рассмеялась.

– Об этом, государыня, толкуют до сих пор. Как и об изобретенных вами cаlzoni!

– Я приказала, чтобы они спускались до колен, потому что иначе ветви деревьев хлестали так, что по возвращении бедра у меня были исполосованы в кровь.

– Так значит, это не для того, чтобы скрывать ваши ноги от чужих взглядов? – спросила Луиза, заканчивая туалет королевы.

– Вовсе нет, дорогая! Но я поддержала эту легенду.

Обе они посмеялись.

– Хотела бы я, чтобы мне их подвязывал король.

– Наследник, ваш супруг?

– Нет, его отец, – спокойно уточнила Екатерина.

– Франциск Первый?! – воскликнула Луиза.

– Да, и мне нравится думать, что он тоже нашел бы это приятным, – прибавила она со вздохом. – Он заботился обо мне больше, чем его сын.

– Вашему Величеству не стоит жить в сожалениях о прошлом.

– Мне это и не близко! Знаете, Луиза, я застала Флоренцию в ее золотые годы, изведала горечь изгнания. Были и надежды, когда выходила замуж за короля, и унижение оказаться второй, уже будучи супругой. И мерзость плотского соития, сменившаяся тоской. Я изведала муки родов, обещанные Господом; сам Он явно не женщина, иначе не вынес бы такой несправедливый приговор. Все это, к счастью, позади. И я смотрю лишь в будущее.

– Я тотчас же займусь подготовкой вашего сорокадневного траура, государыня.

– Нет, Луиза. Хотя моему Франциску и пятнадцать, он еще слишком молод, чтобы править. Вы видели, как он смотрит в рот своей супруге?

– Возможно, государыня, однако у Марии Стюарт больше зрелости.

– Но недостаточно, чтобы править королевством, Луиза. К тому же через нее де Гизы вхожи в покои короля. И, пригубив королевский кубок, они на этом не остановятся.

– Де Гизы понимают в делах государства. Как-никак их сестра – королева-регент в Шотландии.

Екатерина Медичи раскрыла черный кружевной веер.

– Мой сын Франциск подобен мне: он желает, чтобы королевство жило в мире – и подданные-католики, и гугеноты. А де Гизы – нет.

– А что, если де Гизы правы?

– Новый король должен стать поводом для согласия, а не размолвки между подданными.

– Уверены ли Ваше Величество, что гугеноты разделяют те же надежды? Не боитесь ли вы, что они потребуют себе свой кусок, вплоть до свободы вероисповедания?

– Если такая мысль посетит их умы, нужен будет кто-то имеющий вес, кто их охладит. У де Гизов же теперь развязаны руки, и они не оставят мне никакой власти, кроме как выбирать, что подадут к королевскому столу.

– Не забывайте, государыня, что есть еще Монтгомери.

– Монтгомери, будь он проклят! Герцог де Гиз послал за ним отряд, но я знаю от надежных людей, что сделал он это лишь для очистки совести. Ему сейчас важнее продвигать свою политику в Королевском совете.

Королева помахала веером.

– Неужели я одна хочу торжества правосудия? Это мой долг королевы перед Генрихом.

– Мне это так же важно, как и вам, государыня!

Екатерина воззрилась на камеристку, удивившись пылу в ее тоне.

– Ах, если бы у меня была собственная гвардия, я бы лично послала в погоню целый эскадрон.

Луиза расправила плечи.

– Вы можете, государыня.

Екатерина отложила веер.

– Что вы хотите сказать, Луиза?

– Если вы доверяете мне, я могла бы найти фрейлин, которые будут столь же преданы вашему делу, как и я, – сказала она с многозначительным взглядом. – Они полетят точно бабочки с цветка на цветок и соберут сведения. Так у вас будет ваш эскадрон.

– Летучий эскадрон, что ж, задумка мне нравится. Но как вы доставите Монтгомери сюда? Ведь, бедная моя Луиза, под вашим началом будут лишь женщины.

– Мы можем задействовать и доверенных мужчин. Набрать их из числа стражи невозможно, тем более что некоторые, вероятно, по-прежнему верны своему капитану. Душой они остаются преданы той мужской дружбе, с какой относился к ним Монтгомери, пока это не нарушает их служебного и иного долга. Зато наемники подойдут.

Королева покачала головой.

– Нет, Луиза, повторяю: сама мысль мне нравится, но она остается чистой фантазией. Никакой полицейской власти у меня нет, а траты моего дома полностью подотчетны Королевской казне. Однако вы можете набрать девушек и добыть через них сведения. Если вам удастся выяснить, где укрылся Монтгомери, де Гизам придется послать туда солдат. Но имейте в виду, им потребуются доказательства. Словом, Луиза, я полностью доверяю вам снарядить этот летучий эскадрон. А я, в свою очередь, просто не могу себе позволить сорокадневное уединение.

– Но ни народ, ни двор не поймут, если вы откажетесь чтить традицию траура.

Екатерина улыбнулась.

– Не беспокойтесь, я буду чтить ее так, как они и не думали.

Она сняла с пальцев кольца и встала, чтобы собственноручно убрать их в шкатулку, затем достала оттуда золотое кольцо с гранатово-красным кабошоном и залюбовалась на него в лучах солнца.

– Этот рубин носила моя умершая в родах мать. Отец, который, без сомнения, любил ее истинной любовью, не пережил ее смерть. Я никогда не решалась носить его, думая, что он меня старит. Но теперь пришло время для него.

Решительным движением она надела кольцо на правый указательный палец и повернулась к Луизе.

– Я хочу и повелеваю перекрасить всю мою одежду в черный, и пусть занавески и ткань обоев во всех моих покоях заменят, чтоб они стали того же цвета.

Вновь встав перед зеркалом, королева-мать надвинула на лицо черную вуаль, скрывая не слезы, но улыбку…

Франсуа де Гиз

– Дяди! Какая радость вас видеть!

Мария Стюарт вышла навстречу герцогу де Гизу и кардиналу Лотарингскому.

– Вы очаровательно выглядите, дорогая племянница, – сказал Франсуа.

Мария взяла из рук фрейлины зеркало и внимательно себя осмотрела. Ее траурное платье все сверкало от жемчугов и бриллиантов.

– Хотите сказать, что траур мне идет? – спросила Мария, взглянув лукаво.

Она отошла, чтобы увидеть себя в полный рост.

– Моему облику кое-чего не хватает, – сказала она, разводя руками. – Знаю! Мадам де Сен-Андре, где мой олененок?

– Он на воздухе, Ваше Величество, – ответила фрейлина.

«Величество…»

Франсуа заметил, как при упоминании нового титула в глазах Марии мелькнуло выражение гордости.

– Я хочу, чтобы он был в моих покоях. Сходите за ним.

– Это все-таки зверь, государыня, ему не место во дворце.

– Теперь я королева, и вы обязаны во всем мне подчиняться, слышите?

Мадам де Сен-Андре вздохнула.

– Мои обязанности также требуют, чтобы я наставляла вас в поступках, государыня.

Мария Стюарт топнула ногой.

– Я хочу олененка!

Франсуа воздел глаза к небу и взглянул на брата. Шарль понимающе кивнул.

– Оставьте нас, мадам де Сен-Андре, – приказал кардинал.

Фрейлина, пятясь, удалилась.

– Вот старая грымза! – заявила Мария Стюарт, едва дверь закрылась.

– Божьей волей, вы теперь королева Франции, – сказал кардинал, беря Марию за руки.

– И мановением копья Монтгомери, – подчеркнул герцог.

– Королева Франции! – восторженно повторила Мария Стюарт.

– Королева Франции и Шотландии, дорогая племянница. До полного вашего счастья не хватает лишь Англии, – прибавил герцог.

Мария прыснула.

– Сомневаюсь, что Елизавета того же мнения.

– Это неважно, – твердо сказал герцог де Гиз. – Она зажата в тиски: с севера Шотландия, с юга Франция. Так что Англия снова станет католической, это лишь вопрос времени.

Мария, накручивая локон на палец, пожала плечами.

– Вы же знаете, дядя, что политика меня не занимает.

Герцог де Гиз властно взял Марию за подбородок. Пора было дать ей понять, чего от нее ждут.

– Мария, вы прежде всего из рода де Гизов, помните об этом всегда. Ваш долг перед семьей должен главенствовать над всем прочим. Вы думаете, мать ваша, моя сестра, жалуется, что ей приходится регенствовать за вас в Шотландии? Она не жалуется, хотя мне известно, что ей хотелось бы чаще получать от вас вести. Это скрасило бы ее одиночество.

– Обещаю, сударь, я буду ей писать, – пробормотала Мария, глядя виновато.

– Это не все, Мария. Отныне ваш долг в том, чтобы супруг ваш, новый король Франции, был предан нашему делу, делу католической церкви, апостольской, римской церкви, единственной, что достойна существовать в царстве земном.

– Но, дядя, Франциск ведь и так католик.

– Не настолько, чтобы уничтожить гугенотов, врагов нашей святой веры. Его вера слишком прохладна. А если будет слушать мать, то может и дойти до переговоров с еретиками. Вот почему его нужно от нее отдалить.

– Но, дядя, свекровь растила меня как родную дочь и всегда была так добра ко мне!

Герцог улыбнулся насмешливо.

– Так добра к вам? Вот доказательство, что Екатерина Медичи растила вас не как родную дочь. Она же флорентийка.

Мария как будто смутилась.

– Пойдемте, – сказал кардинал ласково. – Вы должны быть подле вашего венценосного супруга на первом Совете.

– Я сделаю все, что вы мне скажете, дядя.

Клодина

– Луиза, как королева-мать?

Клодина поджидала Луизу в оставленной придворными передней Екатерины Медичи. И поспешила к ней, едва фрейлина вошла.

– Вы знаете ее, Клодина, она хранит достоинство.

– Да. Я пришла предложить вам, чтобы я осталась подле вас на сорок дней королевского траура.

Луиза улыбнулась.

– Королева-мать решила покончить с этой традицией. Ей важно, чтобы на нее сразу же могли рассчитывать в делах королевства.

– Боже правый, какими же делами намерена она заниматься? – воскликнула Клодина.

– Вы как будто не рады этой новости, дорогая?

– А вы? Уверена, я буду в этом не одинока. То-то раздолье для злых языков.

– Я, напротив, считаю, что она приняла верное решение.

Баронесса де Рец вздохнула.

– Луиза, вам я могу сказать: я надеялась немного задержаться при дворе.

Луиза тронула Клодину за запястье.

– Боюсь, я не ошибусь, если предположу, что такое желание связано с новой ролью молодой жены.

– Молодой жены при старом муже, – подтвердила ее догадку Клодина.

Луиза сжала ей руку.

– Я страстно хочу вам помочь. Ближайшие дни все будет смутно, потому ничего не обещаю, но если вы готовы служить королеве-матери преданно и верно, то, возможно, у меня будет, что вам предложить.

Клодина приблизилась с живым интересом:

– Служить королеве-матери – мое самое заветное желание.

– Превосходно.

Франсуа де Гиз

– Чего мы ждем, не время ли начать Совет? – спросил герцог де Гиз нетерпеливо.

Он с удовольствием расположился в широком, обитом кожей кресле, едва вмещавшем его широкоплечий стан. Круг советников – наконец-то – был узкий. За столом ни одного министра почившего короля. Только его брат кардинал, племянница Мария, новый король Франциск II и советники, которых он сам отобрал по их лояльности – очевидно, Лотарингскому дому.

«Наша малышка Мария неплохо поработала, раз ее болван-муженек так хорошо ее слушается. Добрый знак».

– Мы ждем королеву-мать, – ответил Франциск II.

Отцовский камзол, расшитый геральдической лилией, свисал с плеч юного короля.

Герцог подумал, что, возможно, слишком рано обрадовался.

Что за игру затеял этот хлыщ? Разве Мария не дала ему понять, кто тут теперь главный?

Нужно было ему напомнить.

– Она не присутствовала на Советах при жизни вашего покойного отца, сир, – заметил герцог.

Мария Стюарт взяла супруга за руку, и он незаметно сжал ее ладонь, а затем ответил:

– Я понимаю, герцог, что молод годами, и ее опыт будет мне большим подспорьем, как и ваш.

Кардинал Лотарингский посмотрел на брата, успокоительно улыбаясь. Герцог нахмурился, но смирился. На первое время…

Наконец двери открылись перед королевой-матерью. Все встали, одновременно из почтения и от удивления.

Екатерина Медичи, в черном с головы до пят, с суровым, гордо поднятым лицом оглядела онемевшее собрание. Она обошла широкий стол и опустилась на почетное кресло.

– Можете садиться.

Все заняли свои места, глядя на королеву-мать и не веря глазам.

– Начнем, – сказала она спокойно.

Франциск II придвинул к Екатерине Медичи пергамент.

– Матушка, мы с супругой подготовили мою королевскую печать. Вот она.

Королева-мать опустила взгляд на документ. И, изумившись, взяла его в руку, разглядывая.

– Это не печать, сир, а объявление войны! – воскликнула она.

– Сидящий здесь герцог де Гиз полагает, сударыня, что я должен немедленно показать себя сильным монархом. В противовес моей молодости, – прибавил Франциск, как бы оправдываясь.

Франсуа с братом улыбнулись друг другу.

– Герцог де Гиз… – повторила королева-мать.

Герцог, опершись ладонью на рукоять меча, самоуверенно заявил:

– Королева Англии – обычная протестантка. Если мы не дадим отпора гугенотству, сударыня, то вся Франция окажется под угрозой.

– Но английский лев на новой печати Французского королевства будет воспринят не иначе как провокация, герцог. Тогда как народ жаждет пожить в мире.

– Моя племянница, новая королева Франции, имеет права на английскую корону и может получить ее…

– Благодарю вас, герцог, за напоминание, что ни в Англии, ни в Шотландии нет подобия Салическому закону[13].

– Елизавета захватила трон не по праву.

– А ваша работа, герцог, теперь заключается в этом? – бросила королева, указывая на печать.

Герцог де Гиз откинулся на спинку кресла.

– Вовсе нет, король назначил меня генерал-лейтенантом королевства, Ваше Величество.

Екатерина повернулась к сыну.

– Франциск, вы доверили герцогу де Гизу командование армией?

– Сударыня, он отбил Кале у англичан, и в глазах народа Франции он – герой, – сказал король, оправдываясь.

– Разумеется, – вздохнула Екатерина, пристально глядя на герцога. – И я полагаю, народ также будет рукоплескать вам, когда вы объявите, что арестовали убийцу короля.

– Монтгомери? Я поступлю еще лучше, сударыня: я покажу принародно, что ждет наших врагов, устроив зрелище. Король подпишет указ о смертной казни Анна де Бура, явив всем ту же твердость, что и его отец.

– Анн де Бур – это тот советник Парламента, который посмел заявить о своем еретичестве перед вашим супругом, сударыня, покойным королем, – напомнил кардинал Лотарингский.

– Он будет предан огню на Гревской площади, – прибавил герцог со злобой.

– И это станет лучшим символом для царствования нового короля, – закончил его брат.

– Но что Монтгомери? Свершить правосудие – долг моего сына перед отцом.

Герцог вжался в кресло, стараясь скрыть смущение.

– Он сумел сбежать от моих людей, однако они найдут его, сударыня, – сказал он быстро. – Это дело нескольких дней.

Королева-мать сжала четки, царапая слух герцога их скрежетом.

– Каким же образом? Сколько полков вы послали и куда? – спросила она.

– В его Нормандские земли.

– Вы думаете, он настолько глуп, чтобы ехать домой?

– Мои люди отыщут его, где бы он ни прятался, – герцог махнул рукой. – А пока что важнее всего показать, что смерть короля не ослабила монаршую власть. Сир, вам лишь нужно подписать указ о костре для Анна де Бура.

Юный Франциск послушно вписал свое имя туда, куда указал ему герцог.

– Продолжим, – сказал Франсуа де Гиз. – Кардинал Лотарингский, в свою очередь, получил в управление Королевскую казну.

При этих словах герцог де Гиз встретился глазами с довольным взглядом брата, но все же вздрогнул, как ни старался не замечать убийственного взора, каким сверлила его Екатерина Медичи.

Габриэль

Изгнание – слово это вонзалось ему в мозг шпорами все время, пока он скакал. Выбора у него не было: уехать или умереть. Сколько еще ему нельзя будет приближаться к своим землям? Такая несправедливость смертельно его оскорбляла. Он ведь просто повиновался приказам. Подумать обо всем спокойно не удавалось. Он доверился коню, чтобы тот сам огибал в ночи преграды. Это было опасно, как и все отныне. Он вспомнил юные годы, как его растил отец, обучая всему: и управляться с оружием, и защищать свою честь. И вот он бежит, словно трус! В жилах бурлил гнев. Он старался сосредоточиться на конкретных вещах. Сколько у него осталось в кошельке? Наверное, хватит до завтра, и то с трудом. Будущее отвернулось от него. Вся карьера теперь позади.

– Уберите руку, сударь.

Он схватил Мадлен за бедро, поправляя ее на лошади. Он не мог отрицать, что она ему нравится, но сейчас точно было не время и не место. Однако он сжал бедро крепче, даже не думая слушаться ее. Она вонзила ему ногти в тыльную сторону ладони. Ах ты, ведьма! Ну ладно, раз решила поиграть…

Он натянул поводья и остановил коня посреди леса. Девушка ткнулась ему в спину, глухо вскрикнув. Перекинув ногу через шею коня, он слез и грубо стянул Мадлен за собой. Небо прорезала падающая звезда. Он машинально загадал, чтобы ему опять улыбнулась удача. Наука заявляла, что это метеоры – небесные тела, проходящие сквозь эфир. Но доказательств этому не было. Все это пустые россказни. А он не из легковерных.

– Сударь, что вы делаете?

– Пришло время объяснить тебе, кто здесь приказывает.

Она со вздохом отвернулась.

– Это незачем. Я уже знаю, и с вами, сударь, не замечтаешься.

– О чем ты, нахалка?

– Я-то все поняла.

– Рад за тебя, потому что я – нет.

– Вы не снимаете шляпу в моем присутствии. А чтобы понять, как мужчина будет обращаться с дамой, надо смотреть на шляпу.

– Это ты-то дама? Ну все, с меня довольно!

Он схватил ее за талию и прижал к себе, не обращая внимания на сопротивление.

– Пустите, сударь.

– Можешь кричать, никто тебя не услышит.

Она вскинула голову и посмотрела ему прямо в глаза.

– Кто вам сказал, что вы заставите меня кричать?

– Это мы посмотрим.

Он схватил ее рукой за мальчишеские волосы, пригнулся и поцеловал. От удивления она вся напряглась. Он не заканчивал поцелуя, губы у нее оказались невероятно мягкие. Он чувствовал, что она начала расслабляться, как жертва, покорившаяся хищнику. Он разжал руки. Она опустила веки.

– Я не спешу. Лучше дождусь, когда мы доедем.

Она подняла голову.

– Вы, выходит, знаете, куда скачете посреди ночи через лес?

– Разумеется. Пора ехать дальше. Луна скрылась за тучами, нужно этим пользоваться. Давай скорее.

Он забрался в седло и втянул ее следом, вновь усаживая за спиной.

Изабо

Изабо не понимала, что она здесь делает. Клодина пришла за ней как раз в тот момент, когда Флоримон на коленях просил ее руки. Теперь, когда король умер, служба Флоримона казначеем у де Гизов стала, как и ожидалось, завидным преимуществом. Красивый, воспитанный молодой человек – такая партия наверняка устроит ее родителей, однако у нее пока не случилось повода обсудить это с ними. Она едва успела представить, как они заживут с Флоримоном вместе, а Клодина уже спешно ее куда-то уводила.

– Дождитесь меня! – шепнула Изабо юноше.

Новая подруга повела ее в Лувр, сквозь толпы придворных и двери, охраняемые королевской стражей, и вот наконец алебарды расступились перед ними, пропуская в покои королевы. Точнее, королевы-матери.

В комнате было душно и жарко.

Клодина удалилась, оставив Изабо одну приседать в реверансе перед государыней.

Екатерина Медичи, вздыхая, обмахивалась веером, лоб у нее блестел от пота. Никогда Изабо не думала, что окажется так близко к ней. Королева-мать жестом пригласила ее сесть.

– Присаживайтесь, милое дитя. Вы очаровательны, у вас светлый взгляд и свежий цвет лица, как у тех, кто живет на природе, вдали от грязной атмосферы двора с его интригами.

Изабо приосанилась: впервые с тех пор, как она в Париже, она не чувствовала себя чертополохом в букете лилий.

Королева встала, сняла подвешенный к поясу ключик и открыла им ящик секретера. Не зря эти шкафчики так назывались. Она вынула оттуда старый пергамент и развернула его на столе. Изабо увидела родословную, выведенную готическими буквами. Это был древний манускрипт, украшенный миниатюрами с позолотой. Изабо задержала восхищенный взгляд на единорогах, саламандрах и сплетении росчерков вокруг имен, которые она попыталась разобрать.

– Взгляните, мадемуазель, вот сюда.

Королевский палец с кольцом указывал на рамку с именем. Изабо привстала и сощурилась, читая его: Мадлен де ла Тур д’Овернь.

– Этим именем, представьте себе, обозначена…

– Ваша мать! – гордо выпалила Изабо.

Королева повела веером и улыбнулась с любопытством.

«Бесовская сила, я только что перебила королеву-мать! И выругалась! Хорошо, что мои мысли никто не услышит».

– Действительно, мадемуазель, а если подняться выше, вы увидите Ги де Гина и Марию де Сюлли, наших общих предков, благодаря которым мы с вами – родственницы в шестом колене.

«В пятом», – хотела поправить Изабо. Но, к счастью, сумела сдержаться.

– Я росла, гордясь таким родством, родители не переставали об этом рассказывать, сударыня, – сказала она с коротким реверансом.

– И я потому напоминаю сегодня о нашей родственной связи, что отныне я вдова и хочу собрать подле себя всю семью. Вот почему я решила оказать вам, мадемуазель, честь и принять к себе на службу. Вам будут ежегодно платить двести турских ливров жалованья, а также разместят при дворце и будут кормить и содержать.

Девушка стояла, обомлев.

«Я – фрейлина королевы, да еще и с жалованьем!

А Флоримон? Сколько он будет меня ждать? Надо будет передать ему записку».

Вдруг ее охватила тревога.

– Государыня, значит ли это, что я не вернусь с матерью в Перигор?

– Да, с этой минуты вы служите у меня.

На глаза Изабо, разрывавшейся между гордостью и грустью, навернулись слезы.

– Знайте же, что я нанимаю вас не просто как фрейлину. Вам будет уготована особая роль, ответственное задание во имя короны, которое я хочу доверить исключительно родственнице.

Королева вынула одну розу из стоявшего на консоли букета.

– И я потребую от вас абсолютной верности и безупречной покорности. Подойдите.

Изабо послушно встала и, опустив голову в знак почтения, простучала туфлями по дубовому паркету.

– Поднимите голову, – приказала королева-мать. – Фрейлина должна всегда и на всех смотреть прямо.

Изабо подняла взгляд и встретилась глазами со своей новой госпожой. Екатерина протянула ей розу, до того темного оттенка, что казалась черной.

– Изабо де Лимей, соглашаетесь ли вы принять эту розу, символ истины и преданности? – спросила она. – Соглашаетесь ли служить своей королеве, ради нее исполнять все, что она прикажет, с преданностью и честью и хранить ее тайны до гробовой доски?

Беря цветок, Изабо проговорила взволновано:

– Я соглашаюсь, государыня.

– Изабо де Лимей, клянетесь ли вы перед Господом, что с этого самого дня будете готовы принести в жертву собственную жизнь, если того потребуют интересы королевства?

Грудь Изабо распирало от чувства непобедимости.

– Клянусь Вашему Величеству. Бог свидетель: пусть меня молнией убьет, если нарушу клятву.

– Прекрасно. Вы не единственная, на кого будет возложена эта задача. В букете много роз.

Екатерина Медичи хлопнула в ладоши. Отдернулась портьера. Но Изабо никого за ней не увидела.

– Ваше Величество звали? – раздался тем не менее тонкий голос.

Только опустив голову, Изабо обнаружила существо, ростом с ребенка, но с головой женщины. Ходила она вразвалку. Карлица!

Изабо слышала, что у королевы они есть, но никогда не видела их своими глазами. Она постаралась скрыть, что дивится на нее.

– Дуроножка, это Изабо де Лимей. Отныне она причислена к нашему дому. Проведите ее, куда нужно.

Изабо не сводила глаз с карлицы, которая состроила ей рожу.

Девушка простилась с королевой реверансом – слишком беглым, как ей тут же подумалось, – и поспешила за карлицей, которая, несмотря на рост, шагала весьма бойко. Та провела ее за портьеру, и перед ними предстали темные коридоры, кое-где по стенам освещенные канделябрами.

– Куда мы идем? И у меня ничего с собой нет. Все мои вещи у матери.

– У тебя будет все, что потребуется, – отрезала карлица.

Да, ее жизнь переменится: она стала фрейлиной королевы Франции. Королевы Франции! Она гордо расправила плечи, в таком возбуждении, какого никогда еще не испытывала.

Дуроножка открыла в коридоре потайную дверцу и скрылась. Изабо последовала за ней, удивляясь, что приходится ускорять шаг, осторожно переступила порог и оказалась на винтовой лестнице. Карлица исчезла где-то на уходящей под землю темной спирали. Изабо принялась спускаться, держась рукой за центральный стержень, чтобы не упасть. Ее вел отрывистый топот карлицы и тень ее коренастого силуэта. Куда они спускаются? Изабо с трудом могла представить, чтобы покои фрейлин находились на уровне дна опоясывающих дворец рвов.

Она наступила на что-то мягкое и вскрикнула. Карлица поднялась к ней, осветив лампой ступени.

– Просто дохлая крыса, – пожала она плечами.

И снова побежала вниз. Изабо задрожала, вытаращив в темноте глаза.

«Нужно будет привести сюда моего кота».

Карлица остановилась перед тяжелой деревянной дверью с двумя замками.

– Но ведь мои покои, надеюсь, располагаются не здесь? – воскликнула Изабо.

– Кто тебе сказал, что я веду тебя в покои?

Дуроножка вставила двойной ключ в верхнюю скважину, потом второй – в нижнюю и повернула их разом. Дверь со вздохом открылась.

Изабо переступила порог и замерла в изумлении.

Клодина

Глядя, как Изабо входит, озираясь по сторонам, Клодина вспомнила восторженное лицо, с каким она любовалась турниром.

«И двух недель не минуло, а кажется, будто вечность».

– Клодина, какая приятная неожиданность видеть вас здесь! – воскликнула Изабо, торопясь подойти. – Но где мы?

– Под Лувром, в подземной сети коридоров и помещений. Ставьте вашу розу сюда.

Изабо послушно и торжественно опустила цветок в вазу, где стояли два других, уже засохших.

– Но сколько здесь роскоши! Весь этот бархат, канделябры, книги…

– Тссс, королева-мать идет, – перебила ее Клодина.

В дверях появилась Екатерина Медичи, одетая с ног до головы в черное, в сопровождении Луизы. Что-то в ней изменилось. И перемена поразила Клодину. Она еще никогда не видела ее такой решительной, с каким-то новым блеском во взгляде. Юные дамы замолчали, опускаясь в почтительном реверансе. Изабо наклонилась к Клодине:

– Как она сюда спустилась? Явно не по той хлипкой лестнице, по которой я шла.

– Тссс! – повторила Клодина.

Королева стала расхаживать по комнате, и шлейф ее платья величественно скользил за ней по коврам. С тех пор, как умер ее муж, она будто возродилась, сильная как буря. Клодина, не без уколов совести, завидовала королеве, овдовевшей прежде времени.

Екатерина остановилась и по очереди посмотрела в глаза каждой, как полководец на смотре глядит в глаза солдатам.

– Вам, дамы, должно быть известно, что предатель, трус, убийца короля сбежал. Его необходимо найти, дабы свершилось правосудие.

– Но разве за ним уже не охотится вся полиция королевства? – простодушно спросила Изабо.

Екатерина вздохнула.

– Должна охотиться, но это не так.

– Как такое возможно, государыня?

Клодина тоже не понимала. Он должен уже сидеть в Бастилии.

Екатерина Медичи остановилась снова и обернулась лицом к ним троим.

– Раз я тайно собрала вас здесь, значит, настали трудные времена. Вы – мой летучий эскадрон, и отныне вы будете моими глазами и ушами, при дворе и за его пределами. Я хочу и приказываю вам: переройте небо и землю, но найдите мне сведения о сбежавшем Монтгомери, причем любыми средствами.

– Но как нам это сделать? – спросила Изабо.

Королева-мать обменялась с Луизой многозначительным взглядом.

– Я знаю, какую власть над мужчинами имеют женщины. Луиза научит вас всему, что вам нужно будет знать для этого задания. Отныне судьба королевства в ваших руках.

Родословные древа

Примечание[14]

Дом Валуа

Дом Бурбонов

Дом де Гизов

Избранная библиография

Темой Летучего эскадрона я интересуюсь уже много лет, а то и десятилетий. Поскольку он подвергался осуждению и нападкам, было непросто отыскать связанные с ним исторические источники, тем более что его деятельность была покрыта тайной. Потому я и позволила себе пролить свет фантазии романиста на то, что скрыто в тени.

Однако исторический контекст остается подлинным.

На случай, если вам, любезные читательницы и читатели, вдруг захочется узнать о той эпохе больше, я намечу те библиографические тропы, по которым бродила сама во время своих исторических изысканий.

Список этот далеко не полный, поскольку всех книг, в которые я заглядывала в течение этих лет для наведения справок, не перечесть. Я также не стала упоминать мемуары, периодические издания, письма, архивные материалы и произведения современников, например Монтеня, Брантома, Екатерины Медичи, Ронсара, Маргариты Наваррской, Маргариты де Валуа, Пьетро Аретино или Вероники Франко.

Akkerman, Nadine, Invisible Agents: Women and Espionage in Seventeenth-Century Britain, OUP Oxford, 2018

Baudouin-Matuszek, M. N., Paris et Catherine de Médicis, Ville de Paris, 1992.

Carroll, Stuart, Martyrs and Murderers: The Guise Family and the Making of Europe, OUP Oxford, 2011.

Cloulas, Ivan, Catherine de Médicis, Tallandier, 2007.

Cloulas, Ivan, Henri II, Fayard, 1985.

Cloulas, Ivan, Les Châteaux de la Loire: au temps de la Renaissance, Fayard, 2012.

Coletti, Fabien, Le Castelletto ou l’échec d’un modèle: la politique urbaine de la prostitution à Venise entre Moyen Âge et Renaissance, Il Campiello. Revue d’études vénitiennes, 2017.

Coletti, Fabien, Liaisons vénales et amours extra-conjugales à Venise au XVIe siècle. Réalités sociales et représentations littéraires, 2016.

Constant, Jean-Marie, La Noblesse française aux XVIe et XVIIe siècles, Hachette, 1994.

Craveri, Benedetta, L’Age de la conversation, Gallimard, 2002.

Defrance, Eugène, Catherine de Médicis, ses astrologues et ses magiciens-envoûteurs, Mercure de France, 1911.

Duby, Georges, Perrot, Michelle, Histoire des femmes en Occident, tome 3: XVIe—XVIIIe siècle, Perrin, 2002.

Gilles, Audrey, Plaisirs féminins dans la littérature française de la Renaissance, Garnier, 2022.

Gueniffey, Patrice, Les Derniers Jours des rois, Perrin, 2014.

Huchon, Mireille, Le Français de la Renaissance, PUF, 1988.

Ilhan Baris, The Astrology of the Ottoman Empire, Publishing Istanbul, 2007.

Jouanna, Arlette, La France de la Renaissance, Robert Laffont, 2001.

Jouanna, Arlette, Le Devoir de révolte, Fayard, 1989.

Landurant, Alain, Montgomery le régicide, Cheminements, 2008.

Lanoë Catherine, La Céruse dans la fabrication des cosmétiques sous l’Ancien Régime (XVIe—XVIIIe siècles), Éditions de l’EHESS, 2002.

Lazard, Madeleine, Brantôme, Fayard, 1995.

Megyesi, Beáta, Keys with Nomenclatures in the Early Modern Europe, Cryptologia, 2022.

Morand, Métivier, Charles-Louis, Apprendre des massacres: émotions et nation dans la littérature du Moyen Âge et de la Renaissance, Thèse de doctorat, Université de Pittsburgh, 2013.

Özkoray, Hayri Gökşin, L’Esclavage dans l’Empire ottoman (XVIe – XVIIe siècle), EPHE, 2017.

Pigaillem, Henri, Catherine de Médicis, Belin, 2018.

Poirrier, Jean-Pierre, Catherine de Médicis, Pygmalion, 2009.

Réchou, Marie-Henriette, Claude Catherine de Clermont, maréchale de Retz, Thèse de doctorat en histoire, Université de Saint-Etienne, 1996.

Rosenberg, Pierre, Dictionnaire amoureux du Louvre, Plon, 2010.

Sauval, Henri, La Chronique scandaleuse de Paris ou Histoire des mauvais lieux, 1883.

Благодарности

Эта книга – плод вдохновения, встреч, разговоров и связей, которые сплелись за многие-многие месяцы.

Прежде всего благодарю своих детей, которые держат меня в тонусе, подбадривают, поддерживают и терпят, всегда легко и весело.

Каждый и каждая из этого списка знает, насколько обязана я их поддержке, доверию и щедрости, помимо простой благодарности: Франсуаза Клея, Клод Колом, Барбара Дельжарри, Бернар Дельжарри, Элен Дюффо, Жизель Икар, Кэти Тайк, Магали Вьенер, а также участницы моих писательских мастерских с их прекрасной творческой энергией. И, разумеется, спасибо Мисс Чихуахуа.

С особенным чувством я думаю о матери: она не увидит моей изданной книги, но всю жизнь, с детства, она, как и отец, поддерживала мои писательские начинания.

Список иллюстраций

Иллюстрации © Wikimedia Commons:

Франсуа Клуэ. Любовное письмо. Ок. 1570. Музей Тиссена-Борнемисы. Мадрид (лицевая сторона обложки).

Жан Декур. Екатерина де Медичи в окружении своих сыновей Карла IX и Генриха III и невесток Елизаветы Австрийской и Луизы Водемонской. 1575–1576. Аукционный дом Christie’s (оборотная сторона обложки).

Труше и Гойо. План Парижа. 1553 (форзац и нахзац).

Франсуа-Серафин Дельпеш. Генрих II Французский. 1820–1840. Королевские коллекции. Великобритания.

Франсуа Клуэ. Екатерина Медичи. 1560. Коллекция изящных искусств Халтона.

Франсуа Клуэ. Франциск II Французский. 1510–1572. США.

Франсуа Клуэ. Елизавета Французская. 1558. Музей Конде. Шантильи, Франция.

Франсуа Клуэ. Карл IX. 1561. Аукционный дом Christie’s.

Неизвестный художник. Генрих II. XVI в. Метрополитен музей. США.

Франсуа-Серафин Дельпеш. Маргарита де Валуа. XIX в. Королевские коллекции. Великобритания.

Этьен Дюмонтье. Эркюль-Франсуа Валуа. 1580. Музей изящных искусств в замке Блуа. Франция.

Франсуа Клуэ. Мария Стюарт. 1559. Музей Виктории и Альберта. Великобритания.

Франсуа Клуэ. Франсуа I Лотарингский. XVI в. Музей Конде. Шантийи, Франция.

Эль Греко. Шарль де Гиз, кардинал Лотарингский. 1572. Кунстхаус. Швейцария.

Школа Франсуа Клуэ. Жанна III д’Альбре. 1560. Национальная библиотека Франции.

Франсуа Клуэ. Антуан де Бурбон. 1557. Национальный музей Шато-де-По. Франция.

Неизвестный художник. Людовик I де Бурбон-Конде. XVI в. Национальный музей замков Версаль и Трианон. Франция.

Этьен Делон. Амбруаз Паре. 1582. Метрополитен музей. США.

Леонар Готье. Франсуа Клуэ. XVI в. Национальный музей Шато-де-По. Франция.

Неизвестный художник. Мишель де Нотрдам. 1555.

Элои Фирмин Ферон. Габриэль де Лорж, граф де Монтгомери. 1835. Национальный музей замков Версаль и Трианон. Франция.

Неизвестный художник. Клод де Лоррейн-Гиз, герцог д Омаль. XVII в. Королевские коллекции. Великобритания.

Школа Клуэ. Удар дю Бьез. 1572. Библиотека и музей Моргана. США.

Франсуа Клуэ. Луиза де ла Беродьер. 1510–1572. Библиотеки CNAM. Франция.

Неизвестный художник французской школы XVI века. Клод Катрин де Клермон-Тоннер де Вивон. 1550–1600.

Жан де Курт. Альбер де Гонди дю Перрон, маркиз де Бель-Иль, герцог де Рец. XVI в. Музей Конде. Франция.

Неизвестный французский художник. Изабелла де ла Тур, леди Лимей. XVI в.

Художник школы Жана Клуэ. Мадлен де Л’Этуаль. XVI в. Музей Конде. Франция.

Франсуа Клуэ. Пьер де Л’Этуаль. 1561. Королевские коллекции. Великобритания.

Диего Веласкес. Менины. 1656–1657. Музей Прадо. Испания.

Сноски

1

Слава Богу! (ит.)

2

Исторический боевой клич французов на поле битвы (Прим. пер.)

3

Парный танец эпохи Возрождения в трехдольном размере, в быстром или умеренном темпе, включающий в себя элемент с вращением. (Прим. ред.)

4

В конце концов (ит.).

5

Боже! (ит.)

6

Конечно (ит.).

7

Королевские монеты назывались так из-за изображения солнца над короной на одной из сторон. (Прим. пер.)

8

Герцог де Гиз отбил у англичан портовый город Кале, который они занимали с 1347 года, со времен Столетней войны. (Прим. ред.)

9

Кальсоны (от фр. caleçon) – разъемные чулки-штаны, в XVI веке любые штаны длиной до колен. В Италии этого времени женщины носили вышитые кальсоны во время верховой езды. Во Франции моду на них ввела Екатерина Медичи. (Прим. ред.)

10

Боже мой (ит.).

11

Дети (ит.).

12

От фр. putain – шлюха.

13

Франкский гражданско-правовой кодекс, составленный около 500 года королем Хлодвигом и оказавший влияние на более поздние правовые системы. Наиболее известным принципом закона является исключение женщин из наследования престола и собственности. (Прим. ред.)

14

В приведенных родословных указаны только действующие в романе лица. (Прим. автора.)

Content

Мюриель Романа
Предсказанная смерть

Персонажи

Габриэль

Мадлен

Луиза

Клодина

Луиза

Изабо

Луиза

Габриэль

Луиза

Клодина

Мадам де Сен-Андре

Мадлен

Изабо

Луиза

Мадлен

Луиза

Екатерина Медичи

Генрих II

Габриэль

Клодина

Франсуа де Гиз

Луиза

Мадлен

Изабо

Мадлен

Клодина

Мадлен

Клодина

Екатерина Медичи

Изабо

Луиза

Изабо

Габриэль

Изабо

Мадлен

Луиза

Клодина

Луиза

Габриэль

Луиза

Габриэль

Клодина

Луиза

Мадлен

Габриэль

Екатерина Медичи

Изабо

Екатерина Медичи

Луиза

Клодина

Луиза

Шарль де Гиз

Франсуа де Гиз

Екатерина Медичи

Луиза

Екатерина Медичи

Франсуа де Гиз

Клодина

Франсуа де Гиз

Габриэль

Изабо

Клодина

Родословные древа

Избранная библиография

Благодарности

Список иллюстраций

Сноски